Анти-Мединский. Опровержение. Как партия власти «правит» историю.

О духовности.

Никакой особой духовности у нашего народа Мединский не обнаружил. Ну, я моря разливанного духовности, особенно в последние 20 лет, тоже не вижу. Но чтоб вообще никакой?! Разве, чтобы выигрывать мировые войны, духовность не нужна? Мединский, правда, и в победе над татарами усматривает материальный интерес. Можно было бы и с этим согласиться, если бы не то обстоятельство, что победу одерживают одни, а последующие материальные выгоды получают всё больше другие. Вот те 3 тысячи стрельцов, которые только за один день многодневной битвы в 1572 году погибли, обороняя гуляй-город, они о какой материальной выгоде могли помышлять? Ну хорошо, они рассчитывали на царство Божие после смерти. А в атеистическом СССР на что рассчитывали солдаты? «Положить голову за други своя» — это не духовность?

Нас не надо жалеть, ведь и мы никого б не жалели. Мы пред нашим комбатом, как пред господом богом, чисты. На живых порыжели от крови и глины шинели, На могилах у мертвых расцвели голубые цветы. Расцвели и опали… Проходит четвертая осень…
(Семен Гудзенко).

Четвёртая осень. Что, солдаты, 4 года сидящие в окопах, не догадывались, что на грядущем празднике жизни их может не оказаться? И даже скорее всего не окажется?

Ну ладно, всё это — в тяжёлую военную пору. А в мирное время? Будем называть духовностью предпочтение нематериальных ценностей ценностям материальным. Мединский правильно пишет, что в 80-е годы XX века такая духовность была всем видна, а в 90-е куда-то пропала. Так есть большая разница между ситуациями «духовности нет» и «духовность не видна». Действительно, какие уж полуночные разговоры, когда нечего есть? Тут уж приходится, бросив всё, искать пропитание. И если в 90-е профессора, о чём они мне писали в Интернете, собирали бутылки по помойкам, чтобы выжить, то до духовности ли им было? Но всё возвращается на круги своя. Кончилось смутное время. И вот опять, «какую бы партию ни строили, всё получается КПСС». Все наши партии — «Единая Россия», КПРФ, «Справедливая Россия», ЛДПР, «Яблоко», «Правое дело» — это партии вождистского типа (и «Родина» была вождистского типа). Только что «Правое дело» попыталось обрести нового вождя, но не сумело, и теперь у них горе. Что, мы больше не сидим по кухням до утра, ругая правительство? Так это потому, что 20 лет прошло, и здоровья уже нет. А молодёжь опять сидит и опять ругает правительство, причём по причинам совершенно разным, часто противоположным. Всё возвращается. Стабилизируется структура общества, структура экономики, и они очень узнаваемы. И винить в этом Путина или ЦРУ — безумие. Не лучше ли в себя всмотреться?

Вот такое явление, как «интеллигенция». Если читать С. Кара-Мурзу, то интеллигенция во всех социалистических странах устраивала революции. А вот если читать Д. Лихачёва, слово «интеллигенция» на Западе почти всегда употребляется вместе с прилагательным «русская». И многократно я читал, что на Западе есть «интеллектуалы», а «интеллигенция» — только в России. И вот от этого все и беды. Недавно один мой старый друг произнёс тост за то, что наконец-то русская интеллигенция перестала существовать. Да только у меня на этот счёт другое мнение. Интеллигенция отличается от интеллектуалов (по определению) тем, что интеллектуалы должны быть глубоко образованны, а интеллигенты плюс к тому должны иметь ещё и привычку мыслить, и благородство чувств. Вообще-то говоря, такая добавка не кажется ни лишней, ни вредной. И наличие интеллигенции в этом случае — разве не признак духовности? Но почему тогда эта интеллигенция получилась такой оппозиционно настроенной и немало поспособствовала по крайней мере двум революциям, Февральской 1917 года и августовской 1991 года, которые в русском обществе оцениваются очень неоднозначно? Широко распространено мнение, что интеллигент просто обязан быть в оппозиции правительству.

Начнём сначала, с дворянской интеллигенции, которая в первой половине XIX века образовалась. С одной стороны, эта образовавшаяся интеллигенция видела величайшее торжество русского оружия — победу над Наполеоном в 1812–1815 годах. С другой стороны, интеллигенты эти в Западной Европе бывали и, что там происходит, знали. А там происходила Промышленная революция. Она, конечно, не сразу дала плоды. Но, по мере её развития, плоды эти ощущались всё сильнее и сильнее. А в России ничего не происходило. Когда Николай I писал Наполеону III: «Россия, я это гарантирую, покажет себя в 1854 году так же, как она сделала это в 1812-м…» Наполеон III мог лишь улыбаться. Россия осталась той же, что в 1812 году, но Франция-то была уже совсем другой. Ну и как должен был образованный, привыкший мыслить, благородный человек реагировать, наблюдая, как Россия год за годом погружается в болото отставания? Не естественно ли, что он должен критически относиться к правительству? Или лучше говорить: «Как вы прекрасны, Ваше Императорское величество! Как дивно расцвела страна под вашим управлением!» — и так до самого поражения в Крымской войне? Но ведь дворянская интеллигенция была критически настроена не только к николаевскому правительству, а и к тому, что происходит на Западе. А там происходила урбанизация, и стекающиеся в города разорённые крестьяне жили в ужасающих условиях. Такой капитализм интеллигенция не одобряла, ни дворянская, ни появившаяся затем разночинная. Плата за прогресс была слишком высокой. Но вот только за что это была плата, за прогресс ли? Действительно, совершенно непонятно, каким образом появившийся паровой двигатель или прядильный станок могли разорить хоть одного английского крестьянина. Политика «огораживания» — насильственной ликвидации общинных земель и обычаев с XV века широко применялась в Англии. «При передаче этого участка в наследство детям, продаже или обмене он (крестьянин) был обязан испрашивать разрешение на это у лорда и вносить определённую плату. Так в условиях повышения стоимости шерсти землевладельцы стали повышать ренты и другие платежи, что приводило к слому традиционных форм наследственного держания». Капитализм, похоже, здесь вовсе ни при чём.

Есть ещё точка зрения Маркса-Энгельса, которые утверждали, что разорил-то крестьян феодализм, а капитализм воспользовался этим, получив огромный источник самой дешёвой рабочей силы. Ну, к мануфактурному капитализму это, возможно, имело отношение. Но к индустриальному? Одна прядильная машина Аркрайта экономила 7 рабочих мест. Для перехода к станочному производству на паровой тяге рабочая сила не требовалась. Конечно, паровой двигатель позволял создавать фабрики не только в удобных местах по рекам, но где угодно. Но все равно индустриальный капитализм можно обвинить только в том, что он не мог поглотить столько разорившихся крестьян, сколько поставлял ему феодализм. Дешёвые рабочие руки, наоборот, препятствуют переходу к станочному производству, поскольку создают ему конкуренцию. Индустриальный капитализм мог бы быть задавлен в зародыше, если бы станки не позволяли создавать товар гораздо лучшего качества, чем товар ручного производства.

Здесь, чтобы понять, почему Россия — не Западная Европа, я вынужден сделать большое отступление, посвященное мелкому единоличному (семейному) крестьянскому хозяйству. Довольно распространена точка зрения, что оно было эффективнее, чем рабовладельческая латифундия, например. Но в условиях Западной Европы это не так. Коллективный труд эффективней единоличного в общем случае. Поэтому римские крестьяне и разорялись веками, а латифундий становилось всё больше. Братья Гракхи поплатились жизнью за раздачу земли крестьянам. Землю раздали. Но не помогло, продолжали разоряться. Потом уже и армию было не набрать (а её набирали из свободных крестьян), приходилось наёмниками обходиться (часто набранными из варваров). Однако всё это правильно только в условиях мирного времени. Латифундия — сложное образование с разделением труда, ей нужны квалифицированные управляющие. Когда Западно-Римская империя вступила в период заката, по всей её территории, включая Италию, стали гулять орды завоевателей. Причём вовсе не гуманных. Но если строения сожжены, управляющий убит, рабы разбежались, восстановить латифундию очень сложно. А вот единоличное крестьянское хозяйство обладает колоссальной способностью к самовосстановлению. Землю завоеватели с собой не заберут, а крестьянин всегда будет пытаться на неё вернуться. И если получится, начнёт восстанавливать своё хозяйство, как только пыль от копыт вражеских лошадей осядет. А когда восстановит, мы с него, голубчика, стрясём налог. Много с него не взять, зато это надёжно.

А ещё единоличному хозяйству присущ парадокс свободного землепашца. Он состоит в том, что, будучи свободным, этот землепашец с необходимостью порождает в обществе большую несвободу. Латифундия нуждается в обществе не меньше, чем общество нуждается в латифундии. А единоличный крестьянин без общества может обходиться годами. Пока урожая достаточно, семья его растёт неограниченно до тех пор, пока урожая станет не хватать. И своей волей он детей своих на голодный паёк не посадит. Если латифундия в обычный год производит 100 единиц продукции, из них 20 проедает, а 80 продаёт, то в неурожайный год она 80 единиц произведёт, и даже если по-прежнему 20 съест сама, то 60 всё-таки продаст. Это 3/4 от урожайного года. Тяжело, но можно жить. А единоличный крестьянин из 100 единиц сам вместе с семьёй проедает 80. Если в неурожайный год он произведёт 80, то по доброй воле не продаст ничего, ну разве 1–2 единицы. Т. е. 1/10 от урожайного года. Это катастрофа. Города умрут, администрация умрёт, армия умрёт, потом придёт иностранная армия и заберёт всё. В реальности этого не будет, общество будет защищаться. Придут солдаты и заберут те же 20 единиц, ну 15 минимум. Т. е. натурально ограбят нашего землепашца, который с семьёй будет вынужден жить впроголодь. Поэтому там, где этот крестьянин, тут же появляются феодалы, управляющие, солдаты, которые следят за ним, считают произведённое и забирают столько, сколько им нужно для своих нужд. И когда расцветает гуманизм и появляется интеллигенция, она тут же начинает кручиниться над судьбой земледельца, который всех кормит, а сам голодает. Однако ещё до падения Западно-Римской империи, а тем более уж после падения способность единоличного крестьянина восстанавливать из руин своё хозяйство перевешивает все его недостатки.

Но время шло, и ситуация начала меняться, причём в первую очередь в Англии, защищённой своим островным положением от сухопутных армий захватчиков. Защищённость, впрочем, появилась только в XI веке, с прекращением ужасных набегов викингов. Но последовали жестокие внутренние распри, и относительное спокойствие воцарилось только в XV веке, с началом правления династии Тюдоров. Примерно тогда же началось и огораживание. Но шло всё достаточно неравномерно. Защищённость удалось подтвердить победой над Непобедимой армадой в конце XVI века. Но в XVII веке начался так называемый Малый Ледниковый Период, когда климат в Европе очень сильно похолодел. В холодном суровом климате единоличное крестьянское хозяйство опять получило преимущество. В условиях обычной мягкой европейской погоды снег сходит (если был) в марте, и весенние полевые работы продолжаются месяца 3. В суровом климате снег сходит и земля оттаивает на 1,5–2 месяца позже, и весенние полевые работы продолжаются всего 1 месяц. В июне — самое жаркое солнце в году. Оно может в короткое время так высушить почву, что брошенные в почву семена успевают пустить очень небольшие корни (или вообще не успевают их пустить). Крестьянин на своей земле тянет из себя последние жилы, лишь бы успеть посадить семена вовремя («страда» и «страдание» — однокоренные слова). Ни от раба, ни от наёмного работника никаким способом не добиться такой же интенсивности труда. В таких условиях единоличное хозяйство выигрывает. К тому же в Англии в XVII веке случились буржуазная революция и гражданская война. А в Западной Европе в XVII веке случились религиозные войны, из которых одна только Тридцатилетняя война унесла жизни почти половины населения Германии и 2/3 населения Чехии. К концу XVIII века Малый Ледниковый Период заканчивался, в Англии настала стабильность, войны в Европе стали гораздо гуманнее (Возрождение, гуманизм) по отношению к мирному населению. Единоличное крестьянское хозяйство стало экономически проигрывать другим формам хозяйств на всей территории Западной и Центральной Европы. Замечая такое положение, феодалы всех стран начали сгонять крестьян с земли, освобождая крестьян от крепостной зависимости, если это требовалось. Свобода эта была не гуманным даром, а желанием очистить землю от неэффективных хозяйств для эффективных. И вот городское население Англии в 1851-м превысило сельское, а США, Германия, Франция достигли того же примерно к началу XX века.

А что же Россия? А в России и после окончания Малого Ледникового Периода сохранился суровый северный климат. Т. е. единоличное крестьянское хозяйство по-прежнему осталось самой эффективной формой с/х производства. Это если есть, кому пахать. А чтобы было кому, община перераспределяла землю между хозяйствами в соответствии с количеством пахарей. У С. Кара-Мурзы очень хорошо в книге «Столыпин — отец русской революции» всё это показано. Если бы, как в Европе, коллективные формы обработки земли были бы эффективнее, то именно они распространились бы на той земле, которую имело в собственности дворянство после освобождения крестьян во второй половине XIX века (тогда дворяне сохранили свою землю и от крестьянской отрезали себе примерно пятую часть). Но не случилось этого. Дворянство предпочло всё более и более сдавать землю в аренду единоличным крестьянским хозяйствам. Коллективные формы обработки земли стали в России более эффективны только с появлением тракторов в XX веке.

Итак, уже можно суммировать отличия европейских интеллектуалов первой половины XIX века от русских интеллигентов.

1. Европейские интеллектуалы изначально социализированы. Они могут не только сделать изобретение, но и оформить патент на него, построить фабрику, разбогатеть, они встраиваются в капитализм. Русские интеллигенты изначально образуют изолированный слой. Патентное право не работает. Построить фабрику имеет право либо дворянин, либо купец 1–2-й гильдии, но традиции этих сословий препятствуют их участию в промышленности.

2. Европейские интеллектуалы участвуют в Промышленной революции. Все её издержки они относят на счёт феодализма и землевладельцев. Значительная часть этих интеллектуалов — инженеры. Русские интеллигенты видят, что в России не происходит Промышленной революции. Но саму эту революцию они отождествляют с капитализмом и на её счёт относят обезземеливание европейских крестьян и жуткие условия жизни этих разорённых крестьян в городах. В итоге им и российский застой не нравится, и западный капитализм их отталкивает. Почти все они — из дворян.

3. Европейские интеллектуалы осознают обречённость мелкого крестьянского хозяйства. У них перед глазами — примеры лучшего хозяйствования. Для них разорение крестьян — печально, но неизбежно. Русские интеллигенты обречённость мелкого крестьянского хозяйства не осознают, поскольку в условиях России оно ещё не обречено.

Впрочем, возможно, для первой половины XIX века и это описание отличий слишком сложно. Дворянская интеллигенция впервые заявила о себе как о самостоятельной силе в декабре 1825 года, когда попыталась организовать государственный переворот. Сделала она это «по-интеллигентски». Вместо того чтобы, как водится, убить претендента на престол, она демонстрацией силы занималась, мечтая, похоже, вовсе обойтись без крови. По поводу программы они тоже не сумели договориться меж собой, и Муравьёв был категорически против программы Пестеля. Но обе программы — чисто политические. И совершенно утопические. Пестель хотя бы понимал, что без революционной диктатуры его программа осуществлена быть не может. Хотя диктатура Пестеля вряд ли была бы лучше диктатуры Робеспьера. Освободить крестьян с землёй и дать им право голоса — прекрасно. Да только кто бы заставил этих крестьян платить налоги? Или хлеб сдавать в неурожайный год? Разве что революционная диктатура. И кого бы могли выбрать в Народное вече неграмотные люди, в жизни за пределы села не выезжавшие? Пошли бы они это вече защищать? Не нуждались они вовсе в этом вече. Но пошли бы после суровых мобилизаций, как стало ясно в 1918 году, 93 года спустя. А возможно, что и нет, царь им был ближе непонятной республики. А вот дворяне-то пошли бы воевать за свою утерянную собственность.

А республика, она в тот момент так ли уж была нужна России? Вот оценка Валового Внутреннего Продукта (по паритету покупательной способности) в миллиардах американских долларов по курсу 1990 года, сделанная британским экономистом Энгусом Мэдисоном («Contours of the World Economy, 1–2003 AD», 2997, Angus Maddison). Я привожу только часть таблицы за период с 1000 по 2003 год после РХ.

Год Страна
Россия(СССР) Франция Германия Великобритания США Испания
1000 2,84 2,76 1,44 0,80 0,52 1,80
1500 8,46 10,9 8,26 2,82 0,80 4,5
1600 11,4 15,6 12,7 6,00 0,60 7,03
1700 16,2 19,5 13,7 10,7 0,53 7,48
1820 37,7 35,5 26,8 36,2 12,5 12,3
1870 83,6 72,1 72,15 100,2 98,4 19,6
1913 232,4 144,5 237,3 224,6 517,4 41,7
1950 510,2 220,5 265,4 347,8 1,456, 61,4
1973 1,513 684,0 944,7 675,9 3,537, 266,9
2003 1,552,2 1,315,6 1,577,4 1,280,6 8,430,7 684,5

Замечу, что императорские Россия и Германия смотрятся в 1820–1913 годах получше республиканской Франции, а кайзеровская Германия — получше уже и Великобритании. Впрочем, похоже, Пестель и Муравьёв про экономику не думали. И представляли эти люди вовсе не всю дворянскую интеллигенцию, а лишь наиболее радикальную её часть. Но восстание подавили, радикальную часть сослали, прочие части замолчали. И так до тех пор, пока все накопившиеся проблемы не прорвались после поражения в Крымской войне.

Тут уже начались настоящие реформы сверху. К тому моменту появилась уже разночинная интеллигенция и интеллигенция творческая. И вся интеллигенция первоначально очень положительно отнеслась к реформам. Но раскололо её полностью освобождение крестьян. Это псевдоосвобождение было результатом очень тяжёлого компромисса между дворянством и самодержавием. Не удовлетворило оно никого. Крестьяне стали не свободными, а «выкупными». А выкуп им пришлось заплатить такой, что реально они заплатили и за землю, и за волю. Да ещё часть земли у них отобрали. Если бы их освободили без земли, им хоть за волю платить не пришлось бы. Если бы их освободили с землёй, не отбирая никакой её части, они хотя бы не думали, что их попросту ограбили (а так оно и было). Русский капитализм тоже ничего не выиграл, поскольку крестьяне остались привязанными к земле, и крестьянская община сохранилась. В результате произошла серьёзнейшая десакрализация царской власти, а заодно и церкви, которая вынуждена была реформу поддержать. Реформа была проведена в интересах одной социальной группы — дворянства, но в силу культурных особенностей эта группа не могла перерасти, скажем, в буржуазию. Заниматься производством она считала ниже своего достоинства, её историческая роль заканчивалась. Не случайно в 1905–1907 годах 1 и 2-я Государственные Думы голосовали за ликвидацию «отрезков» (отторгнутой у крестьян земли в ходе «освобождения»). Голосовали и революционеры, и «трудовики», и кадеты. Поэтому в падение монархии в 1917 году решающий вклад внесли не капиталисты (кадеты), не интеллигенты и не крестьяне, а сама монархия. Заложенная в 1861 году бомба взорвалась. До этого, правда, были «Народная воля» и убийство Александра II. Но непонятно, почему это деяние надо вешать на интеллигенцию. Интересен состав Исполнительного комитета «Народной воли». Это Желябов (родом из крестьян), Перовская (из дворян), Кибальчич (из духовенства), Михайлов (из крестьян), Рысаков (из мещан). Да, это были экстремисты, но происходили они из всех слоёв российского общества.

Нельзя, однако, сказать, что собственно интеллигенция была благожелательно настроена к правительству. При Николае I существенно выросло число чиновников, тогда и появилась разночинная интеллигенция. Из кого она формировалась? — А в основном из детей духовенства. Если в странах католических был «целибат» — требование безбрачия священников, а в странах протестантских детей духовенства поглощала в XIX веке промышленность, то в России долгое время дети священников сами становились священниками. В связи с территориальным распространением православия они были востребованы. Но в XIX веке распространяться было уже некуда. В отсутствие антибиотиков выживаемость детей в основном определялась гигиеной и качеством питания. У духовенства с этим было заметно лучше, чем у крестьян, например. Детей выживало гораздо больше, чем появлялось для них новых приходов. И им приходилось искать новое поприще. Например, дед Белинского — священник, отец — врач, а сам он — литературный критик. Благодаря таким корням интеллигенция была очень склонна осуждать действия, идущие вразрез с христианской моралью. Социальные лифты, которые превращали бы интеллигентов в предпринимателей, не работали. Савва Морозов — из крестьян, Путилов — из дворян, Обухов — из дворян, Лис и Бромлей, Нобель и Сименс — иностранцы. А кому-то из интеллигенции в этот список затесаться не удалось. Как-то не принято это было. Вот в Англии Уатт ещё и сделать толком ничего не успел, а уже стал компаньоном Болтона. А в России Менделеев разработал технологию получения машинных масел из нефти, завод спроектировал. Масла получились прекрасные, завод дал огромную прибыль Нобелям. А Менделееву — премию и «большое спасибо». Думаете, сам не хотел? А с чего бы вдруг? В академики его не приняли, из Университета уволили. Но если уж у Менделеева не получалось, на что могли претендовать остальные? В таких условиях интеллигенция была склонна жить жизнью духовной и критически относиться к правительству.

Мединский совершенно правильно пишет, что община существовала почти у всех народов в то или иное время. Вот у немцев она была, но в XIV веке прекратила существование. И ещё в начале XIX века немцы в Европе считались мечтателями. Но вкусили прелестей капитализма (Промышленной революции) и к 1872 году (Франко-прусская война) стали очень даже практичны. Но позвольте, по-настоящему капитализм стал развиваться в Германии в 30-е годы XIX века и, стало быть, всего за 42 года сделал немцев практичными. А русские обучались капитализму 56 лет, с 1861 по 1917 год, и ничуть он их не изменил. Или русские и впрямь «духовней», или есть ещё причины такого развития событий. И тут вспомним, что «дорого яичко ко Христову дню». Крестьянская община в России ни в XIV, ни в XIX веке никуда не делась. Именно она встретилась лицом к лицу с грабительским «освобождением» и с нарождающимся капитализмом. Именно она наступлению капитализма всячески противостояла. Именно из неё выходили люди, которые шли кто в рабочие, а кто и в Исполнительный комитет «Народной воли». Когда в 1905 году после «Кровавого воскресенья» началась революция, многие ожидали, что, по примеру Запада, рабочие будут долго и трудно организовываться. Но это были другие рабочие. Они из общины вышли, и организация была у них в крови. Уже через 10 месяцев последовала Октябрьская всероссийская политическая стачка. Тот путь, на который западноевропейским рабочим потребовались десятилетия и века (в Англии чартисты — 1830 год, всеобщая стачка — 1926 год), был проделан за 10 месяцев. В феврале 1917 года реально восстание началось с того, что казаки на Знаменской площади (ныне — площади Восстания) убили жандармского офицера. Позднее восстали запасные полки, тоже явно не из интеллигентов состоящие. Позже в нарастающем хаосе чаша весов колебалась. И всё же в решающий момент именно крестьянская община в 1917–1920 годах сделала выбор между большевиками и кадетами в пользу большевиков. А интеллигенция как раз большевиков не приняла, основная её масса в 1918–1921 годах эмигрировала. Роль духовного мотора в 1861–1920 годах выполнила крестьянская община, которой к концу указанного периода жить-то оставалось 10 лет.

Реформа 1861 года преследовала чисто фискальные цели, а именно как можно больше денег отобрать у крестьян и передать дворянам. Александру II за такую реформу трудно сказать спасибо. Но ведь и он сам пал её жертвой, будучи убит. С одной стороны, реформаторы в России, если сделают хоть что-то, сразу себе памятник требуют. Хотя за что памятник, когда всё так косо и криво в этой реформе? С другой стороны, а что вообще можно сделать в той ситуации, в какой обычно в России проходят реформы? Александр II в своих реформах на кого мог опереться? На дворянство? Так вот он на него и опёрся. На крестьянство? Организованной силы оно не представляло и никаких реформ ещё не хотело. На буржуазию? Так Промышленная революция ещё не началась, и буржуазия была слаба крайне. На разночинцев? Так их было в стране — «кот наплакал». Легко предъявлять претензии, тяжело действовать. В Западной и Центральной Европе дворяне были сами заинтересованы в освобождении крестьян. А в России — увы, это было экономически нецелесообразно для них. А именно они составляли главную часть всех управленцев. Не имея другой опоры в обществе, кроме дворянства, мог ли Александр II провести «освобождение крестьян» иначе? В общем, виноватых опять нет.

Читал я как-то лекцию Александра Аузана «Общественный договор и гражданское общество». Там разница в скорости развития Испании и Англии в 1700–1820 годах объяснялась тем, что «просто при распределении прав между королем и парламентом так сложились силы и размены, что вопрос о налогах в Англии попал в руки парламента, а в Испании — в руки короля». Однако впоследствии, изучая историю Промышленной революции, я убедился, что это вовсе не так. Английский парламент спокойно профинансировал создание самой большой в мире колониальной империи, как сделал бы на его месте любой король. А вот Промышленная революция случилась без его непосредственного участия. Уатту и Аркрайту, Кромптону и Корту никаких денег от парламента вовсе не досталось. И от эксплуатации колоний они не получили ничего. И даже первоначальный капитал они получили не в банке, а от друзей и знакомых. Пройдёт 2 века, и современные нам Биллы Гейтсы и Стивы Джобсы тоже получат стартовый капитал не в банке, а от друзей и родственников. Так что дело, видимо, не в том, что парламент с деньгами обращался хорошо, а король — плохо. И конфискациями в 1780 году (примерное начало Промышленной революции) не занимались ни в Англии, ни в Испании, ни в России. И невыносимыми налогами нигде промышленность не обкладывалась. Когда победа уже случилась, к ней все норовят присосаться. Но что-то всё-таки было в Англии, чего не было в России? Приведу, что реально нашёл:

• В Англии, как и в России, тоже было сословное деление общества. Но затрагивало оно только самый верх (короли — лорды). Ниже всё было совершенно демократично. Любой мог построить фабрику, у кого были деньги на постройку и покупку земли. А в России только дворянин или купец 1-й или 2-й гильдии могли фабрику построить. И Савва Васильевич Морозов сначала выкупился из крепостной зависимости, потом стал купцом 1-й гильдии, а потом уж начал строить фабрики.

• В Англии уже существовала развитая патентная система. Благодаря этому изобретения можно было не засекречивать и не трястись над тем, что изобретённый станок кто-то скопирует. С 1623 года патентное право существует в Англии, а в России — с 1812-го.

• Не знаю я подробностей об английской системе образования в XVIII веке. Да, в 1780 году в городе Глочестер (Англия) была организована первая «воскресная школа». Но чему и насколько хорошо там учили? Во всяком случае, 13-й ребёнок в семье портного, Аркрайт, сумел изобрести прядильный станок, сделать чертежи и изобретение запатентовать. Для этого маловато читать по складам.

Видимо, английский парламент внёс свою лепту в Промышленную революцию, но не путём регулирования налогов и формирования бюджета. Регулярное государство, кстати, существовало по всей Европе, включая Россию. В регулярном государстве всё подчиняется законам. Вот только законы бывают разные.

В общем, в России конца XVIII века свой Адам Смит не появился. Образованный слой того времени — дворянство — не о Промышленной революции думал, а ужасался эксцессам Великой Французской революции. Новых социальных групп не появилось. Александр II был вынужден в своих реформах опираться на дворянство. Организованный передел собственности, осуществлённый Александром II, оказался ужасен и привёл, в конце концов, к революционному переделу собственности. Ну а сначала — к созданию духовного общества и высокодуховной интеллигенции. Можно ли было провести реформы лучше? Можно, только задним умом мы все крепки. А тогда «хотели, как лучше, а получилось, как всегда».

Далее, после Октябрьской революции 1917 года, история опять начала воспроизводиться. Уж казалось бы, сколько интеллигенции эмигрировало, сколько выслали. Ан нет, возрождается. И из знаменитых деятелей науки и культуры того времени трудно найти тех, кто рабфак заканчивал. До 1929 года шёл прямой и обратный передел старой собственности, а интеллигенция ворчала, открыто или явно. В 1929 году начались Коллективизация и Индустриализация. Тут русская интеллигенция на некоторое время оказалась в той же ситуации, что европейские интеллектуалы в XIX веке. С одной стороны, крестьян жалко. С другой стороны, понятно же, что единоличное крестьянское хозяйство обречено. С третьей стороны, появляется огромная востребованность и чувство сопричастности великим переменам. Промышленная революция ведь идёт. С четвёртой стороны, врут кругом, слушать противно. Но зато деньги платят, интеллигент тогда — уважаемый, обеспеченный человек. И большинство включились в работу, засучив рукава. Неизвестно, созданием какой интеллигенции это могло бы кончиться. Но в 1937 году, через 8 лет после начала великих перемен, когда контуры успеха уже прорисовались совершенно явно, Сталин развязал Большой террор. Вытекал он не из перемен, а из личности Сталина, но противостоять ему при той структуре общества не было никакой возможности. Затронул он добрую треть тогдашней элиты. Всей элиты, а не только интеллигенции. Это на следующие 54 года обеспечило элиту «бродильными» элементами. На несколько лет этот процесс был прерван войной. Зато в 1956 году, после XX съезда КПСС, вся элита, включая номенклатуру и интеллигенцию, оказалась расколота противоположными оценками личности Сталина. Это уже было фатально. К середине 1970-х, когда наступило бюрократическое окостенение советской системы управления и закрылись социальные лифты, вся интеллигенция и большая часть управленцев критически относились к системе. Одни хотели вернуться к методам Сталина, другие — уничтожить саму память о них. Но все хотели другой власти.

Увы, это очень характерно для русской интеллигенции — критиковать всё без разбору. Часто по причинам противоположным. И совершенно не думая о том, что и как делать после того, как удастся текущую власть скинуть. Потом ВСЕГДА начинается резня и/или голод. Но нам это не важно. Главное — «разрушим до основания». А уж каким чудом «мы новый мир построим», будем думать потом. За границей, или в бараке, или собирая бутылки на помойке. Но об этом позже.

Я уже писал выше, что такое «кризис доверия к власти», ведущий к Смутному времени. Вопрос в том, почему та часть элиты, которую не затронул Большой террор, не парализовала усилия той части элиты, которую Большой террор затронул? Ну, во-первых, часть элиты, которую не затронул Большой террор, рассматривала это как случайную удачу. Во-вторых, вся элита была недовольна властью. Сталин не слишком заморачивался с идеологическим основанием своего режима. Он построил регулярное государство, держащееся не только на страхе, но и на всеми понимаемом порядке. Как пели в 50-е годы: «Вот сидит паренёк, без пяти минут он мастер…Он на правильном пути. Хороша его дорога». Последователи Сталина, наоборот, решили воплотить в жизнь идеологические догмы, на которые Сталину было плевать. Поэтому мастер стал получать зарплату меньше рабочего, а инженер — меньше мастера. Стимулы к служебному росту исчезли. Распространилось пьянство, в том числе на рабочем месте. И пресекать это было запрещено по тем же идеологическим соображениям. Потом, в связи с безудержным ростом дефицита, настоящими хозяевами жизни стали работники торговли. Элита постепенно осознала, что она — никакая уже не элита. И что это — не порядок, а бардак, который ей совершенно не нужен. И что для борьбы с этим бардаком никаких средств ей не дано. Остальное было предопределено. Последняя попытка спасти режим — путч ГКЧП — выглядела ещё более нелепо, чем восстание на Сенатской площади.

Ну и вернёмся к современности. Говорите, духовность пропала? Стало быть, у нас в обществе появилось уважение к богатым? Ой ли? — Что-то я не вижу этого совсем. Т. е. они, возможно, друг друга и уважают. А прочее общество разделяет одну из трёх точек зрения:

• все богатые воры, если не хуже,

• да, они воры, но это потому, что у нас не воровать невозможно,

• нет, некоторые богатые всё же разбогатели честным путём.

Причём третью точку зрения разделяет не так уж много людей. Бизнес, оказавшись под огнём, перевёл стрелки на новый жупел — бюрократов. Вот бюрократы и бизнес так друг друга и поливают во всех СМИ. А общество тихо звереет. Мысль разбогатеть самому большинство людей давно оставили. Социальные лифты закрываются. Государство с малым бизнесом работать не умеет и не хочет. Чем он лучше единоличного крестьянского хозяйства? Он же не эффективен. Ату его! А он, господа, не для эффективности нужен. Он выполняет роль социального лифта. Все эти американские Майкрософты и Эпплы, сверхгиганты, когда-то были малым бизнесом. Строить государственно-монополистический капитализм, возможно, приятнее, но может очень плохо кончиться. Как бы на берёзе не повиснуть в одночасье! Под бурные крики одобрения высокодуховного населения. До этого далеко ещё, говорите? Согласен, далеко. Но когда воспроизводятся условия, воспроизведётся и выход из этих условий. А вот этого не хотелось бы. Ни далеко, ни близко. И вот это гораздо важнее, чем количество партий в Думе.

Ну а интеллигенция, будучи одним из самых низкооплачиваемых слоёв общества и лишённая социальных лифтов, куда она денется? Вот она, голубушка, рассаживается по кухням, по интернет-форумам, и привычно ругает всех и вся. Причём часть хочет обратно, в социализм, а другая часть обратно, в 90-е, хотя там и там нет никаких решений никаких вопросов. Она вам не нравится? А вы что сделали, чтобы создать другую интеллигенцию?