Антрополог на Марсе.

Посвящаю семерым людям, истории которых я описал в этой книге.

Вселенная не только кажется странностью, но и является странностью, которую мы можем себе представить.

Джон Холдейн.

Интересуйтесь не только болезнью своего пациента, но и главным образом тем, что из себя представляет ваш пациент.

(Приписывается Уильяму Ослеру).

Прежде всего я выражаю горячую благодарность моим наблюдаемым: Джонатану И., Грегу Ф., Карлу Беннету, Верджилу, Франко Маньяни, Стивену Уилтширу и Темпл Грэндин. Перед ними, а также перед их семьями и врачами я в неоплатном долгу.

Не менее я признателен и коллегам: Бобу Вассерману, оказавшему мне неоценимую помощь при изложении «Истории художника с цветовой слепотой», и Ральфу Сигелю, с которым я плодотворно сотрудничал при написании других парадоксальных историй, вошедших в данную книгу.

Я благодарен и многим другим своим друзьям и коллегам за предоставленную мне информацию, за их поддержку и помощь. С некоторыми из них — такими, как Джерри Брунер и Джеральд Эдельман — я сотрудничал в течение нескольких лет, с другими контактировал реже, но и им я многим обязан. Вот их имена: Урсула Беллуджи, Питер Брук, Элизабет Чейз, Патриция и Пол Черчленды, Джоан Коэн, Пиетро Корси, Фрэнсис Крик, Антонио и Ханна Дамазио, Мерлин Дональд, Фримэн Дайсон, Кэрол Фельдман, Шейн Фистелл, Аллен Фербек, Фрэнсис Фаттерман, Элконон Голдберг, Стивен Джей Гулд, Ричард Грегори, Кевин Халлиган, Лоуэлл Хэндлер, Микки Харт, Джей Ицковиц, Хелен Джонс, Эрик Корн, Дебора Лай, Скит и Дорис Лейны, Сью Леви-Перл, Джон Макгрегор, Джон Маршалл, Хуан Мартинес, Джонатан и Рэчел Миллеры, Арнольд Моделл, Джонатан Мюллер, Джок Мюррей, Кнут Нордби, Майкл Пирс, В. С. Рамачандран, Изабель Рэпин, Крис Роленс, Боб Родман, Израэль Розенфилд, Кармен Росс, Иоланда Руэда, Дэвид Сакс, Майкл Сакс, Дэн Шахтер, Мюррей Шейн, Герб Шаумбург, Сьюзен Шварценберг, Роберт Скотт, Ричард Шоу, Леонард Шенголд, Ларри Сквайр, Джон Стил, Ричард Стерн, Дебора Теннен, Эстер Телен, Конни Томайно, Рассел Уоррен, Эд Вайнбергер, Рен и Джоасия Вешлеры, Эндрю Уилкс, Харви Волински, Джерри Янг и Семир Зеки.

Многие специалисты поделились со мною знаниями в области аутизма. Это прежде всего мои друзья и коллеги: Изабель Рэйпин, Дорис Аллен, Говард Блум, Марлен Брайтенбах, Джинджер Кларксон, Юта Фрис, Дениз Фрухтер, Беата Хермелин, Патриция Крантц, Линн Маккланнахан, Клара и Дэвид Парк, Джесси Парк, Салли Рамсей, Бернард Римлэнд, Эд и Рива Ритво, Мира Розенберг и Розали Уинард.

При изложении истории Стивена Уилтшира мне оказали большую помощь Лоррейн Коул, Крис Маррис и в особенности Маргарет и Эндрю Хьюсоны.

Я также благодарен своим многочисленным корреспондентам, включая анонима, приславшего мне копию фейетвиллского[1] «Обсервера» за 1862 год. Многие полученные от них сведения я использовал в своей книге, а толчком к ее написанию явилось письмо матери мистера И., полученное мною в марте 1986 года.

Помогала мне при написании книги и окружающая меня обстановка, которую я выбирал для раздумий и размышлений, — тихие места, где мне никто не мешал. Любимыми местами для меня стали Нью-Йоркский ботанический сад (особенно его папоротниковая площадка, в настоящее время свернутая), берега озерка около отеля «Лейк Джефферсон», Нью-Йоркский институт гуманитарных наук, где я провел ряд исследований, изучая случай мистера И., а также библиотека Медицинского колледжа имени Альберта Эйнштейна, в которой я изучал интересовавшие меня публикации. Но больше всего я люблю размышлять в воде, плавая в бассейне, реке или озере.

Отмечу также, что для работы над историей «Жизнь хирурга» (изучения нейроантропологии синдрома Туретта) мне выделил субсидию фонд Гуггенхайма.

Первые редакции «Истории художника с цветовой слепотой» и «Последнего хиппи» были опубликованы в «Нью-Йоркском книжном обозрении» при содействии Роберта Сильвера, а другие истории, вошедшие в эту книгу, увидели свет в «Нью-Йоркере» при содействии Джона Беннета.

В редактировании и издании этой книги принимали участие Дэн Франк, Клодин О’Херн, Жак Грэхем, Джим Зильберман, Хизер Шрёдер, Сьюзен Дженсен и Сюзанна Глюк. Наконец, хочу отметить особо Кейт Эдгар, моего друга и неизменную помощницу, которая занималась всеми аспектами этой книги при ее написании и выходе в свет.

Но, конечно, этой книги не было бы без людей, ставших ее героями. Этим семерым людям, доверившим мне собственное здоровье, постоянно уведомлявшим меня о своем самочувствии и ставшим моими друзьями, я и посвящаю свой труд.

Я пишу эту книгу левой рукой, хотя я и правша. Пользоваться правой рукой я не могу, ибо месяц назад повредил плечо. Я пишу медленно, испытывая определенные неудобства, но, признаться, с каждым днем все увереннее. Эта уверенность постепенно передается и другим моим действиям, совершаемым левой рукой. Моя правая рука на перевязи, и в первые дни после получения травмы мне было трудно сохранять равновесие при ходьбе. Теперь я передвигаюсь свободно, уверенно, обретая привычное равновесие. Вместе с тем я обрел и новые навыки и даже, пожалуй, новую индивидуальность — по крайней мере в том, что касается двигательных функций. Должно быть, этим я обязан произошедшему изменению параметров программы моего мозга: синаптических весов, связей и импульсов (хотя не берусь этого утверждать, ибо наши познания о работе мозговых зон слишком поверхностны).

Конечно, я заставил себя приспособиться к неудобству, преуспев в своем начинании путем проб и ошибок и тем самым натрудив пальцы левой руки, но все же в основном это приспособление произошло бессознательно, за счет адаптации, о которой мне ничего не известно. В следующем месяце, если я пойду на поправку, мне придется привыкать к своему прежнему положению, восстанавливая «естественность» своей левой руки, чтобы стать снова таким же, как и здоровые люди.

Однако такое восстановление произойдет, несомненно, автоматически, став простейшим процессом наподобие заживления царапины, хотя и вовлечет в свою сферу и мозг, и мышцы, и целый ряд психических процедур, включая их синтез, а еще — поиск и нахождение временно утраченных навыков.

Мой хирург, многоопытный человек, который, кстати, перенес ту же травму, сказал мне: «Для адаптации человека к новой реальности существуют всевозможные руководства, рекомендации, предписания, но все они носят общий характер. До частностей вы дойдете сами».

Похоже высказался и Джей, мой физиотерапевт: «Адаптация для каждого человека носит индивидуальный характер. Нервная система сама намечает себе дорогу. Вы, как невролог, должно быть, наблюдаете это явление постоянно».

По словам Фримэна Дайсона, с восхищением отмечающего богатство физического и биологического миров и разнообразия проявлений всего живого, присущее природе воображение гораздо богаче воображения человека.

Я, как врач, полагаю, что богатство природы следует изучать применительно к здоровью и недугам человека, а также применительно к многочисленным формам его адаптации к изменившимся условиям жизни после перенесенных несчастий.

Болезни, дефекты, душевные неурядицы могут сыграть парадоксальную роль, вызвав к жизни скрытые силы и потаенные возможности организма, о существовании которых человек даже не подозревает. Парадокс болезни заключается в ее созидательном, полезном для человека потенциале. Любой человек может прийти в угнетенное состояние, заболев или приобретя физический недостаток, но зачастую болезни, а также врожденные или приобретенные недостатки, нарушая физические способности человека, могут неожиданно привести к эволюции нервной системы на ее новом пути развития. Эту сторону проявления физических недостатков, равно как и болезней, я и описал в своей книге.

Подобных соображений придерживался и А. Р. Лурия, который более других неврологов своего времени преуспел в лечении пациентов, страдавших локальным повреждением мозга или перенесших инсульт, одновременно изучая их адаптацию к новым условиям жизни и процесс постепенного выздоровления. Будучи молодым человеком, Лурия под руководством Л. С. Выготского работал также с глухими и слепыми детьми. Приведем высказывание Выготского:

Ребенок с физическим недостатком представляет собой качественно отличный, уникальный тип развития человека… Если слепой или глухой ребенок достигает того же уровня развития, что и здоровый, то у ребенка с физическим недостатком это развитие происходит иным путем, другим курсом, с помощью иных средств, и потому крайне важно для педагога знать эти средства и этот курс. Уникальность ребенка с физическим недостатком трансформирует минус дефекта в плюс компенсации недоразвитых или нарушенных физических функций.

Лурия полагал, что изучение адаптации человека с физическим недостатком к реалиям жизни требует нового взгляда на человеческий мозг, допускающего, что мозг находится не в статическом состоянии с заложенной в нем программой, а в состоянии динамическом, являясь гибкой системой, способной приспосабливаться к потребностям организма и сверх того согласованно формировать личность и образ мира независимо от нарушений мозговых функций.

Понятно, что мозг ежеминутно дифференцируется, в нем сотни мельчайших зон, ответственных за восприятие и поведение человека, начиная от восприятия цвета и телодвижений до интеллектуального развития индивидуума. Вопрос в том, как эти зоны участвуют и взаимодействуют при создании личности.[2]

Вместе с тем я убежден в необыкновенной функциональной пластичности мозга, в его способности к адаптации к невральным и сенсорным нарушениям, что и стало основой моего подхода к больным. Я до такой степени уверовал в это, что временами думаю, почему бы такие понятия, как «здоровье» и «болезнь», рассматривать не с устоявшейся точки зрения, а с точки зрения способности организма адаптироваться к недугам.

Болезнь предполагает расстройство жизненных функций, но такое расстройство не должно превалировать. Почти все мои пациенты вернулись к нормальной жизни, не только преодолев полученные расстройства, а благодаря им и даже с их помощью.

В этой книге приводится семь историй, каждая — о проявлении человеческого духа в неожиданном ракурсе. В этих историях рассказывается о людях, страдавших различными неврологическими расстройствами: синдромом Туретта, аутизмом, амнезией, цветовой слепотой. В традиционном представлении для врача все они — пациенты, но можно смело сказать, что каждый из этих людей еще и яркая уникальная индивидуальность со своим внутренним миром.

Все эти люди преодолели свою болезнь с помощью удивительной, а порой и опасной способности организма перестраиваться и адаптироваться в соответствии с возникшими невральными и сенсорными нарушениями. В своих предыдущих книгах я писал о «сохранении» личности, а иногда (значительно реже) и о «потере» личности при неврологических расстройствах. Теперь мне кажется, что эти термины излишне просты, а в таких ситуациях нет ни «потери», ни «сохранения» личности, а есть ее адаптация и даже трансмутация, приводящие к радикальному изменению мозга применительно к новой «реальности».

Для врача обследование больного означает изучение его личности и его внутреннего мира, сложившегося в результате недуга. Конечно, пути, которыми мозг пациента создает новый собственный мир, не могут быть поняты без взгляда извне. Но в дополнение к объективному обычному подходу к больному нужно использовать и интерсубъективный подход, следуя высказыванию Фуко: «Проникая в болезненное сознание пациента, пытайтесь увидеть патологический мир больного его собственными глазами».

Лучше всех о важности эмпатии сказал Гилберт Кийт Честертон устами своего героя патера Брауна. Когда детектива спросили о его методе, о науке сыска, отец Браун ответил:

Наука — великая вещь, если это наука. Настоящая наука — одна из величайших вещей в мире. Но какой смысл придают этому слову в девяти случаях из десяти, когда говорят, что сыск — наука, криминология — наука? Они хотят сказать, что человека можно изучать снаружи, как огромное насекомое. По их мнению, это беспристрастно, а это просто бесчеловечно. Они глядят на человека издали, как на ископаемое; они разглядывают «преступный череп», как рог у носорога. Когда такой ученый говорит о «типе», он имеет в виду не себя, а своего соседа — обычно бедного. Конечно, иногда полезно взглянуть со стороны, но это — не наука, для этого как раз нужно забыть то немногое, что мы знаем. В друге нужно увидеть незнакомца и подивиться хорошо знакомым вещам. Можно сказать, что у людей — короткий выступ посреди лица или что мы впадаем в беспамятство раз в сутки. Но то, что вы назвали моей тайной, — совсем, совсем другое. Я не изучаю человека снаружи. Я пытаюсь проникнуть внутрь.[3]

Изучение личности, внутреннего мира больного не может быть досконально осуществлено в условиях медицинского учреждения. Французский невролог Франсуа Лермитт, помимо обследования пациентов в больнице, навещает их дома, ходит с ними по театрам и ресторанам, совершает с ними загородные прогулки, живя их жизнью, насколько это возможно. Когда моему отцу, врачу, было под девяносто, но он все еще не собирался уходить на покой, домашние сказали ему: «По крайней мере откажись от вызовов на дом». Но он ответил: «От вызовов на дом не откажусь. Лучше оставлю все остальное».

Руководствуясь этой мыслью, я снял свой белый халат и практически оставил медицинские учреждения, в которых проработал двадцать пять лет, предпочтя изучать жизнь своих пациентов в естественных, повседневных условиях, частично как натуралист, изучающий редкие формы жизни, частично как антрополог и нейроантрополог, но главным образом как врач общей практики, посещающий пациентов, находящихся в критическом состоянии.

В этой книге описаны семь историй о метаморфозах в области неврологии, о трансформации в альтернативные состояния, в другие формы жизни, не менее человеческие, хотя и отличные от обычных.

1. История художника с цветовой слепотой.

В начале марта 1986 года я получил следующее письмо:

Я преуспевающий художник, мне шестьдесят пять лет. 2 января этого года, управляя автомобилем, я столкнулся с грузовиком, задев его правым крылом машины. В местной больнице мне сообщили, что в результате удара я получил сотрясение мозга. Последствия для меня как художника оказались ужасными. При осмотре у окулиста я не смог различить на таблице буквы, они казались мне знаками греческого письма. Хуже того, я перестал различать цвета. Окружающий меня мир превратился в черно-белый. Через несколько дней острота зрения, к счастью, восстановилась, больше того, я стал видеть намного лучше, обретя дальнозоркость: мог разглядеть червя, находящегося от меня в нескольких метрах. Я перебывал у нескольких окулистов, но помочь мне они не сумели, сославшись все, как один, на то, что с подобным случаем в своей практике не встречались. Не помогли мне и неврологи. Ничего не дал и гипноз. И теперь моя собака коричневого окраса кажется мне грязно-серой, томатный сок — черным, а изображение на экране цветного телевизора — черно-белым…

Далее автор письма спрашивал у меня, не встречался ли я в своей практике с подобными случаями, могу ли я объяснить такой случай, а главное — могу ли помочь ему.

Жалобы художника показались мне необычными. Нарушение цветоощущения — обычно врожденная недостаточность. Неспособность воспринимать красный, зеленый и другие цвета или — что встречается крайне редко — полная цветовая слепота проистекают от дефектов колбочек (фоторецепторов) сетчатки. Однако здесь я столкнулся с совсем иным случаем. Мой корреспондент, Джонатан И., всю жизнь имел нормальное зрение и родился с нормальной сетчаткой глаз, потеряв цветовое восприятие в возрасте шестидесяти пяти лет в результате произошедшего с ним несчастного случая. Внезапность потери цветового восприятия несовместима с постепенным старением организма, способным повлиять на колбочки сетчатки, и потому, насколько я рассудил, все дело в повреждении, произошедшем на более высоком уровне — в тех частях мозга, которые ответственны за восприятие цвета.

Полная цветовая слепота, вызванная повреждением мозга, так называемая церебральная ахроматопсия, хотя и была впервые описана около трех столетий назад, до сих пор мало изучена. Впрочем, ахроматопсия, подобно всем невральным расстройствам, весьма интересует неврологов, ибо изучение этого отклонения может выявить механизмы невральной структуры и показать, как мозг «видит» или воспроизводит цвет. Естественно, получив письмо мистера И., я заинтересовался произошедшим с ним случаем, сознавая, что потеря цветового восприятия для художника — подлинное несчастье.

Проблемы цвета на протяжении многих веков интересовали художников, философов, естествоиспытателей. Спиноза написал свой первый трактат о радуге, Ньютон установил сложный состав белого света. Иоганн Вольфганг Гете, подобно Ньютону, пропускал луч солнечного света сквозь призму из оптического стекла, получая на экране цветную полоску — спектр. Проблемами цвета интересовались Шопенгауэр, Томас Юнг, Гельмгольц, Максвелл, а последней работой Витгенштейна стали «Заметки о цвете» («Remarks of Colour»). Однако и по сей день цвет для ученых — великое таинство. И все же анализ случаев, схожих с тем, что произошел с мистером И., помогает изучить не только церебральные механизмы, но и сам цвет как объект чувственного восприятия.

Получив письмо мистера И., я связался со своим коллегой и другом, офтальмологом Робертом Вассерманом, решив, что мы вместе обследуем необычного пациента и, если сумеем, то поможем ему. Впервые мы встретились с мистером И. в апреле 1986 года. Он оказался высоким сухопарым мужчиной с интеллигентным лицом. Несмотря на депрессивное состояние, он отнесся к нам с душевным расположением, а беседуя, не скупился на шутки. Разговаривая, он беспрестанно курил. Было видно, что он — заядлый курильщик: его пальцы были желты от никотина. Он рассказал нам, что в течение многих лет плодотворно работал. В молодости он сотрудничал в Нью-Мексико с известной художницей Джорджией О’Киф. В сороковых годах он работал в Голливуде художником-декоратором, в пятидесятые годы, переехав в Нью-Йорк, увлекся абстрактной живописью, а позже стал выполнять коммерческие заказы.

Из беседы с мистером И. мы выяснили, что полученная им травма вызвала не только потерю цветового восприятия, но сначала и кратковременную амнезию. Вот какие подробности мы узнали. Попав в аварию, мистер И., по всей вероятности, дал показания полицейским, после чего, почувствовав головную боль, вернулся домой. Дома, пожаловавшись жене на недомогание, но не упомянув об аварии, он лег отдохнуть и заснул как убитый, вероятно, впав в ступорное состояние. Его жена заметила, что машина повреждена, лишь на следующее утро. Когда она спросила у мужа, что произошло, мистер И., осмотрев машину, ответил: «Понятия не имею. Вероятно, кто-то в нее врезался при маневре».

Однако, когда мистер И. пришел к себе в студию, он нашел на столе копию полицейского протокола о происшедшем дорожно-транспортном происшествии, о котором он ничего не помнил. Более того, мистер И. не смог прочесть и сам протокол. Когда он поднес документ к глазам, то ему показалось, что он написан то ли на иврите, то ли на греческом языке.[4] Не помогло и увеличительное стекло. Эта литеральная алексия, нарушение узнавания символов, продолжалась пять дней, а потом прекратилась. Сообразив, что он перенес сотрясение мозга, мистер И. позвонил своему лечащему врачу, который предложил ему явиться на обследование в больницу.

Однако прежде чем поехать в больницу, мистер И. на следующий день решил опять отправиться к себе в студию, не подозревая о том, что за истекшие сутки к литеральной алексии прибавилась потеря цветового восприятия. Стоял, насколько он знал, яркий солнечный день, но, к удивлению мистера И., он вел машину словно в тумане. Дорога, дома и даже люди на тротуарах, казалось, были окрашены одной серой краской. Невдалеке от студии машину остановил полицейский. Оказалось, что мистер И. дважды проехал на красный свет. Мистер И., никогда не нарушавший правила уличного движения, естественно, удивился: нарушить правила он не мог. Полицейский попросил его выйти из машины. Придя к заключению, что мистер И. нездоров, полицейский, выписав ему штраф, посоветовал незамедлительно обратиться к врачу.

Выйдя из машины, мистер И. вздохнул с облегчением, полагая, что, оставив за спиной серость улицы и придя к себе в студию, наконец-то окажется в ярком, красочном мире. Однако, войдя в помещение, он не поверил своим глазам: его картины, в том числе и абстрактные, отличавшиеся буйством красок, предметностью, превратились в непривлекательные полотна, став черно-белыми или серыми и потерявшими напрочь выразительность и смысл. Мистер И. был подавлен, ошеломлен, глубоко потрясен. Не мысля себе жизнь без искусства, он не знал, как жить дальше. Особенно тяжело дались мистеру И. первые недели после произошедшего с ним несчастья. «Можно подумать, что цветовая слепота — невеликая горесть, — сказал мистер И., когда мы встретились в первый раз. — Так полагают мои друзья, да и жена меня утешает, приводя тот же довод. Однако на самом деле мое положение ужасающе».

Мистер И. был специалистом по цвету. Он помнил не только названия, но и номера оттенков в шкале PANTONE, которой пользовался много лет, и мог перечислить все оттенки зеленого на бильярдном столе Винсента Ван Гога. Разумеется, он помнил и все цвета на своих работах, но теперь он не только не мог их видеть, но и даже представить себе мысленным взором. Теперь картины казались ему грязной мазней, и даже белый и черный цвета выглядели неестественно, аляповато, нечисто.[5]

В тягость мистеру И. стали и люди, похожие на ожившие серые статуи, а при виде своего изображения в зеркале он вздыхал и кривился. Мистер И. стал меньше бывать на людях и даже потерял интерес к плотским утехам. Жена перестала его возбуждать, ибо кожа ее, впрочем, равно как и его, стала казаться ему серой, «крысиной». Это чувство не пропадало, даже если он закрывал глаза. Его воображение не исчезло, но мысленные образы потускнели, превратившись в бесцветные.

Неестественность восприятия угнетала мистера И., да и было с чего: с неприятными ощущениями он сталкивался на каждом шагу. Еда ему казалась невкусной, ибо наравне с другими предметами приобрела серый цвет. Когда он ел, то порой закрывал глаза, но и это не помогало — мысленный образ помидора оставался таким же черным, как и сам помидор. Удрученный столь тягостным обстоятельством, мистер И. начал отдавать предпочтение пище по природе черной или белой: черные оливки и белый рис, черный кофе и белый йогурт. Эти продукты выглядели естественно, в то время как другая еда представлялась ненатуральной. Его собака с коричневым окрасом выглядела так странно, что он едва не решил завести далматинского дога.

Житейские неудобства заполнили жизнь мистера И. докучной реальностью и повседневно допекали его, начиная с неспособности различать по свету сигнал светофора до выбора, что надеть. Вначале, когда мистер И. одевался, ему помогала жена, что раздражало его. Потом он нашел выход из положения: чтобы, одевшись, не стать похожим на попугая, он развесил в шкафу костюмы и пиджаки в определенном порядке, а на рубашки, галстуки и носки прикрепил ярлыки с обозначением цвета. За обеденным столом приходилось хуже. Если он ел один, то иногда принимал горчицу за майонез, а кетчуп за джем.[6]

Для мистера И. стали тусклыми и краски природы. Он любил цветы, но и они перестали доставлять ему удовольствие, ибо теперь он мог различать их лишь по форме и запаху. Утратили привлекательность и птицы: их оперение стало «грязным» и неприглядным. Потеряло свои краски и небо, являя мистеру И. унылую серость. Красные и зеленые перцы стали неотличимы, все, как один, сделавшись черными. Желтые и голубые предметы превратились в почти белые.[7]

Мистер И. также испытывал неудобства и от чрезмерной тональной контрастности, сопровождавшейся потерей тонких оттенков, особенно при солнечном свете или ярком искусственном освещении, при этом он сравнивал свои чувства с ощущениями, получаемыми в свете натриевых ламп, который «гасит» не только цветовые оттенки, но и сами цвета, а также с восприятием черно-белого фильма, создающего резкий контрастный эффект. Обозреваемые предметы нередко казались мистеру И. чрезмерно контрастными, как силуэты. Но если контрастность этих предметов была нормальной или ниже нормальной, то эти предметы зачастую исчезали из вида. Так, собака, которую мистер И. замечал на дороге, управляя автомобилем, исчезала из вида на фоне даже редкого подлеска. Человеческие фигуры мистер И., обретя дальнозоркость, замечал за полмили, но лица принимали ясные очертания только вблизи. Причиной тому была не агнозия, а потеря цветоощущения и восприятия тональной контрастности. Когда мистер И. сидел за рулем, у него часто возникали проблемы, ибо он принимал тени, падающие на дорогу, за ухабы и рытвины, и в этом случае или снижал скорость, или объезжал мнимые препятствия.

К цветному телевизору мистер И. старался не подходить: картинка на экране представлялась расплывчатой, что вызывало лишь раздражение. В конце концов он приобрел телевизор с черно-белым экраном. Когда у него спросили, не проще ли было убрать цвет в цветном телевизоре, он ответил, что иногда так и делал, но нужного эффекта не достигал: картинка на экране все равно отличалась от картинки, присущей черно-белому телевизору. Однако, как однажды пояснил мистер И., окружавший его мир не был исключительно черно-белым — был бы он таковым, ему было бы легче. Мистер И. даже подумывал о том, чтобы смотреть цветной телевизор в специальных очках, увеличивающих контрастность изображения.

Отчаяние от невозможности словами описать мир, в котором он оказался, и неудовлетворенность определением «черно-белый» привели мистера И. к мысли превратить свою студию в помещение серого цвета, где и потолок, и стены, и обстановка были бы только серыми. Помещение, когда я увидел его, произвело на меня ужасное впечатление, и я охотно согласился с мистером И., что на черно-белое окружение оно мало походит. Услышав о приевшемся черно-белом, мистер И. высказал мысль, что люди с нормальным зрением спокойно воспринимают, к примеру, черно-белую фотографию, ибо она привлекает внимание лишь на короткое время, больше того — ее разглядывают лишь при желании. Для него же черно-белое окружение стало повсеместной и ежечасной реальностью, и, для того чтобы показать эту реальность заинтересованным зрителям, он и «окрасил» студию в серый цвет. Однако в разговоре он подчеркнул, что полностью понять его ощущения может лишь человек, страдающий тем же расстройством зрения. Свой мир он назвал «свинцовым», однако добавив, что ни свинцовый, ни серый цвет полностью не характеризуют его, ибо он включает оттенки серого и свинцового, названий которым нет.

Неудобства и огорчения, связанные с нарушением зрения, и в самом деле преследовали мистера И. на каждом шагу. Он перестал бывать в музеях и галереях, чтобы, как раньше, полюбоваться полотнами своих любимых художников. Произведения живописи стали казаться ему неестественными, миром серых теней (по сравнению с живописными полотнами, черно-белые фотографии казались мистеру И. несравнимо более четкими). Это обстоятельство особенно угнетало его, ибо он был прекрасно осведомлен о творчестве и манере своих любимых художников, а теперь их картины, потеряв выразительность и экспрессию, лишали своеобразия и самих исполнителей, т. е. индивидуальности, которую потерял и сам мистер И.

Однажды он увидел на небе радугу, но она представилась его взору лишь бесцветным невыразительным полукругом. Мистер И. и до происшедшего с ним несчастья временами страдал головными болями. Теперь же даже мигрень представлялась ему «скучным» явлением — раньше приступ мигрени сопровождался цветными галлюцинациями, теперь при головных болях зрительные ощущения стали бесцветными.

Время от времени мистер И. пытался вызвать цветные ощущения, надавливая пальцами на глазные яблоки, однако не преуспел: возникавшие при надавливании картинки и вспышки были бесцветными. До болезни мистер И. часто видел цветные сны. Чаще всего такие образы возникали, когда ему снилось, что он рисует. Теперь его сны стали «размытыми», блеклыми или, наоборот, слишком контрастными, но в обоих случаях лишенными ярких красок и тонких оттенков цвета.

Меньшее удовольствие стала доставлять мистеру И. и музыка. Он был человеком с сильно развитой синестезией, и, когда слушал музыку, ее звуки вызывали у него соощущение цвета. Потеряв цветовосприятие, мистер И. утратил и свою редкую, необычную способность. Его внутренний «цветовой орган» перестал функционировать, и ранее неотъемлемое для мистера И. хроматическое проявление музыки исчезло из его восприятия.[8]

Поднявшись с постели после болезни, мистер И. решил попробовать рисовать, не отказываясь от красок. Он полагал, что все еще «знает», какие краски и как использовать при работе, хотя и не мог различить их по цвету. Для начала он принялся за цветы, хорошо знакомый предмет, однако все рисунки оказались неясными, неразборчивыми, о цветовой гармонии не приходилось и говорить: рисунки выглядели мазней. Лишь когда друг мистера И., тоже художник, сделал с них черно-белые фотографии, стало понятным, что же нарисовал мистер И. Контуры были исполнены аккуратно, но краски наложены кое-как. «Твои рисунки может понять лишь человек с таким же дефектом зрения, как у тебя», — сказал мистеру И. его приятель. «Оставь занятия живописью, — вторил ему другой. — В нынешнем состоянии ты не можешь рисовать красками». Мистер И. подчинился. На время, как он полагал.

В первые недели, после того как он поднялся с постели, мистер И. не находил себе места, постоянно надеясь на то, что, проснувшись однажды утром, ощутит чудесное исцеление. Ему снилось, что к нему вернулось восприятие цвета, но утро развеивало иллюзии. Мистера И. одолевали также страхи: он боялся, что вновь попадет в аварию, в результате которой и вовсе лишится зрения.

Естественно, его страшило и то, что он не сможет работать, заниматься любимым делом. Эти страхи пришли к нему, когда после болезни он попробовал рисовать, убеждая себя, что цветослепота ему не помеха, ибо он знает о цвете все. Но постепенно мистер И. осознал, что утратил не только цветовосприятие и «цветное» воображение, но и что-то гораздо большее, что трудно доходчиво описать. Он и в самом деле «знал» все о цвете, но это было «внешнее», «интеллектуальное» знание. Мистер И. понял, что он утратил память о цвете, утратил «внутреннее» знание, бывшее раньше частью его жизни. Всю жизнь он рисовал красками, но это теперь было лишь частью его биографии — тем, к чему он потерял доступ. У мистера И. создалось впечатление, что его хроматическое прошлое стерлось, изгладилось, а его «внутреннее» знание цвета исчезло, сошло на нет, не оставив следа.[9]

В начале февраля нервозность мистера И. пошла на убыль. Он немного свыкся со своим состоянием и даже стал допускать, что цветовая слепота останется на всю жизнь. Чувство беспомощности стало уступать место решительности: если он не сможет рисовать «в цвете», то остановится на черно-белых картинах, постаравшись, насколько сумеет, приспособиться к миру, в котором он оказался. Усилиться этой решимости помог случай. Однажды, когда мистер И. был за рулем, направляясь к себе в студию, он увидел восход солнца, освещавшего горизонт яркими черными лучами. «Солнце походило на бомбу, и закат над горизонтом вздымался, как гриб после ядерного взрыва, — пояснил мистер И. свои ощущения в беседе со мной. — Разве кому-нибудь приходилось видеть солнце таким?».

Вдохновленный необычайным зрелищем, мистер И. нарисовал черно-белую картину «Ядерный восход солнца», а затем взялся за абстрактную живопись, вспомнив свое былое пристрастие. Впрочем, страх ослепнуть не исчезал, и это душевное состояние мистера И. отразилось в его первых работах, сделанных после того, как он поднялся с постели. Работа стала для него единственным утешением, и мистер И. проводил в своей студии по пятнадцать-восемнадцать часов ежедневно. «Я чувствовал, что если прекращу работать, — признался он позже, — то покончу и с жизнью».

Его первые черно-белые картины, написанные в феврале и марте, обнаруживали возбуждение, страх и отчаяние автора, но в то же время они были исполнены с подлинным мастерством, свидетельствуя о том, что художник, потерявший цветовосприятие, не утратил профессиональных навыков.

За эти два месяца мистер И. нарисовал несколько десятков картин, большинству которых были присущи гротескная изломанность линий, иррациональность образов, разрыв логических связей, замененных свободными ассоциациями. Не вызывало сомнения, что, рисуя эти картины, мистер И. не только стремился к «экспрессии» и обостренному самовыражению, но и пытался в символической форме изобразить свой субъективный духовный мир.

Однако уже в мае мистер И. отошел от абстракции, вернувшись, скажем так, к реализму. Он нарисовал танцующих людей и скачущих лошадей. Эти картины были по-прежнему черно-белыми, но им были присущи «живость», динамика, чувственность. Появление новых тем в творчестве мистера И. говорило о существенных изменениях в его жизни, о выходе из депрессии.

В то же самое время мистер И. занялся скульптурой, новой для него областью творчества. И все же он преуспел, неплохо для начала совмещая опыт живописца и новое восприятие пластики и даже решив проблему пространственного восприятия. Начал он рисовать и портреты, но не с натуры, а с черно-белых фотографий, используя свои знания и накопленный опыт. И все же он жил полноценной жизнью лишь в студии. Мир за ее пределами оставался для него серым, пустым и чуждым.

Такова история мистера И., которую мы услышали от него вместе с Бобом Вассерманом, — история человека, утратившего цветовосприятие и пытавшегося приспособиться к черно-белому миру. В моей практике такого случая не было, я ни разу не наблюдал пациента с полной потерей цветового ощущения и потому не имел ясного представления ни об истинной причине заболевания, ни о том, как помочь мистеру И.

Встретившись с мистером И., мы с Бобом решили подвергнуть его различного рода тестам. Мы начали с простых тестов, используя предметы, находившиеся под рукой. Так, мы разложили перед мистером И. несколько книжек в переплетах разного цвета: голубом, красном и черном. Голубую книгу мистер И. назвал «светлой», красную и черную — «черными».

Затем мы дали мистеру И. тридцать три разноцветные нитки и попросили его рассортировать их. Он ответил, что может рассортировать их лишь по тональным значениям серой шкалы. С этой задачей он справился, разложив нитки по четырем кучкам, после чего назвал нитки в первой из них «0–25-процентными», во второй — «25–50-процентными», в третьей «50–75-процентными», а в четвертой «75–100-процентными» на серой шкале (хотя ни одна из ниток не казалась ему абсолютно белой; белые нитки представлялись ему слегка «грязными»).

Мы с Бобом не смогли проверить «чистоту» результата, ибо наше цветовое восприятие не позволяло отчетливо видеть серую шкалу. Так, люди с нормальным зрением с трудом воспринимали полихроматические картины и рисунки, выполненные мистером И., и не всегда узнавали изображенные предметы — к примеру, цветы, написанные красками. Однако с помощью черно-белой фотографии и киносъемки на черно-белую пленку мы убедились, что мистер И. отменно справился с поставленной перед ним задачей, правильно распределив разноцветные нитки на серой шкале. Возможно, он допустил некоторую погрешность, но она исходила из ставшего ему присущим ощущения контрастности и утраты способности различать цветовые тона. Когда мистеру И. предложили определить тональные переходы от черного к белому, то из дюжины цветовых тонов он различил только три.[10]

Мы также подвергли мистера И. тесту Ишихары, в котором для оценки нарушений цветового зрения используется набор псевдоизохроматических изображений цифр или букв (мы выбрали изображения цифр) в виде точек из основных цветов, окруженных точками других цветов. Мистер И. не сумел увидеть ни одной картинки, которые различаются людьми с нормальным цветовым зрением. В то же время он увидел картинки, видимые только людьми, утратившими цветовое восприятие, но не различаемые людьми с нормальным цветовым зрением, что позволило сделать заключение, что мистер И. страдает полной цветовой слепотой.[11]

Однажды мы показали мистеру И. открытку с изображением рыболова, устроившегося с удочкой на молу во время захода солнца. Мистер И., не увидев ни рыболова, ни мол, сумел различить на открытке лишь полукруг садившегося за горизонт солнца. Такие проблемы со зрением у мистера И. возникали только при виде цветных картин, изображения на черно-белых фотографиях и репродукциях мистер И. различал хорошо. Так же легко он удерживал в памяти и увиденные картины. Так, увидев цветное изображение лодки, он всмотрелся в рисунок, а затем ни разу больше не взглянув на него, нарисовал точно такой же, но только черно-белый.

В отличие от больных цветовой аномией (номинативной афазией) и цветовой агнозией, вопросы о цвете знакомых ему предметов у мистера И. затруднений не вызывали, не потерял он и цветовые ассоциации с такими предметами. Известно, что больные цветовой аномией хорошо различают цвета предметов, а их названия забывают и, к примеру, могут назвать банан «голубым». Больные с цветовой агнозией также различают цвета предметов, но нисколько не удивятся, если им дадут голубой банан. Мистер И. этими недостатками не страдал.[12] Не испытывал он и затруднений при чтении. Проведенные тесты показали одно: у мистера И. полная цветовая слепота.

Придя к этому заключению, мы с Бобом сообщили мистеру И., что у него истинная ахроматопсия, а не истерическая, чему были отдельные предпосылки. Мистер И. выслушал наш диагноз, как нам показалось, со смешанным чувством: он полагал, правда, с долей сомнения, что его случай — проявление истерии и потому излечим, но, с другой стороны, он опасался, что психически нездоров, на что ему намекали некоторые врачи. Наш диагноз внес ясность, но в то же время усугубил страх мистера И., ибо он стал бояться, что никогда не поправится.

Хотя казалось, что ахроматопсия мистера И. церебрального происхождения, мы с Бобом задались вопросом: не способствовало ли частично болезни нашего пациента многолетнее курение? Известно, что никотин может вызвать амблиопию (понижение зрения или частичную слепоту) путем воздействия на клетки сетчатки. Ответа на этот вопрос мы не нашли, заключив, что основная причина заболевания кроется в повреждении отдельных миниатюрных участков мозга, вызванном его сотрясением.

История познания человеком природы цвета прошла длинный и сложный путь. В 1666 году Ньютон, проведя знаменитый опыт с призмой, показал, что белый свет можно разложить на составляющие его цветные лучи, или, как говорят, получить видимый спектр. При проведении опыта выяснилось, что крайними видимыми лучами являются фиолетовый (наиболее преломляемый) и красный (наименее преломляемый), а остальные лучи находятся между ними. Цвета предметов, полагал Ньютон, зависят от воздействия тех или иных лучей спектра на орган зрения — глаз. В 1802 году английский физик Томас Юнг высказал мысль, что глазу нет необходимости иметь рецепторы для каждой длины волны света, вызывающей ощущение определенного цвета. Для его восприятия, посчитал Юнг, достаточно трех рецепторов.[13] Уместно заметить, что художники могут получить любой нужный цвет, используя ограниченное число красок.

Блестящая гипотеза Юнга, одного из творцов волновой теории света, оказалась невостребованной в течение пятидесяти лет, пока Герман фон Гельмгольц, исследуя зрение человека, не вернул ее к жизни, развив и поправив. Получила признание теория цветного зрения Юнга — Гельмгольца, согласно которой на светочувствительной оболочке глаза имеется три светочувствительных аппарата. Один из них преимущественно реагирует на красный цвет, второй — на зеленый, третий — на фиолетовый. К примеру, красный видимый луч действует несравнимо сильнее на «свой» светочувствительный аппарат, чем на другие рецепторы, создавая видимый красный цвет. В других случаях видимый нами цвет, согласно этой теории, обусловлен соотношением возбуждений всех трех светочувствительных аппаратов одновременно.[14]

В 1884 году Герман Вилбрандт, исследуя пациентов с дефектами зрения, высказал мысль, что в зрительной коре головного мозга должны быть отдельные зрительные центры, отвечающие один за «восприятие света», другой — за «восприятие цвета», а третий — за «восприятие формы». Однако анатомического подтверждения Вилбрандт этому не нашел. Четыре года спустя швейцарский офтальмолог Луи Веррей указал на то, что ахроматопсия и даже гемиахроматопсия могут быть вызваны повреждением отдельных участков мозга. Он описал историю болезни шестидесятилетней женщины, у которой в результате апоплексического удара получила повреждение затылочная доля левого полушария. Вследствие этого поле зрения женщины изменилось по цвету. Правая часть поля зрения приобрела серый цвет, а левая осталась без изменений. После кончины женщины Веррею удалось исследовать ее мозг. Исследование выявило повреждение веретенообразной и язычной извилин зрительной коры мозга. Исходя из этого наблюдения, Веррей заключил, что вскоре удастся найти и центр хроматического восприятия. Однако предположение Веррея о существовании такого центра, равно как и о том, что любая часть зрительной коры мозга служит для восприятия цвета, было оспорено его современниками, опиравшимися на более ранние гипотезы и теории.

В XVII веке Джон Локк, английский философ, сторонник сенсуализма, высказал мысль, что слух, зрение да и остальные внешние чувства человека являются пассивными и рецептивными. Неврологи конца XIX столетия придерживались именно этого мнения и, исходя из него, строили гипотезы и об анатомии мозга. Зрительные ощущения оценивались ими как «чувственные данные», передающиеся с сетчатки в зрительную зону мозга. Одновременно считалось, что цвет является неотъемлемой частью зрительных ощущений. Такое суждение, с точки зрения анатомии, исключало само существование отдельного центра хроматического восприятия и даже не допускало предположения о наличии такого органа зрения. Поэтому, когда в 1888 году Веррей опубликовал результаты своих исследований, он встретил активное неприятие. В его наблюдениях сомневались, его тесты критиковали, в его исследованиях находили изъяны, но главной причиной критики полученных результатов явилось их расхождение с существовавшей доктриной.

Оппоненты Веррея говорили о том, что раз не существует отдельного центра хроматического восприятия, то и ахроматопсия не может существовать сама по себе. Случай, описанный Верреем, так же как и два других схожих случая, описанных в медицинской литературе в девяностых годах XIX столетия, мнения большинства не поколебали. Вопрос о церебральном происхождении цветовой слепоты даже не поднимался в течение последующих семидесяти пяти лет.[15] О церебральном происхождении цветовой слепоты снова заговорили лишь в 1974 году.[16]

Наш пациент и сам интересовался тем, что же происходит в его мозгу. Хотя теперь мистер И. жил в черно-белом мире, он замечал, что на его восприятие цвета влияет освещение. Так, он говорил нам, что красные предметы, которые обычно кажутся ему черными, становятся более светлыми, когда на них падает красный свет заходящего солнца. Явление становилось более выраженным при люминесцентном освещении, изменяющем яркость предметов. При таком освещении, говорил мистер И., ему казалось, что он находится в «непостоянном», «неустойчивом» мире, в котором белые и черные предметы беспрестанно меняют цвет.[17]

Все это, конечно, трудно объяснить, пользуясь классической теорией цвета — суждением Ньютона об инвариантной связи между длиной волны падающих в глаз световых лучей и цветом с последующей передачей полученной информации от сетчатки к мозгу и ее трансформировании в цветовое ощущение.

Несколько позже учение Ньютона побудило немецкого поэта Иоганна Вольфганга Гете приняться за исследование цвета исходя из собственных взглядов, в результате чего возникли физиологическая оптика и учение о психологическом воздействии света. В конце XX века Гете обратил внимание на несовместимость классической цветовой теории с реальностью. Он чувствовал, что учение о цвете должно объяснять феномен цветных теней, окрашенность последовательных образов и влияние освещения на восприятие цвета, а также в существование цветных и других зрительных иллюзий. «Оптическая иллюзия, — говорил Гете, — есть оптическая истина». Чтобы понять пути восприятия цвета человеком, чтобы понять зрительные иллюзии, одной физики Ньютона недостаточно. Для этого понимания, считал Гете, нужно еще изучить свойства мозга. «Визуальная иллюзия есть неврологическая действительность», — говорил он.

Цветовая теория Гете, которую он по значимости приравнивал к своим литературным творениям, была тем не менее раскритикована его современниками, посчитавшими ее псевдонаучной, и она несколько десятилетий пребывала в забвении. О ней вспомнили в конце XIX столетия благодаря усилиям Гельмгольца, который стал читать лекции о цветовой теории Гете. Гельмгольц отдавал должное «цветовому постоянству» предметов, благодаря которому, как он полагал, люди знают, как эти предметы выглядят вне зависимости от длины волны падающих на них световых лучей. Длина волны, отражаемая, к примеру, яблоком, а значит, и его цвет зависят от освещения но тем не менее мы видим его красным. Такое видение, — считал Гельмгольц, — не просто результат перехода длины волны в цвет, но и «бессознательное умозаключение», или «акт суждения». «Цветовое постоянство», по Гельмгольцу, есть явление, благодаря которому человек выделяет перцепционный мир из хаотичного сенсорного потока, — мир, который не стал бы явью, если бы ощущения человека были лишь отражением непредсказуемых и непостоянных данных, воспринимаемых рецепторами.

Таинством цветного зрения интересовался и современник Гельмгольца Джеймс Клерк Максвелл. Он сформулировал понятие смешивания цветов, изобретя цветной волчок, поверхность которого, окрашенная в разные цвета, при вращении превращалась в серую, а также цветной треугольник, с помощью которого оказалось возможным получить любой цвет путем различного смешивания трех основных цветов. Эти предварительные работы позволили Максвеллу в 1861 году произвести эффектную демонстрацию получения цветного изображения. Съемка цветного объекта (радуги) проводилась с помощью красного, зеленого и фиолетового светофильтров на не-сенсибилизированную фотопластинку, а затем черно-белые цветоотделенные позитивы через эти же светофильтры проецировались на экран, на котором вспыхнула радуга со всеми присущими ей цветами. Произведя этот опыт, Максвелл задавался и мыслью, как эти цвета воспринимаются мозгом: сложением цветоотделенных изображений или их невральными коррелятами.[18]

В 1957 году, почти через сто лет после эффектной демонстрации Максвеллом цветного изображения, Эдвин Лэнд, изобретатель полароида, произвел еще более эффектную демонстрацию такого изображения. Но, в отличие от Максвелла, он сделал только два черно-белых слайда (используя фотоаппарат с расщеплением луча, так что оба снимка были сделаны в одно и то же время из одной точки через одни и те же линзы) и спроецировал изображения на экран с помощью двухлинзового проектора. При съемке Лэнд использовал два фильтра: красный, пропускавший только длинноволновую часть спектра, и зеленый, пропускавший более коротковолновую часть спектра. При проецировании на экран длинноволнового слайда использовался красный луч из длинноволновой части спектра, а для другого слайда — луч белого света. Ожидалось, что на экране появится бледно-розовое изображение. Однако на экране неожиданно появилась цветная фотография женщины, блондинки с голубыми глазами и естественным цветом кожи в красном пальто с сине-зеленым воротником.

Демонстрация Лэндом получения цветного изображения поразила своей простотой и походила на цветную иллюзию, о которой говорил Гете, — иллюзию, продемонстрировавшую неврологическую правду того, что цвета не самостоятельные субстанции и не автоматическая корреляция длины волны луча света, вызывающие ощущение определенного цвета, а субстрат мозга.

Этот эксперимент выглядел как аномалия и не укладывался в существовавшую цветовую теорию, но и не породил новой. Более того, казалось возможным, что знание зрителем существующих цветов может влиять на его восприятие.

Чтобы показать, что не существует ключа для предсказания цвета, который будет увиден, Лэнд решил заменить привычные, естественные изображения окружающего мира абстрактной многоцветной мозаикой, представлявшей собой набор полосок цветной бумаги. Такого рода мозаики напоминали картины голландского художника Пита Мондриана, и Лэнд назвал их «цветными мондрианами». Используя мондрианы, освещавшиеся тремя проекторами, и три фильтра — красный (длинноволновый), зеленый (средневолновый) и синий (коротковолновый) — Лэнд показал, что если на поверхности экрана формируется часть сложной многоцветной картины, то при этом нет простой связи между длиной волны света, отраженного от экрана, и воспринимаемым цветом.

Более того, если отдельную цветную полоску (которую, к примеру, мы обычно видим зеленой) изолировать от окружающих цветов, она будет восприниматься как белая или как бледно-серая вне зависимости от того, какой луч света использовался для ее освещения. Лэнд показал, что такая полоска не может считаться прирожденно зеленой, а свой цвет она получает, взаимодействуя с окружающими ее зонами мондриана.

В то время как, согласно классической теории Ньютона, цвет представлялся локальным и повсеместным и зависел от длины волны света, отраженной от каждой точки объекта, Лэнд показал, что цвет распределен не локально и не повсеместно, а зависит при наблюдении всей картины от восприятия цветов каждой точки объекта и цветового фона. При этом должны иметь место непрерывные связи, сравнение каждой части зрительного поля с его собственным окружением, чтобы получить глобальный синтез — по Гельмгольцу, совершить «акт суждения».

Лэнд показал, что это положение, или корреляция, подчиняется фиксированным, формальным правилам и что он в состоянии предсказать, какие цвета будут восприняты наблюдателем в различных условиях. Он изобрел «цветной куб», алгоритм для осуществления этой цели, а в сущности — модель сравнения мозгом яркости при различных длинах волн всех частей сложной многоцветной картины. В то время как цветовая теория Максвелла и его цветной треугольник основывались на концепции сложения цветов, модель Лэнда основывалась на сравнении.

Он полагал, что при восприятии объекта происходит сравнение двух сигналов: отражения от всей картины определенной группы длин волн или спектра (по терминологии Лэнда, «световой записи» спектра) и воздействия трех отдельных световых записей для трех длин волн, относящихся грубо к красной, зеленой и синей длинам волн. Этот второй сигнал создает цвет.

В то же время Лэнд старался избегать объяснений процессов, происходящих в мозгу при выполнении этих операций, и очень осторожно назвал свою теорию цветового зрения «теорией ретинекса», подразумевая, что должно существовать многофункциональное взаимодействие между сетчаткой (ретиной) и корой (кортексом) головного мозга.

Если Лэнд приближался к решению загадки цветового зрения на психофизическом уровне, опрашивая людей, как они воспринимают сложную многоцветную мозаику при изменении освещения, то Семир Зеки, ученый, работающий в Лондоне, решал проблему на физиологическом уровне путем внедрения в зрительную кору обезьян микроэлектродов, после чего измерял нейронные потенциалы, генерируемые при появлении цветного стимула, обычно изготовленного из цветной бумаги. В семидесятые годы XX века Зеки удалось найти на уровне циркуметриарной коры обезьян в зоне V4 группу клеток, которая, как он посчитал, реагирует на цвет. Зеки назвал их «цветокодирующими клетками».[19] Таким образом, через девяносто лет, после того как Вилбрандт и Веррей высказали предположение о наличии в мозгу специального центра, отвечающего за восприятие цвета, Зеки доказал, что такой центр действительно существует.

Пятьюдесятью годами раньше видный невролог Гордон Холмс, обобщив двести случаев нарушения зрения, вызванного огнестрельными ранениями головы, поразившими зрительную кору, не выявил ни одного случая ахроматопсии. Исходя из этого, он заключил, что цветовая слепота не может возникнуть лишь от одного повреждения зрительной коры. Заключение такого крупного авторитета в области неврологии, каким являлся Гордон Холмс, привело к тому, что проблема потеряла практический интерес.[20]

Положение изменилось после того, как Зеки в семидесятые годы XX века опубликовал ряд работ в области неврологии. После этого в медицинских журналах стали появляться статьи, описывающие новые случаи ахроматопсии с приложением результатов исследований по визуализации мозга с помощью новых технических достижений (аксиальной компьютерной томографии, ядерно-магнитного резонанса, позитронной эмиссионной томографии). В эти годы впервые появилась возможность визуально определить, с помощью каких зон мозга человек воспринимает цветное изображение. Хотя описываемые в литературе случаи часто касались других повреждений зрения (ослабления поля зрения, зрительной агнозии, алексии), повреждения, их вызывающие, как представлялось исследователям, находились в срединной ассоциативной коре, в зонах, соответствующих зоне V4 коры головного мозга обезьяны.[21]

В шестидесятых годах исследователи обнаружили в зоне V1 зрительной коры обезьяны клетки, чувствительные к длине волны, но не к цвету. В начале семидесятых годов Зеки обнаружил в зоне V4 клетки, чувствительные к цвету, но не чувствительные к длине волны. Однако эти клетки, указал он, получают импульсы от клеток зоны V1, проходящие через промежуточную зону V2. Таким путем чувствительность популяции зоны V4 покрывает большую часть диапазона видимого спектра.

Таким образом, Зеки подтвердил гипотезу Лэнда на анатомическом и физиологическом уровнях: световые записи для каждого спектра принимаются чувствительными к длине волны клетками зоны V1, после чего сигналы сравниваются и коррелируются цветокодирующими клетками зоны V4. Каждая из этих клеток функционирует как коррелятор Лэнда или как исполнитель «акта суждения», о котором говорил Гельмгольц.

Цветовое зрение, как и другие виды зрительных ощущений (глубинное зрение, восприятие движения, восприятие формы), не требует навыков и является естественной способностью человека. Правда, ощущение цвета можно вызвать искусственно — путем магнитной стимуляции зоны V4, тем самым породив ощущение цветных кругов и гало, так называемых хроматофенов.[22] Но в обыденной жизни цветовое зрение является одним из внешних чувств человека, частью нашего бытия. Зона V4 может являться генератором цвета, но она, безусловно, связана с сотней других зон мозга и, возможно, в определенной степени управляется ими. Можно сказать, что интеграция происходит на высшем уровне, а ощущение цвета связано с памятью, ожиданиями, ассоциациями и желанием привести окружающий мир в соответствие с нашим собственным представлением.[23]

Мистер И., страдавший церебральной ахроматопсией (к счастью, не сопровождавшейся другими дефектами зрения), оказался, как я уже отмечал, интеллигентным, здравомыслящим человеком. К тому же он был художником и мог не только рассказать, но и наглядно продемонстрировать, как изменились в новых условиях его зрительные способности. Правда, когда мы впервые встретились с ним, он все еще пребывал в таком подавленном состоянии, что не находил подходящих слов для того, чтобы описать мир, в котором очутился.

После встречи с мистером И. я позвонил профессору Зеки и рассказал ему о необычном пациенте. Мой рассказ заинтересовал Зеки, и он выразил желание подвергнуть мистера И. мондриановскому тесту (которому он вместе с Лэндом не раз подвергал людей как с нормальным зрением, так и с дефектами зрения). Зеки прилетел в Нью-Йорк и присоединился ко мне, Бобу Вассерману, офтальмологу, и Ральфу Сигелю, нейрофизиологу.

При проведения теста мы использовали мондриановский стенд с большим набором особо ярких полосок цветной бумаги. Стенд освещался сначала рассеянным белым светом, а затем последовательно лучами, пропускавшимися через фильтры: красный (длинноволновый), зеленый (средневолновый) и синий (коротковолновый).

Мистер И. сумел различить геометрические формы большинства полосок на стенде, а вот их цвет он воспринимал в виде различных оттенков серого, но зато смог без труда классифицировать их по тональным значениям серой шкалы. Правда, иногда он все же сбивался. Так, находившиеся рядом красная и черная полоски при освещении стенда рассеянным белым светом казались ему одинаково черными. При освещении стенда световым лучом, прошедшим через фильтр, картина менялась: отдельные полоски становились контрастнее. Однако при смене фильтров полоски (за исключением черных) в восприятии пациента меняли свои цвета. Так, зеленая полоска казалась ему белой при использовании средневолнового фильтра и черной при использовании длинноволнового фильтра.

На наши вопросы мистер И. отвечал уверенно, почти не задумываясь. Человеку с нормальным зрением было бы сложно да и, наверное, невозможно дать такие точные и «правильные» оценки цветов, увиденных им картинок, даже будучи знакомым с современной цветовой теорией. Для нас, подвергнувших мистера И. тесту на мондриановском стенде, стало ясно, что наш пациент хорошо реагирует на смену длины волны при освещении стенда, но установить истинный цвет полосок ему не под силу.

Это исследование не только внесло ясность в причину дефекта зрения нашего пациента, но и помогло установить очаг поражения, приведший его к цветовой слепоте. Стало очевидным, что у мистера И. поражена зона V4 вторичной зрительной коры головного мозга или утрачены ее связи с другими зонами. Зона V4 в человеческом мозге очень мала, но в то же время наша способность воспринимать цвет, жить в мире красок зависит от ее функционирования. Следствием сотрясения головного мозга, полученного мистером И. в результате автомобильной аварии, и стало поражение этой зоны, что привело к цветовой слепоте, изменившей его жизнь.

Сделав такое заключение, мы решили провести визуализацию мозга мистера И. с помощью аксиальной компьютерной томографии и ядерно-магнитного резонанса. Однако видимых дефектов мы не нашли. Вероятно, тому виной была техника, имевшая небольшую величину разрешения, что не позволяло увидеть миниатюрного повреждения зоны V4. Вероятен был и другой вариант: дефект этой зоны носил не механический, а метаболический характер. Наконец, представлялось возможным, что повреждена не зона V4, а связанные с ней зоны V1 и V2, а точнее, так называемые «шарики» зоны V1 и «полоски» зоны V2.[24]

Зеки и Фрэнсис Крик, присоединившийся к нам при визуальном исследовании мозга мистера И., отметили, что эти миниатюрные тела весьма активны метаболически и потому, вполне вероятно, чрезвычайно чувствительны даже к временному уменьшению кислорода в крови. Крик, с которым я детально обсуждал результаты наших исследований, предположил, что мистер И. мог отравиться угарным газом, который, как известно, ухудшает цветовое восприятие, влияя, по всей вероятности, на степень насыщения кислородом зон V1, V2 и V4. По словам Крика, угарный газ мог поступить в салон автомобиля, а, возможно, утечка случилась раньше, став причиной аварии.[25]

Впрочем, наши исследования мистеру И. не помогали. Прошло три месяца после происшедшего с ним несчастного случая, а цветовая слепота оставалась, как прежде, полной. К тому же он продолжал испытывать неудобства от слабой контрастности зрительных ощущений.[26]

Вернется ли к мистеру И. прежнее зрение, мы сказать не могли. В некоторых случаях приобретенная церебральная ахроматопсия постепенно сдает позиции, в других случаях — нет. Не смогли мы точно определить и первичную причину цветовой слепоты. Варианты были различными: отравление угарным газом, сотрясение головного мозга, недостаточное кровоснабжение зрительных зон.

И все же мы смогли оказать мистеру И. некоторую практическую помощь. Исходя из того, что он во время испытаний на мондриане наиболее четко видел границы полосок при использовании средневолнового фильтра, Зеки рекомендовал снабдить мистера И. солнечными очками с зелеными стеклами. Такие очки были сделаны на заказ и вручены нашему пациенту. Мистер И. остался доволен: очки увеличили контрастность зрительных восприятий и помогли лучше различать формы предметов, границы которых теперь уже «не размазывались». Он даже стал смотреть цветной телевизор — очки с зелеными стеклами придавали изображению монохроматический вид. Правда, цветной телевизор мистер И. смотрел лишь вместе с женой. Находясь в одиночестве, он отдавал предпочтение черно-белому телевизору.

Потеря цветового зрения ошеломила мистера И., и это неудивительно. Восприятие цвета обогащает зрение человека, цвет помогает воображению, запечатлеваясь в памяти, помогает человеку познать окружающий мир, соприкоснуться с искусством. Ощущение разобщенности с внешним миром отмечалось врачами при описании каждого случая цветовой слепоты. Джордж Уилсон из Эдинбурга, потерявший цветовое восприятие в результате падения с лошади, перенес и душевное потрясение, оказавшись в своем саду и увидев, что его цветы утратили свою красоту. Для мистера И. все обернулось хуже. Его не только тяготила неестественность окружающего мира, его угнетало и то, что он не может работать, как прежде. В первые недели после того, как мистер И. поднялся с постели, он пребывал в подавленном состоянии, испытывая отчужденность внешнего мира.[27]

И в самом деле, для мистера И. мир изменился и порой вызывал у него отвращение. Такие чувства испытывали многие люди, оказавшись в его положении. Джордж Уилсон после падения с лошади назвал свое зрение «искаженным», а один из пациентов Дамазио с горечью сообщил, что окружающий его мир стал «грязным». Можно задаться вопросом: почему люди, страдающие церебральной ахроматопсией, выражают свои чувства подобными словами, почему таким людям их зрительные ощущения кажутся ненормальными? У мистера И. не пострадала сетчатка, клетки зоны V1 не потеряли чувствительности к длине волны, но у него перестала функционировать зона V4, служащая для восприятия цвета. Работу зоны V1 люди с нормальным зрением не ощущают, ибо ее сигналы передаются на более высокий уровень — в зону V4, ответственную за восприятие цвета. Для мистера И. положение изменилось. Полученное им повреждение мозга ввергло его зрительные ощущения в сферу влияния зоны У в мир «доцветовых» ощущений, который нельзя назвать ни цветным, ни бесцветным.[28]

Мистер И. с его эстетическими чувствами нашел эти изменения поистине нестерпимыми. К сожалению, мало известно о том, как эмоции и эстетические воззрения влияют на восприятие цвета. Это предмет специального исследования.[29]

Цвет для мистера И. был не только частью его прежних зрительных ощущений, но и частью его эстетических чувств, его эстетического воззрения, частью мира, в котором он прежде жил и плодотворно работал. После происшедшего с ним несчастного случая цвет не только исчез из его зрительных ощущений, но и оставил воображение, выветрился из памяти, что временами доводило мистера И. до исступления, ибо глядя, к примеру, на апельсин, он не мог представить себе его настоящего цвета. Он часами сидел на лужайке около своего дома, стараясь представить ее зеленой. Впустую! Лужайка даже в воображении оставалась лишь темно-серой. Потеряв цветовое восприятие, мистер И. оказался не только в «изменившемся» мире, но и в мире враждебном. Эти чувства и настроения отразились в его первых картинах, написанных им после того, как он поднялся с постели.

Однако вскоре после того как мистер И. нарисовал «Ядерный восход солнца», он стал переосмысливать свое положение, стремясь к самосовершенствованию в новых условиях. Он даже занялся тренингом — упражнениями для начинающих художников. Но изменения в его жизни в лучшую сторону происходили и на уровне невральных процессов, напрямую недоступных сознанию и контролю. Мистер И. начал осознавать, что случилось с ним, на физиологическом, психологическом и эстетическом уровнях, и с этим осознанием наступила переоценка того положения, в котором он очутился, — окружающий мир перестал казаться ему ужасным и приобрел в глазах мистера И. «странную» привлекательность.

В течение года после происшедшего с ним несчастного случая мистер И. продолжал утверждать, что «знает» о цвете все и не утратил этой способности, хотя не только потерял цветовое восприятие, но и «цветное» воображение. Однако постепенно его уверенность в своем знании цвета — «внутреннего» знания, как он выражался — стала ослабевать. В конце концов у мистера И. создалось впечатление, что его полихроматическое прошлое стерлось, изгладилось, а его «внутреннее» знание цвета исчезло, почти ничего не оставив в памяти. Такая потеря памяти, происходящая на физиологическом и психологическом уровнях, в большей или меньшей степени может произойти и у ослепших людей вне зависимости от причины потери зрения (поражения зрительной коры головного мозга или сетчатки).[30]

Обретя некоторое спокойствие и с удовлетворением сообщив, что окружающий мир перестал казаться ему ужасным, мистер И. заметил, что он с цветом «в разводе», но замечание это было сделано вскользь, словно он говорил о предмете, знание о котором безвозвратно утратил.

Нордби пишет:

«Хотя я знаком с физикой цвета и с физиологией его восприятия цветовыми рецепторами, его истинную природу я понять так и не смог».[31]

То, что недоступно для Нордби, стало недоступным и для мистера И., в какой-то степени ставшего походить на человека с врожденной цветовой слепотой, хотя он и прожил в цветном мире шестьдесят пять лет.

Забыв о цвете и отрешившись от своих прежних привычек, мистер И. спустя год после происшедшего с ним несчастного случая ощутил, что он чувствует себя гораздо свободнее в полумраке. Слишком яркий свет ослеплял его, и мистер И. счел лучшим временем суток вечер и ночь, которые, как он выразился, специально созданы для него, окружая его черно-белым миром.

По словам мистера И., он стал «ночным человеком» и ездил в другие города только ночью. Приехав, к примеру, в Балтимор или Бостон, он бродил по ночному городу, заходил в маленькие кафе. «Ночью в кафе все выглядит по-другому, — пояснял мистер И., — даже если в помещении горит яркий свет, в нем царствует темнота, пришедшая с улицы». «Ночью мир необычайно просторен, — продолжал мистер И., — на улице тебя не стискивает толпа, ты независим, свободен. Мне нравится ночь. Это поистине новый мир».

Мистера И. можно было понять. Ночью его недостаток не проявлялся. Он ощущал себя равным среди людей, а по остроте зрения даже превосходил их. «Я могу различить номерной знак машины за двести и даже за триста ярдов, — уверял мистер И. — У человека с нормальным зрением этого не получится».[32]

Можно спросить, почему для мистера И. ночное зрение со временем стало главным, компенсировав отсутствие восприятия цвета. Кстати, со слов мистера И., можно было понять, что у него обострилась пространственная чувствительность, чему он не находил объяснения. Ответ на все это неочевиден, но можно предположить, что эти «странные» изменения произошли от повышения зависимости зрительных восприятий от М-системы, оставшейся целой и невредимой.[33]

Однако интереснее всего то, что со временем мистер И. перестал ощущать ущербность своего положения, расстался с теми ужасными переживаниями, которые преследовали его в первые месяцы после несчастного случая. Конечно, он не забывал о своем недостатке, но в то же время, казалось, с удовлетворением говорил, что зрение его стало «рафинированным», очищенным от цветных наслоений.[34]

Мистер И. ощущал, что он живет в «новом» мире, который недоступен для обычных людей с нормальным цветовым ощущением. Пришло время, и он перестал думать о цвете, перестал горевать о своей потере. Он стал рассматривать цветовую слепоту как «странный» дар, ввергший его в новое мировосприятие, в новое бытие. Его ощущения схожи с ощущениями Джона Холла, который на второй или третий год после того, как ослеп, перестал считать себя инвалидом, признав, что слепота — «парадоксальный дар, позволяющий человеку мобилизовать скрытые силы и обрести новое бытие».

Через три года после несчастного случая мистеру И. сделали интересное предложение, инициатором которого стал Израэль Розенфилд. Исходя из того, что у мистера И. оказалась поврежденной только зона V4 коры головного мозга, Розенфилд посчитал, что возможно, по крайней мере теоретически, стимулировать другую зону коры, с тем чтобы эта новая зона стала выполнять функцию коррелятора Лэнда. В случае успеха такая стимуляция могла бы восстановить мистеру И. хотя бы частично цветовое зрение. Однако самым удивительным стало то, что, выслушав предложение Розенфилда, мистер И. подумал и отказался. Он пояснил, что непременно принял бы предложение в первые месяцы после несчастного случая, а теперь, когда он обрел новый мир, ставший для него привычным и полноценным, предложение Розенфилда ему кажется неприемлемым. Мистер И. добавил, что успел потерять цветовые ассоциации, потерял «чувство цвета» и не может себе представить, как воспримет возврат потерянных ощущений. Он полагал, что снова утратит душевное равновесие, окажется во власти противоречивых, сумбурных чувств, а новый устоявшийся, ставший привычным мир потеряет. По словам мистера И., он уже побывал в аду и не хочет возвращаться в пекло эмоций, оставив завоеванный мир, к которому он притерся на неврологическом и психологическом уровнях.

Обретя новый мир, мистер И. добился и успеха в работе, выйдя на прежний уровень исполнительского мастерства. Разница заключалась лишь в том, что картины его стали черно-белыми. Но и они сослужили службу. Знатоки в один голос заговорили о новом этапе в творчестве мастера. Мало кто знал, что понудило мистера И. отказаться от красок.

Хотя при обследовании мистера И. удалось найти очаг поражения в коре головного мозга, приведший его к утрате цветового зрения, определить «более высокие» изменения в функционировании мозга мы не сумели, а ведь наш пациент лишился не только цветового восприятия, но и цветного воображения и наконец утратил даже память о цвете, что говорит и об изменении его умственных представлений. Постепенно утрачивая память о цвете, мистер И. в конце концов стал походить на людей с врожденной полной цветовой слепотой. Однако, в отличие от этих людей, мистеру И. пришлось адаптироваться к новым условиям жизни и прежде всего к новым зрительным ощущениям.[35]

Упомяну еще раз, что одновременно с поражением зоны V4 у мистера И., по нашему заключению, произошли и «более высокие» изменения в функционировании головного мозга. Нейронауки не дают ответа на то, какие церебральные механизмы эти изменения вызывают. В то же время физиологические исследования остановились на том, что восприятие цвета осуществляется за счет взаимодействия клеток зоны V1 с цветокодирующими клетками зоны V4. Но зона V4 не конечная, а промежуточная станция, посылающая полученные и обработанные импульсы дальше, на более высокие уровни — предположительно, гиппокампу (хранителю памяти), лимбической системе, миндалевидному телу да и другим частям головного мозга. Прекращение поступления информации из зоны V4 в гиппокамп вполне могло стать причиной того, что мистер И. потерял память о цвете.

Научные исследования, проведенные в последнее десятилетие, установили необыкновенную пластичность коры головного мозга и выявили, что ощущения тела, принимаемые теменной долей коры, используются для определения ею полезности или бесполезности отдельных частей коры. К примеру, известно, что при постоянном использовании одного и того же пальца при чтении шрифта Брайля по выпуклым точкам связь этого пальца с корой головного мозга гипертрофически увеличивается. У глухонемых, использующих язык жестов, слуховая кора может быть переориентирована на зрительные восприятия. Вполне вероятно, что и у мистера И. в коре головного мозга произошла «переоценка ценностей», позволившая ему адаптироваться к новым условиям жизни.

Завершая рассказ о мистере И. и памятуя о том, что при изложении этой истории поднималась проблема восприятия цветовых ощущений, не могу не отметить, что проблема эта не решена до сих пор. Не найдено удовлетворительного ответа на, казалось, простой вопрос: почему определенный предмет воспринимается человеком, положим, как красный. Ньютон, проведя ошеломляющий опыт с линзой и получив видимый спектр, названный им «феноменом цвета», все же не рискнул предложить даже гипотезу о способе, «с помощью которого свет создает в разуме человека иллюзию цвета». С тех пор прошло более трех столетий, но и поныне не существует такой гипотезы, и, вероятно, этот вопрос навсегда останется без ответа.

Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе

2. Последний хиппи.

Так долго отсутствовать…
И так мало быть там.
Роберт Хантер. Box Of Rain.

Грег Ф. вырос в пятидесятые годы XX века в Куинсе.[37] Он был красивым и довольно талантливым мальчиком, которому, как его отцу, казалось, уготован карьерный рост, например, в сочинении песен, к чему он явил талант уже в раннем возрасте. Однако Грег рос упрямым и беспокойным ребенком, интересуясь различными аспектами жизни, — как почти что каждый подросток второй половины шестидесятых. Постепенно он начал ненавидеть обыденность жизни своих родителей и соседей и циничное милитаристски настроенное правительство. Его жажда бунта, равно как и поиски идеала, лидера и наставника, прояснились во время Лета любви[38] в 1967 году. Он ездил в Гринвич-Виллидж[39] и слушал Аллена Гинзберга,[40] выступавшего перед публикой всю ночь напролет. Он обожал рок-музыку, особенно эйсид-рок,[41] а из музыкальных ансамблей отдавал предпочтение группе «Грейтфул Дэд».

Постепенно Грег все более отдалялся от своих родителей и учителей: с одними был агрессивен, с другими замкнут. В 1968 году, когда Тимоти Лири[42] призывал американскую молодежь «включаться, настраиваться и отпадать», Грег отрастил волосы и бросил школу, где считался хорошим учеником. Он ушел из дому и переехал в Гринвич-Виллидж, где приобщился к наркокультуре Ист-Виллиджа[43] в поисках, как и многие его сверстники, утопии, внутренней свободы и «высшего сознания».

Но «включение» не удовлетворило Грега, искавшего более систематическую доктрину и другой образ жизни. В 1969 году он примкнул, как и многие наркоманы, принимавшие ЛСД, к свами Бхактиведанте и его Международному обществу сознания Кришны на Второй авеню. Под влиянием свами Грег перестал принимать ЛСД, найдя в религиозной экзальтации замену прежним пристрастиям. («Единственное радикальное средство от дипсомании, — сказал однажды Уильям Джеймс, — есть чрезмерная набожность».) Философия, общение, песнопения, ритуалы, суровая и харизматичная фигура самого свами стали откровением для Грега, и он почти сразу стал пылким новообращенным.[44] В первые недели обращения Грег ходил по Ист-Виллиджу, одетый в оранжевый балахон, распевая славословия Кришне, а в начале 1970 года он переехал в главный храм в Бруклине. Его родители сначала возражали, затем смирились. «Вдруг это ему поможет, — философски заметил его отец. — Кто знает, может, это тот путь, которым ему следует идти».

Первый год жизни Грега в храме прошел хорошо: он был послушен, наивен, верен и свят. «Он — святой, — сказал свами, — он — один из нас». В начале 1971 года уже глубоко верующего Грега перевели в храм Нового Орлеана. Раньше родители иногда могли видеть его в бруклинском храме, а теперь связь практически прекратилась.

На втором году пребывания Грега в обществе Кришны он стал жаловаться на зрение, которое начало туманиться. Но жалоба была воспринята свами и его окружением как проблема духовного зрения. «Ты просветлен, — сказали ему. — В тебе растет внутренний свет». Духовное объяснение Грега полностью успокоило, и хотя зрение все ухудшалось, он больше не жаловался. И в самом деле казалось, что день ото дня он становится все более «просветленным», более безмятежным. Его часто находили в каком-то оцепенении, со странной (некоторые говорили «трансцендентальной») улыбкой на лице. «Это блаженство, — сказал свами, — он становится святым». И все же в храме решили, что его надо оберегать: он не выходил из храма без сопровождающего, не делал чего-либо без наблюдателя; контакты с внешним миром были оборваны.

Хотя родители Грега не могли повидаться с сыном, к ним все же долетали редкие новости из храма — новости, где все больше было слов о «духовном продвижении», «просветлении» и все меньше о жизни Грега. Информация была весьма туманной, и родители начали беспокоиться. Однажды они даже написали самому свами, но получили в ответ успокаивающее, утешительное послание.

Прошло еще три года, прежде чем родители Грега решили, что должны увидеть сына собственными глазами. К тому времени здоровье его отца пошатнулось, и он боялся, что если будет ждать дальше, то не увидит своего «потерянного» сына никогда. Свами разрешил родителям Грега приехать. В 1975 году, после четырехлетней разлуки, они смогли наконец навестить его в Новом Орлеане.

То, что они увидели при встрече, привело их в ужас: их худой лохматый сын стал толстым и лысым; на его лице жила постоянная «глупая» улыбка (так по крайней мере описал ее отец). Грег внезапно начинал петь псалмы, читал мантры, сопровождая их «идиотскими» комментариями, но глубоких эмоций не выражал. («Словно его вычерпали напрочь, пустой внутри», — сообщил отец). Грег потерял всякий интерес к современности, был дезориентирован и полностью слеп. В храме, что удивительно, не противились его уходу — видно, почувствовали, что его духовное восхождение зашло слишком далеко, и начали беспокоиться, видя его состояние.

Грега положили в больницу, обследовали и перевели в отделение нейрохирургии. Томография выявила огромную опухоль мозга, разрушающую гипофиз и прилегающий зрительный перекрест, охватывающую обе лобные доли мозга и растущую далее. Опухоль распространилась до височных долей и вниз до промежуточного мозга. Во время операции выяснилось, что опухоль доброкачественная — менингиома, но выросла она до размера небольшого грейпфрута или апельсина. И хотя хирурги смогли удалить опухоль почти полностью, им не удалось отвратить урон, нанесенный мозгу в процессе операции.

Грег стал не только слепым, но и серьезно покалеченным, неврологически и умственно. Произошла катастрофа, которую можно было избежать, если бы к его жалобам на ухудшающееся зрение прислушались раньше и показали врачу. Улучшения состояния Грега не ожидалось, и его перевели в Уильямсбридж, госпиталь для хронических больных. Тогда Грегу было всего двадцать пять. По приговору врачей, он был безнадежен.

Я впервые увидел Грега в апреле 1977 года, приехав в Уильямсбриджский госпиталь. Волосы на лице его отсутствовали, он вел себя как ребенок и выглядел младше своих двадцати пяти. Грег был толстым, похожим на Будду, с отсутствующим выражением на доброжелательном лице. Его слепые глаза бессмысленно ворочались в своих орбитах, когда он, не двигаясь, сидел в кресле-каталке. Ему не хватало естественности, он не инициировал контакта, а когда я с ним заговаривал, в ответ зачастую неслись ассоциативные потоки слов или отрывки стихов и песен. Между вопросами возникала глубокая тишина, если я не заполнял паузу; но если молчание затягивалось на минуту, он мог начать возносить Кришну или мягко бубнить мантры. Он все еще, как он сам сказал, был «абсолютно верующим, верным доктринам и целям своей общины».

Я не услышал от него ни одной связной истории — он даже не понимал, почему он в больнице, и давал тому разные объяснения. В первый раз он сказал: «Потому что мне не хватает ума», позже: «Потому что в прошлом я принимал наркотики». Он знал, что был в главном храме Кришны («Большой красный дом, дом 439 на Генри-стрит в Бруклине»), но не помнил, что после жил в храме Нового Орлеана. Он также не помнил, что именно там началась его болезнь и — в первую очередь — потеря зрения. Он и в самом деле, казалось, не понимал, что слеп, что не может ходить, что болен вообще.

Он казался отсутствующим, мягким, лишенным всех чувств — это была та неестественная безмятежность, которую его братья-кришнаиты расценили как «блаженство». Однажды Грег даже сам воспользовался этим определением. На мой вопрос «Как ты себя чувствуешь?» он ответил: «Я чувствую себя блаженно. Боюсь вернуться в материальный мир». Когда он попал в больницу, многие из его друзей-кришнаитов приходили его навестить, я часто видел их оранжевые одежды в коридорах. Они приходили, чтобы навестить бедного слепого, не от мира сего Грега, толпились вокруг него. Они видели в нем достигшего «отрешенности» Просветленного.

Разговаривая с Грегом о текущих событиях и расспрашивая о людях, имена которых были у всех на слуху, я выяснил, что он ничего не знает о них. Когда я спросил у него, кто сейчас президент страны, Грег ответил «Линдон», затем, подумав, «поправился», сказав: «Тот, кого застрелили». Когда я подсказал «Джими…», он обрадованно ответил «Джими Хендрикс». Услышав мой смех и сообразив, что ошибся, Грег сказал, что было бы хорошо, если бы президентом стал человек, разбирающийся в рок-музыке.[45] Ответы, полученные от Грега, убедили меня, что он ничего не помнит или не знает о событиях, происшедших в стране и мире после 1970 года. Казалось, он остановился в своем развитии еще в шестидесятые годы.

Когда в 1976 году Грегу делали операцию, его опухоль имела значительные размеры, но до этого она росла медленно и только в самом конце затронула височную долю мозга, отвечающую за накопление памяти (регистрацию происходящих событий). Но Грег плохо помнил и прошлое — события конца шестидесятых годов, происходившие за несколько лет до болезни. Из разговора с Грегом я выяснил, что события, происходившие в 1966-м и 1967-м годах, он помнил достаточно хорошо, события 1968-го и 1969-го годов помнил плохо, а о событиях, имевших место, начиная с 1970 года, не имел никакого понятия. Стало ясно, что у Грега наряду с расстройством кратковременной памяти наблюдается и ретроградная амнезия — амнезия на события, происходившие до болезни.

Грег утратил способность запоминать и только что полученную информацию. Однажды я дал ему список слов и попросил их запомнить. Через минуту он не смог вспомнить ни одного слова. Бывало, я рассказывал ему какую-нибудь историю, а затем просил повторить рассказ. Он пересказывал его в весьма искаженном виде, вплетая в его канву мало совместимые с ним подробности. Но если я через пять минут просил повторить рассказ, он уже ничего не помнил. Однажды я рассказал ему сказку о льве и мыши. В изложении Грега мышь обрела чудовищные размеры и попыталась съесть миниатюрного льва. Когда я выразил удивление такой странной метаморфозе, Грег пояснил, что мышь и лев стали мутантами, а затем, подумав, добавил, что, вероятно, эти животные привиделись ему такими во сне, в котором мышь фигурировала как владычица джунглей. Однако через пять минут, как обычно, рассказ из головы Грега полностью выветрился.

Общаясь с Грегом, я узнал, что он любитель рок-музыки. В его палате я увидел гитару и стойку пластинок. Когда я заговорил с Грегом о его увлечении, он, к моему немалому удивлению, внезапно преобразился, с большим энтузиазмом заговорив о своих любимых музыкальных ансамблях, а с наибольшим жаром — о группе «Грейтфул Дэд».

«Я слушал эту группу в Центральном парке и в „Филлмор Исте“», — сообщил он. Грег помнил весь репертуар этой группы, назвав самой любимой песней «Tobacco Road». Он даже спел эту песню с большим воодушевлением, выказав чувства, которые давно не испытывал. Когда он пел, то не казался больным — передо мной был совсем другой человек. «Когда ты в последний раз слышал группу „Грейтфул Дэд“ в Центральном парке?» — спросил я у Грега. «Около года назад», — подумав, ответил он. На самом деле эта группа в последний раз выступала в Центральном парке в 1969 году. Грег ошибся на восемь лет. «Филлмор Ист», театр, где выступали рок-музыканты, закрыли в начале семидесятых годов.

Грег рассказал мне также о том, что в колледже Хантера[46] бывал на выступлениях Джими Хендрикса и ансамбля «Крим», сумев перечислить участников этой группы: Джека Брюса (бас-гитара), Эрика Клэптона (соло-гитара) и Джинджера Бейкера (ударные инструменты). Вспомнив о Джими Хендриксе, Грег поинтересовался, чем сейчас занимается этот певец, пояснив, что давно не слышал о нем. В тот раз мы также поговорили о творчестве «Роллинг стоунз» и «Битлз». Грег похвалил их, но своим любимым ансамблем назвал «Грейтфул Дэд». «С этой группой никто не сравнится, — пояснил он. — Джерри Гарсия — святой, гуру, гений. Микки Харт и Билл Кройцман — великолепные барабанщики. Под стать им и другие: Пигпен, Боб Уир, Фил Леш».

Этот разговор с Грегом помог мне установить степень его амнезии. Он хорошо помнил песни 1964–1968 годов. Он помнил первый состав группы «Грейтфул Дэд», но он не знал, что Джими Хендрикс и Пигпен умерли. Грег остановился в своем развитии в конце шестидесятых годов. Он выглядел ископаемым, последним хиппи.

При обследовании Грега я обнаружил, что его конечности очень слабы, особенно левые, а более всего — ноги. Самостоятельно стоять он не мог. Его глаза были полностью атрофированы. Однако казалось, что Грег не знает о своей слепоте. Когда я показал ему часы и расческу, он сообщил мне, что видит авторучку и мяч. При этом Грег «не посмотрел» на показанные предметы, более того, он даже не повернул головы в мою сторону. Когда я поинтересовался состоянием его зрения, Грег ответил, что видит плохо, но тем не менее любит смотреть телевизор. Как я выяснил позже, Грег, когда «смотрел» телевизор, внимательно слушал звуковое сопровождение передачи и дополнял впечатление от происходившего на экране своим мысленным взором, воображением, при этом он мог даже не смотреть на экран. Вероятно, он даже не понимал, что значит видеть по-настоящему — случай достаточно редкий для человека, долгие годы видевшего нормально, и говоривший о том, что у Грега существенно изменился процесс познания, изменилось сознание и даже произошла трансформация личности.[47]

Общаясь с Грегом, я понял, что он живет лишь настоящим, точнее — сиюминутным. О прошлом, которое не выветрилось из памяти, он по собственному почину не вспоминал. О будущем он не думал и даже не задумывался над тем, чем станет заниматься в самое ближайшее время. У Грега не было ни стремлений, ни планов на будущее, ни, тем более, цели жизни. Он казался замурованным в кокон, время для него не существовало. Для нормальных людей настоящее подпитывается опытом прошлого и ожиданием будущего, для Грега настоящее было статичным и составляло всю полноту его жизни. И вот это существование было расценено кришнаитами как проявление святости, сверхсознание.

Оказавшись в Уильямсбридже, Грег, еще совсем молодой человек, не проявлял ни досады, ни раздражения на судьбу. Попав в тихую заводь, он относился к своему положению со смирением, а скорее — с апатией, безразличием. Когда я поинтересовался, нравится ли ему в госпитале, он ответил: «У меня нет выбора». В душе я с ним согласился: ответ был точен и даже философичен, но философия эта проистекала от безразличия ко всему, вызванного повреждением мозга.

Родители Грега, уделявшие сыну мало внимания, когда он жил вместе с ними, теперь часто навещали его. Когда они приходили, он оживлялся, но если они не появлялись несколько дней, он этого даже не замечал.

Время для Грега проходило однообразно: он слушал пластинки со своими любимыми песнями, играл на гитаре или, сидя в кресле-каталке, перебирал четки, бессмысленно улыбаясь. Естественно, он проходил и медицинские процедуры: физиотерапию, трудотерапию, музыкотерапию. Через некоторое время после операции Грега перевели в отделение, где содержались одни молодые люди. Его приняли хорошо: тихий нрав, добродушие и игра на гитаре сделали свое дело. Казалось, и Грегу понравилось его новое окружение. Он даже сошелся с двумя пациентами, не подружился (сказать об этом нельзя), но время, свободное от занятий и процедур, нередко проводил вместе с ними. Его мать рассказывала: «Одним из них был Эдди, страдавший рассеянным склерозом. Они оба любили музыку и жили в смежных палатах. Другой была Джуди, она страдала церебральным параличом. Джуди нередко часами сидела в палате Грега». Однако прошло время, и Эдди умер, а Джуди перевели в другую больницу. По словам миссис Ф., Грег ни разу не поинтересовался, куда они делись, хотя, как она сочла, он стал грустнее, печальнее, ему не с кем стало поговорить, не с кем послушать музыку.

Больше Грег ни с кем не сошелся, хотя Уильямсбридж походит на небольшой городок, где все знают друг друга. Тому было и объяснение: люди и их имена в его памяти не задерживались. Правда, меня он в конце концов стал узнавать, и всякий раз, когда я приходил в госпиталь, встречал меня идентичными фразами: «Как поживаете, доктор Сакс? Когда выйдет ваша следующая книга?» Последний вопрос меня несколько раздражал — в то время я ничего не писал, видно, переживая творческий кризис.

Узнавал он и музыкотерапевта, Конни Томайно, — узнавал ее по голосу, по шагам. Правда, однажды Грег заговорил о другой Конни, девочке, с которой учился в школе. Та девочка тоже любила музыку, выступала в школьных концертах, играя на аккордеоне. «Почему все Конни так музыкальны?» — удивленно спрашивал Грег. Однако вскоре мне стало ясно, что обе Конни для Грега — одно и то же лицо. Тому подтверждением стали его слова: «Конни играет на трубе так же хорошо, как на аккордеоне» (Конни Томайно была профессиональным музыкантом, играла на трубе). Такие ассоциации Грега были для него характерны, ибо он часто путал прошлое с настоящим.

В настоящем Грег запоминал лишь отдельные факты, да и то лишь в том случае, если они повторялись изо дня в день, запоминал людей, но лишь тех, с которыми постоянно общался. Таких людей он различал по голосу, по походке, однако был не в состоянии вспомнить, где раньше с ними встречался.

В то же время у Грега не пострадала так называемая семантическая память. Так, Грек не растерял полученных в школе знаний по геометрии. К примеру, он легко помнил, что гипотенуза короче двух катетов треугольника. Не растерял он и своих музыкальных способностей. Он по-прежнему хорошо играл на гитаре и даже с помощью Конни освоил новую технику исполнения и пополнил репертуар. В госпитале он обрел и новые профессиональные навыки, научившись печатать на пишущей машинке, что говорило о сохранении у него механической памяти.

Постепенно Грег научился ориентироваться в пространстве и через три месяца самостоятельно добирался до местного магазинчика, кинозала, пригоспитального дворика. Этот процесс познания протекал достаточно медленно, но приобретенные Грегом навыки усвоились прочно.

Опухоль Грега нанесла его мозгу серьезные повреждения. Она подавила или вывела из строя срединную часть обеих височных долей мозга и, в частности, гиппокамп и прилегающий участок коры, ответственные за накопление памяти. Такие повреждения, по существу, исключают возможность запоминать текущие события, факты на сознательном уровне. И в самом деле, эту способность Грег стойко утратил. Однако он сохранил скрытую память, память на бессознательном уровне. Эта скрытая память помогала ему ориентироваться в больнице, узнавать отдельных штатных работников и даже эмоционально оценивать их, исходя из опыта общения с ними.[48]

Процессы «ясного» осмысленного сохранения знания, делающие возможным их повторное использование в деятельности или возвращение в сферу сознания, требуют интеграции срединных височных долей головного мозга. При сохранении знаний на бессознательном уровне задействуются более примитивные механизмы, вырабатывающие лишь навыки и привычки, позволяющие приспособиться к условиям окружающей жизни. Процесс «ясного» осмысленного сохранения знаний заключается в синтезе, оперативном удержании и преобразовании данных, поступающих от всей коры головного мозга. Продолжительность такого синтеза краткосрочна (одна-две минуты), но если продукт этого синтеза не отложится в долговременной памяти, то информация потеряется. Сохранение знаний — сложный, многоступенчатый процесс, заключающийся в переносе комплекса обработанных ощущений из кратковременной памяти в долговременную. Такой перенос невозможен у людей, страдающих амнезией. Так, Грег правильно повторял следом за мной довольно сложное предложение, но уже через три минуты не мог повторить ни слова и даже не помнил о том, о чем я его просил.

Ларри Сквайр, невропсихолог из университета Сан-Диего, Калифорния, изучавший функционирование систем памяти височных долей головного мозга, отметил ненадежность и быстротечность кратковременной памяти человека, в результате чего он порой забывает, что только что собирался сделать или сказать. («Черт побери, — говорим мы иногда, — совсем забыл, что намеревался сказать»). Но только у людей, страдающих амнезией, это нарушение памяти проявляется в полной мере.

Грег потерял способность переносить факты и сведения, усвоенные кратковременной памятью, в хранилище долговременной памяти, но тем не менее сумел адаптироваться к новым условиям жизни, хотя адаптация эта проходила довольно медленно и не сделалась полноценной.[49]

Одни мои пациенты, страдавшие амнезией (как Джимми, страдавший корсаковским синдромом, историю болезни которого я описал в книге «The Lost Mariner»), имели повреждения системы памяти промежуточного мозга и срединной височной доли, у других (как у мистера Томпсона, историю болезни которого я описал в книге «A Matter of Identity») помимо амнезии, наблюдался синдром лобной доли, у третьих, таких, как Грег, в мозгу образовалась обширная опухоль, затронувшая многие части мозга и распространившаяся до промежуточного мозга. У Грега это обширное повреждение создало сложную клиническую картину с накладывающимися друг на друга или даже противоречивыми симптомами и синдромами. Таким образом, хотя амнезия Грега была вызвана в основном повреждением систем височных долей, сыграло свою роль и повреждение промежуточного мозга и лобных долей мозга. Повреждение височных долей, промежуточного мозга вкупе с поражением гипофиза привело Грега к аномальной апатии, к безразличию к окружающему его миру. Первым опухоль затронула гипофиз, что вызвало увеличение веса и облысение, а прекращение выработки соответствующих гормонов подавило физиологическую активность (агрессивность, самоуверенность) и привело к эмоциональной пассивности, равнодушию к событиям окружающей действительности и упрощению чувств.

Промежуточный мозг является регулятором сна, аппетита, либидо. В результате его повреждения Грег утратил интерес к сексу, еде. Он никогда не жаловался на голод и ел только тогда, когда ему предлагали. Казалось, Грег живет только сиюминутным, реагируя лишь на текущие раздражители.

Оставаясь один в палате, Грег мог часами сидеть в кресле-каталке, не проявляя активности. Видя его в таком состоянии, медсестры шепотом говорили, что он «размышляет», а кришнаиты сочли бы, что он занимается медитацией. Я же такое состояние своего пациента расценил как «умственное безделье». Впрочем, такое состояние Грега было трудно расценить однозначно, ибо оно не походило ни на сон, ни на бодрствование, и, скорее, было лишено всякого содержания. Пожалуй, оно походило на заторможенность, безучастность к окружающей обстановке некоторых моих пациентов, перенесших энцефалит, выразившийся в поражении промежуточного мозга. Когда с таким больным заговаривали или рядом включали музыку, то «включался» и он.

Таким же образом «включался» и Грег. В совокупности это его состояние объяснялось повреждением лобных долей головного мозга и прежде всего их глазничных частей, что выразилось в глазнично-лобном синдроме. Лобные доли — наиболее сложные части мозга, объединяющие суждения, воображение и эмоции человека в единое целое, которое обычно называют «индивидуальностью». Повреждение других частей мозга приводит к расстройствам подвижности, речи, памяти, мыслительных способностей, чувственных восприятий. Повреждение лобных долей, не влияя на эти расстройства, приводит к деградации «личности».

Когда родители Грега встретились с сыном в 1975 году, они, естественно, пришли в ужас, увидев, что сын ослеп, ослаб и потерял память. Но более всего они поразились тому, что изменился его внутренний мир, ставший бессодержательным. Повторю, как отозвался о нем отец: «Словно его вычерпали напрочь, пустой внутри». Уже тогда, по словам отца, Грег отпускал «идиотские» комментарии по всякому поводу и сомнительные остроты, звучавшие поистине дико на фоне его тяжких недугов.

Такого рода «остроумие» характерно при глазнично-лобном синдроме и даже получило свое собственное название — witzelsucht.[50] Больные, страдающие этим недугом, при отсутствии сдерживающих начал непроизвольно, по-своему, реагируют на каждую мысль, на каждое ощущение, на каждое слово, на каждого попавшего в поле зрения человека — и зачастую с помощью рифмоплетства или импровизированных «острот». Однажды, сидя у Грега и увидев прошедшего мимо палаты больного, я сказал: «Прошел Джон». Грег молниеносно отреагировал: «Джон протопал, как слон». Вскоре в палату вошла няня и сообщила: «Ланч подан». Грег, улыбнувшись, проговорил: «Значит, и сюрприз уготован». Няня спросила: «С цыпленка снять кожу?» Грег снова «не сплоховал», отреагировав так: «Цыпленок тот же ребенок, зачем с него снимать кожу?» Сбитая с толку няня задала новый вопрос: «Вы хотите цыпленка с кожей?» Грег ответил: «Снимайте. Я просто сказал присловье».

В известном смысле Грег был необычайно чувствителен, восприимчив, но эта его чувствительность страдала отсутствием избирательности. Он одинаково реагировал на любой раздражитель: и на шутливое замечание в его адрес, и на житейское сообщение, и на серьезную информацию.[51] У больных, страдающих глазнично-лобным синдромом, в реакции на внешние раздражители нередко присутствуют игровые мотивы, детская непосредственность, что в определенной пропорции не является недостатком и здорового человека, но у Грега эта детская непосредственность вкупе с его «острословием» превратилась в странную доминанту, и потому разум его, не потерявший полностью знаний, усвоенных до болезни, потерял самостоятельность, «индивидуальность», став заложником мимолетных, кратковременных ощущений. Французский невролог Франсуа Лермитт указывает на зависимость людей, страдающих глазнично-лобным синдромом, от окружающей обстановки, и говорит об их неспособности психологически дистанцироваться от внешнего мира. Это справедливо и для Грега: он «цеплялся» за внешний мир, зависел от окружающей обстановки, она порабощала его.[52]

Для здорового человека сон и бодрствование — различные функциональные состояния. Сон характеризуется значительной отключенностью от сенсорных воздействий внешнего мира. При бодрствовании человек воспринимает эти воздействия.[53] Однако у Грега граница между бодрствованием и сном, казалось, стерлась, размылась, а получившийся синтез явился «сном наяву», вместилищем образов и фантазий, совмещенных с бодрствованием ума.[54] Проявления этого синтеза рождали удивительные картины, иногда приближавшиеся к сюрреалистическим образам, и заключались в процессе, который Фрейд, давая характеристику сновидениям, назвал «смещением, искажением и даже выпадением из памяти наяву».

Полусонное состояние было обычным для Грега, а когда он выходил из него, то его поведение зачастую напоминало образ действий ребенка, сочетавшийся с дурашливым остроумием. Абсурдные, а порой афористические изречения Грега вкупе с его обычным спокойствием, безмятежностью стяжали ему репутацию человека, сочетавшего в себе невинность, умиротворенность и мудрость — впрочем, славу двусмысленную: не от мира сего святого.

Заболев, Грег стал «другим» человеком, утратив в известной степени былую индивидуальность и приобретя новую — необычную, но весьма примитивную. И все-таки надо отдать ему должное. Если, находясь в одиночестве, он проявлял мало активности, то в компании он преображался, «включался», становясь общительным, интересным и даже достаточно остроумным. К окружавшим он относился доброжелательно, и они платили ему взаимностью. А если в речах его порой сквозило излишнее легкомыслие или он терял нить разговора, то это объяснялось не его пренебрежением к собеседникам и не его невниманием, а следствием болезни. В клиниках с хроническими больными обычно унылая, гнетущая атмосфера, и такой пациент, как Грег, никогда не пребывавший в унынии, когда находился в обществе, был как раз тем человеком, который мог поднять настроение у других пациентов, заразив их своим весельем и добродушием.

Несмотря на болезнь, у Грега сохранились энергия, жизнестойкость, нашлись подспудные силы, позволявшие ему быть жизнерадостным, находчивым и веселым, что привлекало к нему внимание. Дерзость, непослушание, агрессивность, свойственные Грегу до его сношения с кришнаитами, бесследно исчезли. Он казался умиротворенным, блаженным. Его отец, намучившийся с сыном в те времена, когда они жили вместе, как-то сказал мне при встрече в госпитале: «Глядя на Грега, складывается впечатление, что его подвергли лоботомии». Затем, усмехнувшись, он добавил с горькой иронией: «Лобные доли — кому они нужны?».

Одной из особенностей головного мозга человека является значительная величина его лобных долей. У обезьян эти части мозга развиты гораздо меньше, а у других млекопитающих они и вовсе малы. Лобные доли в основном развиваются после рождения человека, увеличиваясь в размере примерно до его семилетнего возраста. Изучение функций лобных долей головного мозга имеет продолжительную историю, но в полной мере это функционирование не изучено до сих пор. Эта неопределенность хорошо иллюстрируется невероятной историей, приключившейся в сентябре 1848 года с Файнизом Гейджем — случаем, которому и по сей день пытаются найти научное объяснение.

Файниз Гейдж, железнодорожный мастер, однажды работал на путях близ Берлингтона, Вермонт, закладывал взрывчатку в шпур, готовясь к взрыву. Он наклонился над шпуром и утрамбовывал порох железным прутом весом в тринадцать фунтов и длиной около ярда, который был заострен на верхнем конце. Никому и в голову не могло прийти, что при ударе железный прут может высечь искру, отчего взорвется порох. Но именно так и произошло. Порох взорвался, и железный прут выскочил из шпура, как пуля. Острым концом прут ударил Гейджа снизу в скулу и прошел насквозь через голову. Несмотря на страшную травму, Гейдж не потерял сознания. Он упал на спину и оставался в оглушенном состоянии несколько минут. Товарищи доставили его в ближайший медицинский пункт, где ему оказали первую помощь, удалив прут. Все это время Гейдж оставался в сознании и даже отпускал врачу шутки.

Через некоторое время после происшедшего с ним несчастного случая у Гейджа развился абсцесс соответствующей лобной доли, но врачи успешно справились с осложнением, и в начале 1849 года его выписали из больницы в удовлетворительном состоянии, поставив многих светил медицины в тупик: как человек сумел выжить после такой тяжелой травмы? Однако этот невероятный случай заставил специалистов подтвердить укоренившееся суждение: лобные доли мозга не наделены функциями, которые нельзя компенсировать функционированием других частей мозга. Это суждение основывалось на исследованиях френологов, которые в начале XIX столетия согласно сочли, что умственные способности и моральные качества человека зависят от функционирования всех частей мозга. Эта теория получила столь большое признание, что мозг стал рассматриваться некоторыми учеными таким же целостным, как и печень. К этой мысли склонился даже известный французский физиолог Пьер Жан Мари Флуранс, заявивший: «Секреты[55] мозга схожи с секретами печени».

Влиянием этой теории на умы специалистов объясняется и тот факт, что, несмотря на изменение «поведения» Гейджа после получения травмы, лишь через двадцать лет Джон Мартин Харлоу, один из лечащих врачей Гейджа, опубликовал результаты своих наблюдений. Вот что он писал: «Гейдж производил впечатление порывистого, импульсивного человека, не считавшегося с мнениями других, если они противоречили его планам. К товарищам по работе он относился без должного уважения, чего раньше не наблюдалось. Он был упрям и капризен и в то же время не уверен в себе. На вид крепкий мужчина, он не отличался умом и нередко рассуждал, как ребенок. По словам сослуживцев, до происшедшего с ним несчастного случая он был уравновешенным, сообразительным человеком, энергичным работником, мастером своего дела. После травмы его способности разительно изменились, и, по отзывам его друзей и знакомых, он стал „не тем Гейджем“, которым был раньше».

Склонен считать, что импульсивность и раздражительность Гейджа, равно как и снижение его интеллектуальных и профессиональных способностей, явились следствием повреждения одной из лобных долей мозга, вызванного полученной травмой.[56]

Однако несдержанность, излишняя возбудимость, потеря самоконтроля и снижение интеллектуальных способностей являются не единственными последствиями повреждения лобных долей. Дэвид Ферриер, который в 1873 году предал историю Гейджа широкой огласке, опубликовав в одном из медицинских журналов соответствующую статью тремя годами раньше, удалив у подопытных обезьян лобные доли, определил и другие последствия этого повреждения мозга. Вот его наблюдения: «Несмотря на видимое отсутствие физиологических отклонений, я выявил явные изменения в поведении обезьян. Пропало свойственное им любопытство, пропал интерес к окружающей обстановке, обычно выражающийся в устойчивом наблюдении за всем, что попадает в их поле зрения. Они стали унылыми, апатичными, сонными, реагируя только на явные раздражители или варьируя свою вялость и апатичность бесцельным перемещением по вольеру. Не утратив сообразительности, обезьяны по всем признакам потеряли присущую им черту: внимательно наблюдать за окружающей обстановкой».

В восьмидесятых годах XIX столетия стало очевидным, что опухоль лобных долей головного мозга вызывает самые разные последствия: вялость, заторможенность, изменение характера человека, потерю самоконтроля, тупоумие, а иногда (согласно наблюдениям Гоуэрса) и умопомешательство. В 1884 году была сделана первая операция по удалению опухоли лобной доли, а в 1888 году — первая операция на лобной доле с целью излечения психического расстройства. Считалось, что такого рода расстройства (галлюцинации, навязчивые идеи и, возможно, шизофрения) обязаны патологической активности лобных долей.

Однако первые опыты не нашли скорого продолжения, и только в тридцатых годах XX века португальский невролог Эгаш Мониш стал лечить психические расстройства с помощью операций на мозге. Он разработал технику операции, которую назвал «префронтальной лейкотомией», и согласно этой методике прооперировал двадцать больных, страдавших различными формами патологической депрессии и хронической шизофренией. Результаты сделанных операций Мониш изложил в монографии, опубликованной в 1936 году, которая вызвала в медицинских кругах значительный интерес. На сомнительную технику операции и на, возможно, имевшую место фальсификацию полученных результатов не обратили внимания.

У Мониша нашлись и последователи. Операции на мозге с целью лечения психических расстройств стали проводить в Италии, Великобритании, Бразилии, Румынии и на Кубе. Заговорили о рождении «психохирургии», воспользовавшись термином, придуманным Монишем. Подобные операции наконец стали делать и в США, где невролог Уолтер Фриман разработал поистине ужасную технику операции, которую он назвал «трансглазничной лоботомией». Вот как он сам описал эту операцию:

Приведя пациента в шоковое состояние, я под такого рода «анестезией» ввожу в глазницу между веком и глазным яблоком острый хирургический инструмент[57] до его соприкосновения с лобной долей головного мозга, после чего произвожу латеральный разрез этой доли, перемещая инструмент путем вращения из стороны в сторону. Подобную операцию я сделал двум пациентам на обеих лобных долях, а одному — на одной. Операции прошли без видимых неприятных последствий за исключением (в одном случае) кровоподтека века и окружающих тканей. Через час после проведения процедуры пациенты отправились по домам. Наблюдения показали, что все больные, перенесшие лоботомию, избавились от тяжелых последствий своей болезни, испытывая в послеоперационный период лишь легкие отклонения от нормального состояния человека.

Варварские операции на головном мозге не вызвали всеобщего неприятия, а, наоборот, были встречены с одобрением. Протестовали немногие. К 1949 году в США было сделано более десяти тысяч таких операций, а в течение двух последующих лет еще десять тысяч. В 1951 году Мониш был удостоен Нобелевской премии,[58] что явилось, по словам Макдональда Кричли, «апофеозом позорной практики».

Лоботомия, конечно, не была настоящим лечением. Подавляя ярко выраженные симптомы психического расстройства, она приводила больных в состояние апатии, угнетенности, вызывала потерю моторной координации и, хуже того, исключала полное выздоровление. Состояние человека после лоботомии красочно описал Роберт Лоуэлл[59] в стихотворении «Воспоминания об Уэст-стрит и Лепке». Вот выдержка из него:

Дряблый, плешивый, лоботомированный,
он пребывал в овечьей неге,
где никакие муки не могли его лишить
концентрации на электрическом стуле —
а тот возвышался оазисом
в пустыне утраченных связей…

Когда я с 1966-го по 1990-й год работал в психиатрической лечебнице, то видел немало больных, перенесших лоботомию. Они выглядели намного хуже Лепке и походили на живые трупы.[60]

В восьмидесятые годы XIX столетия было сделано предположение, что в лобных долях головного мозга существуют «нездоровые» нервные пути, способные вызвать психические болезни. Этим соображением руководствовался и Мониш, считая, что человека можно излечить от психического расстройства, перерезав эти пути. Но даже если Мониш в этой части и прав, пользы от лобных долей несравнимо больше. Вместе с тем нельзя не признать, что чувство долга, добросовестности, ответственности неизменно давит на человека, и все мы время от времени испытываем желание освободиться от этого натиска, хотим отдохнуть от деятельности наших лобных долей, стремимся к «празднику чувств», к дионисии.[61] Это желание свойственно каждому человеку, присуще любой культуре. Все мы нуждаемся в периодическом отдыхе от деятельности наших лобных долей, но это трагедия, когда, вследствие их повреждения, вызванного травмой или болезнью, этому отдыху нет конца, что стало повседневным явлением для Гейджа и Грега.[62]

В марте 1973 года в своих записях я отметил, что «игры, песни, стихи помогают Грегу сосредоточиться, ибо они несут организованное начало — ритм и поток устойчивых связей». Делая эту запись, я вспомнил о своем пациенте Джимми, страдавшем амнезией. Когда он посещал церковную службу, то буквально преображался, преисполняясь смыслом происходившего и воспринимая «органическое единство», подавлявшее амнезию.[63] Приведу и другой пример. Один из моих пациентов, музыковед, страдавший амнезией, ставшей следствием энцефалита височной доли, уже через несколько секунд не мог вспомнить, что ему сообщили. Однако он безошибочно исполнял сложные музыкальные пьесы и даже, импровизируя, играл на органе.[64]

Подобными способностями обладал и Грег: он не только прекрасно помнил песни шестидесятых годов, но и мог выучить новые. Запоминал он и шуточные стихи и рекламные песенки, услышанные по радио и телевизору. Однажды я прочел ему такое четверостишие:

Замолчи, замолчи, сорванец,
Иль придет тебе ужасный конец.
Будешь орать — повредишься умом,
И тебя прибьют топором.

Грег повторил четверостишие без запинки, а узнав, что стишки я сочинил сам, весело рассмеялся и сказал, что они напоминают ему ужасы Эдгара Аллана По. Правда, через две минуты четверостишие он забыл, но я напомнил ему рифмованные слова, и тогда он четверостишье повторил. После двух-трех репетиций стихи Грег запомнил и потом всякий раз, когда я приходил в госпиталь, читал мне это четверостишие.

Можно задаться вопросом: чем объяснить ту легкость, с которой Грег запоминал шуточные стихи и рекламные песенки — их простотой или эмоциональным подъемом, который они у него вызывали? Отвечу так: не вызывает сомнения, что музыка оказывала на него благотворное действие, была «дверью» в мир эмоций и чувств, которые обычно он не испытывал. Когда Грег слушал музыку, он казался здоровым. Даже показания его электроэнцефалограммы становились ритмичными, если запись производилась под сопровождение музыки.[65]

С помощью песенок Грег смог запоминать и простейшую информацию, которую я включал в текст, — и не только запоминать вместе с песенкой, но и отъединять ее по моей просьбе, опуская остальной текст. Но если Грегу по силам отделять из текста, положим, включенную в него дату (к примеру, «сегодня 9 июля 1985 года»), то идет ли это на пользу ему, потерявшему чувство времени и живущему только текущим моментом? Задавая себе в то время этот вопрос, я ответил на него отрицательно. Задавался я и другими вопросами. Могут ли песни особой проникновенности, подобранные с учетом индивидуальности пациента и рассказывающие ему об окружающем мире, принести намного большую помощь, чем развитие, прямо скажем, невеликой способности отделять от текста простейшую информацию по заданию наблюдателя? Могут ли песни не только сообщать такому пациенту, как Грег, отдельные сведения, но и развить у него чувство времени, причастность к происходящим событиям, могут ли стать питательной средой для мышления и эмоций? Эти вопросы остаются пока без ответа.

Убедившись, что Грег усваивает уроки, и заручившись согласием лечащего врача, я связался со специалистами Еврейского института слепых Америки, с тем чтобы Грега научили читать с помощью шрифта Брайля. Договорились, что с Грегом станут заниматься четыре раза в неделю. Однако меня ожидало разочарование. Грегу занятия не дались. Казалось, он был до крайности удивлен, что ему навязывают занятия, в которых он не нуждается. «Разве я слеп?» — возмущался он. Ему попытались объяснить положение дел, на что он ответил с безукоризненной логикой: «Если я слеп, то узнал бы об этом первым». Специалисты пожаловались на то, что такого трудного пациента они до сих пор не встречали. Занятия прекратились. Меня охватило чувство беспомощности: у Грега не было потенциальных возможностей изменить свое состояние к лучшему.

К тому времени Грег прошел очередные психологические и нейропсихологические исследования, которые показали, что он инфантилен, чужд всяким эмоциям, за исключением редких случаев бессмысленной эйфории, а его умственные способности примитивны. Впрочем, это было заметно и без специальных исследований, однако я полагал, что он все же не чужд здравого смысла и не лишен эмоциональных переживаний. Грег мне говорил: «Физические недостатки — большая помеха в жизни. Моя жизнь не похожа на полноценную». В то время у всех на слуху была история Карен Энн Квинлен, впавшей в коматозное состояние. Когда по телевизору или радио рассказывали о ней, Грег становился меланхоличным и казался расстроенным. Несмотря на мои расспросы, он не сумел (а может быть, постеснялся) объяснить мне доходчиво, почему его заинтересовали передачи о Карен, но я чувствовал, что он отождествляет ее трагедию со своим собственным положением. Впрочем, может, я ошибался, и у меня создалось предвзятое мнение о способности Грега переживать и испытывать сострадание к чужому несчастью — ведь тесты показали обратное: «чужд всяким эмоциям». Но чего можно ждать от больного во время официальных, формальных тестов, если вся его жизнь проходит в лечебнице? Общаясь с Грегом, помимо его общительности в компании, я не раз обращал внимание на его впечатлительность и доброжелательность к окружающим. Несмотря на болезнь, Грег не лишился индивидуальности, не лишился духовных ценностей.[66]

Когда Грег поступил в Уильямсбриджский госпиталь, он казался в меру сообразительным, достаточно остроумным и не потерявшим присутствия духа. Его стали лечить, однако ни одна из программ не принесла результата. У врачей постепенно сложилось мнение, что Грег неспособен даже в малейшей степени бороться со своими болезнями. Прошло время, и лечение по существу прекратили. Грега предоставили самому себе. Он все дольше оставался один, реже выезжал из палаты и почти перестал общаться с другими больными.

Время для него не существовало. И немудрено. В госпитале для хронических больных потерять чувство времени может и человек, не страдающий амнезией. В таких госпиталях один день похож на другой: подъем, туалет, завтрак, свободное время (палата, холл или дворик), ланч, настольные игры, обед, сон. Можно посмотреть телевизионную передачу, но, как правило, пациентов таких лечебниц к телевизору не влечет. В отличие от многих, Грег нередко проводил время у телевизора. Он «смотрел» вестерны, мыльные оперы, музыкальные передачи, а вот к новостям интереса не проявлял. Остановившись в своем развитии, Грег в беседе оперировал давнишними фактами, пользуясь знаниями шестидесятых годов, но со временем и эти знания блекли, хотя для прогрессии амнезии медицинских предпосылок не наблюдалось.

В 1988 году с Грегом, хотя он и принимал антиконвульсивные препараты, случился припадок, в результате чего он сломал ногу. Однако он не пожаловался на боль и даже не заметил, что получил повреждение. Травму обнаружили лишь на следующий день, когда он попытался встать на ноги. Вероятно, Грег, сломав ногу, боль, естественно, ощутил, но, найдя для ноги удобное положение, о боли начисто позабыл, так и не сообщив, что сломал ногу. Такое поведение Грега походило и на неведение того, что он слеп. Когда Грег потерял зрение, то, вполне вероятно, в первые месяцы после этого, испытывая галлюцинации (что характерно в этот период для людей, потерявших зрение), скорее всего обратил внимание на необычные ощущения. Однако при длительном отсутствии всяких зрительных восприятий человек, страдающий амнезией, может забыть, что слеп. Это и произошло с Грегом. Не понимая, что слеп, он не осознал и того, что повредил ногу. Он жил лишь текущим моментом.

В июне 1990 года отец Грега, который часто заходил к сыну утром перед работой и проводил с ним около часа, неожиданно умер. В то время я был в отъезде и узнал о кончине мистера Ф., лишь вернувшись в Нью-Йорк. Узнав печальную новость, я поспешил в госпиталь. Встретившись с Грегом, я выразил ему соболезнование в горе, добавив несколько теплых слов о его почившем отце. «Что вы имеете в виду? — отозвался Грег. — Мой отец часто навещает меня». «Он больше не придет, — смешавшись, ответил я. — Он умер две недели назад». Грег вздрогнул, побледнел и погрузился в молчание. Было видно, что он потрясен смертью отца. «Но ему же было всего пятьдесят», — наконец выдавил он. «Нет, Грег, — сказал я, — твоему отцу было за семьдесят». Грег снова погрузился в молчание, и я вышел из комнаты, посчитав, что ему нужно побыть одному. Но когда я вернулся спустя четверть часа, то понял, что о моем сообщении Грег забыл.

Этот случай наглядно продемонстрировал, что Грег не растерял свои духовные ценности, что ему по-прежнему знакомы такие чувства, как любовь и страдание.[67] Но чувства эти были сиюминутными. Если бы я напомнил ему о смерти отца, он бы снова погрузился в переживания, а через две-три минуты, забыв о постигшей его тяжелой утрате, снова стал бы спокойным и безмятежным.[68] Больше о смерти мистера Ф. я Грегу не говорил, посчитав, что не стоит его расстраивать лишний раз — жизнь и так обошлась с ним немилосердно.

26 ноября 1990 года я отметил в своих записях: «Грег не сознает, что лишился отца. Когда я дважды спрашивал его об отце, то в первый раз он ответил: „Отец вышел во двор“, а во второй раз сказал: „Сегодня отец не пришел, он занят“. Однако все последнее время, когда его забирают домой на уикэнд, Грег этому особо не радуется, и даже в День благодарения не проявил обычной веселости. Грег выглядит грустным, меланхоличным. Вероятно, он ощущает, что ему не хватает отца».

К концу года Грег, обычно спавший крепким, здоровым сном, стал вставать посреди ночи с постели и бесцельно бродить по палате. Когда я спросил у него о причине его бессонницы, он ответил: «Я что-то потерял, ищу, а найти не могу». Но что потерял, что ищет, он пояснить не смог. У меня создалось впечатление, что Грег на бессознательном уровне ощущает утрату отца, и это «скрытое» знание, ставшее символическим, поднимает его с постели и обрекает на бесплодные поиски.

Наблюдая за Грегом, я посчитал, что после смерти отца он погрустнел, стал еще более апатичным, и потому я, не без основания, рассудил, что ему не помешает развлечься. Подвернулся и случай. В августе 1991 года в Мэдисон-Сквер-Гарден[69] выступал с несколькими концертами любимый вокально-инструментальный ансамбль Грега «Грейтфул Дэд». Оставалось только достать билеты, что было сопряжено с немалыми трудностями. Однако мне удалось встретиться с Микки Хартом, одним из участников «Грейтфул Дэд». Я рассказал ему историю Грега, и Микки пообещал снабдить нас билетами перед самым концертом. Микки выполнил свое обещание да еще побеспокоился и о том, чтобы Грегу с его коляской отвели место у самой сцены.

Я обрадовал Грега лишь в день концерта. Узнав о том, что услышит свой любимый ансамбль, он пришел в необыкновенное возбуждение. Грега принарядили, и мы уселись в машину. Вскоре я опустил стекло, и в салон ворвались звуки и запахи. Когда мы ехали по Тридцать третьей улице, запахло свежеиспеченными крендельками, и Грег, рассмеявшись, проговорил: «Что за запах! Такой только в Нью-Йорке».

У Мэдисон-Сквер-Гарден бурлила толпа. Ее составляла, главным образом, молодежь — парни и девушки в футболках и джинсах, и мне показалось, что мы очутились в шестидесятых годах, ненароком вернувшись в прошлое. Было жаль, что Грег не имел возможности обозреть собравшуюся толпу собственными глазами, но шум, восклицания, разгоряченные голоса привели его в возбуждение, и он, что случалось с ним крайне редко, заговорил по собственному почину:

«Обычно „Грейтфул Дэд“ выступает в Центральном парке. Там приятно проводить время — концерты, музыка, „травка“. В первый раз я слышал этот ансамбль на фестивале рок-музыки. Кругом друзья, „дети цветов“.[70] Шестидесятые годы — отличное время: эйсид-рок, сборища хиппи, любовь на виду у всех. В Центральном парке выступает и Аллен Гинзберг. Не видел его около года».

Грег говорил в настоящем или почти в настоящем времени, имея в виду, что события, о которых он мне рассказывал, произошли в недалеком прошлом, самое большое — год назад. Но хотя с медицинской точки зрения все, что он говорил, представлялось анахроничным, патологическим, в то же время его слова воспринимались естественно, ибо казалось, что мы и впрямь очутились в прошлом.

В концертном зале мы с Грегом расположились у самой сцены. Зрители шумели, гудели в ожидании представления. «Мне кажется, что рядом чудовищное животное, — прокомментировал Грег. — А что за запах — дурманит!»[71]

Когда концерт начался, шум в зале усилился: зрители подпевали певцам. Не отставал и Грег: он громко хлопал в ладоши и подпевал не хуже других. После исполнения каждой песни он кричал: «Браво! Браво!» В одном из перерывов между номерами Грег, повернувшись ко мне, сказал: «Посмотрите на помост в глубине сцены. Там Джерри Гарсия с афро».[72] Я машинально взглянул на сцену. Там действительно стоял Джерри Гарсия, но только поседевший, с длинными до плеч волосами. «На сцене и Пигпен! — воскликнул Грег. — Вы видите Пигпена?» — «Нет, — смешавшись, ответил я. — На сцене нет Пигпена… Он больше не выступает». «Не выступает? — удивленно произнес Грег. — Ушел из группы?» «Нет, Грег. Он умер». «Это ужасно», — ответил Грег, тяжко вздохнув. Однако прошла минута-другая, и Грег снова спросил: «Вы видите Пигпена?» Разговор повторился, повторилась и реакция Грега.

В первой половине концерта «Грейтфул Дэд» исполняли песни шестидесятых годов, спели они и любимую песню Грега «Tobacco Road». Грег был на верху блаженства. Его необыкновенное оживление было поистине удивительным. От его обычной апатии, вялости не осталось и следа. Он выглядел совершенно здоровым человеком. И все же, наблюдая за Грегом, я рассудил, что он неумеренно возбудился (ведь на подобных концертах он не был более двадцати лет), и потому не лучше ли в перерыве покинуть концертный зал и отправиться в госпиталь. Однако Грег бурно завозражал: «Нет, нет. Я хочу остаться. Давайте останемся до конца». И так проникновенно, так настойчиво звучал его голос, что я, естественно, согласился. Мы остались, а в перерыве я прикатил Грега за кулисы, где к нему подошел Микки Харт. Поговорив со своим кумиром, Грег пришел в еще большее возбуждение и буквально сиял от счастья.

Во втором отделении концерта ансамбль стал исполнять песни семидесятых годов — песни, которые Грег раньше не слышал. Однако они по стилю и лирике напоминали песни шестидесятых, и, наблюдая за Грегом, я видел, что и они производят на него сильное впечатление. Он хлопал в ладоши и улыбался и только, не зная слов, не имел возможности подпевать. Концерт завершали песни в современной инструментовке, радикально отличные по стилю и исполнению от песен шестидесятых годов, — такие, как «Picasso Moon». «Что-то новенькое, — отозвался Грег. — Ничего подобного раньше не слышал». Он принял недоуменный вид, словно столкнулся с необычным животным или «увидел» диковинное растение. «Звучит футуристически, — продолжил Грег. — Видно, это музыка будущего». Новые песни, которые он услышал в конце концерта, были выше его понимания. Его можно было понять: ничего подобного он раньше не слышал. Вероятно, в такого рода недоумение ввергла бы слушателей и музыка позднего Бетховена, если бы она прозвучала в концертном зале в 1800 году.

«Я получил огромное удовольствие, — сказал Грег, когда мы сели в автомобиль. — Надолго сохраню память об этом концерте». Перед поездкой в концертный зал я захватил с собой компакт-диск с песнями «Грейтфул Дэд» и на обратном пути в госпиталь дал Грегу прослушать запись, ибо, несмотря на его уверение, нисколько не сомневался в том, что если не продолжить «концерт», выступление «Грейтфул Дэд» у него быстро выветрится из памяти. Грег внимательно слушал песни, подпевал исполнителям, и когда мы вернулись в госпиталь, сохранял прекрасное настроение.

Когда я пришел в госпиталь на следующий день, то застал Грега в столовой. Он сидел один с хмурым видом. Я спросил у него, нравится ли ему «Грейтфул Дэд». «Прекрасная группа, — ответил он. — Я был на ее выступлениях в „Филлмор Ист“ и в Центральном парке». «Ты уже говорил мне об этом, — напомнил я. — Но разве ты не был на выступлении этой группы в „Медисон-Сквер-Гарден“»?

Последовал обескураживающий ответ: «В этом концертном зале я не был ни разу в жизни».[73]

3. Жизнь хирурга.

Синдромом Туретта страдают люди всех рас и национальностей, всех слоев общества. Впервые разнообразные патологические состояния, сопровождающиеся хаотичным жестикулированием, некоординированными подергиваниями мышц, гримасами, странными выкриками, описал Аретей[74] из Каппадокии еще две тысячи лет назад. Но только в 1855 году молодой французский невролог Жорж Жиль де ля Туретт, ученик Шарко[75] и друг Фрейда, более подробно описал симптомы и развитие этой болезни, опубликовав работу, основанную на собственных наблюдениях.

Кроме известных симптомов Туретт отметил непроизвольное повторение слова или предложения, только что произнесенного другим человеком (эхолалию и эхофразию), непроизвольное подражание движениям, совершаемым другим лицом (эхопраксию), импульсивное произнесение вульгарных или нецензурных слов (корполалию). Шарко предложил назвать это заболевание именем своего ученика — синдромом Туретта.

У людей, страдающих синдромом Туретта, могут проявляться и другие симптомы болезни: одни больные страдают навязчивыми мыслями и страхами (расцениваемыми как глупые, но от которых трудно избавиться), вторые склонны к фантазиям, третьи необоснованно агрессивны, другие обнюхивают чуть ли не каждый предмет или патологически чистоплотны. Каждый пациент, страдающий синдромом Туретта, по-своему индивидуален.

Каждая болезнь вносит двойственность в жизнь больного — сказывается влияние «оно»[76] с его нуждами, требованиями и ограничениями. При синдроме Туретта «оно» оборачивается целым комплексом желаний и побуждений, находящихся в противоречии с другим компонентом структуры личности — с «я». «Оно» не знакомы никакие оценки, добро и зло, никакая мораль, и потому у больных с синдромом Туретта потребности «оно» характеризуются «одержимостью» — явлением, хорошо известным в средневековье. (Туретт интересовался этим явлением и даже написал пьесу об эпидемии «одержимости бесами» в средневековом Лудуне.[77]).

У больных с синдромом Туретта отношения между болезнью и личностью, между «оно» и «я» могут быть чрезвычайно сложными, особенно если эта болезнь началась в детстве и постепенно прогрессировала. В этом случае проявления синдрома Туретта и личность больного приспосабливаются друг к другу и дополняют друг друга пока, подобно чете супругов, долго проживших вместе, не превращаются в единое целое. Такие взаимоотношения чаще всего деструктивны, но бывают и продуктивными и в этом последнем случае могут ускорить развитие и сообщить личности необычные полезные свойства.

В конце XIX и в начале XX веков синдром Туретта рассматривали не только как физическую болезнь, но и как болезнь духовную, как проявление слабости духа и потому рекомендовали больным воспитывать волю, вырабатывать стойкий характер, закалять организм. В двадцатые-шестидесятые годы XX века синдром Туретта стали рассматривать как психическое расстройство, которое следует лечить с помощью психоанализа и психотерапии, но и такое лечение не принесло нужного результата. Затем, когда в начале шестидесятых годов выяснилось, что некоторые симптомы заболевания подавляет наркотик галоперидол, синдром Туретта стали рассматривать как проявление дисбаланса нейтротрансмиттера, дофалина в мозгу. Но все эти соображения не смогли в полной мере охарактеризовать природу заболевания. Ни морально-социальная, ни психологическая, ни биохимическая оценка синдрома Туретта не является исчерпывающей. Чтобы бороться с этой болезнью, нужно исходить из всех трех перечисленных положений, присовокупив к ним внутреннюю и экзистенциальную перспективы, зависящие от самого пациента.

Можно предположить, что тики, являющиеся главными симптомами синдрома Туретта и сочетающиеся с нарушением поведения, мешают трудовой деятельности человека и даже исключают его приобщение к некоторым профессиям. Однако это не так. Среди больных, страдающих этим заболеванием, есть писатели, математики, музыканты, актеры, диджеи, конструкторы, механики, служащие, спортсмены. Сначала, признаться, я полагал, что некоторые профессии (такие, как, к примеру, хирург), требующие точной координации движений, — не для людей с синдромом Туретта. Однако я ошибался. В настоящее время мне известно о пяти хирургах, страдающих этим заболеванием.[78]

Я впервые встретил доктора Карла Беннетта в Бостоне на конференции, посвященной вопросам диагностики и лечения синдрома Туретта. Это был человек лет пятидесяти, среднего роста, с подстриженной клинышком каштановой бородой и щеточкой седоватых усов. На нем был элегантный темный костюм, а сам он производил впечатление солидного благообразного человека с чувством собственного достоинства, пока не начинал неожиданно пританцовывать и бурно жестикулировать. Меня поразили его моторные тики, и, разговаривая с мистером Беннеттом, я тактично поинтересовался, не мешает ли ему его недуг справляться с обязанностями хирурга. Разговор закончился тем, что мистер Беннетт пригласил меня к себе в Брэнфорд, пообещав сводить в госпиталь, где он практикует, и посмотреть своими глазами, как он оперирует.

Через четыре месяца, в октябре, я прилетел в Брэнфорд на маленьком самолете. Мистер Беннетт встретил меня в аэропорту и, подхватив мой чемодан, пошел рядом со мной к машине, странно припадая на одну ногу, словно хотел свободной рукой что-то поднять с земли.

Брэнфорд, небольшой городок, находится в юго-восточной части Британской Колумбии[79] и ютится у подножия Скалистых гор, соседствуя с глетчерами и многочисленными озерами. На севере от городка — Банф[80], а на юге простираются американские штаты Монтана и Айдахо.

По дороге в Брэнфорд мистер Беннетт рассказал мне, что увлекается геологией и несколько лет назад даже прервал на год свою врачебную практику, чтобы пополнить свои знания в области геологии в университете Виктории.[81] Сидя за рулем, мистер Беннетт рассказывал мне о стратификации Скалистых гор, сложенных главным образом из гранитов и гнейсов, и видевшийся мне пасторальный ландшафт приобретал научную значимость. Мистер Беннетт вел рассказ со знанием дела, вдаваясь в многочисленные подробности, но, правда, иногда повторяясь. Он говорил почти не переставая, и я посчитал, что своей разговорчивостью он непроизвольно пытается отвратить навязчивые движения.

Вероятно, я оказался прав, ибо, закончив рассказ, мистер Беннетт стал беспрестанно поглаживать себя по бородке и поправлять очки, чередуя эти движения с касанием ветрового стекла обоими указательными пальцами. «Движения должны быть синхронными, — пояснил он, а затем поудобней устроившись на сиденье, добавил: — А колени следует держать параллельно рулю». Стали у него проявляться и вокальные тики. Главным образом в речь встревало словечко «ну», а когда у мистера Беннетта что-то не получалось, он укоризненно бормотал: «Ну, Патти!» (Позже я выяснил, что Патти — имя его бывшей возлюбленной, с которой он расстался при драматических обстоятельствах; теперь ее имя превратилось в вокальный тик.)[82]

Домик Беннетта стоял на невысоком пригорке среди фруктовых деревьев и имел весьма живописный вид. У домика нас встретили лаем две собаки, подбежавшие к автомобилю, виляя хвостами. Выйдя из машины, Беннет воскликнул: «Ну, бестии!», а затем потрепал их по шее, одну левой, другую — правой рукой, делая синхронные одинаковые движения. «Помесь лайки и маламута, — пояснил он. — Специально завел двоих, вдвоем веселее. Они вместе играют, вместе спят и вместе охотятся». «И одновременно получают порцию ласки», — добавил я про себя, посчитав, что Беннет завел двух собак, чтобы занять обе руки.

Услышав лай собак, из дома выбежали два подростка. Я было предположил, что Беннет встретит их возгласом «Ну, парни!» и потреплет обоих по голове, но этого не случилось. Он ограничился тем, что представил мне своих сыновей. Одного звали Дэвид, другого — Марк. В доме Беннетт познакомил меня со своей женой, накрывавшей на стол. Ее звали Хелен.

Едва мы сели за стол, мистера Беннетта одолели моторные тики. Над его головой висела лампа в стеклянном плафоне, и он, то и дело отвлекаясь от еды, тыкал в плафон указательными пальцами, наполняя комнату щелкающими звуками. Я поинтересовался: «Если бы стол стоял в другом месте, стали бы вы подходить к плафону, чтобы его пощелкать?» «Нет, тогда бы не стал, — признался мистер Беннет. — Все зависит от того, где я нахожусь. Сейчас от меня стены вне досягаемости, а если бы я стоял у стены, то барабанил бы пальцами по стене». Я обвел глазами стены, они были грязными, в жирных пятнах. На глаза мне попался и холодильник. Его дверца была помята во многих местах. Проследив за моим взглядом, мистер Беннетт сказал: «Бывает, я вхожу в раж, когда чем-то расстроен, и тогда кидаюсь всем, что попадется мне под руку. В ход идут кастрюли, скалки и даже утюг. Больше всего достается холодильнику». Я воспринял информацию молча. До сих пор я считал мистера Беннетта добродушным, благожелательным человеком, не способным на опрометчивые поступки. Теперь я взял на заметку, что он бывает и вспыльчивым.[83]

Наконец я спросил: «Но если вас раздражает плафон, не проще ли пересесть?» «Он действительно раздражает, — ответил мистер Беннетт, — но, с другой стороны, мне нравится звук, который он издает. Впрочем, плафон отвлекает, и работаю я у себя в кабинете».

Желание отгородить себя от других, стремление к уединению — характерная черта людей с синдромом Туретта. Такие люди, к примеру, придя в ресторан, стараются сесть за свободный столик, а если рядом с ними оказывается сосед, то всякий раз отодвигаются от него, если он подается вперед. Не выносят они, и когда ходят за их спиной.[84] Подобное неудобство они испытывают и управляя автомобилем. Им часто кажется что другие машины слишком близко от них, и потому стараются оторваться от находящейся сзади или обогнать впереди идущую. Правда, люди с синдромом Туретта, как правило, обладают быстрой реакцией и за рулем, при маневре, действуют безошибочно. (Замечу в скобках, что к уединению стремятся и люди, страдающие паркинсонизмом.).

У людей с синдромом Туретта желание обособиться, отгородиться от окружающих, принимает иногда и странные формы. Так, с кем-нибудь разговаривая на улице, они порой начинают носком своего ботинка чертить вокруг себя круг. Такая странность присуща и мистеру Беннетту. «Я черчу вокруг себя круг почти бессознательно, инстинктивно, — пояснил он. — Уподобляюсь собаке, которая метит свою территорию. Мне кажется, что в людях и по сей день дремлют первобытные инстинкты. Синдром Туретта выпускает их на свободу».[85]

Мистер Беннетт назвал синдром Туретта «болезнью без тормозов». Поясняя свое суждение, он рассказал мне о том, что у него нередко сохраняются в подсознании прошлые мысли, которые зачастую всплывают из памяти в самый неподходящий момент без всякого понуждения да еще принимают навязчивую вокальную форму. Он привел и пример. Однажды утром в солнечный день ему пришла мысль позагорать. Эта мысль всплыла на работе во время приема больных. Обследовав очередного больного и не пригласив из приемной следующего, он подошел к окну и, любуясь прекрасным солнечным днем, стал без умолку повторять: «Хорошо бы позагорать, хорошо бы позагорать», нимало не беспокоясь о том, что его бормотание могут услышать пациенты в приемной. Его в чувство привела медсестра, но, отпустив очередного больного, он снова принялся за свое.

Типичными проявлениями синдрома Туретта являются также необоснованные страхи и беспокойство, к примеру, о здоровье членов семьи. Мистер Беннетт мне сообщил: «Если я услышу по радио о несчастье, произошедшем с ребенком, то непременно стучу по дереву и внятно произношу: „Надеюсь, в нашей семье ничего подобного не случится“». Вскоре я смог и воочию убедиться в проявлении подобного страха. По телевизору сообщили о пропавшем ребенке, и мистер Беннетт сразу же пришел в возбуждение. Он стал поправлять очки, ерзать на стуле, а затем, ухнув несколько раз, как сова, и воскликнув с тревогой в голосе: «А где Дэвид?», стремительно удалился. Неприятное сообщение вызвало мучительную ассоциацию, и мистер Беннетт не смог усидеть на месте. Проверить, дома ли сын, стало для него неотложной потребностью.

Однажды мы с Беннеттом в сопровождении маламутов отправились на прогулку, обозревая с живописных холмов маленький городок. Пока мы гуляли, мистер Беннетт рассказал мне о своей жизни. Является ли его болезнь наследственной, он сообщить не мог: своих родителей он не помнил, его усыновили чужие люди, и он жил с ними в Торонто. Первые признаки синдрома Туретта у него проявились в шести-семилетнем возрасте. «Я уже с детства носил очки, — рассказывал мистер Беннетт, — и некоторое время — фиксаторы на зубах и потому избегал компании, а когда у меня явственно начали проявляться симптомы заболевания, то вне школы стал проводить время без сверстников. Приятелей у меня не было. Мне никто не названивал по телефону, подобно тому как сейчас названивают моим сыновьям». Из того разговора с мистером Беннеттом я также узнал, что он часто выезжал один за город, чтобы полюбоваться природой. Такие прогулки помогли обрести ему независимость и чувство собственного достоинства. Он с детства любил животных, а его любимым предметом в школе была анатомия. Стать хирургом он решил еще в школьные годы.

Он поступил в медицинский колледж, однако к тому времени его болезнь получила неожиданное развитие: ему стало трудно читать. Мистер Беннетт признался: «Я вынужден был читать каждую строчку по несколько раз. Прежде чем начать чтение, я помещал книгу так, чтобы углы абзацев располагались в поле зрения симметрично». Кроме того, ему приходилось «уравновешивать» все слова, осмысливать пунктуацию и даже в отдельных случаях определять частоту повторения в тексте какой-нибудь буквы.[86] Все это препятствовало беглому чтению и мешало занятиям. К сожалению, эти патологические явления у мистера Беннетта сохранились, и чтение не доставляло ему удовольствия. Но без чтения новинок медицинской литературы ему было не обойтись, и, чтобы при необходимости не возвращаться к прочитанному, он старался самое нужное для него выучить наизусть.

Окончив колледж, мистер Беннетт работал врачом общей практики сначала на Северо-западной территории,[87] потом на Юконе, а затем в Арктике, в ледокольной флотилии. Во время своей работы он познакомился с бытом и нравами эскимосов, оказывая им медицинскую помощь. В двадцать восемь лет он женился и совершил с женой кругосветное путешествие, во время которого поднялся на Килиманджаро. В последующие семнадцать лет мистер Беннетт практиковал в небольшом городке на западе Канады, а после этого переехал в Брэнфорд, привлекший его своим месторасположением. «Я люблю горы и воду, — признался мне мистер Беннетт. — Горы вы видите сами, а озер, поверьте на слово, здесь предостаточно. Мне нравится Брэнфорд, и я останусь здесь до конца своих дней». Далее мистер Беннетт мне рассказал, что в Брэнфорде симпатичные люди, а главное, не докучливые, что в высшей мере его устраивает. Нравился ему и сам город с прекрасными школами, общественным колледжем,[88] театрами и книжными магазинами (один из которых держала Хелен). На досуге мистер Беннетт охотился, ловил рыбу, занимался туризмом, зимой катался на лыжах.

Когда мистер Беннетт приехал в Брэнфорд, он посчитал, что местные жители отнеслись к нему с недоверием. «Хирург, страдающий тиками, — кому такой нужен? — видимо, так они судачили обо мне», — сказал мне мистер Беннетт. Первое время у него и вправду не было пациентов, но постепенно дела наладились. Жители городка высоко оценили его способности, да и коллеги, сначала относившиеся к нему скептически, в конце концов изменили свое суждение и стали относиться к нему с доверием, приняв на равных в свое медицинское братство.

В конце нашей прогулки мистер Беннетт сказал: «Завтра утром в половине восьмого у нас в госпитале летучка, а затем у меня амбулаторный прием. Приглашаю вас поехать со мной и понаблюдать за моей работой. А в пятницу я оперирую. Можете тоже полюбопытствовать».

На следующее утро я рано проснулся, разбуженный странным шумом, раздававшимся из-за стены, — там был небольшой тренажерный зал. Поднявшись с постели, я еще полусонный вышел в коридор и, подойдя к полупрозрачной стеклянной двери, ведущей в зал, прижался к стеклу. Моему взору предстала удивительная картина. Мистер Беннетт сидел на тренажере-велосипеде и методично крутил педали. Во рту у него была длинная трубка, из которой вырывался голубоватый дымок, а перед ним стоял столик, на котором лежала открытая книга (как я выяснил, войдя в зал, — книга по патологии, открытая на главе, посвященной нейрофиброматозу). Время от времени мистер Беннетт издавал протяжный гудок. «Изображаю из себя мчащийся по прерии поезд, — увидев меня, сказал он. — Кручу педали каждое утро». Оказалось, что такое занятие успокаивает его, и тики в это время не наблюдаются, что позволяет ему спокойно читать.

Но как только мистер Беннетт оставил велосипед, его одолели тики. Он начал пошлепывать по своему животу (вовсе не толстому) и приговаривать: «Толстый, толстый, толстый, толстый… толстый, толстый, как кубышка». «При чем здесь кубышка?» — поинтересовался я. «Сам не знаю, — ответил Беннетт. — Ко мне часто привязываются нелепые, несуразные слова, неуместные в речи. Одно время я постоянно вставлял в речь слово „ужасно“, которое через месяц-другой сменилось на „страшно“. Мое внимание, помимо воли, привлекают необычные слова, странно звучащие имена. Такое слово или имя будто прилипает ко мне, и я постоянно повторяю его. Проходит месяца два, и ему на смену приходит другое, не менее странное».

Зная о пристрастии мистера Беннетта к странным редким словам, именам и фамилиям, его сыновья, увидев в книге или газете, или услышав по телевизору или радио подобную «странность», доводили ее до сведения отца. Особое предпочтение они отдавали именам и фамилиям (как правило, иностранным — необычным для человека, говорящего по-английски). Такие имена Марк и Дэвид заносили в специальный список, поместив в него за шесть лет более двухсот имен и фамилий. «Этот список — наиболее ценная вещь в доме», — сказал мне мистер Беннетт, назвав его содержимое «конфетами для ума».

Открывало список имя Оджинга Одинга, привлекшее мистера Беннетта необычной аллитерацией. Из обилия необычных имен двадцать два были «текущими», находящимися в обращении и по сей день и дарующими мистеру Беннетту чувство удовлетворения. Одним из этих двадцати двух имен было имя профессора университета в Саскачеване[89] (где в свое время училась Хелен). Его звали Славек Гурка, и имя это звучало в речи мистера Беннетта на протяжении последних семнадцати лет. Другие имена (такие, как Борис Бланк, Флойд Флейк, Морис Гук, Любор Зинк) непроизвольно использовались мистером Беннеттом для придания речи особой живости и экспрессии. Иные имена (Йелбертон Титл, Бабалу Мандел) привлекали благозвучной аллитерацией.[90]

Эхолалия «замораживает» слова, «останавливает» течение времени, внедряется в разум человека как имплантат, как инородное тело, чтобы неожиданно дать знать о себе пробудившимся эхом. Но в разум, по словам мистера Беннетта, вживляется только звучание слова, его «мелодия» — его происхождение и значение важности не имеют. (Приверженность к такого рода словам можно рассматривать как проявление тиков.).

«Использование и смена навязчивых слов сродни моей компульсивности, побуждению к действиям, — сказал мне мистер Беннетт. — Сейчас, чтобы получить удовлетворение, я каждый раз совершаю три или пять принудительных действий, а несколько месяцев назад их число равнялось четырем и семи, а до этого, как и сейчас, — трем и пяти. Количество навязчивых действий время от времени меняется помимо моей воли».

Для больных с синдромом Туретта характерна не только «приверженность» к необычным для них словам, именам и фамилиям, но и тяга к имитации необычных жестов и мимики.[91] Иллюстрацией этому может послужить цитата из работы Мейге и Фейнделя, написанной в 1902 году:[92]

У меня всегда была склонность к подражанию и имитации. Странные жесты и курьезная мимика, диковинные слова и фразы, необычные выговор или дикция неизменно привлекали меня, предоставляя повод для подражания. Когда мне было тринадцать, я познакомился с человеком, который часто строил одну и ту же смешную гримасу. Я решил ее повторить и в течение нескольких месяцев непроизвольно тренировал эту гримасу, в конце концов добившись полного сходства. Однако в результате эта гримаса превратилась в моторный тик.

В двадцать пять минут восьмого мы с мистером Беннеттом поехали в госпиталь. Дорога заняла всего пять минут. В этот день коллеги мистера Беннетта приветствовали его на редкость сердечно. Оказалось, что две недели назад он дал интервью известному журналисту, и запись этой беседы только что появилась в местном журнале. Раздавались поздравления, сыпались шутки.

В ординаторской, где собралось немало врачей, мистер Беннетт чувствовал себя свободно, непринужденно, не стесняясь проявления тиков, к чему окружающие, несомненно, привыкли. Усевшись на диван, он непроизвольно подскакивал и похлопывал по плечу своего соседа. Мистер Беннетт рассказывал мне, что в первое время работы в госпитале он ужасно стыдился своей болезни и, положим, подпрыгивал в коридоре, только предварительно убедившись, что коридор пуст. Теперь положение изменилось: к его тикам привыкли, и стесняться их проявления на людях он перестал.

Разговор в ординаторской был обычным: врачи рассказывали о своих пациентах, обсуждая главным образом тяжелые случаи. Когда дошла очередь до мистера Беннетта, он улегся на пол, чуть скорчившись, и, потрясая одной ногой, рассказал о необычном проявлении нейрофиброматоза у одного из своих пациентов, которого он недавно прооперировал. Мистера Беннетта слушали внимательно. Серьезность сообщения и необычная манера доклада резко контрастировали друг с другом. Вся сцена выглядела странной, даже диковинной, но в то же время явственно ощущалось, что зрители не видят в ней ничего необычного.

После летучки мы с мистером Беннеттом позавтракали в кафе, выпив по чашке кофе с оладьями, а затем отправились в хирургический кабинет пригоспитальной амбулатории. В приемной мистера Беннетта ждали несколько пациентов. Первым пациентом оказался проводник из Банфа, в ковбойской шляпе, клетчатой рубашке и в джинсах. Оказалось, что его придавила упавшая лошадь, в результате чего у него образовался большой кистоид поджелудочной железы. Поговорив с пациентом и выяснив, что вздутие немного уменьшилось, Беннетт пропальпировал ему брюшную полость, после чего пациенту сделали сонограмму. Изучив ее с радиологом, мистер Беннетт обрадовал пациента: «Кистоид рассосется сам по себе, операция вам не требуется. Можете вернуться к своим занятиям. Зайдите ко мне через месяц». Проводник, сияя, вышел из кабинета бодрой походкой. Позже я перекинулся парой слов с радиологом. Он отозвался о Беннетте с похвалой: «Великолепный диагностик, операции зря не делает».

Следующим пациентом оказалась грузная женщина, у нее на ягодице образовалась меланома. Мистер Беннетт вымыл руки и надел резиновые перчатки. Но, вероятно, он посчитал, что руки от запястья до локтя недостаточно чистые и судорожными движениями правой руки стал тереть левую руку, что я расценил как проявление синдрома Туретта. Проделав то же самое левой рукой, мистер Беннетт потряс руками, словно смахивал с них грязь. Медсестра не моргнула и глазом. Бесстрастной оставалась и пациентка, и я счел, что ее лечащий врач, несомненно, предупредил ее о странностях Беннетта, сказав приблизительно следующее: «Вам следует удалить меланому. Рекомендую вам доктора Беннетта, он прекрасный хирург. Правда, он страдает синдромом Туретта, что иногда проявляется в странных возгласах и движениях. Однако не беспокойтесь: его недуг на работе не скажется».

Посчитав руки чистыми, Беннетт приступил к операции. Сначала он обработал ягодицу йодом, а затем абсолютно твердой рукой сделал анестезирующие уколы. После этого Беннетт сделал два овальных надреза вокруг меланомы и за сорок секунд удалил опухоль, оказавшуюся величиной с бразильский орех. «Готово!» — воскликнул он и принялся зашивать рану, сделав пять узелков. Пациентка наблюдала за ним, повернув голову. «Вы рукодельничаете и дома?» — улыбнувшись, спросила она. Беннетт ответил: «Бывает, и дома. Только носки не штопаю. Легче купить новые».

Вся операция заняла не более трех минут. После ее завершения мистер Беннетт показал пациентке комок отторгнутой плоти: мешанину жира и кожи. Пациентка поморщилась: «На эту гадость и смотреть не хочу», — сказала она, после чего тепло поблагодарила хирурга.

Мистер Беннетт провел операцию профессионально. Меня смутило только одно: зачем он показал пациентке удаленную меланому, представлявшую малоприятное зрелище. Можно показать пациенту удаленные желчные камни, но зачем демонстрировать сгусток жира и кожи? Возможно, такое действие явилось проявлением педантичности, аккуратности и скрупулезности, свойственных больным с синдромом Туретта, которые к тому же стремятся и сами все досконально понять и во всем разобраться.

Та же мысль мне пришла и позднее, когда Беннет вводил следующей пациентке трубку в желчный проток. Процедура была достаточно длительной, и Беннет попытался объяснить пациентке сущность процесса, однако женщина его прервала: «Не хочу слышать об этом. Пожалуйста, делайте свое дело». Я снова задумался. Является ли разговорчивость Беннетта проявлением компульсивности, свойственной больным с синдромом Туретта, или он просто привык делиться своими знаниями? (Беннет раз в неделю читал лекции по анатомии в Калгари.[93]) Или, быть может, сопровождение процедуры медицинскими пояснениями помогает сосредоточиться, в то же время являясь проявлением скрупулезности? Или, может быть, он считал, что пациенту любопытно узнать все детали происходящего? Возможно, такие люди и есть, но, полагаю, что их немного.

Наблюдать за работой Беннетта было приятно. Он тщательно обследовал каждого пациента, а в необходимых случаях оперировал, умело и быстро. Было видно, что пациенты доверяют ему и что каждый, войдя в его кабинет, забывает о том, что долго томился в очереди, и чувствует, что является тем единственным человеком, заботами которого живет мистер Беннетт.

На мой взгляд, работа хирурга весьма привлекательна, и прежде всего — незамедлительной наглядностью результатов, чем не могут похвастаться другие врачи, и в особенности неврологи, в число которых вхожу и я. Стать самому хирургом мне было не суждено из-за моей природной безнадежной неповоротливости, и потому я не сумел пойти по стопам моей матери, замечательного хирурга. В детстве мне доводилось не только общаться с ее пациентами, но иногда и наблюдать за ее работой, что доставляло мне огромное удовольствие. Но, видно, интерес к работе хирурга не улетучился, и, находясь в кабинете Беннетта, я с большим удовольствием наблюдал за его работой, испытывая желание стать больше, чем зрителем.

В тот день последним пациентом мистера Беннетта оказался молодой человек, страдавший нейрофиброматозом, — заболеванием, характеризующимся развитием множественных опухолей типа фибром, способных разрастаться до огромных размеров, уродуя тело и принимая иногда злокачественный характер.[94]

Как я выяснил позже, у этого пациента была редкая опухоль, ниспадавшая с груди, как передник, разросшаяся до таких огромных размеров, что ее при желании можно было накинуть на голову, и такая тяжелая, что при ходьбе тянула вперед. Беннетт удалил эту опухоль две недели назад, а при мне обследовал четыре другие: большую, свисавшую со спины, и три другие меньших размеров (под мышками и в паху). Наблюдая за Беннеттом, я опасался, что у него проявятся вокальные тики и он непроизвольно воскликнет: «Ужасно!», однако мои опасения мало чем подтвердились: лишь когда Беннетт обследовал опухоль, свисавшую со спины, он невнятно буркнул: «Ужа...», после чего прикусил язык. Как я выяснил позже, апокопа[95] не явилась сознательным действием Беннетта (когда я напомнил ему о тике, он недоуменно пожал плечами), и, поразмыслив, я пришел к выводу, что она явилась подсознательным проявлением такта и заботы о пациенте.

«Мужественный молодой человек, — сказал Беннетт, когда мы остались одни. — Дружелюбный, общительный. Многие на его месте заперли бы себя в четырех стенах». Я решил про себя, что эти слова можно отнести и к самому Беннетту. Больные с синдромом Туретта чаще всего малообщительны и, отгораживаясь от мира, запирают себя в четырех стенах. В отличие от них, Беннетт не отгородился от мира, жил полнокровной жизнью и даже избрал себе одну из самых трудных профессий. Мне кажется, пациенты входили в его положение и потому вполне доверяли ему.

Приняв пациента, страдавшего нейрофиброматозом, Беннетт завершил амбулаторный прием. После короткого перерыва ему предстоял обход больничных палат, и я решил оставить его и прогуляться по городу. Гуляя по Брэнфорду, я испытывал странное смешение чувств: deja vu[96] и jamais vu.[97] То мне казалось, что я уже бывал в этом городе, то приходил к убеждению, что в Брэнфорде я впервые. Наконец я неожиданно вспомнил, что был здесь проездом, проведя в городе всего одну ночь в августе 1960 года, когда путешествовал автостопом, передвигаясь на Запад через Скалистые горы. В то время население городка не превышало нескольких тысяч, а сам он состоял из четырех-пяти пыльных улиц и походил, скорее, на станцию, предназначенную для водителей большегрузных грузовиков, совершающих дальние перевозки. Сейчас город насчитывал более двадцати тысяч жителей, и заметно разросся, обзаведясь ратушей, полицейским участком, региональным госпиталем, школами. Главная улица города, превратившаяся в бульвар, сверкала витринами магазинов. То, что я увидел, ошеломило меня, и все же перед моим мысленным взором стояли прежние улицы городка, неустроенные и пыльные, — такие, какими я видел их более тридцати лет назад, ибо такими я их запечатлел в своей памяти, не потревоженной сменой зрительных впечатлений.

В пятницу, операционный день Беннетта, я вновь поехал с ним в госпиталь. На этот раз ему предстояло произвести мастэктомию.[98] Мне было интересно понаблюдать, как он справится с этой непростой операцией, требующей длительной концентрации внимания (не на пятнадцать-двадцать минут, как при амбулаторном приеме, а на два или три часа).

Как я и предполагал, в операционной мистера Беннетта одолели моторные тики. Правда, на этот раз, вымыв руки и надев резиновые перчатки, он, видимо, подсознательно посчитал, что руки стерильны полностью, и не стал делать ими лишних движений, но зато начал легонько брыкать ногами, не щадя своих ассистентов. Проявились и вокальные тики: мистер Беннетт стал ухать, словно сова.

Однако стоило Беннетту подойти к пациентке, неподвижно лежавшей на операционном столе (ей успели сделать анестезию), как он пришел в нормальное состояние. Взглянув мельком на маммограмму на экране рентгеновской установки, Беннетт взял скальпель и приступил к операции. Время шло, операция продолжалась. Движения Беннетта были уверенными, рука твердой — тиков как не бывало. Через два с половиной часа операция завершилась, и Беннетт поблагодарил своих ассистентов.

Я был поражен: за два с половиной часа ни одного моторного тика, и было похоже, что Беннетт не подавлял нежелательные движения, в том не было и нужды. «Когда я оперирую, тики не проявляются, — подтвердил мне мистер Беннетт. — Видимо, потому, что все мои мысли заняты операцией». Я мысленно согласился, посчитав, что ему помогает психика, саморегулируя его поведение на основе построенной им картины окружающей обстановки. Мне удалось перекинуться несколькими словами с ассистентами Беннетта. «Это чудо, — в один голос заявили они. — Когда он оперирует, синдром Туретта не проявляется!».

Позже Беннетт мне рассказал, что самое главное — не отвлекаться при операции («Отвлечешься — и тут же тики»). Бывало, раньше это не удавалось. Его отвлекали всевозможными сообщениями: «Мистер Беннетт, в травматологическом пункте вас ожидают три пациента», «Звонит миссис Х. Спрашивает, может ли она сегодня прийти на прием», «Мистер Беннетт, ваша жена просила вам передать, чтобы вы купили корм для собак». Убедившись на горьком опыте, что подобные сообщения мешают проведению операции, мистер Беннетт два года назад попросил своих ассистентов ни при каких обстоятельствах не отвлекать его от работы.

Действия мистера Беннетта перед операцией и во время ее проведения послужили неплохой иллюстрацией подмеченному явлению (природа которого пока не нашла однозначного научного объяснения), характерному для людей с синдромом Туретта и состоящему в том, что тики незамедлительно исчезают, стоит таким больным заняться ритмичной работой. Естественно, происходит и обратный процесс. Однажды я наблюдал такую картинку (описанную мною в книге «Шу Несу Кау»). Больной с синдромом Туретта спокойно плавал в бассейне, совершая ритмичные, хорошо заученные движения. Но стоило ему приблизиться к стенке и начать поворот, его одолевал внезапный всплеск тиков, безусловно вызванный нарушением ритма.

Многие люди с синдромом Туретта занимаются спортом. Специалисты частично объясняют это стремление присущей такого рода больным необыкновенной скорости движений и действий и их склонностью к точности, аккуратности[99] и частично проявлениями болезни — моторными тиками, всплеск которых больные стараются подавить ритмичными физическими упражнениями или участием в спортивной игре.

Благотворное влияние на людей с синдромом Туретта оказывает и музыка. Конвульсивные моторные и вокальные тики, являющиеся характерными проявлениями этой болезни, пропадают, к примеру, при пении (такое же благодетельное влияние пение оказывает на заик). Подобное положительное воздействие оказывают музыка и ритмичность и на больных, страдающих паркинсонизмом, которых иногда называют «кинетическими заиками».

Такая ритмичность помогала и Беннетту при проведении операций. Он работал автоматически, хотя и совершал различные действия, но все они входили в единый, слитный процесс, и Беннет даже мог, делая операцию, отпускать шутки медсестрам, при этом выполняя свою работу почти на бессознательном уровне. Однако с этим «бессознательным уровнем» сосуществовал, естественно, и другой — более высокий уровень психики, связанный с личностью, индивидуальностью Беннетта, для которого анатомия и впоследствии хирургия составили смысл жизни, и он проявлял свои истинные способности, в наибольшей степени «раскрывался» во время работы.

То же характерно и для актеров, страдающих синдромом Туретта. Один из моих знакомых, актер, играющий характерные роли, страдает сильными моторными тиками, но стоит ему выйти на сцену, это явление исчезает. Однако нелишне заметить, что в такой трансформации ритмичный квазиавтоматический отклик моторных тиков играет невеликую роль. Главная причина в другом: актер на сцене вживается в роль, живет чужой жизнью, в результате чего им овладевают чувства, переживания, невральные энграммы другого лица, которые изменяют его индивидуальность, его нервную систему на все время спектакля.[100]

Переживания и даже трансформация личности свойственны всем людям, но такие «перевоплощения» принимают наиболее драматичный характер у людей, страдающих неврологическими и психиатрическими синдромами, а также у профессиональных актеров. Такие трансформации, связанные с изменением невральных энграмм, характеризуются «вспоминанием» и «забыванием». Так, Беннетт во время операции «забывал», что он страдает синдромом Туретта. («Мысли о том, что я болен, во время работы не возникает», — сообщил он). Но стоило ему закончить работу, он «вспоминал» о своем недуге, который тут же проявлялся моторными тиками. Похожее происходит и при других обстоятельствах. Однажды при мне больной, страдающий паркинсонизмом, ввел себе апоморфин, чтобы подавить симптомы болезни и «заморозиться». Когда он через две-три минуты неожиданно «разморозился», то, улыбнувшись, сказал: «Я забыл, что такое паркинсонизм».

По пятницам во второй половине дня, после операции, Беннетт обычно катался на велосипеде, ездил на машине или совершал длительные пешеходные прогулки. Не изменил он себе и на этот раз, пригласив меня проехаться с ним на машине. Мы отправились к его любимому озеру по узкой живописной дороге, вившейся меж холмов. По дороге Беннетт рассказывал мне о своих увлечениях, проявив глубокие знания в геологии и ботанике. Когда мы подъехали к озеру, я решил искупаться. Получив огромное удовольствие и выйдя на берег, я, к своему удивлению, увидал, что Беннет спит, откинув спинку сиденья. Он спал спокойно глубоким сном, и эта идиллическая картина привела меня к мысли, что Беннетт потратил немало сил во время длительной операции, когда ему, хотя и на бессознательном уровне, пришлось себя контролировать.

Когда Беннетт проснулся и мы поехали дальше, он заметил, что мне довелось стать свидетелем только внешних симптомов его болезни, и пожаловался на то, что «внутренние» проявления синдрома Туретта беспокоят его значительно больше. Из его пояснений я понял, что время от времени его одолевают безотчетные страхи, а также приступы гнева и даже ярости, которые наступают почти внезапно без всякого повода. Так, его может вывести из себя штраф за парковку автомобиля в неположенном месте или один только вид полицейской машины, которая иногда вызывает у него мучительные ассоциации: погоню, стрельбу, взрывы, человеческие жертвы. Такие ассоциации возникают мгновенно, и навеянные ими картины появляются перед его мысленным взором. При этом, пожаловался Беннетт, он испытывает двойственное чувство: с одной стороны, он понимает, что у него разыгралось воображение, а с другой стороны — он чувствует сильное недовольство, которому нужно дать выход. Во взволнованном состоянии на людях он еще сдерживает себя, а дома или на работе, когда в кабинете он один, подобного возбуждения без взрыва чувств не унять.

Слушая Беннетта, я кивнул, вспомнив о холодильнике. Оказалось, что достается не только ему. На работе, в своем кабинете, Беннетт так исковеркал стену, что злополучное место пришлось загородить ветвистым растением. Доставалось и стенам в его собственном доме: их кедровые панели терпеливо принимали удары ножом. «Такие действия можно счесть за причуду, но это не так, — сказал мистер Беннетт. — Проявления синдрома Туретта закрепощают нервную систему, порабощают подсознание, внедряются в чувства. Этот недуг сродни эпилепсии, возмущению подкорковых образований. Когда синдром проявляется, для контроля за собственным поведением остается лишь тонкий слой коры головного мозга, незначительная преграда между тобой и синдромом, между тобой и слепой взрывной силой подкорковых образований. В синдроме Туретта можно усмотреть и практические положительные аспекты, но негативная сторона превалирует, и ты должен бороться с ней всю свою жизнь».

На обратном пути мне стало не по себе. Беннетт больше не стеснялся меня, и проявления синдрома Туретта подавлять перестал. Он почти беспрерывно то трогал ветровое стекло, то проводил пальцами по усам, то поправлял очки, сопровождая все эти действия выкриками «Ужасно!», «Ну, погоди!» или просто нечленораздельными звуками, похожими на уханье филина. На дорогу он почти не смотрел, в основном глядя в зеркало заднего вида. К тому же он постоянно заботился, чтобы его колени были параллельны рулю. В результате всех этих действий наша машина почти все время петляла по и без того змеистой дороге, уподобившись зайцу, заметающему следы. «Не тревожьтесь, — сказал мистер Беннетт, заметив мое беспокойство. — Я прекрасно знаю эту дорогу. Не попадал ни разу в аварию».[101]

Одним из проявлений синдрома Туретта является время от времени возникающее желание как пристально смотреть на других, так и самому становиться объектом такого рода внимания. Проявлялся этот симптом болезни и у мистера Беннетта, в чем мне пришлось убедиться, когда мы возвратились домой. Нас встретил Марк, выбежавший из дома, что стоило ему небольшого переживания. Беннетт вперил в него глаза и, остервенело поглаживая усы, неожиданно гаркнул: «Смотри на меня! Смотри на меня!» Марк застыл перед Беннеттом, однако глаза его забегали в разные стороны. Беннетт схватил сына за голову и яростно прошипел: «Смотри мне в глаза!» Марк застыл, словно его загипнотизировали.

Сцена была малоприятной и несколько удивительной: Беннетт любил своих сыновей. Относился он с нежностью и к жене. В тот же день, сев рядом с женой, он принялся гладить ее по голове, но при этом не сдержал легкого уханья. Однако на этот раз звуки эти не резали слух и даже были по-своему мелодичными, и все же вся эта сцена мне показалась не только идилличной, но и абсурдной. «Я люблю его таким, какой он есть, — призналась Хелен. — Ему ни к чему меняться». «Забавная болезнь — этот синдром Туретта, — вторил ей Беннетт. — Я сказал „болезнь“, но, по-моему, это неподходящее слово для моих ощущений».

Беннетту, как и многим людям с синдромом Туретта, было трудно признать, что он болен. И это неудивительно: многие моторные и вокальные тики воспринимаются такими людьми как намеренные, умышленные, представляющие собой проявление их воли, характера. В отличие от людей с синдромом Туретта, больные паркинсонизмом или хореей ясно дают себе отчет в том, что их приступы являются следствиями недуга. Компульсивность и тики осмысливаются иначе, считаясь, если не исходным собственным побуждением, то реакцией на поведение окружающих. Впрочем, это не мешает больным с синдромом Туретта персонифицировать свой недуг, признавая самостоятельность «оно» и «я». Одни его называют шутливо «Тоби», другие — «мистером Т.», а один из больных, молодой человек из Юты, за которым я наблюдал, заявил, что у него «туреттизированная душа».

Мне кажется, что и Беннетт, несмотря на неприятие слова «болезнь», все же считал, что синдром Туретта стал частью его индивидуальности. Так, например, он пришел к твердому убеждению, что галоперидол и схожие по действию с ним лекарства, хотя и борются с проявлениями синдрома, снижая их остроту, но в то же время и обезличивают его самого, подавляют индивидуальность. Кроме того, Беннетт пожаловался на то, что после приема галоперидола его начинает трясти. «Гораздо лучшее средство — прозак, — убежденно произнес Беннетт, разговаривая со мной. — По-моему, находка для людей с синдромом Туретта. Прозак подавляет вспыльчивость, раздражение, но, правда, не справляется с тиками». Прозак, психотропный препарат, и в самом деле «находка» для многих людей с синдромом Туретта, но все же необходимо отметить, что на некоторых больных он оказывает не только негативное действие, но и обратное своему назначению: некоторые больные после его приема становятся более вспыльчивы.[102]

Хотя тики у Беннетта проявились еще в семилетнем возрасте, он не связывал их с болезнью, а о синдроме Туретта услышал только в тридцать семь лет. «Когда мы познакомились, он называл свои тики дурной привычкой, чем-то нервным, — рассказала мне Хелен, — мы даже шутили по этому поводу. Я говорила ему: „Если ты бросишь свои художества, то я брошу курить“. Мы оба считали, что от этих навязчивых странностей легко избавиться, стоит лишь захотеть. Я спрашивала его: „Зачем ты совершаешь эти бессмысленные движения?“ Он отвечал: „Сам не знаю“. Своих несуразных движений он не стеснялся и не считал их проявлениями недуга до 1977 года, когда, слушая „Quirks and Quarks“,[103] услышал о человеке с такими же странностями. Он позвал меня, и мы вместе дослушали передачу. Тогда-то мы впервые и узнали о синдроме Туретта. Лучше знать истинное, хоть и малоприятное положение дел, и, помню, тогда я даже облегченно вздохнула, посчитав, что теперь, если спросят о странном поведении мужа, на этот вопрос найдется внятный ответ. А несколько лет назад муж услышал о существовании Ассоциации людей с синдромом Туретта и теперь посещает собрания этого общества».

Синдром Туретта до недавнего времени редко диагностировался врачами, и большинство людей, страдавших этим заболеванием, или ставили сами себе диагноз, или узнавали о нем от своих друзей и знакомых (в обоих случаях установить диагноз заболевания помогали средства массовой информации). Я знаком с врачом, хирургом из Луизианы, которому установил диагноз болезни его собственный пациент, узнавший о синдроме Туретта из телешоу Фила Донахью.[104] Отмечу, что и поныне в девяти из десяти случаев синдром Туретта диагностируют не врачи, а люди, узнавшие об этой болезни из средств массовой информации, чему способствует Ассоциация людей с синдромом Туретта, которая в начале семидесятых годов состояла всего из тридцати человек, а теперь включает в себя более двадцати тысяч членов.

В субботу утром мне надо было возвращаться в Нью-Йорк. Накануне вечером Беннетт, обратившись ко мне, сказал: «Если завтра погода будет хорошей, я довезу вас до Калгари на своем самолете. Полетите в Нью-Йорк оттуда. Вы когда-нибудь летали с пилотом, страдающим синдромом Туретта?» «Я путешествовал на машине, которой управлял такой человек, с таким же человеком ходил на каноэ,[105] а вот на самолете». — дальше меня посетили мысли, которые я не решился выразить вслух. «Вы получите удовольствие, — уверил меня мистер Беннетт. — Испытаете новые, ни с чем не сравнимые ощущения. К тому же вам будет чем похвастать. Вполне вероятно, что я — единственный в мире пилот, страдающий синдромом Туретта».

В субботу погода оказалась хорошей, и мы отправились в небольшой аэропорт Брэнфорда. Беннетт вел машину в своей манере, и я тоскливо думал о том, что меня ожидает в воздухе. «В воздухе легче, — сообщил Беннетт, словно угадав мои мысли. — Не нужно строго придерживаться дороги и постоянно держаться за рычаги управления».

В аэропорту Беннетт открыл ангар и с гордостью указал на свой самолет, одномоторную «Сессну-кардинал». Перед полетом Беннетт принялся проверять исправность приборов и механизмов, уделяя внимание каждому по три или по пять раз (напомню, что во время моего визита к нему он придерживался этого цикла). Такая тщательность меня успокоила, она походила на скрупулезность, точность и аккуратность хирурга, и я с удовлетворением отметил про себя лишний раз, что проявления синдрома Туретта не мешают Беннетту плодотворно работать.

Проверив приборы и механизмы, Беннетт снова забрался в машину, на этот раз с проворностью акробата, и, подождав, когда я займу свое место, запустил двигатель. Вскоре мы поднялись на высоту в девять тысяч футов. Небо было безоблачным, над Скалистыми горами взошло солнце, освещая наш самолетик приветливыми лучами.

Наблюдая за Беннеттом, я пришел к утешительной мысли, что мои опасения не оправдались. Он, правда, то поправлял очки, то гладил усы, то касался рукой потолка кабины. Но все это были простые моторные тики. И все же беспокойство не оставляло меня: простые тики могут смениться сложными. Что если Беннетт, не отдавая себе отчета, высунется из кабины и попытается дотронуться до пропеллера? — людей с синдромом Туретта привлекают крутящиеся предметы. А что если Беннетт надумает сделать фигуру высшего пилотажа, вроде мертвой петли? Однако в поведении Беннетта ничего не менялось, и даже когда он убирал руки с рычагов управления, самолет летел плавно. В воздухе не нужно придерживаться дороги, и даже если самолет произвольно взлетит или провалится на несколько футов, ничего страшного не случится. Придя к этой мысли, я окончательно успокоился.

Беннетт уверенно вел самолет, и все же он походил на играющего ребенка. Одним из проявлений синдрома Туретта является всплеск игровых импульсов, присущих каждому человеку, если только он не успел их безвозвратно утратить. Бескрайнее небо, простор нравились Беннетту, и с его лица не сходила мальчишеская улыбка. Теперь наш самолет летел над отрогами гор, поросших лесом. От крон деревьев нас отделяло не более тысячи футов, невеликое расстояние, и я задался вопросом: если бы Беннетт был один в самолете, не взял бы он еще ниже, чтобы прижаться к верхушкам гор — людям с синдромом Туретта свойственен риск.

Но вот горы пошли повыше, и Беннетт стал набирать высоту. На высоте в десять тысяч футов мы пролетели между двумя остроконечными пиками. Горы сияли под солнечными лучами. На высоте в одиннадцать тысяч футов открылась прекрасная панорама: вся ширь этой части Скалистых гор (в том месте, где мы летели, Скалистые горы не более пятидесяти пяти миль в поперечнике). Впереди, за горами, лежали степи Альберты. Обратив мое внимание на видневшиеся там и сям ледники, Беннетт с энтузиазмом заговорил о геологии и горах, глядя на открывшуюся картину с наивным восторженным восхищением, какое редко подметишь у солидного человека, которому перевалило за пятьдесят. Впрочем, то было неудивительно: Беннетту нравилась окружающая природа, он сроднился с краем, в котором давно осел и который считал своим.

Через сорок минут после вылета показалась Альберта, под нами извивалась лента реки. «Хайвуд-ривер», — пояснил Беннетт. Самолет пошел на снижение. Внизу мелькали поля, фермы, ранчо и наконец показался Калгари.

Внезапно ожила бортовая радиостанция. В Калгари садился самолет из России, за ним — самолет из Замбии. Беннетт сообщил мне, что пропускные способности аэропорта этого канадского города одни из самых больших в Северной Америке. Затем он связался с диспетчером и сообщил ему необходимые данные, упомянув о пятнадцатифутовой длине самолета, а также, к моему удивлению, и о том, что самолетом управляет пилот с синдромом Туретта, которого сопровождает невролог. Ему ответили с услужливой полнотой, словно наш самолет был не «Сессной», а «Боингом-747». Впрочем, в воздухе все самолеты и пилоты равны. Это особый мир, со своим уставом и своим языком. Беннетт был, безусловно, частью этого мира, и, когда мы приземлились, его тепло приветствовал регулировщик движения.

Выйдя из самолета, Беннетт заговорил с оказавшимися поблизости двумя молодыми людьми, Чаком и Кевином, как я выяснил, потомственными пилотами. «Беннет — замечательный человек, — дружелюбно заметил Чак. — Что с того, что у него какой-то недуг? Он прекрасный пилот».

Попрощавшись со своими знакомыми, Беннетт стал готовиться к вылету: его ждали в госпитале. Когда самолет заправили, мы обнялись и понадеялись, что еще свидимся. Беннетт забрался в кабину и вырулил на взлетную полосу. Самолет взлетел при попутном ветре. Я смотрел ему вслед, пока он не исчез из виду.

4. Смотреть и не видеть.

В начале октября 1991 года мне позвонил министр в отставке со Среднего Запада,[106] рассказавший о женихе своей дочери, пятидесятилетнем Верджиле, слепом с раннего детства. У Верджила на обоих глазах была плотная катаракта, которой, как предполагали врачи, сопутствовал пигментный ретинит, медленно, но неуклонно разрушающий сетчатку обоих глаз. Далее я выяснил, что Эми, невеста Верджила, страдающая сахарным диабетом, недавно свела жениха к своему офтальмологу, доктору Скотту Хэмлину, к которому она регулярно наведывается в связи со своей болезнью. Хэмлин подарил им надежду. Осмотрев Верджила, он усомнился в наличии пигментного ретинита, ибо плотные катаракты не позволяли поставить точный диагноз. К тому же Верджил отличал свет от тьмы и говорил, что «стало темно», когда глаза ему загораживали ладонью, и это, по убеждению Хэмлина, указывало на то, что сетчатка функционирует хотя бы в какой-то мере.

Хэмлин предложил сделать Верджилу операцию и удалить катаракту сначала с правого глаза, пояснив, что операция не представляет особой сложности и будет проведена под местной анестезией. Терять было нечего, и Верджил согласился. Эми предвкушала радостное событие: Верджил прозреет после длительной слепоты и увидит свою невесту. Две недели назад, как сообщил мне ее отец, операция была сделана, и чудо свершилось: Верджил стал видеть правым глазом. На следующий день после операции Эми записала в своем дневнике: «Верджил видит!.. Прозрел после более чем сорокалетней слепоты… Родные Верджила настолько возбуждены, что не могут поверить в благополучный исход операции. Произошло настоящее чудо!» Однако на следующий день тональность записи изменилась: «Верджилу трудно освоиться с новыми ощущениями. Он похож на ребенка, познающего мир. Для него все ново и необычно. Он неумеренно возбужден».

Жизнь невролога не ритмична, не расписана по часам, но занятие неврологией позволяет, хотя бы иногда, мельком, ознакомиться с некоторыми таинствами природы — таинствами, неотделимыми от человеческой жизни. В XVII веке Уильям Гарвей[107] писал: «Природа наиболее полно приоткрывает завесу над своими тайнами и загадками, когда сворачивает с проторенной дороги». Естественно, восстановление зрения у человека, слепого с раннего детства, — случай редкий и необычный, лежащий вне «проторенной дороги», меня крайне заинтересовал. Офтальмолог Альберто Вальво в работе «Восстановление зрения после длительной слепоты» («Sight Restoration after Long-Term Blindness…») пишет: «Ученым известно не более двадцати таких случаев за последнюю тысячу лет».

Что за зрение будет у человека, слепого с раннего детства, после успешного хирургического вмешательства?

Станет ли оно сразу «нормальным»? Общепринятое дилетантское понятие таково: стоит слепому сделать успешную операцию, и он, говоря словами Нового Завета, станет «видеть все ясно».[108] Но так ли все просто на самом деле? Не нужно ли человеку, слепому с раннего детства, после хирургического вмешательства набраться необходимого опыта, чтобы видеть «по-настоящему»?

Я не был хорошо знаком с этим вопросом, хотя и прочитал с большим интересом соответствующую статью в одном из номеров «Ежеквартального вестника психологии» за 1963 год, написанную Ричардом Грегори в соавторстве с Джин Г. Уоллес. Из этой статьи я понял, что случаи восстановления зрения после длительной слепоты давно привлекают внимание философов и психологов. Вильям Мулине, философ XVII столетия, у которого супруга была слепой, задал своему приятелю Джону Локку такой вопрос: «Положим, что человек, слепой от рождения, на ощупь отличающий куб от шара, прозреет. Сможет ли он тогда, не дотрагиваясь до этих предметов, сказать, какой из них куб, а какой шар?» Локк рассмотрел этот вопрос в своей работе «Опыт о человеческом разумении», написанной в 1690 году, и дал на него отрицательный ответ.

В 1709 году Джордж Беркли[109] в работе «Новая теория зрения» пришел к заключению, что не существует обязательной связи между осязанием и зрением, и связь между ними может возникнуть лишь в результате опыта. Эти теоретические рассуждения были проверены на практике в 1728 году, когда Уильям Чезелден, английский хирург, удалил катаракту с обоих глаз у тринадцатилетнего мальчика, слепого от рождения. Несмотря на высокое умственное развитие, этот мальчик, став зрячим, испытал немалые трудности при новом восприятии мира. Он не владел чувством дистанции, плохо ориентировался в пространстве, не различал размеры предметов. Его пробовали учить рисовать, но двухмерного изображения он не осилил. Как и предвидел Беркли, этому прозревшему мальчику было необходимо постепенно осмыслить новые ощущения и установить связь между зрением и осязанием. За последующие двести пятьдесят лет со дня проведения упомянутой операции подобному хирургическому вмешательству подвергались многие пациенты, но почти все они столкнулись с теми же трудностями, что и мальчик, прооперированный Чезелденом и подтвердивший заключение Локка.[110]

Мне сказали, что Верджил, после того как ему сняли повязку с глаз, радостно улыбнулся, увидев доктора и невесту. Несомненно, после удаления катаракты он снова стал видеть — вопрос заключался в том, что он видел? Что значит «видеть» для пятидесятилетнего человека, потерявшего зрение в раннем детстве? Какой мир открылся ему?

Верджил родился на небольшой ферме в Кентукки в начале Второй мировой войны. Он казался вполне нормальным ребенком, но его мать полагала, что у него слабое зрение, ибо он порой натыкался на попадавшиеся ему на пути предметы, создавая у нее впечатление, что он их не видит. В три года он заболел сразу тремя болезнями: менингитом (или менингоэнцефалитом, воспалением головного мозга и его оболочек), полиомиелитом и «кошачьей царапкой». У него парализовало ноги, появились судороги, пропало зрение. Через десять дней после проявления этих болезней он впал в кому и оставался в бессознательном состоянии в течение двух недель. Выйдя из комы, он, по свидетельству матери, разительно изменился: стал вялым и апатичным, потеряв прежнюю живость. Однако ноги его постепенно обрели утраченную подвижность, вернулось и зрение, но его нашли слабым, чему виной, по мнению офтальмологов, являлось повреждение сетчатки — или врожденное, или приобретенное во время болезни.

Когда Верджилу было шесть, у него обнаружили катаракту на обоих глазах. Катаракта прогрессировала, и вскоре Верджил снова ослеп. В тот же год он пошел в школу для слепых, где освоил шрифт Брайля. Однако в школе он не блистал и оставался вялым, апатичным ребенком, лишенным показной независимости характера, свойственной некоторым слепым.

Когда Верджилу исполнилось двадцать, он решил оставить родителей и зажить самостоятельной жизнью. Обосновавшись в одном из городов Оклахомы и выучившись на массажиста, он нашел работу в Ассоциации молодых христиан США.[111] Вскоре, заметив старательность молодого человека, его зачислили в штат и выделили жилье — небольшой домик, который Верджил стал делить с товарищем по работе. У него было много клиентов, и он хорошо зарабатывал. Жизнь наладилась.

Верджил стал самостоятельным человеком, у него появились друзья, и в свободное время он не скучал, не забывая умножать познания в различных областях, пользуясь книгами со шрифтом Брайля (а в более позднее время — фонографическими записями книг для слепых). Верджил интересовался спортом, особенно бейсболом, и любил слушать спортивные передачи по радио. Заводил он знакомство и с девушками, и когда отправлялся на очередное свидание, его не смущали поездки в городском транспорте. Не порывал он и связи с родителями, особенно с матерью, которая регулярно посылала ему посылки с провизией (плодами фермерского труда).

В 1991 году Верджил повстречал Эми, или, сказать точнее, они встретились снова после более чем двадцатилетнего перерыва. Эми происходила из обеспеченной семьи среднего класса. Она закончила колледж в Нью-Хэмпшире, специализируясь по ботанике. Она тоже работала в Ассоциации молодых христиан США (тренером по плаванию), но только в другом городе Оклахомы. С Верджилом она познакомилась в 1968 году на общем мероприятии общества. Они встречались несколько раз, тогда Эми было немногим более двадцати (Верджил был старше ее на несколько лет). Затем Эми переехала в Арканзас, где вышла замуж, и связь с Верджилом потеряла. В Арканзасе она хозяйничала в цветочном питомнике, выращивая главным образом орхидеи, но вскоре бросила это занятие, неожиданно заболев астмой. Через несколько лет Эми развелась с мужем и в 1988 году вернулась в Оклахому. Узнав об этом, Верджил ей позвонил. Они три года перезванивались, пока наконец не увиделись после многолетнего перерыва в 1991 году. «Мы встретились с Верджилом, как будто не расставались», — призналась мне Эми.

Знакомство возобновилось, при этом Эми была более энергичной, проявляя инициативу почти во всех совместных починах. Она посчитала, что Верджил с годами сник, и жизнь его стала рутинной, скучной. Он работал по-прежнему добросовестно, но сузил круг своих интересов, предпочитая в свободное время слушать спортивные передачи, с друзьями встречался редко. Эми сочла, что если вернуть Верджилу зрение, он непременно преобразится, воспрянет духом.

Верджил относился к своей слепоте пассивно, давно смирившись с потерей зрения. Правда, когда его посылали к врачу, он не противился, но диагноз врачей был неизменно неутешительным. Все они полагали, что сетчатка обоих глаз Верджила давно перестала функционировать, и потому операция бесполезна. Эми не смирилась с таким суждением и отвела жениха к доктору Хэмлину. Узнав, что надежда есть, Эми настояла на операции, чему противилась мать Верджила, уверявшая Эми, что он давно освоился со своим состоянием, а операция безусловно окончится неудачей, и лишнее потрясение ему лишь повредит. «Верджил благополучен и так», — говорила она. Сам Верджил относился к проведению операции с равнодушием, инициативы не проявлял и был согласен на любой вариант, который ему предложат.

Наконец в середине сентября операция состоялась. Верджилу удалили катаракту с правого глаза и имплантировали новый хрусталик, после чего, как обычно, наложили на глаз повязку. На следующий день повязку сняли. Наступил момент истины.

Наступил момент истины, который Эми в своем дневнике назвала «настоящим чудом». Но только реакция самого Верджила, как я выяснил позже, не соответствовала героике драматического момента. Не было ни радости, ни непомерного удивления, ни восторженных возгласов «Я вижу, вижу! О небывалое исцеление! О великое чудо!». Когда с Верджила сняли повязку, он пришел лишь в странное замешательство, недоуменно поводя головой из стороны в сторону, и только когда Хэмлин спросил: «Ну, как?», остановил на нем взгляд.

Как пишет Грегори в одной из своих работ, похожее чувство ощутил и его пациент С. Б., потерявший зрение в раннем детстве и подвергшийся хирургическому вмешательству, когда ему было за пятьдесят.

Когда с него сняли повязку и обратились к нему с вопросом, он повернулся на звук и увидел «пятно». Он понял, что это, должно быть, чье-то лицо. Но он пришел к этой догадке лишь потому, что внятно услышал голос и знал, что голоса исходят от человеческого лица.

Зрячему человеку трудно представить себе подобную ситуацию. Люди, наделенные всеми пятью внешними чувствами, используют их в тесной взаимосвязи и уже с первых дней жизни не только хорошо видят, но и осознают назначение картины увиденного. Когда мы открываем утром глаза, то оказываемся в привычном нам мире и не удивляемся ничему, ибо познали окружающий мир на собственном опыте с помощью своих чувств, в том числе и с помощью зрения. Но когда Верджил открыл глаза после продолжительной слепоты, то лишенный зрительной памяти (за сорок пять лет она напрочь утратилась), он столкнулся с пока неведомым ему миром, в котором каждый предмет был ему зрительно незнаком. Верджил стал видеть, но мозг его, воспринимая зрительные сигналы, не снабжал его нужной информацией. И сам Верджил, совершенно неожиданно для себя (как, впрочем, и для врачей) приобрел агнозию.

Можно подумать, что после успешной операции на глазу пациенту снимают повязку, после чего он открывает глаза и обретает нормальное зрение. Так обычно и происходит, но только с теми людьми, которым сделали удачную операцию после непродолжительной слепоты, ибо за это время они не лишились зрительной памяти. С Верджилом произошло по-другому. Да и, готовя его к операции и обсуждая детали, хирурги вряд ли задумывались над тем, что их пациент, прозрев, столкнется с неврологическими и психологическими трудностями.

После удаления у Верджила катаракты у него проверили зрение по таблице Снеллена. Оказалось, что Верджил, к немалому удивлению офтальмологов, видит третью строчку таблицы (показатель остроты зрения — 20/100).[112] Со временем острота зрения немного улучшилась, достигнув показателя 20/80, но поле зрения Верджила (в связи со слабостью центрального зрения) оказалось значительно меньше нормы, в результате чего ему не удавалось сосредоточить взгляд: увиденный им предмет тотчас исчезал из виду, он находил его взглядом и тут же терял опять. Было очевидно, что центральная (маникулярная) часть сетчатки, отвечающая за фиксацию зрения, сильно повреждена, а зрительные раздражения воспринимаются в основном параманикулярной частью сетчатки. Мне пояснили, что сетчатка оказалась изношенной с чередованием участков с избыточной и недостаточной пигментацией, а также с чередованием островков неповрежденной или мало поврежденной сетчатки с полностью атрофированными участками. Желтое пятно сетчатой оболочки глаза было также повреждено, а кровеносные сосуды, питающие сетчатку, успели чрезмерно сузиться. Было и более приятное сообщение: врачи полагали, что повреждение сетчатки правого глаза является следствием давнишних болезней, и потому зрение Верджила не ухудшится. Они также выразили надежду, что сетчатка левого глаза, который собирались оперировать через месяц, повреждена в меньшей степени.

Поговорив с отцом Эми по телефону и узнав, что пятидесятилетнему человеку вернули зрение после продолжительной слепоты, я было собрался немедленно вылететь в Оклахому, но, связавшись по телефону с доктором Хэмлином и получив новые успокаивающие сведения о физическом состоянии Верджила, решил немного повременить и более тщательно подготовиться к встрече с необычным больным. В моей практике не было пациента, прозревшего после длительной слепоты, и я позвонил в Англию Ричарду Грегори, который сталкивался с подобными случаями. Грегори посоветовал мне, какие взять с собой подручные средства для обследования больного. Список продолжил мой коллега Ральф Сигель. Я также созвонился с Робертом Вассерманом, который помогал мне обследовать мистера И., художника с цветовой слепотой. Услышав о редком случае восстановления зрения у слепого, Вассерман выразил желание отправиться в Оклахому вместе со мной. Обсудив цели поездки, мы сочли важным не только обследовать Верджила, но и выяснить его ощущения после восстановления зрения, узнать, какие изменения произошли в его повседневной жизни и как он теперь ориентируется в окружающей обстановке (дома, на улице, в общественных местах) и, наконец, выведать, что чувствует человек после столь исторического события в свой жизни.

Верджил и Эми, успевшие пожениться, встретили нас с Бобом в аэропорту. Верджил оказался человеком среднего роста, довольно грузным, с одутловатым лицом. Видимо, он был не очень здоров, ибо все время покашливал. Глаза его бегали из стороны в сторону, словно он что-то искал. Когда Эми, поздоровавшись первой, нас представила, Верджил, казалось, смотрел не на нас, а куда-то вдаль. У меня даже создалось впечатление, что он вообще нас не видит, хотя, пожимая нам руки, он приветливо улыбнулся.

Подобный случай описал Грегори в одной из своих работ. Рассказывая о пациенте С. Б., он отметил, что этот удачно прооперированный больной «при разговоре не смотрел на своего собеседника, а лицо его при этом оставалось невозмутимым, не выдавая никаких чувств». Когда я впервые увидел Верджила, он не походил манерами на слепого, но и не производил впечатление зрячего человека. Больше всего он был похож на агностика — человека, утратившего способность распознавать явления и предметы с помощью одного или более чувств (в данном случае — зрения). Мне даже вспомнился мой давнишний пациент, агностик доктор П. (человек, который принял жену за шляпу). Этот агностик при встрече со мной — не в силах распознать мое лицо целиком — трогал меня за глаз, нос, ухо и подбородок.

Выйдя из аэропорта, мы направились к стоянке автомобилей. Эми вела Верджила под руку. Он то и дело крутил головой, разглядывая машины. «Его новое развлечение, — пояснила нам Эми. — Теперь Верджил видит, — добавила она с нескрываемой гордостью, — и его привлекаю не только я. Но к машинам я не ревную. — Она улыбнулась. — Дома Верджил любит сидеть у окна и смотреть на проезжающие мимо автомобили. Его привлекают их цвет и форма».

«Какие машины вы видите?» — спросил я у Верджила. Он начал перечислять. «Это — синяя, это — красная, а это — просто огромная, такой я еще не видел». Внезапно он вскрикнул: «Посмотрите на ту! Какие необычные формы!». Мы с Бобом проследили за взглядом Верджила и увидели «Ягуар V-12», машину с низкой посадкой. Но, оказалось, что Верджила действительно привлекают лишь цвет и форма автомобиля. Если б не Эми, он прошел бы мимо своей машины, не заметив ее. Мы с Бобом вскоре уяснили себе, что Верджил обращает внимание главным образом на предметы, на которые его просят взглянуть. Хотя он и прозрел, к новым ощущениям он еще не привык и продолжал руководствоваться навыками слепого.[113]

Поездка до дома Эми и Верджила заняла больше часа, и у нас было время с ними поговорить и понаблюдать за поведением Верджила. Он почти все время смотрел в окно, наблюдая за движением на дороге. Особое впечатление на него произвел школьный автобус, окрашенный в ярко-желтый цвет. Обратил он внимание и на трактор, который мы обогнали. Произвела на него впечатление и реклама. Наступил вечер, и на зданиях вспыхнули неоновые огни. Верджил даже пытался прочесть отдельные вывески, но весь текст ему было не одолеть. И все же он часто его угадывал с помощью нескольких букв, которые он сумел распознать, и с учетом своеобразия вывески. Различал он и огни светофоров.

Пока мы ехали, Эми нам рассказала, что Верджилу приходится заново привыкать к окружающей обстановке, многие вещи ему в диковинку. Увидев луну, он подивился ее размерам — до этого он полагал, что она значительно меньше.[114] Поразил его и увиденный дирижабль, который он воспринял как самолет, неподвижно зависший в воздухе. При виде пролетавших поблизости птиц Верджил, по словам Эми, шарахался, опасаясь, что они в него врежутся. На самом деле бояться Верджилу было нечего, ибо он просто не мог правильно оценить, на каком расстоянии от него они пролетают.

Эми также нам рассказала, что перед свадьбой они с Верджилом часто ходили по магазинам, где она не отказывала себе в удовольствии, рассказывая знакомым о чудесном исцелении жениха. Вскоре о Верджиле показали сюжет по местному телевидению, и его стали узнавать на улице. К нему подходили, пожимали руку, оказывая внимание, которого раньше ему явно недоставало.[115]

Походы по магазинам приносили не только обычную, утилитарную пользу, но и позволяли Верджилу упражняться, совершенствовать зрение, находя в массе разнообразных предметов тот, что нужен ему. Поначалу у него разбегались глаза от разнообразия стимулов, но постепенно дело пошло на лад, и Верджил стал помогать невесте делать покупки. И все же походы по магазинам Верджила утомляли. Толпы народа, продовольственные тележки, полки с продуктами в красочных упаковках — к такому калейдоскопу зрительных ощущений он еще не привык. По словам самого Верджила, он лучше всего себя чувствовал на лоне природы, где не было частой смены зрительных раздражений. Правда, там возникали другие трудности: он не мог правильно оценить расстояние до отдаленных объектов, да и их размеры.[116]

И все же Эми была довольна. «Для Верджила каждый день — новое приключение», — написала она в своем дневнике.

Когда мы приехали, Верджил без помощи Эми подошел к дому и, вставив ключ в замочную скважину, открыл дверь, что, несомненно, явилось для него достижением. Как мы с Бобом выяснили позднее, Верджил испытывал и немалые трудности. На улице ему было трудно обходиться без трости, а в помещении он по-прежнему ходил ощупью, не в силах отказаться от стойкой привычки. Ему было сложно и ориентироваться в пространстве. Близкие предметы казались ему далекими. Приводила его в замешательство и собственная тень, природа которой была ему непонятна. Увидев свою тень, он или ускорял шаг, стараясь от нее оторваться, или, наоборот, останавливался, пытаясь наступить на нее. Через пять недель после хирургического вмешательства, в результате которого к нему возвратилось зрение, он часто чувствовал себя более неуютно и неуверенно, чем в бытность слепым. Однако он не терял надежды, что справится с возникшими трудностями и заживет жизнью полноценного человека.

Плохая ориентация в окружающей обстановке, в пространстве и ошибки при определении расстояния свойственны людям, которым вернули зрение после продолжительной слепоты. Вальво в своей книге рассказывает о пациенте Х. С., человеке недюжинного ума, которому вернули зрение через двадцать два года после того, как он ослеп в результате несчастного случая на производстве. Вот что рассказывает о своих ощущениях спустя месяц после проведения операции сам пациент:

Я до сих пор допускаю ошибки в определении расстояния, плохо ориентируюсь в окружающей обстановке. По вечерам мне кажется, что уличные огни прилипают к оконным стеклам, а госпитальные коридоры представляются темными дырами. На улице меня пугает поток машин, даже если меня кто-то сопровождает. Я постоянно хожу с опаской и чувствую себя даже более неуверенно, чем до проведения операции.

Приехав домой к Эми и Верджилу, мы собрались на кухне за большим сосновым столом. Едва мы расселись, в комнату вбежали собака и кошка, похожие друг на друга по размеру и по окрасу. К моему удивлению, Верджил не смог сразу определить, кто из животных кошка, а кто собака, и только взяв кошку на руки и потрогав ее, назвал ее по имени. Эми нам рассказала, что Верджил часто берет на руки кошку и внимательно изучает ее, трогая за голову, хвост и лапы. Я в этом убедился и сам на следующий день. Взяв кошку на руки, Верджил долго ее разглядывал, по всей вероятности, для того, чтобы когда снова увидит, не перепутать ее с собакой. «К сожалению, пока все впустую, — шепнула мне Эми. — Зрительная память его подводит».

Чезелден в одной из своих работ, относящейся к двадцатым годам XVIII столетия, касается этой же темы:

«Возможно, это покажется удивительным, но только мой пациент, прозрев, не мог отличить на вид собаку от кошки. Спрашивать он стеснялся и поэтому брал увиденное животное на руки. Потрогав его и внимательно рассмотрев и убедившись, что это кошка, он опускал ее на пол и говорил: „Беги, киска, теперь я тебя узнаю“. Так он поступал не только с животными, но и с незнакомыми предметами, попадавшимися ему на глаза. Но это не помогало. Увидев ту же кошку или предмет, который уже разглядывал, он не мог понять, что же видит, и начинал ознакомление заново».

На следующий день мы с Бобом подвергли Верджила небольшим испытаниям. Начали с чтения. Острота зрения Верджила равнялась показателю 20/80, и газетный текст он не одолел. Без особых усилий он видел лишь прописные буквы, но и это было неплохо. Я удивился: отчего ж тогда Верджил, увидев кошку в который раз, не может ее узнать? Почему у него возникают трудности при определении расстояния? Почему он не может запомнить, что тень — естественное явление? Ведь он прекрасно помнит значение каждой буквы и, увидев, правильно ее называет с первого взгляда. Верджил дал пояснение, сообщив, что хорошо выучил алфавит еще в школе, где учили читать как по выпуклым буквам (азбуке Брайля), так и по гравировке. Выслушав Верджила, я вспомнил наблюдение Грегори. Он пишет, что был до крайности удивлен, когда его пациент С. Б. сумел сказать, сколько времени, взглянув на настенные часы. Пациент Грегори тоже дал пояснение. Оказалось, что когда он был слеп, то постоянно пользовался часами с крышкой, но без стекла, и узнавал, сколько времени, ощупью. Из этого Грегори сделал вывод, что пациенту С. Б. удалось установить связь между осязанием и зрением. По-видимому, то же удалось и Верджилу.

Выяснив, что Верджил хорошо различает прописные буквы, мы с Бобом составили из таких букв несколько слов и предложили ему их прочесть. Однако Верджил текст не осилил, сложить из букв слова он не смог. Такой же случай описал и Вальво в своем труде. Вот что рассказывает о своих затруднениях его пациент Х. С.:

Мои первые попытки читать приносили мне одни огорчения. Я видел буквы, каждую по отдельности, но сложить из них слово не удавалось. Дело пошло на лад лишь через несколько недель после ежедневных изнурительных тренировок. Возникали и другие трудности. Я не мог сосчитать пальцы на собственной руке, хотя и знал, что их пять. Переход от одного пальца к другому не получался.

Те же затруднения испытывал и Верджил. Ему было трудно воспринять весь объект в целом. Даже, взяв кошку на руки, он не различал ее всю, а видел лишь, переводя взгляд с одного на другой, ее отдельные члены: ухо, нос, лапу, хвост. Эми нам привела и другой пример из того же ряда. Верджила удивлял вид деревьев. Только через месяц после операции он сумел осознать, что ствол и крона дерева составляют единое целое.

С такими трудностями сталкивались многие люди, а может, и все, которым вернули зрение после продолжительной слепоты. Эдуард Рельман в своей работе 1891 года, рассказывая об одной из своих пациенток, которой прооперировали глаза, отмечает, что эта женщина «никак не могла понять, как голова, уши и ноги собаки объединяются в единое целое, хотя до операции, как она сообщила, ей приходилось держать собак на руках и даже смутно их видеть, ибо полностью слепой она не была».

А вот что рассказывает Т. Г., пациент Вальво:

«Перед операцией глаз я имел совершенно другое представление о расстоянии и знал, на какой удаленности от меня находится нужный предмет или нужное место. Когда я, к примеру, спускался по лестнице, я знал, какое это время займет и на какой по счету ступеньке имеется выбоина. После операции в течение нескольких месяцев я не мог увязать зрительное определение расстояния, которое следовало пройти, со временем на преодоление этого расстояния, и каждый раз удивлялся — и тогда, когда шел до нужного места значительно дольше, чем ожидал, и в том случае, когда доходил до цели неожиданно быстро».

Вальво так комментирует слова своего пациента: «Трудность, на которую жалуется Т. Г., проистекает из-за отсутствия навыка определять расстояние и ориентироваться в пространстве с помощью зрения». Действительно, люди, обладающие всеми пятью внешними чувствами, живут в мире пространства и времени, слепые живут в мире одного времени, ориентируясь в нем с помощью осязания, слуха и обоняния. Если для человека не существует пространства, то и сама мысль об этом пространстве становится отвлеченной и, пожалуй, непостижимой, даже для слепых с развитым интеллектом, включая и тех, кто ослеп сравнительно поздно. Это положение развивает Мариус фон Зенден в своем труде. Этот же вопрос затрагивает и Джон Халл в автобиографической книге «Touching the Rock», где, повествуя о себе, слепом, говорит, что живет почти исключительно в «мире времени». Вот цитата из этой книги:

«Слепые редко упоминают о местах, которые проходили, оказавшись на улице, но зато почти с точностью скажут, сколько времени потратили на ходьбу. Положение слепого в пространстве определяется временем. Для слепых люди существуют только тогда, когда они говорят. Эти люди появляются ниоткуда, а потом исчезают».

Верджил не только различал прописные буквы, но и мог их выводить на бумаге, лишь иногда ошибался (так, например, вместо буквы «А» он написал «Н», букву, сходную по написанию с «А»). Справлялся Верджил и с начертанием цифр. (Халл в своей книге пишет, что уже через пять лет, после того как ослеп, он не смог написать цифру 3, забыв, в какую сторону закругляются ее части, и только выведя эту цифру в воздухе пальцем, он вспомнил, как она пишется. Ясно, что Халлу помогла вспомнить начертание «заковыристой» цифры осязательно-моторная память.) У Верджила написание цифр затруднений не вызывало, что было несомненным достижением для пятидесятилетнего человека, который в течение сорока пяти лет был слепым.

Удивительным нам показалось и то, что Верджил после долговременной слепоты довольно хорошо различал цвета. По его словам, именно цветной мир произвел на него наиболее сильное впечатление после того, как ему с глаз сняли повязку. Верджил обращал внимание на цвета с несменяемым интересом и порой удивлялся, когда его ожидания не оправдывались. «Спагетти белые, похожи на рыболовную леску, — с удивлением произнес он за ланчем. — Я думал, они коричневые».

Свет, цвет и движение окружающих ошеломляют людей, которым вернули зрение после долговременной слепоты. «Прозрев, я пережил всплеск эмоций, — свидетельствует Х. С., пациент Вальво. — Меня словно ударили по голове. Наиболее яркое впечатление я получил, когда впервые увидел свою жену. Ошеломили меня и величественные строения Рима».

Мы с Бобом пришли к заключению, что Верджил удовлетворительно различает цвета. Ошибки случались редко. Так, желтый цвет он однажды назвал «розовым», но, правда, добавил: «Такого цвета банан». Обсудив подобного рода ошибки, мы с Бобом сначала предположили, что у Верджила наблюдается амнезия, а может, и аномия, вызванные повреждениями в мозгу в результате его болезней, но потом пришли к заключению, что ошибки эти проистекают из-за того, что Верджил, оставаясь слепым долгие годы, утратил связь между названиями цветов и их зрительным восприятием, а потеря этой ассоциации произошла не от повреждения мозга, а просто от долгого неиспользования терминов, обозначающих цвет.

В то же время сам Верджил искренне полагал, что за время длительной слепоты он не лишился зрительной памяти, в том числе и памяти на цвета. Когда мы ехали из аэропорта к нему домой, Верджил вспоминал детство, проведенное на ферме в Кентукки. «Я помню реку вблизи нашего дома, — рассказывал он, — птиц на заборе, большую белую лошадь». Правда, я так и не сумел уяснить, какого рода были эти воспоминания — образными, картинными или просто излившимися в слова.

Нас с Бобом также интересовало, как Верджил воспринимает формы предметов. Правда, со дня проведения операции прошло более месяца, и вопрос, в свое время заданный Уильямом Молино своему приятелю Джону Локку, был не столь актуален и интересен, но все же мы решили его повторить, положив перед Верджилом на столе две вырезанные из картона фигуры — круг и квадрат — и попросили его сказать, какие фигуры он видит. Верджил смог ответить, только после того как потрогал эти фигуры, подтвердив отрицательный ответ Локка на вопрос Молино.

К нашему занятию присоединилась и Эми, которая принесла купленный ею детский деревянный конструктор, на котором Верджил, как оказалось, упражнялся чуть ли не ежедневно. Конструктор представлял из себя планшетку с пазами и набор фигурок с шипами, состоявший из круга, прямоугольника, квадрата и треугольника. Фигуры нужно было вставить в планшетку. Потрогав пазы на планшетке и шипы на фигурах, Верджил легко справился с нехитрой задачей. Мы попросили его повторить операцию, не касаясь ни пазов, ни шипов. Верджил справился и с этой задачей.

Затем Эми нам рассказала о немалых трудностях, с которыми Верджил столкнулся дома, вернувшись из госпиталя. (Верджил незадолго до операции переехал в дом Эми.) Ему пришлось заново изучать домашнюю обстановку. Каждый предмет с разного расстояния, под разным углом виделся по-другому, и понадобилось около месяца для того, чтобы Верджил освоился.

Когда Верджил вернулся домой, даже расположение комнат показалось ему незнакомым, и Эми пришлось водить его по дому, называя каждую комнату и рассказывая о том, какая в ней обстановка. На первых порах это не помогало. Возвращаясь домой один, Верджил путался в помещениях и не мог, к примеру, быстро попасть на кухню, если Эми не было дома. Эми нашла выход из положения, познакомив мужа с дорогой: входная дверь — гостиная — кухня (с дальнейшими ответвлениями в спальню и ванную) и посоветовав другую часть дома пока не осваивать. Верджил быстро освоился и вскоре даже взял в толк, что светлый проем от гостиной слева (если идти от кухни) — это столовая, хотя и не видел обеденного стола. Постепенно, приняв за отправное место пути освоенную дорогу, Верджил с помощью Эми познакомился и со второй половиной дома, привыкая к его пространству.

Рассказ Эми о познавании Верджилом окружающей обстановки навел меня на мысль о младенце, который, едва появившись на свет, начинает рассматривать свои руки и крутить головой, познавая окружающий мир. Продолжают познавать окружающий мир и взрослые, но познание это происходит бессознательно, безотчетно, и порой хватает одного взгляда, чтобы оценить обстановку. Верджилу, как и младенцу, для восприятия окружающей обстановки и даже изолированного объекта одного взгляда было недостаточно, мало. Чтобы понять, что за предмет он видит, ему было часто необходимо рассмотреть его хорошенько со всех сторон. Интересно, что и художники получают новые впечатления от объекта, посмотрев на него под другим углом или с иной стороны. Поль Сезанн пишет:

Один и тот же предмет, если взглянуть на него под другим углом, воспринимается по-другому, поддерживая к себе творческий интерес, и я полагаю, что могу, не меняя места, писать в течение месяца один и тот же предмет, создавая картины, отличные друг от друга. Для этого мне нужно лишь наклоняться то влево, то вправо.

Человек обладает устойчивым восприятием окружающего нас мира с первых месяцев жизни. Чтобы познать этот мир, нужно время, но его изучение происходит бессознательно, плавно и постепенно. Но для Верджила в его положении для перехода на новое для него восприятие окружающей обстановки требовались ежедневные тренировки, совершаемые сознательно и намеренно. Первый месяц после возвращения из больницы он знакомился не только с расположением комнат в доме, но и с предметами, которые попадались ему на глаза. Но, знакомясь с ними, он сначала не обходился без осязания. Взяв, к примеру, в руки бутылку, он сначала ее ощупывал, затем подносил к глазам, потом разглядывал издали, держа ее на вытянутой руке, стараясь соединить ощущения от увиденного в единое целое.[117]

Несмотря на малоприятную процедуру ознакомления с предметами домашнего обихода, Верджил быстро делал успехи и к нашему с Бобом приезду уже лишь с помощью зрения различал кастрюли, тарелки, бутылки и прочую домашнюю утварь. С малоупотребительными в обиходе предметами оказалось сложнее. Когда я достал из сумки измеритель артериального давления, то, увидев его, Верджил пришел в замешательство. Но стоило ему потрогать прибор, и он тотчас узнал его. Гораздо большие трудности возникали у Верджила при виде двигающихся объектов, постоянно «меняющих» внешний вид. Он даже порой не узнавал свою собственную собаку.[118] Приводила его в смущение и чрезмерная мимика собеседника, меняющая выражение лица. Подобные трудности характерны для людей, которым вернули зрение после долговременной слепоты. Рассказывая о своем пациенте С. Б., Грегори отмечает, что тот в течение года после сделанной ему операции на глазах не различал лица людей, хотя и обрел достаточно хорошее зрение.

Нас с Бобом также заинтересовало, как Верджил воспринимает передачи по телевизору. Эми купила большой цветной телевизор, который красовался в гостиной как символ того, что Верджил начал новую жизнь — жизнь зрячего человека. Однако прежде чем включить телевизор и усадить Верджила перед ним, мы с Бобом решили показать ему для начала картинки из иллюстрированного журнала. Эксперимент закончился неудачей: Верджил не понял, что изображено на картинках. Те же трудности испытывал и С. Б., пациент Грегори. Когда ему показали цветную открытку с изображением Королевского моста на фоне строений Кембриджа, то, по словам Грегори, «С. Б. не увидел ни моста, ни реки. Я повторил опыт, показав ему другие открытки. Результат оказался таким же. У меня создалось впечатление, что С. Б. на каждой открытке видит лишь цветное пятно».

Похожий случай описал Чезелден, рассказывая о своем пациенте, подростке:

Показывая ему рисунки, выполненные красками на бумаге, мы ожидали, что спустя два месяца после проведения операции на глазах он сможет понять, что изображено на этих рисунках. Ожидания, однако, не оправдались. Он воспринял рисунки как раскрашенную бумагу. Когда мы объяснили ему, что изображают рисунки, он, проведя пальцами по листам, сконфуженно сообщил, что не ощущает ни одного из предметов, которые мы перечислили.

Определив, что Верджил потерпел неудачу с картинками из журнала, мы с Бобом все же не отказались от мысли выяснить, как он воспринимает передачи по телевизору. Я включил спортивный канал. Показывали бейсбол, игру, которую Верджил любил больше других. Сначала казалось, что он действительно смотрит матч, используя зрение, ибо принялся комментировать ход игры. Однако стоило мне выключить звук, как Верджил пришел в явное замешательство. Стало ясно, что глаза мало помогали ему, являясь лишь небольшим подспорьем для слуха. Что в действительности видел Верджил, выяснить было практически невозможно — скорее всего, беспорядочное мелькание перемещавшихся игроков (за полетом мяча ему было явно не уследить). Если он и «видел» игру, то, вероятно, лишь умозрительно, и этим он был обязан главным образом слуху.

Наконец мы заметили, что Верджил устал, а в таком состоянии, как сообщила нам Эми, он видел гораздо хуже.[119] Мы решили отправиться на прогулку, но прежде я попросил Верджила немного порисовать, предложив для начала изобразить молоток (предмет, который С. Б. нарисовал первым по просьбе Грегори). Карандаш плохо слушался Верджила, но через минуту-другую он все-таки справился с нехитрым заданием. Затем Верджил нарисовал машину (с высокой посадкой старого образца), самолет (без хвоста) и домик (каким обычно рисует его малый ребенок).

Стоял прекрасный солнечный день, и когда мы вышли на улицу, Верджил заморгал на свету. Надев солнечные очки с темно-зелеными стеклами, он пояснил нам, что пользуется очками при любом дневном свете — в них он чувствовал себя лучше, уверенней да и видел, казалось, лучше. Мы спросили его, куда он хочет пойти. «В зоопарк», — ответил Верджил, немного подумав. Он с детства любил животных, живя на ферме.

В зоопарке внимание Верджила неожиданно привлекли животные с необычной, в его восприятии, манере передвигаться. Увидев, с каким напыщенным видом вышагивает незнакомое существо, Верджил поинтересовался, что это за диковинное животное. «Эму», — ответил я и попросил его описать редкую птицу. Просьба вызвала у Верджила затруднение, и он сумел лишь сказать, что эму одного роста с его женой (которая в это время стояла вблизи животного), но передвигается по-другому. Чтобы подробнее описать птицу, ему нужно было ее потрогать, но, к сожалению, это было запрещено.

Привлек внимание Верджила и кенгуру, передвигавшийся по вольеру большими прыжками. Он сам узнал это животное по манере передвигаться, но описать его по моей просьбе тоже не смог. Мы с Бобом задались одним и тем же вопросом: что же Верджил видит в действительности? В конце концов мы пришли к заключению, что Верджил различает животных по манере передвижения или по наиболее характерной примете: кенгуру он узнал по прыжкам, жирафа — по длинной шее, зебру — по яркой полосатой окраске. Кроме того, чтобы увидеть животное, Грегу было необходимо, чтобы оно находилось неподалеку и было видно отчетливо. Так, Верджил не сумел разглядеть слонов, находившихся от нас в отдалении и сливавшихся с фоном, несмотря на наши подсказки, касавшиеся громадных размеров животных и их примечательных хоботов.

Заинтересовала Верджила и горилла. Сначала он не мог ее разглядеть, ибо она расхаживала вдали меж деревьев, но затем горилла вышла на открытое место, и Верджил, увидев ее, сказал, что она похожа на человека. Потрогать гориллу он, конечно, тоже не смог, но вполне удовлетворился ее бронзовой статуей, стоявшей чуть дальше у решетки вольера. Он долго ее ощупывал, а когда наконец оторвал от статуи руки, то просиял, бесспорно, получив ясное представление о животном, как я себе уяснил, превышающее по полноте восприятия зрительную оценку. Когда я увидел его реакцию, мне неожиданно пришло в голову, что Верджил, будучи слеп, был вполне самостоятельным человеком, способным успешно ориентироваться в окружающем мире с помощью осязания. Так стоило ли ему возвращать зрение для того, чтобы он оказался (по существу, против его желания) в несвойственном ему мире, незнакомом и чуждом?[120]

Оторвав руки от статуи, Верджил сокрушенно сказал: «Я ошибся. На человека она не похожа». Он перевел взгляд на гориллу, а затем без труда описал ее внешний вид, упомянув и о лапах ниже колен, и о коротких кривых ногах, и о длинных клыках. Грегори, рассказывая в своей научной работе о пациенте С. Б., приводит любопытную зарисовку. Упомянув, что С. Б. интересовался механикой, Грегори пишет о совместном с ним посещении Музея наук в Лондоне:[121]

Стоит подробнее рассказать о реакции моего пациента при осмотре винторезного станка конструкции Модсли,[122] помещенного в стеклянный футляр. Когда я подвел С. Б. к экспонату, он взглянул на него, но описать по моей просьбе не смог, назвав лишь одну из частей станка — рукоятку. Тогда смотритель музейного зала (с ним была достигнута предварительная договоренность) снял со станка футляр и разрешил С. Б. потрогать станок. С. Б. закрыл глаза и стал ощупывать экспонат. Наконец он выпрямился и, открыв глаза, произнес: «Теперь, когда я ощупал станок, я вижу его в деталях».

Ясно, что мы с Бобом стали свидетелями аналогичного случая. Описать обезьяну Верджилу помогло осязание. Позже Верджил нам рассказал, что, прозрев, стал покупать игрушки — зверюшек, игрушечные машины, солдатиков, миниатюрные макеты известных зданий — и часами возился с ними. Однако эти игрушки не служили забавой. Верджил знакомился с ними, тщательно ощупывая каждую, чтобы затем адекватно воспринимать окружающий мир с помощью зрения. Игрушки, естественно, были маленькими, но размер значения не имел. С. Б. долгие годы узнавал, сколько времени, ощупью по карманным часам, и потому сумел без труда определить время, взглянув на настенные часы, во много раз превышающие размером карманные.

Пришло время ланча, и мы отправились в ресторан. За столом я то и дело поглядывал на Верджила. Он ел овощной салат, ритмично орудуя вилкой. Однако спустя недолгое время он начал тыкать вилкой в пустое место, а затем стал недоуменно смотреть на нее, словно она являлась причиной его огорчительных промахов. В конце концов он отказался от безуспешных попыток подцепить еду вилкой и стал больше пользоваться руками — есть так, как едят слепые. Эми нам рассказала о таких рецидивах и даже отметила подобные случаи в своем дневнике. Так, например, в дневнике она рассказывает о том, что когда Верджил бреется, то, устав от зрительных ощущений, заменяет их осязанием. Сначала, отмечает она, он при бритье смотрит на себя в зеркало и уверенно водит лезвием, но постепенно глаза его устают, и движения становятся нерешительными. Тогда он перестает глядеть в зеркало, доверяясь одним рукам. Иногда даже гасит свет в ванной, чтобы не отвлекаться.

Усталость глаз свойственна всем. Обычно такое переутомление наблюдается после длительной напряженной работы, связанной с большой нагрузкой на зрение. Приведу пример из собственной практики. Если я в течение долгого времени изучаю электроэнцефалограммы своих пациентов, у меня начинает рябить в глазах, а стоит мне отвести взгляд от изучаемой записи биотоков и взглянуть, к примеру, на стену, на ней тотчас возникает волновая кривая, схожая с изучаемой (последовательный образ, как сказал бы психолог). В таких случаях я, конечно, прекращаю работу и даю глазам отдохнуть. Поэтому, когда я ознакомился с заметками Эми, меня нисколько не удивило, что у Верджила в его положении зрение ухудшалось даже после малой нагрузки, сопряженной с концентрацией внимания.

Гораздо труднее было понять, почему зрение Верджила временами (иногда на несколько часов, а иногда и на несколько дней) ухудшалось до такой степени, что все его зрительные ощущения сводились к восприятию расплывчатого цветного пятна. Когда мы с Бобом об этом узнали, он удивился, ибо за всю свою многолетнюю практику он с подобным случаем не встречался, хотя наблюдал большое число людей, у которых удалили катаракту.

После ланча мы все отправились к доктору Хэмлину, пообещавшему нам показать сделанные им после удаления у Верджила катаракты фотографии сетчатки прооперированного глаза. Приехав в больницу к доктору Хэмлину, Боб провел исследование глаза Верджила с помощью прямого и непрямого офтальмоскопов, после чего, сравнив результаты исследования с фотографиями, сообщил, что не нашел никакого послеоперационного осложнения. Лишь флуоресцентная ангиография выявила небольшой отек желтого пятна, но, по словам Боба, он не мог влиять на неустойчивость зрения. Не выявив существенных изменений в глазу после удаления катаракты, Боб предположил, что на неустойчивость зрения может влиять болезненное состояние Верджила (когда мы его впервые увидели, нам бросился в глаза его нездоровый вид) или причиной тому может являться невральная реакция зрительных зон мозга, испытавших сенсорные и когнитивные перегрузки.

Обычно люди уже с первых дней жизни не только хорошо видят, но и осознают картину увиденного за счет наличия когнитивного аппарата, развивающегося с годами. При этом в восприятии и осмыслении зрительных ощущений участвует около половины отделов коры головного мозга. Однако у Верджила эти когнитивные силы, вероятно, так и остались в зачаточном состоянии, и потому зрительно-когнитивные зоны мозга оказались не в силах воспринимать перегрузки.

Мозг всех животных обладает способностью реагировать на воздействие стимулов, возбуждающих его соответствующие корковые структуры выше присущего им предела работоспособности, потерей функциональной активности, обеспечивая тем самым реальную возможность своего сохранения или восстановления.[123] Такая потеря функциональной активности, происходящая на физиологическом уровне, может касаться и только отдельных участков коры головного мозга, являясь защитной биологической реакцией на невральную перегрузку.

Однако перцептивно-когнитивные процессы носят не только физиологический характер, они связаны и с индивидуальностью человека как личности, и эта индивидуальность может разладиться с расстройством перцептивных систем. Если такое случается, то человек, которому возвратили зрение, не только на время слепнет, но и возвращается к своим прежним привычкам и ощущениям, забывая о своем вернувшемся зрении или о его недостаточности. Такое состояние — полная психическая слепота, известная как синдром Энтона — может возникнуть при значительном повреждении зрительных частей мозга. В таком состоянии человек может даже утверждать, что он видит, в то время как в действительности не воспринимает зрительных ощущений и ведет себя, как слепой. Вероятно, и Верджил оказался подверженным проявлениям полной психической слепоты. Это было бы нисколько не удивительно, ибо сам базис его визуальной перцепции был слишком несовершенен, а базис индивидуальности Верджила мог вполне пошатнуться, и потому при излишней нагрузке он мог не только время от времени физически терять зрение, но и подвергаться воздействию полной психической слепоты.

Такому психическому расстройству, вполне вероятно, способствуют эмоциональные перегрузки, стресс, сильные душевные переживания. А таких переживаний на долю Верджила выпало предостаточно. Он недавно перенес операцию, после чего сразу женился, оставив долгую привычную холостяцкую жизнь. Немало душевных переживаний было и до удаления катаракты: ожидание операции, протесты родителей, не веривших в ее благополучный исход, неизвестность того, что ждет его впереди. Все это вместе взятое (вкупе с медицинскими показателями), вероятно, и сказалось на том, что после проведения операции зрение Верджила время от времени ухудшалось. Этот факт засвидетельствовала и Эми в своем дневнике. Привожу выдержки из него.

9 октября.

Пошли с Верджилом в церковь украшать помещение перед нашим венчанием. Зрение Верджила неожиданно резко ухудшилось. Он ведет себя, как слепой… Вожу его за руку.

11 октября.

Приехали родственники Верджила. Его зрение не улучшилось. Создается впечатление, что он слепой. Родственники Верджила не верят, что он прозрел. Если он называет увиденный им предмет, они говорят: «Ты знаком с обстановкой в доме и просто водишь нас за нос». Они обращаются с ним как со слепым: водят его с собой, предупреждают его желания. Боюсь, что Верджил ослепнет. Все же надеюсь, что операция проведена не напрасно.

12 октября.

День венчания. Верджил спокоен... зрение немного улучшилось, и все же он видит смутно. Венчание и свадебное застолье прошли прекрасно. Родственники Верджила, кажется, так и не поняли, что он обрел зрение. Вечером они уехали. После их отъезда зрение Верджила быстро улучшилось.

Из этих заметок видно, что родственники Верджила относились к нему как к слепому, не подозревая о том, что подавляют его индивидуальность. Верджил такому отношению к себе не противился, более того, уступал, когда его опекали, вел себя, как слепой, и даже становился слепым. Такая регрессия, хотя и на бессознательном уровне, была мотивирована подавлением «функционального» базиса. Обсуждая отмеченное явление — неустойчивость зрения, наблюдавшуюся у Верджила, мы с Бобом пришли к заключению, что причиной тому, вероятно, являются нарушение зрительного процесса и зрительной индивидуальности на органическом уровне (невропсихологическое расстройство) и подавление зрительной индивидуальности на функциональном уровне (психоневротическое расстройство). Сказать определенно, что более оказывало влияние на неустойчивость зрения Верджила — физиологические или психологические факторы — представлялось достаточно трудным, ибо зрение Верджила было довольно слабым, а индивидуальность несовершенной, и потому на нестабильности зрения могла сказаться и невральная перегрузка, и потеря душевного равновесия.[124]

Мариус фон Зенден в своей книге «Пространство и зрение» («Space and Sight»), вышедшей в свет в 1932 году, рассмотрев все опубликованные в печати за последние триста лет случаи восстановления зрения у людей, страдавших долговременной слепотой, рассказывает о том, что всякий такой человек рано или поздно сталкивается с «кризисом мотивации» обретения зрения и при этом далеко не каждый преодолевает его. По словам автора, один такой пациент, обретя зрение, грозился выколоть себе глаза, ибо его собрались выписать из лечебницы для слепых, что означало для этого пациента разлуку с невестой. Приводит фон Зенден и случаи, когда люди после успешной операции на глазах «отказывались видеть» или «вели себя, как слепые». Ссылаясь на работу французского автора «L’Aveugle qui refuse de voir»,[125] опубликованную в 1771 году, фон Зенден также рассказывает о случае, когда человек, имевший все шансы прозреть, отказался от операции, испугавшись неясных последствий обретения зрения. Вальво и Грегори также указывают на то, что люди, которым вернули зрение после долговременной слепоты, испытав кратковременный подъем чувств, нередко впадают в депрессию (заканчивающуюся порой летальным исходом).

Не миновал такого депрессивного состояния и С. Б., пациент Грегори, ибо зрячее состояние не оправдало его ожиданий. Вот выдержка из работы Грегори:

«У нас сложилось стойкое впечатление, что зрение принесло С. Б. одно лишь разочарование. Естественно, его жизненные возможности немного расширились, но ясным было и то, что он ожидал несравнимо большего. С. Б. в основном ведет себя, как слепой. Иногда по вечерам он даже не включает свет. Его товарищи стали над ним подшучивать. Особенно ему достается за то, что он не может читать».

Выйти из депрессивного состояния С. Б. не сумел, он стал болеть и через два года после операции умер. Ему было всего пятьдесят четыре года. До операции на глазах он отличался отменным здоровьем.

Вальво в своей работе приводит шесть подобных историй, сопровождаемых основательными суждениями о поведении и чувствах людей, которым вернули зрение после продолжительной слепоты, и которые, приняв этот «дар», столкнулись с необходимостью приспосабливаться к новому миру, меняя свою устоявшуюся индивидуальность.[126]

С такой необходимостью столкнулся и Верджил, испытывая при этом (как и все люди в его положении) серьезное неудобство, заключавшееся в конфликте, столкновении чувств — осязания, которое долгие годы было для него главным при восприятии мира, и зрения, от которого он отвык, но которое вернулось к нему. И в этом конфликте осязание брало верх. Мы с Бобом убедились в этом собственными глазами. В зоопарке Верджил то и дело норовил потрогать животных, чтобы составить о них ясное представление, а в кафе, отчаявшись подцепить пищу вилкой, стал пользоваться руками — есть так, как едят слепые.

Установлено, что у людей с врожденной глухотой некоторые слуховые участки мозга могут переключаться на восприятие зрительных ощущений. Также известно, что у слепых, читающих по азбуке Брайля, палец, которым они пользуются при этом, имеет наитеснейшую связь с осязательными участками мозга. Предполагают, что осязательные и слуховые участки мозга у слепых людей увеличиваются и, разрастаясь, занимают частично площадь зрительной коры мозга. Похоже, что такой своей трансформацией кора головного мозга компенсирует потерю одного внешнего чувства усилением других внешних чувств.

Но если предположить, что подобная трансформация состоялась, то чего следует ожидать при восстановлении зрительных функций глаза? Вероятно, того, что зрительные участки мозга активизируются. Однако тому нет ни одного документального подтверждения, и мы с Бобом, предполагая, что подобная трансформация, если только она реальна, не миновала и Верджила, выразили надежду, что нам удастся произвести визуализацию его мозга с помощью позитронной эмиссионной томографии. Вопрос заключался в том, какого рода активизацию мы увидим в случае верности допущения? Быть может, сходную с процессом, происходящим в коре головного мозга младенца, который только учится видеть? — такое предположение высказала Эми. Однако в отличие от коры головного мозга людей, которым вернули зрение после продолжительной слепоты, кора головного мозга младенца эквипотенциальна — равно готова воспринимать любые сигналы. Кора же головного мозга давно ослепших людей устойчиво адаптировалась к восприятию ощущений только во времени, «забыв» о пространстве.[127]

Ребенок развивает зрение с помощью опыта, и это развитие происходит естественно, идет своим чередом. В отличие от него, человек, которому вернули зрение после долговременной слепоты, сталкивается с немалыми трудностями, ибо ему нужно радикально «переключиться», освоить давно забытый способ восприятия мира, а такому «переключению» мешает опыт прожитых лет. Грегори в одной из своих работ подчеркивает, что при такого рода «переключении» конфликт между привычным восприятием мира и новым, внезапно появившимся восприятием является неизбежным. Такой конфликт, по его словам, вскормлен самой нервной системой, ибо человек, рано утративший зрение, прожил долгие годы, приспосабливая свой мозг к новым условиям жизни, а прозрев, начинает опять его перестраивать. Уместно заметить, что мозг взрослого человека не так пластичен, как мозг ребенка — вот почему обучение иностранному языку или любому новому ремеслу дается взрослому человеку гораздо труднее, чем ребенку. А в том случае, когда человек прозрел после длительной слепоты, освоение им зрительных ощущений можно приравнять, по словам Дидро, не к изучению иностранного языка, а к обучению говорить.

Человеку, прозревшему после длительной слепоты, необходимо радикально изменить свою психологию, свою собственную индивидуальность, а это непросто. Один из пациентов Вальво сказал: «Человеку, которому суждено ослепнуть, лучше умереть зрячим, а затем вновь родиться — слепым». Эту фразу можно переиначить: «Человеку, которому вернули зрение после продолжительной слепоты, лучше умереть слепым, а затем родиться заново — зрячим». Быть ни слепым, ни зрячим — мучительно.

И все же, хотя слепота поначалу воспринимается как подлинное несчастье, это горькое чувство со временем пропадает, ибо наступает адаптация человека к новым условиям жизни, к новому бытию со своим собственным восприятием внешнего мира и со своими связями с ним. Джон Халл назвал такое состояние «глубокой слепотой», посчитав, что она является «одной из форм человеческого существования».[128].

31 октября у Верджила удалили катаракту с левого глаза, однако, вопреки ожиданиям, сетчатка этого глаза оказалась поврежденной не меньше сетчатки правого. Надежда на резкое улучшение зрения, к сожалению, не сбылась. Зрение Верджила улучшилось незначительно (увеличилось поле зрения и стало легче фиксировать взгляд на определенном предмете).

Через несколько дней после проведения операции на левом глазу Верджил вернулся к оставленной на время работе, приступив к обслуживанию клиентов. Работа принесла ему непредвиденное расстройство. Долгие годы работая массажистом, Верджил не задумывался над тем, что кожа человеческих тел, которые он массирует, может иметь изъяны. Теперь все эти изъяны неожиданно обнаружились, и Верджил, как он признался, стал закрывать глаза во время работы.[129]

После операции на левом глазу Верджил почувствовал себя гораздо увереннее, постепенно привыкая к зрячему состоянию. Однако он все еще опасался ходить без трости, когда выходил на улицу в одиночестве. Одолевали его и другие страхи. Так, ему неожиданно пришло в голову, что Ассоциация молодых христиан США может отстранить его от привычной работы, предложив «работу зрячего человека». И все же его душевное состояние улучшалось, он стал все более и более полагаться на свои силы, на собственные возможности, и я смог с удовлетворением заключить, что Верджил добился определенных успехов на психологическом уровне.

Тому в немалой степени способствовала Эми. С ней он перестал вести жизнь затворника, бывал на людях, ходил в театры. Так, например, незадолго до Рождества она повела его на балет. В местном театре давали «Щелкунчика», и Верджил с удовольствием посмотрел постановку, хотя, насколько я понял, и не получил полного представления о спектакле. Эми при встрече передала мне его слова: «Я хорошо видел танцовщиков, а вот их костюмы не разглядел». И все же опыт посещения театров позволил ему твердо предположить, что весной, когда начнется летний спортивный сезон, он сможет посещать бейсбольные матчи и увидеть собственными глазами свою излюбленную игру.

На Рождество Верджил и Эми отправились в Кентукки, на ферму, где прошло его детство и где до сих пор жили его мать и сестра. Приехав на ферму, Верджил впервые, после более чем сорокалетнего перерыва увидал свою мать и нашел, что она «выглядит замечательно» (на свадьбе он не сумел ее разглядеть из-за ухудшения зрения). Увидел Верджил и отчий дом, и забор, о котором он мне рассказывал, и речку, протекающую около дома. Родственники приветливо встретили Верджила и на этот раз дружно признали, что он и в самом деле прозрел. «Он ходит вокруг дома, не дотрагиваясь до стен», — сказала его сестра в разговоре со мной, когда я позвонил на ферму по телефону. То был канун Рождества, и Верджил, сменив у телефона сестру, от имени всей семьи пригласил меня в гости.

К сожалению, у меня были другие планы на Рождество, и все же я посчитал, что если бы принял любезное предложение, то, безусловно, попал бы в благодушную обстановку: родственники Верджила, несомненно, не только поняли, что операции на глазах принесли ему пользу, но и, разумеется, перестали смотреть на Эми как на зачинщицу акции, обреченной на неудачу.

Год для Верджила заканчивался удачно, но что принесет ему наступающий? — над этим я задумывался не раз. На что Верджил может надеяться при самом благополучном положении дел в дальнейшем? Насколько может улучшиться его зрение? Насколько он преодолеет себя?

Вальво, осторожный в оценках, все-таки рисует в своей работе и оптимистическую картину:

«Отдельные пациенты, которым вернули зрение после долговременной слепоты, освоившись с восприятием зрительных ощущений, испытали ренессанс собственной личности».

«Ренессанс личности» — именно этого Эми желала Верджилу. Представить себе такое радикальное обновление духа было непросто, ибо по характеру Верджил был вялым и флегматичным. И все же, несмотря на свою природу и на объективные трудности медицинского и психологического характера, он ощутимо «ожил», преобразился и в значительной степени адаптировался к зрительному восприятию мира, и не существовало причин, которые могли ему помешать прогрессировать дальше. Верджил не мог надеяться на существенное улучшение зрения, но он был вправе рассчитывать на радикальное расширение жизненных горизонтов.

Беда пришла оттуда, откуда ее не ждали. 8 февраля мне позвонила Эми и сообщила, что Верджил заболел крупозным воспалением легких и сейчас находится в госпитале в отделении интенсивной терапии, где его лечат антибиотиками.

Поначалу антибиотики пользы не приносили, состояние Верджила ухудшалось, и в течение нескольких дней он находился между жизнью и смертью. Пневмония сдала позиции лишь через три недели, но самочувствие Верджила не улучшилось: оказался близким к параличному состоянию дыхательный центр продолговатого мозга, регулирующий в крови соотношение кислорода и углекислого газа. Как показали анализы, количество кислорода в крови составляло менее половины необходимой величины, а наличие углекислого газа превышало норму почти в три раза. Верджил постоянно нуждался в дополнительном кислороде, но прибегать к кислородной подушке часто было нельзя из-за опасности полностью подавить дыхательный центр продолговатого мозга. Отравление углекислым газом сделало свое дело. Если Верджил не спал, то большую часть времени находился в полубессознательном состоянии. Зрение его угасало, а в отдельные дни он вообще ничего не видел.

Тяжелое состояние Верджила усугублялось хроническим заболеванием бронхов и эмфиземой. К тому же у него наблюдалось явное ожирение, что позволяло говорить о наличии у него пиквикского синдрома (название связано с непомерной тучностью Джо, «жирного парня», персонажа «Посмертных записок Пиквикского клуба» Чарльза Диккенса). Кроме необычного ожирения, пиквикский синдром характеризуется гиповентиляцией, при которой альвеолярное давление углекислого газа имеет тенденцию к росту выше нормального.

Вероятно, Верджил был уже давно нездоров. Он начал набирать вес с 1985 года, а в последнее время, как сообщила мне Эми, процесс получил стремительное развитие. За небольшой период времени — со дня своей свадьбы до Рождества — Верджил прибавил в весе сорок фунтов и теперь, находясь в больнице, весил двести восемьдесят фунтов. Врачи объясняли его ожирение частично накоплением жидкости в организме, вызванным сердечной недостаточностью, и частично — постоянным перееданием, неискоренимой привычкой.

Эми предполагала, что Верджил пробудет в госпитале по крайней мере еще три недели. Содержание кислорода в его крови было по-прежнему значительно ниже нормы, иногда понижаясь до критического количества, и всякий раз в таких случаях он утрачивал зрение. По словам Эми, она могла, и не спрашивая врача, определить текущее содержание кислорода в крови Верджила. Для этого ей хватало, войдя в палату, всего лишь взглянуть на мужа и распознать: пользуется ли он с таким трудом вернувшимся зрением или ведет себя, как слепой.

Получив эти сведения, я пришел к мысли, что нестабильность зрения Верджила в первое время после удаления катаракт, возможно, уже тогда была, хотя бы частично, вызвана недостатком кислорода в крови, который был обусловлен неумеренным ожирением, негативно повлиявшим на дыхательный центр продолговатого мозга (что и породило кислородную недостаточность).

Рассказала мне Эми и о странном явлении в поведении Верджила — странном, на ее взгляд. По ее словам, Верджил даже тогда, когда ничего не видел (о чем он ей сообщал), двигаясь по палате, уверенно обходил все препятствия, не натыкаясь ни на людей, ни на мебель, ни на предметы, даже только что принесенные. Это явление объясняется возникновением у людей бессознательного, или скрытого, зрения, которое обнаруживает себя, когда зрительные участки коры головного мозга перестают на время функционировать (например, от недостатка кислорода в крови), в то время как зрительные центры подкорковых образований, оставаясь неповрежденными, не прекращают работы. В этом случае зрительные сигналы продолжают восприниматься на бессознательном уровне.

В конце концов Верджила выписали из госпиталя, и он вернулся домой. Однако самочувствие его почти не улучшилось, и он не мог обходиться без кислородного аппарата. Работать он больше не смог, и Ассоциация молодых христиан США от его услуг отказалась. Более того, спустя несколько месяцев его выселили из домика, который он после свадьбы, хотя и формально, но все-таки занимал. В итоге Верджил потерял не только здоровье, но и дом, и работу.

В октябре Верджил почувствовал себя лучше и уже мог в течение двух-трех часов обходиться без кислородного аппарата. Что касается его зрения, то о нем я не имел ясного представления, хотя и поддерживал с Эми и Верджилом телефонную связь. Сначала Эми мне говорила, что Верджил почти ослеп, но затем с воодушевлением сообщила, что зрение к нему возвращается. Я было обрадовался этому обстоятельству, но Кэти, терапевт реабилитационного центра, в котором Верджил проходил курс лечения, меня охладила, сообщив мне по телефону противоположные сведения. Из ее рассказа я выяснил, что Верджил, по существу, снова ослеп. По словам Кэти, у Верджила наблюдались лишь отдельные слабые проблески зрения. Так, например, однажды, когда перед ним стояла бутылка с пептобисмолом,[130] он увидел вокруг нее розовые круги, хотя саму бутылку не разглядел.[131] Иногда, в редких случаях, у него получалось и большее: ему удавалось увидеть некоторые небольшие предметы, но они быстро пропадали из поля зрения, и, увидев, он не мог их найти. По заключению Кэти, Верджил был практически слеп.

Сообщение Кэти меня потрясло и в то же время привело в удивление. Что случилось с глазами и мозгом Верджила? Без обследования на этот вопрос ответить было нельзя, тем более что, по словам Эми, зрение Верджила улучшилось. Правда, она всегда раздражалась, когда кто-нибудь говорил, что Верджил слепой, и вполне могла быть пристрастной. Недаром в телефонном разговоре со мной она добавила с нескрываемым недовольством, что в реабилитационном центре врачи настойчиво приучают Верджила к мысли, что он снова ослеп. Поразмыслив, я поговорил с Бобом Вассерманом, и мы решили пригласить Верджила (естественно, вместе с Эми) в Нью-Йорк для обследования.

В феврале 1993 года я встречал Эми и Верджила в аэропорту Ла Гуардиа.[132] Увидев Верджила, я внутренне содрогнулся. За то время, что мы не виделись, он пополнел фунтов на пятьдесят и теперь выглядел неприглядно, превратившись в настоящего толстяка. С его плеча свисал кислородный прибор. Глаза его были безжизненными, и он казался слепым, что подтверждалось и тем, что пока мы направлялись к машине, Эми не выпускала его руки. Правда, на пути в город, когда машина оказалась на высоком мосту, Верджил, обратившись ко мне, сказал, что явственно различает яркое пятно света. Я похвалил его, хотя перед тем как увидеть Верджила, все же надеялся на более благоприятное состояние его зрительных ощущений.

Когда мы приехали ко мне в офис, к нам присоединился Боб Вассерман. Мы принялись обследовать Верджила, но, к нашему сожалению, он не реагировал ни на цветные стимулы, ни на яркие вспышки света. Он казался совершенно слепым, слепым даже в большей степени, чем до удаления катаракт, ибо в дооперационное время он стойко отличал свет от тьмы и говорил, что «стало темно», когда глаза ему загораживали ладонью. Теперь, казалось, его зрительные рецепторы были полностью выведены из строя.

Правда, спустя какое-то время Верджил различил свет на экране компьютера, а затем, к нашему удивлению, несколько раз самостоятельно, без подсказки, нашел нужное место в комнате, когда его, говоря к примеру, просили пересесть с дивана на стул. Однако было ясно, что он не видит, и его «свободу передвижения» я объяснил явлением скрытого зрения, которое проявилось еще в больнице.

Пришло время ланча, и все уселись за стол. Когда я протянул Верджилу небольшую корзинку с фруктами, он положил себе на тарелку сливу, персик и апельсин, а затем, придя в явное оживление, начал их поочередно ощупывать и увлеченно описывать, главным образом останавливаясь на кожице фруктов: вощеной, гладкой у сливы, пушистой у персика и грубой, щербатой у апельсина. Затем он их поочередно понюхал, что, казалось, доставило ему несомненное удовольствие. Я заранее подложил в корзинку поддельную грушу, сделанную из воска, но, к моему разочарованию, Верджил выбрал другие фрукты. Пришлось мне самому дать ее Верджилу, расхвалив ее вкус. Взяв «грушу», Верджил расхохотался. «Это — свечка, — моментально определил он, — а по форме груша, не отрицаю». Осязание, служившее Верджилу верой и правдой в течение многих лет, не подвело его и на этот раз.

В то же время создалось стойкое впечатление, что сетчатка обоих глаз Верджила перестала функционировать. Это предположение подтвердило обследование, проведенное Бобом. Правда, состояние сетчатой оболочки обоих глаз не изменилось по сравнению с предыдущим обследованием (все то же чередование участков с избыточной и недостаточной пигментацией и все то же чередование островков неповрежденной или мало поврежденной сетчатки с полностью атрофированными участками), однако на этот раз даже ее неповрежденные части не подавали признаков жизни. И та, и другая электроретинограмма (сетчатой оболочки левого и правого глаза), обычно представляющая собой кривую электрических потенциалов, возникающих при воздействии на сетчатку световых раздражений, состояла из одной прямой линии. Не наблюдались и вызванные зрительные потенциалы, характеризующие активность зрительных частей головного мозга. Неудовлетворительное состояние сетчатой оболочки глаз, равно как и зрительных частей мозга, не могло быть вызвано ретинитом, давно угасшей болезнью. Причиной было нечто другое, негативно повлиявшее на зрение Верджила уже после удаления катаракт.

Обсуждая с Бобом этот вопрос, мы вспомнили, что Верджил после удаления катаракт постоянно (пока не стал надевать солнечные очки) жаловался на то, что свет, даже в пасмурную погоду, режет ему глаза. Вспомнив это немаловажное обстоятельство, мы задались вопросом: не мог ли обычный солнечный свет после удаления катаракт (которые долгие годы защищали сетчатку обоих глаз от световых раздражений) вывести эти сетчатые оболочки из строя? Известно, что люди, страдающие различными заболеваниями сетчатки (к примеру, таким, как дегенерация желтого пятна), не выносят солнечный свет (не только ультрафиолетовые лучи, но и излучения всех длин волн), ибо свет этот может ускорить дегенерацию сетчатых оболочек.

Другой причиной утраты Верджилом зрения (и наиболее вероятной) могла стать долгая гипоксия — недостаток кислорода в его крови наблюдался уже в течение года. По сообщению Кэти, зрение Верджила улучшалось и ухудшалось (пока совсем не утратилось) в зависимости от парциального давления кислорода и двуокиси углерода в крови. Могло ли длительное кислородное голодание сетчатых оболочек глаз (и, возможно, зрительных зон коры головного мозга) явиться причиной потери зрения? На этот вопрос ясного удовлетворительного ответа мы не нашли. Мы задались и таким вопросом: может ли стопроцентное насыщение кислородом крови (что требует длительной искусственной вентиляции легких чистым кислородом) вернуть хотя бы частичную работоспособность сетчатке и зрительным зонам коры головного мозга? Однако, поразмышляв, мы пришли к заключению, что подобная процедура в любом случае чрезвычайно рискованна, ибо может вызвать долговременную или даже хроническую депрессию дыхательного центра продолговатого мозга.

Такова история Верджила, человека, которому вернули зрение после долговременной слепоты, — история, весьма похожая на случай восстановления зрения у тринадцатилетнего мальчика, описанный Уильямом Чезелденом в 1728 году, и на некоторые другие аналогичные случаи, описанные в медицинской литературе в последующие двести пятьдесят лет. Такова история «чудесного исцеления» Верджила, закончившаяся, в отличие от некоторых других подобных историй, драматичным фиаско. Уместно отметить, что и пациент Ричарда Грегори, которому также вернули зрение после продолжительной слепоты, лишь сначала испытал отрадные чувства. Через короткое время после проведения операции на глазах, столкнувшись с большими трудностями, он впал в депрессивное состояние и скончался. Вальво в своей книге указывает на то, что лишь немногие подобные пациенты сумели адаптироваться к новым условиям жизни, большинство же, после непродолжительной эйфории, столкнулись с непреодолимыми трудностями, которые не позволили им использовать в полной мере «преподнесенный им дар». Мог ли Верджил справиться со своими трудностями?

На этот вопрос, к сожалению, нет ответа. Адаптации Верджила к новым условиям жизни помешали сторонние обстоятельства: его неожиданная болезнь, потеря работы, домика, а главное, конечно, здоровья, что привело к неспособности самому заботиться о себе и потере самостоятельности. Однако, в отличие от Эми, для которой рухнувшие надежды стали подлинным потрясением, Верджил отнесся к своему положению философски. «Такие вещи случаются», — сказал он.

И все же не вызывает сомнения, что и Верджил пережил потрясение, вызванное не только внезапным заболеванием, но и новой потерей зрения, хотя вполне вероятно, что он еще в преддверии хирургического вмешательства подсознательно ощущал, что его вовлекают в битву, выиграть которую ему не по силам. Прозрев после долговременной слепоты, он, конечно, испытал немалое удивление и удовлетворение — ему открылась дверь в новый мир, и каждый день стал для него увлекательным приключением. Но затем он столкнулся с трудностями: освоить новый мир оказалось непросто (Верджил смотрел, но не видел по-настоящему), а от старого мира его пытались отвадить. Он оказался между двумя мирами, внезапно попав в тупик, из которого, казалось, не выбраться.

Однако затем, столь же внезапно, нашелся выход из тупика в виде повторной и окончательной слепоты, ставшей для него «новым даром», с помощью которого Верджил смог, оставив непривычный мир зрительных ощущений, вернуться в свой старый мир, который был привычным и достаточным для него в течение многих лет.

5. Живопись его сновидений.

Я впервые повстречался с Франко Маньяни летом 1988 года в сан-францисском Эксплораториуме[133] на выставке его необычных картин, написанных лишь по памяти. Все пятьдесят выставленных полотен изображали виды Понтито, небольшого тосканского городка, где Маньяни родился и в котором не был более тридцати лет. В тех же залах, где были выставлены картины, демонстрировались и фотографии тех видов Понтито, которые были изображены на полотнах художника. Эти фотографии изготовила Сьюзен Шварценберг, состоявшая в штате музея. Она специально выезжала в Понтито, где фотографировала нужные виды, стараясь всякий раз расположиться в том месте, где мог бы быть установлен мольберт для написания соответствующей картины. К ее сожалению, это было не всегда выполнимо, ибо Маньяни нередко писал картины с некой воображаемой высоты, достигавшей в отдельных случаях, по предположению Сьюзен, пятисот футов. Она старалась изо всех сил, нередко подымая камеру на шесте, и даже подумывала о том, чтобы подняться в воздух на вертолете.

Маньяни считался художником, рисующим лишь по памяти, и достаточно было посетить его выставку, чтобы убедиться в его уникальных способностях: рисовать лишь по памяти с фотографической точностью — правда, только виды Понтито. Казалось, он держит в мыслях трехмерный макет этого городка, который может поворачивать так и сяк и, выбрав привлекательный вид, переносить его на картину с поразительной точностью, что подтверждалось развешанными рядом с картинами фотографиями. Я было решил, что Маньяни — художник-эйдетик,[134] человек, способный сохранять долгое время в памяти образ однажды увиденного предмета, но художник-эйдетик не стал бы ограничивать свое творчество видами одной-единственной местности, пусть и привлекательной для него. Скорее наоборот, художник с такими удивительными способностями постарался бы с выгодой воспользоваться своим необыкновенным талантом и расширил бы, насколько возможно, рамки своего творчества. Маньяни же рисовал только виды Понтито. Это его пристрастие я расценил не только как проявление удивительной памяти, но и как выражение ностальгии, тоски по местам, где он провел детство, а также как проявление компульсивности.

Я познакомился с Франко, и он пригласил меня в гости. Франко жил в небольшом городке в нескольких милях от Сан-Франциско. Его дом я нашел без труда. Перед ним находился садик, огороженный невысокой стеной, напоминавшей стены, обрамлявшие улицы, которые я видел на картинах Маньяни. Перед домом стоял видавший виды автомобиль с номерным знаком «Понтито».[135]. Рядом находился гараж, превращенный, как я вскоре выяснил, в студию. Увидев меня, Франко вышел из гаража.

Это был высокий стройный мужчина. Хотя ему было за пятьдесят, он выглядел энергичным, подтянутым человеком моложе своего возраста. Он носил очки в роговой оправе, за которыми поблескивали большие внимательные глаза. Волосы его были расчесаны на пробор. Франко пригласил меня в дом. Стены всех комнат были завешаны картинами и рисунками, однако стен не хватало, и работами Франко были забиты все ящики письменного стола и даже платяной шкаф. Дом походил на музей с немалым запасником, и все это собрание живописи было посвящено одной-единственной теме — видам Понтито.

Франко повел меня по дому, показывая картины, что вылилось у него в поток, несомненно, приятных воспоминаний. О каждой картине было что рассказать. «На этой стене вокруг церковного садика, — рассказывал Франко, — меня и моих приятелей застукал священник. Пришлось давать деру. Мы еле унесли ноги. Этот священник был прытким малым: преследовал нас даже на улице». Одно воспоминание тянуло за собой следующее, и вскоре я узнал немало подробностей из жизни Франко в Понтито, где он провел детство. Правда, его рассказ носил сумбурный характер, один эпизод не увязывался с другим. Зато говорил он с нескрываемым увлечением, даже с одержимостью в голосе, и можно было понять, что все его мысли занимает Понтито, о котором он может рассказывать бесконечно.

Слушая Франко, у меня создалось впечатление, что воспоминания подавляют, захлестывают его, являя собой мощную неудержимую силу, которая вызывает бурю эмоций. Он не только говорил с выразительной, яркой мимикой, но и бурно жестикулировал, чтобы, сделав небольшой перерыв в излиянии бурных чувств и смущенно сказав: «Вот так это было», продолжить свою страстную речь, сопровождавшую демонстрацию видов Понтито.

Закончив знакомить меня со своими картинами, Франко признался, что рад моему визиту, который помог ему погрузиться в воспоминания. По его словам, находясь в одиночестве, он тоже поглощен мыслями о Понтито, но только не ворошит старое, а представляет себе Понтито без жителей, без мирской суеты, — Понтито, погруженный в безвременье, что открывает простор для аллегории и фантазии. Но теперь ему было с кем поделиться воспоминаниями, и рассказ о Понтито полился дальше. Признаться, мое внимание ослабело, рассказ Франко показался мне несколько надоедливым, излишне затянутым, и я предался раздумью, что побуждает Франко использовать свою феноменальную память для одного-единственного занятия — писать виды Понтито, что, впрочем, он делал с подлинным мастерством. В конце концов мне пришла в голову мысль, что не только феноменальная память и страстная одержимость побуждают его предаваться навязчивому занятию, но и нечто более сложное и глубокое.

Франко родился в Понтито в 1934 году. Этот маленький городок расположен в Пистойе,[136] среди холмов Кастельвеккьо,[137] в сорока милях западнее Флоренции. В стародавние времена эту местность населяли этруски, их захоронения сохранились и по сей день. Понтито, как и многие тосканские городки, походил на древние этрусские поселения с домами, разбросанными по покатым холмам, спускавшимся террасами к центральной площади городка, от которой расходились крутые узкие улочки — дороги для людей и ослов. На самом высоком холме находилась церквушка, рядом с которой и ютился небольшой дом, в котором Франко провел детские годы. Жители городка, как прежде этруски, занимались сельским хозяйством, культивируя оливковые деревья и разводя виноградники. По существу, все они составляли одну большую семью: Маньяни, Папи, Ванукки, Тамбури, Сарпи давно находились в родственных отношениях. Наиболее известным их земляком был Лаццаро Папи,[138] летописец Французской революции, памятник которому установлен на центральной площади городка.

Время не меняло Понтито, не менялась и размеренная жизнь его обитателей. Фермы и сады, разбитые на плодородной земле, приносили необходимый достаток. В благополучии и достатке жила и семья Франко. Все изменилось после начала войны. В 1942 году в результате несчастного случая погиб отец Франко, а в 1943 году в городок вошли немцы, вынудив жителей покинуть свои дома. Когда они вернулись в Понтито, то с ужасом увидали, что половина домов разрушена, а поля, виноградники и сады пришли в запустение. Вернуть утраченное быстро не удалось, и трудоспособное население покинуло родные места в поисках заработка. До войны в городке насчитывалось около пятисот человек, после войны он почти опустел — в нем остались одни старики. Когда-то процветавший, не знавший особых бед городок стал медленно умирать.

Виды Понтито, которые рисовал Франко, относились ко времени его детства. Когда ему было двенадцать, он отправился в Лукку продолжить образование, а в 1949 году перебрался в Монтельпучано, где стал учиться на мебельщика. Уникальной, «фотографической» памятью Франко обладал с детства (этим же даром, но только менее развитым, также обладали его сестры и мать). Прочитав текст в учебнике, он мог повторить его без запинки, ему хватало одного взгляда, чтобы запомнить длинный ряд цифр. Он даже мог похвастаться тем, что, бывая на местном кладбище, выучил наизусть, не прилагая к тому усилий, надписи на всех существовавших тогда надгробиях.

Но только в Лукке, вдали от дома, по которому он тосковал, у него объявилась память иного рода — не механическая, а образная, выражавшаяся в ярких отчетливых представлениях, неожиданно появлявшихся перед его мысленным взором, причем каждый из этих образов был связан с его жизнью в Понтито, с пережитыми радостями и горестями. «Тогда он очень скучал по Понтито, — сказала мне сестра Франко. — Не мудрено, что ему вспоминались улицы нашего городка, поля, виноградники, церковь возле нашего дома. Но в то время у него не было потребности рисовать».

Франко вернулся домой в 1953 году, потратив в Монтельпучано четыре года на обучение ремеслу, но в Понтито, пришедшем в упадок и запустение, мебельщики не требовались. Убедившись, что в Понтито не заработаешь, Франко перебрался в Рапалло, где поступил на работу поваром. Однако такая работа, размеренная и скучная, не удовлетворяла его, он искал другой образ жизни, и в 1960 году (к тому времени ему исполнилось двадцать пять) отчасти обдуманно и отчасти по побуждению он устроился коком на судно дальнего плавания, решив повидать мир, хотя и тосковал по Понтито. Его судно курсировало между Европой и портами Карибского моря. Гаити, Антильские и Багамские острова произвели на Франко отрадное впечатление, и он четырнадцать месяцев прожил в Нассау. В этот период времени, по словам Франко, он почти не вспоминал о Понтито.

В 1965 году, когда ему было тридцать один, Франко принял неожиданное решение: перебраться в Америку, в Сан-Франциско. Это решение далось ему нелегко: переехать в Соединенные Штаты значило разлучиться — и, может быть, навсегда — со своей страной, со своим городком, с родным языком, с семьей, со своими привычками и знакомым укладом жизни. Однако переезд обещал — или казалось, что обещал — новую жизнь и материальную независимость (отец Франко, будучи молодым человеком, тоже уехал в Америку и прожил там в течение нескольких лет, но затем, заскучав по родным местам, вернулся в Понтито).

Однако едва Франко принял это непростое решение, сопровождавшееся страхами и надеждой, он заболел и попал в больницу. Его лихорадило, он терял в весе; врачи находили у него симптомы делирия, но точный диагноз поставить не удалось, и чрезмерное возбуждение пациента приписали психическому расстройству. Болезнь обернулась неожиданным проявлением. Франко из ночи в ночь стал видеть странные сны. Ему неизменно снился Понтито — но только не эпизоды и сценки из прежней жизни, а дома и улицы городка, причем картины эти рисовались во всех подробностях, и, если, к примеру, ему снился какой-то дом, то этот дом представлялся во всех мельчайших деталях, которые, казалось, в свою бытность в Понтито он запомнить не мог. Эти сны сопровождались странными ощущениями: безотчетной тревогой, предчувствием близкой беды и в то же время щемящей тоской по родным местам. Когда он просыпался, ночные видения сразу не пропадали. Увиденные ночью картины теперь рисовались Франко на потолке, на стенах, а иногда, приобретя конструктивный вид, располагались на полу комнаты, удивляя совершенными формами. Хотя Франко никогда не страдал от недостатка воображения, эти видения поработили его, в то же время мобилизуя на свое воссоздание в реальных, «жизненных» формах. Казалось, они говорили: «Нарисуй нас, придай нам жизнь».

Что же случилось с Франко в ту пору? Стало ли причиной его психического расстройства принятое им «сомнительное» решение, возможно, вызвавшее расщепление его эго, что привело к истерии? Тогда отделившаяся часть эго могла вызвать воспоминания, вылившиеся в необычные сновидения («Истерию часто вызывают воспоминания», — писал Фрейд). Но были ли эти сны вызваны эмоциональной потребностью? Ведь видения могли проистекать и от физиологической нагрузки на мозг, став результатом процесса, к которому Франко (как индивидуум) прямого отношения не имел.

Сам Франко уже в то время пришел к заключению, что причиной его видений является не болезнь, не психическое расстройство, а «духовное божественное начало», дар, ниспосланный ему свыше, и потому его прямая обязанность не задаваться вопросами, а принять этот дар и найти ему применение.[139] Придя к такой мысли, Франко смирился со своими видениями и решил придать им некоторую реальность.

Хотя Франко почти никогда раньше не рисовал, он почувствовал, что сможет изобразить на бумаге или холсте, по крайней мере в общих чертах, то, что являлось ему во сне или представало перед ним утром на потолке и стенах, словно на киноэкране. Его решимости помогло новое сновидение: Франко увидел во сне свой дом, вызвавший прилив ностальгии. Его собственный дом и стал первым рисунком Франко. Несмотря на то, что это был его первый «настоящий» рисунок, он получился, на удивление, точным и выразительным и имел странную зловещую привлекательность. Франко был поражен: таланта художника он никогда не замечал за собой, и даже теперь — через двадцать пять лет после своего первого опыта — Франко не переставал удивляться своему дару. «Фантастично, — сказал он мне, — я чуть ли не впервые взял в руки кисть и нарисовал замечательную картину. Как я мог не знать раньше, что у меня способности к рисованию?» Как я выяснил из дальнейшего разговора, Франко в детстве мечтал стать художником, но то были наивные, простодушные помыслы, и все его упражнения не отличались от обычных детских рисунков. Теперь же, по словам Франко, его тянет к мольберту неведомая, внушающая страх сила, которая поработила его и с помощью его кисти заявляет о себе во весь голос. Этот «голос» звучал особенно громко, когда Франко только начинал рисовать, побужденный к тому своими видениями. «Манера и стиль исполнения у Франко за годы не изменились, — сказал мне его приятель Боб Миллер. — Но сначала его работы были более выразительными. Особенно первые две картины. От них не оторвешь взгляда. В них что-то магнетическое, даже зловещее».

Насколько я понял, необычные видения, связанные с Понтито, стали впервые являться Франко во время болезни. До этого он не вспоминал о Понтито, а если и вспоминал, то это были обычные воспоминания человека о городе, где он родился и провел детство. Его зять сказал мне: «Мы не виделись с Франко с 1961 по 1987 год. В 1961 году он был нормальным человеком, а когда мы встретились с ним после долгого перерыва, с ним невозможно стало поговорить. Он разглагольствовал лишь о Понтито, описывая свои бесчисленные видения».

Характеристику Франко продолжил Боб Миллер:

Франко начал рисовать в госпитале. Вероятно, занятие живописью стало для него своего рода лекарством. Временами он говорил: «Меня преследуют сновидения, воспоминания о Понтито. Эти мысли не дают мне покоя, у меня все валится из рук». Однако на убогого он похож не был. А вот разговаривать с ним было действительно тяжело. Он с удовольствием говорил лишь о Понтито. Казалось, он держит в мыслях макет этого городка и находит объекты для детального описания, поворачивая этот макет в разные стороны. Но самым удивительным и, пожалуй, непостижимым являлось то, что он мог в мельчайших деталях описать, а затем и нарисовать каждую улочку, каждый дом. Тому подтверждение я, правда, получил лишь в семидесятые годы, когда Джиджи, приятель Франко, привез из Понтито фотографии городка. Мы сравнили картины Франко с этими фотографиями и пришли в изумление. Точность воспроизведения видов Понтито была ошеломляющей, фантастической. Казалось, он рисовал с натуры, а ведь он не был в Понтито с детства. У него феноменальная, ничем не объяснимая память.

Как мне удалось выяснить из дальнейшего общения с Франко, в последнее время его видения участились и стали являться ему даже днем (за обеденным столом, на прогулке, а то и вовсе в неподходящее время, когда он моется в ванне). По его словам, эти видения появляются неожиданно, даже когда он с кем-нибудь разговаривает, и, естественно, каждый раз перед его мысленным взором возникает образ очередного уголка Понтито, и чаще всего пространственный.

Майкл Пирс в журнале «Эксплораториум Куотерли», рецензируя выставку картин Франко, пишет:

Каждой картине Франко предшествует неожиданный всплеск его удивительной памяти, принимающий форму очередного видения. Такие видения Франко старается как можно быстрее «перенести» на бумагу и оставляет ради этого даже рюмку, если всплеск памяти случается в баре. Обычно его видения принимают пространственную, трехмерную форму, и в этом случае Франко поворачивается то влево, то право, чтобы обозреть всю картину, являющуюся новым видом Понтито. При этом ему удается увидеть каждый арочный свод, каждый камень строения, каждую рытвину на дороге.

Видения Франко часто сопровождались и другими галлюцинациями — слуховыми и обонятельными. Он рассказал мне, что иногда явственно слышит перезвон церковных колоколов, чувствует запах ладана, запах плюща, обвившего стены вокруг церковного садика. А бывает, добавил Франко, он ощущает запахи виноградника, оливковых деревьев, орешника — запахи его детства. Зрительные, обонятельные и слуховые галлюцинации стали для Франко зачастую неразделимыми, являя собой целый комплекс воспоминаний. Психиатр Гарри Стэк Салливан назвал такие воспоминания «мгновенным воспроизведением в памяти основных восприятий прошлого».

Наблюдая за Франко, я пришел к мысли, что во время видений в его головном мозгу происходят внезапные изменения. Правда, когда я впервые увидел Франко за этим странным занятием, то, обратив внимание на его пристальный взгляд, обращенный в неведомое пространство, на его расширенные зрачки и на его возбуждение, я решил, что у него своеобразный приступ психического расстройства. Подобные приступы были впервые описаны в конце XIX столетия известным неврологом Джоном Хьюлингсом Джексоном, который отметил, что их симптомами являются интенсивные галлюцинации, поток непроизвольных «воспоминаний» и странное полумистическое «дремотное состояние». Такие приступы, по наблюдению Джексона, связаны с эпилептической активностью височных долей головного мозга.

Джексон также считал, что у некоторых больных с частыми приступами психического расстройства могут измениться мышление и особенности характера. Но только в пятидесятые-шестидесятые годы XX века эти явления, получившие название «индивидуальный интерпароксизмальный синдром», привлекли более пристальное внимание специалистов. В 1956 году французский невролог Анри Гасто написал статью о Ван Гоге, в которой выразил убеждение, что у художника, помимо расстройства височной доли, наблюдалось и изменение личности, прогрессирующее всю его жизнь. В 1961 году известный американский невролог Норман Гешвинд высказал мысль, что у Ф. М. Достоевского наблюдалась височная (психомоторная) эпилепсия, сказавшаяся на его творчестве, а в начале семидесятых годов Гешвинд указал на то, что отдельные люди, у которых наблюдается височная эпилепсия, характеризуются повышенной экспансивностью (правда, наблюдающейся в ограниченной сфере), а также повышенным интересом к религии, философии и к мироустройству. При этом у многих таких людей была отмечена возникшая склонность к творчеству: одни стали вести пространные дневники, другие уселись за мемуары, третьи занялись живописью, а некоторые даже уверовали в свое высокое предназначение, в свою особую миссию. Такие наклонности наблюдались даже у малообразованных пациентов, не обладавших творческим даром.

Работы Нормана Гешвинда, написанные в соавторстве со Стивеном Ваксманом, были опубликованы в 1974 и 1975 годах и вызвали значительный интерес у неврологов. В этих работах было впервые сказано, что целая группа симптомов, присущих психическим заболеваниям, вызвана неврологическими причинами и в особенности «гиперсвязью» между сенсорными и эмоциональными участками мозга, которая вызывает чрезмерные всплески воспоминаний и образных представлений. Гешвинд отмечает: «Изменения личных свойств, индивидуальности человека, наблюдающиеся при височной эпилепсии, вероятно, являются наиболее подходящим ключом, с помощью которого можно расшифровать неврологические системы, вызывающие к жизни эмоциональные силы, которые управляют поведением индивидуума».

Подобные изменения, подчеркивает Гешвинд, не могут считаться ни негативными, ни положительными, ни созидательными, ни деструктивными, ни соответствующими пожеланиям человека, ни неприемлемыми. Гешвинд в особенности интересовался (относительно редкой) созидательной силой синдрома. Описывая жизнь и творчество Достоевского, он заметил: «Когда височная эпилепсия обнаруживается у гениального человека, он должен выжать из нее все разумные и эмоциональные составляющие и использовать их в своем творчестве».[140] Эта связь болезни (биологического явления) с индивидуальным творчеством человека вызывала у Гешвинда особенный интерес.[141]

Индивидуальный интерпароксизмальный синдром получил название «синдром Ваксмана-Гешвинда», иногда его называют проще — «синдром Достоевского». Я задался вопросом: не являются ли сновидения и галлюцинации Франко проявлением этой болезни?

По словам Джексона, такие явления обязаны «двойственности сознания». Такое суждение вполне можно принять: когда Франко одолевали его видения, воспоминания о Понтито, он словно переносился в свой городок. За долгие годы он, как и всякий художник, научился в определенной степени управлять своими видениями — инициировать их, вызывая в воображении, — но чаще всего они возникали сами, внезапно. Интересную мысль, основанную, несомненно, на наблюдениях, по этому поводу высказал Марсель Пруст. По его мнению, сознательные, намеренные воспоминания — умозрительны, безжизненны, нерельефны, и только непроизвольные, ненамеренные воспоминания являются живыми, яркими, образными, выражающими всю гамму давних переживаний.

«Двойственность сознания», несомненно, тяготила Франко: видения прошлого вмешивались в его настоящую жизнь, иногда подавляя ее, и в таких случаях он терял ориентацию во времени и пространстве. «Двойственность сознания» привела к двойной жизни. Франко жил в Сан-Франциско, но часть его существа принадлежала Понтито, и потому его настоящая жизнь блекла, тускнела. Франко работал поваром, а почти все свободное время проводил в студии; он не ходил в театры, редко выезжал за город и постепенно растерял почти всех приятелей, утомленных бесконечными разговорами о Понтито. Рядом с Франко осталась только его жена, Рут. Она всячески поддерживала его, открыла в Норт-Бич[142] выставку картин Франко, назвав ее «Галерея Понтито», она же приобрела для машины мужа номерной знак «Понтито».

Психоаналитик Эрнест Шахтель, анализируя жизнь и творчество Пруста, говорит о нем как о человеке, готовом пренебречь тем, что люди обычно считают активной жизнью: сегодняшним днем, предприимчивостью, заботами о завтрашнем дне, общественным положением, — пренебречь ради воспоминаний о прошлом, ради поисков «утраченного времени».

Однако такого рода воспоминания, к которым стремился Пруст и которые мучили Франко, иллюзорны, призрачны, ирреальны, они не могут сравниться с яркими ежедневными чувствами человека, с круговертью реальной жизни. Такие воспоминания, словно сны, рождаются в тишине под покровом тьмы, принимая форму автоматизма, наподобие транса.

Размышляя о заболевании Франко, напоминавшем частое «вхождение в транс», я пришел к мысли, что объяснить это психическое расстройство одной эпилептической активностью височных долей головного мозга явно неправильно, недостаточно. Следовало принять во внимание и черты характера Франко, его отношение к матери, стремление идеализировать жизнь, подверженность ностальгии, следовало учесть всю историю его жизни, включая раннюю смерть отца и ранний уход из дома и, не в последнюю очередь, желание стать известным, преуспевающим человеком. То, что казалось произошедшим случайно, было вызвано не только физиологическим состоянием Франко, но и его душевным настроем, эмоциональной потребностью.

Без сомнения, болезненная тоска по родным местам, по Понтито требовала нового и, по возможности, «равноценного» мира взамен утраченного, и видения Франко создали этот мир, но, конечно, в том созидательном творчестве играли не последние роли его богатое воображение и уникальная память. Исследуя заболевание Франко, я вспомнил свою прежнюю пациентку, миссис О’С., которая в результате эпилептической активности височных долей головного мозга тоже оказалась во власти воспоминаний, связанных с важными событиями в ее жизни. Но миссис О’С. быстро поправилась, и дверь в ее прошлое затворилась. В случае с Франко этого не случилось. Наоборот, его видения множились, становились более интенсивными, чему способствовали внезапно открывшиеся способности к рисованию.

Одна из старших сестер Франко, Антониетта, в настоящее время живущая в Нидерландах, рассказывала о том, что когда их семья вернулась в Понтито после его оккупации немцами, то разрушения в городке произвели на всех тяжкое, гнетущее впечатление, и Франко, которому тогда было лет десять, заметив огорчение матери, сказал, глядя ей в глаза: «Я воссоздам для тебя Понтито». Когда Франко нарисовал свою первую картину, то немедленно отослал ее матери, в определенном смысле начав выполнять свое обещание.

Франко считал свою мать замечательной женщиной, обладавшей сверхъестественной силой. «Она лечила болезни взглядом и передала этот секрет моей сестре Катарине», — сказал мне Франко. В детстве он относился к матери с обожанием, особенно привязавшись к ней после смерти отца, испытывая при этом почти зависимость симбионта и проявляя к матери чувства, схожие с ощущениями, характеризующими комплекс Эдипа.[143] Франко продолжал посылать ей свои картины, а когда она в 1972 году умерла, испытал настоящее потрясение. Он даже перестал рисовать и не рисовал в течение девяти месяцев. К мольберту его вернула будущая жена, молодая американка ирландского происхождения. «Рут заменила мне мать, — признался мне Франко. — Если бы не она, я бы не вернулся к мольберту».

Франко не раз задумывался над тем, чтобы вернуться домой, в Понтито, а в его разговорах с друзьями на эту тему даже сквозила некая уверенность в том, что дома его поджидает непостижимым образом воскресшая мать. У Франко было немало возможностей вернуться в Понтито, однако ни одной из них он не воспользовался. «Что-то препятствовало ему вернуться в Понтито, — сказал мне Боб Миллер. — Какая-то непонятная сила, а может, и страх. Не берусь сказать точно». Когда в конце семидесятых годов Джиджи привез в Сан-Франциско фотографии городка, в котором Франко не был более тридцати лет, он пришел в ужас, увидев невозделанные поля и сады, заросшие сорняками. Такое же впечатление произвели на Франко и фотографии, сделанные Сьюзен Шварценберг в 1987 году. На них он едва взглянул. Это был не его Понтито, не знакомый до мелочей городок, в котором он провел детство, — и, конечно, вовсе не тот Понтито, который являлся ему в видениях, переносимых им на картины в течение двадцати с лишком лет.

В поведении Франко можно усмотреть парадокс: он постоянно думал и говорил о Понтито, рисовал его виды, являвшиеся в видениях, но так и не принял решения вернуться в свой городок. Этот парадокс можно объяснять тем, что он попросту присущ ностальгии, ибо ностальгия сродни неосуществимым фантазиям — не осуществимым в принципе (как, к примеру, праздные грезы), — но в то же время взывающим к хотя бы косвенному воплощению в жизнь — и прежде всего к художественной форме осуществления своих притязаний. Так по крайней мере объяснил этот парадокс французский психоаналитик Гешан. Психоаналитик Дэвид Верман, рассуждая о Прусте, известном «искателе утраченного времени», говорит об «эстетической кристаллизации ностальгии», поднятой на уровень подлинного искусства.

Франко не был сознательным инициатором своих извечных видений и не был в силах с ними покончить. Воспоминания, воплощавшиеся в яркие образы, в ясные определенные представления, преследовали его и ночью, и днем — хотел он того или нет. «Еще никто не попадал в такое пекло реальности и не ощущал на себе ту непреодолимую силу, которая день и ночь давила на несчастного Иренео», — написал Хорхе Луис Борхес в своем произведении «Фунес, Помнящий». Та же непреодолимая сила действительности угнетала и Франко.

Можно родиться с потенциально поразительной памятью, но никто не родится с расположенностью к частым воспоминаниям. Такую потребность могут вызвать лишь особые стимулы: болезненная тоска по дому, который пришлось оставить, длительная разлука с родными и близкими, события прошлого, имевшие большое значение, былая пламенная любовь да и другие чувства и случаи, оставившие в душе человека памятный след. Воспоминания могут принимать разные формы, в том числе и форму выражения чувств посредством творческого процесса. В частности, ностальгия породила немало превосходных произведений. Ностальгия проявляется наиболее остро, когда человек вынужден жить вдали от родного дома, от дома, где он родился и вырос — например, в эмиграции или, хуже того, в изгнании. Правда, в конечном счете все люди — изгнанники, изгнанники из своего прошлого, а прошлое рождает воспоминания. У Франко воспоминания обострились, приняв форму видений, проявление которых следует объяснить не только его физиологическим состоянием, не только его поразительной памятью, но и всей его предыдущей жизнью, теми горестями, которые он претерпел, и его неумолимым желанием «создать новый Понтито» и тем самым выполнить обещание, данное матери.

Выполнению обещания помогли неожиданные видения, и Франко, воспользовавшись внезапно открывшейся способностью рисовать, стал «переносить» видения на картины и тем самым уподобился тем изгнанникам, которые вдали от отчего дома занялись творчеством. Люди, находившиеся в изгнании, создали немало прекрасных произведений,[144] а сама тема изгнания ведет свое начало со стародавних времен (изгнание из садов Эдема, изгнание с Сиона — одни из центральных сюжетов Библии). Ностальгией, ставшей результатом изгнания, окрашено все литературное творчество Джеймса Джойса. Он родился в Дублине, но еще в юношестве ушел из родного дома, покинув город. Однако воспоминания о Дублине преследовали его всю жизнь, что нашло отражение в его главных произведениях: сначала в романе «Стивен-герой», сборнике рассказов «Дублинцы», пьесе «Изгнанники», а затем в романах «Улисс» и «Поминки по Финнегану». В своих произведениях Джойс описывает Дублин с превеликой дотошностью, являя собой уникальный образец памяти, но только описание Дублина соответствует лишь тому сравнительно короткому времени, когда будущий писатель жил в этом городе. Дальнейшая судьба Дублина Джойса почти не интересовала. То же можно сказать и о Франко. Он жил прежним Понтито, рисовал виды города времен своего детства, а если и отходил от «фотографичности» исполнения, то лишь для того, чтобы представить Понтито неким фантастическим центром вселенской борьбы между добром и злом.

В марте 1989 года я поехал в Понтито, чтобы своими глазами увидеть родину Франко и поговорить с его родственниками. Приехав в Понтито, я обнаружил, что его улицы и строения, хотя и весьма похожи на те, которые Франко запечатлел на своих картинах, все же от них несколько отличаются. Улицы городка выглядели поуже, дома стояли более беспорядочно, а церквушка оказалась намного ниже. Поразмышляв, я пришел к заключению, что эти различия проистекают из-за того, что Франко запомнил свой городок таким, каким казался ему, когда он смотрел на него глазами ребенка. В детстве все кажется выше, больше, просторнее. И все же оставался не совсем ясным главный вопрос: стали ли видения Франко проявлением бессознательного или причиной тому стал некий «конвульсивный толчок», вызвавший воспоминания детства?

Похожий «конвульсивный толчок», пробуждающий к жизни воспоминания, хранящиеся в мозгу, был описан Уайлдером Пенфилдом.[145] Такие воспоминания, пишет он, могут быть вызваны во время хирургической операции на мозгу путем стимулирования аномальных частей височных долей головного мозга с помощью электрода. При этом, говорит Пенфилд, пациенты, оставаясь в сознании и отвечая на вопросы врача, явственно ощущают, что перенеслись в свое прошлое, причем каждая новая стимуляция не изменяет ни сюжета воспоминания, ни времени, в которое происходит вспоминаемое событие. Воспоминания, пишет Пенфилд, могут быть самыми разными. Один пациент «видит дверь в танцевальный зал», другой «слушает музыку», третий видит «людей в запорошенной снегом одежде», а четвертый (вернее, четвертая) видит, как «впервые рожает». Уяснив, что воспоминания не меняются при очередной стимуляции, Пенфилд назвал их «эмпирическими видениями».[146] Он полагал, что память постоянно и непрерывно ведет подробную запись жизненного опыта человека и что фрагменты этого опыта могут быть пробуждены к жизни в виде воспоминаний при стимуляции. В то же время наблюдения показали, что воспоминания, рожденные стимуляцией, как правило, нестоящи по значению, что Пенфилд объяснил «возбуждением наугад». Однако он полагал, что в хранилище мозга может находиться массивный пласт значимого существенного опыта прошлого, который стремится выплеснуться потоком первостепенных воспоминаний. Может быть, и у Франко пробудился этот «поток», на несколько лет «замороженный» в хранилище мозга?

То, что воспоминания, хотя и не полностью отражающие события прошлого, хранятся в мозгу, допускают как психоаналитики, так и наиболее яркие авторы автобиографических сочинений. Так, Фрейд рассматривал человеческий мозг как некое археологическое хранилище, состоящее из наслоения «погребенных пластов», содержащих воспоминания, причем содержимое любого из этих пластов, по утверждению Фрейда, может в любое время вернуться к жизни, переместившись в сознание человека. Примерно такую же картину рисует и Пруст. По его словам, человеческая жизнь — «собрание отдельных моментов», воспоминания о которых, «не отягощенные последующими событиями», хранятся в «кладовой разума».[147] Отдадим должное Прусту как одному из главных исследователей памяти, однако все же заметим, что рассуждения о памяти восходят по крайней мере к временам Августина,[148] но окончательного ответа на то, что же такое память, не получено до сих пор.

Суждение о том, что воспоминания человека сосредоточены в некоем хранилище памяти, стало обычным, и люди, удовлетворившись этим суждением, не понимают того, что вопрос довольно проблематичен. Сложность проблемы подчеркивает так называемая «повседневная» память, различная у разных людей. Так, свидетели происшествия описывают одни и те же события неодинаково. Иногда их показания различаются лишь в деталях. Но случается, очевидцы происшедшего едва ли не полностью противоречат друг другу. В зависимости от индивидуальных особенностей и эмоционального состояния каждый обращает внимание на разные аспекты случившегося.

Фредерик Бартлетт,[149] проведя в двадцатые-тридцатые годы ряд экспериментов с использованием тестов на запоминание, высказал мысль, что памяти как некоего единства вовсе не существует, а наличествует, постоянно проявляя себя, динамический процесс «воспоминаний». В своей работе «Воспоминание. Исследование экспериментальной и социальной психологии» («Remembering: A Study of Experimental and Social Psychology») он пишет:

Воспоминания не являются возбуждением ранее полученных и успевших атрофироваться многочисленных восприятий. Воспоминания — это образная конструкция, созданная на базе отношения человека к активной массе его реакций и опыта прошлого и, в частности, к некоторым наиболее примечательным подробностям этого опыта, воссозданным в образной или речевой форме. Однако воспоминания не обладают исключительной точностью даже при воспроизведении того, что заучено наизусть, и потому не могут считаться полностью достоверными.

Суждение Бартлетта в настоящее время подтверждается работами Джеральда Эдельмана, который считает, что мозг является целиком активной системой, в которой происходят постоянные изменения, и все ее элементы непрерывно модернизируются, устанавливая новые связи. По мнению Эдельмана, каждое восприятие является созиданием, а воспоминание — воссозданием, но все воспоминания относительны, не существует воспоминаний, в которых прошлое не окрашено настоящим. И Эдельман, и Бартлетт считают, что воспоминание — это реконструкция, а не репродукция прошлого.

Однако не расходятся ли с этой концепцией необычные формы памяти? Не сродни ли на вид постоянная и полностью репродуцированная память, которую описал А. Р. Лурия в своей работе «Ум мнемониста», фиксированным и жестким «искусственным воспоминаниям» прошлого? А как относиться к высокой точности «архивных» воспоминаний, живущих в устном народном творчестве на веку множества поколений, таких, как племенные поверья, мифы и эпические поэмы? А какова емкость памяти, которой поражают «одаренные идиоты», способные запомнить с одного раза, к примеру, симфоническое произведение или текст целой книги и воспроизвести его с исключительной точностью даже через несколько лет? Возникают и другие вопросы. Что такое «травматические» воспоминания, которые сохраняются без малейшего изменения даже спустя десятилетие после получения травмы? Что такое невротические и истерические воспоминания, также не меняющиеся со временем? Рассмотрев эти вопросы, можно предположить, что во всех перечисленных случаях действует репродукция, намного превышающая силой возможности реконструкции, при этом репродукция эта базируется на элементах фиксации, консервации и недвижности, которые словно отрезаны от восприятия нового и потому не подвергаются изменению.[150] Этот вывод можно отнести и к случаю Франко.

Исходя из вышеизложенного, допустимо предположить, что воспоминания могут являться реконструкцией прошлого, осуществляемой с помощью динамического процесса, изменяющего прежние восприятия, а также и репродукцией прошлого — образами, сохранившимися в памяти неизменными и не раз возвращающимися в сферу сознания, которое можно сравнить с палимпастами.[151]

Можно заметить, что воспоминания Франко, хотя и базировались на элементах фиксации, консервации и недвижности, были не лишены признаков реконструкции. Тому подтверждением стали его картины, написанные в «научно-фантастическом» жанре. Вид, изображенный на такого жанра картине, Франко не мог увидеть как единое целое, ибо он является сочетанием действительности и вымысла. Какими бы «фотографическими» и эйдетическими возможностями ни обладал Франко, глядя на такого рода его картины, нельзя не признать, что Франко, рисуя их, вложил в них субъективное творческое начало.

Вот что пишет по этому поводу Эрнест Шахтель:

Память следует считать емкостью для организации и воссоздания прошлых впечатлений и прошлого опыта, находящейся на службе текущих интересов и нужд. Так как не существует понятий «обезличенное восприятие» и «обезличенный опыт», то не существует и обезличенной памяти.

Похожую мысль высказал Кьеркегор[152] в работе «Этапы жизненного пути»:

Память — это еще не все. С помощью памяти проявляет себя полученный опыт, пробуждающий к жизни воспоминания, влияющие на последующие поступки и действия человека. Из воспоминаний следует извлекать пользу.

И все же картины Франко прежде всего поражали «фотографичностью». Но в то же время бросалось в глаза, что все они представляют Понтито в виде тихого, сонного, безлюдного городка. Это казалось тем более удивительным, что Франко писал картины по воспоминаниям детства, а такие воспоминания у всякого человека обычно связаны с жизнью в семье, с общением с соседями и со сверстниками, с первыми радостями и горестями.[153] Впрочем, первые горести, как правило, забываются, и люди обычно вспоминают о детстве как о счастливой поре — «и даже те, — пишет Шахтель, — которые в детстве подвергались грубому обращению». «Миф о счастливом детстве, — пишет он далее, — объясняется забыванием неприятного опыта».

И хотя картинам Франко не хватало динамики, это обстоятельство вряд ли следует объяснить неврологическим стиранием в памяти «неприятного опыта». Скорее, следует говорить о привнесении им в работу воображения, которое помогало «фотографической» памяти воплощаться в картинах, написанных с подлинным мастерством. Ева Бранн, современный философ, называет память «кладезем образов» и говорит, что воспоминаниям присуще воображение, имеющее созидательное начало.[154]. «Образная память, — пишет Бранн, — не только сохраняет прошлые восприятия, но и постепенно преобразует их, при этом тягостные воспоминания прошлого теряют свою остроту и трансформируются в благие намерения».

Уместно заметить, что тягостные воспоминания прошлого (связанные с послевоенной разрухой) потеряли, видимо, и для Франко свою драматичность и остроту, превратившись в возвышенные намерения, обернувшиеся занятием живописью. Правда, занятие это было посвящено одному Понтито. Испытывая мучительную тоску по родным местам, Франко искренне полагал, что Понтито занимает в Божьих глазах особое место и потому его следует уберечь от порчи и разрушения, тем более что, по мнению Франко, Понтито был выразителем особой культуры и особенного жизненного уклада, которые почти что исчезли. Франко видел свою задачу в предохранении Понтито от незавидных непредвиденных обстоятельств, от возможных бурь и невзгод. Таким средством предохранения стали его апокалиптические «научно-фантастические» картины, которые он, вероятно, писал во время сильных душевных переживаний. На этих картинах Земле, как правило, угрожает другая планета или комета, но Понтито при этом остается неуязвимым. Так, на одной из таких картин нарисован церковный садик, освещенный солнечными лучами, спасающими Понтито от мировой катастрофы. Такого рода картинам Франко давал и соответствующие названия. Так, одна из них называется «Понтито, сохраненный для вечности в бесконечном пространстве».

Франко каждый день вставал рано утром и заранее знал, чем займется. У него была лишь одна задача: увековечить память Понтито. Его видения, когда они являлись ему, были по-прежнему (как и четверть века назад, когда они впервые явились ему) выразительны и рельефны, вдохновляя его на новые достижения. Он с удовольствием «прогуливался» по улочкам своего любимого городка, рисуя виды Понтито с поразительным мастерством, что придавало ему уверенности в собственных силах и развивало чувство собственного достоинства. Впрочем, Франко не был тщеславен. В одном из своих писем он мне написал:

Я не стремлюсь заслужить признание как художник и рисую свои картины исключительно для Понтито. Мне хочется, чтобы стало известно каждому на земле, насколько красив этот маленький городок. Тогда Понтито, может быть, не умрет, хотя приходит все в большее запустение. Надеюсь, что в крайнем случае мои картины сохранят память о нем.

С лета 1988 года и по весну 1989 года я побывал у Франко несколько раз и во время своих визитов к нему успевал пообщаться с его друзьями. В тот же период времени я побывал в Нидерландах, где встречался с сестрами Франко, а также специально съездил в Италию, чтобы увидеть Понтито собственными глазами. О поездке в Понтито стал подумывать и сам Франко, теперь более твердо. Тому предшествовала трагедия, видимо, в конце концов повлиявшая на решение Франко съездить в Понтито. В 1988 году, за три месяца до открытия выставки картин Франко в Эксплораториуме, умерла Рут, проболевшая около года. Смерть жены, которая его неизменно поддерживала, делая все возможное для того, чтобы Франко мог плодотворно работать, ошеломила его. Кроме того, он вскоре почувствовал, что не сможет больше писать картины. Вот что он мне написал спустя месяц после проведения выставки:

Видимо, в скором времени я уеду. Может быть, переберусь в Сан-Франциско, а может, вернусь в Италию. После смерти жены не нахожу себе места. Вероятно, я продам дом и буду жить в Сан-Франциско, предварительно устроившись на работу, а в будущем вернусь в Италию навсегда. Воспоминаниям о Понтито придет конец, но это не конец жизни. Я буду жить другими воспоминаниями.

«Воспоминаниям о Понтито придет конец» — меня поразили эти слова, ведь они могли означать и то, что Франко бросит занятия живописью, занятия, которые составляли всю его жизнь. Придя к этой мысли, я неожиданно догадался (если, конечно, правильно рассудил), почему Франко в течение многих лет так и не съездил в Понтито хотя бы на короткое время. Неужели только видения помогали ему жить сегодняшним днем?

В марте 1989 года я сделал доклад о жизни и творчестве Франко на научном симпозиуме во Флоренции. О Франко стали писать газеты, к нему потянулись за интервью, посыпались предложения об организации выставок. Одно из таких предложений поступило от мэра Пешьи, ближайшего к Понтито большого города. Мэр Пешьи выразил готовность устроить выставку картин Франко в сентябре 1990 года. Полный сомнений и в то же время воодушевленный вниманием и интересом к своим работам, Франко летом 1990 года решился на поездку в Италию.

Франко представлял себе поездку в Италию следующим образом. Побывав в Пешье, он отправится в Понтито пешком по горной дороге, неся на плече изготовленный им деревянный крест, который он собирался поместить в церкви своего городка. Не доходя до Понтито, он остановится у ручья и совершит омовение. Возможно, после этого он умрет прямо на берегу. А, может быть, дойдет до Понтито. Но в городке никто не узнает его (седого и постаревшего), кроме собаки, его ровесницы, с которой он играл в детстве. Да и та, лизнув ему руку, тут же околеет от старости. Фантазии Франко походили на известный сюжет из Библии и ассоциировались с определенными эпизодами из произведений Гомера и Софокла, хотя сочинений этих древнегреческих авторов Франко, несомненно, никогда не читал да и не слышал о них.

На самом деле события развивались иначе. За несколько часов до вылета в Италию Франко мне позвонил и спросил смятенным, взволнованным голосом — лететь ему или нет. По его словам, он все еще колебался, ибо его занятия живописью постоянно подпитывались удивительными видениями, ностальгией, фантазией — памятью прошлого, которую он боялся утратить, если съездит в Понтито. «Решайте сами», — на другой ответ я не отважился. Франко улетел ночным рейсом.

Прилетев в Рим, Франко, прежде чем отправиться дальше, рассчитывал получить благословение папы, но папы не было в Ватикане: он совершал поездку по Африке. Не довелось ему проделать и скорбный путь[155] с крестом на плече: когда Франко приехал в Пешью, то оказалось, что официальные лица города во главе с мэром уехали в Понтито и ждут его там; Франко пришлось взять машину.

После церемонии встречи именитого земляка, вернувшегося на родину, Франко оставили одного, и он поспешил к своему старому дому, в котором провел детские годы. «Наш дом показался мне на удивление маленьким, — рассказывал мне потом Франко о своих впечатлениях, — а чтобы выглянуть из окна, мне пришлось пригнуть ноги». Когда он вышел пройтись, городок показался ему заброшенным: двери и окна части домов были забиты досками, а окна, казалось, жилых домов были без занавесок, нигде не сушилось белье, на улицах ни души. «Не было и привычного шума, — жаловался мне Франко, — ни перебранки разошедшихся женщин, ни детского гиканья, ни рева ослов. Мне встретились лишь полуодичалые кошки». Франко казалось, что город вымер, и он очутился в пристанище духов и привидений. Невеселое впечатление от встречи с городом детства усугубили невозделанные поля и сады, заросшие сорняками. Франко даже стало казаться, что на краю неизбежной гибели не только Понтито, но и вся земная цивилизация. Впрочем, это лишь убедило его в собственной проницательности: недаром он подготовил Понтито к вечной жизни в бесконечном пространстве.

Однако вскоре настроение Франко улучшилось. Из-за туч выглянуло яркое солнце, осветив городок: дома, стоявшие на зеленых холмах, спускавшихся террасами к центральной площади городка, узкие живописные улочки, церковь, крест на которой зажегся золотом. Франко поспешил к церкви. «Первым делом, — сказал он мне, — я потрогал стены церквушки, камни, из которых сложено здание. Казалось, у каждого камня свой цвет: медно-красный, желтоватый, зеленый. Трогая эти камни, я почувствовал, что Понтито все еще жив».

Рисуя свои картины, Франко неизменно самым тщательным образом выписывал камни, из которых, к примеру, было сложено здание или которыми была вымощена дорога, — выписывал каждую выпуклость, каждую трещину, используя всю необходимую гамму красок. Поэтому я нисколько не удивился, когда Франко добавил, что, прикоснувшись к камням церквушки, он наконец почувствовал, что вернулся домой. Его настроение улучшилось еще более, когда к нему подошли его земляки, радостно приветствуя его и засыпая вопросами. Оказалось, что они знакомы с его картинами и восторгаются ими. «Мы слышали о твоих успехах, — доносилось со всех сторон. — Говорят, ты прославился. Вернулся к нам навсегда?» Франко чувствовал себя блудным сыном, вернувшимся в отчий дом после долгих скитаний. «Когда я был маленьким, — сказал мне Франко, продолжая наш разговор, — то думал, что когда вырасту, сделаю что-нибудь важное и полезное не только для своей матери, но и для своих земляков».

Его детские помыслы стали явью. Его картины получили признание не только в Америке, но и в Италии, а главное — у его земляков, жителей маленького Понтито, для которых он сохранил память о прошлом и подарил надежду на будущее, ибо собрался организовать в городке небольшой музей, который, как он рассчитывал, побудит уехавших из Понтито вернуться домой.

Возвратившись в Соединенные Штаты, Франко столкнулся с ошеломляющей неприятностью. Он опасался, что видения оставят его и он не сможет писать картины, но случилось невероятное: ему стали являться одновременно сразу два вида Понтито: один — времен его детства, а другой — совсем недавнего прошлого, напоминая о поездке на родину, причем второй накладывался на первый, вытесняя его. Франко пробовал рисовать, но потерпел неудачу. «У меня ничего не выходит, — жаловался он мне. — Перед моими глазами стоят две картинки одновременно. Возможно, мне уже никогда не придется рисовать виды Понтито. Я в ужасе. Мне кажется, я свихнусь».

Однако через несколько дней неприятные галлюцинации прекратились, и Франко вновь стали являться только виды Понтито времен его детства. Но он полностью пришел в себя лишь через месяц, а обретя душевное равновесие, стал рисовать только миниатюры, изображая главным образом укромные уголки, закутки в доме или в саду, где он проводил время ребенком наедине со своими мыслями. На этих миниатюрах, как и на всех прежних картинах Франко, не изображено ни единой живой души, но миниатюры эти более жизненны, и когда смотришь на них, создается стойкое впечатление, что из места, изображенного на каждой миниатюре, кто-то совсем недавно ушел или вот-вот вернется туда.

Вернувшись к мольберту и обретя душевное равновесие, Франко даже стал помышлять о новой поездке в Понтито, надеясь на этот раз провести больше времени в одиночестве и тиши, сумев избежать внимания официальных властей и докучливых журналистов, которые в его первую поездку в Понтито успели ему порядочно надоесть.

В марте 1991 года в Италии открылась вторая выставка картин Франко, на этот раз во Флоренции, в палаццо Медичи-Рикарди. Я отправился на открытие выставки вместе с Франко. Когда он очутился в дворцовых залах, ему, выросшему в провинции и рисовавшему виды затерянного тосканского городка, стало не по себе. «Я здесь чужой, чуть ли не посторонний на собственной выставке», — признался он мне.

На следующее утро мы отправились на автомобиле в Понтито. Проехав мимо собора Санта-Мария дель Фьоре и баптистерия и миновав старый город, мы выехали на дорогу, ведущую в Пистойю. Дорогу обрамляли уходившие вдаль холмы, и за окнами нашей машины то и дело мелькали расположенные на этих холмах небольшие тосканские городки. «У каждого художника перед его мысленным взором стоит ландшафт его грез, — писал Честертон. — Это его особый собственный мир, его обособленная планета, со своей флорой и фауной, на которой он любит проводить время». Для Франко таким особым собственным миром был сохранившийся неизменным вековой тосканский ландшафт.

Машина промчалась мимо предостерегающего дорожного знака, извещавшего о возможных снежных заносах, и я спросил Франко, рисовал ли он зимние виды своего городка. «Лишь однажды, — ответил Франко. — На большинстве картин — Понтито весной». Когда мы въехали в Пешью, город, расположенный у подножия невысокой горы, Франко заулыбался, увидев знакомые места: магазинчик, в котором в детстве покупал краски, бар, где пил с друзьями прохладительные напитки, почту, куда заходил вместе с отцом. Мы ненадолго остановились, и Франко окружили прохожие. Его узнали и были рады ему, такому же простому человеку, как и они, но только ставшему в их понимании знаменитым. Улыбался и Франко, признание земляков радовало его. В Пешье он чувствовал себя свободно, уверенно, это была не парадная чопорная Флоренция.

Когда мы выехали из Пешьи, дорога запетляла среди лабиринта холмов, сжимавших ее с обеих сторон то обрывистыми, а то и отвесными склонами. Мы миновали Пьетрабуону, городок, расположенный на холмах, засаженных виноградниками и оливковыми деревьями, а затем проехали мимо Кастельвеккьо, Стьяппы и Сан-Квирино, таких же маленьких городков. Наконец за очередным поворотом показался Понтито. Франко снова посетовал на царившее кругом запустение. Когда мы переехали мост через весело журчавший ручей, Франко сказал: «У этого моста женщины стирали белье, а по этой тропе, — он махнул рукой, — женщины спускались и поднимались, неся корзины на голове». Оказалось, что тот же ручей служил и для иных целей — целей, связанных с ткачеством (вот уж ни за что бы не догадался). По словам Франко, в воды ручья на год погружали стебли собранной конопли, придавливая их увесистыми камнями. Через год стебли высушивали и пускали в ткацкое производство. Жители сами обеспечивали себя постельным бельем, полотенцами, мешками, шпагатом, веревками. «Теперь забытое производство», — с грустью закончил Франко повествование.

Приехав в Понтито, мы вышли из машины и направились по крутой улочке вверх. Франко поздоровался с попавшимся нам навстречу высоким стройным мужчиной в зеленой куртке. «Его отец, когда я был маленьким, угощал детвору конфетами», — сказал Франко. Мы остановились у дома, где родилась его мать. Из садика вышел загорелый преклонных лет человек с лицом, изборожденным морщинами. «Сабатини!» — воскликнул Франко (это был его дядя). «Франко! — отозвался старик. — Каким ветром тебя занесло? Говорят, у тебя выставка во Флоренции». В конце разговора он, тяжко вздохнув, сказал: «В соседних четырех домах никто не живет. Когда я умру, опустеет и этот дом», — он тоскливо оглянулся через плечо.

Мы отправились с Франко к его сестре Катарине, которая вместе с мужем вернулась в Понтито. Франко чуть помрачнел, увидев, что она постарела. Катарина нас угостила дарами земли тосканской, поставив на стол вино и тарелки с сыром, помидорами и оливками. Затем Франко повел меня к церкви, расположенной на самом высоком холме, откуда был виден весь городок. На кладбище, разбитом невдалеке, Франко показал мне могилы своих родителей. «Умерших здесь гораздо больше, чем людей в городе», — заметил он под конец.

Франко собирался остаться в Понтито на три недели, а когда мы прощались с ним, он задумчиво произнес: «Возможно, в будущем я вернусь сюда навсегда». Но когда я, уехав, вспоминал Франко, он представлялся мне одиноко стоявшим на кладбище и печально смотревшим на расположившийся внизу почти обезлюдевший городок.

Три недели, которые Франко провел в Понтито, зарядили его могучей энергией, придав новые силы, и он снова погрузился в работу, проводя в своей студии все свободное время. Помещение ломилось от груды картин: новых, написанных по сделанным в Италии зарисовкам, и старых, начатых в 1987 году, но не завершенных в то время в связи со смертью жены. Все картины, как и дотоле, изображали одни виды Понтито.

Когда я летом приехал к Франко, то увидел пару ботинок, свисавших со стропил его гаража с привязанным к ним листком плотной бумаги, на котором каллиграфическим почерком было написано: «В этих ботинках я спустя тридцать четыре года после отъезда с родины ступил на землю Понтито». Увидев, что я обратил внимание на записку, Франко сказал: «Иногда мне сдается, что я напрасно ездил в Понтито. Воспоминания и фантазии привлекательнее реальности. Искусство сродни сновидениям».

Реальная, текущая жизнь Понтито приводила Франко в расстройство, хотя он должен был давно примириться с запустением городка. Видимо, подоплекой его искренних огорчений в равной, если не в большей мере, служила серьезная боязнь того, что если он навсегда вернется в Понтито, его воспоминаниям наступит конец, а значит, придет конец и его работе. Поэтому меня нисколько не удивило, что Франко отклонил множество предложений побывать снова в Понтито и даже не поехал на выставку, организованную прямо на улицах городка. Теперь в Понтито наезжали другие художники, но только для них он представлял временный интерес, особо не отличаясь от других тосканских селений.

Очередной поездке в Понтито Франко предпочел свою студию. Едва закончив одну картину, он тут же принимался за следующую, продолжая работу, которой он уже отдал двадцать девять лет жизни и которая, казалось, никогда не будет завершена. Занялся Франко и другим видом творчества: стал изготавливать из картона макет Понтито — кропотливый и долгий труд его не смущал. Он также намеревался заснять свои картины на кинопленку и, подобрав подходящую музыку, смотреть свой собственный фильм, представляя, что совершает прогулку по своему городку. Франко также планировал оцифровать свои многочисленные картины, чтобы использовать их в дальнейшем для моделирования виртуальной реальности.

Когда я только познакомился с Франко, художником, рисующим лишь по памяти, и увидел его картины, то про себя сравнил его с Прустом, известным как «поэт памяти». Сначала я думал, что между ними и впрямь существует сходство: оба творческие натуры, отгородившие себя от реальности, чтобы погрузиться в мир своего далекого детства. Но затем я взял в толк, что творчество Франко отличается от творчества Пруста. Марсель Пруст, правда, тоже грезил о прошлом, об «утраченном времени» и искал дверь в это прошлое. Но Пруст преуспел в своем начинании (частично благодаря «невольным воспоминаниям», частично благодаря упорным интеллектуальным усилиям) и сумел завершить работу, придав ей психологическую и художественную законченность.

Франко пошел другим путем. В его работах не нашел отражения «внутренний мир» Понтито, вместо этого все написанные Франко картины явили собой статичные «декорации», оставив «за кулисами» обитателей городка и саму жизнь во всех ее проявлениях. Впрочем, Франко можно понять. Он рисовал картины, руководствуясь своими видениями, да и, вполне вероятно, рисовать другие сюжеты у него не было особенного желания, а если такая мысль когда-либо и являлась ему, то он ее отвергал, боясь сойти с предначертанного пути.

И все же отдадим Франко должное. Начиная с 1970 года, он нарисовал сотни картин и собирался написать еще великое множество — начиная от видов Понтито издали, с проезжей дороги, и заканчивая видом церквушки с изображением ее каждого камня. Он также намеревался построить в Понтито большой музей с собранием своих лучших картин (городской художественный архив), что явилось бы венцом его достижений и стало бы выполнением обещания, которое он, будучи мальчиком, дал своей матери: «Я воссоздам для тебя Понтито».

Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе

6. Вундеркинды.

Фейетвиллский «Обсервер» от 19 мая 1862 года содержал необычное сообщение, написанное корреспондентом издания Лонгом Грэбсом, побывавшим в Кэмп-Мангуме.

Тринадцатилетний слепой негр Том давал представление перед собравшейся публикой в переполненном зале. Слепой недоумок поражает своим музыкальным даром, удивительной памятью и безошибочной имитацией. Он никогда не учился музыке, только слушал, как играют другие, и тем не менее ошеломляет публику тем, что, прослушав опытных музыкантов, тут же повторяет услышанное с тончайшими оттенками экспрессии. Его коронный номер — одновременное исполнение трех музыкальных произведений. На этот раз Том одной рукой исполнял «Хорнпайп»[156] Фишера, другой играл «Янки Дудл»,[157] а сам вдохновенно пел «Дикси».[158] Он также играет на фортепьяно, повернувшись к инструменту спиной и вывернув руки. Том и сам сочиняет музыку. Он сыграл написанную им «Битву при Манассасе»,[159] яркую музыкальную пьесу, поражающую экспрессией. Природа обделила Тома умом, но наделила взамен невероятным талантом.

О слепом недоумке, ставшем Слепым Томом, написал и Эдуард Сеген,[160] французский врач, в вышедшей в 1866 году книге «Идиотия и ее лечение психологическими методами» («Idiocy and Its Treatment by the Psychological Method»), в которой он упомянул и о других подобных Тому удивительных людях, которых позже назвали «идиотами-савантами».[161] Этим термином воспользовался и Даролд Трефферт, опубликовавший в 1989 году свою книгу «Странные люди: Идиоты-саванты» («Extraordinary People: Understanding „Idiot Savants“»), в которой тоже пишет о Томе, рабе, проданном полковнику Бетьюну.

Вот выдержка из его книги:

Тома с детства привлекали всевозможные шумы. Он любил прислушиваться к тиканью часов и шуму дождя. Но больше всего он любил музыку и не пропускал случая, чтобы получить удовольствие, когда дочери полковника Бетьюна садились за фортепьяно.

А вот что написал Сеген о Томе:

Он уродился слепым, не говорил до пяти лет и был слабоумным ребенком, за которым требовался постоянный уход. Однако уже в четыре года у него проявились необыкновенные музыкальные способности. Бетьюны открыли, что он обладал замечательным даром безошибочной имитации. Какой бы сложной ни была музыкальная пьеса, он тут же повторял ее в точности, следуя мелодии и темпу произведения.

В шесть лет Том стал и сам сочинять музыку. Слух о «слепом гении» быстро распространился, и в семь лет Том дал свой первый концерт, а к восьми годам заработал сто тысяч долларов. В одиннадцать лет он играл в Белом доме перед президентом Бьюкененом. Присутствовавшие при этом известные музыканты, решив, что Том разыгрывает публику, подвергли его трудному испытанию, сыграв два новых произведения, длинных и сложных, которые Том раньше слышать не мог. Он повторил их в точности без особых усилий.

Эдуард Сеген отметил и манеру, с которой Том слушал музыку:

Слушая музыку, Том выказывал явное удовольствие чрезвычайно богатой мимикой, радостным тихим смехом, потиранием рук, качанием из стороны в сторону. Как только начинали играть новую пьесу, Том принимал нелепую позу: сидя на стуле, он откидывал одну ногу в сторону, а другой начинал совершать медленное вращательное движение. Не оставались в покое и его руки.

Хотя Тома часто называли дебилом и идиотом, его манера поведения, описанная Сегеном, является скорее характеристикой аутизма, болезни, описанной только в сороковые годы XX века.

Аутизмом люди, естественно, страдали и раньше. Этим расстройством страдают и в настоящее время люди всех рас и национальностей, всех слоев общества. Однако раньше проявление симптомов этой болезни, особенно у детей, вызывало страх и замешательство окружающих (о ребенке, с таким расстройством, говорили, что он околдован или что его оставили эльфы взамен похищенного).

Симптомы этого психического расстройства были описаны почти одновременно в сороковые годы XVIII века Лео Каннером в Балтиморе и Гансом Аспергером в Вене. Оба, независимо друг от друга, назвали это расстройство аутизмом. Суждения Каннера и Асперегера во многом совпали. Оба отметили одним из главных симптомов этого психического расстройства крайнюю форму психического отчуждения, выражающуюся в уходе индивида от контактов с окружающей действительностью и погружении в мир собственных переживаний. Исходя из этого наблюдения, они и назвали это психическое расстройство аутизмом.[162]

По словам Каннера, это психологическое отчуждение понуждает ребенка отгораживаться от мира, причем изоляция эта распространяется на людей и не касается неодушевленных предметов. Другими симптомами аутизма Каннер считает склонность ребенка к стереотипным поступкам и ритуализации поведения, а также концентрацию мыслей вокруг нескольких значимых тем, исключающую заинтересованность всем остальным.

В одной из своих работ Аспергер продолжает симптоматику детского аутизма:

У детей, страдающих аутизмом, отсутствует контакт глаз при общении с окружающими, создается впечатление, что они смотрят на мир периферическим зрением. У них бедна мимика и невыразительны жесты. У них наблюдаются дефекты речи. Такие дети ведут себя исходя из собственных побуждений, не обращая внимания на требования создавшейся обстановки.

Добавим, что все эти дефицитарные симптомы парадоксальным образом сочетаются с необычно хорошим моторным развитием, удивительной памятью, высокими достижениями в развитии некоторых специальных интересов. Правда, природная одаренность наблюдается примерно у всего лишь десяти процентов детей, страдающих аутизмом, и еще реже у умственно отсталых детей. В 1768 году, за сто лет до Слепого Тома, в Берне родился Готфрид Майнд. Признаки умственной отсталости, отмечавшейся у ребенка, вскоре переросли в явный показатель дебильности. Однако еще в детстве Готфрид познакомился с красками и вскоре стал замечательно рисовать. Его жизнь описал доктор А. Ф. Тредголд в фундаментальной работе «Text-Book of Mental Deficiency», вышедшей в 1908 году. По словам Тредголда, Готфриду особенно удавались картины с кошками, за что его прозвали «Рафаэлем кошек». Готфрид рисовал и других животных (медведей, оленей, кроликов), а также детей, к которым он стоял ближе всего по умственному развитию. Вскоре он прославился по всей Европе, и одну из его картин купил английский король Георг IV.

В XVIII веке внимание ученых привлекали уникумы-математики или чудо-счетчики, как их еще называют. Одним из таких чудо-счетчиков был Джедедая Бакстон. Он был не только неграмотен, но и глуп, однако мог решать фантастические по сложности математические задачи даже во время разговора или работы. Однажды ему задали такую задачу: сколько денег понадобится, чтобы подковать лошадь ста сорока гвоздями, если один гвоздь стоит один фартинг, второй гвоздь стоит в два раза больше первого, третий в два раза больше второго и т. д.? Бакстон дал (почти правильный) ответ: 725 958 096 074 907 868 531 656 993 638 851 106 фунтов, 2 шиллинга и 8 пенсов. Когда его попросили возвести это число в квадрат (2139), он через два с половиной месяца назвал число, состоявшее из семидесяти восьми цифр. Хотя некоторые подсчеты занимали у Бакстона довольно продолжительное время, они не мешали ему работать, жить жизнью обыкновенного человека.

Обычно уникальные математические способности проявляются в раннем возрасте, когда ребенок почти не имеет практики арифметических вычислений. Естественно, такие способности обнаруживаются не только у аутичных детей. Джордж Паркер Биддер рос здоровым ребенком, но уже в раннем возрасте отличался уникальной способностью решать в уме сложные математические задачи. Так, он мог взять в уме логарифм любого числа с точностью до седьмого-восьмого знака после запятой и определить множители любого большого числа. Едва отец Джорджа убедился в его необыкновенных способностях, он тут же отправился с ним в поездку по Англии и Шотландии. Джордж Биддер (ставший впоследствии инженером-строителем с мировым именем) неоднократно пытался понять процесс, с помощью которого осуществляются сложные вычисления. Однако сначала сумел лишь отметить, что результат вычисления «неожиданно вспыхивает в сознании с быстротой молнии».[163] Уместно отметить, что и сын Биддера обладал блестящими математическими способностями, хотя и не стал чудо-счетчиком.

Почти все идиоты-саванты обладают замечательной памятью. Д-р Дж. Лэнгдон Даун,[164] который и ввел в медицинскую практику в 1887 году термин «идиоты-саванты», отмечал, что «феноменальная память часто сопровождается дефектом мышления». Он привел и пример. Одному из своих пациентов Даун дал прочитать сочинение Гиббона «История упадка и разрушения Римской империи». Пациент прочел книгу и запомнил весь текст, упустив одну строчку. Ошибку обнаружили и исправили. «Но даже после этого, — пишет Даун, — пациент, читая снова наизусть текст и доходя до места, где он ошибся, опять пропускал ту же строчку, после чего возвращался назад и уже не делал ошибки».

Приведу пример из собственной практики. Мартин А., идиот-савант, о котором я рассказал в своей работе «Ходячий Гроув» («A Walking Grove»),[165] мог прочесть наизусть девять томов «Словаря музыки и музыкантов» (словаря Гроува) 1954 года издания. С текстом словаря Мартина познакомил его отец, и Мартин всегда декламировал этот текст, имитируя голос отца.

В работах Дауна и Тредголда, практиковали в лечебницах для умственно отсталых людей, рассказывается о Дж. Х. Пуллене, «гении Эрзвудской психиатрической больницы», который за пятьдесят с лишним лет изготовил большое количество сложных моделей судов и разнообразных машин, в том числе и настоящую гильотину, которая чуть не убила чересчур любопытного медика. Тредголд пишет и о другом идиоте-саванте, который мог разобрать и тут же моментально собрать любой сложности механизм, не имея инструкции. В медицинской литературе также описывают умственно отсталых людей, которые обладали невероятной физической силой и ловкостью и совершали сложные трюки без всякой предварительной подготовки. Я и сам описал подобного человека (идиота Нижинского).[166]

В XIX веке необыкновенный дар чудо-счетчиков объясняли гипертрофированными умственными способностями и относились к таким явлениям как к любопытному феномену. Более серьезно к изучению проблемы подошел психолог Фредерик Майерс.[167] В своей работе «Личность человека» («Human Personality») он попытался проанализировать процесс, с помощью которого чудо-счетчики добиваются поразительных результатов. Правда, глубоких выводов он не сделал и только предположил, что при решении сверхсложных задач происходит процесс подсознательных вычислений, после проведения которых полученный результат «сбрасывается» в сознание. Он также отметил, что методы сложных математических вычислений являются идиосинкразическими, индивидуальными у каждого чудо-счетчика. Майерс одним из первых написал о бессознательных и предсознательных когнитивных процессах и предсказал, что дар идиотов-савантов может быть объяснен не только необычайными умственными способностями, но и явлениями, свойственными сфере, которую сейчас называют «когнитивным бессознательным».

В сороковые годы XX века, когда появилось понятие «аутизм» (психическое расстройство, описанное в медицинской литературе), выяснилось, что этим недугом страдает большинство идиотов-савантов и что примерно у десяти процентов аутичных людей обнаруживаются необыкновенные дарования. Эти способности могут касаться не только сложных математических вычислений, но и проявляться в музыке, живописи, мнемонике и других наклонностях человека.

В 1977 году психолог Лорна Селфе опубликовала книгу «Надия: Необыкновенные способности к рисованию у аутичного ребенка» («Nadia: A Case of Extraordinary Drawing Ability in an Autistic Child»). В книге рассказывается о том, что Надия начала рисовать в три с половиной года, начав с лошадей, а затем рисовала все, что попадало ей на глаза, в том числе и людей. Ее рисунки разительно отличались от рисунков детей ее возраста. Неведомо как она овладела приемами передачи пространства, использовала игру светотени, а рисуя людей, передавала совокупность индивидуальных черт изображаемого человека. Даже дети, у которых с годами обнаруживаются способности к рисованию, начинают с каракулей. Надия миновала этот этап. Способности к рисованию обычно формируются у детей одновременно с развитием мышления и речи. Надия, казалось, просто рисовала все то, что попадало ей на глаза, не осмысливая увиденное. Она демонстрировала не только феноменальную одаренность, беспрецедентно рано развившуюся, но и особенную манеру восприятия внешнего мира и необычные умственные способности.[168]

История Надии заинтересовала неврологов и побудила их обратить внимание на необыкновенные творческие способности человека. Если раньше неврологи в течение долгого времени главным образом обращали внимание на недостаточность и расстройства невральных функций, то теперь у них вызвало интерес и противоположное направление: изучение природы одаренности человека и ее биологической основы в мозгу. Идиоты-саванты в этом смысле предоставляют большие возможности для этого изучения, ибо являют собой собрание разнообразных врожденных талантов чисто биологического характера, несравнимо более независимых от внешнего мира, чем умственные способности обычных людей.

В июне 1987 года я получил по почте пухлый пакет от английского книгоиздателя. В пакете оказались рисунки с видами Лондона, что весьма заинтересовало меня (я родился и вырос в Лондоне). Я стал не торопясь рассматривать полученные рисунки: Сент-Панкрас, Альберт-Холл, Национальный исторический музей, пагода в Кью-Гарденз.[169] Рисунки не только точно передавали все особенности изображенных объектов, но и были выполнены в самобытной манере, дышали жизнью. Особенно меня поразил рисунок собора Святого Павла во время Великого лондонского пожара,[170] выполненный с исключительным мастерством. В пакете я нашел и письмо от книгоиздателя. Он сообщал, что все рисунки принадлежат Стивену Уилтширу, ребенку, страдающему аутизмом с раннего детства. Присланные мне рисунки (их было всего двадцать шесть) объединялись общим названием «Лондонская азбука»[171] и были выполнены Стивеном в десятилетнем возрасте. Далее в письме сообщалось, что шестьдесят лучших рисунков Стивена (которому в настоящее время тринадцать лет) будут в ближайшем будущем напечатаны в специальном издании.

Рисунки Стивена во многом напоминали рисунки моего бывшего пациента Хосе, талантливого художника, страдавшего аутизмом, историю которого я описал в одной из своих работ. Схожесть рисунков Стивена и Хосе понудила меня задаться вопросом: не является ли их увлечение рисованием одной из аутичных форм восприятия внешнего мира? Правда, в положении Стивена и Хосе было и существенное различие: Хосе, несмотря на свои удивительные способности, попал в психиатрическую больницу, а Стивена сей удел миновал.

Месяц спустя я отправился в Англию навестить своих родственников. В Лондоне я показал рисунки Стивена своему брату Дэвиду, врачу, практикующему в северо-западной части города. «Стивен Уилтши! — воскликнул Дэвид, — Да это же мой пациент. Я знаю его с трехлетнего возраста».

По моей просьбе Дэвид рассказал мне о нем. Стивен был вторым ребенком в семье рабочего. В отличие от своей сестры Аннетт, которая была старше его на два года, Стивен, появившись на свет, медленно физически развивался: стал поздно сидеть, стоять и ходить. Когда Стивену исполнилось три, обнаружились и другие дефекты в его развитии. Он сторонился других детей, при виде них плакал или забивался в какой-нибудь закуток. При общении с окружающими людьми и даже с родителями он не смотрел им в глаза, и, когда с ним разговаривали, часто казалось, что он не слышит, хотя слух у него был хороший (он неизменно боялся грома, даже дальних раскатов). Сам Стивен почти не говорил.

В тот год, когда Стивену исполнилось три, его отец, заядлый мотоциклист, разбился насмерть, не справившись с управлением. Потеряв отца, к которому он был наиболее привязан, Стивен еще больше ушел в себя, совершенно перестав говорить. Врачи определили, что он страдает детским аутизмом, и по их рекомендации Стивена отдали в Куинсмилл, специальную школу для недоразвитых детей, в которой он и стал учиться с четырех лет.

Лоррейн Коул, заведующая Куинсмиллом, по моей просьбе, написала мне, охарактеризовав Стивена следующим образом:

Поступив в нашу школу, Стивен почти не говорил. Вытянуть из него слово стоило великого труда. Окружавшие его люди, казалось, не имели для него никакого значения, за исключением редких случаев, когда Стивену было что-то безотлагательно нужно от них. Малейшие изменения в распорядке дня приводили его в расстройство, ибо он был склонен к стереотипному поведению. С другими детьми он не общался. Все свободное время Стивен проводил за столом и, вооружившись карандашом и бумагой, с увлечением рисовал. Любил он разглядывать и картины, висящие в классах и коридорах. Я не раз заставала его за этим занятием.

Сначала Стивен, как мне удалось узнать, рисовал, в основном машины, а иногда — животных и даже людей, включая шаржи на учителей школы — довольно удачные, как сообщила мне Коул. В семь лет Стивен стал рисовать здания Лондона, которые он видел во время школьных экскурсий или на страницах журналов, и постепенно почти полностью переключился на такого вида рисунки. Его приверженность, по существу, одной теме объяснить не так просто, хотя одно-единственное пристрастие и характерно для аутичных людей. Так, Джесси Парк, художница, страдавшая аутизмом, рисовала лишь природные аномалии и звездное небо.[172] Шиохиро Ямамура, тоже аутичный художник, рисовал одних насекомых, а Джонни, также художник, страдавший тем же недугом, по свидетельству наблюдавшей за ним психолога Миры Ротенберг, одно время отдавал предпочтение электрическим лампам, а если рисовал что-то другое, животных или людей, то умудрялся составлять их фигуры из тех же электрических ламп.

Когда Стивену было семь, он, правда, иногда отступал от излюбленной темы изображения различных зданий и рисовал картины стихийных бедствий, к примеру последствий землетрясений. По словам Лоррейн Коул, Стивен, когда видел по телевизору драматические сюжеты, посвященные разгулу стихии, неизменно приходил в непомерное возбуждение. Возможно, такие сюжеты ассоциировались у Стивена со своей внутренней нестабильностью, которую он и пробовал передать, рисуя потом картины стихийных бедствий.

В 1982 году в школу, в которой учился Стивен, пришел новый учитель, Крис Маррис. Увидев рисунки Стивена, Крис, имевший до этого дело с недоразвитыми детьми в течение девяти лет, был до крайности удивлен. «Стивен меня весьма изумил, — сказал Крис в разговоре со мной. — Все свободное время он только и делал, что рисовал. В школе его прозвали „художником“, и было за что! Он с изумительным мастерством рисовал виды Лондона, в то время как его сверстники, если и рисовали, то это были обычные невразумительные рисунки, больше похожие на каракули». Крис также добавил, что Стивен, хотя и знал имена всех своих одноклассников, свободное время с ними не проводил, держался особняком. Крис также отметил, что Стивен обладал феноменальной зрительной памятью. Едва взглянув на здание, которое он собирался нарисовать, он мгновенно запоминал все особенности, все детали строения. С не меньшим успехом он запечатлевал в своей памяти и заинтересовавшие его телевизионные кадры, изображавшие так волновавшие Стивена сцены стихийных бедствий. Запомнив такую сцену, как последствия урагана, Стивен переносил ее на бумагу во всех мельчайших подробностях. Стивен рисовал и с натуры, но, намереваясь нарисовать что-то по памяти, никогда не делал предварительных зарисовок. Ему хватало одного взгляда, чтобы запомнить взволновавшую его сцену или заинтересовавший его объект.

Стивен обладал и другими способностями. У него был дар подражания, и он легко повторял любое подмеченное движение. Кроме того, он обладал абсолютным слухом и, услышав раз песню, ее безошибочно исполнял. Таким образом, когда ему было восемь, Стивен без труда постигал зрительные, словесные, моторные и слуховые паттерны, независимо от их содержания и значения.

Уместно отметить, что память одаренных аутичных людей характеризуется прежде всего прекрасным запоминанием частностей, деталей, подробностей, и потому важные существенные события, запечатленные в памяти, загромождаются многими несущественными, незначительными деталями. Для такой памяти (так называемой конкретно-ситуативной или эпизодической) характерны недвижная связь места и времени действия и недвижная связь сути и факта. Поэтому из хранилища такой памяти (хотя и чрезвычайно хорошей) обычно трудно извлечь существенное, необходимое в жизни, ибо аутичные люди выделяют наравне с существенными и второстепенные, скрытые для стандартного мышления признаки.

В книге «Человек, который принял жену за шляпу» («The Man Who Mistook His Wife for a Hat») я рассказал и о двух близнецах, чудо-счетчиках, «специализировавшихся» на числах календаря. Так вот, эти люди могли рассказать о каждом событии в своей жизни, начиная с четырехлетнего возраста, но не имели общего представления ни о прожитой жизни, ни о произошедших за это время исторических изменениях. Такая память значительно отличается от нормальной и имеет как необычные преимущества, так и огромные недостатки.

Джейн Тейлор Макдоннелл в своей книге «Новости с Границы:[173] Впечатления матери о своем аутичном сыне» («News from the Border: A Mother’s Memoir Her Autistic Son») пишет об этом:

Поль не обобщает жизненный опыт. Каждое событие в его жизни запечатлевается в его памяти само по себе, и хотя, как мне представляется, не выпадает из процесса запоминания, не имеет никакой связи с другими событиями, что отрицательно сказывается на его поведении, лишенном навыков и полезных привычек.

То же, по моему мнению, можно сказать и о Стивене. Его жизненный опыт, казалось, состоял из отдельных моментов, не имевших связи друг с другом, что мешало его развитию.

Хотя Стивен и уделял много времени рисованию, о сохранности рисунков он не заботился и мог выкинуть в урну даже прекрасно выполненную работу. Казалось, и к самому рисованию он относится легкомысленно, хотя оно и являлось его любимым занятием. «Сидя с мольбертом у памятника Альберту[174] и рисуя этот мемориал, — рассказывал Крис, — Стивен больше смотрел на проезжавшие мимо красочные автобусы. Тем не менее рисунок ему, как всегда, удался».

Крис всячески поощрял увлечение Стивена и при каждом удобном случае старался по мере возможности его вдохновить. Однако это было непросто, ибо Стивен был апатичен, а к похвалам равнодушен. «Его было трудно расшевелить, — сообщил мне Крис, — а понять, что у него на уме, почти невозможно. Стивен был не только апатичным ребенком, но и не воспринимал переживания окружающих, и мог рассмеяться, увидев, что его одноклассник бьется в истерике». (Сам Стивен не закатывал истерик в школе, такие срывы с ним случались лишь дома.).

Крис нередко отправлялся с классом, в котором учился Стивен, на прогулку по Лондону, показывал детям достопримечательности города, водил их на Трафальгарскую площадь покормить голубей или ездил с ними к Тауэрскому мосту, когда его разводили или сводили. Такие прогулки пошли на пользу, и когда школьный автобус проезжал мимо знакомых мест, Стивен возбужденно выкрикивал название памятника, моста или здания. (До шести лет Стивен почти не говорил, и только в этом достаточно позднем возрасте для ребенка научился обращаться с просьбой к нужному человеку, используя речь (обычно он просил бумагу для рисования), — до этого он не знал, как попросить что-нибудь даже с помощью жеста. Освоив эту премудрость, Стивен понял назначение речи, вооружившись понятием, которое обычно усваивается детьми на втором году жизни.).

Вместе с тем учителя Стивена опасались, что если у него разовьется речь, он может потерять свои удивительные зрительные способности (такое могло случиться, тому примером служит Надия, историю которой описала психолог Лорна Селфе). В то же время и Лоррейн Коул, и Крис задумывались над тем, как сделать жизнь Стивена интереснее, и, естественно, посчитали, что ему могут помочь развитие речи и более тесное общение с окружающими. Чтобы пробудить у Стивена интерес к речи и языку, они решили использовать его увлечение рисованием и попросили выполнить ряд рисунков, названия которых сочетались бы с буквами алфавита. Стивен с увлечением взялся за дело, и вскоре поручение было выполнено. Он нарисовал ряд рисунков, в котором букву «А» представлял Альберт-Холл, букву «В» — Букингемский дворец, букву «С» — Каунти-Холл…[175] букву «Z» — зоопарк.

Два из этих рисунков Крис послал на Национальную художественную выставку детского творчества, и один рисунок получил приз. В то же время Крис попросил Беату Хермелин и Нейла О’Коннора, знакомых психологов, оценить физические и интеллектуальные способности Стивена. Подвергнув Стивена тестам, Хермелин и О’Коннор пришли к заключению, что Стивен — один из наиболее одаренных савантов из тех, что «проходили через их руки». Они особо отметили его великолепные зрительные способности и талант рисовать по памяти. Вместе с тем они определили, что ай-кью[176] Стивена равен всего лишь 52.

О необычных талантах Стивена прослышали в радиовещательной компании Би-Би-Си, и о Стивене, с согласия дирекции Куинсмилла, сняли телевизионный сюжет для передачи «Дефективные мудрецы». Стивен вел себя на съемках невозмутимо, не робел перед камерой и, казалось, был даже доволен происходившим. Во время съемок он рисовал Сент-Панкрас, повторяя по памяти один из самых сложных своих рисунков. В конце сюжета рисунок сравнили с заранее сделанной фотографией, продемонстрировав будущим зрителям почти полную схожесть рисунка и фотографии. Передача появилась на телевизионном экране в феврале 1987 года и вызвала большой интерес. Рисунками Стивена заинтересовались книгоиздатели, и вскоре его работы были подготовлены к публикации (тогда, в июне 1987 года, я с ними и ознакомился).

В тринадцать лет Стивен стал известен по всей Англии, однако он по-прежнему оставался аутичным ребенком с низкими умственными способностями. Он хорошо рисовал, мог нарисовать улицу, но был не в состоянии перейти ее в одиночку. Он мог перечислить достопримечательности Лондона, но не знал, чем и как живут горожане. Он был неспособен поддержать длительный разговор, но мог подойти на улице к незнакомому человеку и понести несуразицу.

В тот год Крис на несколько месяцев уезжал в Австралию, а когда, возвратившись в Лондон, узнал об успехах Стивена, нашел, что известность его совершенно не изменила. «Стивен не возгордился своими успехами, — сказал позже Крис в беседе со мной, — хотя было от чего возомнить о себе: он снялся на телевидении, его рисунки напечатали отдельным изданием. Многие дети на его месте задрали бы нос». Пока Крис был в Австралии, Стивен, как сообщила мне Лоррейн Коул, казалось, не скучал по нему, но когда он вернулся, встретил его радостным возгласом и широкой улыбкой.

Успехи Стивена не вызывали сомнений, но всего-навсего в рисовании (бывший президент Королевской академии художеств Хью Кэссон назвал Стивена лучшим художником среди английских детей). Умственные способности Стивена по-прежнему оставляли желать много лучшего, как личность Стивен не развивался. Это подтвердили новые тесты, проведенные в конце того года.

Но были ли, тем не менее, у него психические и умственные подспудные силы, которые, взаимодействуя с восприимчивостью, могли проявляться в его искусстве? Не было ли искусство проявлением его личности? Может ли художник творить без активно действующей личности, выступающей как целое, в котором познание окружающего осуществляется в единстве с переживанием? Все эти вопросы возникли у меня почти сразу после того, как я ознакомился с рисунками Стивена, и я был бы рад встретиться с ним.

Я впервые увидел Стивена в феврале 1988 года, когда он приехал в Нью-Йорк в сопровождении Криса на телевизионные съемки. Стивен пробыл в Нью-Йорке несколько дней и за это время осмотрел город и даже совершил, к своему немалому удовольствию, прогулку на борту вертолета. Естественно, он рисовал и в Нью-Йорке. Узнав эти подробности от Криса по телефону, я пригласил его вместе со Стивеном к себе в гости на Сити-Айленд.[177]

Стивен оказался застенчивым, печальным на вид темнокожим мальчиком с маленькой головой, склоненной немного в сторону. Тринадцати ему было не дать, он выглядел лет на десять. На меня он смотрел уголками глаз, напомнив мне аутичных детей, которых я не раз наблюдал. Я спросил Стивена, понравился ли ему город, на что он ответил на кокни:[178] «Очень понравился». Стивен, как я и предполагал, оказался неразговорчивым, но все же я заключил, что речь его развилась. Крис мое суждение подтвердил, добавив, что стоит Стивену возбудиться, он может болтать без умолку, что и произошло в самолете (ранее Стивен никогда не летал). По словам Криса, Стивен от возбуждения вел себя в самолете непринужденно и с удовольствием разговаривал с пассажирами, показывая им книгу со своими рисунками.[179]

Стивен показал мне рисунки, сделанные в Нью-Йорке. Они мне понравились, особенно те, что были нарисованы на борту вертолета. Стивен согласно кивал, простодушно, но без застенчивости, поясняя рисунки. Я спросил Стивена, не нарисует ли он что-нибудь для меня — может быть, дом. Стивен кивнул, и мы вышли на улицу. Шел снег, было ветрено и прохладно. Стивен бросил взгляд на мой дом, затем взглянул на дорогу и на море вдали. Поежившись, попросил вернуться в тепло. В комнате, вооружившись карандашом, он принялся рисовать. Взглянув на Криса, я приложил палец к губам. «Не беспокойтесь, — ответил Крис. — Если хотите, можете говорить в полный голос. Стивену шум не мешает. Он не прервет своего занятия, даже если случится землетрясение».

Прошло минут пять, и Крис, взглянув на рисунок, сделал Стивену замечание: «Ты нарисовал лишнее, у крыльца нет перил». «Я знаю, — ответил Стивен, — но с перилами гораздо удобнее». Стивен, рисуя мой дом, допустил и другие неточности: он пририсовал выступающую из крыши трубу, но не удостоил вниманием ни три пушистые ели, растущие рядом с домом, ни забор вокруг дома. Все же следовало учитывать, что Стивен взглянул на дом только мельком, однако нарисовал его с изрядной похожестью (чем отличались и все другие его рисунки, чаще всего исполненные по памяти), и потому резонно было считать, что он обладает «фотографической», эйдетической памятью. Вместе с тем большинство работ Стивена не походили на «фотокопии», в свои рисунки он вносил и что-то свое. К тому же он обладал своим собственным стилем, довольно оригинальным и узнаваемым. Но имел ли стиль этот сознательное начало, являлся ли он осознанным?

Все же работы Стивена прежде всего поражали тем, что и когда были выполнены по памяти, воспроизводили объект почти что с исключительной точностью, хотя и отличались некоторой наивностью исполнения. Клара Парк, мать художника, страдавшего аутизмом, писала о феноменальной зрительной памяти сына и о его необычной способности рисовать с безукоризненной точностью заинтересовавший его объект, увиденный задолго до этого и «отложенный на потом». Такой же способностью обладал и Стивен. Мельком взглянув, к примеру, на здание, он мог без труда «перенести» его на бумагу спустя несколько дней и даже недель.

Хью Кэссон в предисловии к книге с рисунками Стивена написал:

В отличие от большей части детей, которые обычно рисуют, исходя из воображения и общепринятых символов, Стивен Уилтшир рисует лишь то, что видит — ни больше, ни меньше.

Профессиональные художники также пользуются образами и символами, большая часть которых усвоена ими в детстве, но, кроме того, они пользуются в работе и опытом своих известных предшественников, зачастую исключая «предметность» как категорию в живописи. Так, Клод Моне пишет:

Когда вы начинаете рисовать, старайтесь забыть, какой объект перед вами — дерево, поле, дом или что-то еще. Просто подумайте: здесь — небольшое преобладание голубого, там — розовая полоска, чуть в стороне — пятно желтого. Составив такое представление об объекте, рисуйте форму объекта в цвете, пока не перенесете на холст свое субъективное впечатление от увиденного.

Однако Стивен (если прав Кэссон), так же как Хосе и Надия, в силу образовательных и невральных причин не обладал способностью «предварительной деконструкции», но это не значит, что он не мог быть хорошим художником.

Меня также интересовали взаимоотношения Стивена с другими людьми и прежде всего с теми учителями, которые опекали его. В Куинсмилле наибольшее внимание Стивену уделял Крис, но в июле 1987 года Стивена перевели в среднюю школу. Какое-то время Крис продолжал проявлять заботу о Стивене, встречался с ним в выходные, выбирался за город на этюды и даже ездил с ним в Нью-Йорк и Париж. Но в мае 1989 года обстоятельства изменились, и Крис почти перестал встречаться со своим подопечным. Оставшись без попечителя, Стивен почти потерял интерес к рисованию. Похоже, ему был нужен новый наставник, который смог бы «встряхнуть» его. Сам Стивен, казалось, не очень переживал, что Крис оставил его, и в тех редких случаях, когда они все же виделись, особо радостных эмоций не проявлял. Обычный ребенок, перестав контактировать с тем, кто долгое время о нем заботился, как правило, огорчается, тоскует по этому человеку. Со Стивеном ничего подобного не случилось.

Кристофер Гиллберг[180] в одной из своих работ рассказал об аутичном подростке, мать которого только что умерла. Когда этого подростка спросили о его чувствах, он спокойно ответил: «Не беспокойтесь, со мной все в порядке. Я страдаю синдромом Аспергера, а этот недуг делает человека менее восприимчивым к потере родных и близких». Стивен в такой ситуации, конечно, никогда бы так не ответил, но все же интересно было бы знать, не воспринял ли он расставание с Крисом с той же апатичностью, с какой пациент Гиллберга отнесся к кончине матери, и не является ли подобная апатичность его характерной чертой при общении с другими людьми.

Место Криса заняла Маргарет Хьюсон, ставшая литературным агентом Стивена со времени его съемки на Би-Би-Си и проявившая к нему повышенный интерес. Я впервые увиделся с Маргарет в 1988 году, когда приехал в Лондон в очередной раз. Вместе с ней и со Стивеном мы прогуливались по городу, предоставляя Стивену возможность порисовать. Стивен и Маргарет, положительно, ладили. Хотя Стивен, пожалуй, не был способен на глубокие чувства, он, казалось, инстинктивно тянулся к людям, а Маргарет, без сомнения, притягивала к себе. Она была не только энергичной, но и приветливой женщиной, поощрявшей способности Стивена к рисованию. К тому же она хорошо разбиралась в живописи и была знакома не только с ее историей, но и с техникой рисования. Она была вхожа в любое общество и имела много знакомых. Словом, Маргарет была тем человеком, которому было по силам помочь Стивену расширить круг его жизненных интересов.

Под влиянием Маргарет (которой помогал Эндрю, ее муж и коллега) Стивен снова усердно взялся за рисование, и в конце 1989 года вышла в свет его вторая книга рисунков, получившая название «Города». В этой книге впервые появились импровизации — порожденные воображением города, правда, представлявшие собой композиции из различных строений существующих городов. После появления этой книги Маргарет приучила Стивена рисовать красками, и вскоре он освоил эту премудрость.

По воскресным дням Эндрю и Маргарет нередко забирали Стивена на прогулки, предоставляя ему возможность порисовать, а потом приглашали к себе домой, где к ним за столом обычно присоединялась их дочь, одиннадцатилетняя Энни. Хьюсоны искренне привязались к Стивену, хотя и не были твердо убеждены, что он отвечает им тем же. Тем не менее они уделяли ему немало внимания и даже брали с собой в неблизкие путешествия. Так, они побывали вместе с ним в Солсбери[181] и дважды на уикэнд ездили с ним в Шотландию.

Стивена с детства привлекала вода, он мог без конца смотреть на нее. Возможно, это его влечение возникло по той причине, что он вместе с матерью и сестрой жил в доме на набережной одного из каналов. Гуляя по городу, он иногда рисовал и виды водных артерий Лондона. Это его пристрастие привело Маргарет к мысли издать новую книгу Стивена с видами «плавающих городов» — Венеции, Амстердама и Ленинграда.

В конце 1989 года Маргарет, договорившись с миссис Уилтшир, отправилась со Стивеном и Аннетт в Венецию на Рождественские каникулы. Поездка прошла успешно. Тяготы дальнего путешествия Стивен, достигший пятнадцатилетнего возраста, перенес без труда, что было недостижимым всего несколько лет назад. В Венеции Стивен провел за рисованием немалое время. Наиболее удачно, по мнению Маргарет, у него получились рисунки собора Святого Марка и Дворца дожей. Однако когда у него спросили, понравилась ли ему Венеция, Стивен ответил: «Мне больше нравится Чикаго». Причиной тому была не красота зданий этого американского города, а городские автомобили; к американским автомобилям Стивен питал пристрастие и мог перечислить все их марки, выпущенные в стране в послевоенные годы.

В начале 1990 года Маргарет, Эндрю и Стивен в сопровождении Лоррейн Коул отправились в Амстердам. Еще до поездки в Голландию Стивену показали фотографии Амстердама, рассмотрев которые, он сказал: «Амстердам лучше Венеции, в нем много автомобилей». В Амстердаме, как и в Венеции, Стивен сделал много рисунков, среди которых наряду с видами достопримечательных зданий (таких, как Вестеркерк[182] и Бегингоф[183]) нашлось место и с большим вкусом выполненному рисунку оригинальной статуи человека с шарманкой. В Амстердаме Стивен чувствовал себя непринужденно, свободно, был общителен и приветлив.

Вернувшись из Голландии, Лоррейн Коул мне написала:

Когда Стивен был маленьким мальчиком, чем-то увлечь его было практически невозможно, он вечно был замкнутым и угрюмым. Теперь он разительно изменился, его все занимает. Он даже научился смеяться, и смех его заразителен. Стивен все чаще рисует шаржи и каждый раз выражает искреннее удовольствие, видя реакцию своих жертв.

Однажды вечером, находясь в Амстердаме, Стивен должен был отправиться на съемки в местную телестудию. Однако случилось, что у Маргарет начался приступ астмы. Увидев ее состояние, Стивен отказался ехать на студию, категорически заявив, что не сдвинется с места, пока Маргарет не оправится. Эндрю и Маргарет были очень растроганы.

«Мы впервые стали свидетелями того, что Стивен позаботился о другом человеке», — сообщила мне позже Маргарет.[184]

Как случилось, что Стивен, страдающий аутизмом, так изменился? Заинтригованный полученными сообщениями, я решил присоединиться к Маргарет, собиравшейся в мае 1980 года вместе со Стивеном поехать в Россию. Я прилетел в Лондон заранее и встретился с Маргарет, а потом и со Стивеном, которого подвергнул нескольким тестам, инструментом которых служили юмористические картинки. Одни составляли простую последовательность события, а для того чтобы справиться с остальными, нужно было проявить некоторую смекалку и даже понять склад ума персонажей предлагавшегося сюжета. Стивен осилил лишь первый тест, другие не одолел. Это было естественно: вникнуть в чужую логику он не мог. Юта Фрис, разработавшая эти тесты вместе со своими коллегами, в одной из своих работ написала о том, как один из американских психологов составил обзор последних событий в стране, используя карикатуры, напечатанные в «Нью-Йоркере».[185] Однако аутичные люди, даже хорошо образованные, не только не поняли смысла карикатур, но и не нашли их забавными.

Затем я попросил Стивена собрать составную картинку-загадку. Он быстро справился с этим заданием. Тогда я предложил ему собрать другую картинку, предварительно разложив ее составляющие изображением вниз. Стивен без труда собрал и эту картинку. Стало ясно, что рисунки для него значения не имеют, и, составляя картинку, он исходит лишь из того, как ее части соединяются между собой. Такое мышление характерно для аутичных людей.

Психолог Линн Уотерхаус в одной из своих работ рассказывает о том, что ее пациент, аутичный подросток Дж. Д., составлял картинку-загадку из пятисот составляющих всего лишь за две минуты. Не представляли труда для него и другие головоломки, целью которых было сложить из нескольких компонентов разнообразные геометрические фигуры, при этом на решение этих головоломок у него уходило значительно меньше времени, чем у обычных людей. Стивен, подобно Дж. Д., обладал превосходным абстрактным визуальным анализом, но само по себе это умение не могло объяснить его исключительные способности к рисованию (Дж. Д. рисовал неважно).

Видимо, помимо абстрактного визуального восприятия, Стивен обладал и образным восприятием, которое помогло ему в рисовании выработать свой стиль. Но вызвало ли это «картинное» восприятие духовный внутренний резонанс, оставалось неясным. Вкладывал ли он душу в свои рисунки или, рисуя, совершал всего лишь механические движения?

Я показал Стивену портрет женщины работы Матисса и попросил перерисовать его (Эндрю и Маргарет Матисса очень любили, и у них было несколько репродукций его картин). Стивен быстро сделал рисунок, допустив некоторые неточности, но стиль художника выдержал. Через час я снова попросил Стивена нарисовать тот же портрет, но теперь только по памяти. Рисунок и на этот раз немного разнился с оригиналом, равно как и с первым рисунком Стивена. Он сделал по памяти еще три аналогичных рисунка, каждый раз с перерывом в час. Все они отличались как друг от друга, так и от первых двух, но, как и первые два, были выполнены в манере Матисса. Таким образом, Стивен сумел извлечь «экстракт» из стиля художника и использовать его при работе. Но было ли это восприятие Стивена чисто зрительным или ему удалось понять манеру Матисса и его индивидуальное видение на более высоком чувственном уровне?

Я спросил у Стивена, помнит ли он мой дом и не сможет ли нарисовать его снова. Он кивнул и вскоре показал мне рисунок, который отличался от первого, нарисованного два года назад. На первом этаже дома Стивен нарисовал всего лишь одно окно вместо двух, перила крыльца исчезли, но зато лестничные ступеньки стали отчетливее. Рядом с домом Стивен нарисовал высокий флагшток с поднятым американским флагом — видимо, таким образом он решил подчеркнуть, что я живу в США. И все же, несмотря на произведенные изменения, Стивену удалось сохранить на этом втором рисунке «архитектурный стиль» дома, продемонстрировав снова свою способность схватывать и надолго запоминать главное из увиденного.

Антрополог на Марсе

Тесты мало что прояснили. Стивен казался одновременно и слабоумным, и талантливым юношей, и у меня возникли вопросы. Существовали ли его недостатки и сильные стороны обособленно друг от друга или они на каком-то высоком уровне взаимодействовали друг с другом? Могут ли качества, присущие людям, страдающим аутизмом, подобные точности и конкретности, являться при определенных условиях сильными сторонами аутичного человека, а при других условиях — его недостатками? Кроме того, меня волновала мысль, что, пытаясь с помощью тестов определить слабости и степень специфической одаренности Стивена, я не сумел раскрыть его личность, оценить его духовные качества.

Перед отъездом в Россию я написал Уте Фрит, одной из разработчиков тестов, которыми я воспользовался, и чью книгу «Аутизм. Объяснение загадки» я недавно перечитал: «Завтра еду со Стивеном в Россию. Я подверг его тестам, определив сильные и слабые стороны, но не сумел оценить его личность. Возможно, что неделя, проведенная вместе с ним, поможет мне лучше понять его».

Питая такие надежды, я отправился вместе с Маргарет, Стивеном и Аннетт на неделю в Россию. Сидя вместе с нами в зале ожидания Гэтвика,[186] Стивен погрузился в журнал «Классические автомобили». Он разглядывал картинки с большим вниманием, не отрываясь от журнала в течение получаса, удивив меня своей необычной сосредоточенностью. Иногда он подолгу вглядывался в приглянувшуюся картинку, и я решил про себя, что такая картинка надолго запечатлится в его удивительной памяти.

В самолете я протянул Стивену открытку с видом Балморала.[187] Взглянув на открытку, Стивен вернул ее мне и принялся рисовать замок по памяти. Он так увлекся своим занятием, что только мельком удостоил вниманием Атлантический океан, простиравшийся внизу под крылом самолета.

Когда мы прилетели в Москву и вышли на привокзальную площадь, Стивен стал разглядывать желтые с шашечками такси и черные ЗИЛы, но вскоре оставил это занятие и, несколько раз чихнув, стал недовольно морщиться, чему виной был загазованный воздух в районе аэропорта, — у Стивена было сильно развито обоняние. Мы сели в автобус. Было два часа ночи, и березы, мелькавшие за окнами нашей машины, были освещены серебристым светом луны, представляя собой красивое зрелище. Стивен, прижавшись к стеклу, не отрывал глаз от необычного вида.

На следующее утро мы гуляли по Красной площади, освещавшейся приветливыми лучами майского солнца. Стивен вел себя свободно, непринужденно, с любопытством оглядываясь по сторонам и беспрестанно фотографируя Кремль и близлежащие здания. Прохожие останавливали на нем взгляд — видимо, темнокожие люди им были в диковину. Вскоре Стивен нашел подходящее место, устроившись на котором, собирался сделать рисунок Спасской башни Кремля. Маргарет поставила на этом месте раскладной стул, и Стивен принялся рисовать. Пассивный и апатичный во многих аспектах жизни, Стивен преображался, когда дело доходило до рисования, — его лицо просветлело, глаза загорелись.

За его работой следили сменявшие друг друга прохожие и туристы, но Стивен не обращал на них никакого внимания — возможно, он их даже не замечал. Бубня что-то себе под нос, он неторопливо водил по бумаге карандашом, зажатым по-детски между безымянным и средним пальцами. Однажды он прервал рисование, неожиданно захихикав, — позже он объяснил, что вспомнил сцену из «Человека дождя».[188] Время от времени Маргарет похваливала его, иногда давая советы, и хотя Стивен, как всегда, рисовал в необычной, только ему присущей манере, он к ним неизменно прислушивался и следовал им.

В тот же день мы осмотрели экспозицию Исторического музея, монументального красного кирпичного здания, построенного по проекту английского архитектора. Когда мы вышли на улицу, Маргарет попросила Стивена еще раз взглянуть на здание, чтобы запомнить и позже нарисовать. Однако, когда, вернувшись в гостиницу, Стивен нарисовал здание Исторического музея, то, к моему удивлению, рисунок оказался неточным: Стивен увенчал здание шестью луковичными куполами.

Неужели ему изменила память? Озадаченный этой мыслью, я попросил Стивена нарисовать собор Василия Блаженного. Рисунок был готов через пять минут и отличался точностью исполнения. В тот же день Стивен по собственному почину нарисовал Центральный торговый зал ГУМа, в который мы заходили. И этот рисунок был точен, и даже с подписью — ГУМ. Выходило, у Стивена с памятью все в порядке — он даже запомнил написание русских букв. Но тогда почему же нарисованное Стивеном здание Исторического музея не соответствовало действительности? Сам Стивен на это вразумительного ответа не дал. Маргарет высказала предположение, что Стивен плохо всмотрелся в здание, ибо его внимание могло быть отвлечено стоявшими рядом со зданием московскими полицейскими. Я рассудил по-другому: Стивен просто хотел придать заданию большую привлекательность.

На следующий день в ресторане гостиницы за завтраком, Стивен встретил меня словами «Привет, Оливер!», произнесенными, как мне показалось, с теплотой и сердечностью. Но затем, поразмыслив, я посчитал, что это проявление дружелюбия могло быть машинальным, автоматическим. Курт Голдштейн, известный невролог, рассказывая в одной из своих работ об аутичном подростке, пишет:

К отдельным людям он относился доверчиво, но особой привязанности к ним не испытывал. Если кто-то из этих хорошо знакомых ему людей встречался с ним после долгого перерыва или уезжал на длительный срок, то он здоровался или прощался с таким человеком так же бесстрастно и флегматично, как это делал обычно. Глубоких чувств и ярких эмоций он не проявлял никогда.

Гуляя по Москве, я купил в «Интуристе» маленький кусок янтаря, а в гостинице, когда ко мне зашел Стивен, с таинственным видом положил этот кусочек на стол. Стивен окинул янтарь равнодушным взглядом. Тогда я натер кусочек сукном, нарвал газетной бумаги и положил янтарь невдалеке от этих кусочков. Бумажки прыгнули и облепили янтарь. Стивен от удивления открыл рот. Я предложил ему повторить опыт. Стивен не отказался, и я стал ему объяснять суть явления. Стивен слушал меня вполслуха и вскоре отложил янтарь в сторону: его интерес угас. Когда я увидел на лице Стивена крайнее удивление (я никогда раньше не видел, чтобы Стивен так удивлялся), его реакция обрадовала меня, но когда его удивление сменилось индифферентностью, равнодушием, я огорчился: быстрая смена его душевного состояния радовать не могла.

Общаясь со Стивеном, я заметил, что у него часто меняется настроение: то он казался веселым и возбужденным и в таком приподнятом состоянии с удовольствием рисовал шаржи, находя себе новых жертв (сей участи не удалось миновать и мне), то уходил в себя, замыкался, а если что-то и делал, то делал, казалось, автоматически. Впрочем, такая неустойчивость настроения характерна для аутичных людей, и можно было утешаться лишь тем, что, по словам учителей Стивена, колебания его душевного состояния наблюдались гораздо чаще, когда он был младше.

На следующий день мы сели на утренний поезд и поехали в Ленинград. Маргарет взяла с собой корзинку с провизией, и, когда поезд тронулся, все придвинулись к столику, чтобы позавтракать. Когда Маргарет стала выкладывать продукты на столик, Стивен (как мне показалось, непроизвольно) стал их обнюхивать один за другим. Я вспомнил, что точно так же поступали и некоторые мои пациенты, перенесшие энцефалит, а также отдельные люди, страдавшие синдромом Туретта. Когда я припомнил такие случаи, мне неожиданно пришло в голову, что обоняние Стивена, возможно, не уступает своей работоспособностью его зрительной памяти. Жаль, что проверить это суждение не представлялось возможным.

Тем временем Стивен недоуменно взглянул на яйца, сваренные вкрутую. Я удивился: неужели ему ни разу не приходилось снимать с яиц скорлупу? Я взял одно из яиц и стукнул им себе по лбу. Стивен заразительно рассмеялся — на этот раз можно было не сомневаться, что он никогда не видел, чтобы скорлупу разбивали таким необычным способом. Уняв смех, Стивен протянул мне другое яйцо. Я поморщился, сделал протестующий жест, и тогда Стивен разбил яйцо о свой собственный лоб. Я не зря затеял такое занятие: мне казалось, что если я проявлю игривость и легкомыслие, Стивен отнесется ко мне с большей доверчивостью, примет за своего.

После завтрака я предложил Стивену сыграть в «Отгадай, что я вижу».[189] Он с готовностью согласился, и я, взяв на себя роль ведущего, загадал несколько слов, начинающихся с буквы «К». Называя букву за буквой, он отгадал все слова: кошка, кофе, куст, кролик, капуста, кастрюля. Затем я дал Стивену другое задание. Налив воду в равном количестве в разные по высоте и объему бутылки, я спросил у него, в какой воды больше? Стивен показал на большую бутылку. Я попросил его быть внимательным и повторил свои действия, почти ясно давая понять, что разливаю воду по емкостям в равном количестве. Однако ответ оказался тем же, и мне пришлось с горечью констатировать, что Стивен не сумел ответить на несложный вопрос, с которым, по наблюдениям Пиаже,[190] справляются семилетние дети.

Тем временем за окнами поезда мелькали деревянные домики и церквушки небольших деревенек, напоминая толстовский мир, не изменившийся за последнюю сотню лет. Наконец, предоставленный самому себе, Стивен смотрел в окно с неослабным вниманием, и я пришел к мысли, что в его памяти может запечатлеться огромное число различных картинок, но в то же время я сильно подозревал, что все эти красочные картинки не складываются в его разуме в единое целое и не дают общего представления об увиденном. У меня создалось впечатление, что весь видимый мир протекает через Стивена, как река, и река эта не питает, не обогащает его. Хотя Стивен обладал уникальной зрительной памятью, запечатленные в ней образы и картины не вязались между собой, не влияли на предыдущие восприятия и сами не испытывали влияния предыдущего опыта. Память Стивена мне представлялась большим архивом, но только без каталога, — архивом, который не приносил пользу его хранителю.

В конце нашего путешествия по железной дороге Стивен принялся рисовать, а я стал записывать свои впечатления от общения с ним. Однако поезд сильно трясло, и я бросил свое занятие. Стивену тряска не помешала, он продолжал с увлечением рисовать, хотя и испытывал неудобства, и я пришел к заключению, что моторное развитие Стивена с годами улучшилось. Я вспомнил, как в Амстердаме он безбоязненно ступил на узкую сходню, когда мы направлялись к лодочной станции. Тогда он мне напомнил другого подростка, также страдавшего аутизмом, который, побывав в цирке, на следующий день натянул у себя во дворе канат и бесстрашно ходил по нему, даже не пользуясь балансиром.

Приехав в Ленинград, мы остановились в гостинице, расположенной на набережной Невы. Из окон гостиничных номеров открывался прекрасный вид на величественные низкие здания, построенные в XVIII веке, которые в белую ночь выглядели особенно царственно и парадно. Великолепная панорама произвела впечатление и на Стивена, и он сказал, что на следующий день, как только проснется, сразу примется рисовать.

На следующий день Стивен начал рисовать без меня, и позже Маргарет мне сказала, что первый рисунок ему не удался. Он пытался нарисовать знаменитый крейсер «Аврора», поставленный на прикол у набережной Невы, но ему не удалось соблюсти пропорции между размерами корабля и размерами зданий на другом берегу реки. Стивен и сам понял свою ошибку и начал рисовать снова. Он и раньше иногда допускал подобные промахи. Рисуя, Стивен не всегда чувствовал перспективу.[191]

В тот же день мы отправились в Александро-Невскую лавру и неожиданно стали свидетелями венчания. Мы пришли к пению хора. Его составляли исхудалые, плохо одетые певчие, но пели они прекрасно; особенно выделялся бассо профундо, хотя он и выглядел как бывший узник ГУЛАГа. Маргарет рассудила, что пение не произвело на Стивена впечатления, а мне показалось наоборот, что пение его тронуло. Такое расхождение в наших оценках говорило о том, как трудно иногда было понять, что чувствует Стивен на самом деле.

Потом мы отправились в Эрмитаж. В музее Маргарет обратилась к Стивену с просьбой хорошенько рассмотреть картину Матисса «Танец», чтобы запомнить и позже нарисовать. Стивен смотрел на картину без особого интереса в течение полуминуты. Позже, по возвращении в Лондон, Стивен воспроизвел эту картину по памяти. Он справился с заданием без труда, исполнив работу на очень хорошем уровне. Но только позднее (и опять с помощью мистера Уильямсона) выявился любопытный огрех. Рисунок, сделанный Стивеном, сочетал композицию картины ленинградского Эрмитажа с красками варианта той же картины, выставленного в Музее современного искусства в Нью-Йорке. Оказалось, что Аннетт, сестра Стивена, годом раньше дала ему открытку с изображением американского варианта картины, и он, конечно, ее запомнил.

Можно только догадываться, произошел ли сбой в памяти Стивена, когда он рисовал «Танец» Матисса, исходя из картины, увиденной в Эрмитаже. По крайней мере я рассудил иначе, отнеся огрех Стивена на счет «каприза художника», что явилось, как я подумал, и причиной того, что он увенчал крышу Исторического музея луковичными куполами, а рисуя мой дом, изобразил несуществующую трубу. Подтверждением моей мысли служила и как-то нарисованная Стивеном статуя Прометея, которому он пририсовал пенис.

Когда мы вернулись в гостиницу, Маргарет посчитала, что занятия со Стивеном не мешает разнообразить. «Теперь ты станешь учителем, — сказала она ему, — а Оливер будет учеником». Глаза Стивена загорелись, и он задал вопрос: «От двух отнять один, сколько будет?» «Один», — бодро ответил я. «Хорошо, — Стивен благосклонно кивнул. — А от двадцати отнять десять?» Я ненадолго задумался и сказал: «Десять». «Очень хорошо. — Стивен одобрительно улыбнулся. — А если от шестидесяти отнять десять, сколько получится?» Я наморщил лоб, размышляя. «Сорок?» — ответил я неуверенно. «Неправильно, — сказал Стивен. — Подумайте». Я прибегнул к помощи пальцев, приняв каждый за десять, после чего нерешительно произнес: «Пятьдесят?» «Теперь верно, — ответил Стивен, снова одобрительно улыбнувшись. — А теперь ответьте мне на вопрос: сколько будет, если от сорока отнять двадцать?» Я продумал минуту, изображая мучения на лице, и наконец ляпнул: «Десять». «Вы снова ошиблись. Прежде чем ответить, нужно получше сосредоточиться». — Стивен вздохнул, после чего милостиво добавил: «Но вы неплохо считаете».

В голосе Стивена слышалась снисходительность, и мне стало не по себе. Ведь с той же самой терпимостью я проверял его умственные способности в Лондоне, относясь к нему как к недоразвитому ребенку. Не вызывало сомнения, он не забыл то занятие и теперь говорил моим снисходительным голосом и имитировал мою тогдашнюю мимику, выражавшую озадаченность. Это был урок для меня, урок для всех нас, кто недооценивал Стивена.

Поездка в Россию сама по себе прошла увлекательно, интересно, и все-таки я испытал недовольство. Я надеялся изучить личность Стивена, скрытую под покровами аутизма, но, признаться, в этом не преуспел. Для того чтобы лучше его понять, я рассчитывал на установление с ним доверительных дружеских отношений и обрадовался, когда от него впервые услышал дружелюбное «Привет, Оливер!». Мне хотелось войти в доверие к Стивену или, по крайней мере стать для него значимым человеком, выделяющимся среди его окружения, но этого не случилось. Стивен относился ко мне, пожалуй, как и ко всем: равнодушно, индифферентно, хотя не сказать, что недоброжелательно. Когда я проводил время со Стивеном, мне нередко казалось, что я испытываю те же самые чувства, что испытывают родители при общении с аутичным ребенком, беспрестанно натыкаясь на его отчужденность и замкнутость. Отправляясь со Стивеном в путешествие, я собирался получше узнать относительно нормального человека с определенными недостатками и определенными дарованиями, однако, проведя с ним неделю, я явственно ощутил, что столкнулся с особенным человеком со специфичным складом ума, живущим своей собственной скрытой жизнью, со своеобразными нормами, понять которые затруднительно.

Однако я не терял надежды установить со Стивеном более близкие отношения и, приезжая в Лондон, неизменно виделся с ним. Но хотя Стивен и встречал меня, казалось, радостным возгласом «Привет, Оливер!», он по-прежнему оставался замкнутым и малообщительным. И все же мы нашли общую точку соприкосновения. Я знал, что Стивен интересуется автомобилями. Ему особенно нравились большие автомобили с откидным верхом выпуска пятидесятых-шестидесятых годов. Я и сам немного разбираюсь в машинах, но отдаю предпочтение спортивным автомобилям времен моей молодости. Еще тогда мое внимание привлекали «Бристол», «Фрейзер-Наш», «Ягуар», «Астон Мартин».[192] Так вот, однажды, когда мы гуляли по Лондону, я предложил Стивену устроить соревнование: кто больше назовет марок встретившихся машин. Стивен с радостью согласился. Естественно, я дал ему победить, и он остался доволен. Однако оживление его вскоре прошло, и он снова ушел в себя, став таким же неразговорчивым, каким был в начале прогулки.

В феврале 1991 года была опубликована третья книга с рисунками Стивена, получившая название «Плавающие города», которая быстро стала бестселлером. Когда Стивену сообщили об этом, он ответил кратко: «Прекрасно» и больше о книге не говорил. В том же году Стивен поступил в кулинарную школу, куда ездил один, начав таким образом привыкать к самостоятельной жизни. Рисования он не бросил, посвящая этому занятию выходные.

Размышляя об уникальной зрительной памяти Стивена и о его необыкновенном таланте, я нередко вспоминал Мартина, одного из своих пациентов, которого я наблюдал в восьмидесятые годы. Мартин, умственно отсталый савант, обладал редкостными музыкальными и мнемоническими способностями. Прослушав один раз сложное музыкальное произведение, он легко воспроизводил его без единой ошибки. Отец Мартина был известным певцом, выступавшим на оперной сцене, и Мартин с детства полюбил оперное искусство. По его словам, он знал великое множество опер и каждую мог проиграть от начала и до конца. Но особенно Мартин любил музыку Баха, что меня поистине удивляло: каким образом умственно недоразвитый человек постигает грандиозное монументальное творчество гениального немецкого композитора? Однако с фактами не поспоришь. Однажды, встретившись с Мартином, я дал ему прослушать кассеты, на которых были записаны три произведения Баха: «Магнификат», «Вариации Голдберга»[193] и одна из кантат. Прослушав эти произведения, Мартин музицировал целый вечер с мастерством профессионального музыканта.

До знакомства с Мартином я особенно не задумывался о когнитивной структуре удивительной одаренности идиотов-савантов и принимал их способности за проявление механической памяти или механического мышления. Однако, наблюдая за Мартином, я пришел к заключению, что он владеет не только уникальной механической памятью, но и структурной, специфичной архитектурной памятью. Последнее подтверждалось тем, что, играя Баха, он с блеском воспроизводил движение нескольких самостоятельных голосов, образующих одно гармоническое единство, — к примеру, фугу или канон. Добавлю, что он и сам сочинял несложные фуги. Сам Мартин не мог объяснить природу своих необыкновенных способностей, что было немудрено: его таланты носили скрытый характер.

После Мартина мне пришлось наблюдать и других савантов (художников, чудо-счетчиков и савантов, «специализировавшихся» на календарных вычислениях). Все они имели исключительные способности, но только эти способности были особого сорта, являясь необычными дарованиями, ограниченными небольшой когнитивной областью. В то же время способности идиотов-савантов являются хорошим основанием для суждения о множестве различных форм интеллекта, потенциально независимых друг от друга. Вот что пишет по этому поводу Ховард Гарднер[194] в своей работе «Границы разума» («Frames of Mind»):

Идиот-савант являет собой уникальное проявление одной особо развитой способности человека на фоне его недостаточности в других сферах развития. Идиоты-саванты предоставляют возможность наблюдать человеческий интеллект в относительной и даже, пожалуй, блестящей изоляции.[195]

Далее Гарднер пишет о множестве отдельных и отделимых способностях человека — зрительных, музыкальных, лексических и т. д., — характеризуя эти способности как независимые и автономные с присущими им возможностями действовать в своей когнитивной сфере и, говоря о том, что они имеют свои особые «правила» и, возможно, свою собственную невральную базу.[196]

Идиотов-савантов с различными формами одаренности в восьмидесятые годы наблюдала Беата Хермелин со своими коллегами. Эта группа ученых установила, что зрительные возможности идиотов-савантов значительно продуктивнее, чем у нормальных людей, при выявлении существенных признаков наблюдаемой сцены или наблюдаемого объекта, что, в частности, помогает при рисовании. Эта группа ученых также установила, что зрительная память таких савантов не фотографическая и не эйдетическая, а категориальная и аналитическая, позволяющая савантам не только воспроизводить запечатленное в ней, но и составлять свои образы, заниматься импровизацией.

Хермелин вместе со своими коллегами наблюдала, среди прочих савантов, умственно отсталого Лесли Лемке, обладающего уникальным музыкальным талантом. У Лемке, как и столетие назад у Слепого Тома, феноменальная музыкальная память. Прослушав лишь раз любое произведение, он тут же повторяет его с тончайшими оттенками экспрессии. К тому же, по словам Хермелин, он владеет искусством импровизации, используя произведения композиторов от Баха до Бартока и следуя при этом их стилю.

Исследования показывают, что существуют несколько отдельных автономных когнитивных способностей, каждая со своими алгоритмом и правилами, как и предполагал Гарднер. Ранее прослеживалась настроенность считать «творческие» способности идиотов-савантов экстраординарными, странными, однако в настоящее время эти способности, кажется, пытаются отнести к «норме», отличая их от способностей обыкновенного человека только тем, что они обособлены и гипертрофированы.

Мне кажется, здесь имеется повод для возражения, и не потому, что саванты резко отличаются от нормальных людей, и даже не потому, что их одаренность проявляется в раннем возрасте, а главным образом потому, что их удивительные способности возникают, минуя предварительные фазы развития. Так, Мартин в двухлетнем возрасте пел отрывки из опер, а Надия в три с половиной года с удивительным мастерством рисовала все, что попадалось ей на глаза, при этом неведомо как овладев приемами передачи пространства. Даже дети, у которых с годами обнаруживаются способности к рисованию, начинают с каракулей. Надия миновала этот этап. Этот этап миновал и Стивен. По свидетельству Криса Марриса, Стивен еще в семилетнем возрасте с ошеломляющим мастерством рисовал виды Лондона, в то время как его сверстники, если и рисовали, то это были обычные невразумительные рисунки.

Таланты савантов проявляются очень рано, но способности эти могут в дальнейшем не развиваться, а могут и вовсе сойти на нет. Так, когда Стивену было семь, его способности к рисованию признавались феноменальными (естественно, для своего возраста), однако через десять-двенадцать лет он рисовать лучше не стал, хотя и расширил свой кругозор.

Кроме того, необыкновенные таланты савантов более автономны, чем дарования нормальных людей, и даже обладают автоматичностью. Когда Стивен рисовал, он мог слушать плейер, разговаривать или петь — другое занятие ему не мешало. Джедадая Бакстон мог решать фантастические по сложности математические задачи даже во время разговора или работы. Хотя некоторые подсчеты занимали у него довольно продолжительное время, они не мешали ему работать, жить жизнью обыкновенного человека.

Можно предположить, что невральный механизм савантов коренным образом отличается от неврального механизма обыкновенных людей, с помощью которого они развивают свои умственные и творческие способности. Все это наводит на мысль, что у савантов может находиться в мозгу специфический высокоразвитый «нейромодуль», который «включается» при воздействии на него надлежащих стимулов, после чего работает на полную мощь. Так, близнецы-саванты, «календарные счетчики», увидев календарь в шестилетнем возрасте, стимулировали свою потенциальную одаренность, установив на бессознательном уровне алгоритм и правила, которые позволили им понять закономерности в структуре календаря, в результате чего они могли «жонглировать» его числами — например, установить, какой день недели придется на определенное число даже в неблизком будущем. Для того чтобы провести подобное вычисление, нормальному человеку придется (если только он сможет) также разработать подобный алгоритм (но только на сознательном уровне), на что уйдет много времени и труда.

Необычайные умственные и творческие способности как саванта, так и нормального человека с возможностями саванта, могут неожиданно бесследно исчезнуть. Так, Владимир Набоков, помимо прочих талантов, обладал в детстве необыкновенными математическими способностями, однако после перенесенной в семилетнем возрасте лихорадки, сопровождавшейся делирием, эти способности полностью растерял. Набоков пишет, что этот необыкновенный математический дар, неведомо как появившийся и потом таинственно сошедший на нет, имел мало общего с его личностью и, казалось, подчинялся своим собственным правилам поведения, отличаясь от других его дарований, также проявившихся еще в детстве.

Таланты нормального человека развиваются постепенно, внедряясь в разум и становясь частью личности. Им чужды необычная изоляция и автоматизм дарований савантов.[197]

Но разум не только собрание различных талантов, и он не может состоять из набора отдельных модулей, как полагают некоторые неврологи и психологи. Такое устройство разума исключает его основное достоинство — назовем его «кругозором», который присущ каждому нормальному человеку. Разум, скорее, имеет супрамодульный вид, который и помогает развиваться настоящим талантам. Модульная структура разума исключает становление личности, становление «Я». Поэтому позволительно утверждать, что разум нормального человека наделен согласующей силой, объединяющей все отдельные способности разума, в том числе способность анализировать и обобщать чувственный опыт. Именно эта сила делает разум конструктивным и рефлексивным, ориентированным на социальные силы высшего уровня.

Эту универсальную единую силу Курт Голдштейн назвал «абстрактно-категориальной способностью» организма. Исследуя повреждения мозга, он нашел, что при значительном его повреждении (например, при поражении лобных долей), кроме специфических расстройств организма, наблюдается и нарушение абстрактно-категориальной способности человека.

Голдштейн также исследовал проблемы развития человека и вместе с Евой Ротман и Мартином Ширером в 1945 году опубликовал заслуживающую внимания работу «История идиота-саванта. Экспериментальное изучение индивида» («А Case of „Idiot Savant“…»). В этой работе авторы рассказывают об аутичном подростке Л., обладавшем удивительной памятью и необыкновенными музыкальными и математическими способностями. Отмечая его дарования, авторы работы указывают на то, что способности Л. «независимы друг от друга». «Теоретически он мог бы стать профессиональным музыкантом или математиком, — пишут исследователи, — однако Л. не стал ни тем, ни другим, несмотря на свои таланты и регулярные упражнения». Характеризуя его, авторы пишут о неспособности Л. к абстракции, одной из основных операций мышления.

Далее авторы пишут о последствиях этого дефекта развития:

Неспособность к абстракции проявляется во всем его поведении. Л. не понимает и не использует речь в ее символическом и концептуальном значениях. До него не доходит, о чем идет речь, если разговор носит абстрактный характер, он никогда не задает вопрос «почему», не понимает воображаемых ситуаций. Этот же недостаток является подоплекой его малой социальной осведомленности, отчужденности, узкого кругозора, неспособности абсорбировать культурные ценности. Та же неспособность к абстракции негативно влияет и на его дарования, ибо препятствует самопознанию внутренних психических актов и состояний. Свои таланты Л. не может развить сознательно. Эти таланты остаются ненормально конкретными, специфическими, стерильными и не отражают определенные общественные запросы. Это, скорее, карикатуры на подлинные таланты.

Если выводы, которые сделал Голдштейн вместе со своими коллегами, исследуя внутренний мир идиота-саванта, достаточно обоснованы, и если допустить, что и Стивен не способен или относительно не способен к абстракции, то можно задаться несколькими вопросами. Насколько Стивен может развиться как личность? В какой степени доступны для его понимания внутренние психические акты и состояния? В какой мере ему по силам анализировать и обобщать чувственный опыт? В каких пределах он может абсорбировать культурные ценности? В свете выводов, сделанных вышеперечисленной группой исследователей, возникают не только эти, но и многие другие вопросы, с которыми сталкиваешься при ознакомлении с парадоксом удивительных одаренностей, присущих идиотам-савантам с их аномальным разумом.

В октябре 1991 года я встретился со Стивеном в Сан-Франциско. За то время, что я не видел его, он заметно изменился. Он вырос, похорошел, голос его окреп. Когда мы с ним встретились, Стивен первым делом стал рассказывать мне о показанных по телевизору сценах землетрясения, произошедшего в Сан-Франциско в 1988 году. «Земля в расщелинах. Кругом разрушенные дома. Мосты снесены. — Стивен говорил короткими фразами, напоминавшими хайку.[198] — Машины искорежены. Пожарные гидранты тушат огонь».

В тот же день мы со Стивеном в сопровождении Маргарет отправились на прогулку по Тихоокеанским высотам. Во время прогулки Стивен, устроившись на раскладном стуле, принялся рисовать Бродерик-стрит, петлявшую по склонам холма. Рисуя, Стивен время от времени оглядывал улицу, но больше, как мне казалось, уделял внимание плейеру. Прежде чем он приступил к рисованию, Маргарет спросила его, почему улица так извивается. Ответить на, казалось бы, несложный вопрос Стивен не смог, а когда Маргарет пояснила, что улица извивается, потому что поднимается в гору, обходя крутые участки, Стивен кивнул и бессмысленно повторил слова Маргарет, являя несомненный признак эхолалии. Ему было уже семнадцать, но его умственные способности не улучшились.

Когда мы гуляли, нам внезапно открылась прекрасная панорама залива, усеянного корабликами, меж которых высился Алькатрас.[199] Однако сначала я принял увиденное за сложный замысловатый многоцветный рисунок, похожий на абстрактную живопись, которая обычно вызывает у меня смятение чувств. Осмыслив открывшуюся картину, я поинтересовался у Стивена, какое впечатление произвела на него красивая панорама, но внятного ответа не получил.

Зато Стивен меня поистине удивил, когда мы продолжили разговор. Мы заговорили о Сан-Франциско, и оказалось, что его любимое здание в городе — Трансамериканская пирамида. Когда я спросил Стивена «почему», он ответил, что ему нравятся ее формы. «Она состоит из равнобедренных треугольников», — заключил он. Хотя ответ и не отличался геометрической точностью, меня поразило, что Стивен, речь которого обычно носила примитивный характер, использовал в разговоре математический термин. Я, правда, знал, что аутичные люди, особенно в раннем детстве, гораздо лучше осваивают геометрические понятия, чем личностные и социальные представления.[200]

Стивен имел весьма смутное представление об аутизме, своем недуге. Это выяснилось случайно, при любопытных обстоятельствах. Когда после прогулки мы подходили к своей машине, рядом стояла другая с номерным знаком, на котором, к моему великому удивлению, было начертано «АУТИЗМ»[201] (шанс встретить такую машину я расценил как отношение один к миллиону). Обратив внимание Стивена на необычный номерной знак, я попросил его прочесть надпись. Он прочел надпись по буквам: «А-У-Т-И-З-М». «Попробуй прочесть слитно», — попросил я. «У…У…Утизм», — выдавил из себя Стивен. «Не „утизм“, а „аутизм“, — поправил я. — Ты знаешь, что это значит?» «Это то, что написано на номерном знаке», — ответил он. На том разговор и закончился. И все-таки было ясно: он понимал, что отличается от обычных людей. Его любимым кинофильмом был фильм «Человек дождя», и мне казалось, что Стивен отождествляет себя с героем этого фильма, аутичным савантом, роль которого сыграл Дастин Хофман. У Стивена была звуковая запись этого фильма, и он ее нередко прослушивал с помощью плейера и в конце концов даже выучил наизусть несколько диалогов, которые иногда декламировал, сохраняя нужные интонации. С плейером Стивен почти что не расставался, однако это не мешало ему рисовать. Он мог погружаться в это занятие, даже слушая музыку. Но увлечение плейером мешало ему контактировать с окружающими, развивать речь.

Находясь под впечатлением от своего любимого фильма, Стивен захотел побывать в Лас-Вегасе, а когда мы приехали в этот город, он потянул нас с Маргарет в казино, воспылав желанием последовать примеру Человека Дождя и провести время за игральным столом. Из Лас-Вегаса мы отправились в Аризону, взяв напрокат «Линкольн-континенталь». Стивен хотел отправиться в путешествие на «Шевроле Импала», но, к его сожалению, такого автомобиля в прокате не оказалось.

Приехав в Аризону и устроившись в одной из гостиниц Финикса,[202] мы направились к Большому каньону. Я припарковал машину у места, откуда открывался прекрасный вид на ущелье. Едва взглянув на каньон, Стивен принялся таращить глаза на находившиеся на стоянке автомобили. Оторвав его от этого увлекательного занятия, я спросил у него, нравится ли ему редкое зрелище, показав рукой на ущелье. Стивен перевел взгляд на каньон и, подумав, ответил: «Прекрасный вид». «А что напоминает тебе это ущелье?» Последовало неожиданное суждение: «Оно похоже на огромное здание».

Удовлетворившись этой приятной мыслью, Стивен принялся рисовать. Правда, на этот раз он водил рукой не слишком уверенно (каньон, как-никак, мало похож на здание), и все-таки рисунок ему удался. «Ты — гений», — восхищенно сказала Маргарита. Стивен улыбнулся и буркнул: «Да».

Полюбовавшись рисунком Стивена, мы решили предоставить ему возможность обозреть каньон с высоты, устроив прогулку на вертолете. В воздухе пилот вертолета стал рассказывать об истории Большого каньона, о его геологии, но было заметно, что Стивен его не слушает, предпочтя крутить головой и осматривать примечательное ущелье.

Оставив Большой каньон, вертолет полетел над каменистой пустынной местностью, наиболее примечательной видимой растительностью которой были цереусы, гигантские кактусы. По левому борту отчетливо виднелся Брадшо, горный кряж, в котором в восьмидесятые годы обнаружили залежи драгоценных металлов. Вскоре характер местности изменился. Теперь внизу лежала равнина, усеянная опунциями.[203] Кое-где паслись лошади и ослы и даже вилорогие антилопы. «Прекрасный ландшафт, — сказал Стивен, — но здесь не хватает автомобилей». Его реплика меня раздосадовала: оценить по достоинству «прекрасный ландшафт» Стивен не смог.

Тем временем он, вооружившись карандашом и бумагой, за неимением своих любимых автомобилей стал рисовать кактусы, которые, видно, счел символами Запада,[204] как раньше признал гондолы главной достопримечательностью Венеции, а небоскребы — главной достопримечательностью Нью-Йорка. Внезапно внизу я увидел небольшого зверька. «Койпу!»[205] — непроизвольно воскликнул я. По всей вероятности, звучание этого слова привлекло внимание Стивена, ибо он, оторвавшись от рисования, с видимым удовольствием воскликнул следом за мной: «Койпу! Койпу! Койпу!», после чего вернулся к рисунку, который выполнил превосходно.

В тот же день Стивену удалось особенно отличиться. Во второй половине дня мы отправились на машине к каньону де Шелли. Приехав к ущелью, мы познакомили Стивена с повстречавшимся нам индейцем-навахо, тоже художником, как раз собиравшимся рисовать. Индеец пригласил Стивена присоединиться к нему и привел в место, откуда открывался наилучший вид на каньон, — вид, позволявший, по его утверждению, слиться с таинствами ущелья, являвшегося священным местом индейцев. Рисуя, индеец стал рассказывать Стивену об истории и обычаях своего племени, но Стивен, похоже, его не слушал да и своему рисованию, казалось, не уделял пристального внимания, ибо почти беспрерывно крутил головой, что-то нашептывая. И все-таки, как ни странно, ему каким-то неведомым образом удалось придать своему рисунку таинственность, магическую окраску (что признал и индеец), хотя Стивен, по моему разумению, был лишен всяких идолопоклоннических эмоций и просто рисовал то, что видел. Маргарет сочла по-другому. Она предположила, что Стивену удалось испытать нечто вроде благоговения перед древним святилищем, ощутить его ауру. Наши мнения опять не сошлись, как в то время, когда мы оценивали впечатления Стивена от пения хора в ленинградском монастыре. Тогда я посчитал, что пение задело Стивена за живое, а Маргарет рассудила, что он отнесся к пению безучастно. Новое расхождение в наших оценках лишний раз подтвердило, как трудно иногда было понять, что чувствует Стивен на самом деле.

И все же, наблюдая за Стивеном, я в конце концов пришел к заключению, что его чувства, эмоции радикально отличаются от чувств нормальных людей — и не силой их проявления, а прежде всего локальным характером. Его эмоции казались мне простым поверхностным выражением ощущений от случившегося события, подмеченной сценки или увиденного предмета — ощущений, которые глубоко не затрагивали его. Он мог реагировать на какое-то происшествие точно так же, как и другие, но проявление этих чувств скорее объяснялось его наблюдательностью и в отдельных случаях подражанием, а не повышенной восприимчивостью к внешним воздействиям, которую обычно называют «чувствительностью». Стивен мог нарисовать прекрасный рисунок, не имея эстетических чувств, он мог оценить церковное песнопение или передать «таинство» каньона де Шелли, не имея никаких собственных верований.

На следующее утро, проснувшись, я услышал в соседней комнате номера, предоставленной Стивену, звуки музыкального инструмента. Оказалось, что эти звуки издает Стивен, придав рукам чашеобразную форму и поднеся их ко рту. «Что это?» — спросил я. «Кларнет», — улыбнувшись, ответил Стивен. Затем я услышал звуки тубы, трубы, флейты и саксофона.

Вернувшись к себе, я погрузился в раздумье, размышляя о предрасположенности Стивена к имитации. В детстве он был расположен к эхолалии, зачастую повторяя слово или слова, только что произнесенные другим человеком. Это явление наблюдалось и по сей день, проявляясь, правда, значительно реже — обычно в то время, когда Стивен был утомлен или чем-то расстроен. Эхолалия — непроизвольное, рефлекторное, не окрашенное эмоциями явление, и может проявляться даже во сне. У Стивена в последнее время эхолалия проявлялась иначе. Когда в вертолете он повторял за мной: «Койпу!», то придал этому восклицанию свою интонацию, окрашенную собственными эмоциями. Он нередко декламировал с чувством и диалоги из «Человека дождя», но вместе с тем иногда произносил тот же текст автоматически, рефлекторно, без выражения, что я принимал за проявление болезненной «одержимости», зависимости от неотвязного раздражителя.

Такая «одержимость» может быть присуща и людям, перенесшим энцефалит или страдающим синдромом Туретта. Автоматическое, машинальное имитирование является проявлением физиологической силы низшего уровня, берущей верх над разумом индивида. Такая сила может обусловливать и большинство автоматических проявлений аутичного имитирования. Влечение к имитации может выразиться и на более высоких уровнях жизнедеятельности, обернувшись потребностью подражать чьим-то достоинствам и даже их превзойти. В этом смысле Мира Ротенберг иногда сравнивает аутичных людей с решетом, постоянно соприкасающимся с достоинствами других, но не способном эти достоинства удержать. Вместе с тем, по ее суждению, основанному на многолетних исследованиях, аутичные люди все же не лишены собственной личности.

На следующее утро, в последний день пребывания в Финиксе, проснувшись в половине восьмого, я вышел на балкон полюбоваться восходом солнца. «Привет, Оливер!» — услышал я голос Стивена, стоявшего на соседнем балконе. «Прекрасное утро», — улыбнувшись, добавил он и, наведя на меня объектив поляроида, щелкнул затвором. Этот дружеский жест я воспринял как прощание с Аризоной. Когда мы вышли из отеля на улицу, Стивен, оглянувшись по сторонам, приподнято произнес: «До свидания, цереусы и опунции. Надеюсь, еще увидимся».

Поездка в Аризону мне многого не дала. Прийти к определенному заключению о подоплеке парадоксальных способностей Стивена я не сумел. Зато Маргарет была в восхищении от поездки и все время хвалила Стивена, добавляя, что своими рисунками он доставляет нам огромное удовольствие. В душе я с Маргарет соглашался: рисунки Стивена были великолепны, но только было неясно, доставляют ли они удовольствие ему самому, или он радуется только тогда, когда его хвалят.

На обратном пути мы заехали в «Деари Куин».[206] В ресторане Стивен приметил двух девушек и время от времени бросал на них горячие взгляды. В конце концов он отважился к ним подойти. На первый взгляд, он производил впечатление нормального человека, и когда он подошел к девушкам, они мило улыбнулись ему, но стоило ему с ними заговорить в своей обычной, наивной детской манере, они переглянулись и захихикали, после чего демонстративно заговорили между собой, вынудив Стивена удалиться.

За то время, что я не видел его, Стивен не только вырос, но окреп физически, возмужал, и в том, что его стали занимать девушки, не было ничего удивительного. Маргарет поведала мне также о том, что Стивен стал следить за своей внешностью и одеждой. Она нередко заставала его у зеркала, которым он раньше почти не пользовался. В том, что Стивен стал разборчив в одежде, я убедился и сам, когда он при мне сказал: «Мне нравятся светло-голубые ковбойки, полинявшие джинсы и черные ботинки, что носят на Западе». «А что скажешь о ботинках Оливера?» — лукаво спросила Маргарет. «Довольно невзрачны», — ответил Стивен, едва взглянув на мою новую обувь.

Неудача Стивена при встрече с девушками в «Деари Куин» легко объяснима. Обладая ограниченными умственными способностями, в обществе посторонних, чужих людей он терялся или нес околесицу. Приятелей у него было мало, и время по большей части он проводил в семейном кругу, в обществе матери и Аннетт, которых очень любил. Дома он чувствовал себя настоящим мужчиной, защитником матери, хотя и сам нуждался в опеке. В свободное время Стивен главным образом рисовал или, насколько я рассудил, имея тому немалые доказательства, предавался фантазиям. Приведу пример.

Стивен был в восторге от телевизионного сериала «Беверли-Хиллз, 90210». Однажды он мне признался: «Я влюблен в Дженни Гарт. Она самая красивая девушка в Лос-Анджелесе. Она красит губы красной помадой. Ей двадцать один. Она из Иллинойса. Она снимается в „Беверли-Хиллз, 90210“. Я влюбился в нее еще в 1991 году. В сериале она исполняет роль Келли Тейлор». Из дальнейших разговоров я выяснил, что Стивен питает симпатию не к одной Дженни Гарт, а ко всем артистам, занятым в сериале. «Я коллекционирую их фотографии, — сказал Стивен, — а недавно выслал артистам несколько своих лучших рисунков». Далее он мне рассказал, что проектирует для своих любимых артистов пентхаус на Парк-авеню.[207] Тогда он будет жить вместе с артистами, став членом их творческого союза. По вечерам, после работы на телестудии, они будут собираться в пентхаусе и есть за одним столом. Все эти воображаемые картины Стивен перенес на бумагу.

Однажды Маргарет, совершая со Стивеном очередную поездку, случайно обнаружила в его гостиничном номере и другие рисунки, тоже плод фантазии Стивена, — рисунки, изображавшие обнаженных девиц. Эти рисунки хранились в отдельной папке, чему Маргарет удивилась, ибо, хотя Стивен и уделял много времени рисованию, о сохранности рисунков он не заботился — мог их испачкать, помять или просто выкинуть в урну. Однако в том не было ничего удивительного, что Стивен хранил эротические рисунки в отдельной специальной папке. Эти рисунки он рисовал лишь для себя, и Маргарет действительно увидела их случайно — Стивен, понятно, оставил папку неприбранной по забывчивости. Обычно он, несомненно, прятал папку в укромном месте, подальше от чужих глаз, ибо рисунки эти отображали его интимный, внутренний мир, его нужды и помыслы, в отличие от его обычных рисунков, являвшихся простой репродукцией увиденных объектов и сценок.

Фантазии Стивена, нашедшие воплощение в эротических зарисовках, были вполне естественными, но в то же время говорили о том, что повзрослевшему Стивену не хватает женской любви. Но самое печальное было в том, что этой любви он мог не дождаться, и неизвестно, догадывался ли об этом сам Стивен.

В июле 1993 года мне позвонила Маргарет, сообщив возбужденным голосом, что у Стивена обнаружилось музыкальное дарование. «Необыкновенный талант, — добавила она горячо. — Вы должны приехать и убедиться». Я удивился, но больше всего тому, что обычно невозмутимая Маргарет была так взбудоражена.

Музыкальные способности Стивена, так же как и его способности к рисованию, проявились еще в раннем детстве. Лоррейн Коул однажды мне сообщила, что Стивен, когда еще едва говорил, прекрасно имитировал различные звуки. В одном из писем Коул мне написала:

Как-то Стивен, посмотрев кинофильм, записанный на кассету, изобразил одного из персонажей этого фильма, посетителя ресторана, пришедшего в ярость от плохого обслуживания. Изображая этого человека, Стивен не произнес ни одного внятного слова, извергал только звуки, сопровождая их яркой мимикой, но и эти звуки, и мимика в точности повторяли действия рассвирепевшего скандалиста, в чем мы удостоверились, посмотрев еще раз привлекший внимание Стивена эпизод.

О другом случае проявления тех же способностей Стивена рассказала мне как-то Маргарет. Стивен вместе с ней ездил на несколько дней в Японию и за это время перенял у японцев их жесты и интонации, чем так рассмешил Эндрю, приехавшего в аэропорт встречать возвратившихся путешественников, что тот едва не разбил машину.

Словом, я был прекрасно осведомлен о способности Стивена к имитации, знал я и о его любви к музыке, которая доставляла ему, пожалуй, даже большее удовольствие, чем занятие рисованием. О пристрастии Стивена к музыке прекрасно знала и Маргарет, но из одного лишнего случая его проявления (пусть даже неожиданного и яркого) она не стала бы меня срывать с места. Видно, Стивен и впрямь привел ее в удивление своей способностью к музыке, тем более что Маргарет сообщила мне и о том, что Стивену нашли опытную учительницу, некую Еву Престон, с которой он занимается раз в неделю.

Получив эту интересную информацию, я решил съездить в Лондон, приурочив приезд ко дню, в который Стивену давали урок. Со мной согласилась поехать моя родственница, Лиз Чейз, профессиональная пианистка, не только искусный практик, но и знаток теории музыки.

«Привет, Оливер!» — как обычно, поздоровался со мной Стивен, а затем поприветствовал и Лиз Чейз, которую я представил ему. Поздоровавшись с нами, он немедленно уселся за пианино и по заданию Евы Престон стал играть гаммы, а затем перешел к аккордам, начав с мажорных трезвучий. Стивен играл легко и непринужденно, весьма довольный своим занятием. Казалось, терции и квинты — интервалы Пифагорейского музыкального ряда — знакомы ему с рождения. «Этому я его не учила», — заметила Ева.

«А теперь октавы, пожалуйста», — попросила она. Стивен кивнул и радостно улыбнулся, словно ему пообещали дать шоколадку. «А теперь вместе сыграем блюз, — продолжила Ева. — Ты играй в верхнем регистре, а я буду играть в басовом». Стивен начал импровизировать в высоком диапазоне, ограничивая сначала импровизацию нижней половиной октавы, но затем, осмелев, заиграл в более широком диапазоне, а в последней импровизации поднялся до самой высокой ноты. «Импровизировать довольно легко, для этого много ума не надо, — заметила Лиз. — Если человек одарен и владеет композиционными приемами вариации, то умение варьировать является почти что автоматическим». Вместе с тем она похвалила Стивена, отметив, что он играл «с большим чувством».

Затем Стивен сыграл «What a Wonderful World». Когда он кончил играть, Ева попросила его проанализировать аккорды мелодии с позиций гармонии. Он выполнил это задание без труда. Затем Ева предложила Стивену прослушать музыкальную пьесу, после чего дать ее толкование. Подобной интерпретацией Стивен занимается на каждом уроке, пояснила она. На этот раз Ева сыграла «Traumerei»[208] Шумана. Стивен слушал внимательно, а когда Ева оставила пианино, он задумчиво произнес: «В этом музыкальном произведении рассказывается... о ласковом солнце... о весело журчащем ручье... о саде с пышными розами... о бледно-желтых нарциссах... об играющих детях».

Выслушав пояснения Стивена, я задумался. Действительно ли, слушая музыку, он «видел» картины, о которых нам рассказал (ведь Стивен не отличался ярким воображением)? Или он научился «расшифровывать» музыку, понимая, что одна, к примеру, является «пасторальной», а другая несет драматическое начало? Позже я поделился своими мыслями с Евой, и она мне сказала, что сначала ассоциации Стивена были ошибочными или эгоцентрическими, не относящимися к теме произведения, но после того как она ему объяснила, какие чувства и образы соответствуют различным по форме музыкальным произведениям, он стал лучше понимать музыку, но она полагала, что Стивен и «чувствует» музыку.

Затем Ева предложила Стивену спеть любую песню по его усмотрению. Он выбрал «It’s Not Unusual», песню, в которой мог себя по-настоящему проявить. Он пел с душевным подъемом, чуть пританцовывая и «держа» в руке воображаемый микрофон, представляя себе, что выступает в концертном зале, полном народу. «It’s Not Unusual» — коронная песня английского певца Тома Джонса, но, исполняя ее, Стивен подражал Джонсу только телодвижениями, а в голос вкладывал интонации, присущие Стиви Уандеру.[209] Я не верил своим глазам: Стивен преобразился. Его вечно набок склоненная голова неожиданно выпрямилась, обычно тусклые невыразительные глаза зажглись вдохновением, а скованность и апатия улетучились. Казалось, от аутизма и следа не осталось. Однако, закончив петь, Стивен снова ушел в себя, склонив голову набок.

Урок музыки, за которым я наблюдал, стал откровением для меня, и не потому, что я убедился в новой одаренности Стивена (случается, что человек, страдающий аутизмом, наделен разными дарованиями), а главным образом потому, что Стивен во время урока жил необычной для себя жизнью, проявляя эмоции, которых я не ожидал от него. Эта необычайность особенно проявилась во время пения. Когда Стивен пел, то казалось, он вовлекает в это занятие все свое тело со всем репертуаром движений, жестов и мимикой. Правда, для меня так и осталось неясным, подражал ли Стивен при пении известным ему певцам или сумел «войти в образ», понять замысел сочинителя. Я вспомнил, как Стивен по памяти рисовал портрет женщины работы Матисса. Тогда Стивен сумел извлечь «экстракт» из стиля художника и использовать его при работе. В то время я задался вопросом: было ли восприятие Стивена чисто зрительным или ему удалось понять манеру Матисса и его индивидуальное видение на более высоком чувственном уровне. Похожий вопрос возник у меня и позже, когда я узнал о том, что Стивен декламирует диалоги из «Человека дождя». Тогда мне казалось, что Стивен отождествляет себя с героем этого фильма, аутичным савантом, но вероятен и другой вариант: постоянная декламация одного и того же текста могла являться симптомом эхолалии. Из всех этих недоумений вытекал главный вопрос: были ли одаренности Стивена обычными «идиотическими талантами» (в терминологии Курта Голдштейна) или они являлись продуктом его рассудка, его собственной личности?

Голдштейн считает «разум» абстрактно-категориальным, концептуальным образованием и все другие его проявления называет «патологическими», «стерильными». Возражая Голдштейну, замечу, что, помимо концептуальных, существуют и другие полезные проявления разума, хотя неврологи и психологи редко вспоминают о них. Одними из таких проявлений разума являются мимика и пантомимика, позволяющие человеку выражать свои чувства, — способности, не менее важные, чем умение говорить. Мерлин Дональд[210] в своей работе «Происхождение современного разума» пишет о том, что выразительные движения человека, проявляющиеся в мимике и пантомимике, в течение миллиона или более лет служили специфическим кодом для передачи чувств, оценок, отношений к событиям и явлениям человеку прямоходящему, пока, не научившись абстрактно мыслить и говорить, он не превратился в человека разумного.[211]

Наблюдая за тем, как Стивен поет, сопровождая пение выразительными движениями, я подумал о том, почему бы по крайней мере некоторые аспекты аутизма и савантизма не отнести к категории нормального развития личности (пусть даже гипертрофического), основанного на выразительных движениях человека и сопряженного с неполноценным развитием абстрактно-символической базы. Однако затем я решил: если такое суждение и возможно, оно касается частностей, и при оценке личности Стивена не стоит уходить в сторону. Стивен — не человек прямоходящий, не «чудо-счетчик» и вовсе не идиот.

Развитие Стивена с раннего детства было своеобразным, качественно отличным как от развития нормального человека, так и от развития идиота-саванта. Он конструировал мир своеобычным путем, и его дарования развивались совместно с его способами познания, с его собственной личностью. Я так и не смог в полной мере установить, как думает Стивен, как текут его мысли, какими путями и как он конструирует мир, какие силы использует при проявлении своих дарований. Однако можно определенно сказать, что, несмотря на недостаточную способность к абстракции (одной из основных операций мышления), Стивен преуспел в подражании, которое помогало ему, к примеру, при рисовании воспринимать конкретные образы и рисовать «явь» (хотя, вероятно, бывали случаи, когда значение этой «яви» ему было не уяснить), и «явь» эту он рисовал с неподражаемым мастерством, проявляя своеобразный талант.

Однако о наличии подлинного таланта следует судить по результатам деятельности человека, которые должны отличаться принципиальной новизной, оригинальностью подхода. Талант человека выражается потребностью в творчестве, которое предполагает наличие у индивидуума не только способностей, но и мотивов, воображения, интуиции. Талант выражается и в потребности человека раскрыть и расширить свои созидательные возможности. Творчество связано с внутренней жизнью личности, с потоком новых идей и сильными чувствами.

Творчество в таком его понимании, вероятно, навсегда останется для Стивена недоступным. Но и отображение «яви» с недюжинным мастерством — не меньшая одаренность, чем «подлинные» способности, имеющие творческое начало. Рассказывая в одной из своих работ о Хосе, страдавшем аутизмом художнике, я отмечал, что он живет в своем собственном особенном мире, состоящем из многочисленных, но не связанных между собой (хотя ярких и образных) частностей — или, говоря словами Марселя Пруста, состоящем из «собрания отдельных моментов», не связанных с прошлым и не воздействующих на будущее. Но и такое восприятие мира не мешало Хосе замечательно рисовать. Особенно хорошо ему удавались рисунки растений, которые даже использовались в качестве иллюстраций книг по ботанике. (К слову сказать, я слышал об аутичном художнике, выполнявшем заказы Королевского ботанического сада.).

При наблюдении одаренных аутичных людей нередко возникает вопрос: влияет ли аутизм на их удивительные способности и в частности на способности к рисованию? У большинства аутичных людей отсутствуют яркие способности к рисованию, а большинство художников не подвержено аутизму, но если у аутичных людей проявляется такой дар, то, вероятно, существует взаимосвязь между этим удивительным даром и аутизмом. Если такая связь действительно существует, то обоснованно утверждать, что искусство аутичных людей приобретает как сильную, так и слабую сторону аутизма: исключительную способность к обстоятельной репродукции и верность стереотипу. Однако я не уверен, что можно говорить об «аутичном искусстве».

Едва ли можно говорить и о том, что искусство повлияло на развитие Стивена, изменило его характер или кардинально сказалось на его интеллектуальных способностях. Но в этом, вероятно, нет ничего особенно удивительного. Многие художники, даже с мировым именем, жили ничем другим не примечательной жизнью. Вместе с тем нельзя не сказать о том, что Стивен избежал участи многих аутичных людей (пятьдесят процентов которых не используют речь, отказываясь от общения с окружающими, а девяносто пять процентов ведут бесцветную жизнь), — и тому в немалой степени помогло постоянное занятие рисованием. Но главную помощь Стивену оказали, конечно, люди. Без поддержки со стороны одного дарования недостаточно. Хосе, не менее одаренный, чем Стивен, не получив необходимой поддержки, остался на обочине жизни. Стивену, в отличие от Хосе, помогли многие люди и прежде всего Лоррейн Коул, Крис Маррис и Маргарет Хьюсон, которые не только поддерживали его интерес к рисованию, пытаясь развить его одаренность, но и старались развить его самого. Маргарет часто брала его с собой в путешествие, чтобы показать ему мир, а в 1993 году устроила его в художественное училище. Однако его пассивность, апатия не пропали, и, на мой взгляд, Стивен и дальше будет нуждаться в помощи, подобно Слепому Тому, которого постоянно опекал и поддерживал полковник Бетьюн.

И все же способности Стивена к рисованию могут не получить последующего развития, да и сам Стивен может не развиться как личность. Но это не принижает его, как и не умаляет его таланты. Его недостатки, как это ни удивительно, приносят и пользу. Его видение мира имеет свои достоинства, ибо, не приемля концептуальности, отображает «истинную» действительность, пусть и статичную. Да, Стивен ограничен в своих возможностях, он странен, недоразвит и аутичен, но у него имеются силы для постижения и изображения мира, что дано далеко не каждому.

Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе Антрополог на Марсе

7. Антрополог на Марсе.

Вернувшись в июле 1993 года в Соединенные Штаты после встречи со Стивеном Уилтширом,[212] я в том же месяце поехал в Массачусетс навестить Джесси Парк, страдающую аутизмом художницу, которая рисует лишь природные аномалии и звездное небо (о ее жизни и увлечении рисованием ее мать написала повесть «Осада» («The Siege»), интересную книгу, полную тонких и поучительных наблюдений). После визита к Джесси я побывал в нескольких школах для аутичных детей, а затем отправился в Кэмп-Уинстон, летний лагерь таких детей, расположенный на берегу Онтарио. Одним из воспитателей в этом лагере был Шейн, мой приятель, страдающий синдромом Туретта. Его непомерная импульсивность, обусловленная моторными тиками, может расшевелить любого ребенка. Затем я направился в Калифорнию навестить семью аутичных людей, в которой этим недугом страдают супружеская чета и их двое детей. Пообщавшись с этой семьей, каждый из членов которой по-своему одарен, я направился в Колорадо, в Форт-Коллинс, повидать Темпл Грэндин, наиболее примечательную аутичную женщину, которая, несмотря на свою болезнь, стала доктором философии[213] (в области биологии) и теперь преподает в Колорадском государственном университете и, кроме того, имеет свой бизнес.

Хотя аутизм и был описан почти одновременно в сороковых годах XX века Лео Каннером и Гансом Аспергером, они разошлись в оценках, характеризуя этот недуг. Каннер был склонен считать эту болезнь «очевидным несчастьем», а Аспергер находил в этом расстройстве и положительные особенности — «специфическую оригинальность мышления и своеобычность познания, которые могут привести в будущем к значительным достижениям в жизни».

Согласно суждению Каннера, аутичные дети умственно недоразвиты и, довольно часто, в значительной степени. По его наблюдениям, у многих аутичных детей бывают нервные срывы; наблюдаются и более «мягкие» неврологические симптомы заболевания: спазмы, тики, бесцельная суетливость, атетозоподобные движения пальцев рук, а иногда и мышечный тремор, похожий на проявление паркинсонизма. У некоторых детей отмечается повышенная чувствительность, проявляющаяся беспричинным плачем и недовольством; другие дети, наоборот, адекватно не реагируют даже на неприятные раздражители. По наблюдению Каннера, речь аутичных детей лишена прямого социального назначения и часто сводится к бессвязному многословию, пустой болтовне или фразам-штампам. Дорис Аллен, психолог, назвала этот симптом детского аутизма «семантико-прагматическим дефицитом».

В отличие от Каннера, Аспергер, характеризуя аутичных детей, которых он наблюдал, отмечает нормальные (а иногда и высокие) умственные способности и сообщает о том, что неврологических отклонений у них, как правило, наблюдалось не так уж и много.

Каннер и Аспергер наблюдали аутичных детей в течение многих лет в стационарных условиях и дали настолько полное описание аутизма, что в настоящее время его трудно дополнить. И все же в семидесятых годах XX века Беата Хермелин и Нейл О’Коннор вместе со своими коллегами, опираясь на когнитивную психологию, сфокусировали внимание на психических проявлениях аутизма. В их работах (в частности, в работе Лорны Уинг) говорится о том, что у аутичных детей наблюдаются три главных основных нарушения: нарушение социального взаимодействия с другими людьми, нарушение речевых и неречевых средств общения и нарушения восприятия образов и игровой деятельности. Все эти нарушения не случайны, утверждают исследователи, ибо являются следствием недостаточного развития организма. Аутичные люди, продолжают они, не только не понимают чужого разума, но и «не чувствуют» своего.

Однако до сих пор не существует теории, объясняющей все проявления аутизма. Не разработали такую теорию и Каннер с Аспергером.

Аутизм касается глубин онтологии, ибо вызывает радикальные отклонения в развитии мозга и разума человека. Наше проникновение в суть аутизма имеет поступательное движение, но происходит слишком медленно. Полное понимание аутизма, вероятно, станет возможным лишь при дальнейшем развитии технического прогресса и после разработки концепции, о которой сейчас можно только мечтать.

В настоящее время, когда разговор заходит об этом недуге, то люди (в том числе и большая часть врачей) рисуют картину «классического детского аутизма» и, характеризуя ребенка, страдающего этим расстройством, упоминают о его инфантильности, стереотипных движениях, недоразвитой речи, о психологическом отчуждении, выражающемся в уходе от контактов с окружающей действительностью и погружении в мир собственных переживаний, из чего делают вывод, что такого ребенка ждет незавидное будущее, в котором он многого не добьется.

Такое сужение взгляда на аутизм выглядит странным, ибо дети не исчезают с лица земли, а растут, достигая зрелого возраста. Можно вполне согласиться с тем, что аутичный ребенок имеет много дефектов, но следует сказать и о том, что некоторые аутичные дети, вопреки ожиданиям, со временем обретают нормальную речь, овладевают профессией, а наиболее одаренные добиваются значительных достижений. Таким образом, часть аутичных людей может жить полноценной жизнью, хотя они и сохраняют своеобразие аутичного человека.

На такие возможности «высокофункциональных» аутичных людей указал Ганс Аспергер, и теперь, когда заходит речь о таких индивидуумах, говорят, что они страдают синдромом Аспергера. Люди с таким синдромом, в отличие от больных классическим аутизмом, могут в известной степени заниматься самоанализом и рассказать наблюдателю о своих чувствах и побуждениях. Люди с классическим аутизмом таким свойством не обладают, и об их «внутренней» жизни можно только догадываться.

Возникает вопрос: велико ли отличие синдрома Аспергера от классического детского аутизма (симптомы аутизма у трехгодовалых детей соответствуют обеим формам недуга) или синдром Аспергера является разновидностью детского аутизма, проявляющейся у наиболее одаренных «высокофункциональных» людей? (Изабель Рэпин, невролог, специалист в области аутизма, указывает на то, что индивидуум, страдающий классическим аутизмом, и индивидуум, страдающий синдромом Аспергера, отличаются друг от друга двумя биологическими особенностями даже в тех случаях, когда часть симптоматики на поведенческом уровне совпадает). Также неясно, следует ли считать симптомами аутизма пристрастие человека к одному-единственному занятию, ярко выраженную рассеянность, необщительность — особенности людей, которых нередко считают странными, эксцентричными, нелюдимыми.

Аутизмом страдают люди всех рас и национальностей, всех слоев общества (примерно один человек из тысячи), но причины этого психического расстройства также остаются неясными. Аспергер считал причиной заболевания биологический дефект эмоциональной активности, аналог врожденных физических и умственных недостатков. Каннер считал причинами аутизма психогенные факторы, отмечая, что детский аутизм является следствием отсутствия в раннем возрасте материнского тепла и внимания и общей аффективной положительной атмосферы. Во времена Каннера и Аспергера аутизм иногда принимали за «защитную реакцию организма» или даже за проявление детской шизофрении. Однако в шестидесятых годах возобладало суждение, что аутизм имеет органическую природу (чему в немалой степени способствовала опубликованная в 1964 году работа Бернарда Римлэнда «Детский аутизм» («Infantile Autism»)).

В настоящее время не вызывает сомнений, что предрасположение к аутизму объясняется биологическими причинами, а в отдельных случаях — генетическим фактором, обусловливающим врожденный характер психических нарушений. Аутизм, вызванный генетическим фактором, может сопровождаться такими психическими расстройствами, как дислексия, навязчивый невроз или синдром Туретта. Но аутизм может быть и приобретенным. Это выяснилось в шестидесятых годах, когда в результате эпидемии краснухи большое число детей, заразившись этой болезнью в утробе матери, обрели аутизм. Остается неясным, вызваны ли так называемые регрессивные формы аутизма (при которых дети в возрасте от двух до четырех лет иногда теряют навыки речи и интерес к другим людям) генетическими причинами или они развиваются под влиянием окружающей обстановки. Аутизм может также являться последствием метаболических нарушений (таких, как фенилкетонурия) или следствием повреждений, вызванных механическими причинами (таких, как водянка головного мозга).[214]

Аутизм и аутизмоподобные расстройства могут, хотя и редко, развиться и у взрослых людей, в частности, в послеэнцефалитный период. (У некоторых моих пациентов, о которых я рассказал в книге «Awakenings», проявлялись, насколько я мог судить, признаки аутизма.).

Несомненно, и до сих пор родители аутичных детей, сталкиваясь с их отчужденностью, молчаливостью и угрюмостью, винят в этом себя. Они стараются оказывать таким детям всяческое внимание, проявляют о них заботу, но все их попытки преодолеть детскую отчужденность могут оказаться напрасными. Поиски способов лечения аутизма ведутся давно. Отец одного из аутичных детей поведал мне с горечью:

Нам то и дело предлагают новое «чудо-средство» от аутизма. Сначала порекомендовали диету, потом заговорили о пользе магнезии и витамина В6, затем сказали, что непременно помогут психолого-педагогические мероприятия, а теперь предлагают заняться побудительными контактами.

Сын этого человека, мальчик двенадцати лет, характеризовался крайней степенью отчужденности и не поддавался никакому лечению — вероятно, от этого и проистекал пессимизм его отца. Отношение к лечению аутичных детей самое разное: одни пользуются хотя бы некоторыми способами лечения, другие все отвергают.[215]

Не существует двух одинаковых аутичных людей, проявления этой болезни у каждого человека различны. Кроме того, может существовать наиболее сложное (и потенциально созидательное) взаимодействие между аутичными и другими свойствами индивидуума. Иногда достаточно взгляда, чтобы выявить аутизм, но для того чтобы понять аутичного человека, надо изучить всю его жизнь.

Впервые я наблюдал аутичных людей в государственной психиатрической лечебнице в середине шестидесятых годов. Многие мои пациенты были умственно и физически недоразвитыми людьми, а некоторые, помимо заболевания аутизмом, страдали и другими психическими расстройствами. Однако и среди этих больных находились своеобразно одаренные люди. Одни, к примеру, обладали удивительными математическими способностями, другие хорошо рисовали, напоминая своими талантами аутичных людей, описанных Каннером и Аспергером. Однако таланты эти были необычными, специфическими, изолированными от рассудка и личности, и имели признаки савантизма, к которому я в то время проявлял большой интерес.

Большинство моих пациентов страдали крайней степенью отчужденности, и лишь с некоторыми больными удавалось наладить взаимодействие. Так, один из больных при мне с удовольствием слушал музыку, а другого больного, подростка, не использовавшего при общении речь, мне удалось приобщить к игре на бильярде. Однажды после игры, когда мы вышли прогуляться по прибольничному садику, он, увидев цветы, неожиданно произнес: «Одуванчики». Это было первое слово, которое я от него услышал.

Многие из аутичных больных в той лечебнице были молодыми людьми, а то и подростками, содержавшимися в больнице с раннего детства вместе с умственно отсталыми и душевнобольными сверстниками, хотя и страдали лишь одним аутизмом, который у них не выявили как самостоятельную болезнь. Такое отношение к аутичным больным существовало издревле. Лишь в последние двадцать лет к таким больным стали относиться иначе, начав открывать для них специальные школы и лагеря отдыха.[216]

Посетив в августе 1993 года несколько таких школ и лагерь в Кэмп-Уинстоне, я повидал самых разных аутичных детей: умственно недоразвитых и смышленых, застенчивых и приветливых — каждый был своеобразен. Когда я приехал в одну из школ, то увидел радостную картину — играющих в школьном дворе детей. Но стоило мне подойти поближе, воодушевление улетучилось: дети не общались друг с другом, каждый был занят самим собой. Один качался на высоких качелях, стараясь взлететь повыше, другой монотонно перекидывал из руки в руку небольшой резиновый мяч, третий кружился на маленькой карусели, четвертый, играя с детскими кубиками, вместо того чтобы что-нибудь построить из них, выкладывал из кубиков длинный ряд, совершая однообразные заученные движения. Стереотипность движений наблюдалась и у части других детей.

Один из учителей школы рассказал мне и о других поведенческих нарушениях, свойственных его подопечным. Одни беспричинно плакали, других внезапно одолевал страх, у третьих крайняя раздражительность переходила в приступ безосновательной ярости. Некоторые дети страдали эхолалией, повторяя все, что им скажут. Один из подростков, по словам того же учителя, сумел запомнить текст телевизионного шоу, которое ему неведомо чем понравилось, после чего неоднократно декламировал этот текст голосами участников представления, повторяя их жесты.

Еще один пример стереотипных движений мне довелось наблюдать в Кэмп-Уинстоне. Там мальчик, вооружившись ножницами, вырезал из газетной бумаги одну за другой дюймовые буквы «Н», находя в этом странное удовольствие. Вместе с тем дети, с которыми я встречался в школах и летнем лагере, выглядели физически крепкими, но их объединяло одно: неразговорчивость, равнодушие, уход от контактов с окружающей действительностью и погружение в мир собственных переживаний.

И все-таки школы приносят несомненную пользу. Пройдя курс обучения, некоторые аутичные дети обретают нормальную речь и даже получают профессию, которая им может помочь устроиться в жизни. Без таких школ, в которые многие аутичные дети ходят с раннего детства, даже наиболее умственно развитые из них сохранили бы свою отчужденность и изолированность от внешнего мира. В школах многие дети в известной мере приучаются к общению с окружающими, и все же их поведение зачастую остается стереотипным. В одной из школ, когда я знакомился с группой учеников, каждый отвечал на мое приветствие одинаковой фразой, произносившейся монотонно, без интонации: «Доброе утро, меня зовут Питер (Джон, Дэвид.). Как поживаете?» Я нередко задумывался о том, станут ли эти дети использовать и дальше автоматизм как средство общения или все же наступит время, когда на смену автоматизму придет желательная раскованность, позволяющая понять внутренний мир аутичного человека.

Юта Фрис в своей книге «Аутизм. Объяснение загадки» пишет: «Аутизм не исчезает. Тем не менее аутичные люди могут в значительной степени компенсировать свои недостатки. Однако даже при этом у них остается нечто, что не возместить и не выправить».

Фрит также предполагает, что у этого «нечто» есть обратная сторона, особый вид нравственной и интеллектуальной энергии, несхожей с энергией обыкновенного человека, но вместе с тем достаточно продуктивной, хотя странной и непонятной. Рассуждая об этой странности, Юта Фрис упоминает юродивых Древней Руси, изобретательного брата Джунипера, последователя святого Франциска,[217] и даже Шерлока Холмса, написавшего монографию «Определение сортов табака по пеплу», в которой описаны сто сорок сортов трубочного, сигарного и сигаретного табака. Отметив странности и пристрастия Холмса, Юта Фрис далее пишет о его «наблюдательности и дедукции, не затуманенных повседневными эмоциями обыкновенных людей», а также о его интеллектуальных способностях, которые позволяли ему решать запутанные дела, ставившие в тупик полицейских с их обычным складом ума.

Ганс Аспергер, рассуждая об интеллекте аутичных людей, назвал его «интеллектом, едва затронутым традиционной культурой», странно «чистым», оригинальным и в то же время имеющим созидательное начало.

Когда я встретился с Утой Фрит в Лондоне, она, прокомментировав свою книгу, посоветовала мне познакомиться с Темпл Грэндин, страдающей аутизмом с раннего детства и являющейся, по мнению Уты, самой удивительной из аутичных людей.

Разумеется, я и раньше слышал о Темпл Грэндин (как и всякий врач, который интересуется аутизмом) и читал ее автобиографические заметки «Ярлык аутичного человека» («Emergence: Labeled Autistic»), книгу, вышедшую в свет из печати в 1986 году. Когда я прочитал эту книгу, то, признаться, у меня зародилось сомнение в чистосердечии автора (в то время предполагалось, что аутичному человеку не по силам заниматься размышлениями о прошлом и самоанализом). Однако затем я неожиданно обнаружил, что книга написана с помощью журналиста, и потому пришел к выводу, что основную работу проделал он. И все же, когда я после этого прочитал несколько статей Грэндин и перечел ее книгу, то мне пришлось изменить свое мнение, ибо во всех этих работах прослеживались огрехи, свойственные аутичному человеку.[218]

Читая автобиографию и статьи Темпл Грэндин, невольно представляешь себе, каким странным и необычным ребенком она была.[219] В шесть месяцев она начала противиться ласкам матери, а в десять стала царапать ее, «как пойманный в капкан зверь». Нормальные контакты нарушились. Темпл описывает свой внутренний мир как мир обостренных чувств, иногда достигавший мучительной интенсивности. Когда ей было три года, ее уши были под стать «приемникам, включенным на полную громкость», а все ее чувства лишены управления, и лишь тонкое обоняние доставляло ей настоящее удовольствие. По признанию Темпл, она была крайне импульсивным ребенком и нередко впадала в беспричинную ярость. Обычные нормы и правила поведения были не для нее. Темпл пишет:

Нормальные дети лепят поделки из пластилина. Я для тех же целей использовала свой кал и расставляла свои творения по всему дому. Обычные игрушки я разбрасывала по детской. Я отличалась необузданным нравом и, если что было не по мне, крушила все, что попадалось мне под руку, и могла разбить даже ценную вазу. Кроме того, я почти все время орала.

И все-таки, как и многие аутичные дети, Темпл вскоре, не имея потребности в совместной предметной деятельности с другими людьми, обрела сосредоточенность мысли и уравновешенность поведения, пришедшие на смену хаосу чувств и позволившие ей построить свой собственный мир и постепенно выработать свои внутренние критерии в оценке событий.

Темпл пишет:

Я могла часами сидеть на берегу озера, пропуская песок сквозь пальцы и возводя миниатюрные горы. Каждая песчинка интересовала меня, я глядела на нее глазами ученого, смотрящего в микроскоп. Однажды я долго рассматривала собственную ладонь, воображая, что это — карта с целым рядом дорог. Люди вокруг меня казались мне призраками. Даже неожиданный громкий шум не мог отвлечь меня от моего мира.

(Замечу в скобках: неясно, была ли эта сосредоточенность, узконаправленная и вместе с тем интенсивная, проявлением аутизма или средством, позволявшим поставить заслон смятению чувств; подобная сосредоточенность иногда помогает людям с синдромом Туретта.).

Когда Темпл было три года, ее показали неврологу, который нашел у нее аутизм и не исключил помещения ее в психиатрическую лечебницу, упирая на то, что трехлетний ребенок не говорит.

Размышляя над всеми этими данными, я искренне удивлялся, каким образом аутичному человеку, проявлявшему с раннего детства агрессивность и отчуждение от реальности и чуть не угодившему в психиатрическую лечебницу, удалось стать ученым и преуспевающим бизнесменом.

Прилетев в Денвер, я сразу же позвонил Темпл, чтобы удостовериться, что она помнит о месте и времени нашей встречи. Разговаривая со мной, Темпл мне сообщила, что путь до Форт-Коллинса займет немногим более часа, после чего обстоятельно рассказала, как доехать до Колорадского государственного университета, где она работает профессором-ассистентом на биологическом факультете. Я кое-чего не понял и задал Темпл вопрос, после чего пришел в удивление, ибо она слово в слово, от начала и до конца, повторила свое пространное пояснение. Казалось, что весь маршрут, который мне предстояло проделать, состоял в ее представлении из неразрывного целого, не делящегося на части. Суть же сводилась к следующему: въехав в Форт-Коллинс, мне следовало доехать до приметного перекрестка, где расположен ресторан «Тако Белл»,[220] после чего свернуть направо на Колледж-стрит. Повторив свое пояснение, Темпл добавила, что здание «Тако Белл» недавно надстроили и что теперь ресторан перестал быть похожим на былую «очаровашку». Выслушав Темпл, я пришел в еще большее удивление: образная речь, насколько я знал, аутичным людям несвойственна, а слово «очаровашка» было не только сочным, но и, несомненно, метафорическим.

Приехав в университетский городок, я подрулил к зданию биологического факультета. Темпл ждала меня у главного входа. Она оказалась крупной высокой женщиной лет сорока пяти, одетой в джинсы и трикотажную блузку. Она производила впечатление крепкого сильного человека с простыми манерами, безразличного ко всяким условностям. Когда она протянула мне руку, ее рука поднялась неестественно высоко, застыв на мгновение, казалось, в фиксированной угловатой позиции, что я счел за отголосок стереотипа, обретенного в детстве. Темпл энергично пожала мне руку и повела к себе в кабинет. Ее походка была слегка неуклюжей, нескладной, что характерно для аутичных людей. Сама Темпл объяснила свой недостаток проявлением атаксии,[221] вызванной дефектами вестибулярного аппарата и мозжечка. (Позднее я обследовал Темпл и действительно нашел у нее признаки атаксии, однако они были недостаточно выраженными, чтобы повлиять на ее походку.).

Кабинет Темпл был завален бумагами — завершенными и начатыми работами. Все стены обширной комнаты были увешаны фотографиями и чертежами проектов животноводческих строений и предприятий, а полки оккупировали статуэтки животных, приобретенные Темпл во время ее служебных поездок и путешествий. Едва мы вошли в кабинет и заняли места в креслах, Темпл с места в карьер (даже не спросила из приличия, как я доехал) стала рассказывать о себе, поясняя, как ее аутизм увязывается с работой — проектированием животноводческих ферм, загонов для скота, скотобоен и прочих строений и предприятий, необходимых в животноводстве. В конце концов она протянула мне свою книгу с чертежами проектов, выполненных ею в последние годы. Книга называлась «Мясной скот. Уход, содержание и средства обслуживания». Пока я листал книгу, Темпл давала пространные пояснения. Она говорила четко и ясно, ни разу не осеклась, не замялась — каждая ее фраза была выверенной, законченной.

Антрополог на Марсе

И все же часть ее пояснений я, признаться, не понял, ибо предмет, о котором шла речь, был мне попросту незнаком. К тому же, слушая Темпл, я пытался оценить ее логику, склад ума аутичного человека. Все это давалось с некоторым трудом: сказывалась усталость после дороги, к тому же хотелось есть. Встретившись с Темпл, я надеялся, что она предложит мне кофе, но этого не случилось. В конце концов утомленный лавиной четких, но малопонятных фраз, я отважился прервать Темпл и спросил у нее, нельзя ли где-нибудь выпить кофе. Фразы «Извините, мне следовало самой предложить вам кофе» я не услышал, не произошло даже легкой заминки. Вместо этого Темпл резко поднялась с кресла и, сказав: «Пойдемте», повела меня в канцелярию, где готовили кофе. В канцелярии Темпл сухо представила меня нескольким женщинам, убедив меня лишний раз, что церемонии ей несвойственны.

«Пора обедать», — неожиданно произнесла Темпл, после того как мы провели еще час в ее кабинете. Ресторан оказался неподалеку. Стены ресторанного зала были увешаны охотничьими ружьями и рогами животных. Усевшись за столик, мы заказали рагу и пиво. За обедом Темпл рассказывала о том, что прежде чем перенести свой очередной проект на бумагу, она долго раздумывает над ним, пока не увидит его мысленным взором. После обеда я предложил прогуляться, и Темпл привела меня на обширную луговину, расположенную у заброшенной железной дороги. Близился вечер, появились москиты, стрекотали кузнечики. Вблизи железной дороги, у насыпи, я увидел хвощи, одно из моих любимых растений, и выразил восхищение. Темпл косо взглянула на них и констатировала: «Equisetum»,[222] не проявив никаких эмоций.

Когда я летел в Денвер, то читал в самолете сказку, сочиненную одаренной девятилетней девочкой, — сказку, в которой самым чудесным образом переплелись элементы греческих мифов, анимизма[223] и космогонии. Прогуливаясь с Темпл по луговине, я спросил у нее, как она относится к мифам, знает ли их. Она ответила, что в детстве не раз читала мифы Древней Греции и до сих пор помнит миф об Икаре, который, приблизившись к солнцу, упал в море, ибо воск, скреплявший его крылья, растаял. «Еще я помню о Немезиде[224] и гибрисе»,[225] — добавила Темпл. Из дальнейшего разговора выяснилось, что почтения к богам она не испытывает. Не увлекали ее и пьесы Шекспира. Трагический исход взаимоотношений между Ромео и Джульеттой показался ей совершенно необоснованным, а трагедию «Гамлет» она сочла скучной пьесой. Выслушав Темпл, я заключил, что психологически глубокие образы ей непонятны. Словно прочитав мою мысль, она сообщила, что простые, пусть и сильные, чувства людей она понимает, а страсти, пылкие увлечения, притворство, иносказания ставят ее в тупик. «Часто я чувствую себя антропологом на Марсе», — призналась она. Темпл пыталась сделать свою жизнь простой, ясной, определенной, она старалась жить в ясности, не смущаемой никакими сомнениями, и иметь ко всему верный, истинный ключ. За свою жизнь она накопила немало знаний, собрав для себя «коллекцию» полезных «видеолент», которые могла в любое время просматривать своим мысленным взором, что помогало ей сообразовывать свои действия и поступки с поведением обычных людей в схожих ситуациях. Она пополняла свои знания, регулярно читая, и не только новинки по животноводству и биологии, но и периодические издания, включая «Уолл-стрит джорнал».[226]

Продолжая повествование о своей работе, Темпл мне рассказала, что на одном из животноводческих предприятий, которое она проектировала, постоянно ломалась техника, но это случалось только тогда, когда один из работников предприятия по имени Джон был на работе. Она сопоставила эти данные и в конце концов пришла к заключению, что именно Джон выводит механизмы из строя и совершает это намеренно. «Мне пришлось научиться быть подозрительной, — сказала мне Темпл, — и эту способность я обрела на практике. Я могу сопоставить факты, смекнуть в чем дело, но не могу распознать завистливый взгляд». С недоброжелательным отношением она встречалась нередко. «Некоторые люди не в силах понять, как аутичные чудаки могут проектировать предприятия и заниматься разработкой нового оборудования, — продолжила Темпл. — Людям нужна новая техника, и их удивляет, что они не могут создать ее сами, а у какого-то Тома (коллеги Темпл) и у меня масса новых идей». По словам Темпл, она была излишне доверчива, и потому не раз становилась жертвой обмана и объектом бесцеремонной эксплуатации. Замечу, что такой вид простодушия и наивности не является плодом доверчивого характера, а возникает от неспособности понять лицемерие и обман («нечистые помыслы», как выразился Трахерн[227]), что характерно для аутичных людей. И все же, по словам Темпл, благодаря своим «видеолентам» она научилась приспосабливаться к общепринятому укладу жизни, в котором находится место и человеческой непорядочности. Темпл стала преуспевающим бизнесменом, основала свою компанию и теперь получала заказы на проектирование животноводческих предприятий из многих стран мира. Однако общественная и сексуальная жизнь оставалась для нее почти недоступной. «Вся моя жизнь в работе, — не уставала повторять Темпл, — а это не так уж мало». Однако в этом ее признании, как мне явственно показалось, смешивались решимость и боль, отречение от мирских благ и надежда на будущее.

В одной из своих статей Темпл пишет:

Я не принимаю участия ни в общественной жизни нашего города, ни в университетских коллективных мероприятиях. Общаюсь в основном лишь с теми людьми, кто занят в животноводстве, да еще с теми, кто интересуется аутизмом. В выходные я занимаюсь научной работой, пишу статьи или выполняю рабочие чертежи новых проектов. Читаю я, главным образом, литературу по животноводству и биологии; беллетристика с обычно сложным сюжетом не для меня, ибо, забывая прочитанное, я путаюсь в содержании. Описания новых устройств, технологии, научно-технических достижений значительно интереснее. Моя жизнь была бы ужасной, если бы я не добилась успехов в работе.

На следующее утро, в субботу, Темпл заехала за мной в гостиницу на видавшем виде автомобиле с приводом на четыре колеса, на котором она объехала почти весь Запад, посещая мясоперерабатывающие заводы, скотобойни, фермы, ранчо. Еще накануне Темпл пригласила меня к себе, и теперь, когда мы ехали к ее дому, я поинтересовался ее работой над диссертацией, посвященной влиянию условий содержания и ухода на головной мозг свиней, которую она защитила, получив степень доктора философии. Темпл мне рассказала, что в основу диссертационной работы был положен эксперимент, в ходе которого одна группа свиней содержалась в особо благоприятных условиях, а другая — в скверных условиях. Эксперимент показал, что свиньи из первой группы жизнерадостны и общительны, а свиньи из второй группы сверхвозбудимы и агрессивны (почти «аутичны»). (В связи с этим Темпл предположила, что скверное обхождение и невнимательность к детям способствуют аутизму.) «За свиньями из первой группы я постоянно ухаживала, — сообщила мне Темпл, — и так привязалась к ним, что неизменно приходила в смятение, когда вспоминала, что их придется убить». В конце концов свиньи эти были умерщвлены, ибо их мозг необходимо было исследовать. Провожая в последний путь своих подопечных, Темпл жалела их, гладила, утешала. Сама она испытывала мучения. «Я заливалась слезами», — призналась Темпл.

Едва она закончила свой рассказ, как мы подъехали к ее дому, небольшому двухэтажному каменному строению на окраине города. Обстановка комнаты первого этажа (гостиной, как мне пояснила Темпл) была достаточно комфортабельной, хотя и обычной: диван, кресла, картины на стенах, телевизор. Однако у меня создалось впечатление, что Темпл в этой комнате не засиживается, а гости, если в ней и бывают, то редко. Осматриваясь по сторонам, я остановил взгляд на большой цветной фотографии, занимавшей почетное место на одной из стен комнаты. На фотографии был изображен большой сельский дом с фруктовым садом и хозяйственными постройками. «Это ферма моего дедушки в Грэндине, Северная Дакота», — пояснила мне Темпл. По ее словам, другой ее дедушка, будучи инженером, изобрел автопилот. Этим двоим, как сообщила мне Темпл, она многим обязана. Один привил ей любовь к животным, а от второго она унаследовала инженерный талант. Затем Темпл привела меня на второй этаж, где находился ее кабинет. Вся комната была завалена рукописями и книгами, на столе громоздилась пишущая машинка. На одной из стен висела воловья кожа с великим множеством прикрепленных к ней бэджей и шапочек, привезенных хозяйкой дома с различных совещаний и конференций, на которых она, как правило, выступала с докладом. Это было забавное зрелище, ибо рядом с аксессуаром, на котором было начертано «Американский институт мяса», висел другой с надписью «Американская психиатрическая ассоциация». Впрочем, удивляться не следовало: Темпл читала лекции и доклады не только по вопросам животноводства, но и по проблематике аутизма.

Затем Темпл привела меня в спальню (не проявив неловкости и стеснительности, эмоций ей незнакомых), которая была обставлена по-спартански — в ней наличествовали только кровать и столик да еще странный предмет, похожий на длинный ящик, располагавшийся на полу. — «А это что?» — спросил я. Ответ оказался поистине неожиданным. «Это моя обжимная машина, — спокойно сказала Темпл. — Некоторые люди называют ее „приспособлением для объятий“».

Устройство имело две тяжелые деревянные боковины, обшитые с внутренней стороны толстым слоем ватина и прикрепленные шарнирами к длинному, с человеческий рост, основанию, имевшему У-образную форму. У широкой стороны основания располагался блок управления, а от самой конструкции тянулись прочные шланги к стенному шкафу. Отворив дверцы шкафа, Темпл сказала: «Здесь компрессор. Такой используют для накачки шин». «А вам он для чего?» — все еще пребывая в растерянности, озадаченно спросил я. «Компрессор оказывает на тело желательное давление, — ответила Темпл. — Оно может быть постоянным, переменным или пульсирующим. Вы ложитесь в машину, включаете компрессор и регулируете давление с помощью блока управления».

Когда я деликатно спросил, зачем ей все это нужно, Темпл рассказала мне следующее. Когда она была маленькой девочкой, то, как и всякий ребенок, стремилась к ласкам, но только, в отличие от обычных детей, страшилась контактов с людьми. Когда ее обнимали (особенно когда такие ласки исходили от ее тети, не в меру дородной женщины), она испытывала целую гамму чувств: удовольствие и покой, смешанные с ужасом и тревогой. В пять лет Темпл стала мечтать о волшебной машине, которая смогла бы ее ласково обнимать, повинуясь командам. Через несколько лет она случайно увидела в журнале станок для телят[228] и, поразмыслив, сочла, что если его слегка переделать, то из него получится замечательная магическая машина. Темпл рассматривала и другие варианты решения актуальной проблемы (например, с помощью специального надувного костюма), но в конце концов остановилась на первоначальном решении: построить магическую машину, взяв за ее основу станок для телят.

Будучи человеком с практическим складом ума, Темпл вскоре воплотила свою фантазию в жизнь. Первые образцы обжимной машины оказались несовершенными и часто выходили из строя, но в конце концов Темпл соорудила надежную и даже «комфортабельную» машину, отвечавшую предъявляемым к ней требованиям. Машина приносила ей умиротворение, удовольствие и покой — чувства, о которых Темпл мечтала в детстве. Приласкать и утешить ее было некому, и роль утешительницы взяла на себя машина, которая помогала ей преодолевать жизненные невзгоды. Машина эта не стала тайной для знакомых и коллег Темпл, она сама рассказывала о ней и даже показала ее нескольким психиатрам, однако те отнеслись к машине скептически, посчитав ее необычной причудой, на которую Темпл толкнул «всплеск аутизма». Такая оценка на Темпл, целеустремленную женщину, лишенную сомнений и колебаний, нисколько не повлияла, и она сумела описать свое детище на страницах «Вестника детской и подростковой психофармакологии», а в настоящее время ее машина проходит всесторонние испытания в одной из лечебниц. Кроме того, используя накопленный опыт, Темпл сконструировала несколько усовершенствованных станков для животноводческих нужд.

Рассказывая о своих достижениях, Темпл опустилась на колени, а затем легла лицом вниз в обжимную машину, после чего включила компрессор и привела в действие блок управления. Боковины машины соединились, зажав тело Темпл. Ничего более странного и диковинного я в жизни не видел, но вскоре согласился в душе, что машина достаточно эффективна. Голос Темпл, резкий и громкий, стал мягким и тихим. «Я вся отдаюсь машине, — сказала она, — расслабляюсь, чувствую умиротворение и тепло. Вероятно, я сейчас ощущаю то, что другие люди, общаясь, дают друг другу». Затем Темпл мне рассказала, что, оказываясь в машине, она часто вспоминает своих родителей, свою любимую тетю, учителей и в то же время чувствует их любовь, платя им взаимностью. Темпл казалось, что машина отворяет ей дверь в мир обычно недоступных эмоций и позволяет, даже учит ее жить жизнью других людей, разделяя их чувства.

Через двадцать минут Темпл вылезла из машины успокоенной, просветленной, более мягкой, более женственной, а когда я, надеюсь, тактично рассказал ей о своих наблюдениях, она, улыбнувшись, ответила, что явную перемену в ее расположении духа после пользования машиной легко заметит и кошка.

Произнеся эту реплику, Темпл, показав на машину, предложила мне испытать ее действие не себе. Отказаться было немыслимо. Залезая в машину, я чувствовал себя достаточно глупо, но меня утешала мысль, что Темпл воспринимает процедуру всерьез и, когда сама при мне залезала в свою машину, совершенно не тушевалась. Оказавшись в машине, я, к своему удивлению, и впрямь почувствовал удовольствие, напомнившее мне ощущения, которые я испытывал в молодости, занимаясь подводным плаванием, когда вода, давя на меня, обволакивала все тело, словно заключая в свои объятия.

Оставив в покое обжимную машину и почувствовав прилив сил, мы поехали на экспериментальную животноводческую ферму, содержавшуюся университетом, где Темпл занималась исследовательскими работами. До встречи с Темпл я полагал, что ее аутизм не проявляется на работе, однако, познакомившись с ней, я понял, что ее профессиональная деятельность неотделима от личной жизни, окрашенной аутизмом.

По дороге на ферму Темпл рассказывала о своих наблюдениях за животными, находя сходство между их ощущениями и чувствами аутичных людей. «Животных, как и аутичных людей, раздражают высокие звуки, свист ветра или неожиданный громкий крик, — говорила она. — Их также беспокоят зрительные контрасты и резкие неожиданные движения, попадающие в поле их зрения. От легкого прикосновения животное шарахнется в сторону, а крепкое, властное — успокаивает его. Я и сама шарахаюсь в сторону, когда кто-то меня коснется, а если меня начать постоянно трогать, то эти малоприятные действия окажутся сходными с дрессировкой неприрученного животного».

Выслушав Темпл, я пришел к мысли, что она отождествляет ощущения людей и животных, и убеждение это помогает ей сочувствовать своим подопечным и постоянно настаивать на гуманном, человеческом обращении с ними. Это отрадное убеждение частично объяснялось ее аутизмом, а частично жизнью на ферме в детстве, когда она постоянно общалась с животными. «При общении с животными мне помогает образное мышление, — добавила Темпл. — Обычные люди облекают мысли в слова, но путем таких размышлений животных ни за что не понять».

Вероятно, прекрасно развитое образное мышление и образное видение мира, близкое к галлюцинаторному, помогало ей и в работе. Темпл мне рассказала, что до двадцати восьми лет не умела чертить. Оказалось, что помогло ей научиться этому ремеслу наблюдение за работой чертежника по имени Дэвид. «Я долго смотрела, как он работает, — сообщила мне Темпл, — а затем вооружилась теми же инструментами и представила себе, что он — это я. И у меня все получилось, первый же чертеж вышел без единой помарки — я не верила своим глазам. Чтобы добиться успеха, мне не понадобилось учиться черчению, оказалось достаточным представить себя чертежником, Дэвидом, поглотив его самого и его способность чертить».[229]

Образное мышление, по словам Темпл, порождало у нее даже «видения». «К примеру, я иногда мысленно вижу, — говорила она, — как животное входит в станок, причем вижу этот процесс из нескольких точек и даже с некой воображаемой высоты. Иногда я и сама превращаюсь в это животное и тогда явственно чувствую, что оно ощущает, входя в станок». Но если у какого-то человека лишь образное мышление, то этому человеку, видимо, непонятно, как мыслят другие люди, и тогда ему не постичь богатство, глубину, двусмысленность языка, живой образной речи. «У всех аутичных людей, с которыми я встречалась, образное мышление», — добавила Темпл. Возможно, это лишь совпадение, решил я тогда, выслушав Темпл. В то же время возникает вопрос: не является ли такое мышление движущей силой ее аутизма?

Животноводческая ферма обычно представляет собой тихое место, но та, куда мы приехали, встретила нас громким мычанием большого числа коров. «На сегодняшний день намечалось отделить телят от коров», — оглядываясь по сторонам, сообщила Темпл. Действительно, этим и объяснялось необычное поведение обыкновенно смирных животных. Одна из коров, бродившая у загона, мычала особенно громко и возбужденно. «Несчастное животное, — сочувственно произнесла Темпл. — Расстаться со своим чадом — что может быть горше? Люди считают, что животные лишены мыслей и чувств». Такого же мнения придерживался и Скиннер.[230]

Когда Темпл была студенткой и училась в Нью-Хэмпшире, она, заинтересовавшись работами Скиннера, известного бихевиориста, написала ему, а затем и встретилась с ним. «Меня постигло большое разочарование, — сообщила мне Темпл, рассказывая о встрече с этим психологом. — Он мне рассказывал о рефлекторном принципе деятельности мозга. Не могу поверить, что поведение человека, равно как и животного, понимается как совокупность реакций на стимулы внешней среды». По словам Темпл, бихевиористы, отказывая животным в проявлении чувств, считали их чуть ли не автоматами. В те времена, когда она встречалась со Скиннером, с животными обращались безжалостно, как при хозяйствовании на фермах, где их в конце концов умерщвляли на скотобойнях изуверскими способами, так и при проведении научных экспериментов. Темпл от кого-то слыхала, что бихевиоризм враждебен человеческой личности, и, соглашаясь с этим суждением, добавляла, что он враждебен и животным.

Разделив горе с коровами, у которых отобрали телят, Темпл стала говорить о жестокости при убое скота и птиц. «Когда наступает время отправлять цыплят в Макнаггетленд,[231] их берут за лапы и, держа вниз головой, режут им горло, — сообщила она. — Со скотом тоже не церемонятся. Взять, к примеру, кошерные скотобойни. Там, прежде чем перерезать горло животному, его подвешивают за ноги, чтобы кровь прилила к голове. При этом ему нередко ломают эти конечности, и бедное животное кричит от боли и ужаса. К счастью, сейчас наблюдаются перемены. Если правильно организовать дело, животное не будет долго страдать. Ведь уже через восемь секунд после того, как ему перережут горло, освобождаются эндорфины, и животное умирает без излишних мучений. Именно так происходит в природе: койот убивает овцу одним быстрым движением. Я хочу реформировать мясную промышленность. Правда, находятся активисты, которые призывают ее вообще ликвидировать, но это крайние взгляды. Не люблю радикалов ни левого, ни правого толка».

Поделившись со мной этими мыслями, Темпл привела меня в тихое место, где мирно паслись коровы. Она наклонилась и подняла с земли пучок сена. К ней подошла корова и ткнулась ей в руку мордой. Лицо Темпл приняло счастливое выражение. «Сейчас я дома, — сказала она. — Когда я с коровами, мне не надо задумываться. Я знаю, что они чувствуют». Вероятно, и коровы считали ее своей, ощущая ее дружелюбие и заботливость, ибо одна за другой потянулись к ней. Ко мне не подошла ни одна. Видно, все они признали во мне человека, живущего в мире символов и условностей и не знающего, как вести себя с ними, бессловесными существами. «Общаться с людьми труднее, — добавила Темпл. — Их сложнее понять». Это откровение поразило меня. Я впервые встретился с человеком, который не шутя утверждал, что ему легче общаться с животными, чем с людьми.

Чувства и переживания человека Темпл было трудно понять, хотя она не была лишена чувствительности, но только эта чувствительность распространялась главным образом на животных, которых она жалела и о которых постоянно заботилась. По словам Темпл, она переживала те же эмоциональные состояния, которые испытывали животные, отождествляя себя с ними. Однако, насколько я рассудил, Темпл сочувствовала животным в основном на физическом и физиологическом уровнях, когда, к примеру, животные испытывали боль или ужас.[232]

Когда Темпл была моложе, она едва понимала даже простейшие проявления человеческих чувств; позже она научилась «расшифровывать» их, чувственно не вникая в их суть. (В этой связи мне вспомнился случай, произошедший в школе для аутичных детей, о котором мне рассказала доктор Беата Хермелин. К ней подошла двенадцатилетняя девочка, довольно смышленая, и сообщила, что другая воспитанница, Джоан, «забавно кричит». Оказалось, что Джоан, как выяснила Беата, бьется в истерике. Значение ее крика аутичная девочка не уяснила себе, она лишь обратила внимание на непонятное ей «физическое» явление, найдя его интересным. Уместно сказать несколько слов и о Джесси Парк, о которой я упоминал в истории «Вундеркинды». Джесси Парк пришла в восхищение, оттого что лук вызывает слезы, но в то же время она не могла понять, как можно плакать от радости.)[233]

«Я научилась определять, что человек сердится, — сказала мне Темпл, — или что он в хорошем расположении духа». Это признание говорило о способности Темпл оценивать настроение человека по проявлению им явных сенсорно-моторных «животных» чувств. Придя к этой мысли, я поинтересовался у Темпл, понимает ли она чувства детей, обычно откровенные и простые. К моему удивлению, Темпл ответила, что, общаясь с детьми, она испытывает немалые трудности. (Она привела пример, сообщив, что даже не могла играть с ними в прятки, потому что ей не могло прийти в голову, что они могут спрятаться в самых неподходящих местах.) Темпл добавила, что дети в три и четыре года уже хорошо понимают взрослых неясным ей способом, который ей, естественно, не осилить.

Далее я поинтересовался у Темпл, чем же, на ее взгляд, отличаются от нее обычные люди при взаимодействии и общении. Она ответила, что обычные неаутичные люди при взаимном общении руководствуются условностями, обычаями, скрытыми знаниями, накопленными в течение жизни, — знаниями, большей частью которых она не владеет. Ощущая их недостаток, Темпл старалась «компьютеризировать» поступки и поведение партнеров по взаимодействию и общению в различных жизненных ситуациях и на основании накопленных данных выработать алгоритм своего поведения на все случаи жизни. Естественный путь накопления опыта, как она искренне полагала, ей был недоступен.

Выслушав Темпл, я пришел к мысли, что трудности ее проистекают с раннего детства, ибо в то время она почти не говорила, а в тех редких случаях, когда говорила, путала местоимения и не могла отличить понятия «ты» от понятия «я».

Когда Темпл было три года, ее отдали в детский сад для умственно отсталых детей, где с ней стали заниматься развитием речи. Обучение пошло впрок, и она начала говорить. Хотя Темпл и оставалась аутичным ребенком, обретение связной речи и способности с ее помощью поддерживать отношения с другими людьми помогло ей выбраться из хаоса ощущений. Ее сенсорная система с интенсивными колебаниями чувствительности стала понемногу стабилизироваться. К шести годам Темпл стала хорошо говорить и тем самым перешла рубикон, отделяющий таких, как она, высокофункциональных людей от низкофункциональных, не способных освоить связную речь. После того как Темпл освоила разговор, триада ее дефектов — социальных, коммуникативных и образных — стала постепенно сдавать позиции. Теперь Темпл общалась с учителями, способными оценить ее индивидуальность и интеллект и противостоять ее патологии: появившемуся граду вопросов, странной сосредоточенности на одном определенном занятии и необоснованной раздражительности. Принесло пользу и привлечение ее к посильному труду: рисованию, лепке, изготовлению различных поделок. В восемь лет Темпл освоила навыки, без труда приобретаемые детьми, едва научившимися ходить и которыми не в силах овладеть низкофункциональные дети.

Вне всякого сомнения, развитию Темпл помогли ее родители, тетя, учителя, но следует также учесть и то, что аутизм с годами ослабевает, и в таком случае с ним легче «ужиться».

В школе Темпл тянулась к своим одноклассникам, доброжелательно к ним относилась, но ее поведение и манера общаться не позволяли установить с ними дружеских отношений. Ей отдавали должное за ее умственные способности, но никогда не принимали в компанию. «Я не могла понять, что неправильно делаю, не могла уяснить себе, почему меня сторонятся, — сообщила мне Темпл. — В то же время я чувствовала, что другие дети отличаются от меня, но чем не подхожу им, уразуметь не могла». И все же она понимала, что другие дети, в отличие от нее, общаясь между собой, используют не одну «ясную» речь, а нечто большее, едва различимое и для нее недоступное, и порой она полагала, что они общаются с помощью телепатии. Со временем она поняла, что существуют своего рода «сигналы» (жесты, телодвижения), а в речи — иносказания (намеки, шутки, метафоры), которые используются в общении, однако сама осилить их не могла, поэтому и стала «компьютеризировать» поступки и поведение партнеров по взаимодействию и общению.

Когда Темпл было пятнадцать, произошло на вид непримечательное событие, однако оно самым серьезным образом повлияло на ее дальнейшую жизнь. В тот год ей довелось увидеть станок для скота, который вызвал у нее значительный интерес. Ее учитель воспринял это по-деловому и предложил ей построить такой станок с его помощью. Темпл с увлечением принялась за постройку, впитывая знания, которые передавал ей учитель, пробудивший у нее интерес к биологии. Так и не осилив метафор, намеков и аллегорий в речи людей, Темпл, занимаясь наукой, неожиданно для себя открыла другой язык — язык научно-технический, который оказался яснее и понятнее разговорного, ибо лишен всяких иносказаний. Приобщившись к этому языку, Темпл решила, что будет и дальше заниматься научной деятельностью. Но в то же время она стала осознавать, что, вероятно, никогда не сможет вести «нормальную» жизнь, познать дружбу, любовь, плотские удовольствия. Замечу, что осмысление такого неприглядного будущего на аутичных людей действует угнетающе и может привести их к депрессии и даже к самоубийству. Однако Темпл сумела справиться с гнетущими мыслями, решив, что замуж не выйдет и посвятит жизнь науке.

Вместе с тем в молодости Темпл была психически неустойчива, и любой неприемлемый раздражитель мог вывести ее из душевного равновесия.[234] Давала о себе знать и гормональная турбулентность. И только позже, когда Темпл закончила колледж и поступила на службу, она стала уравновешеннее, спокойнее. И все же она начала принимать небольшие дозы имипрамина, наркотика, считающегося антидепрессантом. Вот что Темпл пишет в своей книге по этому поводу:

Тягостные поиски смысла жизни канули в прошлое. Я стала спокойнее, рассудительнее и больше не корплю над чем-то одним-единственным. Но антидепрессант подавляет мое усердие, правда, не связанное с работой: за последние четыре года я мало чем пополнила свой дневник. Зато теперь почти не нервничаю, что благоприятно сказывается на бизнесе и на общении с деловыми партнерами и просто с окружающими людьми. Поправилось и здоровье: я забыла об извечном колите. Но если бы я начала принимать антидепрессант в молодости, лет двадцать назад, я бы не добилась успехов в жизни, ибо нервное возбуждение и болезненная целенаправленность в течение долгого времени служили превосходной движущей силой, пока не отразились негативно на психике.

Читая эти строки, я вспомнил, как Роберт Лоуэлл,[235] страдавший маниакально-депрессивным расстройством, сказал мне однажды, что, принимая литий, он стал спокойнее, но от этой бесстрастности пострадала его поэзия, потеряв выразительность.

Размышляя над книгой Темпл и вспоминая наши с ней разговоры, я пришел к заключению, что за последние двадцать лет она достигла не только больших успехов в науке и бизнесе, но и стала раскрепощеннее, общительнее. Еще лет десять назад, когда она только начала читать лекции, она не поддерживала контакта с аудиторией, не смотрела на слушателей и избегала отвечать после лекции на вопросы. Теперь она читает лекции (когда по аутизму, а когда по уходу за сельскохозяйственными животными) в самых разным местах и даже за рубежом. Изменился и стиль прочтения лекций. Теперь Темпл ведет себя непринужденно, раскованно, вставляет в лекции шутки, анекдотические подробности и легко отвечает на заданные вопросы. Стала интереснее и личная жизнь Темпл: у нее появились подруги. Однако стоит заметить, что настоящая дружба для аутичного человека почти недосягаема. Юта Фрис в своей книге «Аутизм и синдром Аспергера» («Austim and Asperger Syndrome») пишет: «Люди, страдающие синдромом Аспергера, не в силах установить настоящих дружеских доверительных отношений с другим человеком, хотя они и могут поддерживать обыденные отношения с другими людьми». Ее коллега Питер Хобсон в одной из своих работ рассказал об аутичном мужчине, который не мог осилить понятия «друг». В отличие от него, Темпл, насколько я рассудил, некоторое представление о дружбе все же имела.

Проведя со мной на животноводческой ферме около двух часов, Темпл, как мне показалось, вздохнула с нескрываемым облегчением, когда пришло время ланча. Действительно, в разговоре со мной ей пришлось заниматься самоанализом — самоанализом на людях, нелегким делом для аутичного человека (хотя ему и приходится постоянного приспосабливаться к неаутичному миру). И все же, насколько я рассудил, этот самоанализ оказался поверхностным (хотя, несомненно, оригинальным и интересным), затронувшим лишь «фасад» личности Темпл и не приоткрывшим завесу над ее внутренним миром.

«Иногда я отождествляю себя с Дейтой», — сказала мне Темпл, когда мы сели в машину. Мы снова разговорились. «Звездный путь»[236] произвел и на меня впечатление. Среди персонажей этого сериала Дейта, андроид, занимал заметное положение. Несмотря на свою бесчувственность, он был любознательным существом, постоянно изучавшим поведение и поступки людей и мечтавшим стать человеком. Темпл не была исключением, сравнивая себя с этим андроидом. С Дейтой отождествляют себя и другие аутичные люди, а иные (с таким же заболеванием) сравнивают себя с мистером Споком.[237]

Когда я ехал с Темпл в машине, мне вспомнилась живущая в Калифорнии аутичная семья Б., которых я не раз навещал. Чета супругов в этой семье, как и их старший сын, страдали синдромом Аспергера, а у младшего сына был классический аутизм. Когда я впервые приехал к ним, то обстановка в доме была настолько «нормальной», что я было решил, что меня неправильно информировали. Однако, познакомившись с домом, я обратил внимание, что большая библиотека состоит из одних научно-фантастических книг,[238] а также не мог мысленно не отметить, что стены оклеены странными шаржированными рисунками, а стены кухни обвешаны нелепыми обстоятельными инструкциями, определявшими порядок приготовления пищи, сервировки стола и мытья посуды. Миссис Б. в беседе со мной отметила, что живет «на границе с нормальностью». «Нам знакомы нормы поведения обычных людей, но в полной мере им следовать затруднительно, — пояснила она. — Мы вроде бы соблюдаем условности, подчиняемся общепринятым правилам поведения, но на самом деле». «Лишь подражаем обычным людям», — завершил ее откровение мистер Б. «Я до сих пор не пойму, что скрывается за условностями людей, — пожав плечами, продолжил он. — Мы видим только внешнюю сторону поведения человека, изнанки нам не понять».

И все же «знакомство с нормами поведения обычных людей» позволило обоим супругам и их старшему сыну овладеть хорошей специальностью, а младшему сыну — посещать обычную школу. Однако они не питали иллюзий относительно своей жизни, испытывая все тяготы аутизма. Впрочем, благодаря своему недугу, мистер и миссис Б. в свое время и познакомились. Это случилось в колледже, где оба учились. По признанию мистера Б., они сразу почувствовали друг к другу безудержное влечение. «Нам казалось, что мы знаем друг друга по меньшей мере тысячу лет», — добавила миссис Б. Хотя их обоих и тяготил аутизм, они почитали свое отличие от других и даже гордились им. Замечено, что чувство радикального и неискоренимого отличия от других настолько глубоко развито у аутичных людей, что они даже считают себя (отчасти, видимо, в шутку) представителями другого биологического вида и ощущают, что аутизм (хотя и является патологией) должен рассматриваться как особый вид бытия людей с нестандартной индивидуальностью, которой можно гордиться.

Нечто подобное, вероятно, испытывала и Темпл. Она хорошо знала о своих недостатках, вызванных аутизмом, но, безусловно, имела понятие и о своих несомненных достоинствах: целенаправленности, серьезности, прямодушии, неспособности к лицемерию. Конечно, эти достоинства сопровождались досадными недостатками, но я пришел к мысли, что Темпл нередко забывала о своем аутизме и тогда чувствовала себя такой же, как все нормальные люди.

После ланча Темпл собиралась мне показать построенную по ее проекту современную скотобойню — мясозаготовительную фабрику, как она ее называла, используя эвфемизм. Исходя из такой перспективы, я заказал на ланч рис с бобами (мяса есть не хотелось). После ланча мы отправились в местный аэропорт, где, сев на небольшой самолетик, полетели на фабрику. Оказалось, что постороннему человеку попасть на нее весьма затруднительно. Еще на ферме Темпл переоделась в форменную одежду с атрибутикой скотобойни, а мне, подумав, вручила ярко-желтую шляпу, которую обычно носит санитарный инспектор. «Вполне гармонирует с вашими брюками и рубашкой, — сказала Темпл рассудительным голосом, когда я надел головной убор. — Вам остается только не подкачать и выдавать себя за инспектора». Своим поступком Темпл привела меня в изумление — аутичные люди не способны даже на малейший обман, а Темпл, без колебания, решила выдать меня за государственного чиновника. «Не снимайте шляпы, — сказала Темпл, когда мы оказались на территории фабрики. — Вы санитарный инспектор».

Темпл подвела меня к огороженному загону, откуда скот по длинному дугообразному пандусу гонят в основное здание скотобойни. «Дорога на небеса», — произнесла Темпл, кивнув на пандус. Она снова удивила меня. Аутичные люди почти никогда не используют в речи метафоры, да и ирония им несвойственна. Однако, взглянув на серьезное лицо Темпл и немного поразмышляв, я решил, что, сказав «дорога на небеса», она вложила во фразу буквальный смысл, видимо, как-то услышав ее от кого-то другого и запечатлев в своей памяти. В автобиографической книге Темпл рассказывает о том, как однажды в ее детские годы, когда она была в церкви, священник, приведя цитату из Евангелия от Иоанна (глава 10, стих 9): «Я есмь дверь: кто войдет Мною, тот спасется», назидательно произнес: «Перед каждым из вас существует дверь, ведущая на Небеса. Войдите в нее, и вы будете спасены». Рассказав об этом эпизоде из своей жизни, Темпл далее пишет:

Как и многие аутичные дети, я все услышанное понимала буквально. Слова священника произвели на меня глубокое впечатление, и все мои мысли сконцентрировались на поисках двери, ведущей на Небеса. Я должна была найти эту дверь. Дверь в кладовку, дверь в ванную комнату, парадная дверь, дверь в конюшню были тщательно мною исследованы, но ни одна из них не соответствовала высокому назначению. Но вот однажды я залезла на чердак и обнаружила там еще одну дверь — дверь на крышу. Я ощутила огромное облегчение, чувство радости и покоя. Я нашла свою дверь, которая вела прямо на Небеса.

Позже Темпл мне рассказала, что верит в жизнь после смерти хотя бы в виде «сгустка энергии». Приписывала она бессмертие и животным.

Темпл повела меня вдоль дугообразного пандуса, представлявшего собой желоб с толстыми высокими стенами, по которому коровы, когда приходит их время, направляются одна за другой в главное здание скотобойни, не ведая о том, что их ожидает. Затем мы поднялись по лесенке на одну из стен пандуса, и Темпл мне рассказала, что это сооружение она спроектировала сама. По ее словам, изогнутость пандуса удобна коровам, ибо, когда пасутся, они любят ходить по кругу, а высокие стены пандуса не позволяют им «отвлекаться». Далее Темпл мне рассказала, что, войдя в главное здание скотобойни, коровы попадают на ленту конвейера, и их одну за другой убивают выстрелом в голову с помощью пневматической установки. По мнению Темпл, такую же установку можно использовать и при убое свиней, но, как она пояснила, для этих целей обычно применяют электрический аппарат. «Он подобен устройству, который используют при электрошоковой терапии, — добавила Темпл. — У них одни и те же характеристики: сила тока один ампер и триста вольт напряжение. Стоит при проведении электрошоковой терапии допустить хотя бы небольшую ошибку, и пациент отправится на тот свет подобно свинье. Когда я узнала об этом, то пришла в ужас».

Признаться, в главном здании скотобойни мне стало не по себе, но Темпл меня уверила, что коровы идут на убой, даже не подозревая об этом. Она пояснила, что, проектируя скотобойню, посчитала наиболее важным, чтобы животные, оказавшись на фабрике, не могли догадаться о том, какая участь их ожидает. Но каково работать на скотобойне? Оказалось, что Темпл изучала этот вопрос и даже написала статью по этому поводу.[239] Позже я ознакомился с ней. В своей статье Темпл пишет, что рабочие скотобойни быстро приобретают «защитную жесткость» и выполняют свою работу механически, машинально, без всяких эмоций, как человек на конвейере. В то же время она отмечает, что находятся люди, которым нравится убивать и даже мучить животных.

Этих отвратных фактов Темпл коснулась и в разговоре со мной, под конец заявив: «Существует взаимосвязь между третированием животных и пренебрежительным отношением к людям с неизлечимым недугом, и, в частности, с аутизмом. Особенно проявляется такая взаимосвязь в штатах, где существует смертная казнь. А в Джорджии к людям, страдающим аутизмом, относятся хуже, чем к любому животному».

Темпл мечтала изменить отношение общества к людям, страдающим хроническими недугами, в то же время стремясь к упорядочению убоя скота, для чего, полагала, следует реформировать мясную промышленность. (Темпл с горечью говорила, что при умерщвлении животных к ним относятся с уважением лишь в одном случае: когда приносят в жертву богам).

Я вздохнул с большим облегчением, когда мы вышли из скотобойни, где стоял нестерпимый смердящий запах, от которого меня чуть не вырвало. Да и само пребывание в месте, где постоянно умерщвляют несчастных животных, действовало на нервы.

«Одни и те же рабочие этой фабрики убоем скота не занимаются постоянно», — продолжая начатый разговор, произнесла Темпл, когда мы сели в машину, после чего сообщила, что написала статью, в которой рекомендует время от времени менять рабочих, непосредственно занимающихся убоем животных.

Естественно, и сама Темпл не уделяла слишком много времени скотобойне — у нее было много и других важных дел, главным образом по проектированию животноводческих предприятий и конструированию новой сельскохозяйственной техники, которая пользовалась устойчивым спросом. Так, например, сконструированная ею машинка для стрижки овец нашла широкое применение в Новой Зеландии. Конечно, ей помогало в работе превосходное знание психологии, повадок и нужд стадных животных, и я нисколько не сомневаюсь, что Темпл нашла бы себе занятие даже в африканской степи, к примеру, начав консультировать заинтересованных лиц, как соседствовать со стадом слонов.

Размышляя над способностью Темпл без труда общаться с животными, я задался вопросом: способна ли она понимать обезьян (наиболее близких к человеку животных по анатомическому строению и физиологическим функциям) столь же легко, как она понимает коров, с которыми постоянно общается? Или общение с обезьянами поставит ее в тупик и вызовет трудности, подобные тем, которые она ощущала, соприкасаясь с детьми? Позже Темпл мне сообщила: «Имея дело с приматами, я понимаю их умственно, а общаясь с сельскохозяйственными животными, я понимаю их с помощью своих чувств».

Постоянно общаясь с сельскохозяйственными животными, она испытывала к ним нежность и сострадание — чувства, похожие на любовь. Сочувствуя им, когда они испытывали мучение или были чем-то возбуждены, она могла утихомирить любое животное. Темпл мне рассказала, как однажды, по просьбе фермера, она успокаивала его не в меру возбужденных коров, а фермер этот, чтобы ей не мешать и в то же время чтобы перенять ее опыт, подглядывал за ней в щель коровника. Эту историю, происшедшую несколько лет назад, Темпл мне рассказала во всех подробностях, а вскоре мне пришлось подивиться своеобразию ее памяти, ибо она дословно повторила эту историю, в которой, казалось, она снова участвовала от начала и до конца, мысленно воспроизводя все свои действия без малейшего изменения.[240]

Подобная память, нет слов, превосходная — в то же время патологична. Ее достоинства — в сохранении всех деталей прошлого опыта, а недостатки — в их излишней фиксации. Такая память напоминает память компьютера, что признавала и сама Темпл. Она говорила: «Мой разум подобен видеодиску с мгновенным доступом, но если я привожу в действие этот диск, то приходится просматривать его до конца. Стоит мне, к примеру, подумать о несчастных животных, которых ведут по пандусу на убой, как я представляю себе целиком всю картину во всех ее ужасных подробностях. Я могу делать все то, что делали мастера компьютерных спецэффектов, работавших над фильмом „Парк юрского периода“». В другой раз она заявила: «Мой мозг подобен компьютеру, который помогает мне мыслить, мыслить, не торопясь». Такое мышление, несомненно, помогало Темпл в работе. Работая над новым устройством, она сначала представляла себе его мысленно: подбирала детали, компоновала его и также мысленно проверяла в работе. В случае обнаружения неполадок она устраняла их, и только когда устройство было «готово», она принималась за рабочие чертежи, выполняя эту работу почти механически.

Сложнее обстояло дело с абстрактным мышлением. «Чтобы понять пословицу „Катящийся камень мхом не обрастет“, — сказала мне Темпл, — я должна была представить себе, как камень, катясь, отряхивается ото мха». Прежде чем придать определенность абстракции, ей приходилось такое понятие ясно конкретизировать. В школе Темпл не могла понять молитвы «Отче наш», пока не представила себе «силу» проводами высокого напряжения, «славу» — слепящим солнцем, а «согрешение»[241] — табличкой «Частная собственность. Посторонним вход воспрещен».[242]

В своей статье «Жизненный опыт аутичного ребенка» («Mai Experience as an Autistic Child»), опубликованной в 1984 году в «Вестнике ортомолекулярной психиатрии» («Journal of Orthomolecular Psychiatry»), Темпл пишет о том, что даже ребенком успешно справлялась с тестами, представлявшими собой зрительные иллюзии или двусмысленные фигуры, а вот задачи, носившие абстрактный характер, ставили ее неизменно в тупик, что, замечу, типично для аутистов. Вызывало у нее трудности запоминание текста, и чтобы выучить наизусть, к примеру, стихотворение, ей приходилось «превращать» слова в образы. Аналогичный прием помогал ей и при сложных математических задачах.[243]

Образное мышление само по себе не является ненормальным, и Темпл мне рассказала, что знакома с несколькими людьми — инженерами и конструкторами — которые, так же как и она, создают и оценивают свое новое техническое творение мысленно, призвав на помощь воображение, и только потом выполняют рабочие чертежи.[244] Одним из таких людей был Том, ее ближайший коллега, который нравился ей не только своим мышлением, но также веселым нравом и прямодушием, чертой для нее весьма привлекательной. «Мы настроены с ним на одну волну, — призналась мне Темпл, — хотя эту волну можно назвать „ребяческой“, но только это ребячество помогает нам плодотворно работать».

Выслушав столь лестный отзыв о Томе, я допустил, что Темпл любит его и, возможно, находится с ним в связи и даже думает о замужестве. Помявшись, я спросил у нее, случалось ли ей влюбляться и заниматься любовью. Не удивившись вопросу, она ответила отрицательно, пояснив, что в ее понимании любовные отношения между мужчиной и женщиной слишком сложны для аутичных людей, после чего, подумав, добавила, что половое влечение не чуждо и аутистам, но секс в их жизни не главное. «Сама я никогда не влюблялась», — сказала Темпл.

«А что значит влюбиться?» — отважился я на новый вопрос. «Сама не знаю, — она пожала плечами. — Может быть, впасть в беспамятство». Я задал вопрос иначе: «А как, по-вашему, что значит любить?» «Заботиться о других», — ответила Темпл. «А вы о ком-нибудь заботились?» «О животных...» — Темпл замялась, а затем добавила, как мне показалось, с горечью: «Мне кажется, многое в моей жизни проходит мимо меня. Может быть, и любовь. Но только я не понимаю ее. Когда я училась в колледже, моя однокурсница, с которой я жила в одной комнате, влюбилась, как говорят, безответно, в одного из наших преподавателей. Это был приятный интеллигентный мужчина, такой может понравиться. Но разве можно сходить с ума, если тебе не отвечают взаимностью?» Сделав паузу, Темпл добавила: «То же и с музыкой. Я не понимаю ее».

У Темпл был абсолютный слух (что не редкость среди аутистов), не жаловалась она и на музыкальную память. Но музыка не задевала ее за живое, вызывая лишь сухие ассоциации. «Когда я слышу современную танцевальную музыку, — сказала мне Темпл, — мне кажется, что под нее танцуют гиппопотамы». Можно было подумать, что Темпл немузыкальна, несмотря на ее превосходный слух. Однако дело было в другом — в недостаточной динамике ее эмоций и чувств. Темпл могла стать свидетельницей примечательного события, после чего описать его с исключительной точностью, однако в подобном случае лишь педантично обрисовывала его, не проявляя эмоций.

«Во мне недоразвиты эмоциональные цепи», — заметила Темпл. По этой причине, считала она, у нее отсутствовала потребность подавлять неприятные воспоминания и гнетущие мысли. «В моей памяти не существует закрытых файлов, — убежденно сказала Темпл. — В них отсутствует надобность, потому что я ничего не утаиваю, у меня нет никаких секретов. Я допускаю, что у обычных неаутичных людей есть что скрывать от других. Когда наступает необходимость, ваше миндалевидное тело блокирует файлы гиппокампа. У меня такого не происходит».

«Мне кажется, вы не правы, — ответил я. — Подавление эмоций свойственно каждому человеку. Защитный механизм, с помощью которого мысли, побуждения и эмоции, достигающие сознания, устраняются им, существует у каждого». Высказав эту мысль, я усомнился в ее абсолютной правильности. Ведь можно представить себе органические условия, при которых подавления эмоций не происходит. Я вспомнил о мнемонисте (описанном Лурия), который зачастую предавался столь ярким воспоминаниям, что был не в силах их подавить, хотя временами они были такими горькими, что если бы существовала физиологическая возможность вытеснить их из сознания, он бы ею непременно воспользовался. У меня и у самого был пациент (страдавший поражением лобных долей), который не мог отделаться от тяжких воспоминаний о совершенном им преступлении.

А вот примеры иного рода. Другой мой пациент (перенесший кровоизлияние в одну из лобных долей), которого я часто заставал за чтением «Сайентифик Америкэн»,[245] сказал мне однажды, что по-прежнему понимает смысл научных статей, однако потерял к ним былой интерес. Лишился эмоций (в бытность судьей) и другой человек, который также получил повреждение лобной доли. Казалось бы, такая потеря исключает возможную предвзятость судьи и поможет стать ему поистине беспристрастным, однако случилось так, что судья, проявив завидную проницательность, оставил свой пост, мотивируя решение тем, что не сможет теперь вникать в мотивы действий ответчиков, а при свершении правосудия чувства судьи играют не последнюю роль.[246]

Приведенные примеры показывают, что лишь неврологическое повреждение мозга может подавить базис эмоции. Чувствами и эмоциями обладают все люди, и аутисты не исключение, что бы Темпл ни говорила о недоразвитости ее «эмоциональных цепей». Да и сама Темпл постоянно проявляла сострадание и нежность к животным — искренние и глубокие чувства.

Стоит отметить, что Темпл постоянно стремилась понять себя, правда, подыскивая при этом подходящие сравнения и модели. Она чувствовала, что в разуме ее преобладает механическое начало, и часто сравнивала свой разум с компьютером, свои мысли — с расчетами, а свою память с файлами того же компьютера. Она предполагала, что ее разуму не хватает «духовности», которой наделены обычные люди, и считала, что порой мыслит слишком конкретно, оперируя визуальными образами, являющимися продуктом случайных ассоциаций.[247] Темпл считала, что зрительные участки ее мозга вкупе с теми участками, которые отвечают за одновременную обработку большого количества информации, излишне развиты (что характерно, на ее взгляд, для аутичных людей), а речевые участки мозга сравнительно недоразвиты (что тоже характерно для аутистов).[248] Темпл также мне сообщила, что внимание у нее какое-то «вязкое», вроде бы очень цепкое, но лишенное гибкости и подвижности, что она объяснила дефектом своего мозжечка, который был меньше нормы (это показала магнитно-резонансная томография). По суждению Темпл, этот дефект влияет на возникновение аутизма, хотя мнения ученых по этому поводу разделились.

Темпл также считала, что на развитие аутизма влияют наследственные генетические факторы, и ссылалась при этом на собственного отца, замкнутого и педантичного человека, который, как она полагала, страдал синдромом Аспергера или по крайней мере у него были зачатки этой болезни.[249] Темпл также предполагала (вопреки мнению Бруно Беттельхайма[250]), что, хотя окружающая среда и оказывает большое влияние на детскую психику, родители, как правило, непричастны к развитию у детей аутизма, ибо это психическое расстройство само воздвигает барьеры между детьми и родителями, которые они не могут преодолеть, и потому весь спектр детских сенсорных ощущений от ласки и заботы родителей принимает крайне обедненный характер.

Суждения Темпл об аутизме в основном совпадали с существовавшими научными взглядами на это психическое расстройство. Стоит также отметить, что Темпл искренне полагала, что при рассмотрении проблем аутизма уделяют слишком много внимания негативным аспектам этой болезни, пренебрегая ее положительными аспектами. Темпл считала, что если при аутизме одни части мозга имеют некоторые дефекты, то другие части мозга при этом, должно быть, наоборот, развиты выше нормы — особенно у людей, страдающих синдромом саванта, — и с определенным превышением нормы у всех аутистов. Она полагала, что хотя аутичные люди и сталкиваются с многочисленными проблемами, многие аутисты обладают особенными способностями, которые позволяют занять им достойное место в жизни.

В то же время Темпл склонялась к мысли, что ее мозг представляет собой модульную структуру и имеет множество различных форм интеллекта, потенциально независимых друг от друга. При этом она ссылалась на книгу Ховарда Гарднера «Границы разума», в которой он пишет о множестве отдельных и отделимых способностях человека — зрительных, музыкальных, логических и т. д., — характеризуя эти способности как независимые и автономные с присущими им возможностями действовать в своей когнитивной сфере и отмечая, что такого рода способности могут быть сильно развиты у аутичных людей, в то время как способность понять склад чужого и даже своего собственного ума у аутистов развита крайне слабо.

Размышляя об аутизме, Темпл старалась понять, как сущность этого психического расстройства, так и его отдельные проявления, одни из которых даже доставляли ей удовольствие (когнитивные и экзистенциональные проявления, которые, возможно, имели биологическую основу), а другие, доставляя немалые трудности, еще и вводили в недоумение (так, Темпл удивляла ее сенсорная система, то проявлявшая гипертрофированную пассивность, то неумеренную активность, что, по мнению Темпл, не могло объясняться «действием разума»). Вспоминая свое раннее детство, она рассказывала о том, что в шесть месяцев начала противиться ласкам матери, что, хотя и свойственно аутизму, также не объяснить действием разума. В конце концов Темпл сочла, что наиболее близко к объяснению сущности аутизма подошел Гарднер с его теорией о множестве интеллектов, а также Хобсон и те ученые, которые пришли к заключению, что аутизм обусловлен патологической устойчивостью к аффектам и неспособностью к эмпатии. Признавала Темпл и когнитивную психологию, изучив труды Уты Фрит и других теоретиков этого направления в психологии.

Темпл также с усердием изучала результаты химических и физиологических исследований, касавшихся проблематики аутизма, а также результаты визуализации мозга аутичных людей, однако в конце концов пришла к заключению, что все эти исследования носят фрагментарный характер и не являются совершенными. Сама Темпл склонялась к мысли о недоразвитости у аутичных людей «эмоциональных цепей», которые, как она представляла, служат для соединения филогенетически старых эмоциональных частей головного мозга — миндалевидного тела и лимбической системы — со сравнительно недавно развитой частью — с предлобной корой головного мозга. Она полагала, что эти цепи помогают развитию «высшей» формы сознания и позволяют познать себя, свой собственный склад ума, равно как и склад ума других индивидов, т. е. обрести те способности, которых лишены аутисты.[251]

Одну из своих недавних лекций по аутизму Темпл закончила следующими словами: «Если бы я могла щелкнуть пальцами и тем самым освободиться от аутизма, я бы не стала этого делать, ибо аутизм — часть моей личности». Темпл верит, что аутизм имеет своеобычную ценность, свои преимущества. В одной из статей, опубликованных в 1990 году, она написала:

Взрослые аутисты и их родители осыпают аутизм ругательствами, недоумевая, зачем сотворены (Богом или природой) такие психические расстройства, как аутизм, шизофрения и маниакально-депрессивный психоз. Однако, если из организма удалить гены, вызывающие эти расстройства, последствия могут оказаться непредсказуемыми. Возможно, что люди с проявлением этих заболеваний более созидательны и даже более одарены. Если удалить эти гены, то, вероятно, пострадает все человечество.

На следующий день, в воскресенье, Темпл явилась ко мне в гостиницу уже в восемь часов утра, прихватив с собой несколько своих последних статей. У меня сложилось стойкое впечатление, что Темпл не преувеличивала, когда говорила, что вся ее жизнь в работе. Казалось, не знала ни сна, ни отдыха. Даже уикэнд, который она проводила вместе со мной, она, безусловно, рассматривала не как времяпрепровождение в компании гостя, а как сорок восемь часов, отведенных на изучение аутизма и прежде всего ее жизни, которой сопутствует это психическое расстройство. Если временами она представляла себя антропологом на Марсе, то, вероятно, и во мне видела антрополога и, в частности, исследователя, специально приехавшего, чтобы скрупулезно ознакомиться с ее жизнью и, собрав необходимые данные, прийти к определенному заключению о сущности аутизма. Общение со мной она воспринимала как обыденную работу, которую, как всегда, необходимо выполнить исправно и аккуратно. Я посчитал, что именно по этой причине, когда я был в доме Темпл, она провела меня в свою спальню и показала обжимную машину (вряд ли она ее демонстрировала обычным гостям).

Встретившись со мной, Темпл предложила поехать в Национальный парк Скалистых гор, находящийся в двух часах езды от Форт-Коллинса в юго-западном направлении. Оказалось, что сама она ни разу в нем не была (ибо все свое время посвящала работе), но она посчитала, что мне будет интересно ознакомиться с парком. Правда, при этом она добавила, что неформальная обстановка, возможно, поможет мне лучше понять ее аутизм.

Мы сели в автомобиль Темпл с приводом на четыре колеса, который, как я рассудил, весьма подходит для поездки в гористую местность. Когда мы приблизились к парку, дорога сузилась и стала взбираться в гору, петляя между крутыми участками. Внизу виднелись ущелья, в которых бурлила и клокотала вода. Склоны гор были отданы царству вечнозеленых растений, папоротников и мхов. Я постоянно пользовался биноклем и издавал восхищенные возгласы при каждом повороте дороги.

Когда мы въехали в парк, то оказались на обширном плато, откуда открывался прекрасный вид на Скалистые горы с заснеженными вершинами, хотя они и отстояли от нас на добрую сотню миль. Я поинтересовался у Темпл, ощущает ли она их величественность. «Красивые горы, — ответила Темпл, — а величественность — она пожала плечами, — оценить не могу». Отвечая на мой недоуменный вопрос, она пояснила, что многие слова ставят ее в тупик, и чтобы понять их, она не раз прибегала к толковому словарю, но только почти впустую. «Помню, — сказала Темпл, — наряду с такими словами, как „поразительный“, „непостижимый“, „таинственный“, я как-то пыталась понять, что значит слово „величественный“, но в словаре все эти слова объясняются маловразумительными синонимами». «Горы красивые, — повторила Темпл, а затем, помолчав, продолжила, как мне показалось, с тоской и даже с горечью в голосе: — Но они не вызывают у меня того чувства, которое возникает у неаутичных людей при виде красивого зрелища. В этом парке я в первый раз. Правда, Скалистые горы видела и до этого, но лишь однажды, по случаю, хотя и живу в Форт-Коллинсе уже несколько лет».

Спустя некоторое время Темпл высказала похожую мысль: «Когда вы смотрите на цветы или на журчащий ручей, я вижу, что это доставляет вам удовольствие, но меня эти красоты не трогают». Я вспомнил, как накануне, в субботу вечером, когда любовался заходом солнца, опускавшегося за близлежащие горы, Темпл заметила: «Вы любуетесь ярким зрелищем. Я знаю, что оно привлекательно, но оно не задевает меня за живое». Она добавила, что ее отец столь же равнодушен к красотам природы.

Мне вспомнился и наш разговор, состоявшийся в пятницу поздно вечером, когда мы с Темпл прогуливались. «Когда я смотрю на звезды, — сказала она тогда, — то знаю, что должна испытывать благоговение перед ними, но ничем подобным не проникаюсь. Правда, звезды наводят на размышления о вселенной. Я не раз размышляла о Большом взрыве, благодаря которому, как утверждают некоторые ученые, образовалась наша вселенная». «А вы ощущаете ее необъятность?» — спросил я. «Ее необъятность я понимаю рассудком, — ответила Темпл, а затем, помедлив, продолжила: — А какое место занимают в ней люди? Является ли смерть концом нашего бытия? Вероятно, во вселенной существуют высшие силы, которые распоряжаются нашими судьбами». Такие высокие мысли не характерны для аутичного человека. Тогда, я помню, задумался: были ли мысли Темпл лишь результатом работы разума или она все-таки вкладывала в них хоть какие-то чувства?

Пока я вспоминал наши с ней предыдущие разговоры, машина забиралась все выше и выше в горы. Вскоре мы увидели горное озеро, и я выразил желание искупаться (меня всегда привлекали экзотические озера, и я не прочь поплавать в Байкале и Титикаке), но Темпл сказала, что пора возвращаться. В тот день я уезжал, и Темпл сочла, что мне нужно собраться в дорогу не торопясь. На обратном пути мы ненадолго остановились, и я с удовольствием послушал пение птиц и лишний раз полюбовался горным пейзажем. Оказалось, что Темпл знает названия всех растений, но, как она заявила, они не привлекают ее. Когда мы выехали из парка, я увидел сбоку, внизу дороги, широкую полосу воды и попросил Темпл остановиться: я все-таки решил искупаться. Выбравшись из машины, я стал опускаться вниз по откосу. «Стойте! — внезапно крикнула Темпл. — Здесь водосток. Вас унесет к плотине». Я посмотрел вниз, пригляделся. На самом деле, стремнина. С таким течением, пожалуй, не справиться. Я полез вверх. Темпл вздохнула с нескрываемым облегчением. Позже она позвонила подруге и сообщила ей, что спасла мне жизнь.

На пути в Форт-Коллинс мы продолжили разговор о проявлениях аутизма. Темпл мне рассказала о знакомом музыканте, страдающем аутизмом, который обладает даром безошибочной имитации. Какой бы сложной ни была пьеса, он тут же повторяет ее в точности и делает те же ошибки, что и пианисты. Я, в свою очередь, рассказал Темпл о Стивене Уилтшире, аутичном художнике. Мы вспоминали аутичных поэтов, писателей, ученых, философов. Беата Хермелин, которая в течение многих лет наблюдала низкофункциональных аутичных савантов, в одной из своих работ указывает на то, что хотя подобные люди и могут обладать удивительными талантами, таланты эти не имеют созидательного начала. Иное дело люди, страдающие синдромом Аспергера. Кристофер Гиллберг, шведский психиатр, посвятивший немалое время изучению аутизма, отмечает, что одаренные люди с таким недугом обладают созидательными способностями, а их творчество связано с внутренней жизнью личности, с потоком новых идей и сильными чувствами. Он приводит в пример Витгенштейна[252] и Бартока, на его взгляд, страдавших синдромом Аспергера. (Многие аутисты зачисляют в свои ряды и Альберта Эйнштейна.).

Затем Темпл заговорила опять о своей работе и, как мне показалось, с удовольствием вспомнила, как провела меня нелегально на скотобойню, после чего призналась, что ей нравится иногда нарушать общепринятые нормы и правила. «Иной раз, когда я за рулем, то еду с превышением скорости или выезжаю на встречную полосу, — пояснила она, — но это же не серьезные нарушения. В то же время я чувствую: если совершу нечто крайне предосудительное, Бог покарает меня. К примеру, у машины откажет рулевой привод». Я пришел в удивление: как можно увязывать Божью кару с поломкой автомобиля, тем более человеку, лишь недавно здраво рассуждавшему о вселенной? Мое недоумение развеяла Темпл, сказав, что, на ее взгляд, законы и нормы, которым следуют люди, имеют не земное происхождение, а ниспосланы свыше, то ли Богом, то ли космическим разумом. «Когда я бываю на мясозаготовительной фабрике, — добавила Темпл, — то веду себя осторожно, по возможности, милосердно, потому что за мной наблюдает Бог». Однако я счел, что милосердие Темпл объясняется не боязнью Божьей кары, а ее собственными высокими моральными качествами.

Темпл мне сообщила, что по вероисповеданию она католичка, но в вере не придерживается ортодоксальных воззрений и даже смотрит на веру с научных позиций. «Мне кажется, — сказала она, — что во вселенной существует высшая, верховная сила, только не Иисус и не Будда, а некое организующее начало, вышедшее из первоначального хаоса». Затем Темпл снова сказала, что верит в жизнь после смерти, хотя бы в виде «сгустка энергии», а потом тоскливо произнесла: «Большинство людей оставляют потомство, передав ему свои гены, а я могу оставить после себя только свои работы, статьи и книги. Это меня гнетет».

Неожиданно Темпл всхлипнула. «Я не хочу, чтобы мои мысли умерли вместе со мной, — сказала она сквозь слезы. — Меня не интересуют ни деньги, ни положение в обществе, но я хочу оставить свой след на земле и знать, что жизнь прожита не напрасно».

Она вновь привела меня в удивление. Когда мы вышли из машины и стали прощаться, я, с разрешения Темпл, обнял ее, и мне показалось, что она ответила встречным движением.

Выбор всегда субъективен и идиосинкразичен, и в этом разделе книги я привожу список литературы, отобранный по своему усмотрению. В этот список включены и литературные источники, на которые в своей книге я не ссылаюсь, но которые равно относятся к ее теме и также представляют значительный интерес. Полный список литературы, использованный мною в работе, приведен в следующем разделе.

Аннотированная библиография.

Выбор всегда субъективен и идиосинкразичен, и в этом разделе книги я привожу список литературы, отобранный по своему усмотрению. В этот список включены и литературные источники, на которые в своей книге я не ссылаюсь, но которые равно относятся к ее теме и представляют значительный интерес. Полный список литературы, использованный мною в работе, приведен в следующем разделе.

Недавно работа Л. С. Выготского «Основа дефектологии», считавшаяся утраченной, была переведена на английский язык, получив название «The Fundamentals of Defectology».

А. Р. Лурия в своей автобиографической книге «Этапы пройденного пути: научная автобиография» («The Making of Mind») рассказывает о развитии неврологии и о своем приобщении к этой науке. В главе «Романтическая наука» он указывает на необходимость самым подробным и тщательным образом вести историю болезни каждого пациента. Его работы «Ум мнемониста» («The Mind of Mnemonist») и «Потерянный и возвращенный мир. История одного ранения» («The Man with a Shuttered World») — прекрасные иллюстрации этой мысли.

Курт Голдштейн рассматривает вопросы неврологического здоровья, неврологических расстройств и реабилитации в вышедшей в свет в 1993 г. книге «The Organism» (особенно интересна глава 10).

В послевоенные годы вопросы здоровья и болезни особенно тщательно рассматривали Жорж Кангильем и Мишель Фуко. Главная книга Кангильема — «The Normal and Pathological», а главная книга Фуко — «Mental Illness and Psychology».

Джеральд Эдельман опубликовал пять книг, посвященных невральной теории личности, разработанной им в рамках теории «неврального дарвинизма». Последняя из них и наиболее познавательная — «Bright Air, Brilliant Fire».

В книге Израэля Розенфилда «The Invention of Memory» рассказывается об истории развития классической неврологии, а также говорится, как радикально могут быть пересмотрены положения этой науки в свете теории Эдельмана. Я и сам нашел теорию Эдельмана, установившую невральный базис психических процессов от восприятия до понимания, весьма интересной и полагаю, что на базе этой теории могут возникнуть новые направления в неврологии. Я рассмотрел теорию Эдельмана в двух статьях «Neurology and the Soul» и «Making Up the Mind», опубликованных в «Нью-Йоркском книжном обозрении».

Также стоит отметить книги Фримэна Дайсона «Infinite in All Directions», Ильи Пригожина «От существующего к возникающему» («From Being to Becoming») и Мюррея Гелл Манна «The Quark and the Jaguar: Adventures in the Simple and the Complex».

История художника с цветовой слепотой.

В книге Мэри Коллинс «Colour-Blindness», изданной в 1925 г., рассказывается о хирурге, упавшем с лошади, в результате чего он потерял цветовое зрение. Книга Артура Зайонка «Catching the Light: The Entwined History of Light and Mind» особенно интересна суждением о цветовой теории Гете и о ее развитии в трудах Эдвина Лэнда (Зайонк в своей книге также рассказывает о Джонатане И.).

Работа Артура Шопенгауэра о теории цветового зрения, опубликованная в 1816 г., на английский язык не переведена. Но этот же вопрос Шопенгауэр рассматривает и в своем более позднем фундаментальном труде «The World as Will and Representation».

В XIX веке также появилась работа Стивена Турнера «Inthe Eye’s Mind Vision and the Helmholtz-Hering Controversy», рассказывающая о различных теориях цветового зрения, и работа К. Р. Кавониуса, продолжающая эту тему.

Семир Зеки стал пионером в исследовании механизмов цветового восприятия обезьян. Результаты его исследований изложены в его книге «A Vision of the Brain». Об интеграции цветовых восприятий высшим уровнем головного мозга рассказывается в книге Фрэнсиса Крика «The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search for the Soul». Обе эти книги написаны языком, доступным для широкого круга читателей. (В обеих книгах также рассказывается история Джонатана И.).

Антонио и Ханна Дамазио вместе со своими коллегами опубликовали несколько работ, посвященных церебральной ахроматопсии, основанных на наблюдениях пациентов в стационарных условиях. Антонио Дамазио рассказывает о церебральной цветовой слепоте и о других расстройствах зрения в своей самостоятельной работе, вошедшей в сборник «Principles of Behavioral Neurology», а также в недавно изданной книге «Descartes’ Error».

Труды Эдвина Лэнда были недавно полностью опубликованы, но следует обратить особое внимание на яркую работу «The Retinex Theory of Color Vision», опубликованную в журнале «Сайнтифик Американ». О трудах Лэнда прекрасную статью «I Am a Camera» написал Джереми Бернштейн (в этих двух работах также рассказывается о Джонатане И.). О зрительном хаосе, в который погружается человек, лишившись цветового восприятия, рассказывается в телевизионном фильме «Colorful Notions», поставленном на студии Би-Би-Си и показанном в рамках телепередачи «Горизонт» в 1984 г.

В сборнике «The Oxford Companion to the Mind», изданном под редакцией Ричарда Грегори, рассматриваются многие неврологические и психологические проблемы. Особо стоит отметить статьи «Colour Vision: Brain Mechanisms» (автор Том Троскианко), «Colour Vision: Eye Mechanisms» (автор У. А. Х. Раштон) и «Retinex Theory and Colour Constancy» (автор Дж. Дж. Макканн).

О первых шагах цветной фотографии написали интересную статью Грант Б. Ромер и Жаннет Деламур. Статья, называющаяся «The First Color Photographs», была опубликована в декабрьском номере 1989 г. журнала «Сайнтифик Американ», а в его мартовском номере 1990 г. была опубликована и моя статья, посвященная цветной фотографии сороковых годов. Стоит также отметить статью Ральфа М. Эванса «Maxwell’s Color Photograph», опубликованную также в «Сайентифик Америкэн» (в мартовском номере 1961 г.).

Историю человека с врожденной ахроматопсией описал Кнут Нордби в своей работе «Vision in a Complete Achromat: A Personal Account». Фрэнсис Фаттерман, женщина с врожденной цветовой слепотой, чьи письма ко мне я цитировал в книге, начала публиковать свою работу «Achromatopsia Network Newsletter» и надеется установить связь с другими людьми, страдающими ахроматопсией. С ней можно связаться по адресу: Box 214, Berkeley, CA 94701-0214.

Последний хиппи.

Подробное описание синдрома обеих лобных долей головного мозга и амнестического синдрома дано в книгах А. Р. Лурия «Мозг человека и психические процессы» («Human Brainand Psychological Processes») и «Нейропсихология памяти» («The Neuropsychology of Memory»). Обе книги проиллюстрированы примерами из врачебной практики. В работе Франсуа Лермитта «Human Autonomy and the Frontal Lobes» автор указывает на то, что изучение личности, внутреннего мира больного не может быть досконально осуществлено в стенах медицинского учреждения, и потому больных следует наблюдать и в повседневных, обычных условиях.

О негуманном методе лечения психических заболеваний посредством лоботомии пишет Эллиот Валенштейн в книге «Great and Desperate Cure». Макдональд Кричли написал отзыв на эту книгу, помещенный в «Нью-Йоркском книжном обозрении».

Случай, произошедший с Файнизом Гейджем, привлекал внимание неврологов в течение ста пятидесяти лет. В XIX веке описание этого случая приводили в своих работах многие врачи и ученые, начиная с Франца Галля и заканчивая Зигмундом Фрейдом. В наше время этот случай описан Малькольмом Макмилланом в книге «Phineas Gage: A Case for All Reasons» и Антонио Дамазио в книге «Descartes’ Error».

Вопросам памяти посвящены две работы: «The Lost Mariner» и «A Matter of Identity», вошедшие в мою книгу «The Man Who Mistook His Wife for a Hat».

Исследованиями памяти в настоящее время занимается много ученых. Отмечу пока только Ларри Сквайра и Нельсона Баттерса, наиболее активных исследователей в этой области, опубликовавших большое число работ и выпустивших под своей редакцией сборник статей под названием «The Neuropsychology of Memory». Другие работы по исследованию памяти названы мною ниже в списке литературы к истории «Живопись его сновидений».

В настоящее время вызывает большой интерес влияние музыки на больных с психическими расстройствами. Среди литературы, посвященной этому вопросу, следует выделить книгу психиатра Энтони Сторра «Music and Mind», в которой, в частности, говорится о влиянии музыки на головной мозг.

Микки Харт написал книгу «Drumming at the Edge of Magic», в которой рассказывает о музыкальных ритмах и ударных инструментах многих стран мира.

Жизнь хирурга.

Работа Жиля де ля Туретта «Etude sur une affectionnerveuse» была опубликована в 1885 г. Ее в сокращенном виде перевели на английский язык К. Г. Гец и Х. Л. Клаванс, снабдив перевод пространными комментариями и озаглавив «Gilles de la Tourette on Tourette Syndrome».

Книга Мейге и Фейнделя «Les Tics et leur traitement» была опубликована в 1902 г., а в 1907 г. ее перевел на английский язык Кинниер Уилсон. Эта книга привлекает не только своей обстоятельностью, но и уважительным отношением к людям с синдромом Туретта, а также колоритными диалогами между врачами и пациентами. В книгу вставлены и автобиографические заметки одного из больных под названием «Les Confidences d’un ticqueur».

В последнее время стали появляться в печати рассказы о своей жизни больных с синдромом Туретта. Объединив ряд таких сообщений в сборник, Адам Селигман и Джон Хилкевич выпустили книгу «Don’t Think About Monkeys».

Я и сам написал несколько работ по проблематике синдрома Туретта. Это прежде всего «Witty Ticcy Ray», работа, опубликованная в 1981 г., которая позже, вместе с «The Possessed», вошла в книгу «The Man Who Mistook His Wife for a Hat». Синдрому Туретта также посвящены мои работы «Neuropsychiatry and Tourette’s’ Syndrome: A Human Condition» и «Tourette’s and Creativity». Вместе с соавторами я также написал работу «Movement Perturbations Due to Tics», напечатанную в 1993 г.

Ассоциация людей с синдромом Туретта была основана в 1971 г. Ее адрес: 42–40 Bell Boulevard, Bayside, NY 11361. С представителями Ассоциации можно связаться по телефону (718) 224-2999 или (800) 237-0717.

Смотреть и не видеть.

Случаи восстановления зрения после долговременной слепоты документируются с большой тщательностью, начиная с 1728 г., когда Уильям Чезелден удалил катаракту с обоих глаз у тринадцатилетнего мальчика, слепого от рождения. Все случаи восстановления зрения у людей, страдавших долговременной слепотой, опубликованные в печати до 1930 г., собраны в энциклопедической книге Мариуса фон Зендена «Space and Sight». Многие из этих случаев проанализированы Дональдом Хеббом в книге «Organization of Behavior». Один из наиболее примечательных случаев восстановления зрения был описан Ричардом Грегори в соавторстве с Джин Г. Уэллейс. В дальнейшем Грегори более детально рассмотрел этот случай в работе «Concepts and Mechanisms of perception», включив в нее переписку с фон Зенденом. Философскую подоплеку вопроса Вильяма Мулине, заданного Джону Локку, а также случай из практики Чезелдена Грегори рассмотрел в статье «Recovery from Blindness», вошедшей в сборник «The Oxford Companion to the Mind».

Новые методы операций на роговой оболочке глаза описаны Альберто Вальво в его работе «Sight Restoration after Long-Term Blindness».

Последствия поздней потери зрения (утрату зрительных образов, ориентации и даже стирание памяти о назначении глаз) описал Джон Халл в автобиографической книге «Touching the Rock». Восстановлению зрения после продолжительной слепоты посвящена также работа Роберта Хейне «Second Sight».

Исследованию жизни слепых людей, равно как и отношению к ним окружающих, посвящена работа Дени Дидро «Письмо о слепых в назидание зрячим». (Аналогичную работу Дидро написал и о глухонемых — «Письмо о глухонемых в назидание тем, кто слышит и говорит».) В брошюре Ансельма фон Фейербаха, изданной в 1832 г., подробно рассказывается о зрительной агнозии Каспара Хаузера в первое время после того, как его выпустили из лесной землянки, в которой он провел долгие годы.

Немало описаний жизни слепых и в художественной литературе. Стоит отметить произведения Уилки Коллинза «Бедная миссис Финч» и Андре Жида «Пасторальная симфония», а из произведений последнего времени — сочинение Брайена О’Догерти «Странный случай с мадемуазель П.» и пьесу Брайена Фрила «Молли Суини». Героине этой пьесы (как и Верджилу) вернули зрение после продолжительной слепоты путем удаления катаракт. Однако, обретя снова зрение, она столкнулась с непреодолимыми неврологическими и психологическими трудностями, в результате чего окончательно ослепла.

Живопись его сновидений.

Первое сообщение о необыкновенных способностях Франко Маньяни появилось летом 1988 г. в журнале «Эксплораториум Куотерли». Автором материала был Майкл Пирс, который проиллюстрировал свой отчет фотографиями картин художника и фотографиями соответствующих видов Понтито, выполненных Сьюзен Шварценберг.

Эстер Саламан в своей работе «A Collection of Moments» представляет интересное литературное и психологическое исследование «непроизвольных воспоминаний», имеющих место в произведениях Пруста, Достоевского и других писателей. Отрывок из этого сочинения, а также суждения Эрнеста Шахтеля о природе памяти и детской амнезии, взгляды Стромейера на эйдетизм, отрывок из книги А. Р. Лурия «Ум мнемониста» и другие материалы, посвященные изучению памяти, собраны Ульрихом Нейссером в обозрении «Memory Observed».

О воспоминаниях как образной конструкции пишет Фредерик Бартлетт в книге «Remembering», написанной на основе проведенного им ряда экспериментов. О воспоминаниях, которые могут быть вызваны во время хирургической операции на мозгу путем стимулирования аномальных участков височных долей с помощью электрода, пишет Уайлдер Пенфилд (в соавторстве со своим коллегой Перотом) в обширной статье «The Brain’s Record of Visual and Auditory Experience». Описание височной эпилепсии и синдрома Достоевского дано Евой Лаплант в книге «Seized: Temporal Lobe Epilepsy as a Medical, Historical and Artistic Phenomenon».

Психоаналитические соображения по поводу ностальгии приведены в работе Дэвида Уермана «Normal and Pathological Nostalgia».

Вундеркинды.

Даролд Трефферт в книге «Extraordinary People», написанной с использованием трудов Сегена, Дауна и Тредголда и на основании собственных наблюдений, рассказывает об идиотах-савантах. Той же теме посвящена книга Лорен Облер и Деборы Фейн «The Exceptional Brain».

Стивен Смит в книге «The Great Mental Calculators» анализирует способности к математическим вычислениям нормальных людей, умственно отсталых и аутистов.

Весьма интересен двухтомный труд Ф. У. Х. Майера «Human personality». В главе «Гениальность» Майер (и сам необыкновенно талантливый человек) пишет о связи способности к математическим вычислениям с когнитивным бессознательным.

В книге Лорны Селфе «Nadia: A Case of Extraordinary Drawing Ability in an Autistic Child», опубликованной в 1977 г., рассказывается о Надии, аутичном ребенке с необыкновенными способностями к рисованию. Ховард Гарднер в работе «Art, Mind and Brain» также упоминает о Надии, история которой в некоторой степени подвигла его на изучение умственных и созидательных способностей человека. Клара Клейборн Парк в книге «The Siege: The First Eight Years of 360 an Autistic Child» рассказывает о своей аутичной дочери Джесси, сравнивая ее с Надией.

Леон К. Миллер в книге «Musical Savants» повествует о музыкальном саванте Эдди. В работе Нейла О’Коннора и Беаты Хермелин «Visual and Graphic Abilities of the Idiot Savant Artist» рассказывается о некоторых работах Стивена Уилтшира.

Мартин Ширер, Ева Ротман и Курт Голдштейн в монографии «A Case of Idiot Savant: An Experimental Study of Personality Organization», опубликованной в 1941 г., рассказывают об идиоте-саванте Л. и поднимают вопросы, на которые нет ответа и по сей день. И все же, на мой взгляд, в этой работе произведен наиболее глубокий анализ разума саванта (и аутиста). Идиот-савант Л., о котором речь в монографии, являлся, безусловно, и аутистом, однако авторы трудились над монографией до описания Каннером аутизма, и потому этот термин не использовали. В более полном виде монография вышла в 1945 г., и на этот раз ее авторы согласовали текст своего труда с формулировками Каннера.

Мерлин Дональд в книге «Origins of the Modern Mind» пишет о выразительных движениях человека, которые в течение многих лет служили человеку прямоходящему, пока, не научившись абстрактно мыслить и говорить, он не превратился в человека разумного. Джером Брунер в своей работе «Studies in Cognitive Growth» пишет о развитии детских когнитивных способностей и говорит о наличии у детей «постановляющих» представлений и образов.

Джон Макгрегор в работе «Dwight Macintosh: The Boy whom Time Forgot» рассказывает об одаренном умственно отсталом восьмидесятилетнем художнике.

Я и сам написал несколько работ о синдроме саванта. Это — «The Autist Artist», «The Twins», «A Walking Grove». Все они вошли в книгу «The Man Who Mistook His Wife for a Hat».

Наконец следует отметить и книги с рисунками Стивена Уилтшира: «Drawings», «Cities», «Floating Cities» и «Stephen Wiltshire’s American Dream».

Антрополог на Марсе.

Аутизм был впервые описан в работах Каннера, Аспергера и Голдштейна в сороковых годах XX века, а в пятидесятых годах аутизм как психическое расстройство описал Бруно Беттелхейм, правда, ошибочно рассудив, что в аутизме детей виноваты родители. Позже, в 1967 году, он выпустил книгу «The Empty Fortress». В 1964 г. была опубликована книга Бернарда Римлэнда «Infаnti1е Autism», в которой автор исследует биологическую составляющую синдрома.

Понятие «аутизм» было бы недостаточным и неполным без описания повседневной жизни аутичных людей. Такие описания приведены в нескольких книгах. Одной из первых была опубликована работа Клары Клейборн Парк «The Siege: The First Eight Years of an Autistic Child». О своих наблюдениях в организованной ею школе для аутичных детей пишет Мира Ротенберг в книге «Children with Emerald Eyes». Чарльз Харт в книге «Without Reason» рассказал о своем старшем брате и сыне, страдающими аутизмом. О своем аутичном сыне рассказала и Джейн Тейлор Макдоннелл в книге «News from the Border», к которой ее сын написал послесловие. Но, пожалуй, самой интересной и динамичной работой об аутизме является книга Темпл Грэндин «Emergence: Labeled Autistic», изданная в 1986 г., в которой автор раскрывает свой внутренний мир. В 1995 г. вышла еще одна книга Грэндин «Thinking in Pictures: And other Reports from my Life with Autism», в которой приводятся более общие размышления об этом недуге, а также рассказывается об образном мышлении аутиста.

Следует отметить и книгу Юты Фрис «Autism: Explaining the Enigma», а также сборник статей под ее редакцией «Autism and Asperger Syndrom». Среди авторов помещенных в него материалов — Кристофер Гиллберг, Дигби Тантам и Маргарет Дьюи. В сборник также включена работа Франчески Хаппе, в которой она рассказывает о людях, страдающих аутизмом, в том числе и о Темпл Грэндин. Следует отметить и помещенную в сборник статью Лорны Уинг, в которой говорится о деятельности Каннера и Аспергера.

Американское общество аутизма имеет несколько отделений в стране, а также отделение в Пуэрто-Рико. Адрес главного управления: 7910 Woodmont Avenue, Suite 650, Bethesdea, MD 20814; тел. (301) 565-0433 и (800) 328-8476.

В Англии Национальное общество аутизма расположено по адресу: 276 Willesden Lane, London NW2 5RB, тел. — (081) 451-1114. Адрес Общества высокофункциональных аутичных людей: Вох 524, Crow Point, IN 46307.

В Англии Национальное общество аутизма расположено по адресу: 276 Willesden Lane, London NW2 5RB, тел. — (081) 451-1114. Адрес Общества высокофункциональных аутичных людей: Вох 524, Crow Point, IN 46307.

Канадское общество аутизма расположено по адресу: 129 Yorkville Avenue, Suite 202, Toronto, Ontario M5R 1C4; тел.: (416) 922-0302.

Источники.

Adolphs, R.; D. Tranel; H. Damasio; and A. Damasio. «Impaired Recognition of Emotion in Facial Expressions Following Bilateral Damage to the Human Amygdala» Nature 372: 669–672 (December 15, 1994).

Alajouanine, T, «Doestoevski's epilepsy» Brain 86: 209—21 (1963).

Alkon, Daniel L. Memory's Voice: Deciphering the Brain-Mind Code. New York: HarperCollins, 1992.

Asperger, Hans. «„Autistic Psychopathy“ in Childhood». In Uta Frith, ed., Autism and Asperger Syndrome. New York: Cambridge University Press, 1991.

Bartlett, Frederic C. Remembering: A Study of Experimental and Social Psychology. Cambridge: Cambridge University Press, 1932.

Bear, David. «The Neurology of Art: Artistic Creativity in Patients with Temporal Lobe Epilepsy». Paper presented at «The Neurology of Art» symposium, Art Institute of Chicago and Michael Reese Hospital, Chicago, 1988.

Bear, David. «Temporal Lobe Epilepsy: A Syndrome of Sensory — Limbic Hyperconnection». Cortex 15: 357—84(1979).

Bechara, A.; D. Tranel; H. Damasio; R. Adolphs; C. Rockland; and A, Damasio. «Double Dissociation of Conditioning and Declarative Knowledge Relative to the Amygdala and Hippocampus in Humans». Science 269: 1115–1118 (August 25, 1995).

Berkeley, George. A New Theory of Vision. 1709. Everyman ed. New York: Dutton, 1910.

Bernstein, Jeremy. «I Am a Camera». In Cranks, Quarks, and the Cosmos. New York: Basic Books, 1993.

Bettelheim, Bruno. The Empty Fortress: Infantile Autism and the Birth of the Self. New York: Free Press, 1967.

Borges, Jorge Luis. «Funes the Memorious». In A Personal Anthology. New York: Grove Press, 1967.

Boyd, Brian. Vladimir Nabokov: The Russian Years. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1990, esp. pp. 70—1.

Brann, Eva T. H. The World of the Imagination: Sum and Substance. Savage, Md.; Rowman and Littlefield, 1991.

Bruner, Jerome. Acts of Meaning. Cambridge: Harvard University Press, 1990.

Bruner, Jerome, and Carol Feldman. «Theories of Mind and the Problem of Autism». In S. Baron-Cohen, H. Tager-Flusberg, and D. J. Cohen, eds. Understanding Other Minds, 267—91. New York: Oxford Medical, 1993.

Bruner, Jerome S.; Rose R. Olver; Patricia M. Greenfield; et al. Studies in Cognitive Growth. New York: Wiley, 1966,

Cahan, David, ed. Hermann von Helmholtz and the Foundations of Nineteenth-Century Science. Berkeley: University of California Press, 1993.

Calvin, William H. The Cerebral Symphony: Seashore Reflections on the Structure of Consciousness. New York: Bantam Books, 1990.

Calvin, William H. and George A. Ojemann. Conversations with Neil's Brain: The Neural Nature of Thought and Language. New York: Addison-Wesley, 1994.

Canguilhem, Georges. The Normal and the Pathological, tr. Carolyn Fawcett. New York: Zone Books, 1989.

Cavonius, C. R. «Not Seeing Eye to Eye» (review of In the Eye's Mind by R. S. Turner), Nature 370: 259-60, July 28, 1994.

Chesterton, G. K. The Secret of Father Brown. London: Cassell &Co., 1927.

Churchland, Patricia S. Neurophilosophy: Toward a Unified Science of the Mind-Brain. Cambridge, Mass.: Bradford Books, MIT Press, 1986.

Coleridge, Samuel Taylor. Biographia Literaria. 1817. Reprint, Oxford: Oxford University Press, 1907.

Collins, Mary. Colour-Blindness. New York: Harcourt, Brace & Co., 1925.

Collins, Wilkie. Poor Miss Finch. 1872. Reprint, New York: Oxford University Press, 1995.

Crick, Francis. The Astonishing Hypothesis: The Scientific Search for the Soul. New York: Scribner's, 1994.

Critchley, E. M. R., ed. The Neurological Boundaries of Reality London: Farrand Press, 1994.

Critchley, Macdonald. «Unkind Cuts». The New York Review of Books, April 24, 1986.

Damasio, A.; T. Yamada; H, Damasio; J. Corbett; and J. McKee. «Central Achromatopsia: Behavioral, Anatomic, and Physiologic r Aspects». Neurology 30, no. 10: 1064-71 (October 1980).

Damasio, Antonio R. «Disorders of Complex Visual Processing». InM. Marsel Mesulam, ed., 259—88. Principles of Behavioral Neurology, Philadelphia: F. A. Davis Co., 1985.

Damasio, Antonio R. Descartes’ Error: Emotion, Reason, and the Human Brain. New York: Grosset/Putnam, 1994.

Damasio, Hanna; Thomas Grabowski; Randall Frank; Albert M. Galaburda; and Antonio Damasio. «The Return of Phineas Gage: Clues about the Brain from the Skull of a Famous Patient». Science 264: 1102-5, May 20, 1994.

Dennett, Daniel C. Consciousness Explained. Boston: Little, Brown and Co., 1991.

Diderot, Denis. Lettre sur les aveugles. Paris: Durand, 1749.

Diderot, Denis. Lettre sur les sourdset muets. Paris, 1751.

Donald, Merlin. Origins of the Modern Mind: Three Stages in the Evolution of Culture and Cognition. Cambridge: Harvard University Press, 1991.

Donaldson, Margaret. Human Minds: An Exploration. London: Alien Lane, 1992.

Down, J. Langdon. Mental Affections of Childhood and Youth. 1887. Facsimile ed., Oxford: MacKeith Press, Blackwell Scientific Publications, 1990.

Dyson, Freeman J. Infinite in All Directions. New York: Harper & Row, 1988.

Edelman, Gerald M. Bright Air, Brilliant Fire: On the Matter of the Mind. New York: Basic Books, 1992.

Edelman, Gerald M. Neural Darwinism: The Theory of Neuronal Group Selection, New York; Basic Books, 1987.

Edelman, Gerald M. The Remembered Present: A Biological Theory of Consciousness. New York: Basic Books, 1989.

Edeiman, Gerald M. Topobiology: An Introduction to Molecular Embryology New York: Basic Books, 1988.

Edelman, Gerald M., and Vernon B. Mount castle. The Mindful Brain. Cambridge: MIT Press, 1978.

Edridge-Green, F. W. The Physiology of Vision: with Special Reference to Colour Blindness. London: G. Bell and Sons, 1920.

Evans, Ralph M. «Maxwell's Color Photograph». Scientific American, November 1961.

Feldman, David H., with LynnT. Goldsmith. Nature's Gambit: Child Prodigies and the Development of Human Potential. New York: Basic Books, 1986.

Feuerbach, Anselm von. Caspar Hauser: An Account of an Individual Kept in a Dungeon, Separated from all Communication with the World, from Early Childhood to about the Age of Seventeen. 1832. English trans., London: Simpkin & Marshall, 1834.

Foucault, Michel. Mental Illness and Psychology. Berkeley: University of California Press, 1987.

Freud, Sigmund. «Constructions in Analysis». International Journal of Psychoanalysis 19: 377 f 1938). Reprinted in Philip Rieff, ed., Therapy and Technique, New York: Collier, 1963.

Friel, Brian. Molly Sweeney. New York: Plume, 1994.

Frith, Uta. Autism: Explaining the Enigma. New York: Blackwell, 1989.

Frith, Uta, ed. Autism and Asperger Syndrome. New York: Cambridge University Press, 1991.

Fuller, G. N., and M. V. Gale, «Migraine Aura as Artistic Inspiration». British Medical Journal 297: 1670-72 (December 24, 1988).

Gardner, Howard. Art, Mind, and Brain: A Cognitive Approach to Creativity New York: Basic Books, 1982.

Gardner, Howard. Frames of Mind: The Theory of Multiple Intelligences. New York: Basic Books, 1983.

Gastaut, Henri. «Memories originaux: la maladie de Vincent van Gogh envisaged la lumiere des conceptions nouvelles sur 1'epilepsie psychomotrice». Annales Medico-Psychologiques 114: 196–238, 1956.

Gazzaniga, Michael S. Nature's Mind: The Biological Roots of Thinking, Emotions, Sexuality, Language, and Intelligence. New York: Basic Books, 1992.

Gell-Mann, Murray. The Quark and the Jaguar: Adventures in the Simple and the Complex. New York: Freeman, 1994.

Geschwind, Norman. «Epilepsy in the Life and Writings of Dostoievsky». Lecture, Boston Society of Psychiatry and Neuroiogy, March 16, 1961.

Gide, Andre. La Symphoniepastorale. 1919. Reprint, London: Penguin Books, 1963.

Gillberg, Christopher. «Clinical and Neurobiological Aspects of Asperger Syndrome in Six Family Studies». In Uta Frith, ed., Autism and Asperger Syndrome. New York: Cambridge University Press, 1991.

Gillberg, Christopher, and Mary Coleman. The Biology of the Autistic Syndromes. 2nd ed. New York: MacKeith Press, Cambridge University Press, 1992.

Goethe, J. W. von. «Theory of Color». In Douglas Miller, ed. and trans., Scientific Studies. 164. Vol. 12, Goethe: Collected Works in English. New York: Suhrkamp, 1988.

Goldberg, Elkhonon, and William B. Barr. «Three Possible Mechanisms of Unawareness of Deficit». InG. P. Prigatanoand D. L. Schachter, zds.. Awareness of Deficit after Brain Injury: Clinical and Theoretical Issues. New York: Oxford University Press, 1991.

Goldstein, Kurt. Language and Language Disturbances: Aphasic Symptom Complexes and their Significance for Medicine and Theory of Language. New York: Grune & Stratton, 1948.

Goldstein, Kurt. The Organism: A Holistic Approach to Biology Derived from Pathological Data in Man. 1939. Reprint, New York: Zone Books, MIT Press, 1995.

Gowers, W. R. Subjective Sensations of Sight and Sound: Abiotrophy, and Other Lectures. Philadelphia: P. Blakiston'sSon & Co., 1904.

Grandin, Temple. «Behavior of Slaughter Plant and Auction Employees Toward (he Animals». Atithrozoos I, no. 4: 205—13 (Spring 1988).

Grandin, Temple. «An Inside View of Autism». In Eric Schopler and Gary B. Mesibov, eds. High-Functioning Individuals with. Autism, 105-26. New York: Plenum Press, 1992.

Grandin, Temple. «My Experiences as an Autistic Child and Review of Selected Literatures Journal of Qrihomolecular Psychiatry» 13, no. 3: 144-74 (3rd quarter 1984).

Grandin, Temple. «Needsof High Functioning Teenagers and Adults with Autism». Focus on Autistic Behavior 5, no. I: 1-16 (April 1990).

Grandin, Temple. Thinking in Pictures: And Other Reports from My Life with Autism. New York: Doubleday, 1995.

Grandin, Temple, and Margaret Scariano. Emergence: Labeled Autistic. Novato, Calif.: Arena Press, 1986.

Gregory, R. L., and Jean G. Wallace. «Recovery from Early Blindness: A Case Study». Quarterly Journal of Psychology (1963). Reprinted in Concepts and Mechanisms of Perception. by R. L. Gregory. London: Duckworth, 1974.

Gregory, Richard L. «Blindness, Recovery from». In Richard L. Gregory, ed., The Oxford Companion to the Mind, 94–96. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Happe, Francesca G. E. Autism: An introduction to Psychological Theory. London: UCL Press, 1994.

Happe, Francesca G. E. «The Autobiographical Writings of Three Asperger Syndrome Adults». In Uta Frith, ed., Autism and Asperger Syndrome. New York: Cambridge University Press, 1991.

Hart, Charles. Without Reason: A Family Copes with Two Generations of Autism. New York: Harper & Row, 1989.

Hart, Mickey. Drumming at the Edge of Magic: A Journey into the Spirit of Percussion. San Francisco, HarperCollins, 1990.

Hawkins, Anne Hunsaker. Reconstructing illness: Studies in Pathography, W. Lafayette, Ind.: Purdue University Press, 1993.

Hebb, D. O. The Organization of Behaviour. New York: Wiley. 1949.

Helmholtz, Hermann von. «On Thought in Medicine» (1877); «An Autobiographical Sketch» (1891). In David Cahan, ed., Science and Culture: Popular and Philosophical Essays, pp. 309–327; 381–392. Chicago: University of Chicago Press, 1995.

Helmholtz, Hermann von. Physiological Optics. 1909. Ed. J. P. C. Southall. Optical Society of America, 1924.

Hermelin, Beate, and Neil O'Connor. «Art and Accuracy: The Drawing Ability of ldiot-Savants». Journal of Child Psychology and Psychiatry 31, no. 2, 217-28(1990).

Hine, Robert V. Second Sight. Berkeley: University of California Press, 1993.

Hughlings Jackson, John. «Ona Particular Variety of Epilepsy („Intellectual Aura“)». Brain 3: 179–207 (1880).

Hull, John M. Touching the Rock: An Experience of Blindness. New York: Pantheon Books, 1990.

Hurlburt, R. T.; F. Happe and U. Frith. «Sampling the Form of Inner Experience in Three Adults with Asperger Syndrome». Psychological Medicine 24: 385-95 (1994).

Jamison, Kay Redfield. Touched with Fire: Manic-Depressive Illness and the Artistic Tempera ment. New York: Free Press, 1993.

Kanner, L. «Autistic Disturbances of Affective Contact». Nervous Child 2: 217-50 (1943).

Kierkegaard, Soren. Stages on Life's Way 1843. Trans. Walter Lowrie. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1940.

Kosslyn, Stephen M., and Olivier Koenig. Wet Mind: The New Cognitive Neuroscience. New York: The Free Press, 1992.

Kremer, Richard L. «Innovation through Synthesis: Helmholtz and Color Research». In David Cahan, ed., Hermann von Helmoltz and the Foundations of Nineteenth-Century Science. Berkeley: University of California Press, 1993.

Land, Edwin H. «The Retinex Theory of Color Vision». Scientific American, December 1977, 108-28.

Lane, Harlan. The Mask of Benevolence: Disabling the Deaf Community. New York: Alfred A. Knopf, 1992.

LaPlant, Eve. Seized: Temporal Lobe Epilepsy as a Medical, Historical and Artistic Phenomenon. New York: HarperCollins, 1993.

Lashley, Karl. «In Search of the Engram». Symp. Soc. Exp, Biol. 4: 454-82 (1950).

Lennox, W. G., and M. A, Lennox. Epilepsy and Related Disorders. 2vols. Boston: Little, Brown and Co., 1960.

Lhermitte, F. «Human Autonomy and the Frontal Lobes», Annals of Neurology 19, no. 4: 326-43 (April 1986).

Llinas, R. R., and D. Pare. «On Dreamingand Wakefulness». Neurostience 44, no. 3: 521-35, 1991.

Locke, John. Essay Concerning Human Understanding. 1690. Ed. P. H. Nidditch. Oxford: Oxford University Press, 1975.

Lucci, Dorothy; Deborah Fein; Adele Holevas; and Edith Kaplan. «Paul: A Musically Gifted Autistic Boy». In Loraine Obler and Deborah Fein, eds., The Exceptional Brain, 310—24. New York: Guilford Press, 1988.

Luria, A. R. Human Brain and Psychological Processes. New York: Harper & Row, 1966.

Luria, A. R. The Making of Mind: A Personal Account of Soviet Psychology. Ed. Michael Cole and Sheila Cole. Cambridge: Harvard University Press, 1979.

Luria, A. R. The Man with a Shattered World. 1972. Reprint, Cambridge: Harvard University Press, 1987,

Luria, A. R. The Mind of a Mnemonist. 1968. Reprint, Cambridge: Harvard University Press, 1987.

Luria, A. R. The Neuropsychology of Memory. New York: John Wiley & Sons, 1976.

McCann, J. J. «Retinex Theory and Colour Constancy». In Richard L. Gregory, ed., The Oxford Companion to the Mind, 684-85. Oxford: Oxford University Press, 1987.

McDonnell, Jane Taylor. News from the Border: A Mother's Memoir of Her Autistic Son. Afterword by Paul McDonnell. New York: Ticknor& Fields, 1993.

MacGregor, John. Dwight Macintosh: The Boy Whom Time Forgot. Oakland, Calif.: Creative Growth Art Center, 1992.

McKendrick, John Gray. Hermann Ladwig Ferdinand von Helmholtz. London: T. Fisher Unwin, 1899.

McKenzie, Ivy. «Discussion on Epidemic Encephalitis». British Medical Journal, September 24, 1927, pp. 632–634.

Macmillan, Malcolm. «Inhibition and the Control of Behavior: From Gall to Freud via Phineas Gage and the Frontal Lobes». Brain and Cognition 19: 72-104(1992).

Macmillan, Malcolm. «Phineas Gage: A Case for All Reasons». In C. Code, C. W.

Meige, H. and E. Feindel. Les Tics et leur traitrnent. Paris: Masson, 1902. Trans. S. A. Kinnier Wilson as Tics and Their Treatment. New York: William Wood & Co., 1907.

Meltzoff, Andrew N. «Understanding the Intentions of Others: Re-Enactment of Intended Acts by 18-Month-OId Children». Developmental Psychology 31, no. 5; 835–850 (1995).

Mesulam, M. Marsel. Principles of Behavioral Neurology. Philadelphia: F. A. Davis Co., 1985.

Miller, Leon K. Musical Savants: Exceptional Skill in the Mentally Retarded. Hilldale, N. J.: Erlbaum, 1989.

Modell, Arnold H. Other Times, Other Realities: Toward a Theory of Psychoanalytic Treatment. Cambridge: Harvard University Press, 1990.

Modell, Arnold H. The Private Self. Cambridge: Harvard University Press, 1993.

Molfon. J. D.; F. Ncwcombe; P. G. Polden; and G. Ratcliff. «On the Presence of Three Cone Mechanisms in a Case of Total Achromatopsias» In G. Verriest, ed.. Colour Vision Deficiencies, 130-35. Bristol: Hilger. 1980.

Moreau, J.-J. Hashish and Mental Illness. 1845. Reprint. New York: Raven Press, 1973.

Murray, T. J. «Illness and Healing: The Art of Robert Pope». Humane Medicine 10, no. 3, July 1994, 199–208.

Myers, Frederic W. H. Human Personality and Its Survival of Bodily Death. 2vols. New York: Longmans, Green & Co., 1903.

Neisser, Ulrich. Memory Observed: Remembering in Natural Contexts. San Francisco: Freeman, 1982.

Neisser, Ulrich, and Eugene Winograd, eds, Remembering Reconsidered: Ecological and Traditional Approaches to the Study of Memory. Cambridge: Cambridge University Press, 1988.

Nordby, Knut. «Vision in a Complete Achromat: A Persona! Account». In R. F. Hess, L. T. Sharpe, and K. Nordby, eds., Night Vision: Basic, Clinical and Applied Aspects. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Nuland, Sherwin. Doctors: The Biography of Medicine. New York: Alfred A. Knopf, 1988.

Obler, Loraine K., and Deborah Fein, eds. The Exceptional Brain: Neuropsychology of Talent and Special Abilities. New York: Guilford Press, 1988.

O'Connor, N., and B. Hermelin. «Visual and Graphie Abilities of the Idiot Savant Artist». Psychological Medicine 17: 79–90 (1987).

O'Doherty, Brian. The Strange Case of Mademoiselle P. New York: Pantheon Books, 1992,

Park, Clara Claiborne. The Siege: The First Eight Years of an Autistic Child. Rev. ed., Boston: Little, Brown, 1982.

Park, Clara Claiborne. Review of Nadia by Lorna Selfe. Journal of Autism and Childhood Schizophrenia 8: 457—72 (1978).

Pavlov, Ivan P. Lectures on Conditioned Reflexes: Twenty-five Years of Objective Study of the Higher Nervous Activity (Behaviour) of Animals. Trans. W. Horsley Gantt. New York: International Publishers, 1928.

Pearce, Michael. «A Memory Artist». Exploratorium Quarterly 12, issue 2, «Memory»; 12–17 (Summer 1988).

Penfield, W., and P. Perot. «The Brain's Record of Visual and Auditory Experience: A Final Summary and Discussion». Brain 86: 595–696(1963).

Poppel, Ernst. Mindworks: Time and Conscious Experience. New York: Harcourt Brace Jovanovich, 1988.

Posner, Michael I., and Marcus E. Raichle. Images of Mind. New York: Scientific American Library, 1994.

Prigogine, Ilya. From Being to Becoming. San Francisco: Freeman, 1980.

Prigogine, Ilya, and Isabeile Stengers. Order Out of Chaos: Man's New Dialogue with Nature. New York: Bantam, 1984.

Pring, Linda, and Beate Hermelin. «Bottle, Tulip and Wineglass: Semantic and Structural Picture Processing by Savant Artists», Journal of Child Psychology and Psychiatry, in press.

Proust, Marcel. Remembrance of Things Past, vol. 11, The Sweet Cheat Gone. London: Chatto & Windus, 1949, esp. p. 185.

Ramachandran, V. S. «Behavioral and Magnetoencephalographic Correlates of Plasticity in the Adult Human Brain», Proceedings of the National Academy of Science 90: 10413—20 (1993).

Rimland, Bernard. Infantile Autism: The Syndrome and Us implications for a Neural Theory of Behavior. New York: Appleton-Century-Crofts, 1964.

Rimland, Bernard, and Deborah Fein. «Special Talents of Autistic Savants». In Loraine Oblerand Deborah Fein, eds., The Exceptional Brain, 474-92. New York: Guilford, 1988.

Ritvo, Edward; Anne M. Brothers; B. J. Freeman; and Carmen Pingree. «Eleven Possibly Autistic Parents», Journal of Autism and Developmental Disorders 18, no. I, 139(1988).

Ritvo, Edward R.; Riva Ritvo; B. J. Freeman; and Anne Mason-Brothers. «Clinical Characteristics of Mild Autism in Adults», Comprehensive Psychiatry 35, no. 2, 149—56 (March/April 1994).

Rizzo, M.; M. Nawrot; R. Blake; and A. Damasio. «A Human Visual Disorder Resembling Area V4 Dysfunction in the Monkey». Neurology 42: 1175-80 (June 1992).

Romer, Grant B., and Jeannette Delamoir. «The First Color Photographs». Scientific American, December 1989, 88–96.

Rose, Steven. The Conscious Brain, New York: Alfred A. Knopf, 1973; revised ed. 1989.

Rosenfield, Israel. The Invention of Memory: A New View of the Brain. New York: Basic Books, 1988.

Rosenfield, Israel. The Strange, Familiar, and Forgotten: An Anatomy of Consciousness. New York: Alfred A. Knopf, 1992.

Rothenberg, Mira. Children with Emerald Eyes: Histories of Extraordinary Boys and Girls. New York: Dial Press, 1977.

Rushton, W. A. H. «Colour Vision: Eye Mechanisms». In Richard L. Gregory, ed.. The Oxford Companion to the Mind, 152-54. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Sacks, Oliver. A Leg to Stand On. 1984. Rev. ed. t New York: HarperCollins, 1993.

Sacks, Oliver. Awakenings. 1973. Rev. ed., New York: HarperCollins, 1990.

Sacks, Oliver. «Color Photography in the Forties». Letter to the editor. Scientific American, March 1990.

Sacks, Oliver. «The Lost Mariner», in The Man Who Mistook His Wife for a Hat, 23–42. New York: HarperCollins, 1985.

Sacks, Oliver. «Making Up the Mind». New York Review of Books, April 8, 1993.

Sacks, Oliver. The Man Who Mistook His Wife for a Hat. New York: HarperCollins, 1985.

Sacks, Oliver. «A Matter of Identity», in The Man Who Mistook His Wife for a Hat, 108-19. New York: HarperCollins, 1985.

Sacks, Oliver. Migraine. 1970. Rev. ed., Berkeley: University of California Press, 1993.

Sacks, Oliver. «Music and the Brain». In Concetta Tomaino, &&., Music and Neurologic Rehabilitation. St. Louis: MMB Music, in press.

Sacks, Oliver. «Musical Ability». Science 268: 621 (May 5, 1995).

Sacks, Oliver. «Neuroiogyand the Soul». New York Review of Books, November 22, 1990.

Sacks, Oliver. «Neuropsychiatry and Tourette's». In J. Mueller, ed., Neurology and Psychiatry: A Meeting of Minds. Basel: S. Karger, 1989.

Sacks, Oliver. «Tourette's and Creativity». British Medical. /oumfl/305: 1515-16(December 19, 1992).

Sacks, Oliver. «Tourette's Syndrome: A Human Condition». In Roger Kurlan, ed., Handbook of Tourette's Syndrome and Related Tic and Behavioral Disorders, 509—14. New York: Marcel Dekker, 1993.

Sacks, Oliver. «Witty Ticcy Ray», in The Man Who Mistook His Wife for a Hat, 92-101. New York: HarperCollins, 1985.

Sacks, Oliver, and Robert Wasserman. «The Case of the Colorblind Painter». New York Review of Books, November 19, 1987.

Sacks, 0.; 0. Fookson; M. Berkenblit; B. Smetanin; and R. M. Siegel. «Movement Perturbations due to Tics». Society for Neuroscience Abstracts \ 9: 549 (1993).

Sacks, O.; R. L. Wasserman; S. Zeki; and R. M. Siegel. «Sudden Colorblindness of Cerebral Origin». Society for Neuroscience Abstracts 14: 1251 (1988).

Salaman, Esther. A Collection of Moments: A Study of Involuntary Memories. London: Longman, 1970.

Salaman, Esther. The Great Confession: From Aksakov and De Quincey to Tolstoy and Proust. London: Allen Lane, 1973.

Schachtel, Ernest G. «On Memory and Childhood Arnnesia». Psychiatry 10: 1-26 (1947).

Scheerer, Martin; Eva Rothmann; and Kurt Goldstein. «A Case of „Idiot Savant“: An Experimental Study of Personality Organization», In John F. Dashielt, ed., Psychological Monographs 58, no. 4; 1—63. Evanston: American Psychological Association, 1945.

Schopenhauer, Arthur. The Worldas Will and Representation (1818–1819). 2 vols. Trans. E. F. J. Payne. New York: Dover, 1969.

Schopler, Eric, and Gary B. Mesibov, eds. High-Functioning Individuals with Autism. New York: Plenum Press, 1992.

Seguin, Edouard. Idiocy and Its Treatment by the Physiological Method. 1866. Reprint, New York: Kelley, 1971.

Selfe, Lorna. Nadia: A Case of Extraordinary Drawing Ability in an Autistic Child. London: Academic Press, 1977.

Seligman, Adam, and John Hilkevich, eds. Don't Think About Monkeys. Duarte, Calif.: Hope Press, 1992.

Sharpe, Lindsay?., and Knut Nordby. «Total Colorblindness: An Introduction». In R. F. Hess, L. T. Sharpe, and K. Nordby, eds., Night Vision: Basic, Clinical and Applied Aspects. Cambridge: Cambridge University Press, 1990.

Smith, Steven B. «Calculating Prodigies». In Loraine Oblerand Deborah Fein, eds., The Exceptional Brain, 19–47. New York: Guilford Press, 1988.

Smith, Steven B. The Great Mental Calculators: The Psychology, Methods, and Lives of Calculating Prodigies, Past and Present. New York; Columbia University Press, 1983.

Squire, L. R. Memory and Brain. New York: Oxford University Press, 1987.

Squire, L. R., and N. Butters, eds. The Neuropsychology of Memory. New York: Guilford Press, 1984.

Stern, Daniel N. The Interpersonal World of the Infant: A View from Psychoanalysis and Development Psychology. New York: Basic Books, 1985.

Storr, Anthony. Music and the Mind. New York: Free Press, 1992.

Strachey, Lytton. «The Life, Illness, and Death of Dr. North». In Portraits in Miniature, 29–39. London: Chatto & Windus, 1931.

Thelen, Esther, and Linda B. Smith. A Dynamics System Approach to the Development of Cognition and Action. Cambridge, Mass.: MIT Press, 1994.

Tourette, Georges Gillesde la. «Etude sur une affection nerveuse caracterisee par de I'incoordination motrice accompagnee d'e'cholalie et de copralalie». Arch. Near. 9 Paris, 1885. A partial translation is included in C. G. Goetz and H. L. Klawans, «Gilles de la Tourette on Tourette syndrome». In A. J. Friedhoffand T. N. Chase, zds., Advances in Neurology. Vol. 35, Gillesde la Tourette Syndrome. New York: Raven Press, 1982.

Tredgold, A. F. A Text-Book of Mental Deficiency. 1908. Reprint, London: Bailliere. Tindall & Cox, 1952.

Treffert, Darold A. Extraordinary People: An Exploration of the Savant Syndrome. New York: Harperand Row, 1989; London: Bantam, 1989.

Troscianko, Tom. «Colour Vision: Brain Mechanisms». In Richard L. Gregory, ed., The Oxford Companion to the Mind, 150-52. Oxford: Oxford University Press, 1987.

Turner, R. Steven. «Consensus and Controversy: Helmholtz on the Visual Perception of Space». In David Cahan, ed., Hermann von Helmholtz and the Foundations of Nineteenth-Century Science. Berkeley: University of California Press, 1993.

Turner, R. Steven. In the Eye's Mind: Vision and the Helmholtz-Hering Controversy. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1994.

Valenstein, Elliot S. Great and Desperate Cures: The Rise and Decline of Psychosurgery and Other Radical Treatments for Mental Illness. New York: Basic Books, 1986.

Valvo, Alberto. Sight Restoration after Long-Term Blindness: The Problems and Behavior Patterns of Visual Rehabilitation. New York: American Foundation for the Blind, 1971.

Van den Bergh, Sidney, Robert D. McClure, and Robert Evans. «The Supernova Rate in Shapley-Ames Galaxies», The Astrophysical Journal 323: 44–53 (December 1, 1987).

Von Senden, M. Space and Sight: The Perception of Space and Shape in the Congenially Blind Before and After Operation. 1932. Reprint, Glencoe, III.: Free Press, 1960.

Vygotsky, L. S. The Fundamentals of Defectology. Trans. Jane E. Knox and Carol B. Stevens. In Robert W. Rieber and Aaron S. Carton, eds., The Collected Works ofL S. Vygotsky. New York: Plenum, 1993.

Wai-Ching Ho, ed. Yani: The Brush of Innocence. New York: Hudson Hills Press, 1989.

Wallesch, A. R. Lecours, and Y. Joanette, eds.. Classic Cases in Neuropsychology. London: Erlbaum, 1995.

Waterhouse, Lynn. «Extraordinary Visual Memory and Pattern Perception in an Autistic Boy». In Loraine Obler and Deborah Fein, eds., The Exceptional Brain, 325—38. New York: Guiiford Press, 1988.

Waxman, Stephen G., and Norman Geschwind. «Hypergraphia in Temporal Lobe Epilepsy». Neurology 24: 629—36(1974).

Waxman, Stephen G., and Norman Geschwind. «The Interictal Behavior Syndrome Associated with Temporal Lobe Epilepsy». Archives of General Psychiatry 32: 1580-86 (1975).

Wells, H. G. «The Country of the Blind». London: Nelson, 1910.

Werman, David S. «Normaland Pathological Nostalgia». Journal of the American Psychoanalytic Association 25: 387—95 (1977).

Williams, Donna. Nobody Nowhere. New York: Times Books, 1992.

Williams, Donna. Somebody Somewhere. New York: Times Books, 1994.

Wiltshire, Stephen. Cities. London: J. M. Dent, 1989.

Wiltshire, Stephen. Drawings. London: J. M. Dent, 1987.

Wiltshire, Stephen. Floating Cities. London: Michael Joseph, 1991; New York: Summit, 1991.

Wiltshire, Stephen. Stephen Wiltshire's American Dream. London: Michael Joseph, 1993.

Wing, Lorna. «The Relationship between Asperger's Syndrome and Kanner's Autism». In Uta Frith, ed., Autism and Asperger Syndrome. New York: Cambridge University Press, 1991.

Yates, Frances. The Art of Memory. London: Penguin, 1969.

Young, Thomas. «The Bakerian Lecture: On the Theory of Lights and Colours». Philosophical Transactions of the Royal Society, London 92: 12–48.

Zajonc, Arthur. Catching the Light: The Entwined History of Light and Mind. New York: Bantam, 1993.

Zeki, Semir. /l Vision of the Brain. Oxford: Blackwell Scientific Publications, 1993.

Zihl, J.; D. Von Cramon; and N. Mai. «Selective Disturbance of Movement Vision after Bilateral Brain Damages». Brain 106: 313-40, 1983.

Zuckerkandl, Victor. Sound and Symbol. 2 vols. Princeton, N. J.: Princeton University Press, 1973.

Копирайты и благодарности.

Выражаю искреннюю признательность за разрешение использовать ранее опубликованные материал:

1. Cambridge University Press u Knut Nordby: отрывки из статьи Кнута Нордби в сборнике «Night Vision: Basic, Clinical and Applied Aspects», ed. by R. F. Hess, L. T. Sharpe, and K. Nordby, copyright © 1990 by Cambridge University Press. Печатается с разрешения Cambridge University Press и Knut Nordby.

2. Farrar, Straus & Giroux, Inc.: отрывки из сборника стихотворений Роберта Лоуэлла «Memories of West Street and Lepke», copyright © 1958, 1959 by Robert Lowell, copyright renewed 1981, 1986, 1987 by Harriet W. Lowell, Caroline Lowell u Sheridan Lowell. Печатается с разрешения Farrar, Straus &. Giroux, Inc.

3. Richard Gregory: отрывки из истории болезни (совместно с Jean G. Wallace, The Quarterly Journal of Psychology, 1963), опубликованной в книге Р. Грегори «Concepts and Mechanisms of Perception». Печатается с разрешения автора.

4. Grove /Atlantic Publishing: отрывок из рассказа «Funes the Memorious» в сборнике Х. Л. Борхеса «A Personal Anthology» (Grove Press, 1967). Печатается с разрешения Grove / Atlantic Publishing.

5. Ice Nine Publishing Co., Inc.: отрывок из песни «Box of Rain», слова Robert Hunter, музыка Phil Lesh, исполнитель Grateful Dead, copyright © 1980 by Ice Nine Publishing Co., Inc. (ASCAP). Печатается с разрешения Ice Nine Publishing Co., Inc.

6. Oxford University Press: отрывок из статьи J. Zihl, D. Von Cramon и N. Mai «Selective Disturbance of Movement Vision After Bilateral Brain Damage» (Brain, 106:313–340, 1983). Печатается с разрешения Oxford University Press, Oxford, England.

7. PRO-ED Journals: отрывки из статьи Temple Grandin «Needs of High Functioning Teenagers and Adults with Autism (Tips from a Recovering Autistic)» (Focus on Autistic Behavior, vol. 5, no. 1, April 1990, pp. 1-16), copyright© 1990 by PRO-ED, Inc. Печатается с разрешения PRO-ED Journals.

Копирайты на иллюстрации.

1. Lowell Handler: серый плод мистера И., серая лодка мистера И.

2. Daniel G. Hill: закатная открытка мистера И., головы Матисса работы Стивена Уилтшира, второй рисунок дома.

3. Susan Schwartzenberg: рисунки Франка Маньяни, Pontito.

4. Mark Sheinkman: рисунки мистера И.

Выражаю благодарность художникам Джонатану И. и Франко Маньяни за разрешение использовать их работы, а также издательствам «J. M. Dent & Sons Ltd.», «John Johnson Ltd.» и Майклу Джозефу за разрешение воспроизвести работы Стивена Уилтшира.

Фотографии подготовлены Алленом Фербеком.

Примечания.

1.

Фейетвилл — город в Северной Каролине. — Примеч. перев.

2.

Это на самом деле проблема в неврологии, и ее не решить даже в общих чертах без разработки теории психологических функций мозга и возможности показать связи между микроструктурами, производящими кратковременные нервные импульсы, с макроструктурами, отвечающими за жизнедеятельность человека. Несколько лет назад невральная теория личности была разработана Джеральдом М. Эдельманом в рамках теории «неврального дарвинизма». — Примеч. авт.

3.

Перевод В. Стенича.

4.

Беседуя с мистером И., я спросил у него, знает ли он иврит и греческий. Он ответил отрицательно, пояснив, что при попытке прочитать протокол ему показалось, будто документ составлен на незнакомом ему языке, причем текст походил даже на клинопись. Мистер И. видел знаки, понимая, что они имеют значение, но прочесть их не мог. — Примеч. авт.

5.

Такой же случай наблюдал доктор Антонио Дамазио. Его пациенту, страдавшему ахроматопсией, возникшей в результате образования опухоли в мозгу, все предметы казались «грязными». Таким же казался ему даже свежевыпавший снег. — Примеч. авт.

6.

В 1688 г. Роберт Бойл в своей работе «Некоторые необычные результаты исследования дефектов зрения» («Some Observations about Vitiated Sight») описал двадцатилетнюю женщину, которая в восемнадцать лет, перенеся лихорадку, утратила цветовосприятие. Когда ей показывали красный предмет, она, по словам Бойла, внимательно разглядывала его, а затем сообщала, что этот предмет кажется ей не красным, а черным или, скорее, грязным. Когда ей дали лоскут яркого шелка, она могла лишь сказать, что это лоскут светлого тона, но определить его точный цвет не могла. Когда ее спросили, зеленый ли луг, она ответила, что растительность на нем темных тонов. Далее Бойл пишет, что когда эта женщина собирала фиалки, она не могла найти их в траве по цвету, а собирала, определяя цветы по форме и запаху. Бойл также отметил, что у женщины изменились пристрастия и привычки — так, например, она стала предпочитать гулять в сумерках.//Немало публикаций о врожденной или приобретенной цветовой слепоте появилось и в XIX веке. Из них выделю работу Мэри Коллинс «Цветовая слепота» («Colour Blindness»), в которой среди прочего материала рассказывается о медике Джордже Уилсоне из Эдинбурга, который, упав с лошади, получил сотрясение мозга. В результате полученной травмы у него ухудшилось зрение, а все цветные предметы стали казаться «странными». Уилсон считался превосходным анатомом, однако после травмы он перестал отличать по цвету артерию от вены. Впервые поднявшись с постели после болезни, Уилсон перенес и душевное потрясение, очутившись в своем саду и взглянув на любимые дамасские розы. Их стебли, листья и лепестки приобрели в его глазах один цвет — серый, невзрачный. Потеряли яркую окраску и другие цветы.

7.

Кнут Нордби, страдающий врожденной ахроматопсией, пишет: «Я живу в мире теней, которые человек с нормальным цветовосприятием назвал бы черными, белыми и серыми. Моя спектральная восприимчивость похожа на ортохроматическую картину черно-белого фильма. Я воспринимаю красный цвет даже при ярком свете как черно-серый, почти что черный. В серой шкале ультрасонографии я воспринимал синий и зеленый цвета как среднесерые: как темно-серые, если цвета сатурировали (насыщали. — Примеч. перев.), и как светло-серые при отсутствии сатурации. Желтый цвет обычно казался мне светло-серым, а в отдельных случаях — белым. Коричневый цвет, равно как и насыщенный оранжевый, казался мне темно-серым». — Примеч. авт.

8.

Лишь одно чувство приносило мистеру И. радость — обоняние. Это чувство у него было сильно развито, и, видимо, используя этот природный дар, мистер И. держал небольшое парфюмерное производство, изготовляя на нем продукцию по своей собственной рецептуре. В первые недели после произошедшего с ним несчастья удовольствие от восприятия запахов, по словам мистера И., значительно возросло. — Примеч. авт.

9.

Вопрос «знания» цвета сложен и специфичен и включает в себя парадоксальные аспекты, которые трудно анализировать. Мистер И. потерял цветовое восприятие, и все же сравнение с прошлым жизненным опытом для него было возможным. Такое сравнение нереально при полном поражении зрительной коры обоих полушарий головного мозга, что наблюдается, к примеру, при апоплексическом ударе, сопровожденном синдромом Энтона. Больные с таким синдромом не могут представить никакой информации о своей слепоте. Они не знают, что лишились зрения, ибо структура их сознания полностью изменилась. Похожее видоизменение происходит и при обширном поражении правой париетальной коры. В этом случае больной может потерять не только ощущение левой стороны тела, но и знание о ее существовании, и находиться в состоянии аносогнозии, неведения о наличии болезни. Можно сказать, что мир такого больного разделен пополам, но в его восприятии остается полноценным. — Примеч. авт.

10.

При проведении теста с разноцветными нитками проявилась и аномалия. Мистер И. определил ярко-голубые нитки как «бледные» (таким же он видел и голубое небо). Однако была ли это аномалия? Мы не были уверены в том, что под голубым окрасом ниток не таится более светлый цвет. Придя к этой мысли, мы подвергли мистера И. тесту Фарнсуорта-Менселля, проверив зрение пациента с помощью разноцветных пуговиц, одинаковых по фактуре (яркости, сатурации, рефлективности). Выложить из них нужный ряд мистеру И. не удалось. Он только определил, что голубая пуговица бледнее остальных. — Примеч. авт.

11.

Тесты на аномалоскопе Наджела и ахроматопсических таблицах Слоуна подтвердили, что у мистера И. полная цветовая слепота. При участии д-ра Ральфа Сигеля мы подвергли мистера И. также тесту на глубинное зрение и тесту по определению индивидуального восприятия движения, при этом мы использовали случайно-точечные стереограммы и подвижные случайно-точечные поля. Эти тесты не выявили отклонений в зрении пациента. Однако при проведении тестов выявилась интересная аномалия. Мистер И. не смог «освоить» красную и зеленую стереограммы (двухцветные анаглифы), видимо, потому, что цветное зрение нуждается в сегрегации двух изображений. Мы также сделали мистеру И. электроретинограммы, записав и изучив электрические потенциалы, возникающие при воздействии на сетчатку световых раздражений. Электроретинограммы показали, что все три колбочных механизма сетчатки не повреждены, и, значит, цветовая слепота пациента имеет церебральное происхождение. — Примеч. авт.

12.

В 1877 г. Гладстон в статье «О цветовом ощущении Гомера» («On the Colour Sense of Homer») писал о том, что этот древнегреческий поэт использует в своих сочинениях такие выражения, как «виноцветное море». Гладстон задался вопросом: видел ли Гомер море действительно таковым или просто использовал красочный эпитет? Замечу по этому поводу, что определенная культура может иметь свои собственные названия цветов и представитель этой культуры может «видеть» или воспринимать цвет согласно общепринятому названию. Однако не совсем ясно, может ли такое «видение» цвета распространяться и на его восприятие другими культурами. — Примеч. авт.

13.

Томас Юнг писал: «Почти невозможно представить, что чувствительный центр сетчатки имеет большое число рецепторов, способных одновременно реагировать на любую длину волны света. Гораздо вероятнее, что число таких рецепторов ограничено и сводится всего к трем, реагирующим на три основных цвета: красный, желтый и синий».//Пятью годами раньше английский химик и физик Джон Дальтон описал недостаток своего собственного зрения — вид цветовой слепоты, при котором больные смешивают красный цвет с зеленым. Однако правильного объяснения этому расстройству зрения Дальтон не дал. Правильное объяснение предложил Юнг, высказав мысль, что у Дальтона выпадает (или ослаблено) восприятие одного из трех светочувствительных рецепторов. (Глаз Дальтона, обработанный соответствующим составом, хранится в Кембридже).//Многие аспекты цветовой слепоты изложены в книге Линдсея Т. Шарпа и Кнута Нордби «Полная цветовая слепота: Введение» («Total Colorblindness: An Introduction»). — Примеч. авт.

14.

В 1816 г. Артур Шопенгауэр предложил другую теорию цветового зрения, основанную не на пассивном механическом резонансе рецепторов сетчатки, за что ратовал Юнг, а на их активном возбуждении и «соперничестве». Эвальд Геринг, исследуя пространственное чувство глаза, явился защитником нативистической школы в противоположность Гельмгольцу. Теории Шопенгауэра и Геринга в свое время были раскритикованы и оставались в забвении до пятидесятых годов XX века. Теперь же наиболее правильной считается теория, в которую вошли как изыскания Юнга и Гельмгольца, так и исследования их оппонентов. Считается, что светочувствительные рецепторы сетчатки постоянно взаимодействуют друг с другом, поддерживая необходимый баланс. Интеграция и селекция, как указал Шопенгауэр, начинается в сетчатке. — Примеч. авт.

15.

В изданном в 1911 г. фундаментальном труде Гельмгольца «Физиологическая оптика» («Physiological Optics») о церебральном происхождении цветовой слепоты даже не упоминается, хотя самой болезни посвящен целый раздел. — Примеч. авт.

16.

Правда, и до этого появлялись отдельные публикации, посвященные ахроматопсии, но они оставались незамеченными. Так, Курт Голдштейн отмечал, что наблюдал несколько случаев церебральной ахроматопсии, не сопровождавшейся другими дефектами зрения. Однако он не включил результаты своих наблюдений в свой главный труд по нейролингвистике «Язык и языковые нарушения» («Language and Language Disturbances»), изданный в 1948 г.

17.

Подобный феномен описал Кнут Нордби. В одном из своих трудов он упомянул о том, как однажды, когда он учился в первом классе, учитель принес с собой алфавит, в котором гласные были красными, а согласные черными. Такой алфавит видел и я, я им пользовался и дома. И вот однажды осенним утром при электрическом освещении я с удивлением увидал, что гласные буквы красного цвета стали неожиданно темно-серыми, в то время как цвет согласных не изменился. Этот случай помог мне понять, что восприятие цвета зависит от освещения. Пользуясь научной терминологией, скажем так: цвет обусловлен действием на орган зрения лучей света определенного спектрального состава. Осветив красный предмет белым светом, мы потому будем видеть его красным, что из всех спектральных лучей, содержащихся в белом свете, от него преимущественно отразятся лучи, производящие ощущение красного цвета. Если осветить тот же предмет другим светом, он будет выглядеть по-другому. — Примеч. авт.

18.

Продемонстрировав цветное изображение, полученное от одновременного проецирования на экран красного, зеленого и фиолетового диапозитивов, Максвелл доказал этим справедливость трехкомпонентной теории цветного зрения и одновременно наметил пути создания цветной фотографии. Вначале для этой цели использовались громоздкие фотокамеры, которые расщепляли падающий на них свет на три луча и пропускали их через фильтры трех основных цветов. В шестидесятые годы XIX столетия получением цветного изображения занимался и Дюко дю Орон, а в 1907 г. братья Люмьеры разработали процесс «автохром», при котором использовались растры из окрашенных в красный, зеленый и фиолетовый цвета зерен крахмала, которые располагались между стеклом или пленкой и светочувствительным слоем. При съемке со стороны стекла окрашенные элементы растра служили цветоделящими микросветофильтрами, а в позитивном изображении, полученном путем обращения, — элементами цветовоспроизведения. В сороковые годы XX века, когда я был юношей, все еще были в ходу процессы получения цвета методами Люмьеров, Дюфе и Финлея, и эти работы пробудили у меня интерес к природе цвета. — Примеч. авт.

19.

В соседней зоне коры Зеки нашел клетки, которые, как он счел, отвечают за зрительное восприятие движения. В 1983 г. интересное сообщение о полном невосприятии движения пациентом было сделано Зилем, фон Крамоном и Маем. Пациентка, за которой они наблюдали, потеряла способность воспринимать движение объектов во всех трех измерениях. К примеру, она затруднялась налить чай или кофе в чашку, потому что жидкость казалась ей замороженной. Когда все же она решалась произвести это действие, она не могла его своевременно прекратить. Пациентка также жаловалась на то, что ей трудно вести беседу, ибо не может уследить за движением губ собеседника. В многочисленной компании женщина старалась не находиться — неожиданная смена людьми их месторасположения ее раздражала. Серьезные неудобства она испытывала и на улице. Перейти дорогу для нее стало проблемой. «Когда я вижу автомобиль, мне кажется, что он далеко, — жаловалась она, — но едва я соберусь перейти улицу, как эта машина неожиданно оказывается вблизи». В конце концов она научилась определять расстояние до двигающейся машины по производимому ею шуму. — Примеч. авт.

20.

По этому поводу Дамазио заметил, что описанные Холмсом случаи касаются повреждений дорсальной части затылочной доли мозга, что не могло вызвать ахроматопсии. — Примеч. авт.

21.

Большую работу в этой области проделали Антонио и Ханна Дамазио и их коллеги в университете Айовы. Их отчеты о проведенных исследованиях весьма обстоятельны и убедительны. — Примеч. авт.

22.

Такие хроматофены могут возникать спонтанно при глазной мигрени. Мистер И. рассказал нам о том, что до происшедшего с ним несчастного случая у него иногда болела голова, а боль при этом сопровождалась появлением перед глазами цветных искр и кругов. Любопытствующий может спросить, что бы ощутил мистер И., если бы ему стимулировали зону V4. Ответ прост: в то время, когда мы наблюдали за мистером И., магнитная стимуляция ограниченного участка мозга была технически невозможна. Можно задать и другой вопрос: теперь, когда такая стимуляция стала осуществимой, не стоит ли ее опробовать на людях с врожденной ахроматопсией? Такие эксперименты мне неизвестны, и потому выскажу лишь соображение по этому поводу. Возможно, что у людей с врожденной цветовой слепотой зона V4 не развита, ибо не получает сигналов от колбочек сетчатки. Но если зона V4 существует как функционирующее устройство (хотя и не функционирует), ее стимуляция может вызывать поразительный эффект — взрыв беспрецедентного, совершенно нового ощущения в мозгу (сознании). В 1758 г. Хьюм любопытствовал, может ли человек представить себе и воспринять цвет, который он никогда в жизни не видел. Вероятно, на этот вопрос теперь можно ответить. — Примеч. авт.

23.

Интересную мысль о силе ожидания и даже о душевном состоянии человека при восприятии цвета высказал один из моих пациентов, дисхромат, смешивавший красный цвет с зеленым. Такие люди затрудняются, к примеру, собирать красные ягоды в темно-зеленой траве, не замечают краски утренней зари, если кто-то не обратит их внимание на красивое зрелище. Так вот, этот человек сказал мне: «Чтобы „увидеть“ цвета, которые такие люди, как я, обычно не воспринимают, наши бедные колбочки нуждаются в расширении интеллекта и знаний, во внимании и сильном желании исполнить свое стремление». — Примеч. авт.

24.

Повреждение зоны V4 может быть установлено с помощью позитронной компьютерной томографии, которая позволяет установить степень метаболической активности различных зон мозга даже в том случае, если при визуализации мозга с помощью аксиальной компьютерной томографии и ядерно-магнитного резонанса анатомические повреждения в этих зонах не обнаружены. К сожалению, при обследовании мистера И. мы не обладали всей нужной нам техникой. — Примеч. авт.

25.

Мистер И., время от времени посещавший спортивные клубы, рассказал нам, что он говорил с боксерами, которые жаловались ему на временную потерю цветового восприятия, наступившую, как они полагали, после чувствительных ударов в голову. Частичная или полная ахроматопсия (в обоих случаях временная) наступают от обморока или удара по голове, в результате чего снижается поступление крови в заднюю часть головного мозга, в частности в зоны V1, V2 и V4. Ахроматопсия может наступить и при преходящем нарушении мозгового кровообращения, обусловленного артериальной недостаточностью. По мнению Зеки, такие нарушения оказывают негативное воздействие на чувствительные к длинам волн клетки шариков зоны V1 и полосок зоны V2. Временное ухудшение цветового зрения (включая явления дисхроматопсии) может также возникнуть при глазной мигрени, эпилепсии, приеме мескалина и других наркотиков. — Примеч. авт.

26.

Общаясь с мистером И., мы не сумели окончательно выяснить степень его восприятия формы предметов в обыденной жизни. Когда мистер И. подвергался мондриановскому тесту, он жаловался на то, что при длительном разглядывании полосок границы между смежными полосками расплываются. Однако при быстрой смене фильтров он видел каждую полоску отчетливо. Известно, что в зрительном процессе, помимо прочих структур, участвуют две системы: М-система, обеспечивающая глубинное (пространственное) зрение и восприятие человеком движения, и Р-система, обеспечивающая восприятие формы. Зеки считал, что расплывчатость изображения при его длительной фиксации обусловливается дефектом Р-системы, а его восстановление при движении определяется добротностью М-системы.

27.

Чувство разобщения с окружающим миром не испытывают люди с врожденной полной цветовой слепотой. Тому подтверждением служит письмо, полученное мною от очаровательной интеллигентной женщины миссис Фрэнсис Фаттерман, у которой ахроматопсия с рождения. Вот что она пишет: «В отличие от людей, потерявших по какой-то причине цветовое восприятие, я никогда не переживала из-за того, что такого восприятия лишена. Окружающий меня мир прекрасен и без этого восприятия. Люди говорят, что мир должен казаться мне черно-белым или сонмом серых теней. Ничего подобного я не ощущаю. Понятие „серый“ для меня не имеет своего истинного значения, так же, как и понятия „синий“ или „розовый“, ибо я составила собственное суждение о цветах, в том числе о синем и розовом, а вот понятия о сером составить не сумела». Хотя ощущения миссис Фаттерман и отличаются от ощущений мистера И., оба отмечают расплывчатость понятия «серый», — понятия, которое человеку, страдающему ахроматопсией, говорит не больше, чем понятие «тьма» слепому или понятие «молчание» немому. В своем письме миссис Фаттерман отмечает и красоту окружающего ее мира. «Готова держать пари, — пишет она, — что если подвергнусь тесту, то сумею назвать гораздо больше оттенков серого по сравнению с теми, кто страдает приобретенной цветовой слепотой, не говоря о людях с нормальным зрением. В то же время черно-белые фотографии для меня слишком бесцветны. Окружающий меня мир гораздо богаче красками, чем черно-белые фотографии или телевизионные передачи. Мое зрение значительно красочнее, чем могут предположить люди с нормальным зрением». — Примеч. авт.

28.

Подобный эксперимент, как недавно показал Зеки, можно провести с использованием запретительной магнитной стимуляции зоны V4, которая вызывает временную ахроматопсию. — Примеч. авт.

29.

Крик задумывался над тем, не являются ли неприятные зрительные ощущения мистера И., давшие ему повод назвать «свинцовым» окружающий его мир, следствием особенностей функционирования М-системы, которая «различает оттенки серого, и потому ее белый, вероятно, соответствует тому цвету, который люди с нормальным зрением воспринимают как грязно-белый». Это предположение отчасти подтверждается тем, что люди с врожденной ахроматопсией, при жизни не претерпевшие повреждений высших зрительных систем, не жалуются на неприятные зрительные ощущения. Корби пишет: «Цвета мне никогда не кажутся „размытыми“, „грязными“. Мои зрительные ощущения резко отличаются от ощущений художника Джонатана И.». — Примеч. авт.

30.

Джон Д. Моллон описал историю болезни курсанта полицейского училища, который вследствие лихорадки (возможно, вызванной церебральным герпесом) получил серьезные осложнения, приобретя ахроматопсию, гемиантопию, а также частичную агнозию и лакунарную амнезию. Моллон сообщает, что при обследовании больного через пять лет после начала заболевания «пациент правильно назвал цвета травы, огней светофора и национального флага, но не смог назвать цвета других, не менее знакомых предметов: банана и почтового ящика». Такое же явление может возникнуть и при потере зрения, вызванного повреждением сетчатки, ибо при этом через несколько лет можно утратить и память о цвете. — Примеч. авт.

31.

Действительно, некоторые знания о цвете могут приобрести и слепые. Шопенгауэр писал: «Слепой с большим интеллектом может понять теорию цвета из объяснений». Дидро рассказывал о Николасе Саундерсоне, знаменитом слепом профессоре, читавшем студентам оптику в Оксфорде в начале XVIII столетия. — Примеч. авт.

32.

Своим предпочтением ночи дню и повышением зоркости в темноте мистер И. походил на Каспара Хаузера, юношу, прожившего долгие годы в лесной землянке. Вот что пишет о Каспаре Хаузере Ансельм фон Фейербах, известный немецкий криминалист, в изданной в 1832 г. брошюре, положившей начало обширной литературе о нюрнбергском найденыше: «Для Каспара Хаузера не существовало ни сумерек, ни ночи, ни темноты… Ночью он передвигался весьма уверенно, всякий раз отказываясь от фонаря, если ему его предлагали. Он глядел с недоумением на людей, проявлявших осторожность на темной лестнице или беспрестанно глядевших под ноги на неосвещенной дороге. В сумерках он видел лучше, чем днем. Однажды после захода солнца он разглядел номер дома, находившегося от него на расстоянии 180 шагов (137 м. — Примеч. перев.), а при дневном свете сделать этого не сумел. В другой раз, и тоже вечером, он разглядел комара, запутавшегося в паутине, находившейся от Каспара в нескольких ярдах». — Примеч. авт.

33.

Вероятно, у людей с врожденной ахроматопсией М-система при восприятии зрительных ощущений играет одну из главных ролей. Этот вопрос сейчас исследуется Ральфом Сигелем и Мартином Гицци. — Примеч. авт.

34.

Мне рассказывали, что во время Второй мировой войны в бомбардировочную авиацию специально набирали людей, страдавших цветовой слепотой и в силу этого недостатка смешивавших красный цвет с зеленым. Оказалось, что такие дальтоники различают замаскированные объекты гораздо лучше людей с нормальным цветоощущением. Один из ветеранов войны на Тихоокеанском театре военных действий рассказывал, что солдаты с цветовой слепотой были незаменимы для обнаружения в джунглях солдат противника в камуфляже. Стоит добавить, что замаскированные объекты людьми с нормальным цветоощущением лучше различаются в сумерки. — Примеч. авт.

35.

Похожее изменение чувственных восприятий описал Герберт Уэллс в рассказе «Страна слепых» (перевод Н. Вольпин): «На веку четырнадцати поколений эти люди были слепы и отрезаны от зрячего мира. Все слова, относившиеся к зрению, стерлись для них или изменили смысл… Многое в их образных представлениях отмерло вместе с глазами, и они составили себе новые представления, подсказанные слухом и осязанием». — Примеч. авт.

36.

Роберт Хантер — автор песен и участник группы «Грейтфул Дэд». — Примеч. перев.

37.

Куинс — район в Нью-Йорке. — Примеч. перев.

38.

Лето любви — эпатажная акция движения контркультуры хиппи. — Примеч. перев.

39.

Гринвич-Виллидж — район Манхэттена в Нью-Йорке, считающийся районом богемы. — Примеч. перев.

40.

Аллен Гинзберг (р. 1926) — поэт, лидер «разбитого поколения». В 1950–1960-е гг. критиковал американское общество за «вещизм». Считал себя поэтом-пророком, последователем Блейка и Уитмена. Его книга «Падение Америки» получила Национальную книжную премию 1974 г. — Примеч. перев.

41.

Эйсид-рок — самая тяжелая и громкая форма рок-музыки, стиль, ассоциировавшийся с употреблением наркотика ЛСД. Эйсид-рок просуществовал недолго, а группы, которые не распались, перешли на стиль хэви-металл. — Примеч. перев.

42.

Тимоти Лири, один из основателей «гуманистической психологии», в 1960-х гг. стал известен своими экспериментами с наркотиками по расширению сознания. Его фраза «Включайтесь, настраивайтесь и отпадайте» стала расхожим лозунгом поколения «любви и мира». — Примеч. перев.

43.

Ист-Виллидж, район Манхэттена в Нью-Йорке, выделившийся из Гринвич-Виллиджа. Получил известность в 1960-е гг. как центр нью-йоркской контркультуры. — Примеч. перев.

44.

Необычные взгляды свами в краткой форме представлены в его сочинении, изданном Лигой Приверженцев во Вриндабане: Тринданди Госвами А. С. Бхактиведанта Свами «Легкий путь к другим планетам» («Easy Journey to Other Planets»). Эта брошюра в зеленой бумажной обложке, широко распространявшаяся последователями свами, облаченными в оранжевые одежды, стала библией Грега в тот период. — Примеч. авт.

45.

Грег ответил «Линдон», имея в виду Линдона Джонсона, президента США в 1963–1966 гг. Поправившись и сказав «Тот, кого застрелили», Грег вспомнил о Джоне Кеннеди, президенте США с 1961 по 1963 г. Оливер Сакс, подсказав «Джимми», имел в виду Джимми Картера, тогдашнего президента. Ассоциация подсказала Грегу ответ «Джими Хендрикс», имя ему знакомое. Джими Хендрикс (1942–1970) — певец и гитарист, один из наиболее популярных исполнителей в стиле «рок». Причина ранней смерти — наркотики и алкоголь. — Примеч. перев.

46.

Колледж Хантера — учебное заведение в Нью-Йорке. — Примеч. перев.

47.

Похожей болезнью страдал и другой мой пациент, Руби Г. Он тоже был слеп из-за появления в мозгу большой опухоли, затронувшей его лобную долю. Наблюдалась у него и потеря памяти, амнезия. Я наблюдал за Руби после удаления опухоли и убедился в том, что он не знает, что слеп. Когда я показал ему руку и спросил, сколько на ней пальцев, он ответил, даже «не взглянув» на меня: «Разумеется, на руке пять пальцев».//Менее радикальные изменения в психике человека происходят при поражении зрительной коры головного мозга, наблюдающегося при синдроме Энтона. Такие больные могут не знать, что слепы, но в других отношениях чувства реальности не теряют. Поражение лобных долей головного мозга приводит к более неприятным последствиям — и Грег, и Руби не только не понимали, что слепы, но и не понимали, что больны, не разумели, что страдают неврологическими и когнитивными расстройствами, не сознавали своей трагедии. — Примеч. авт.

48.

Наличие скрытой памяти у людей с амнезией подтвердил в 1911 г. швейцарский психолог Эдуар Клапаред, правда, использовав при этом не совсем гуманное средство. Он привел в студенческую аудиторию человека, с которым некоторое время назад поздоровался за руку, уколов его зажатой между пальцами булавкой. Хотя этот больной стойко утратил способность запоминать текущие события, обменяться рукопожатием с Клапаредом в аудитории он отказался. — Примеч. авт.

49.

А. Р. Лурия в своем труде «Нейропсихология памяти» («The Neuropsychologhy of Memory») отмечает, что все его пациенты, страдавшие амнезией, при длительном стационарном лечении устанавливали «дружеские отношения» с окружающим миром. — Примеч. авт.

50.

Witzelsucht (нем.) — тяга к остротам. — Примеч. перев.

51.

Подробное описание синдромов лобных долей дал А. Р. Лурия в труде «Мозг человека и психические процессы» («Human Brain and Psychological Processes»). «Уравнивание» разумом восприятий он посчитал основным проявлением этого синдрома. — Примеч. авт.

52.

Подобное поведение (не делающее различий в зависимости от реального окружения) временами наблюдается у больных с синдромом Туретта. Больные с таким синдромом повторяют слова, услышанные от собеседника, имитируют его жесты, движения, отпускают неуместные прибаутки, рифмованные присловья. — Примеч. авт.

53.

Родольфо Ллинас и его коллеги по Нью-Йоркскому университету, сравнивая электрофизиологические свойства мозга при бодрствовании и сне, установили существование единого механизма для обоих вышеназванных состояний — непрерывную связь между корой головного мозга и таламусом, непрерывное взаимодействие между образами и чувствами, независимо от наличия сенсорных раздражителей. При наличии сенсорных раздражителей это взаимодействие обеспечивает работу сознания, а при сенсорной изоляции это взаимодействие, не прекращая своей работы, становится созидателем тех явлений, которые мы называем фантазией, галлюцинацией, сном. — Примеч. авт.

54.

Полусонное, или онейроидное, состояние больных с поврежденными таламусом и промежуточным мозгом описал в одном из своих трудов А. Р. Лурия. Ж. Ж. Моро в известном труде «Гашиш и психические болезни» («Hashish and Mental Illness», 1845) назвал сумасшествие и наркотический транс «бодрствующим сном». Обостренная форма «бодрствующего сна» в виде фантасмагории иногда наблюдается и у больных с синдромом Туретта. — Примеч. авт.

55.

Выделения. — Примеч. перев.

56.

В 1886 г. Роберт Льюис Стивенсон написал «Странную историю доктора Джекила и мистера Хайда» («The Strange Case of Dr. Jekyll and Mr. Hyde»). Трудно сказать, был ли знаком Стивенсон с историей Гейджа, которая получила широкую известность, но несомненно, что при написании своего сочинения он руководствовался теорией Джексона о высших и низших отделах мозга, а именно тем ее положением, что только высшие центры, отвечающие за сознание и мышление, определяют разумное поведение человека. — Примеч. авт.

57.

Автор называет этот инструмент «an ice pick». В отечественной литературе, кроме приведенного в тексте, используются термины «скальпель», «игла» и даже «пешня». — Примеч. перев.

58.

Автор ошибается. Монишу была присуждена Нобелевская премия (по физиологии и медицине «за открытие терапевтического воздействия лейкотомии при некоторых психических заболеваниях») в 1949 г. Он был награжден совместно с Вальтером Хессом, который использовал точные хирургические инструменты и электрофизиологические методы для изучения функций гипоталамуса. — Примеч. перев.

59.

Роберт Лоуэлл (1917–1977), американский поэт и драматург. — Примеч. перев.

60.

Негуманному методу лечения психических заболеваний (лейкотомии и лоботомии) положило конец открытие транквилизаторов, которые (как раньше психохирургия) стали рассматриваться как чисто терапевтические средства без побочных эффектов. Есть ли большая разница (в неврологических и этических аспектах) между психохирургией и транквилизаторами — неприятный, неудобный вопрос, который детально никогда не рассматривался. Транквилизаторы действительно лечат психические расстройства, приносят больному успокоение, но состояние это нередко напоминает упокоение. К тому же довольно часто больной попадает в зависимость от этих лекарственных препаратов. — Примеч. авт.

61.

Дионисии — в Древней Греции празднества в честь Диониса, бога виноградарства и виноделия (торжественные процессии, состязания драматургов, поэтов и хоров). — Примеч. перев.

62.

Хотя в медицинской литературе первое описание незавидных последствий повреждения лобной доли началось с истории Гейджа, существуют и более ранние описания изменений психики и характера человека, которые можно ныне приписать аналогичному повреждению. Один такой случай описан в книге Литтона Стрэчи «Жизнь, болезнь и смерть доктора Норта» («The Life, Illness, and Death of Dr. North»). Доктор Норт, мастер (глава) Тринити-Колледжа Кембриджского университета, живший в XVIII веке, был человеком строгой морали и пунктуальным до мелочей. Он отличался жестким характером и в отношениях с подчиненными был груб и несдержан. Его боялись и ненавидели. Но вот однажды у него случился инсульт, в результате чего парализовало левую сторону тела. Одновременно произошли изменения в его психике. Лежа в своей постели, он допекал посетителей потоком легкомысленных рассуждений, пикантными историями и неприличными анекдотами. Когда изумленные посетители пожимали плечами, не зная, как реагировать, он громоподобно смеялся. После того как у него начались эпилептические припадки, он объявил, что единственное избавление от страданий — это вино. Аскет, человек строгой морали, теперь стал с вожделением пить стакан за стаканом крепкий херес. Все эти симптомы свидетельствуют о том, что у мистера Норта в результате удара получили повреждения и лобные доли мозга. — Примеч. авт.

63.

Природа «органического единства» — одновременно и динамическая и семантическая, — являющаяся главной при восприятии стихов, музыки и других метрических форм, была проанализирована Виктором Цукеркандлом в книге «Звук и символ» («Sound and Symbol»). Автор отмечает, что особенностью динамико-семантической структуры является то, что каждая ее часть ведет органично к следующей и в то же время связана и со всеми другими частями. Такие структуры обычно не могут быть восприняты или усвоены по частям, а могут быть восприняты и усвоены только как единое целое.

64.

Этот человек (англичанин) стал героем фильма «Узник сознания» («Prisoner of Consciousness»), поставленного Джонатаном Миллером на студии Би-Би-Си в ноябре 1988 г.

65.

Другой пациент Уильямсбриджского госпиталя, Гаррис С., одаренный человек, бывший инженер, получил повреждение обеих лобных долей вследствие обширного внутримозгового кровоизлияния. Выйдя из коматозного состояния, он начал поправляться и постепенно восстановил свои умственные способности, но, как и Грег, был вялым и апатичным. Но все менялось, когда он начинал петь. У мистера С. был прекрасный тенор, а чаще всего он исполнял ирландские песни. Он пел приподнято, с чувством, хотя обычно никаких эмоций не проявлял. Когда же он пел, то вкладывал в голос душу и в зависимости от содержания песни исполнял ее то с трагизмом, то с пафосом, а то и с веселостью или даже с фривольностью.

66.

В отличие от Грега, мистер Томпсон (чью историю я описал в книге «A Matter of Identity»), который также страдал амнезией и синдромом лобных долей, часто казался «бездуховным». Он тоже был по-своему остроумен, но остроты его были грубы, вульгарны и, как правило, неуместны и даже обидны для окружающих. Не совсем ясно, за счет чего Грег, по сравнению с мистером Томпсоном, сохранил большую духовность — за счет лучшего физического состояния или за счет своих личных моральных качеств, развитых до болезни. Мистер Томпсон, по отзывам сослуживцев, и до болезни не отличался кротостью нрава, а Грег, хотя и ушел из дому, не ужившись с родителями, был по натуре добрым и приветливым юношей. — Примеч. авт.

67.

В отличие от Грега, мистер Томпсон, у которого лобные доли мозга имели большее повреждение, отнесся к своей семейной драме иначе. Когда ему сообщили о смерти брата, мистер Томпсон отреагировал так: «Он всегда был паяцем. Отмочил свою последнюю шутку». После этой тирады мистер Томпсон заговорил о другом, как всегда уснащая речь двусмысленными остротами. — Примеч. авт.

68.

Похоже вел себя и страдавший амнезией музыковед, герой фильма «Узник сознания» («Prisoner of Consciousness»), поставленного на студии Би-Би-Си. Всякий раз, когда его жена выходила из комнаты, он ощущал беспокойство. Но стоило ей вернуться, он вздыхал с облегчением и ронял: «Я думал, ты умерла». — Примеч. авт.

69.

Мэдисон-Сквер-Гарден — спортивно-концертный комплекс в Нью-Йорке. — Примеч. перев.

70.

«Дети цветов» — молодые люди 1960–1970-х гг., выступавшие за мир, любовь и красоту (чтобы продемонстрировать свои убеждения, часто ходили с цветами). Носили длинные волосы, необычную одежду и иногда употребляли легкие наркотики. Они считали, что преобразовать общество можно с помощью «всеобщей любви». Их лозунгом была фраза «Любовь, а не война». — Примеч. перев.

71.

Жак Кокто сказал бы, что это был опиум. На самом ли деле Грег ощутил запах опиума или почувствовал его бессознательно, я сказать не могу. Запахи воспринимаются обонятельным мозгом и на пути следования к нему могут миновать многоступенчатую систему памяти медиальной височной доли. Обонятельная память неврально почти нестираема, и ею могут вполне обладать и люди, страдающие амнезией. Я не смог удержаться и на следующий день после концерта принес Грегу свежеиспеченные крендельки, запах которых он уловил, когда мы ехали на концерт. Он и на этот раз отметил их запах, но вспомнить о том, где и когда он его до этого ощущал, так и не смог. — Примеч. авт.

72.

Афро — прическа чернокожих американцев. — Примеч. перев.

73.

О том, что мы были вместе в «Мэдисон-Сквер-Гарден», Грег так и не вспомнил. Но когда я принес ему запись прослушанного концерта, он узнал даже новые песни из репертуара ансамбля. «Где ты слышал эту песню раньше?» — спросил я, когда мы слушали «Picasso Moon». Грег недоуменно пожал плечами, но у меня создалось впечатление, что он узнал и «Picasso Moon». Я и позже приносил ему записи песен, исполненных его любимым ансамблем, и теперь, когда я появляюсь в его палате, он встречает меня как почитателя «Грейтфул Дэд». — Примеч. авт.

74.

Аретей (около 50 г. н. э.) — греческий врач из школы пневматиков. — Примеч. перев.

75.

Шарко, Жан Мартен (1825–1893) — один из виднейших представителей французской медицинской науки XIX в., основоположник современного клинического учения о нервных болезнях. — Примеч. перев.

76.

«Оно» — один из компонентов личности в теории Фрейда. Представляет собой локализованное и бессознательное средоточие инстинктивных побуждений, стремящихся к немедленному удовлетворению независимо от отношений субъекта к внешней реальности. — Примеч. перев.

77.

В пьесе рассказывается об эпидемии «одержимости бесами» монахинь урсулинок в 1633 г. Эти события также описал Олдос Хаксли в книге «Дьяволы Лудуна», вышедшей в 1952 г. — Примеч. перев.

78.

Один из этих хирургов — хирург-офтальмолог. Кроме того, среди людей с синдромом Туретта я встречал трех терапевтов, двух неврологов и одного психиатра. — Примеч. авт.

79.

Британская Колумбия — одна из провинций Канады. — Примеч. перев.

80.

Банф — национальный канадский парк. — Примеч. перев.

81.

Виктория — город в Британской Колумбии. — Примеч. перев.

82.

Тики, присущие больным с синдромом Туретта, могут быть совершенно бессмысленными, а могут иметь и некоторое значение, которое опирается на события прошлого. Так, жест или слово, когда-то непроизвольно подмеченные, могут быть сначала безотчетно повторены, а затем превратиться в тик. Один из моих пациентов, для которого английский — родной язык, при всяком мало-мальски подходящем случае употребляет слово «verboten» (нем. «нельзя». — Примеч. перев.), подражая при этом голосу своего отца, немца. Стоит отметить, что и здоровые люди нередко засоряют свою речь словами-паразитами или используют целые фразы не по первоначальному смыслу (так, например, фраза «храни тебя Бог» со временем изменила свой смысл, приобретя значение «до свидания»). Одна из моих корреспонденток, женщина с синдромом Туретта, заметила, что многие тики знаменуют собой «экспрессивные отголоски событий прошлого». — Примеч. авт.

83.

Бросание различных предметов — одно из проявлений синдрома Туретта. Но люди, у которых проявляется этот симптом, обыкновенно кидаются тем, что попадается им под руку, без всякого повода, а не в состоянии возбуждения, вызванного досадой. К тому же такие люди, если они в помещении не одни, прежде чем что-то бросить, обычно предупреждают о своем странном поступке, к примеру, возгласом «Берегись!» Подобные тики я наблюдал и у некоторых своих пациентов, перенесших энцефалит, после длительного лечения препаратом L-ДОФА. Стоит добавить, что кидаться любят и дети. Так, два моих крестника (оба двухгодовалые) пускают также в ход все, что попадется им под руку, но, конечно, это не тики. — Примеч. авт.

84.

Однажды в Лос-Анджелесе я пошел в ресторан с тремя своими приятелями, страдающими синдромом Туретта. Когда мы вошли в ресторанный зал, то все трое бросились к столику, находившемуся в углу. Но только двоим посчастливилось сесть у стены, и третий весь вечер чувствовал себя неуютно.

85.

Синдром Туретта не следует рассматривать как психическую болезнь. Это — невробиологическое расстройство гиперфизиологического вида, для которого характерны субкортикальное возбуждение и спонтанная стимуляция примитивных отделов мозга. Оно приводит к поведенческим нарушениям, что можно наблюдать и при энцефалите (подобный случай я описал в книге «Ашакешпдз»). Такие нарушения обычно случаются в начале болезни, а также после длительного лечения препаратом L-ДОФА. — Примеч. авт.

86.

Такие патологические явления, нередкие при синдроме Туретта, иногда наблюдаются и у людей, перенесших энцефалит. Так, одна моя пациентка, Мириам Х., читая книгу, подсчитывала на каждой странице количество букв «е», а в некоторых случаях прочитывала отдельные фразы еще и задом наперед. Кроме того, глядя на человека, она делила его лицо на геометрические фигуры и старалась расположить симметрично все, что попадалось ей на глаза. — Примеч. авт.

87.

Северо-западная территория — административно-территориальный район Канады. — Примеч. перев.

88.

Общественный колледж — колледж, в котором учатся студенты, живущие дома, и где учеба дешевле, так как часть расходов берут на себя местные органы власти. Учащиеся обычно совмещают учебу с работой. — Примеч. перев.

89.

Саскачеван — одна из провинций Канады. — Примеч. перев.

90.

Читатель, пожалуй, согласится с трудом с такой оценкой звучания этих двух последних имен. — Примеч. перев.

91.

Имя известного исследователя синдрома Туретта, доктора Абуззахаба, имеет такую притягательную силу, так стойко «вживляется», что даже используется для диагностики этого заболевания (иногда больные с синдромом Туретта это имя, правда, переиначивают, вероятно, для усиления экспрессивности, говоря, к примеру, «Абуззахуззахаб»). «Тяга» к необычным именам и словам, равно как и ко всему необычному, проявляется, естественно, не только у людей с синдромом Туретта. Анонимный автор мнемотехнического текста «Ad Herennium» еще две тысячи лет назад отметил, что тяга эта является естественной потребностью разума, стремящегося к фиксации различных явлений. («Ad Herennium» — латинский учебник риторики, написанный в 85 г. до н. э. и посвященный некоему Герению; включает в себя также риторические произведения Цицерона. — Примеч. перев.). Автор пишет: «Когда мы сталкиваемся с повседневными явлениями и событиями, обыкновенными, незначительными, банальными, то их не запоминаем, ибо наш разум привычен к этому. Когда же мы видим что-то невероятное, необычное, любопытное, то запоминаем это надолго. Обычные явления и события ускользают из нашей памяти, в то время как необычные оставляют глубокий след».

92.

Речь идет о работе французских врачей Мейге и Фейнделя «Тики и их лечение» («Les Tics et leur traitment»). — Примеч. перев.

93.

Калгари — город в канадской провинции Альберта. — Примеч. перев.

94.

Бытовало мнение, что именно нейрофиброматоз стал причиной уродства Джона Меррика, известного «человека-слона». По другому предположению, всему виной был синдром Протея. — Примеч. авт.

95.

Апокопа — усечение последнего слога или звука в слове. — Примеч. перев.

96.

Deja vu (фр.) — дежа вю, обман памяти, явление ложной памяти. — Примеч. перев.

97.

Jamais vu (фр.) — жаме вю («никогда не видел»). — Примеч. перев.

98.

Мастэктомия — удаление молочной железы. — Примеч. перев.

99.

Скорость движений, которую здоровые люди сочтут чрезмерно большой, для больных с синдромом Туретта является заурядной, естественной. Тому подтверждением недавний эксперимент с художником Шейном Ф., страдавшим этим заболеванием. Он проявил удивительную реакцию, в шесть раз превышающую по скорости реакцию здорового человека. Его действия были не только на удивление быстрыми, но и необычайно размеренными и точными. Такая скорость больными с синдромом Туретта достигается без всяких усилий; едва ли обычные люди могут ее достичь, а если и достигнут, то подобной точности не добьются. В то же время, когда Шейна Ф. попросили действовать с меньшей скоростью, его движения стали скованными, потеряв точность и аккуратность, и тики не заставили себя ждать. Стало ясно: то, что является нормой для здорового человека, не является нормой для больного, страдающего синдромом Туретта.//Подобная скорость движений наблюдается и у больных, перенесших энцефалит, в особенности после длительного лечения препаратом L-ДОФА. В книге «Awakenings», рассказывая о миссис Эстер Н., перенесшей энцефалит, я отметил: «Если до приема L-ДОФА миссис Н. была крайне медлительна, то после длительного приема этого препарата она стала поражать окружающих — и прежде всего меня — стремительностью движений и необыкновенно быстрой реакцией. Не сомневаюсь, она бы превзошла быстротой реакции даже знакомых мне великолепных стрелков, участников Олимпийских игр, и при других обстоятельствах могла бы стать лучшим стрелком на Западе». (Запад — район США. Включает Юго-Запад, Горные штаты и Тихоокеанское побережье. — Примеч. перев.) — Примеч. авт.

100.

Сложнее вопрос с людьми, подверженными патологической имитации, мимикрии конвульсивного типа (этот вопрос я рассмотрел в книге «The Possessed»). Мимикрия такого рода не исчезает при попытке изменить ее вид, а, наоборот, только усиливается. Актер, о котором я написал, не страдал мимикрией, его моторные тики имели иной характер и никак не вязались с переживаниями на сцене. — Примеч. авт.

101.

Однажды я уже ездил в машине, когда за рулем сидел больной с синдромом Туретта. Мы совершали с ним путешествие по стране. Поездка запомнилась мне надолго. Мой водитель неистово крутил руль, внезапно давил на газ и так же неожиданно тормозил. Выслушав мое замечание, он сообщил мне, что уже десять лет водит машину без единой аварии. — Примеч. авт.

102.

У одного из таких больных (тоже врача, но не хирурга, а акушера), помимо тиков, наблюдалась склонность к излишней горячности, которую он сдерживал с превеликим трудом. Однажды, в результате приема прозака, подавившего его самоконтроль, он не сдержал себя в общественном месте и, подравшись с подоспевшими полицейскими, провел ночь за решеткой. — Примеч. авт.

103.

«Quirks and Quarks» — научно-популярное канадское радио-шоу. — Примеч. перев.

104.

Донахью Фил (р. 1935) — известный журналист и ведущий теледебатов. — Примеч. перев.

105.

Я ходил на каноэ с Шейном Ф. по Гурону однажды летом и надолго запомнил это тяжкое путешествие. Каноэ, стоило нам отчалить от берега, словно бы превратилось в продолжение тела Шейна. Лодка беспрестанно прыгала на волнах, ее швыряло вверх и вниз, трясло и раскачивало, будто это была игрушка, прочность которой Шейн вознамерился испытать. Мною даже овладевало желание, чтобы лодка скорее перевернулась: тогда бы я вплавь добрался до берега и избавился от мучительных ощущений. — Примеч. авт.

106.

Средний Запад — район в центральной части США. — Примеч. перев.

107.

Гарвей, Уильям (1578–1657) — английский анатом и хирург. — Примеч. перев.

108.

Намек на некую сложность восстановления зрения имеется в Евангелии от Марка при описании чуда в Вифсаиде. Слепой после целительного вмешательства сначала увидел «проходящих людей, как деревья» и только после дополнительной «процедуры» «стал видеть все ясно» (Мк 8:22–26).

109.

Беркли, Джордж (1685–1753) — английский философ. — Примеч. перев.

110.

Удаление катаракты ведет к сильной дальнозоркости, и потому пациенты после проведения операции нуждаются в линзах. В XVIII–XIX вв. такие линзы были излишне толстыми и значительно уменьшали периферическое зрение. Но только слепые от рождения и люди, потерявшие зрение в раннем детстве, не могли после удаления катаракты ясно определить, что же они видят, прозрев.

111.

Ассоциация молодых христиан США — религиозно-благотворительная организация. Со временем утратила черты религиозной организации, объединяет служащих, квалифицированных рабочих, в целом молодежь среднего класса. Располагает хорошей материальной базой. — Примеч. перев.

112.

Показатель остроты зрения 20/100 по шкале Снеллена соответствует величине 0,3 по шкале Сивцева. — Примеч. перев.

113.

В одной из своих работ немецкий врач Мариус фон Зенден рассказал о двух детях, носивших на глазах повязку с раннего детства до пяти лет. Когда повязку сняли и они получили возможность видеть, заметной реакции не последовало. Казалось, дети не знают, что делать со своими глазами. В то же время ослепшие, даже люди, бывшие зрячими многие годы, бывает, быстро теряют память о назначении глаз. Немало тому примеров привел Джон Халл в своей автобиографической книге «ТоисЫпд Ше Коек». Сам Халл ослеп, когда ему было под пятьдесят, и уже через пять лет он тоже потерял память о назначении глаз и, к примеру, беседуя, даже не поворачивал голову в сторону собеседника. — Примеч. авт.

114.

Удивила луна и прозревшего пациента Грегори. Он полагал, что луна в своей четверти имеет клинообразную форму, напоминая собой кусок торта, и крайне удивился, увидев на небе полумесяц. — Примеч. авт.

115.

О недостатке внимания к слепым и даже неуважении к ним пишет в одной из своих работ Роберт Скотт, социолог и антрополог из Стэнфорда. Он также читает лекции о «чудесных исцелениях» слепых и о невероятных проявлениях чувств, которыми сопровождаются отдельные исцеления. Именно доктор Скотт несколько лет назад прислал мне работу Вальво, которая помогла при написании этой книги. — Примеч. авт.

116.

Правильное восприятие размеров объекта, равно как и восприятие удаленности, вырабатывается лишь с опытом. В печати сообщалось, что люди, прожившие всю жизнь в густых влажных лесах, где каждое дерево от другого отделяет всего лишь несколько футов, оказавшись по воле случая в безлесной гористой местности, пытались, подойдя к какому-нибудь утесу, потрогать его вершину, не понимая того, что до вершины не дотянуться. Гельмгольц в автобиографических мемуарах «Мысли о медицине» («On Thought in Medicine») приводит поучительную историю, произошедшую с ним самим. Однажды, когда он был маленьким мальчиком, он гулял с мамой в парке и увидел, казалось, невдалеке небольшую башенку с ограждением наверху, за которым стояли какие-то миниатюрные «человечки» — не то игрушечные солдатики, не то куклы. Он попросил маму подойти к башенке и достать ему одну из игрушек. К его удивлению, мама ответила, что это не башенка, а настоящая башня высотой в двести метров, находящаяся от них на расстоянии километра, а за ее оградой не куклы, а настоящие люди. Как далее пишет Гельмгольц, пояснение матери помогло ему избежать в будущем подобных грубых ошибок.//Эдгар Аллан По в рассказе «Сфинкс» описал противоположную ситуацию. Герой рассказа, сидевший в кресле у открытого окна, неожиданно увидал на склоне отдаленного холма отвратительного вида чудовище. На поверку это чудовище оказалось всего-навсего насекомым, сфинксом, ползавшим по оконной раме. (Сфинкс — «мертвая голова» — бабочка из семейства бражников (сфинксов). — Примеч. перев.).

Поделюсь и собственным ощущением. Когда я впервые закурил сигарету с марихуаной, то, взглянув на свою руку на фоне пустой стены, ужаснулся. Рука неожиданно удлинилась, приняв умопомрачительные размеры. Возможно, причиной того странного ощущения стало отсутствие на стене хоть какого-нибудь предмета, годившегося для сопоставления с ним размера моей руки, или причиной иллюзии явилось нарушение центрального зрения, вызванное наркотиком. — Примеч. авт.

117.

Грегори, рассказывая о пациенте С. Б., отмечает, что его поднадзорный неизменно удивлялся тому, что предметы «меняют форму». Так, увидев фонарный столб, С. Б. обходил его, изучая со всех сторон, и приходил в изумление от того, что один и тот же предмет может различно выглядеть при осмотре его с разных сторон. Все люди, которым вернули зрение после долговременной слепоты, сталкивались с немалыми трудностями, очутившись в мире непонятных на вид явлений и незнакомых на вид предметов, которые к тому же «меняют» внешнее очертание. Такие люди, привыкшие в течение долгих лет полагаться на осязание, слух, обоняние в хаосе зрительных ощущений, могут прийти в тупик, растеряться — ведь сама концепция «внешнего вида» построена на зрительном восприятии и не касается других внешних чувств человека. Люди, которые привыкли к различным природным явлениям и к миру разнообразных предметов, воспринимая их с помощью зрения, научились управлять ими или по крайней мере к ним приспосабливаться, а если сталкиваются с новым предметом или явлением, то при желании быстро осваивают или хотя бы без особых усилий знакомятся с ним. Недавно прозревшим людям приходится неизмеримо труднее. Философ Ф. Г. Брэдли написал прекрасную книгу «Явление и реальность» («Appearence and Reality»), вышедшую в 1893 г. Для людей, которым вернули зрение после продолжительной слепоты, эти понятия — предмет (явление) и реальность — долгое время находятся в изоляции друг от друга. (Брэдли, Фрэнсис Герберт (1846–1924) — английский философ, глава английского неогегельянства. — Примеч. перев.).

118.

С подобными затруднениями сталкивался Фунес, герой романа Х. Л. Борхеса «Фунес, Помнящий». Фунесу было не только трудно понять, что существуют различные породы собак, отличающиеся друг от друга по внешнему виду, но даже и то, что одна и та же собака выглядит в фас и в профиль по-разному. — Примеч. перев.

119.

Усталость Верджила не позволила нам показать ему рисунки со зрительными иллюзиями. Это было досадно, ибо такие иллюзии позволяют установить зрительно-конструктивные способности мозга. Рисунки со зрительными иллюзиями весьма успешно использовал Грегори при обследовании С. Б. Когда он показал своему пациенту одну из таких иллюзий — иллюзию смещения, в которой параллельные линии для человека с нормальным зрением не кажутся таковыми, — С. Б. определил, что линии параллельны. Интересно и то, как С. Б. воспринял двойственные фигуры — куб и лестницу — в которых параметр глубины может меняться, а сами фигуры при определенном взгляде на них меняют видимую конфигурацию. С. Б. воспринял обе нарисованные фигуры как плоскости, расположенные в двухмерном пространстве и, естественно, не заметил, что фигуры двусмысленные. Хорошая иллюстрация недоразвитости зрительных центров мозга вследствие ранней потери зрения и долговременной слепоты. — Примеч. авт.

120.

Немногим ранее Верджил, отвернувшись от нас и уставившись вдаль, взволнованно произнес: «Вы слышите рычание львов?» Мы с Бобом и Эми прислушались и действительно услыхали, хотя и с большим трудом, похожие звуки, но откуда они доносились, определить не смогли. Острый слух Верджила и его способность определить, откуда доносятся невнятные звуки, меня до крайности удивили. Впрочем, я удивлялся напрасно. Многие люди с врожденной слепотой или потерявшие зрение в детстве обладают прекрасным слухом. Вероятно, обретению острого слуха таким людям помогает постоянная сосредоточенность, что оказывает положительное влияние на слуховые зоны в мозгу. — Примеч. авт.

121.

Музей наук — музей истории науки с большим собранием машин, приборов и аппаратуры, в том числе действующих моделей. Основан в 1857 г. — Примеч. перев.

122.

Модсли, Генри (1771–1831) — английский механик и промышленник. — Примеч. перев.

123.

Павлов, проводя опыты на собаках, назвал такое реагирование «трансмаргинальным торможением, вызванным сверхмаксимальной стимуляцией мозга», и охарактеризовал это явление как защитную реакцию организма. — Примеч. авт.

124.

Душевные переживания, стрессы нередко ведут к ухудшению физического состояния человека со слабым здоровьем. Так, в результате душевных переживаний у астматика могут участиться приступы астмы, у человека, страдающего паркинсонизмом, может обостриться его болезнь, а такой человек, как Верджил, может на время потерять зрение. И все же порой трудно определить, что повлияло на ухудшение самочувствия: физиологическая или эмоциональная уязвимость. — Примеч. авт.

125.

«L’Aveugle qui refuse de voir» (фр.) — «Слепой, который отказывается прозреть». — Примеч. перев.

126.

В своей работе «Письмо о слепых в назидание зрячим», написанной в 1749 г., Дени Дидро, с позиции эпистемологического и культурного релятивизма, рассуждает о том, что слепые люди конструируют на свой лад собственный цельный и достаточный мир, вырабатывая при этом свою особенную индивидуальность, и потому не имеет смысла говорить об их неполноценности и бессилии. По словам Дидро, проблема слепоты и желания излечиться создана зрячими, а не слепыми людьми. Дидро также считал, что высокое умственное развитие может помочь слепым познать окружающий мир во всех его проявлениях. Он приводит в пример Николаса Саундерсона, слепого с рождения человека, который читал студентам оптику в Оксфорде в начале XVIII столетия. — Примеч. авт.

127.

Весьма интересовался развитием зрения канадский психолог Дональд Хебб, представивший в книге «Организация поведения» («The Organization of Behavior») немало доказательств тому, что зрение при рождении человека (равно как и высших животных) еще не является совершенным. В своей работе Хебб рассматривает и редкие случаи обретения зрения людьми с врожденной слепотой, описание которых почерпнуто им из работ фон Зендена (сам Хебб с такими случаями не сталкивался). Эти случаи, по мнению Хебба, подтвердили его суждение, состоящее в том, что для развития и становления зрения требуется около пятнадцати лет. При этом Хебб приравнивает к младенцу взрослого человека, которого наделили зрением с помощью хирургического вмешательства. В этой части Хеббу следует возразить (что, кстати, сделал и Грегори). Возможно, что прозревшему взрослому человеку и в самом деле для обретения полноценного зрения необходимо пройти те же этапы его развития, которые требуются младенцу, но взрослый человек — неврологически и психологически — не похож на младенца, он уже имеет богатый опыт других ощущений, которые, несомненно, вступают в конфликт с новым, внезапно появившимся ощущением. — Примеч. авт.

128.

Если слепота является одной из форм человеческого существования, то, несомненно, другой такой формой является глухота, которой подвержено немало людей, составляющих целое сообщество со своим языком и культурой. Проблемы, похожие на трудности Верджила, могут возникнуть у людей, которые впервые обрели слух или которым вернули слух после продолжительной глухоты с помощью имплантированной улитки. Для таких людей звуки в первое время не имеют смысла, значения, ни с чем не ассоциируются, и потому такие люди, по крайней мере первоначально, оказываются в мире звукового хаоса, агнозии. При этом возникает и проблема индивидуального толка — проблема индивидуальности, и не справившийся с этой проблемой, переиначив фразу пациента Вальво, вполне может сказать: «Лучше умереть глухим и родиться заново с развитым слухом». Следует отметить особо, что глухие люди сталкиваются в жизни и с социальными трудностями. Этот комплекс проблем рассматривает Харлан Лэйн, современный американский историк и психолог, в своей работе «Маска благотворительности: бесправное сообщество глухих» («The Mask of Benevolence: Disabling the Deaf Community»). — Примеч. авт.

129.

Подобные чувства, как пишет Грегори, испытывал и С. Б.: «Прозрев, он неожиданно обнаружил, что мир прекрасен не во всех своих проявлениях. В частности, он нашел, что жена его, которую он очень любил, некрасива, да и сам он на вид невзрачен». — Примеч. авт.

130.

Пептобисмол — лекарство от болей в желудке, густая сладковатая розовая жидкость. — Примеч. перев.

131.

Семир Зеки в одной из своих работ указывает на то, что при церебральной аноксии цветокодирующие участки зрительной коры головного мозга могут быть мало повреждены, и в этом случае человек способен видеть цвета предметов, но только цвета и ничего больше — ни форму, ни размеры, ни сам предмет. — Примеч. авт.

132.

Ла Гуардиа — аэропорт в Нью-Йорке, обслуживает внутренние авиалинии. — Примеч. перев.

133.

Эксплораториум — музей человеческого восприятия в Сан-Франциско, экспонирующий различного рода диковинки. — Примеч. перев.

134.

Эйдетик — лицо, обладающее эйдетизмом. Эйдетизм — явление, близкое к яркой образной памяти, заключающееся в сохранении образа предмета долгое время спустя после его исчезновения из поля зрения. — Примеч. перев.

135.

Речь идет о номерном знаке автомобиля, в котором набор цифр и букв за особую плату подобран в соответствии с амбициями владельца автомобиля. — Примеч. перев.

136.

Пистойя — одна из итальянских провинций. — Примеч. перев.

137.

Кастельвеккьо — небольшая возвышенность в Пистойе. — Примеч. перев.

138.

Папи, Лаццаро (1763–1834) — итальянский писатель. — Примеч. перев.

139.

Художник Джорджо де Кирико, страдавший приступами сильной мигрени, когда испытывал головные боли, нередко видел перед глазами геометрические фигуры, зигзагообразные линии, яркие вспышки света, сменявшиеся угольной темнотой. Увиденное де Кирико переносил на картины (этот случай детально описали Г. Н. Фуллер и М. В. Гейл в «Британском медицинском журнале»). Де Кирико также не признавал, что причина его видений имеет медицинскую подоплеку, настаивая на том, что они являются проявлением «божественного начала». В конце концов он пришел к компромиссу, назвав свои видения «духовной лихорадкой». — Примеч. авт.

140.

Эта мысль прослеживается и в творчестве самого Достоевского. Вот что он говорит от лица князя Мышкина: «Что же в том, что это болезнь? Какое до того дело, что это напряжение ненормальное, если самый результат, если минута ощущения, припоминаемая и рассматриваемая уже в здоровом состоянии, оказывается в высшей степени гармонией, красотой, дает неслыханное и негаданное дотоле чувство полноты, меры, примирения и восторженного молитвенного слития с самым высшим синтезом жизни?» — Примеч. авт.

141.

Хотя тема, касающаяся неврологических и психиатрических расстройств, которыми, вероятно, страдали известные в мире люди, отнюдь не нова, ее нередко затрагивают и в настоящее время. Так, Ева Лаплант в книге «Seized», сообщает о том, что височной эпилепсией страдали не только Ван Гог и Достоевский, но и По, Теннисон, Флобер, Мопассан, Кьеркегор, Льюис Кэрролл. По ее словам, той же болезнью страдают и наши современники Уолкер Перси, Филип Дик и Артур Инман, автор уникального 155-томного дневника. Леннокс (Леннокс, Уильям Гордон (1864–1960) — американский невролог. — Примеч. перев.) к этому списку прибавляет новые имена, начиная с Сократа и Будды и заканчивая Ньютоном, Стриндбергом, Распутиным, Паганини и Прустом. Знаменитые внезапные всплески памяти, о которых говорится в произведении Пруста «В поисках утраченного времени», Леннокс объясняет гипермнезическими или эмпирическими приступами, вызванными особыми стимулами, восстанавливающими в памяти события прошлого. В других научных работах говорится о том, что синдромом Туретта страдали Самуэль Джонсон и Моцарт, аутизмом — Эйнштейн и Барток, а маниакально-депрессивным психозом чуть ли не каждый интеллектуал с мировым именем. Так, Кей Редфилд Джемисон (известная как исследователь и эксперт в области биполярных аффективных расстройств. — Примеч. перев.) в своем труде «Touching with Fire» относит к людям, страдавшим маниакально-депрессивным психозом, Бальзака, Бодлера, Берлиоза, Босуэлла, Брука, Брукнера, Бернса, всех Байронов и всех Бронте (я перечислил лишь тех, чьи фамилии начинаются с буквы «Б»). Вполне вероятно, что Джемисон не ошиблась. Опасность состоит в том, чтобы при постановке диагноза нашим предшественникам (и тем более современникам) не преуменьшить сложность неврологических и психиатрических нарушений и не пренебречь всеми другими факторами, которые определяют жизнь человека. — Примеч. авт.

142.

Норт-Бич — итальянский район в Сан-Франциско, «маленькая Италия», с центром Коламбус-авеню. — Примеч. перев.

143.

Комплекс Эдипа — группа связанных понятий, целей, инстинктивных влечений и страхов, наблюдаемая у мальчиков в возрасте от 3 до 6 лет; ее эквивалентном у девочек выступает комплекс Электры. В этом периоде, соответствующем пику фаллической фазы психосексуального развития, интерес ребенка сосредоточен преимущественно на родителе противоположного пола и сопровождается агрессивностью по отношению к родителю своего пола. — Примеч. перев.

144.

Изгнание из тропического рая, в котором он провел детские годы, долго не давало покоя Полю Гогену, который в конце концов отправился на Таити, где, поселившись, серьезно занялся живописью, воплотив в своем творчестве и яркие впечатления от Эдема, которые он получил в детстве. — Примеч. авт.

145.

Пенфилд, Уайлдер Грейвс (1891–1976) — американский невролог и нейрохирург. — Примеч. перев.

146.

Следует заметить, что при стимуляции аномальных частей височных долей головного мозга могут возникнуть и фантастические «воспоминания». Так, одна из пациенток Гоуэрса (Гоуэрс, Уильям Ричард (1845–1915) — английский невролог. — Примеч. перев.) неизменно «вспоминала» разрушенный до основания Лондон, в котором она одна осталась в живых. Уместно также сказать, что с Пенфилдом в своей работе «Изобретательность памяти» полемизирует Израэль Розенфилд. — Примеч. авт.

147.

В своем произведении «В поисках утраченного времени» Пруст пишет: «Великая слабость памяти в том, что она состоит из собрания отдельных моментов человеческой жизни, но в этом и ее великая сила — все зависит от самой памяти. Воспоминания об отдельных моментах не отягощены последующими событиями, и каждый момент, зарегистрированный в памяти человека, продолжает существовать, и вместе с ним продолжают существовать ощущения, вызванные этим моментом». — Примеч. авт.

148.

Августин, Аврелий (354–430) — христианский мыслитель и богослов. — Примеч. перев.

149.

Бартлетт, Фредерик Чарльз (1886–1969) — английский психолог. — Примеч. перев.

150.

Память имеет многие виды, и каждый из них бесценен, и потому допустимо говорить о «патологии» памяти лишь в тех немногочисленных случаях, когда она принимает совсем необычный вид. У некоторых людей замечательная перцепционная память; такие люди могут бессознательно воспринять и запомнить, к примеру, все подробности летнего отпуска: людей, с которыми сталкивались, их одежду, привычки, всевозможные разговоры, события на пляже и пр. Другие люди таких подробностей запомнить не в состоянии, но у них может быть развита концептуальная память, позволяющая воспринять и запомнить нужную информацию в абстрактном, умозрительном виде. Перцепционная память присуща писателям и художникам, концептуальная память — ученым. Конечно, можно обладать и обоими видами памяти или их комбинацией в определенной пропорции. Чистая перцепционная память (иногда с небольшой долей концептуальной памяти) присуща людям, страдающим аутизмом. — Примеч. авт.

151.

Палимпаст — рукопись, писанная на пергаменте по смытому или соскобленному письму. — Примеч. перев.

152.

Кьеркегор, Серен (1813–1855) — датский философ. — Примеч. перев.

153.

Фрейд в работе «Конструкции в психоанализе» рассказывает о том, что воспоминания некоторых его пациентов о чрезвычайно важных для них событиях сводились лишь к незначительным, второстепенным подробностям и полному опущению сути происшедшего. Так, например, пишет Фрейд, пациент в деталях описывал комнату, в которой имело место событие, но о самом происшествии толком вспомнить не мог. Фрейд объясняет такое явление конфликтом с последующим компромиссом на бессознательном уровне, в результате чего следы важных воспоминаний все же попадают в сознание, но проявляются в виде образов меньшей значимости. Фрейд также указывает на то, что такого рода воспоминания часто проявляются в сновидениях, ибо опыт прошлого давит на разум. — Примеч. авт.

154.

Т. Дж. Мюррей (современный канадский невролог. — Примеч. перев.) в одной из своих работ приводит выдержку из сочинения Роберта Поупа, художника по профессии, который утверждает, что между отдельным жизненным опытом и его воссозданием в произведениях живописи должно пройти определенное время (такое время у Поупа обернулось пятью годами, у Франко — более чем четвертью века). Вот что написал Поуп по этому поводу: «Во время периода „созревания“ созидательные способности человека действуют наподобие фильтра, который тьму превращает в свет, а хаотические факты приводит в надлежащий порядок. Таков процесс творчества, который походит на сновидение, но сновидение важно лишь для отдельного человека, а творчество имеет общественное значение». — Примеч. авт.

155.

Скорбный путь (лат. Via Dolorosa) — отрезок пути на Голгофу, который прошел Христос, неся свой крест. — Примеч. перев.

156.

«Хорнпайп» — английский матросский танец. — Примеч. перев.

157.

«Янки Дудл» — популярная американская песня, появившаяся в XVIII веке. С 1972 г. — официальная песня штата Коннектикут. — Примеч. перев.

158.

«Дикси» — официальная песня южан во время Гражданской войны. — Примеч. перев.

159.

Манассас — город на северо-востоке Виргинии. В 1861–1862 гг. в ходе Гражданской войны в районе Манассаса на реке Бул-Ран произошли два крупных сражения между армиями Севера и южан. Оба этих сражения южане назвали «битвой при Манассасе», а северяне — «сражением на реке Бул-Ран» — Примеч. перев.

160.

Сеген, Эдуард (1812–1880) — французский врач и педагог, один из основоположников олигофренопедагогики, автор медико-педагогической системы воспитания и обучения глубоко умственно отсталых детей. — Примеч. перев.

161.

Идиоты-саванты (англ. idiot savants) — этот термин в отечественной научно-популярной литературе иногда переводится словосочетанием «идиоты-гении»; «savant» в переводе с английского на русский язык — «ученый». — Примеч. перев.

162.

Слово «аутизм» происходит от греческого auto — сам. — Примеч. перев.

163.

Позже Биддер все же описал алгоритм сверхбыстрых математических вычислений, отметив, что процесс главным образом происходит на бессознательном уровне.

Стивен Б. Смит в своей книге «Чудо-счетчики» («Calculating Prodigies») приводит слова А. К. Айткена, современного уникума-математика: «Я замечал, что разум иногда опережает намерение, ибо неоднократно получал результат еще до того, как собирался произвести вычисление. Я проверял таким странным образом полученный результат и удивлялся тому, что он оказывался правильным. Я полагаю (хотя, возможно, пользуюсь некорректной терминологией), что вычисление происходит вне сферы сознания на нескольких бессознательных уровнях, и верю, что каждый из этих уровней обладает собственной скоростью, намного превышающей скорость мышления человека в обыденной жизни». — Примеч. авт.

164.

Даун, Дж. Лэнгдон (1828–1896) — английский врач. — Примеч. перев.

165.

Гроув, Джордж (1820–1900) — английский литератор, музыковед-лексикограф и музыкальный писатель, положивший начало «Словарю музыки и музыкантов», который неоднократно дополнялся после смерти писателя и получил его имя. — Примеч. перев.

166.

Тредголд также встречал умственно отсталых людей, обладавших чрезмерно развитыми внешними чувствами (кто обонянием, а кто — осязанием). В одной из своих работ он пишет: «Доктор Дж. Лэнгдон Даун рассказал мне о мальчике из Нормансфилда (больница в пригороде Лондона. — Примеч. перев.), который обладал таким исключительным осязанием и такими ловкими и проворными пальцами, что мог расслоить на две части лист чертежной бумаги». — Примеч. авт.

167.

Майерс, Фредерик (1843–1901) — английский философ, психолог и писатель. — Примеч. перев.

168.

Хотя необыкновенные творческие способности (например, музыкальные) проявляются иногда в раннем детстве (как у многих выдающихся композиторов), Пикассо однажды сказал, что «не существует вундеркиндов в искусстве». (Сам Пикассо стал великолепным рисовальщиком в десять лет, но не в три с половиной года, как Надия.) И все же необыкновенные творческие способности иногда развиваются очень рано, но для этого необходимы неврологические и когнитивные предпосылки. Так, у Яны, неаутичной китайской девочки, очень рано обнаружились незаурядные способности к рисованию (к шести годам она нарисовала сотни рисунков). Яна была одаренной восприимчивой девочкой, но, кроме того, ее способности к рисованию постоянно поощрялись отцом, который упражнял девочку, что способствовало ее ускоренному развитию. Ее рисунки совершенно непохожи на «недетские» рисунки одаренных аутичных детей, каким был, к примеру, Стивен Уилтшир, о котором речь в этой истории. — Примеч. авт.

169.

Сент-Панкрас — крупная конечная железнодорожная станция в Лондоне, также станция метро. Альберт-Холл — большой концертный зал в Лондоне. Кью-Гарденз — ботанический сад в Лондоне. — Примеч. перев.

170.

Этот пожар произошел в 1666 г. — Примеч. перев.

171.

Название «Лондонская азбука» Оливер Сакс поясняет ниже. — Примеч. перев.

172.

Я показал рисунки Джесси своему знакомому, Бену Оппенгеймеру, астрофизику. Он похвалил рисунки, отметив их астрономическую четкость и безошибочность, а затем рассказал об австралийском астрономе-любителе Роберте Эвансе. Эванс в течение пяти лет, пользуясь небольшим телескопом, наблюдал сверхновые звезды в 1017-ти ярких галактиках, руководствуясь каталогом Шепли-Эймса. Проделав столь титанический труд, он пришел к выводу, что существует необходимость введения нового типа сверхновых в старую систему классификации (его соответствующая работа в соавторстве с Макклюром и Ван ден Бергом опубликована в «Астрономическом вестнике»). У Эванса не было ни фотографического, ни электронного оборудования, и ему приходилось держать в памяти карту звездного неба с узорами всех изучаемых им галактик. Похоже, что Эванс обладает эйдетической памятью, хотя аутизмом, по всей вероятности, не страдает. — Примеч. авт.

173.

Имеется в виду граница между Англией и Шотландией. — Примеч. перев.

174.

Памятник Альберту — огромный мемориал в честь принца Альберта (1819–1861), супруга королевы Виктории. В центре — статуя под высоким неоготическим каменным балдахином; высота 55 м. — Примеч. перев.

175.

Каунти-Холл (англ. County Hall) — до 1986 г. центральное здание Совета Большого Лондона. — Примеч. перев.

176.

Ай-кью (англ. IQ) — индекс интеллектуальности, коэффициент умственного развития; средний показатель колеблется между 90 и 110. — Примеч. перев.

177.

Сити-Айленд — район в Нью-Йорке. — Примеч. перев.

178.

Кокни — лондонское просторечие, для которого характерны особое произношение, неправильность речи и рифмованный сленг. — Примеч. перев.

179.

Крис также мне рассказал, что перед отлетом из Лондона Стивен ему с возбуждением заявил: «Я буду пилотировать джамбо-джет (пассажирский лайнер „Боинг-747“. — Примеч. перев.) и увижу сверху небоскребы Манхэттена».

180.

Гиллберг, Кристофер — современный шведский психиатр. — Примеч. перев.

181.

Солсбери — город на юге Англии. — Примеч. перев.

182.

Вестеркерк (нидерл. Westerkerk) — протестантская церковь в Амстердаме. — Примеч. перев.

183.

Бегингоф (нидерл. Begijnhof) — «Вдовий приют»; монастырь бегинок. Бегинки объединялись в женские светские религиозно-благотворительные союзы, существовавшие в XII–XVIII вв. в Нидерландах и Германии. Находились под подозрением у инквизиции. — Примеч. перев.

184.

Навещая как-то раз Джесси Парк, художницу, страдавшую аутизмом, я заметил, с какой нежностью и заботой относятся к ней родители. «Видно, что вы очень любите свою дочь, — сказал я отцу Джесси. — А как она относится к вам?» «Она любит нас как умеет», — ответил он. — Примеч. авт.

185.

«Нью-Йоркер» — литературно-публицистический журнал-ежемесячник, издаваемый в Нью-Йорке. — Примеч. перев.

186.

Гэтвик — крупный международный аэропорт к югу от Лондона. — Примеч. перев.

187.

Балморал — замок в графстве Абердиншир; построен королевой Викторией. С 1852 г. официальная резиденция английских королей в Шотландии. — Примеч. перев.

188.

«Человек дождя» — кинофильм режиссера Барри Левинсона, вышедший на экраны в 1988 г. — Примеч. перев.

189.

«Отгадай, что я вижу» — детская игра в слова: по первой букве отгадывается название задуманного предмета. Название игры происходит от начальных слов стишка:

I spy
Within my little eye
Beginning with «I».
— Примеч. перев.

190.

Пиаже, Жан (1896–1980) — швейцарский психолог. — Примеч. перев.

191.

Такие погрешности Стивена обнаружил и мой корреспондент Джон Уильямсон из Браунсвилла (Техас), который ознакомился с рисунками Стивена, купив его книгу. — Примеч. авт.

192.

«Бристол» — марка легкового автомобиля одноименной компании; выпускается с 1947 г.; «Фрейзер-Наш» — модель спортивного автомобиля с цепной передачей, выпускалась с 1924 по 1939 г. «Ягуар» — марка дорогого легкового автомобиля компании «Роувер груп»; «Астон Мартин» — марка дорогого спортивного автомобиля компании «Дейвид Браун»; выпускалась до 1975 г. — Примеч. перев.

193.

Голдберг — известный музыкант XVIII в., исполнявший на клавесине сложные композиции Баха. Часть таких композиций вошла в историю как «Вариации Голдберга». — Примеч. перев.

194.

Гарднер, Ховард (р. 1943) — современный американский психолог. — Примеч. перев.

195.

Возможно, Гарднер использовал выражение «блестящая изоляция» по ассоциации с термином «политика блестящей изоляции», которую проводила Англия во второй половине XIX в. — Примеч. перев.

196.

У детей, страдающих синдромом Уильямса (врожденным недугом), наблюдаются ярко выраженные музыкальные и речевые способности, сочетающиеся с недостаточностью умственного развития. Однако эта умственная отсталость выявляется постепенно, не давая о себе знать в первые годы жизни. Нейроанатомические причины синдрома Уильямса в настоящее время исследуются Урсулой Беллуджи и ее коллегами. — Примеч. авт.

197.

Таланты саванта и нормального человека могут сосуществовать, иногда в разных сферах (как у Набокова), а иногда в той же сфере. Я пришел к этому заключению, наблюдая за чрезвычайно одаренным молодым человеком, которого знаю с его раннего детства. В два года Эрик У. мог бегло читать, но это не была гиперлексия — он читал, понимая текст. В том же возрасте он мог повторить услышанную мелодию, спев ее «с выражением», понимал фуги с присущим им движением нескольких самостоятельных голосов. В три года он стал замечательно рисовать, овладев приемами передачи пространства. В девять лет Эрик написал свой первый струнный квартет. В юношестве он увлекся естественными науками, а сейчас, когда ему двадцать, занимается фундаментальными химическими исследованиями. Эрик никогда не страдал аутизмом — в детстве он был жизнерадостным и общительным, и эти качества сохранил до сих пор. Если бы у него были одни таланты саванта, они не смогли бы ни достичь значительного развития, ни составить единое целое. А если бы у него были только одаренности нормального человека, они не смогли бы иметь окраску необыкновенных способностей, присущих саванту. Эрик У. — своеобразный, особенный индивид, наделенный талантами как саванта, так и нормального человека. — Примеч. авт.

198.

Хайку — японское лирическое трехстишие. — Примеч. перев.

199.

Алькатрас — остров вблизи Сан-Франциско. — Примеч. перев.

200.

Фримэн Дайсон, который знал Джесси Парк с ее раннего детства, пишет: «Джесси разительно отличалась от нормальных детей. Она не имела даже общего представления о своей собственной личности, не могла уяснить различия между местоимениями „ты“ и „я“, да и толком не понимала взаимоотношений между людьми. Зато когда разговор заходил о чем-то абстрактном, к примеру о математике, она легко поддерживала его. Мне кажется, что при наблюдении аутичных людей следует исследовать неврологический базис личности».

201.

Как и в истории «Живопись его сновидений», речь идет о номерном знаке автомобиля, в котором набор цифр и букв за особую плату подобран в соответствии с амбициями владельца автомобиля. — Примеч. перев.

202.

Финикс — столица и крупнейший город штата Аризона. — Примеч. перев.

203.

Опунция — род кактуса. — Примеч. перев.

204.

Запад — район США; включает Юго-Запад, Горные штаты и Тихоокеанское побережье. — Примеч. перев.

205.

Койпу — то же, что выдра. — Примеч. перев.

206.

«Деари Куин» — фирменное название ресторанов быстрого обслуживания, специализирующихся на молочных продуктах. — Примеч. перев.

207.

Парк-авеню — улица в Нью-Йорке, ставшая символом роскоши и богатства. — Примеч. перев.

208.

«Traumerei» (нем.) — «Грезы». — Примеч. перев.

209.

Уандер, Стиви (р. 1950) — негр, американский эстрадный певец, автор песен и музыкант, слепой от рождения. — Примеч. перев.

210.

Дональд Мерлин (р. 1940) — современный американский невролог. — Примеч. перев.

211.

Джером Брунер (Брунер Джером (р. 1915) — американский психолог и невролог, специалист в области исследования когнитивных процессов. — Примеч. перев.), тщательно изучал развитие детских когнитивных способностей, в одной из своих работ говорил о наличии у детей «постановляющих» представлений и образов, которые, хотя и дополняются впоследствии развитыми формами знаний и представлений (названные им «иконическими» и «символическими»), не подавляются ими, а остаются пожизненно эффективными. Так и выразительные движения, о которых говорит Дональд, не пропали при развитии человека прямоходящего, а остались на службе человека разумного. Этими выразительными движениями пользуются все люди, в особенности мимы, актеры, глухонемые. — Примеч. авт.

212.

О Стивене Уилтшире автор рассказал в истории «Вундеркинды». — Примеч. перев.

213.

Доктор философии — высшая ученая степень, присуждается после защиты магистром диссертации по проблематике гуманитарных и социальных наук. — Примеч. перев.

214.

В телевизионном шоу «20/20» рассказывалось о значительном распространении аутизма среди жителей одного из городов Массачусетса. Особенно много таких больных оказалось среди людей, живших по соседству с фабрикой по производству пластмасс. Сейчас выясняется, повлияли ли на здоровье людей ядовитые выбросы. — Примеч. авт.

215.

Одним из способов лечения аутизма (недавно введенным в практику и достаточно спорным) являются побудительные контакты (первоначально опробованные при лечении детей с церебральным параличом). Этот способ проистекает из наблюдения, свидетельствующего о том, что если руку ребенка, не использующего при общении речь, хотя бы немного поддерживать, то он обретает способность пользоваться печатающими устройствами, чтобы передавать свои мысли. Это наблюдение подкрепляют предположения, что аутичные дети могут испытывать трудности в первоначальных движениях (что сродни симптому паркинсонизма), и потому даже легкий контакт с другим человеком может помочь преодолеть эти трудности и обрести нормальные двигательные способности (в своей книге «Awakenings» я отметил, что касание больного паркинсонизмом или даже визуальный контакт с таким человеком может помочь ему, хотя бы на время, избавиться от тремора). Надежда заключается в том, что у некоторых аутичных людей, даже характеризующихся крайней степенью отчужденности, может существовать богатый, но «заключенный в застенки» мир мыслей и чувств, который можно выпустить на свободу таким простым способом. По сообщениям наблюдателей, диапазон эффекта от побудительного контакта довольно велик — от одной-единственной фразы до пространного повествования о собственной жизни, похожего на исповедь человека, хранившего долгое время вынужденное молчание. Такие сообщения воодушевляют учителей и родителей аутичных детей, но вызывают недоверие у многих врачей, и потому трудно прийти к правильному суждению. Многие позитивные результаты «побудительного контакта» представляются вымышленными, хотя и являются, вероятно, бессознательным домыслом «контактера». И все же, возможно, «побудительные контакты» являются рациональным феноменом и потому заслуживают тщательной и непредубежденной проверки. — Примеч. авт.

216.

Пионером в организации таких учреждений стала Мира Ротенберг, открывшая первую школу для аутичных детей в 1958 г. О своем опыте она рассказала в книге «Дети с изумрудными глазами».

217.

Святой Франциск — Франциск Ассизский (собственно Джованни Бернардино, 1182–1226), основатель ордена францисканцев; в 1228 г. канонизирован. — Примеч. перев.

218.

Литературным работам Грэндин (так же, как и работам других аутичных людей, даже достаточно одаренных) присущи непоследовательность изложения материала, малопонятные отступления, внезапная смена темы и (говоря словами Франчески Хаппе, недавно написавшей работу по аутизму) «неспособность принять во внимание, что многим читателям сухой перечень фактов, изложенных с помощью замысловатой терминологии, покажется неинтересным и непонятным». Говоря более обобщенно, аутичным писателям тяжело «наладить контакт» с широким кругом читателей, постичь склад их ума.

219.

Аутичные люди помнят себя с двух лет (а может, даже и с года). Лукки вместе с соавторами пишет в одной из работ о таком аутичном мальчике: «Он рассказывал с удивительными подробностями о своей жизни в два и три года». А. Р. Лурия, рассказывая о мнемонисте С., отметил его ценестезические воспоминания раннего детства.

220.

«Тако Белл» — сеть ресторанов быстрого обслуживания одноименной компании, специализирующихся на блюдах мексиканской кухни. — Примеч. перев.

221.

Атаксия — неспособность к координации мышцы при произвольных движениях. — Примеч. перев.

222.

Equisetum (лат.) — хвощ. — Примеч. перев.

223.

Анимизм — религиозное верование, согласно которому каждая вещь имеет свой дух, двойник, душу, которым следует поклоняться. — Примеч. перев.

224.

Немезида — богиня греческой мифологии, олицетворение судьбы. Воздает людям сообразно их вине наказание за гордыню и несправедливости. — Примеч. перев.

225.

Гибрис — по греческим представлениям, дерзкое высокомерие людей, при этом они в ослеплении переходят установленные богами рамки и караются за это Немезидой. — Примеч. перев.

226.

«Уолл-стрит джорнал» — ежедневная газета, публикует также статьи по внутриполитическим и международным вопросам. Издается в Нью-Йорке с 1889 г. — Примеч. перев.

227.

Трахерн, Томас (1636–1674) — английский поэт-метафизик. — Примеч. перев.

228.

Речь идет о станке, фиксирующем тело животного и обеспечивающем удобство ухода за ним. — Примеч. перев.

229.

Сначала я посчитал, что Темпл «поглотила» Дэвида вместе с его умением чертить целиком, и это целое превратилось «внутри нее» в имплантат, который, лишь постепенно ассимилировавшись, стал ее неотъемлемой частью. В этой связи мне вспомнилась весьма одаренная аутичная женщина, которая сравнивала себя с удавом, поглощающим целиком свою жертву, а потом медленно переваривающим ее. Однако бывают случаи, когда приобретенные дарования не усваиваются в достаточной степени и могут исчезнуть так же внезапно, как и возникнуть. Таким образом, существует возможность (наблюдаемая наиболее часто у некоторых аутичных савантов) внезапно приобретать различные дарования, осваивать «оптом» огромный пласт информации и жонглировать своими способностями (порой изумляя публику), а затем неожиданно полностью их терять (такие неусвоенные, неассимилированные способности, а также конвульсивные выразительные движения иногда проявляются у людей, страдающих синдромом Туретта в тяжелой форме).

Сложнее ситуация, когда человек наделяет себя псевдоличностью, что выражается в стереотипной, зачастую карикатурной, манере вести себя подражая, к примеру, персонажам комиксов или мыльных опер (такой тип поведения чаще встречается у аутичных подростков). Донна Уильямс в рассказе «Nobody Nowhere and Somebody Somewhere» повествует о том, что она «усыновила» двух индивидуумов, Кэрола и Уилли, и в течение многих лет (в связи с недоразвитостью собственной личности) оперировала их разумом и говорила их голосами. — Примеч. авт.

230.

Скиннер, Беррес Фредерик (1904–1990) — американский психолог, представитель бихевиоризма, направления в американской психологии XX века, отрицающего сознание как предмет научного исследования и сводящего психику к различным формам поведения, понятого как совокупность реакций организма на стимулы внешней среды. — Примеч. перев.

231.

Макнаггетленд — в дословном переводе с английского — «страна Макнаггетс»; макнаггетс — фирменное блюдо ресторанов «Макдоналдс» готовят из грудок цыплят.

232.

Темпл испытала настоящее потрясение, когда во время нашей беседы я рассказал ей о человеке, страдавшем синдромом Туретта в тяжелой форме, который во время приступа выколол себе глаза. Когда она выслушала меня, ее лицо исказилось от ужаса, а на глазах появились слезы.

Шейн, работающий воспитателем в Кэмп-Уинстоне, лагере для аутичных детей, страдая синдромом Туретта, общается со своими воспитанниками в упрощенной манере, используя примитивные «раздражители», и добивается относительного успеха. — Примеч. авт.

233.

Некоторые аутичные люди держат собак, чтобы те помогали им распознать, что на уме у незнакомых людей, так как сами не в силах уяснить себе намерения других. Я знаю аутичных людей, которые полагают, что их собаки наделены телепатическими способностями, хотя, конечно, это не так. — Примеч. авт.

234.

У разных людей вызывают нервозность различные раздражители. Один человек не выносит высокие звуки, другой, наоборот, низкие. Одного раздражает шум вентилятора, другого — шум стиральной машины. Некоторые люди не переносят определенных зрительных, осязательных и обонятельных раздражителей. — Примеч. авт.

235.

Роберт Лоуэлл — американский поэт и драматург, о котором упоминается в истории «Последний хиппи». — Примеч. перев.

236.

«Звездный путь» — популярный американский научно-фантастический телесериал конца 1960-х гг. о приключениях экипажа космического корабля «Старшип энтерпрайз». — Примеч. перев.

237.

Мистер Спок — персонаж телесериала «Звездный путь», житель планеты Вулкан, имеющий облик человека и обладающий необыкновенными способностями. Рассуждает очень логично, чужд человеческих эмоций и не может понять, почему люди не могут контролировать свои чувства. — Примеч. перев.

238.

Многие высокофункциональные аутичные люди увлекаются альтернативными воображаемыми мирами, созданными, например, такими фантастами, как Р. Толкиен или К. С. Льюис, или придуманными ими самими. Не стала исключением и семья Б. Мистер и миссис Б. вместе со своим старшим сыном тоже придумали воображаемый мир со своим ландшафтом, языком, обычаями, законами, денежными единицами и вооруженными силами. Естественно, у этого мира была и своя территория, нанесенная на огромную карту, которая время от времени уточнялась. Этому миру семейство Б. уделяло почти все свободное время. Они могли долго и скрупулезно подсчитывать полученный урожай зерновых, определять ресурс серебряных копей или разрабатывать новый флаг государства, которое они назвали Лютерия. Между членами семьи были распределены и обязанности. Миссис Б. отвечала за сельское хозяйство, промышленность и науку, мистер Б. курировал политику, юриспруденцию и финансы, а старший сын командовал армией. — Примеч. авт.

239.

Эта статья называется «Отношение рабочих к животным на скотобойне». Она была напечатана весной 1988 г. в журнале «Люди, животные и окружающая среда».

240.

Английский психолог Фредерик Бартлетт считает, что воспоминания являются «реконструкцией» прошлого. Однако если воспоминания Темпл и являются таковыми, то в самой незначительной степени, ибо память ее, по признанию самой Темпл, состоит из набора «видеолент» и других внешних хранилищ образов прошлого, целиком не являясь частью ее собственной личности. Стоит отметить, что такая характеристика памяти Темпл находится в явном противоречии с суждениями некоторых современных психологов. Так, Антонио Дамазио в книге «Ошибка Декарта» («Descartes’ Error») пишет: «Слова, предложения, события, образы не запечатляются в памяти досконально. Мозг человека не обладает свойствами поляроида и не может зафиксировать с полной точностью внешность людей, форму и особенности предметов, детали ландшафта. Не содержит мозг и магнитофонной ленты с записью музыки или речи. Не сохраняет он в своей памяти и все события нашей жизни. Говоря вкратце, похоже, что мозг не берет ничего на постоянное сохранение, даже в миниатюрном виде — ни микрофильмов, ни микрофиш».

И все же Дамазио далее отмечает, что воображению человека свойственна репродукция прошлого. В связи с этим можно задать вопрос: свойственна ли Темпл, как и обычным людям, иллюзия репродукции, или ее перцепционные системы не составляют единого целого с высшими интегрирующими системами, что является и причиной того, что память ее хранит запечатленные образы, не подвергающиеся со временем никаким изменениям? — Примеч. авт.

241.

Слово «согрешение», в отличие от слов «сила» и «слава», не входит в молитву «Отче наш», а следует за ней в следующей строке Евангелия от Матфея (6:14). — Примеч. перев.

242.

Темпл, читая лекции, нередко сопровождала их демонстрацией слайдов, сопутствующих таблицам и диаграммам, — слайдов, не имевших отношения к теме лекции, но помогавших ей излагать материал, используя приемы мнемоники. Так, например, слайд с изображением рулона туалетной бумаги напоминал Темпл о необходимости рассказать об особенностях осязания аутичных людей. — Примеч. авт.

243.

Прочитав статью Темпл, я вспомнил о мнемонисте, о котором в своей работе «Ум мнемониста» рассказал А. Р. Лурия. Тот человек мыслил исключительно образами и когда, к примеру, он слушал даже небольшое стихотворение, в его уме возникало великое множество самых разных ассоциаций. Образное мышление позволяло ему производить в уме действия, которые обычные люди совершают лишь с осязаемыми предметами. Но такое мышление создает и определенные трудности, ибо его результаты иногда не удается облечь в словесную форму. Тот мнемонист не страдал аутизмом, но его образное мышление, возможно, имело ту же физиологическую основу, что и мышление Темпл. — Примеч. авт.

244.

Таким же складом ума обладал известный изобретатель Николя Тесла. Он пишет: «Когда меня осеняет очередная идея, я начинаю претворять ее в жизнь в уме, создавая конструкцию, вводя в нее необходимые изменения и проверяя в работе. Для меня безразлично, где проводить испытания новшества — в лаборатории или в воображении». — Примеч. авт.

245.

«Сайентифик Америкэн» — ежемесячный журнал, публикующий статьи о новых открытиях и достижениях во всех областях науки. — Примеч. перев.

246.

Чувствам как одной из основных форм переживания человека посвящена книга Антонио Дамазио «Ошибка Декарта». — Примеч. авт.

247.

Колридж в одной из своих работ пишет: «Мысленный образ характеризуется определенностью и подвижностью и является продуктом ассоциаций». Я полагаю, что неудержимое стремление к фиксированным конкретным мысленным образам (что наблюдается при аутизме и иногда при синдроме Туретта), хотя и придает живость мышлению, в то же время ставит преграды воображению (понятию, противопоставленному Колриджем мысленным образам), которое «разлагается, рассеивается и исчезает, чтобы вновь зародиться». Возникновение или воссоздание воображения вызывает новые определенность и неподвижность при конструировании мышления, что представляется весьма трудным и неудобным консервативному и негибкому разуму аутиста. — Примеч. авт.

248.

Рассел Херлберт из университета Невады изучал способы и пути, с помощью которых индивидуумы доводят до партнеров по взаимодействию и общению свои мысли и переживания. Он пришел к заключению, что тогда как обычные люди (и даже нервнобольные и шизофреники) пользуются при этом набором средств — гаммой чувств, внутренней речью, телесными ощущениями и визуальными образами, — то люди, страдающие синдромом Аспергера, используют в тех же целях преимущественно (а иногда исключительно) визуальные образы. — Примеч. авт.

249.

Случаи наследственного приобретения аутизма рассмотрели в одной из своих недавних работ Эд и Рива Ритво из Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе. — Примеч. авт.

250.

Беттельхайм, Бруно (1903–1991) — австрийский психоаналитик. — Примеч. перев.

251.

То, что миндалевидное тело играет большую роль в восприятиях человека и его способности к эмпатии, было установлено лишь недавно Антонио Дамазио и его коллегами. Они наблюдали молодую женщину, страдавшую изолированным повреждением миндалевидного тела, возникшим в результате болезни Урбаха-Вите. Вследствие этого повреждения у женщины перестал функционировать механизм формирования условных рефлексов на слуховые и визуальные раздражители, хотя она сохранила способность воспринимать их рассудком. — Примеч. авт.

252.

Витгенштейн, Людвиг (1889–1951) — австрийский философ, логик и математик, один из создателей аналитической философии. — Примеч. перев.

Оливер Сакс.

Оглавление.

Антрополог на Марсе. 1. История художника с цветовой слепотой. 2. Последний хиппи. 3. Жизнь хирурга. 4. Смотреть и не видеть. 5. Живопись его сновидений. 6. Вундеркинды. 7. Антрополог на Марсе. Аннотированная библиография. История художника с цветовой слепотой. Последний хиппи. Жизнь хирурга. Смотреть и не видеть. Живопись его сновидений. Вундеркинды. Антрополог на Марсе. Источники. Копирайты и благодарности. Копирайты на иллюстрации. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64. 65. 66. 67. 68. 69. 70. 71. 72. 73. 74. 75. 76. 77. 78. 79. 80. 81. 82. 83. 84. 85. 86. 87. 88. 89. 90. 91. 92. 93. 94. 95. 96. 97. 98. 99. 100. 101. 102. 103. 104. 105. 106. 107. 108. 109. 110. 111. 112. 113. 114. 115. 116. 117. 118. 119. 120. 121. 122. 123. 124. 125. 126. 127. 128. 129. 130. 131. 132. 133. 134. 135. 136. 137. 138. 139. 140. 141. 142. 143. 144. 145. 146. 147. 148. 149. 150. 151. 152. 153. 154. 155. 156. 157. 158. 159. 160. 161. 162. 163. 164. 165. 166. 167. 168. 169. 170. 171. 172. 173. 174. 175. 176. 177. 178. 179. 180. 181. 182. 183. 184. 185. 186. 187. 188. 189. 190. 191. 192. 193. 194. 195. 196. 197. 198. 199. 200. 201. 202. 203. 204. 205. 206. 207. 208. 209. 210. 211. 212. 213. 214. 215. 216. 217. 218. 219. 220. 221. 222. 223. 224. 225. 226. 227. 228. 229. 230. 231. 232. 233. 234. 235. 236. 237. 238. 239. 240. 241. 242. 243. 244. 245. 246. 247. 248. 249. 250. 251. 252.