Анти-Мединский. Опровержение. Как партия власти «правит» историю.

В огороде бузина, в Киеве — Мао, а в Кремле — «единороссы»…

Собственно, любая книга Мединского — это или «глубокая» «философия» на мелком месте, или мелкая «философия» на весьма глубоких местах. Плюс — якобы доверительная интонация, замешенная, как уже было сказано, на сложной смеси из правды, передержек и прямой лжи.

Причём передержки начинаются уже с самой первой страницы, на которой читатель извещается о том, что ему-де предлагается нечто оригинальное и объективное, после чего следует заявление:

«А пока, как говорил, кажется, великий Мао, пусть расцветают все цветы…».

В этой одной фразе — весь стиль Мединского! Вроде бы и «эрудиция» продемонстрирована, и честный подход, но как-то приблизительно всё, неопределённо, что и проявляется в слове «кажется».

Да, всё в книгах Мединского, вроде бы, и «туды», но в то же время вроде бы и «сюды».

А может — ни туды ни сюды? Ведь свои сюжеты Мединский строит по принципу: «В огороде — бузина, в Киеве вместо дядьки — Мао». А выводы из этой галиматьи следующие:

1) В Кремле сидеть некому, кроме радетелей за Землю Русскую Владимира Путина, Дмитрия Медведева или кого-то другого, но обязательно — из партии «Единая Россия», ну в крайнем случае — из прохоровского «Правого дела» (Мединский и там может пригодиться).

2) Пусть Россия за последние двадцать лет снизила все свои показатели раз в пять, а то и в десять, пусть ей грозит гибель, пусть над ней смеются и ни в грош (цент) её не ставят, всё равно надо идти за кремлёвскими реформаторами и модернизаторами по пути «цивилизованных» стран…

Немного путано, но в целом — чего там! Вован Путин — свой парень, и Вован Мединский — тоже свой парень! Целую кучу злобных мифов о России разоблачает, да ещё и профессор! Так что «хавай», «пипл», профессорскую «лапшу».

И «пипл» «хавает».

Ну-ну.

А теперь кое-что уточним…

Не кажется, а Мао Цзэдун писал:

«Наш курс в области культуры и искусства называется «Пусть расцветают сто цветов и пусть соперничают (выделение жирным курсивом моё. — С.К.) сто школ». Это курс на содействие развитию искусства и прогрессу науки… Мы считаем, что принудительное распространение одного жанра, одной школы и запрещение другого жанра, другой школы силой административной власти несёт вред развитию искусства и науки. Вопрос о правде и неправде в искусстве и науке должен разрешаться путём свободной дискуссии в кругах работников искусства и науки и в ходе практики в искусстве и науке…».

И коль уж мединские ссылаются, пусть и перевирая его (для них перевирать — дело привычное!), на «великого кормчего», то замечу, что, хотя Мао далеко не всегда поступал так, как писал, мысль он высказал неплохую. Насчёт свободных дискуссий…

К слову, и молодой Сталин писал о том, что полное единство мнений возможно только на кладбище. И не только писал, но и был мастером дискуссии. А им можно стать, лишь ведя дискуссии, не так ли?

Однако о каких серьёзных дискуссиях в нынешней РФ может быть речь, если кто-то из видных «единороссов» кажется чуть ли не сам Председатель Государственной Думы Грызлов, безапелляционно заявил однажды, что Государственная Дума — это, мол, не место для дискуссий?

Ну, а государственный аппарат? По Грызлову, Мединскому, по Медведеву-Путину, это не механизм служения народу и благоустройства его жизни, а что-то, существующее само по себе. И Мединский уверяет читателя-избирателя, что «корни современных проблем» не во властях предержащих, а в самих, мол, рядовых россиянах.

«Мы оба плохие», — талдычит Мединский. А потом сообщает:

«…снова повторю ЦЕНТРАЛЬНУЮ МЫСЛЬ «МИФОВ О РОССИИ» — никаких «исторических предпосылок» пьянству, грязи, лени, внешней жестокости режима и внутреннего рабства подданных, мздоимства властей предержащих… — НЕТ.

Это всё придумано и надумано».

Угу! Придумано.

Не было в царской России — той, которую потерял и всё не может найти Станислав Говорухин, ни народного пьянства, ни грязи, ни лени, ни жестокости режима, ни внутреннего рабства подданных, ни мздоимства властей предержащих…

И, скажем, Михаил Лермонтов со скуки, «от фонаря», взял, придумал и написал:

Прощай, немытая Россия, Страна рабов, страна господ. И вы, мундиры голубые (т. е. жандармы. — С.К.), И ты, им преданный народ…

А Николай Алексеевич Некрасов тоже от нечего делать ввёл в свою поэму «Кому на Руси жить хорошо» главу «Пьяная ночь» со следующими словами пьяненького мужика Якима Нагого:

Пьём много мы по времени, А больше мы работаем, Нас пьяных много видится, А больше трезвых нас. По деревням ты хаживал? Возьмём ведёрко с водкою, Пойдём-ка по избам: В одной, в другой навалятся, А в третьей не притронутся — У нас на семью пьющую Непьющая семья! Не пьют, а также маются, Уж лучше б пили глупые…

Но с чего же это русский мужик в XIX веке считал, что лучше пить, чем не пить? А вот с чего:

Нет меры хмелю русскому, А горе наше меряли? Работе мера есть? Вино вали́т крестьянина, А горе не вали́т его? Работа не вали́т?

Некрасовский Яким Нагой из деревни Босово сам о себе говорил так:

Он до смерти работает, До полусмерти пьёт

Но что до русского мужика лощёному «мидовскому» профессору Мединскому?

А ведь я могу напомнить ему и, например, описание тупой, пьяной жизни сормовских пролетариев в горьковском романе «Мать». И знает ли Мединский о «Нравах Растеряевой улицы» Глеба Успенского?

Правда, теперь стараниями «демократов» и «единороссов», этот роман и эти очерки из школьной программы исключёны. Но что уж тут — «единороссы» ведут к тому, что скоро сама школьная программа может быть исключена из жизни новых подрастающих поколений.

Мединский пытается доказать недоказуемое — якобы непорочную белизну и политическую «пушистость» царизма, но делать это в «лоб» рискованно, и Мединскому то и дело приходится «кривулять».

Скажем, вначале он уверяет читателя, что никаких-де исторических предпосылок для мздоимства властей предержащих при царизме якобы не было, что это всё «придумано и надумано» (стр.17 издания 2008 г.), а позднее (на стр. 189) сам же «доверительно» признаёт:

«И после Петра было в истории России несколько периодов, когда уровень коррупции максимально приближался к уровню «птенцов гнезда Петрова».

Так была в царской России широко развита коррупция или не была?

Была, была! Мы ещё на эту тему — «в разрезе Мединского» — позднее поговорим. Сейчас же замечу, что и в царской России для Мединского, как видим, не всё было сладко. Любая деятельность по укреплению независимости, по державному возвышению России для Мединского ненавистна. Поэтому и царь Пётр для него — фигура неприемлемая, и в «птенцах гнезда Петрова» Мединский видит лишь коррупционеров, начиная с Меншикова, и обливает их грязью, утверждая, что «при (выделение жирным курсивом моё. — С.К.) Петре I в России взяточничество и воровство приобрели широчайший размах».

Ой ли? При Петре ли или до Петра взяточничество и воровство приобрели на Руси широчайший размах — почему Петру с воровством и приходилось бороться так упорно и жестоко? И не потому ли Пётр для Мединского — чуть ли не патологический психопат? Нынешним ворам не с руки любить того, у кого для воров были лишь дубинка, дыба, топор и петля.

В целом же невесёлая правда о властях предержащих в царской России для Мединского — «надуманные» «выдумки». Однако интересно знать — знаком ли наставник будущих «россиянских» дипломатов Владимир Мединский с, например, оценкой николаевского Министерства иностранных дел видным русским дипломатом того времени Фёдором Тютчевым (тем самым, который ещё и великий русский поэт)?

23 июля 1854 года Тютчев писал своей жене Эрнестине, что если бы не был «так нищ», то открыто порвал бы со своим министерством, «этим скопищем кретинов, которые наперекор всему и на развалинах мира, рухнувшего под тяжестью их глупости, осуждены жить и умереть в полнейшей безнаказанности своего кретинизма». (Напоминаю, что это сказано о МИДе Карла Нессельроде, а не о МИДе Сергея Лаврова.).

В августе 1867 года (как раз в этом году император Александр II преступно продал Соединённым Штатам за бесценок бесценную Русскую Америку) опять-таки Фёдор Иванович Тютчев сообщал своей дочери Марии Фёдоровне Тютчевой-Бирилёвой:

«Разложение повсюду… В правительственных сферах бессознательность и отсутствие совести достигли таких размеров, что этого нельзя постичь, не убедившись воочию… Вчера я узнал… подробность воистину ошеломляющую. Во время последнего путешествия императрицы ей предстояло проехать на лошадях триста пятьдесят вёрст между двумя железными дорогами… Ну, так вот, знаешь ли, во что обошлось государству это расстояние в триста пятьдесят вёрст? В сущую безделицу: полмиллиона рублей! Это баснословно…».

Для сравнения сообщу, что на закупку станков для Адмиралтейских Ижорских заводов казна выделила в 1860 году аж 30 (тридцать) тысяч рублей, на новое оборудование для Кронштадтского пароходного завода — 47,3 (сорок семь и три десятых) тысячи рублей, а на сооружение полигона для испытания отечественных броневых плит — 19 (девятнадцать) тысяч рублей.

А вот мнение об одном из нежно вспоминаемых мединскими столпе царского режима — русском кулаке. Оценка, надо сказать, со стороны американского учёного, доктора Эмиля Джозефа Диллона. Он жил в России с 1877 по 1914 год, преподавал в российских университетах, много ездил по стране, имел широкие знакомства в различных слоях общества — от аристократов и министров до революционных кругов. Вот какую оценку он дал кулаку:

«Из всех человеческих монстров, которых я встречал когда-либо за время путешествий, я не могу назвать другого такого же злобного и отвратительного, как русский кулак».

Наконец, напомню Мединскому мнение крупнейшего уже в царское время металлурга России Владимира Ефимовича Грум-Гржимайло (1864–1928). Он прекрасно жил при царе, к особым энтузиастам советского строя не относился, в Гражданскую войну потерял сына и племянника, воевавших у Колчака. Тем не менее в 1924 году в частном письме он писал:

«…я ни на минуту не сомневаюсь, что победа красных и провал Колчака, Деникина, Юденича, Врангеля и проч., и проч. есть благо».

Но почему он так писал? А потому, что знал о царской России вот что:

«Больна была вся нация, от подёнщика до министра, от нищего до миллионера — и, пожалуй, интеллигенция была в большей мере заражена, чем простой народ. Она была распространительницей этой заразы лени и лодырничества».

Причём работу большевиков в новой России Грум-Гржимайло оценивал так:

«…Люд всё ещё старается слодырничать, изловчиться и получить средства к жизни не за работу, а за лодырничество. Главы революции, конечно, знали, куда они шли, и теперь медленно, но неуклонно жмут и жмут публику, заставляя лодырей работать. Трудна их задача, так трудна, что надо удивляться их терпению и выдержке. Процесс длительный, мучительный, но необходимый. От благополучного его разрешения зависит, останется ли Россия самодержавным государством или сделается, к восторгу наших «друзей», колонией и цветной расой, навозом для процветания культурных народов».

Однако для Мединского партия большевиков — это «то ли духовный орден, то ли попросту банда политических уголовников».

С другой стороны, этот явный «белоподкладочник» в профессорских «мидовских» погонах не брезгует занимать «чужое поле» и частенько использует чуть ли не «красную» фразеологию. Однажды от одного из крупных деятелей отечественной ядерной оружейной работы я услышал не очень чтобы литературное, но очень сочное и точное сравнение: «Изворачивается, как голая б… на морозе». Это — как раз о «герое» моего очерка. Он в своих книгах говорит о современной коррупции, о сырьевом разграблении России и прочем подобном, но ведь это же — как раз то, что творит и допускает в России та самая администрация Кремля, которую полностью поддерживает партия Мединского — партия «Единая Россия».

Причём в течение многих лет «Единая Россия» являлась не просто правящей, а абсолютно правящей партией, имеющей в Государственной Думе конституционное большинство более чем в две трети голосов и почти поголовно составляющей Совет Федерации Федерального Собрания РФ! Однако ельциноидный Кремль депутатом-«единороссом» критикуется по рецепту: «Критикуй, критикуй, но — не касайся».