100 стихотворений о любви.

100 стихотворений о любви.

© Новгородова М. И., 2016.

© Видревич И., составление, комментарии, 2016.

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2016.

* * *

Антон Дельвиг.

(6 [17] августа 1798, Москва – 14 [26] января 1831, Санкт-Петербург).

В начале 1820-х Дельвиг пережил недолгое увлечение С. Д. Пономаревой, хозяйкой литературного салона, покорительницей сердец многих литераторов; адресовал ей ряд стихотворений («С. Д. П‹ономарев›ой», «К Софии» и др.), в том числе двустишную «Эпитафию» на ее безвременную кончину в 1824-м: «Жизнью земною играла она, как младенец игрушкой. / Скоро разбила ее: верно, утешилась там».

Антон Дельвиг, поэт, один из близких друзей А. С. Пушкина, в поисках семейного счастья женился на Софье Михайловне Салтыковой. В их доме часто бывали гости, устраивались литературно-музыкальные вечера, но супруга оказалась ветреной особой, и идиллия не сложилась. Единственное посвященное жене стихотворение – «За что, за что ты отравила…».

Первая встреча.

Мне минуло шестнадцать лет, Но сердце было в воле; Я думала, весь белый свет – Наш бор, поток и поле.
К нам юноша пришел в село: Кто он? отколь? не знаю – Но все меня к нему влекло, Все мне твердило: знаю!
Его кудрявые власы Вкруг шеи обвивались, Как мак сияет от росы, Сияли, рассыпались.
И взоры пламенны его Мне что-то изъясняли; Мы не сказали ничего, Но уж друг друга знали. Куда пойду – и он за мной. На долгую ль разлуку? Не знаю! только он с тоской Безмолвно жал мне руку.
«Что хочешь ты? – спросила я, – Скажи, пастух унылый». И с жаром обнял он меня И тихо назвал милой.
И мне б тогда его обнять! Но рук не поднимала, На перси потупила взгляд, Краснела, трепетала.
Ни слова не сказала я; За что ж ему сердиться? Зачем покинул он меня? И скоро ль возвратится?
1814.

Романс.

Прекрасный день, счастливый день: И солнце, и любовь! С нагих полей сбежала тень – Светлеет сердце вновь. Проснитесь, рощи и поля; Пусть жизнью все кипит: Она моя, она моя! Мне сердце говорит.
Что вьешься, ласточка, к окну, Что, вольная, поешь? Иль ты щебечешь про весну И с ней любовь зовешь? Но не ко мне, – и без тебя В певце любовь горит: Она моя, она моя! Мне сердце говорит.
1823.

Романс.

Не говори: любовь пройдет, О том забыть твой друг желает; В ее он вечность уповает, Ей в жертву счастье отдает.
Зачем гасить душе моей Едва блеснувшие желанья? Хоть миг позволь мне без роптанья Предаться нежности твоей.
За что страдать? Что мне в любви Досталось от небес жестоких Без горьких слез, без ран глубоких, Без утомительной тоски?
Любви дни краткие даны, Но мне не зреть ее остылой; Я с ней умру, как звук унылый Внезапно порванной струны.
1823.

«За что, за что ты отравила…».

За что, за что ты отравила Неисцелимо жизнь мою? Ты как дитя мне говорила: «Верь сердцу, я тебя люблю!» И мне ль не верить? Я так много, Так долго с пламенной душой Страдал, гонимый жизнью строгой, Далекий от семьи родной. Мне ль хладным быть к любви прекрасной? О, я давно нуждался в ней! Уж помнил я, как сон неясный, И ласки матери моей. И много ль жертв мне нужно было? Будь непорочна, я просил, Чтоб вечно я душой унылой Тебя без ропота любил.
1829–1830.

Александр Пушкин.

(26 мая [6 июня] 1799, Москва – 29 января [10 февраля] 1837, Санкт-Петербург).

Александр Пушкин, как известно, был крайне влюбчивым человеком и всегда говорил, что Наталья Гончарова была его 101-й любовью. И это действительно была любовь, причем с первого взгляда, по воспоминаниям Пушкина. Он практически сразу попросил ее руки, но вот согласия на брак пришлось ждать практически год. Мать Натальи была против, но вопреки всему свадьба состоялась.

Элегия.

Я думал, что любовь погасла навсегда, Что в сердце злых страстей умолкнул глас мятежный, Что дружбы наконец отрадная звезда Страдальца довела до пристани надежной. Я мнил покоиться близ верных берегов, Уж издали смотреть, указывать рукою На парус бедственный пловцов, Носимых яростной грозою. И я сказал: «Стократ блажен, Чей век, свободный и прекрасный, Как век весны промчался ясной И страстью не был омрачен, Кто не страдал в любви напрасной, Кому неведом грустный плен. Блажен! но я блаженней боле. Я цепь мученья разорвал, Опять я дружбе… я на воле – И жизни сумрачное поле Веселый блеск очаровал!» Но что я говорил… несчастный! Минуту я заснул в неверной тишине, Но мрачная любовь таилася во мне, Не угасал мой пламень страстный. Весельем позванный в толпу друзей моих, Хотел на прежний лад настроить резву лиру, Хотел еще воспеть прелестниц молодых, Веселье, Вакха и Дельфиру. Напрасно!.. я молчал; усталая рука Лежала, томная, на лире непослушной, Я все еще горел – и в грусти равнодушной На игры младости взирал издалека. Любовь, отрава наших дней, Беги с толпой обманчивых мечтаний. Не сожигай души моей, Огонь мучительных желаний. Летите, призраки… Амур, уж я не твой, Отдай мне радости, отдай мне мой покой… Брось одного меня в бесчувственной природе, Иль дай еще летать надежды на крылах, Позволь еще заснуть и в тягостных цепях Мечтать о сладостной свободе.
1816.

Е. Н. Ушаковой.

Вы избалованы природой; Она пристрастна к вам была, И наша вечная хвала Вам кажется докучной одой. Вы сами знаете давно, Что вас любить немудрено, Что нежным взором вы Армида, Что легким станом вы Сильфида, Что ваши алые уста, Как гармоническая роза… И наши рифмы, наша проза Пред вами шум и суета. Но красоты воспоминанье Нам сердце трогает тайком – И строк небрежных начертанье Вношу смиренно в ваш альбом. Авось на память поневоле Придет вам тот, кто вас певал В те дни, как Пресненское поле Еще забор не заграждал.
1829.

«Когда в объятия мои…».

Когда в объятия мои Твой стройный стан я заключаю, И речи нежные любви Тебе с восторгом расточаю, Безмолвна, от стесненных рук Освобождая стан свой гибкой, Ты отвечаешь, милый друг, Мне недоверчивой улыбкой; Прилежно в памяти храня Измен печальные преданья, Ты без участья и вниманья Уныло слушаешь меня… Кляну коварные старанья Преступной юности моей И встреч условных ожиданья В садах, в безмолвии ночей. Кляну речей любовный шепот, Стихов таинственный напев, И ласки легковерных дев, И слезы их, и поздний ропот.
1830.

Красавица.

Все в ней гармония, все диво, Все выше мира и страстей; Она покоится стыдливо В красе торжественной своей; Она кругом себя взирает: Ей нет соперниц, нет подруг; Красавиц наших бледный круг В ее сияньи исчезает.
Куда бы ты ни поспешал, Хоть на любовное свиданье, Какое б в сердце ни питал Ты сокровенное мечтанье, – Но встретясь с ней, смущенный, ты Вдруг остановишься невольно, Благоговея богомольно Перед святыней красоты.
1832.

Николай Языков.

(4 [16] марта 1803, Симбирск – 26 декабря 1846 [8 января 1847], Москва).

Николай Языков – русский поэт эпохи романтизма, один из ярких представителей Золотого века. Он называл себя «поэтом радости и хмеля» и «поэтом разгула и свободы».

В Дерпте поэт познакомился с Александрой Андреевной Воейковой (племянницей Жуковского), увлечение которой оставило заметный след в его жизни. Она стала его музой, оказала на поэзию Языкова самое благотворное влияние.

Элегия.

Меня любовь преобразила: Я стал задумчив и уныл; Я ночи бледные светила, Я сумрак ночи полюбил. Когда веселая зарница Горит за дальнею горой, И пар густеет над водой, И смолкла вечера певица, По скату сонных берегов Брожу, тоскуя и мечтая, И жду, когда между кустов Мелькнет условленный покров Или тропинка потайная Зашепчет шорохом шагов. Гори, прелестное светило, Помедли, мрак, на лоне вод: Она придет, мой ангел милый, Любовь моя, – она придет!
1825.

Элегия.

Она меня очаровала, Я в ней нашел все красоты, Все совершенства идеала Моей возвышенной мечты.
Напрасно я простую долю У небожителей просил И мир души и сердца волю Как драгоценности хранил.
Любви чарующая сила, Как искра Зевсова огня, Всего меня воспламенила, Всего проникнула меня.
Пускай не мне ее награды; Она мой рай, моя звезда В часы вакхической отрады, В часы покоя и труда. Я бескорыстно повинуюсь Порывам страсти молодой И восхищаюсь и любуюсь Непобедимою красой.
1825.

К А. А. Воейковой.

Забуду ль вас когда-нибудь Я, вами созданный? Не вы ли Мне песни первые внушили, Мне светлый указали путь, И сердце биться научили? Я берегу в душе моей Неизъяснимые, живые Воспоминанья прошлых дней, Воспоминанья золотые. Тогда для вас я призывал, Для вас любил богиню пенья; Для вас делами вдохновенья Я возвеличиться желал; И ярко – вами пробужденный, Прекрасный, сильный и священный – Во мне огонь его пылал. Как волны, высились, мешались, Играли быстрые мечты; Как образ волн, их красоты, Их рост и силы изменялись – И был я полон божества, Могуч восстать до идеала, И сладкозвучные слова, Как перлы, память набирала. Тогда я ждал… но где ж они, Мои пленительные дни, Восторгов пламенная сила И жажда славного труда? Исчезло все, – меня забыла Моя высокая звезда. Взываю к вам: без вдохновений Мне скучно в поле бытия; Пускай пробудится мой гений, Пускай почувствую, кто я!
1825.

Воспоминание об А. Воейковой.

Ее уж нет, но рай воспоминаний Священных мне оставила она: Вон чуждый брег и мирный храм познаний Каменами любимая страна; Там, смелый гость свободы просвещенной, Певец вина и дружбы и прохлад, Настроил я, младый и вдохновенный, Мои стихи на самобытный лад – И вторились напевы удалые При говоре фиалов круговых! Там грудь моя наполнилась впервые Волненьем чувств заветных и живых, И трепетом, томительным и страстным, Божественной и сладостной любви. Я счастлив был: мелькали дни мои Летучим сном, заманчивым и ясным.
А вы, певца внимательные други, Товарищи, как думаете вы? Для вас я пел немецкие досуги, Спесивый хмель ученой головы, И праздник тот, шумящий ежегодно, Там у пруда, на бархате лугов, Где обогнул залив голубоводной Зеленый скат лесистых берегов? Луна взошла, древа благоухали, Зефир весны струил ночную тень, Костер пылал – мы долго пировали И, бурные, приветствовали день! Товарищи! не правда ли, на пире Не рознил вам лирический поэт? А этот пир не наобум воспет, И вы моей порадовались лире!
Нет, не для вас! – Она меня хвалила, Ей нравились: разгульный мой венок, И младости заносчивая сила, И пламенных восторгов кипяток. Когда она игривыми мечтами, Радушная, преследовала их; Когда она веселыми устами Мой счастливый произносила стих – Торжественна, полна очарованья, Свежа, и где была душа моя! О! прочь мои грядущие созданья, О! горе мне, когда забуду я Огонь ее приветливого взора, И на челе избыток стройных дум, И сладкий звук речей, и светлый ум В лиющемся кристалле разговора.
Ее уж нет! Все было в ней прекрасно! И тайна в ней великая жила, Что юношу стремило самовластно На видный путь и чистые дела; Он чувствовал: возвышенные блага Есть на земле! Есть целый мир труда И в нем – надежд и помыслов отвага, И бытие привольное всегда! Блажен, кого любовь ее ласкала, Кто пел ее под небом лучших лет… Она всего поэта понимала – И горд, и тих, и трепетен, поэт Ей приносил свое боготворенье; И радостно во имя божества Сбирались в хор созвучные слова: Как фимиам, горело вдохновенье.
1831.

Федор Тютчев.

(23 ноября [5 декабря] 1803, Овстуг, Брянский уезд, Орловская губерния – 15 [27] июля 1873, Царское Село).

В 1833 году Тютчев увлекся Эрнестиной Дернберг. В этой истории отношений многое осталось туманным, потому что она уничтожила переписку с поэтом и с собственным братом, который был ей другом и знал все. Но даже уцелевшие свидетельства говорят о том, что это была роковая страсть, о которой Тютчев писал: «Она потрясает существование и, в конце концов, губит».

Возможно, весной 1836 года роман Тютчева получил огласку. Его жена Элеонора пыталась покончить с собой, нанеся себе кинжалом несколько ран в грудь, но выжила. Умерла она в 1838 году. Тютчев очень переживал утрату жены и поседел за одну ночь…

«Люблю глаза твои, мой друг…».

Люблю глаза твои, мой друг, С игрой их пламенно-чудесной, Когда их приподымешь вдруг И, словно молнией небесной, Окинешь бегло целый круг…
Но есть сильней очарованья: Глаза, потупленные ниц В минуты страстного лобзанья, И сквозь опущенных ресниц Угрюмый, тусклый огнь желанья.
1836.

«Не раз ты слышала признанье…».

Не раз ты слышала признанье: «Не стою я любви твоей». Пускай мое она созданье – Но как я беден перед ней…
Перед любовию твоею Мне больно вспомнить о себе – Стою, молчу, благоговею И поклоняюся тебе…
Когда, порой, так умиленно, С такою верой и мольбой Невольно клонишь ты колено Пред колыбелью дорогой,
Где спит она – твое рожденье – Твой безыменный херувим, – Пойми ж и ты мое смиренье Пред сердцем любящим твоим.
1851.

«О, как убийственно мы любим…».

О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!
Давно ль, гордясь своей победой, Ты говорил: она моя… Год не прошел – спроси и сведай, Что уцелело от нея?
Куда ланит девались розы, Улыбка уст и блеск очей? Все опалили, выжгли слезы Горючей влагою своей.
Ты помнишь ли, при вашей встрече, При первой встрече роковой, Ее волшебный взор, и речи, И смех младенчески живой?
И что ж теперь? И где все это? И долговечен ли был сон? Увы, как северное лето, Был мимолетным гостем он!
Судьбы ужасным приговором Твоя любовь для ней была, И незаслуженным позором На жизнь ее она легла!
Жизнь отреченья, жизнь страданья! В ее душевной глубине Ей оставались вспоминанья… Но изменили и оне.
И на земле ей дико стало, Очарование ушло… Толпа, нахлынув, в грязь втоптала То, что в душе ее цвело.
И что ж от долгого мученья, Как пепл, сберечь ей удалось? Боль, злую боль ожесточенья, Боль без отрады и без слез!
О, как убийственно мы любим, Как в буйной слепоте страстей Мы то всего вернее губим, Что сердцу нашему милей!..
1851.

Михаил Лермонтов.

(3 октября [15 октября] 1814, Москва – 15 июля [27 июля] 1841, Пятигорск).

В 16 лет подруга Лермонтова – Александра Верещагина – познакомила поэта с Екатериной Сушковой, в которую тот без памяти влюбился. Она с ним кокетничала и в то же время беспощадно издевалась. Однажды даже угостила булочками с начинкой из опилок…

Стансы.

Люблю, когда, борясь с душою, Краснеет девица моя: Так перед вихрем и грозою Красна вечерняя заря.
Люблю и вздох, что ночью лунной В лесу из уст ее скользит: Звук тихий арфы златострунной Так с хладным ветром говорит.
Но слаще встретить средь моленья Ее слезу очам моим: Так, зря спасителя мученья, Невинный плакал херувим.
1830.

«Будь со мною, как прежде бывала…».

Будь со мною, как прежде бывала; О, скажи мне хоть слово одно; Чтоб душа в этом слове сыскала, Что хотелось ей слышать давно;
Если искра надежды хранится В моем сердце – она оживет; Если может слеза появиться В очах – то она упадет.
Есть слова – объяснить не могу я, Отчего у них власть надо мной; Их услышав, опять оживу я, Но от них не воскреснет другой;
О, поверь мне, холодное слово Уста оскверняет твои, Как листки у цветка молодого Ядовитое жало змеи!
1831.

К ***

Я не унижусь пред тобою; Ни твой привет, ни твой укор Не властны над моей душою. Знай: мы чужие с этих пор. Ты позабыла: я свободы Для заблужденья не отдам; И так пожертвовал я годы Твоей улыбке и глазам, И так я слишком долго видел В тебе надежду юных дней, И целый мир возненавидел, Чтобы тебя любить сильней. Как знать, быть может, те мгновенья, Что протекли у ног твоих, Я отнимал у вдохновенья! А чем ты заменила их? Быть может, мыслею небесной И силой духа убежден, Я дал бы миру дар чудесный, А мне за то бессмертье он? – Зачем так нежно обещала Ты заменить его венец, Зачем ты не была сначала, Какою стала наконец! Я горд! – прости – люби другого, Мечтай любовь найти в другом: – Чего б то ни было земного Я не соделаюсь рабом. К чужим горам, под небо юга Я удалюся, может быть; Но слишком знаем мы друг друга, Чтобы друг друга позабыть. Отныне стану наслаждаться И в страсти стану клясться всем; Со всеми буду я смеяться, А плакать не хочу ни с кем; Начну обманывать безбожно, Чтоб не любить, как я любил – Иль женщин уважать возможно, Когда мне ангел изменил? Я был готов на смерть и муку И целый мир на битву звать, Чтобы твою младую руку – Безумец! – лишний раз пожать! Не знав коварную измену, – Тебе я душу отдавал; Такой души ты знала ль цену? Ты знала – я тебя не знал! –
1832.

Любовь мертвеца.

Пускай холодною землею Засыпан я, О друг! всегда, везде с тобою Душа моя. Любви безумного томленья, Жилец могил, В стране покоя и забвенья Я не забыл.
Без страха в час последней муки Покинув свет, Отрады ждал я от разлуки – Разлуки нет. Я видел прелесть бестелесных И тосковал, Что образ твой в чертах небесных Не узнавал.
Что мне сиянье божьей власти И рай святой? Я перенес земные страсти Туда с собой. Ласкаю я мечту родную Везде одну; Желаю, плачу и ревную Как в старину.
Коснется ль чуждое дыханье Твоих ланит, Моя душа в немом страданье Вся задрожит. Случится ль, шепчешь, засыпая, Ты о другом, Твои слова текут, пылая, По мне огнем.
Ты не должна любить другого, Нет, не должна, Ты мертвецу святыней слова Обручена; Увы, твой страх, твои моленья – К чему оне? Ты знаешь, мира и забвенья Не надо мне!
1841.

Афанасий Фет.

(23 ноября [5 декабря] 1820, усадьба Новоселки, Мценский уезд, Орловская губерния – 21 ноября [3 декабря] 1892, Москва).

В Херсонской губернии Фет подружился с Еленой и Марией Лазич, отдав свои чувства последней, несмотря на то, что ее рука уже была отдана другому. Возлюбленные часто виделись, при этом не говоря о своих чувствах, просто читали лирические стихи… Вскоре молодой поэт уехал на маневры, а когда вернулся, Марии уже не было в живых. Она погибла при пожаре.

«Не отходи от меня…».

Не отходи от меня, Друг мой, останься со мной. Не отходи от меня: Мне так отрадно с тобой…
Ближе друг к другу, чем мы, – Ближе нельзя нам и быть; Чище, живее, сильней Мы не умеем любить.
Если же ты – предо мной, Грустно головку склоня, – Мне так отрадно с тобой: Не отходи от меня!
1842.

«Какое счастие: и ночь, и мы одни!..».

Какое счастие: и ночь, и мы одни! Река – как зеркало и вся блестит звездами; А там-то… голову закинь-ка да взгляни: Какая глубина и чистота над нами!
О, называй меня безумным! Назови Чем хочешь; в этот миг я разумом слабею И в сердце чувствую такой прилив любви, Что не могу молчать, не стану, не умею!
Я болен, я влюблен; но, мучась и любя – О слушай! о пойми! – я страсти не скрываю, И я хочу сказать, что я люблю тебя – Тебя, одну тебя люблю я и желаю!
1854.

«Только встречу улыбку твою…».

Только встречу улыбку твою Или взгляд уловлю твой отрадный, – Не тебе песнь любви я пою, А твоей красоте ненаглядной.
Про певца по зарям говорят, Будто розу влюбленною трелью Восхвалять неумолчно он рад Над душистой ее колыбелью.
Но безмолвствует, пышна-чиста, Молодая владычица сада: Только песне нужна красота, Красоте же и песен не надо.
1873.

«Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…».

Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали Лучи у наших ног в гостиной без огней. Рояль был весь раскрыт, и струны в нем дрожали, Как и сердца у нас за песнею твоей.
Ты пела до зари, в слезах изнемогая, Что ты одна – любовь, что нет любви иной, И так хотелось жить, чтоб, звука не роняя, Тебя любить, обнять и плакать над тобой.
И много лет прошло, томительных и скучных, И вот в тиши ночной твой голос слышу вновь, И веет, как тогда, во вздохах этих звучных, Что ты одна – вся жизнь, что ты одна – любовь,
Что нет обид судьбы и сердца жгучей муки, А жизни нет конца, и цели нет иной, Как только веровать в рыдающие звуки, Тебя любить, обнять и плакать над тобой!
1877.

Алексей Плещеев.

(22 ноября [4 декабря] 1825, Кострома – 26 сентября [8 октября] 1893, Париж).

В 1846 году был издан его первый сборник стихов, куда вошли ставшие популярными стихотворения «На зов друзей», «Вперед! Без страха и сомненья…» (прозванное «русской Марсельезой») и «По чувствам братья мы с тобой». Эти стихотворения стали гимнами революционной молодежи. А вообще на стихи Алексея Плещеева известнейшими русскими композиторами написаны более ста романсов.

Любовь певца.

На грудь ко мне челом прекрасным, Молю, склонись, друг верный мой! Мы хоть на миг в лобзаньи страстном Найдем забвенье и покой! А там дай руку – и с тобою Мы гордо крест наш понесем И к небесам в борьбе с судьбою Мольбы о счастье не пошлем… Блажен, кто жизнь в борьбе кровавой, В заботах тяжких истощил, – Как раб ленивый и лукавый, Талант свой в землю не зарыл!
Страдать за всех, страдать безмерно, Лишь в муках счастье находить, Жрецов Ваала лицемерных Глаголом истины разить, Провозглашать любви ученье Повсюду – нищим, богачам – Удел поэта… Я волнений За блага мира не отдам. А ты! В груди твоей мученья Таятся также, знаю я, И ждет не чаша наслажденья, – Фиал отравленный тебя! Для страсти знойной и глубокой Ты рождена – и с давних пор Толпы бессмысленной, жестокой Тебе не страшен приговор. И с давних пор, без сожаленья О глупом счастье дней былых, Страдаешь ты, одним прощеньем Платя врагам за злобу их! О, дай же руку – и с тобою Мы гордо крест наш понесем И к небесам в борьбе с судьбою Мольбы о счастье не пошлем!..
1845.

Элегия. (На мотив одного французского поэта).

Да, я люблю тебя, прелестное созданье, Как бледную звезду в вечерних облаках, Как розы аромат, как ветерка дыханье, Как грустной песни звук на дремлющих водах;
Как грезы я люблю, как сладкое забвенье Под шепот тростника на береге морском, – Без ревности, без слез, без жажды упоенья: Любовь моя к тебе – мечтанье о былом…
Гляжу ль я на тебя, прошедшие волненья Приходят мне на ум, забытая любовь И все, что так давно осмеяно сомненьем, Что им заменено, что не вернется вновь.
Мне не дано в удел беспечно наслаждаться: Передо мной лежит далекий, скорбный путь; И я спешу, дитя, тобой налюбоваться, Хотя на миг душой от скорби отдохнуть.
1846.

«Тебе обязан я спасеньем…».

Тебе обязан я спасеньем Души, измученной борьбой, Твоя любовь – мне утешеньем, Твои слова – закон святой! Ты безотрадную темницу Преобразила в рай земной, Меня ты к жизни пробудила И возвратила мне покой. Теперь я снова оживился, Гляжу вперед теперь смелей, Мне в жизни новый путь открылся, Идти по нем спешу скорей!
1879.

Иннокентий Анненский.

(20 августа [1 сентября] 1855, Омск – 30 ноября (13 декабря) 1909, Санкт-Петербург.

Летом 1877 года студента-филолога Иннокентия Анненского пригласили репетитором к двум подросткам – Платону и Эммануилу.

Здесь будущий поэт познакомился с их матерью Надеждой Валентиновной Хмара-Барщевской, помещицей, молодой вдовой. Разница в возрасте не помешала ему горячо влюбиться и сделать предложение. В 1880 году у них родился сын Валентин, будущий поэт, писавший под псевдонимом «В. Кривич».

Я люблю.

Я люблю замирание эхо После бешеной тройки в лесу, За сверканьем задорного смеха Я истомы люблю полосу.
Зимним утром люблю надо мною Я лиловый разлив полутьмы, И, где солнце горело весною, Только розовый отблеск зимы.
Я люблю на бледнеющей шири В переливах растаявший цвет… Я люблю все, чему в этом мире Ни созвучья, ни отзвука нет.
1905.

Стансы ночи.

Меж теней погасли солнца пятна На песке в загрезившем саду. Все в тебе так сладко-непонятно, Но твое запомнил я: «Приду».
Черный дым, но ты воздушней дыма, Ты нежней пушинок у листа, Я не знаю, кем, но ты любима, Я не знаю, чья ты, но мечта.
За тобой в пустынные покои Не сойдут алмазные огни, Для тебя душистые левкои Здесь ковром раскинулись одни.
Эту ночь я помню в давней грезе, Но не я томился и желал: Сквозь фонарь, забытый на березе, Талый воск и плакал и пылал.
1907.

Моя тоска.

Пусть травы сменятся над капищем волненья, И восковой в гробу забудется рука, Мне кажется, меж вас одно недоуменье Все будет жить мое, одна моя Тоска…
Нет, не о тех, увы! кому столь недостойно, Ревниво, бережно и страстно был я мил… О, сила любящих и в муке так спокойна, У женской нежности завидно много сил.
Да и при чем бы здесь недоуменья были – Любовь ведь светлая, она кристалл, эфир… Моя ж безлюбая – дрожит, как лошадь в мыле! Ей – пир отравленный, мошеннический пир!
В венке из тронутых, из вянущих азалий Собралась петь она… Не смолк и первый стих, Как маленьких детей у ней перевязали, Сломали руки им и ослепили их.
Она бесполая, у ней для всех улыбки, Она притворщица, у ней порочный вкус – Качает целый день она пустые зыбки, И образок в углу – сладчайший Иисус…
Я выдумал ее – и все ж она виденье, Я не люблю ее – и мне она близка, Недоумелая, мое недоуменье, Всегда веселая, она моя тоска.
1909.

«Я думал, что сердце из камня…».

Я думал, что сердце из камня, Что пусто оно и мертво: Пусть в сердце огонь языками Походит – ему ничего.
И точно: мне было не больно, А больно, так разве чуть-чуть. И все-таки лучше довольно, Задуй, пока можно задуть…
На сердце темно, как в могиле, Я знал, что пожар я уйму… Ну вот… и огонь потушили, А я умираю в дыму.

Семен Надсон.

(14 [26 декабря] 1862, Санкт-Петербург – 19 [31 января] 1887, Ялта).

Единственным ярким впечатлением в гимназический период жизни Надсона была его горячая любовь к Наталье Михайловне Дешевовой, сестре товарища по гимназии. Внезапная смерть девушки в марте 1879 года стала большим потрясением для молодого человека.

Память о Дешевовой Надсон сохранил до конца своей жизни, ей он посвятил многие свои стихотворения: «Да, это было все», «Два горя», «За что?».

За что?

Любили ль вы, как я? Бессонными ночами Страдали ль за нее с мучительной тоской? Молились ли о ней с безумными слезами Всей силою любви, высокой и святой?
С тех пор, когда она землей была зарыта, Когда вы видели ее в последний раз, С тех пор была ль для вас вся ваша жизнь разбита, И свет, последний свет, угаснул ли для вас?
Нет!.. Вы, как и всегда, и жили, и желали; Вы гордо шли вперед, минувшее забыв, И после, может быть, сурово осмеяли Страданий и тоски утихнувший порыв.
Вы, баловни любви, слепые дети счастья, Вы не могли понять души ее святой, Вы не могли ценить ни ласки, ни участья Так, как ценил их я, усталый и больной!
За что ж, в печальный час разлуки и прощанья, Вы, только вы одни, могли в немой тоске Приникнуть пламенем последнего лобзанья К ее безжизненной и мраморной руке?
За что ж, когда ее в могилу опускали И погребальный хор ей о блаженстве пел, Вы ранний гроб ее цветами увенчали, А я лишь издали, как чуждый ей, смотрел?
О, если б знали вы безумную тревогу И боль души моей, надломленной грозой, Вы расступились бы и дали мне дорогу Стать ближе всех к ее могиле дорогой!
1879.

«Любовь – обман, и жизнь – мгновенье…».

Любовь – обман, и жизнь – мгновенье, Жизнь – стон, раздавшийся, чтоб смолкнуть навсегда! К чему же я живу, к чему мои мученья, И боль отчаянья, и жгучий яд стыда? К чему ж, не веруя в любовь, я сам так жадно, Так глупо жду ее всей страстною душой, И так мне радостно, так больно и отрадно И самому любить с надеждой и тоской? О сердце глупое, когда ж ты перестанешь Мечтать и отзыва молить? О мысль суровая, когда же ты устанешь Все отрицать и все губить? Когда ж мелькнет для вас возможность примиренья? Я болен, я устал… Из незаживших ран Сочится кровь и [нрзб] прокляты сомненья! Я жить хочу, хочу любить, – и пусть любовь – обман.
1882.

«Только утро любви хорошо: хороши…».

Только утро любви хорошо: хороши Только первые, робкие речи, Трепет девственно-чистой, стыдливой души, Недомолвки и беглые встречи, Перекрестных намеков и взглядов игра, То надежда, то ревность слепая; Незабвенная, полная счастья пора, На земле – наслаждение рая!.. Поцелуй – первый шаг к охлаждению: мечта И возможной, и близкою стала; С поцелуем роняет венок чистота, И кумир низведен с пьедестала; Голос сердца чуть слышен, зато говорит Голос крови и мысль опьяняет: Любит тот, кто безумней желаньем кипит, Любит тот, кто безумней лобзает… Светлый храм в сладострастный гарем обращен. Смолкли звуки священных молений, И греховно-пылающий жрец распален Знойной жаждой земных наслаждений. Взгляд, прикованный прежде к прекрасным очам И горевший стыдливой мольбою, Нагло бродит теперь по открытым плечам, Обнаженным бесстыдной рукою… Дальше – миг наслаждения, и пышный цветок Смят и дерзостно сорван, и снова Не отдаст его жизни кипучий поток, Беспощадные волны былого… Праздник чувства окончен… погасли огни, Сняты маски и смыты румяна; И томительно тянутся скучные дни Пошлой прозы, тоски и обмана!..
1883.

Федор Сологуб.

(17 февраля [1 марта] 1863, Санкт-Петербург – 5 декабря 1927, Ленинград).

В 1908 году Федор Сологуб женился на переводчице Анастасии Чеботаревской. В их доме № 31 по Разъезжей улице стараниями Чеботаревской был организован настоящий салон, где проводились вечера в честь новых поэтов, среди которых были Анна Ахматова, Сергей Есенин, Игорь Северянин и др. Но счастье длилось недолго, в 1921 году Анастасия Чеботаревская покончила с собой. Смерть жены обернулась непосильным горем для Сологуба. К ее памяти он постоянно обращался в своем творчестве в последующие годы.

«Ты ко мне приходила не раз…».

Ты ко мне приходила не раз То в вечерний, то в утренний час И всегда утешала меня. Ты мою отгоняла печаль И вела меня в ясную даль, Тишиной и мечтой осеня.
И мы шли по широким полям, И цветы улыбалися нам, И, смеясь, лепетала волна, Что вокруг нас – потерянный рай, Что я – светлый и радостный май И что ты – молодая весна.
1897.

«Чиста любовь моя…».

Чиста любовь моя, Как ясных звезд мерцанье, Как плеск нагорного ручья, Как белых роз благоуханье.
Люблю одну тебя, Неведомая дева, Невинной страсти не губя Позором ревности и гнева.
И знаю я, что здесь Не быть с тобою встрече: Твоя украшенная весь От здешних темных мест далече.
А мой удел земной – В томленьях и скитаньях, И только нежный голос твой Ко мне доносится в мечтаньях.
1898.

«Твоя любовь – тот круг магический…».

Твоя любовь – тот круг магический, Который нас от жизни отделил. Живу не прежней механической Привычкой жить, избытком юных сил.
Осталось мне безмерно малое, Но каждый атом здесь объят огнем. Неистощимо неусталое Пыланье дивное – мы вместе в нем.
Пойми предел, и устремление, И мощь вихреобразного огня, И ты поймешь, как утомление Безмерно сильным делает меня.
1920.

Оскар Уайльд. Переводы Ф. Сологуба.

(16 октября 1854 года, Дублин – 30 ноября 1900 года, Париж).

Первой любовью писателя стала Флорри Бэлкум. Сердце его было разбито, когда она решила выйти замуж за Брэма Стокера, автора «Дракулы». Через несколько дней Уайльд безуспешно пытался ухаживать за красавицей-актрисой Лилли Лангтри, но она была тогда замужем… Наконец в 1881 году Оскар познакомился с Констанцией Ллойд, красивой и ласковой девушкой, за которой начал пылко ухаживать. Пара поженилась в 1884 году, медовый месяц провела в Париже. У них родились два сына, которых назвали Сирил и Вивиан. Оскар обожал своих детей, но был совершенно не приспособлен к повседневной мирной семейной жизни.

Дом блудницы.

Шум пляски слушая ночной, Стоим под ясною луной, – Блудницы перед нами дом.
«Das treue liebe Herz»[1] гремит. Оркестр игрою заглушит Порою грохот и содом.
Гротески странные скользят, Как дивных арабесок ряд, – Вдоль штор бежит за тенью тень.
Мелькают пары плясунов Под звуки скрипки и рогов, Как листьев рой в ненастный день.
И пляшет каждый силуэт, Как автомат или скелет, Кадриль медлительную там.
И гордо сарабанду вдруг Начнут, сцепясь руками в круг, И резкий смех их слышен там.
Запеть хотят они порой. Порою фантом заводной Обнимет нежно плясуна.
Марионетка из дверей Бежит, покурит поскорей, Вся как живая, но страшна.
И я возлюбленной сказал: «Пришли покойники на бал, И пыль там вихри завила».
Но звуки скрипки были ей Понятнее моих речей; Любовь в дом похоти вошла.
Тогда фальшивым стал мотив, Стих вальс, танцоров утомив, Исчезла цепь теней ночных.
Как дева робкая, заря, Росой сандалии сребря, Вдоль улиц крадется пустых.
1881.

Поклонник.

Когда умер Нарцисс, разлившийся ручей его радости превратился из чаши сладких вод в чашу соленых слез, и Ореады пришли, плача, из лесов, чтобы петь над ручьем и тем подать ему отраду.

И, когда они увидели, что ручей превратился из чаши сладких вод в чашу соленых слез, они распустили свои зеленые косы, и восклицали над ручьем, и говорили:

– Мы не дивимся твоей печали о Нарциссе, – так прекрасен был он.

– Разве был Нарцисс прекрасен? – спросил ручей.

– Кто может знать это лучше тебя? – отвечали Ореады. – Он проходил мимо нас, к тебе же стремился, и лежал на твоих берегах, и смотрел на тебя, и в зеркале твоих вод видел зеркало своей красоты.

И ручей отвечал:

– Нарцисс любим был мною за то, что он лежал на моих берегах, и смотрел на меня, и зеркало его очей было всегда зеркалом моей красоты.

1894.

Дмитрий Мережковский.

(2 [14] августа 1865, Санкт-Петербург – 9 декабря 1941, Париж).

Главной женщиной в жизни Мережковского была Зинаида Гиппиус. В январе 1889 года они обвенчались в Тифлисе. Современники говорили, что их союз не был супружеским в полном смысле слова, а носил чисто духовный характер. Оба отрицали физическую близость и решили, что у них не будет детей.

Проклятие любви.

С усильем тяжким и бесплодным, Я цепь любви хочу разбить. О, если б вновь мне быть свободным. О, если б мог я не любить!
Душа полна стыда и страха, Влачится в прахе и крови. Очисти душу мне от праха, Избавь, о, Боже, от любви!
Ужель непобедима жалость? Напрасно Бога я молю: Все безнадежнее усталость, Все бесконечнее люблю.
И нет свободы, нет прощенья, Мы все рабами рождены, Мы все на смерть, и на мученья, И на любовь обречены.
1885.

«И хочу, но не в силах любить я людей…».

И хочу, но не в силах любить я людей: Я чужой среди них; сердцу ближе друзей – Звезды, небо, холодная, синяя даль И лесов, и пустыни немая печаль… Не наскучит мне шуму деревьев внимать, В сумрак ночи могу я смотреть до утра И о чем-то так сладко, безумно рыдать, Словно ветер мне брат, и волна мне сестра, И сырая земля мне родимая мать… А меж тем не с волной и не с ветром мне жить, И мне страшно всю жизнь не любить никого. Неужели навек мое сердце мертво? Дай мне силы, Господь, моих братьев любить!
1887.

Любовь-вражда.

Мы любим и любви не ценим, И жаждем оба новизны, Но мы друг другу не изменим, Мгновенной прихотью полны.
Порой, стремясь к свободе прежней, Мы думаем, что цепь порвем, Но каждый раз все безнадежней Мы наше рабство сознаем.
И не хотим конца предвидеть, И не умеем вместе жить, – Ни всей душой возненавидеть, Ни беспредельно полюбить.
О, эти вечные упреки! О, эта хитрая вражда! Тоскуя – оба одиноки, Враждуя – близки навсегда. В борьбе с тобой изнемогая И все ж мучительно любя, Я только чувствую, родная, Что жизни нет, где нет тебя.
С каким коварством и обманом Всю жизнь друг с другом спор ведем, И каждый хочет быть тираном, Никто не хочет быть рабом.
Меж тем, забыться не давая, Она растет всегда, везде, Как смерть, могучая, слепая Любовь, подобная вражде.
Когда другой сойдет в могилу, Тогда поймет один из нас Любви безжалостную силу – В тот страшный час, последний час!
1892.

Константин Бальмонт.

(3 [15] июня 1867, сельцо Гумнищи, Шуйский уезд, Владимирская губерния – 23 декабря 1942, Нуази-ле-Гран).

Константин Бальмонт был весьма влюбчивым молодым человеком. Первой его избранницей стала Лариса Михайловна Гарелина, неврастеничная особа, по свидетельствам некоторых исследователей. Родители брак не поддержали и оставили сына без всякой финансовой поддержки. Это привело его к попытке самоубийства, которая стала точкой в этих отношениях.

«О женщина, дитя, привыкшее играть…».

О женщина, дитя, привыкшее играть И взором нежных глаз, и лаской поцелуя, Я должен бы тебя всем сердцем презирать, А я люблю, волнуясь и тоскуя!
Люблю и рвусь к тебе, прощаю и люблю, Живу одной тобой в моих терзаньях страстных, Для прихоти твоей я душу погублю.
Все, все возьми себе – за взгляд очей прекрасных, За слово лживое, что истины нежней, За сладкую тоску восторженных мучений! Ты, море странных снов, и звуков, и огней! Ты, друг и вечный враг! Злой дух и добрый гений!
1894.

«Я буду ждать тебя мучительно…».

Я буду ждать тебя мучительно, Я буду ждать тебя года, Ты манишь сладко-исключительно, Ты обещаешь навсегда.
Ты вся – безмолвие несчастия, Случайный свет во мгле земной, Неизъясненность сладострастия, Еще не познанного мной.
Своей усмешкой вечно-кроткою, Лицом, всегда склоненным ниц, Своей неровною походкою Крылатых, но не ходких птиц,
Ты будишь чувства тайно-спящие, И знаю, не затмит слеза Твои куда-то прочь глядящие, Твои неверные глаза.
Не знаю, хочешь ли ты радости, Уста к устам, прильнуть ко мне, Но я не знаю высшей сладости, Как быть с тобой наедине.
Не знаю, смерть ли ты нежданная Иль нерожденная звезда, Но буду ждать тебя, желанная, Я буду ждать тебя всегда.
1899.

«Нет дня, чтоб я не думал о тебе…».

Нет дня, чтоб я не думал о тебе, Нет часа, чтоб тебя я не желал. Проклятие невидящей судьбе, Мудрец сказал, что мир постыдно мал.
Постыдно мал и тесен для мечты, И все же ты далеко от меня. О, боль моя! Желанна мне лишь ты, Я жажду новой боли и огня!
Люблю тебя капризною мечтой, Люблю тебя всей силою души, Люблю тебя всей кровью молодой, Люблю тебя, люблю тебя, спеши!
1920.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя больше, чем Море, и Небо, и Пение, Я люблю тебя дольше, чем дней мне дано на земле. Ты одна мне горишь, как звезда в тишине отдаления, Ты корабль, что не тонет ни в снах, ни в волнах, ни во мгле.
Я тебя полюбил неожиданно, сразу, нечаянно, Я тебя увидал – как слепой вдруг расширит глаза И, прозрев, поразится, что в мире изваянность спаяна, Что избыточно вниз, в изумруд, излилась бирюза.
Помню. Книгу раскрыв, ты чуть-чуть шелестела страницами. Я спросил: «Хорошо, что в душе преломляется лед?» Ты блеснула ко мне, вмиг узревшими дали, зеницами. И люблю – и любовь – о любви – для любимой – поет.
1932.

Омар Хайям.

(18 мая 1048, Нишапур – 4 декабря 1131, там же).

Омар Хайям известен всему миру как выдающийся ученый. Долгое время никто не обращал внимания на его литературную деятельность, пока по счастливой случайности тетрадь с его стихами не попала в руки английского поэта Эдварда Фицджеральда, который перевел многие сначала на латынь, а потом на английский. Эти стихотворения называются рубаи – четверостишья.

Если же говорить о личной жизни этого человека, то ее попросту не было. Омар Хайям ни разу не женился и не имел детей. Всю свою жизнь этот удивительный человек посвятил науке.

Рубаи. Переводы К. Бальмонта.

«Поток времен свиреп, везде угроза…».

Поток вр емен свиреп, везде угроза, Я уязвлен и жду все новых ран. В саду существ я сжавшаяся роза, Облито сердце кровью, как тюльпан.

* * *

Когда я чару взял рукой и выпил светлого вина, Когда за чарою другой вновь чара выпита до дна, Огонь горит в моей груди, и как в лучах светла волна, Я вижу тысячу волшебств, мне вся вселенная видна.

«Этот цен ный рубин – из особого здесь рудника…».

Этот цен ный рубин – из особого здесь рудника, Этот жемчуг единственный светит особой печатью, И загадка любви непонятной полна благодатью, И она для разгадки особого ждет языка.

«Если в лучах ты надежды – сердце ищи себе, сердце…».

Если в лучах ты надежды – сердце ищи себе, сердце, Если ты в обществе друга – сердцем гляди в его сердце. Храм и бесчисленность храмов меньше, чем малое сердце, Брось же свою ты Каабу, сердцем ищи себе сердце.

Зинаида Гиппиус.

(8 [20] ноября 1869, Белев– 9 сентября 1945, Париж).

Первые символические стихи Зинаиды Гиппиус появились в журнале «Северный вестник». В этих кругах она встретила Дмитрия Мережковского. Так возникло в русской литературе одно из самых крепких литературных партнерств. Хотя брак был платоническим, их взаимоотношения отличались постоянством, они не разлучались до самой смерти Мережковского.

Любовь – одна.

Единый раз вскипает пеной И рассыпается волна. Не может сердце жить изменой, Измены нет: любовь – одна.
Мы негодуем иль играем, Иль лжем – но в сердце тишина. Мы никогда не изменяем: Душа одна – любовь одна.
Однообразно и пустынно, Однообразием сильна, Проходит жизнь… И в жизни длинной Любовь одна, всегда одна.
Лишь в неизменном – бесконечность, Лишь в постоянном – глубина. И дальше путь, и ближе вечность, И все ясней: любовь одна.
Любви мы платим нашей кровью, Но верная душа – верна, И любим мы одной любовью… Любовь одна, как смерть одна.
1896.

Любовь.

В моей душе нет места для страданья: Моя душа – любовь. Она разрушила свои желанья, Чтоб воскресить их вновь.
В начале было Слово. Ждите Слова. Откроется оно. Что совершалось – да свершится снова, И вы, и Он – одно.
Последний свет равно на всех прольется, По знаку одному. Идите все, кто плачет и смеется, Идите все – к Нему.
К Нему придем в земном освобожденьи, И будут чудеса. И будет все в одном соединеньи – Земля и небеса.
1900.

Нелюбовь.

З. В‹енгеровой›

Как ветер мокрый, ты бьешься в ставни, Как ветер черный, поешь: ты мой! Я древний хаос, я друг твой давний, Твой друг единый, – открой, открой!
Держу я ставни, открыть не смею, Держусь за ставни и страх таю. Храню, лелею, храню, жалею Мой луч последний – любовь мою.
Смеется хаос, зовет безокий: Умрешь в оковах, – порви, порви! Ты знаешь счастье, ты одинокий, В свободе счастье – и в Нелюбви.
Охладевая, творю молитву, Любви молитву едва творю… Слабеют руки, кончаю битву, Слабеют руки… Я отворю!
1907.

Валерий Брюсов.

(1 [13] декабря 1873, Москва – 9 октября 1924, Москва).

В феврале 1897 года в семью Брюсовых поступила гувернанткой Иоанна Рунт – для младших детей. Решение жениться на ней пришло к Валерию Брюсову совершенно неожиданно. И 28 сентября того же года Брюсов и Рунт обвенчались. Она стала для поэта супругой и ближайшей помощницей до конца его дней.

Женщине.

Ты – женщина, ты – книга между книг, Ты – свернутый, запечатленный свиток; В его строках и дум и слов избыток, В его листах безумен каждый миг.
Ты – женщина, ты – ведьмовский напиток! Он жжет огнем, едва в уста проник; Но пьющий пламя подавляет крик И славословит бешено средь пыток.
Ты – женщина, и этим ты права. От века убрана короной звездной, Ты – в наших безднах образ божества!
Мы для тебя влечем ярем железный, Тебе мы служим, тверди гор дробя, И молимся – от века – на тебя!
1899.

Снова.

Почему мы снова связаны Страсти пламенным жгутом? Иль не все слова досказаны В черном, призрачном былом?
Почему мы снова вброшены Вместе в тайну темноты? Иль не все надежды скошены, Словно осенью цветы?
Мы, безвольные, простертые, Вновь – на ложе страстных мук. Иль в могиле двое, мертвые, Оплели изгибы рук?
Или тени бестелесные, Давней страсти не забыв, Все хранят объятья тесные, Длят бессмысленный порыв?
Боже сильный, власть имеющий, Воззови нас к жизни вновь, – Иль оставь в могиле тлеющей, – Страшен, страшен сон яснеющий, Наша мертвая любовь!
1907.

Odi et amo.

Odi et amo.

Catullus[2].
Да, можно любить, ненавидя, Любить с омраченной душой, С последним проклятием видя Последнее счастье – в одной!
О, слишком жестокие губы, О, лживый, приманчивый взор, Весь облик, и нежный и грубый, Влекущий, как тьма, разговор!
Кто магию сумрачной власти В ее приближения влил? Кто ядом мучительной страсти Объятья ее напоил?
Хочу проклинать, но невольно О ласках привычных молю. Мне страшно, мне душно, мне больно… Но я повторяю: люблю!
Читаю в насмешливом взоре Обман, и притворство, и торг… Но есть упоенье в позоре И есть в униженьи восторг!
Когда поцелуи во мраке Вонзают в меня лезвие, Я, как Одиссей о Итаке, Мечтаю о днях без нее.
Но лишь Калипсо я покинул, Тоскую опять об одной. О горе мне! жребий я вынул, Означенный черной чертой!
1911.

Пророчества весны.

В дни отрочества я пророчествам Весны восторженно внимал: За первым праздничным подснежником, Блажен пьянящим одиночеством, В лесу, еще сыром, блуждал.
Как арка, небо над мятежником Синело майской глубиной, И в каждом шорохе и шелесте, Ступая вольно по валежникам, Я слышал голос над собой.
Все пело, полно вешней прелести: «Живи! люби! иди вперед! Ищи борьбы, душа крылатая, И, как Самсон из львиной челюсти, Добудь из грозной жизни – мед!»
И вновь весна, но – сорок пятая… Все тот же вешний блеск вокруг: Все так же глубь небес – божественна; Все та ж листва, никем не смятая; Как прежде, свеж и зелен луг!
Весна во всем осталась девственной: Что для земли десятки лет! Лишь я принес тоску случайную На праздник радости естественной, – Лишь я – иной, под гнетом лет!
Что ж! Пусть не мед, а горечь тайную Собрал я в чашу бытия! Сквозь боль души весну приветствую И на призыв земли ответствую, Как прежде, светлой песней я!
1918.

Уильям Шекспир. Переводы В. Брюсова.

(26 апреля 1564 года (крещение), Стратфорд-на-Эйвоне – 23 апреля 1616 года, там же).

Биография Шекспира одна из самых загадочных и противоречивых. Уильям и его возлюбленная Энн поженились в ноябре 1582 года, когда ему было 18 лет, а ей 26! В приходской книге епископа Вустерского сохранилась запись от 28 ноября 1582 года с поручительством двух свидетелей о законности брака между Шекспиром и Хэтауэй. В момент брака Энн была беременна старшей дочерью Сюзанной, которая родилась в 1583 году. Через два года супруга родила Уильяму близнецов – мальчика Хэмнета и девочку Джудит.

Сонет № 55.

Ни мрамору, ни злату саркофага Могущих сих не пережить стихов. Не в грязном камне, выщербленном влагой, Блистать ты будешь, но в рассказе строф.
Война низвергнет статуи, и зданий Твердыни рухнут меж народных смут, Но об тебе живых воспоминаний Ни Марса меч, ни пламя не сотрут.
Смерть презирая и вражду забвенья, Ты будешь жить, прославленный всегда; Тебе дивиться будут поколенья, Являясь в мир, до Страшного суда.
До дня того, когда ты сам восстанешь, Во взоре любящем ты не увянешь!
1609.

Сонет № 61.

Ты ль требуешь, чтоб я, открывши очи, Их длительно вперял в тоскливый мрак? Чтоб призрак, схож с тобой, средь ночи Меня томил и мой тревожил зрак?
Иль дух твой выслан, чтобы ночью черной От дома далеко за мной следить И уличить меня в вине позорной, В тебе способной ревность разбудить?
Нет! Велика любовь твоя, но все же Не столь сильна: нет! То – любовь моя Сомкнуть глаза мне не дает на ложе. Из-за нее, как сторож, мучусь я!
Ведь ты не спишь, и мысль меня тревожит, Что с кем-то слишком близко ты, быть может!
1609.

Сонет № 73.

То время года видишь ты во мне, Когда, желтея, листья стали редки, И там, где птицы пели о весне, Оголены, дрожа от стужи, ветки.
Во мне ты сумерки находишь дня, Что гаснет после яркого заката; Ночь темная, к покою всех клоня (Двойник твой, Смерть!), его влечет куда-то!
Во мне ты видишь отблески огней, Лежавших в пепле юности своей; Они окончат жизнь на этом ложе. Снедаемые тем, что их зажгло,
И потому, что день, ты любишь строже, Спеша любить то, что почти прошло.
1609.

Шарль Бодлер.

(9 апреля 1821 года, Париж – 31 августа 1867 года, там же).

Безумных влюбленностей в юности Бодлер не испытывал, однако был неутомимым посетителем борделей. Его возлюбленной на долгие годы стала проститутка Лушетта. Мысли о семье и браке вызывали у Бодлера настоящий ужас. Однако в возрасте 23 лет он все-таки встретил женщину, любовные отношения с которой продолжались на протяжении двадцати лет. Жанне Дюваль поэт обязан рождением сборника стихотворений «Цветы зла».

Экзотический аромат. Переводы В. Брюсова.

Когда, закрыв глаза, я, в душный вечер лета, Вдыхаю аромат твоих нагих грудей, Я вижу пред собой прибрежия морей, Залитых яркостью однообразной света;
Ленивый остров, где природой всем даны Деревья странные с мясистыми плодами; Мужчин, с могучими и стройными телами, И женщин, чьи глаза беспечностью полны.
За острым запахом скользя к счастливым странам, Я вижу порт, что полн и мачт, и парусов, Еще измученных борьбою с океаном,
И тамариндовых дыхание лесов, Что входит в грудь мою, плывя к воде с откосов, Мешается в душе с напевами матросов.

Привидение.

Я, как ангел со взором суровым, Под твоим буду снова альковом. Я смутить не хочу тишину, С тенью ночи к тебе я скользну.
И к тебе прикоснусь я лобзаньем, Словно лунным холодным сияньем; Ты почувствуешь ласки мои, Как скользящей в могиле змеи.
Утро бледное снова ты встретишь, Но пустым мое место заметишь, И остынет оно при лучах.
Пусть другие подходят с мольбою: Чтоб владеть твоей юной красою, Я избрал средство лучшее – страх.
1857.

Красота.

О смертный! как мечта из камня, я прекрасна! И грудь моя, что всех погубит чередой, Сердца художников томит любовью властно, Подобной веществу, предвечной и немой.
В лазури царствую я сфинксом непостижным; Как лебедь, я бела, и холодна, как снег; Презрев движение, любуюсь неподвижным; Вовек я не смеюсь, не плачу я вовек.
Я – строгий образец для гордых изваяний, И, с тщетной жаждою насытить глад мечтаний, Поэты предо мной склоняются во прах.
Но их ко мне влечет, покорных и влюбленных, Сиянье вечности в моих глазах бессонных, Где все прекраснее, как в чистых зеркалах.
1861.

Смерть любовников.

Постели, нежные от ласки аромата, Как жадные гроба, раскроются для нас, И странные цветы, дышавшие когда-то Под блеском лучших дней, вздохнут в последний раз.
Остаток жизни их, почуяв смертный час, Два факела зажжет, огромные светила, Сердца созвучные, заплакав, сблизят нас, Два братских зеркала, где прошлое почило.
В вечернем таинстве, воздушно-голубом, Мы обменяемся единственным лучом, Прощально-пристальным и долгим, как рыданье.
И Ангел, дверь поздней полуоткрыв, придет, И, верный, оживит, и, радостный, зажжет Два тусклых зеркала, два мертвые сиянья.
1861.

Эдгар По.

(19 января 1809 года, Бостон – 7 октября 1849 года, Балтимор).

Женой Эдгара По была его двоюродная сестра Вирджиния. Некоторые биографы предполагают, что их отношения были скорее братскими, чем супружескими. В январе 1842 года Вирджиния заболела туберкулезом, и состояние ее с каждым днем усугублялось.

30 января 1847 года в семейном коттедже недалеко от Нью-Йорка Вирджиния скончалась.

Борьба жены с болезнью и смертью повлияла на многие произведения писателя, как поэтические, так и прозаические, где в качестве главной героини появляется молодая умирающая женщина.

К Марии. Переводы В. Брюсова.

Любимая! меж всех уныний, Что вкруг меня сбирает Рок (О, грустный путь, где средь полыни Вовек не расцветет цветок), Я все ж душой не одинок: Мысль о тебе творит в пустыне Эдем, в котором мир – глубок.
Так! память о тебе – и в горе Как некий остров меж зыбей, Волшебный остров в бурном море, В пучине той, где на просторе Бушуют волны, все сильней, – Все ж небо, с благостью во взоре, На остров льет поток лучей.
1835.

Свадебная баллада.

Обручена кольцом, Вдыхая ладан синий, С гирляндой над лицом, В алмазах, под венцом, – Не счастлива ль я ныне!
Мой муж в меня влюблен… Но помню вечер синий, Когда мне клялся он: Как похоронный звон Звучала речь, как стон Того, кто пал, сражен, – Того, кто счастлив ныне,
Смягчил он горечь слез Моих в тот вечер синий; Меня (не бред ли грез?) На кладбище отнес, Где мертвецу, меж роз, Шепнула я вопрос: «Не счастлива ль я ныне?» Я поклялась в ответ Ему, в тот вечер синий. Пусть мне надежды нет, Пусть веры в сердце нет, Вот – апельсинный цвет: Не счастлива ль я ныне?.
О, будь мне суждено Длить сон и вечер синий! Все ужасом полно Пред тем, что свершено. О! тот, кто мертв давно, Не будет счастлив ныне!
1836.

К Марии-Луизе (Шю).

Из всех, кто близость чтут твою, как утро, Кому твое отсутствие – как ночь, Затменье полное на тверди вышней Святого солнца, кто, рыдая, славят Тебя за все, за жизнь и за надежду, За воскресенье веры погребенной В людей, и в истину, и в добродетель, Кто на Отчаянья проклятом ложе Лежали, умирая, и восстали, Твой нежный зов познав: «Да будет свет», Твой нежный зов заслышав, воплощенный В блеск серафический твоих очей, – Кто так тебе обязан, что подобна Их благодарность обожанью, – вспомни О самом верном, преданном всех больше, И знай, что набросал он эти строки, Он, кто дрожит, их выводя, при мысли, Что дух его был с ангельским в общеньи.
1847.

Сон во сне.

В лоб тебя целую я, И позволь мне, уходя, Прошептать, печаль тая: Ты была права вполне, – Дни мои прошли во сне! Упованье было сном; Все равно, во сне иль днем. В дымном призраке иль днем. Но оно прошло, как бред. Все, что в мире зримо мне Или мнится, – сон во сне.
Стою у бурных вод, Кругом гроза растет, Хранит моя рука Горсть зернышек песка. Как мало! Как скользят Меж пальцев все назад… И я в слезах, – в слезах: О боже! как в руках Сжать золотистый прах? Пусть будет хоть одно Зерно сохранено! Все ль то, что зримо мне Иль мнится, – сон во сне.
1849.

Максимилиан Волошин.

(16 [28] мая 1877, Киев – 11 августа 1932, Коктебель).

Однажды на Черной речке состоялась дуэль… И не одна. Первая была между Пушкиным и Дантесом. Вторая – между Николаем Гумилевым и Максимилианом Волошиным.

И вновь из-за женщины – Лизы Дмитриевой. Но в этот раз судьба пощадила обоих. Гумилева суд приговорил к неделе ареста с отбыванием на квартире, Волошин отделался одним днем.

Маргарите Васильевне Сабашниковой.

Я ждал страданья столько лет Всей цельностью несознанного счастья. И боль пришла, как тихий синий свет, И обвилась вкруг сердца, как запястье.
Желанный луч с собой принес Такие жгучие, мучительные ласки. Сквозь влажную лучистость слез По миру разлились невиданные краски.
И сердце стало из стекла, И в нем так тонко пела рана: «О, боль, когда бы ни пришла, Всегда приходит слишком рано».
1903.

«Если сердце горит и трепещет…».

Если сердце горит и трепещет, Если древняя чаша полна… – Горе! Горе тому, кто расплещет Эту чашу, не выпив до дна.
В нас весенняя ночь трепетала, Нам таинственный месяц сверкал… Не меня ты во мне обнимала, Не тебя я во тьме целовал.
Нас палящая жажда сдружила, В нас различное чувство слилось: Ты кого-то другого любила, И к другой мое сердце рвалось.
Запрокинулись головы наши, Опьянялись мы огненным сном, Расплескали мы древние чаши, Налитые священным вином.
1905.

«Как Млечный Путь, любовь твоя…».

Как Млечный Путь, любовь твоя Во мне мерцает влагой звездной, В зеркальных снах над водной бездной Алмазность пытки затая.
Ты – слезный свет во тьме железной, Ты – горький звездный сок. А я – Я – помутневшие края Зари слепой и бесполезной.
И жаль мне ночи… Оттого ль, Что вечных звезд родная боль Нам новой смертью сердце скрепит?
Как синий лед мой день… Смотри! И меркнет звезд алмазный трепет В безбольном холоде зари.
1907.

«Любовь твоя жаждет так много…».

Любовь твоя жаждет так много, Рыдая, прося, упрекая… Люби его молча и строго, Люби его, медленно тая.
Свети ему пламенем белым – Бездымно, безгрустно, безвольно. Люби его радостно телом, А сердцем люби его больно.
Пусть призрак, творимый любовью, Лица не заслонит иного, – Люби его с плотью и кровью – Простого, живого, земного…
Храня его знак суеверно, Не бойся врага в иноверце… Люби его метко и верно – Люби его в самое сердце!
1914.

Александр Блок.

(16 [28] ноября 1880, Санкт-Петербург – 7 августа 1921, Петроград).

Будучи ребенком, Александр Блок каждое лето проводил в подмосковном имении деда Шахматово. По соседству было имение великого русского химика Дмитрия Менделеева Боблово. Там поэт и познакомился со своей будущей женой Любовью Менделеевой. Она стала героиней его первого стихотворного сборника «Стихи о Прекрасной Даме».

«Вхожу я в темные храмы…».

Вхожу я в темные храмы, Совершаю бедный обряд. Там жду я Прекрасной Дамы В мерцаньи красных лампад.
В тени у высокой колонны Дрожу от скрипа дверей. А в лицо мне глядит, озаренный, Только образ, лишь сон о Ней.
О, я привык к этим ризам Величавой Вечной Жены! Высоко бегут по карнизам Улыбки, сказки и сны.
О, Святая, как ласковы свечи, Как отрадны Твои черты! Мне не слышны ни вздохи, ни речи, Но я верю: Милая – Ты.
1902.

«Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…».

Ей было пятнадцать лет. Но по стуку Сердца – невестой быть мне могла. Когда я, смеясь, предложил ей руку, Она засмеялась и ушла.
Это было давно. С тех пор проходили Никому не известные годы и сроки. Мы редко встречались и мало говорили, Но молчанья были глубоки.
И зимней ночью, верен сновиденью, Я вышел из людных и ярких зал, Где душные маски улыбались пенью, Где я ее глазами жадно провожал.
И она вышла за мной, покорная, Сама не ведая, что будет через миг. И видела лишь ночь городская, черная, Как прошли и скрылись – невеста и жених.
И в день морозный, солнечный, красный – Мы встретились в храме – в глубокой тишине Мы поняли, что годы молчанья были ясны, И то, что свершилось, – свершилось в вышине.
Этой повестью долгих, блаженных исканий Полна моя душная, песенная грудь. Из этих песен создал я зданье, А другие песни – спою когда-нибудь.
1903.

«Крыльцо Ее словно паперть…».

Крыльцо Ее словно паперть, Вхожу – и стихает гроза. На столе – узорная скатерть, Притаились в углу образа.
На лице Ее – нежный румянец, Тишина озаренных теней. В душе – кружащийся танец Моих улетевших дней.
Я давно не встречаю румянца, И заря моя – мутно тиха. И в каждом кружении танца Я вижу пламя греха.
Только в дар последним похмельям Эта тихая радость дана. Я пришел к ней с горьким весельем Осушить мой кубок до дна.
1903.

Саша Черный.

(1 [13] октября 1880, Одесса – 5 августа 1932, Прованс).

Известно, что Саша Черный непринужденно себя чувствовал лишь в детской компании. Видимо, дети видели неподдельный интерес к их делам и проблемам и безошибочно угадывали в Саше Черном «своего». Он мгновенно находил с ними общий язык. Одним из секретов волшебства поэта было искусство перевоплощения. Он мог без всякого труда представить себя, например, бабочкой, попавшей в ловушку в комнату. Вот она бьется о стекло, рвется на волю, потом сложила крылья, задумалась. О чем? И тут рождается чудный вымысел.

«Любовь должна быть счастливой…».

Любовь должна быть счастливой – Это право любви. Любовь должна быть красивой – Это мудрость любви. Где ты видел такую любовь? У господ писарей генерального штаба? На эстраде, где бритый тенор, Прижимая к манишке перчатку, Взбивает сладкие сливки Из любви, соловья и луны? В лирических строчках поэтов, Где любовь рифмуется с кровью И почти всегда голодна?..
К ногам Прекрасной Любви Кладу этот жалкий венок из полыни, Которая сорвана мной в ее опустелых садах…
1913.

Мой роман.

Кто любит прачку, кто любит маркизу, У каждого свой дурман, – А я люблю консьержкину Лизу, У нас – осенний роман.
Пусть Лиза в квартале слывет недотрогой, – Смешна любовь напоказ! Но все ж тайком от матери строгой Она прибегает не раз.
Свою мандолину снимаю со стенки, Кручу залихватски ус… Я отдал ей все: портрет Короленки И нитку зеленых бус.
Тихонько-тихонько, прижавшись друг к другу, Грызем соленый миндаль. Нам ветер играет ноябрьскую фугу, Нас греет русская шаль.
А Лизин кот, прокравшись за нею, Обходит и нюхает пол. И вдруг, насмешливо выгнувши шею, Садится пред нами на стол.
Каминный кактус к нам тянет колючки, И чайник ворчит, как шмель… У Лизы чудесные теплые ручки И в каждом глазу – газель.
Для нас уже нет двадцатого века, И прошлого нам не жаль: Мы два Робинзона, мы два человека, Грызущие тихо миндаль.
Но вот в передней скрипят половицы, Раскрылась створка дверей… И Лиза уходит, потупив ресницы, За матерью строгой своей.
На старом столе перевернуты книги, Платочек лежит на полу. На шляпе валяются липкие фиги, И стул опрокинут в углу.
Для ясности, после ее ухода, Я все-таки должен сказать, Что Лизе – три с половиною года… Зачем нам правду скрывать?
1927.

Любовь.

На перевернутый ящик Села худая, как спица, Дылда-девица, Рядом – плечистый приказчик.
Говорят, говорят… В глазах – пламень и яд, – Вот-вот Она в него зонтик воткнет, А он ее схватит за тощую ногу И, придя окончательно в раж, Забросит ее на гараж – Через дорогу…
Слава богу! Все злые слова откипели, – Заструились тихие трели… Он ее взял, Как хрупкий бокал, Деловито за шею, Она повернула к злодею Свой щучий овал: Три минуты ее он лобзал Так, что камни под ящиком томно хрустели.
Потом они яблоко ели: Он куснет, а после она, – Потому что весна.
1932.

Андрей Белый.

(14 [26] октября 1880, Москва – 8 января 1934, там же).

В начале 1904 года Андрей Белый познакомился с Александром Блоком, который в то время уже был известным поэтом, женатым на Любови Менделеевой. Блок не был примерным мужем, поэтому обиженная супруга нередко жаловалась Белому на свое положение и незаметно влюбилась… Через два года страстных отношений Любовь Менделеева приняла решение на время расстаться с возлюбленным.

Почти год они были в разлуке, которую Андрей переносил с трудом. Наконец, Менделеева приняла решение, что останется с мужем…

Любовь.

Был тихий час. У ног шумел прибой. Ты улыбнулась, молвив на прощанье: «Мы встретимся… До нового свиданья…» То был обман. И знали мы с тобой,
что навсегда в тот вечер мы прощались. Пунцовым пламенем зарделись небеса. На корабле надулись паруса. Над морем крики чаек раздавались.
Я вдаль смотрел, щемящей грусти полн. Мелькал корабль, с зарею уплывавший средь нежных, изумрудно-пенных волн, как лебедь белый, крылья распластавший.
И вот его в безбрежность унесло. На фоне неба бледно-золотистом вдруг облако туманное взошло и запылало ярким аметистом.
1901.

Крылатая душа.

Твоих очей голубизна Мне в душу ветерком пахнула: Тобой душа озарена… Вот вешним щебетом она В голубизну перепорхнула.
1918.

«Я» и «ты».

Говорят, что «я» и «ты» – Мы телами столкнуты.
Тепленеет красный ком Кровопарным облаком.
Мы – над взмахами косы Виснущие хаосы.
Нет, неправда: гладь тиха Розового воздуха, –
Где истаял громный век В легкий лепет ласточек, –
Где, заяснясь, «я» и «ты» – Светлых светов яхонты, –
Где и тела красный ком Духовеет облаком.
1918.

Жди меня.

Далекая, родная, – Жди меня… Далекая, родная: Буду – я… Твои глаза мне станут Две звезды. Тебе в тумане глянут – Две звезды. Мы в дали отстояний – Поглядим; И дали отстояний – Станут: дым. Меж нами, вспыхнувшими, – Лепет лет… Меж нами, вспыхнувшими, Светит свет.
1924.

Николай Гумилев.

(3 [15] апреля 1886, Кронштадт – 26 августа 1921, под Петроградом).

Первой серьезной любовью юного Николая стала ученица Мариинской гимназии Анна Горенко (впоследствии Ахматова), с которой он познакомился в 1903 году. Ане поклонник не нравился, но он был настойчив. В отчаянии от того, что девушка не слишком спешит с замужеством, Гумилев пытался покончить жизнь самоубийством, однако ему это не удалось.

Встретившись с ней в 1909 году, он добился своего, и пара поженилась. Ахматова родила ему сына Льва. Но в 1918 году они расстались…

Озеро чад.

На таинственном озере Чад Посреди вековых баобабов Вырезные фелуки стремят На заре величавых арабов. По лесистым его берегам И в горах, у зеленых подножий, Поклоняются страшным богам Девы-жрицы с эбеновой кожей.
Я была женой могучего вождя, Дочерью властительного Чада, Я одна во время зимнего дождя Совершала таинство обряда. Говорили – на сто миль вокруг Женщин не было меня светлее, Я браслетов не снимала с рук. И янтарь всегда висел на шее.
Белый воин был так строен, Губы красны, взор спокоен, Он был истинным вождем; И открылась в сердце дверца, А когда нам шепчет сердце, Мы не боремся, не ждем. Он сказал мне, что едва ли И во Франции видали Обольстительней меня И как только день растает, Для двоих он оседлает Берберийского коня.
Муж мой гнался с верным луком, Пробегал лесные чащи, Перепрыгивал овраги, Плыл по сумрачным озерам И достался смертным мукам; Видел только день палящий Труп свирепого бродяги, Труп покрытого позором.
А на быстром и сильном верблюде, Утопая в ласкающей груде Шкур звериных и шелковых тканей, Уносилась я птицей на север, Я ломала мой редкостный веер, Упиваясь восторгом заране. Раздвигала я гибкие складки У моей разноцветной палатки И, смеясь, наклоняясь в оконце, Я смотрела, как прыгает солнце В голубых глазах европейца.
А теперь, как мертвая смоковница, У которой листья облетели, Я ненужно-скучная любовница, Словно вещь, я брошена в Марселе. Чтоб питаться жалкими отбросами, Чтобы жить, вечернею порою Я пляшу пред пьяными матросами, И они, смеясь, владеют мною. Робкий ум мой обессилен бедами, Взор мой с каждым часом угасает… Умереть? Но там, в полях неведомых, Там мой муж, он ждет и не прощает.
1907.

Любовь.

Надменный, как юноша, лирик Вошел, не стучася, в мой дом И просто заметил, что в мире Я должен грустить лишь о нем.
С капризной ужимкой захлопнул Открытую книгу мою, Туфлей лакированной топнул, Едва проронив: «Не люблю».
Как смел он так пахнуть духами! Так дерзко перстнями играть! Как смел он засыпать цветами Мой письменный стол и кровать!
Я из дому вышел со злостью, Но он увязался за мной. Стучит изумительной тростью По звонким камням мостовой.
И стал я с тех пор сумасшедшим. Не смею вернуться в свой дом И все говорю о пришедшем Бесстыдным его языком.
1912.

Любовники.

Любовь их душ родилась возле моря, В священных рощах девственных наяд, Чьи песни вечно-радостно звучат, С напевом струн, с игрою ветра споря.
Великий жрец… Страннее и суровей Едва ль была людская красота, Спокойный взгляд, сомкнутые уста И на кудрях повязка цвета крови.
Когда вставал туман над водной степью, Великий жрец творил святой обряд, И танцы гибких, трепетных наяд По берегу вились жемчужной цепью.
Средь них одной, пленительней, чем сказка, Великий жрец оказывал почет. Он позабыл, что красота влечет, Что опьяняет красная повязка.
И звезды предрассветные мерцали, Когда забыл великий жрец обет, Ее уста не говорили «нет», Ее глаза ему не отказали.
И, преданы клеймящему злословью, Они ушли из тьмы священных рощ Туда, где их сердец исчезла мощь, Где их сердца живут одной любовью.
1907.

«Много есть людей, что, полюбив…».

Много есть людей, что, полюбив, Мудрые, дома себе возводят, Возле их благословенных нив Дети резвые за стадом бродят.
А другим – жестокая любовь, Горькие ответы и вопросы, С желчью смешана, кричит их кровь, Слух их жалят злобным звоном осы.
А иные любят, как поют, Как поют и дивно торжествуют, В сказочный скрываются приют; А иные любят, как танцуют.
Как ты любишь, девушка, ответь, По каким тоскуешь ты истомам? Неужель ты можешь не гореть Тайным пламенем, тебе знакомым? Если ты могла явиться мне Молнией слепительной Господней, И отныне я горю в огне, Вставшем до небес из преисподней?
1917.

Уильям Шекспир. Переводы Н. Гумилева.

Сонет № 17.

Моим поэмам кто б поверить мог, Коль Ваших качеств дал я в них картину? Они – гроб Вашей жизни, знает Бог, Их могут передать лишь вполовину.
И опиши я Ваших взоров свет И перечисли все, что в Вас прелестно, Грядущий век решил бы: «Лжет поэт, То лик не человека, а небесный».
Он осмеял бы ветхие листы Как старцев, что болтливей, чем умнее. Он эту правду счел бы за мечты Иль старой песни вольные затеи.
Но будь у Вас ребенок в веке том, Вы жили б дважды – и в стихах, и в нем.
1609.

Оскар Уайльд. Переводы Н. Гумилева.

Федра.

Саре Бернар.

Как скучно, суетно тебе теперь со всеми, Тебе, которой следовало быть В Италии с Мирандоло, бродить В оливковых аллеях Академий.
Ломать в ручье тростник с мечтами теми, Что Пан в него затрубит, и шалить Меж девушек у моря, где проплыть Мог важный Одиссей в своей триреме.
О, да! Наверно, некогда твой прах Таился в урне греческой, и снова Ты в скучный мир направила свой шаг,
Возненавидев сумрака оковы, Унылых асфоделей череду И холод губ, целующих в Аду.
1881.

Игорь Северянин.

(4 [16] мая 1887, Санкт-Петербург – 20 декабря 1941, Таллин).

В феврале 1918 года на вечере в Политехническом музее Игорь Северянин был избран «королем поэтов», Маяковский стал вторым. Безусловно, у «короля» было много увлечений. Но единственной законной женой стала Фелисса Круут. Их брак продолжился 16 лет, но закончился разрывом. Впоследствии поэт сильно жалел об этом!

Всем своим женщинам поэт посвятил стихотворение «Тринадцатая».

«Пейзаж ее лица, исполненный так живо…».

Пейзаж ее лица, исполненный так живо Вибрацией весны влюбленных душ и тел, Я для грядущего запечатлеть хотел: Она была восторженно красива.
Живой душистый шелк кос лунного отлива Художник передать бумаге не сумел. И только взор ее, мерцавший так тоскливо, С удвоенной тоской, казалось, заблестел.
И странно: сделалось мне больно при портрете, Как больно не было давно уже, давно. И мне почудился в унылом кабинете
Печальный взор ее, направленный в окно. Велик укор его, и ряд тысячелетий Душе моей в тоске скитаться суждено.
1908.

Вернуть любовь.

…То ненависть пытается любить Или любовь хотела б ненавидеть? Минувшее я жажду возвратить, Но, возвратив, боюсь его обидеть, Боюсь его возвратом оскорбить.
Святыни нет для сердца святотатца, Как доброты у смерти… Заклеймен Я совестью, и мне ли зла бояться, Поправшему любви своей закон!
Но грешники – безгрешны покаяньем, Вернуть любовь – прощение вернуть. Но как боюсь я сердце обмануть Своим туманно-призрачным желаньем:
Не месть ли то? Не зависть ли? Сгубить Себя легко и свет небес не видеть… Что ж это: зло старается любить, Или любовь мечтает ненавидеть?..
1908.

Тринадцатая.

У меня дворец двенадцатиэтажный, У меня принцесса в каждом этаже, Подглядел-подслушал как-то вихрь протяжный, И об этом знает целый свет уже.
Знает, – и прекрасно! сердцем не плутую! Всех люблю, двенадцать, – хоть на эшафот! Я настрою арфу, арфу золотую, Ничего не скрою, все скажу… Так вот:
Все мои принцессы – любящие жены, Я, их повелитель, любящий их муж. Знойным поцелуем груди их прожжены, И в каскады слиты ручейки их душ.
Каждая друг друга дополняет тонко, Каждая прекрасна, в каждой есть свое: Та грустит беззвучно, та хохочет звонко, – Радуется сердце любое мое!
Поровну люблю я каждую принцессу, Царски награждаю каждую собой… День и ночь хожу по лестнице, завесу Очередной спальни дергая рукой…
День и ночь хожу я, день и ночь не сплю я, В упоеньи мигом некогда тужить. Жизнь – от поцелуя, жизнь до поцелуя, Вечное забвенье не дает мне жить.
Но бывают ночи: заберусь я в башню, Заберусь один в тринадцатый этаж, И смотрю на море, и смотрю на пашню, И чарует греза все одна и та ж:
Хорошо бы в этой комнате стеклянной Пить златистогрезый черный виноград С вечно-безымянной, странно так желанной, Той, кого не знаю и узнать не рад.
Скалы молят звезды, звезды молят скалы, Смутно понимаю тайну скал и звезд, – Наполняю соком и душой бокалы И провозглашаю безответный тост!..
1910.

Поэза белой сирени.

Белой ночью в белые сирени, Призраком возникшие, приди! И целуй, и нежь, и на груди Дай упиться сонмом упоений, И целуй, и нежь, и утруди…
Белой ночью белые приветы, Ласк больных, весенних полусны, И любовь, и веянье весны, И полутемени, и полусветы, И любовь, и чувства так лесны!.. Эта ночь совсем, совсем живая!
В эту ночь приди ко мне, приди! И судьбу свою опереди! А сирень цветет, слегка кивая! А любовь растет, легка, в груди!
1917.

Марина Цветаева.

(26 сентября [8 октября] 1892, Москва – 31 августа 1941, Елабуга).

В жизни Марины было много бурных романов, но одна любовь прошла через ее жизнь – Сергей Эфрон, ставший ее мужем и отцом ее детей. Познакомились они весьма романтично, в 1911 году в Крыму, где Марина гостила по приглашению своего близкого друга – поэта Максимилиана Волошина.

«Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…».

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес, Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес, Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой, Оттого что я о тебе спою – как никто другой.
Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей, У всех золотых знамен, у всех мечей, Я закину ключи и псов прогоню с крыльца – Оттого что в земной ночи я вернее пса.
Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной, Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой, И в последнем споре возьму тебя – замолчи! – У того, с которым Иаков стоял в ночи.
Но пока тебе не скрещу на груди персты, – О проклятье! – у тебя останешься ты: Два крыла твоих, нацеленные в эфир, – Оттого что мир – твоя колыбель, и могила – мир!
1916.

«Имя твое – птица в руке…».

Имя твое – птица в руке, Имя твое – льдинка на языке, Одно единственное движенье губ, Имя твое – пять букв. Мячик, пойманный на лету, Серебряный бубенец во рту,
Камень, кинутый в тихий пруд, Всхлипнет так, как тебя зовут. В легком щелканье ночных копыт Громкое имя твое гремит. И назовет его нам в висок Звонко щелкающий курок.
Имя твое – ах, нельзя! – Имя твое – поцелуй в глаза, В нежную стужу недвижных век, Имя твое – поцелуй в снег. Ключевой, ледяной, голубой глоток. С именем твоим – сон глубок.
1916.

«Вчера еще в глаза глядел…».

Вчера еще в глаза глядел, А нынче – все косится в сторону! Вчера еще до птиц сидел, – Все жаворонки нынче – вороны!
Я глупая, а ты умен, Живой, а я остолбенелая. О вопль женщин всех времен: «Мой милый, что тебе я сделала?!»
И слезы ей – вода, и кровь – Вода, – в крови, в слезах умылася! Не мать, а мачеха – Любовь: Не ждите ни суда, ни милости.
Увозят милых корабли, Уводит их дорога белая… И стон стоит вдоль всей земли: «Мой милый, что тебе я сделала?»
Вчера еще – в ногах лежал! Равнял с Китайскою державою! Враз обе рученьки разжал, – Жизнь выпала – копейкой ржавою!
Детоубийцей на суду Стою – немилая, несмелая. Я и в аду тебе скажу: «Мой милый, что тебе я сделала?»
Спрошу я стул, спрошу кровать: «За что, за что терплю и бедствую?» «Отцеловал – колесовать: Другую целовать», – ответствуют.
Жить приучил в самом огне, Сам бросил – в степь заледенелую! Вот что ты, милый, сделал мне! Мой милый, что тебе – я сделала?
Все ведаю – не прекословь! Вновь зрячая – уж не любовница! Где отступается Любовь, Там подступает Смерть – садовница.
Само – что дерево трясти! – В срок яблоко спадает спелое… – За все, за все меня прости, Мой милый, – что тебе я сделала!
1920.

Владимир Маяковский.

(7 [19] июля 1893, Багдати, Кута исска я губерния – 14 апреля 1930, Москва).

Маяковский всегда был любимчиком женщин, он своей популярностью умело пользовался, но главной его музой и любовью была Лиля Юрьевна Брик. Своей возлюбленной поэт подарил кольцо с выгравированными внутри инициалами девушки. «ЛЮБ» превратилось в бесконечное признание в любви: «ЛЮБЛЮ».

Лиличка! Вместо письма.

Дым табачный воздух выел. Комната – глава в крученыховском аде. Вспомни – за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил. Сегодня сидишь вот, сердце в железе. День еще – выгонишь, может быть, изругав. В мутной передней долго не влезет сломанная дрожью рука в рукав. Выбегу, тело в улицу брошу я. Дикий, обезумлюсь, отчаяньем иссечась. Не надо этого, дорогая, хорошая, дай простимся сейчас. Все равно любовь моя – тяжкая гиря ведь – висит на тебе, куда ни бежала б. Дай в последнем крике выреветь горечь обиженных жалоб. Если быка трудом уморят – он уйдет, разляжется в холодных водах. Кроме любви твоей, мне нету моря, а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых. Захочет покоя уставший слон – царственный ляжет в опожаренном песке. Кроме любви твоей, мне нету солнца, а я и не знаю, где ты и с кем. Если б так поэта измучила, он любимую на деньги б и славу выменял, а мне ни один не радостен звон, кроме звона твоего любимого имени. И в пролет не брошусь, и не выпью яда, и курок не смогу над виском нажать. Надо мною, кроме твоего взгляда, не властно лезвие ни одного ножа. Завтра забудешь, что тебя короновал, что душу цветущую любовью выжег, и суетных дней взметенный карнавал растреплет страницы моих книжек… Слов моих сухие листья ли заставят остановиться, жадно дыша?
Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг.
1916.

Любовь.

Мир     опять         цветами оброс, у мира     весенний вид. И вновь     встает         нерешенный вопрос – о женщинах     и о любви. Мы любим парад,         нарядную песню. Говорим красиво,         выходя на митинг. На часто     под этим         покрытой плесенью, старенький-старенький бытик. Поет на собранье:     «Вперед, товарищи…» А дома,     забыв об арии сольной, орет на жену,     что щи не в наваре и что     огурцы         плоховато просолены. Живет с другой –     киоск в ширину, бельем –     шантанная дива. Но тонким чулком     попрекает жену: – Компрометируешь     пред коллективом. – То лезут к любой,     была бы с ногами. Пять баб     переменит         в течение суток. У нас, мол,     свобода,         а не моногамия. Долой мещанство     и предрассудок! С цветка на цветок     молодым стрекозлом порхает,     летает         и мечется. Одно ему     в мире         кажется злом – это     алиментщица. Он рад умереть, экономя треть, три года     судиться рад: и я, мол, не я, и она не моя, и я вообще     кастрат. А любят,     так будь         монашенкой верной – тиранит     ревностью         всякий пустяк и мерит     любовь         на калибр револьверный, неверной     в затылок         пулю пустя. Четвертый –     герой десятка сражений, а так,     что любо-дорого, бежит     в перепуге         от туфли жениной, простой туфли Мосторга. А другой     стрелу любви         иначе метит, путает –     ребенок этакий – уловленье     любимой         в романтические сети с повышеньем     подчиненной по тарифной сетке. По женской линии тоже вам не райские скинии. Простенького паренька подцепила     барынька. Он работать,     а ее         не удержать никак – бегает за клешем     каждого бульварника. Что ж,     сиди         и в плаче             Нилом нилься. Ишь! –     Жених! – Для кого ж я, милые, женился? Для себя –     или для них? – У родителей     и дети этакого сорта: – Что родители?     И мы         не хуже, мол! – Занимаются     любовью в виде спорта, не успев     вписаться в комсомол. И дальше,     к деревне,         быт без движеньица – живут, как и раньше,     из года в год. Вот так же     замуж выходят         и женятся, как покупают     рабочий скот. Если будет     длиться так         за годом годик, то,     скажу вам прямо, не сумеет     разобрать         и брачный кодекс, где отец и дочь,     который сын и мама. Я не за семью.     В огне         и дыме синем выгори     и этого старья кусок, где шипели     матери-гусыни и детей     стерег         отец-гусак! Нет.     Но мы живем коммуной         плотно, в общежитиях грязнеет кожа тел. Надо     голос         подымать за чистоплотность отношений наших     и любовных дел. Не отвиливай –     мол, я не венчан. Нас     не поп скрепляет тарабарящий. Надо     обвязать         и жизнь мужчин и женщин словом,     нас объединяющим:         «Товарищи».
1926.

Письмо Татьяне Яковлевой.

В поцелуе рук ли,     губ ли, в дрожи тела,     близких мне, красный     цвет         моих республик тоже     должен         пламенеть. Я не люблю     парижскую любовь: любую самочку     шелками разукрасьте, потягиваясь, задремлю,     сказав –         тубо – собакам     озверевшей страсти. Ты одна мне     ростом вровень, стань же рядом     с бровью брови, дай     про этот         важный вечер рассказать     по-человечьи. Пять часов,     и с этих пор стих     людей         дремучий бор, вымер     город заселенный, слышу лишь     свисточный спор поездов до Барселоны. В черном небе     молний поступь, гром     ругней         в небесной драме, – не гроза,     а это         просто ревность двигает горами. Глупых слов     не верь сырью, не пугайся     этой тряски, – я взнуздаю,     я смирю чувства     отпрысков дворянских. Страсти корь     сойдет коростой, но радость     неиссыхаемая, буду долго,     буду просто разговаривать стихами я. Ревность,     жены,         слезы…             ну их! – вспухнут веки,     впору Вию. Я не сам,     а я         ревную за Советскую Россию. Видел     на плечах заплаты, их     чахотка         лижет вздохом. Что же,     мы не виноваты – ста мильонам     было плохо. Мы     теперь         к таким нежны – спортом     выпрямишь не многих, – вы и нам     в Москве нужны, не хватает     длинноногих. Не тебе,     в снега         и в тиф шедшей     этими ногами, здесь     на ласки         выдать их в ужины     с нефтяниками. Ты не думай,     щурясь просто из-под выпрямленных дуг. Иди сюда,     иди на перекресток моих больших     и неуклюжих рук. Не хочешь?     Оставайся и зимуй, и это     оскорбление         на общий счет нанижем. Я все равно     тебя         когда-нибудь возьму – одну     или вдвоем с Парижем.
1928.

Сергей Есенин.

(21 сентября [3 октября] 1895, село Константиново, Рязанская губерния – 28 декабря 1925, Ленинград).

В 1921 году Есенин познакомился с американской балериной Айседорой Дункан, а уже в мае 1922 года Дункан и Есенин зарегистрировали брак и уехали из России. Но там Сергей из великого поэта стал просто мужем Дункан, отчего злился… Как-то Айседора отправилась на гастроли в Крым и ждала там Сергея. Но вместо него пришла телеграмма: «Я люблю другую, женат, счастлив. Есенин». Другой стала Галина Бениславская, которая и отправила эту телеграмму. Она оторвала Есенина от всех, помогала, чем могла, и все ждала, когда же он увидит в ней не только друга… Так и не дождалась. Сергей женился на Сонечке Толстой.

«Дорогая, сядем рядом…».

Дорогая, сядем рядом, Поглядим в глаза друг другу, Я хочу под кротким взглядом Слушать чувственную вьюгу.
Это золото осеннее, Эта прядь волос белесых – Все явилось, как спасенье Беспокойного повесы.
Я давно мой край оставил, Где цветут луга и чащи. В городской и горькой славе Я хотел прожить пропащим.
Я хотел, чтоб сердце глуше Вспоминало сад и лето, Где под музыку лягушек Я растил себя поэтом.
Там теперь такая ж осень… Клен и липы в окна комнат, Ветки лапами забросив, Ищут тех, которых помнят.
Их давно уж нет на свете. Месяц на простом погосте На крестах лучами метит, Что и мы придем к ним в гости,
Что и мы, отжив тревоги, Перейдем под эти кущи. Все волнистые дороги Только радость льют живущим.
Дорогая, сядь же рядом, Поглядим в глаза друг другу. Я хочу под кротким взглядом Слушать чувственную вьюгу.
1923.

Письмо к женщине.

Вы помните, Вы все, конечно, помните, Как я стоял, Приблизившись к стене, Взволнованно ходили вы по комнате И что-то резкое В лицо бросали мне.
Вы говорили: Нам пора расстаться, Что вас измучила Моя шальная жизнь, Что вам пора за дело приниматься, А мой удел – Катиться дальше, вниз.
Любимая! Меня вы не любили. Не знали вы, что в сонмище людском Я был как лошадь, загнанная в мыле, Пришпоренная смелым ездоком. Не знали вы, Что я в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, что не пойму – Куда несет нас рок событий.
Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстояньи. Когда кипит морская гладь – Корабль в плачевном состояньи.
Земля – корабль! Но кто-то вдруг За новой жизнью, новой славой В прямую гущу бурь и вьюг Ее направил величаво.
Ну кто ж из нас на палубе большой Не падал, не блевал и не ругался? Их мало, с опытной душой, Кто крепким в качке оставался.
Тогда и я, Под дикий шум, Но зрело знающий работу, Спустился в корабельный трюм, Чтоб не смотреть людскую рвоту. Тот трюм был – Русским кабаком. И я склонился над стаканом, Чтоб, не страдая ни о ком, Себя сгубить В угаре пьяном.
Любимая! Я мучил вас, У вас была тоска В глазах усталых: Что я пред вами напоказ Себя растрачивал в скандалах.
Но вы не знали, Что в сплошном дыму, В развороченном бурей быте С того и мучаюсь, Что не пойму, Куда несет нас рок событий…

* * *

Теперь года прошли. Я в возрасте ином. И чувствую и мыслю по-иному. И говорю за праздничным вином: Хвала и слава рулевому! Сегодня я В ударе нежных чувств. Я вспомнил вашу грустную усталость. И вот теперь Я сообщить вам мчусь, Каков я был, И что со мною сталось!
Любимая! Сказать приятно мне: Я избежал паденья с кручи. Теперь в Советской стороне Я самый яростный попутчик.
Я стал не тем, Кем был тогда. Не мучил бы я вас, Как это было раньше. За знамя вольности И светлого труда Готов идти хоть до Ла-Манша.
Простите мне… Я знаю: вы не та – Живете вы С серьезным, умным мужем; Что не нужна вам наша маета, И сам я вам Ни капельки не нужен. Живите так, Как вас ведет звезда, Под кущей обновленной сени. С приветствием, Вас помнящий всегда Знакомый ваш Сергей Есенин.
1924.

«Видно, так заведено навеки…».

Видно, так заведено навеки – К тридцати годам перебесясь, Все сильней, прожженные калеки, С жизнью мы удерживаем связь.
Милая, мне скоро стукнет тридцать, И земля милей мне с каждым днем. Оттого и сердцу стало сниться, Что горю я розовым огнем.
Коль гореть, так уж гореть сгорая, И недаром в липовую цветь Вынул я кольцо у попугая – Знак того, что вместе нам сгореть.
То кольцо надела мне цыганка. Сняв с руки, я дал его тебе, И теперь, когда грустит шарманка, Не могу не думать, не робеть.
В голове болотный бродит омут, И на сердце изморозь и мгла: Может быть, кому-нибудь другому Ты его со смехом отдала?
Может быть, целуясь до рассвета, Он тебя расспрашивает сам, Как смешного, глупого поэта Привела ты к чувственным стихам.
Ну, и что ж! Пройдет и эта рана. Только горько видеть жизни край. В первый раз такого хулигана Обманул проклятый попугай.
1925.

Сноски.

1.

«Преданное любящее сердце» (нем.).

2.

Ненавижу и люблю (лат.). – Катулл.

Оглавление.

100 стихотворений о любви. 100 стихотворений о любви. * * * Антон Дельвиг. Первая встреча. Романс. Романс. «За что, за что ты отравила…». Александр Пушкин. Элегия. Е. Н. Ушаковой. «Когда в объятия мои…». Красавица. Николай Языков. Элегия. Элегия. К А. А. Воейковой. Воспоминание об А. Воейковой. Федор Тютчев. «Люблю глаза твои, мой друг…». «Не раз ты слышала признанье…». «О, как убийственно мы любим…». Михаил Лермонтов. Стансы. «Будь со мною, как прежде бывала…». К *** Любовь мертвеца. Афанасий Фет. «Не отходи от меня…». «Какое счастие: и ночь, и мы одни!..». «Только встречу улыбку твою…». «Сияла ночь. Луной был полон сад. Лежали…». Алексей Плещеев. Любовь певца. Элегия. (На мотив одного французского поэта). «Тебе обязан я спасеньем…». Иннокентий Анненский. Я люблю. Стансы ночи. Моя тоска. «Я думал, что сердце из камня…». Семен Надсон. За что? «Любовь – обман, и жизнь – мгновенье…». «Только утро любви хорошо: хороши…». Федор Сологуб. «Ты ко мне приходила не раз…». «Чиста любовь моя…». «Твоя любовь – тот круг магический…». Оскар Уайльд. Переводы Ф. Сологуба. Дом блудницы. Поклонник. Дмитрий Мережковский. Проклятие любви. «И хочу, но не в силах любить я людей…». Любовь-вражда. Константин Бальмонт. «О женщина, дитя, привыкшее играть…». «Я буду ждать тебя мучительно…». «Нет дня, чтоб я не думал о тебе…». Я люблю тебя. Омар Хайям. Рубаи. Переводы К. Бальмонта. «Поток времен свиреп, везде угроза…». * * * «Этот цен ный рубин – из особого здесь рудника…». «Если в лучах ты надежды – сердце ищи себе, сердце…». Зинаида Гиппиус. Любовь – одна. Любовь. Нелюбовь. Валерий Брюсов. Женщине. Снова. Odi et amo. Пророчества весны. Уильям Шекспир. Переводы В. Брюсова. Сонет № 55. Сонет № 61. Сонет № 73. Шарль Бодлер. Экзотический аромат. Переводы В. Брюсова. Привидение. Красота. Смерть любовников. Эдгар По. К Марии. Переводы В. Брюсова. Свадебная баллада. К Марии-Луизе (Шю). Сон во сне. Максимилиан Волошин. Маргарите Васильевне Сабашниковой. «Если сердце горит и трепещет…». «Как Млечный Путь, любовь твоя…». «Любовь твоя жаждет так много…». Александр Блок. «Вхожу я в темные храмы…». «Ей было пятнадцать лет. Но по стуку…». «Крыльцо Ее словно паперть…». Саша Черный. «Любовь должна быть счастливой…». Мой роман. Любовь. Андрей Белый. Любовь. Крылатая душа. «Я» и «ты». Жди меня. Николай Гумилев. Озеро чад. Любовь. Любовники. «Много есть людей, что, полюбив…». Уильям Шекспир. Переводы Н. Гумилева. Сонет № 17. Оскар Уайльд. Переводы Н. Гумилева. Федра. Игорь Северянин. «Пейзаж ее лица, исполненный так живо…». Вернуть любовь. Тринадцатая. Поэза белой сирени. Марина Цветаева. «Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес…». «Имя твое – птица в руке…». «Вчера еще в глаза глядел…». Владимир Маяковский. Лиличка! Вместо письма. Любовь. Письмо Татьяне Яковлевой. Сергей Есенин. «Дорогая, сядем рядом…». Письмо к женщине. * * * «Видно, так заведено навеки…». Сноски. 1. 2.