Арийская теорема.

ЗАНИМАТЕЛЬНАЯ ЛИНГВИСТИКА.

Вас никогда, читатель, не интересовал один простой вопрос: а на каком, собственно говоря, основании тот или иной язык причисляется к индоевропейским? К примеру, тот же английский? Причем ответы вроде «это общеизвестно» не принимаются во внимание. Общеизвестно, к примеру, что английский принадлежит к группе германских языков, однако более половины его словарного состава имеет романское происхождение197. Этот факт может объясняться тем, что норманские завоеватели XI века, как это обычно отмечается, разговаривали на французском, вернее на диалекте французского (если так можно выразиться в отношении к XI веку), который и начали в свое время активно усваивать покоренные норманнами англосаксы. Как сообщает в середине XIV в. английский монах-бенедектинец Ранульф Хигден в своей всеобщей истории (Polychronicon): «…дети благородных людей учились говорить по-французски с того времени, когда их еще качали в колыбели… а сельские люди подражали благородным людям и также изо всех сил старались говорить по-французски, чтобы быть на виду»198.

Причисление английского к группе германских языков (пока поговорим об этом) может быть оправдано, исторически, исходя из причисления англов и саксов к германским племенам, но не из сложившихся стереотипов о скандинавском влиянии на население Британских островов. «Как только дело доходит до того, чтобы установить, какие же конкретно грамматические элементы или конструкции (курсив мой. — К.П.) перешли из скандинавского в древнеанглийский, их невозможно обнаружить. Все то немногое, что в данном случае ставится в связь со скандинавским влиянием (вроде расширения употребления окончания множественного числа имен существительных — as или отмирание глагола weorpan — «становиться» в пассивных конструкциях), носит весьма сомнительный характер»199. При этом следует отметить, что грамматический строй является наиболее устойчивой к каким-либо воздействиям или изменениям системой. Грамматика — это панцирь, силовая и несущая конструкция любого языка.

Согласно современной грамматической типологии, сегодняшний английский относится к аналитическим языкам, в то время как индоевропейский праязык, а так же современные русский, литовский, отчасти немецкий и др. относятся к синтетическим языкам. Расшифруем данное утверждение. В синтетических языках грамматические значения выражаются в пределах слова с помощью аффиксов и флексии (т. е. с помощью приставок, суффиксов и окончаний (флексий). Данные языки противопоставляются аналитическим, в которых грамматические значения образуются при помощи определенного порядка слов в предложении, при помощи служебных слов или интонации. К аналитическим принадлежат все изолирующие (корневые, односложные, вроде китайского и вьетнамского) языки. Есть еще полисинтетические языки, в которых предложение стремится составить одно слово (чукотский).

По типу морфологической структуры английский принадлежит к изолирующим языкам, как и вышеупомянутый китайский, а вообще надо отметить, что изолирующие языки фактически совпадают с аналитическими, поскольку выражение грамматических значений посредством служебных слов в реальности есть то же самое, что и максимальная отделенность морфем (морфема это словообразующая единица, т. е. корень, суффикс, окончание и т. д.) друг от друга. Индоевропейский праязык принадлежал к флективным языкам, к которым относится немецкий, русский, другие славянские (пример, красив-ая, где окончание — ая одновременно передает значение трех грамматических категорий: рода (женский), числа (единственное) и падежа (именительный). Для них характерны многофункциональность грамматических морфем, большое число фонетически и семантически не мотивированных типов склонения и спряжения и пр. Флективные языки противопоставляются агглютинативным, в которых морфемы семантически и формально отделимы друг от друга, но объединяются в слова. В этих языках (тюркские, к примеру) для образования слова к корню как бы приклеиваются аффиксы (ата-лар-ымыз-да «отец + мн. число + 1-е лицо мн. числа обладателя + местный падеж», то есть «у наших отцов»).

Таким образом, по принципу устройства грамматической системы английский язык сходен с тем же китайским и развивается в сторону грамматики китайского языка, что может показаться совершенно невероятным. Однако ничего невероятного лично я здесь не вижу и вполне может быть, что еще через тысячу лет кому-то покажется совершенно диким утверждение, что английский был когда-то (и чем-то) похож на русский (для многих это утверждение уже сейчас представляется диким). Объяснение данному явлению, кажется, есть и оно несложное, но об этом поговорим несколько позднее. Пока же следует отметить одну тенденцию: в аналитических языках, к которым принадлежит и английский, слова обычно состоят из небольшого числа слогов200, и, в идеале, такие языки, что не очевидно, но вероятно, стремятся к односложным (китайский). Есть еще один нюанс, в английском языке грамматические значения выражаются не только порядком слов и служебными словами, но и интонацией, что при определенной эволюции может, в принципе, привести к образованию тональной системы аналогичной китайской. Впрочем, не буду больше пугать читателя лингвистическими ужасами из постапокалиптического будущего, скажу только, что при рассмотрении какого-либо языка, тем более при его взаимодействии с другим языком, особенное внимание следует уделять именно грамматике, а не лексике. Почему? Потому, что даже 100 % индоевропейская корневая база какого-либо языка не делает его индоевропейским. Данный тезис выглядит как экстремистский, тем не менее, принципиально, он верен.

Как писал в свое время А. Мейе: «Чтобы установить принадлежность данного языка к числу индоевропейских, необходимо и достаточно, во-первых, обнаружить в нем некоторое количество особенностей, свойственных индоевропейскому, таких особенностей, которые были бы необъяснимы, если бы данный язык не был формой индоевропейского языка, и, во-вторых, объяснить, каким образом в основном, если не в деталях, строй рассматриваемого языка соотносится с тем строем, который был у индоевропейского языка. Доказательны совпадения отдельных грамматических форм; наоборот, совпадения в лексике почти вовсе не имеют доказательной силы»201.

Отсюда следует вывод: даже несколько сотен лексических совпадений, в двух сравниваемых языках не свидетельствуют об их генетическом родстве, грамматические же формы, хотя бы и совсем малое количество, устанавливают это родство. Выше я упоминал о лексических соответствиях в русском и тохарском языках, которые, сами по себе, могут, в лучшем случае, свидетельствовать о культурных и торговых связях. Однако между тохарским и русским есть еще и грамматические соответствия. Например. Наличие и в том и другом известного суффикса —ишк.

«О достаточно древних параллелях к таким фольклорным (по истокам) построениям в славянских традициях говорит тохарский Б поэтический текст Джатакамалы 352а 2–3202, где в 2 строках соединяются 4 подобные уменьшительные формы: kokalyiśkam yäkwaskam «повозочки (и) лошадки», säsūśkam [pjaiyyiśkam «сынков ноженьки» (все 4 формы образованы от слов индоевропейского происхождения и могли бы быть древними, хотя это не обязательно; подчеркнутые мной уменьшительные тохарские суффиксы типологически, а возможно и генетически, сходны со славянскими»203. Таким образом, можно вполне обоснованно утверждать, что тохарский язык в ИЕ семье наиболее близок славянским и балтийским204, а скорее всего, если говорить прямо, он имеет общие с ними корни.

Выше по тексту я приводил фрагмент ИЕ соответствий в айнском языке, среди которых присутствуют и грамматические формы, префиксы е-; i-; u- и пр. Именно они наилучшим образом свидетельствуют о принадлежности айнского языка к праиндоевропейской или поздненостратической общности.

Как писал в свое время Р. Раск: «При общении народов друг с другом невероятно большое число слов переходит из одного языка в другой, независимо от характера происхождения и типа этих языков… Грамматические соответствия являются гораздо более надежным признаком родства или общности происхождения, так как известно, что язык, который смешивается с другим, чрезвычайно редко или, вернее, никогда не перенимает форм склонения и спряжения у этого языка, но, наоборот, скорее теряет свои собственные»205.

Сейчас подумаем над тем, как человек усваивает иностранный язык, особенно при том обстоятельстве, что он не имеет возможности пойти на языковые курсы, где квалифицированные преподаватели помогут ему в обучении, причем помогут, используя какую-то систему. При отсутствии ученых-преподавателей (а кто бы стал в Средние века открывать курсы для английской деревенщины?) система овладения языком пришлых завоевателей-норманнов выглядела бы следующим образом. Сначала прогрессивный англосаксонский крестьянин усваивает минимально необходимый словарный запас чужого языка, жизненно важный при общении с новым начальством, например beat, что в переводе на русский означает, просто-напросто, бить и имеет в современном английском еще и значение дозор, обход. Т. е. придет дозор и будет beat физиономию (прошу прощения за черный юмор). Далее усваиваются и другие жизненно необходимые лексемы: be — быть, nose — нос, goose — гусь, eat — есть, brow — бровь, crook — крюк, cheek — щека, widow — вдова, talk — толковать, beard — борода, stream — стремнина, grab — грабить, deal — дело, pastor — пастух, three — три, guest — гость, dale — дол, долина, stall — стойло. Здесь прошу читателя не обращать внимания на подозрительную похожесть данных английских слов и их русских соответствий. Эти слова могут быть и общеиндоевропейского происхождения, и в том числе, к примеру, латинского (впрочем, я не проверял). Все-таки английский еще не окончательно превратился в подобие китайского.

После усвоения минимально необходимого словарного запаса (вроде есть, гусь, господин) на повестку дня выходит овладение грамматической системой языка свирепых пришельцев. Это уже сложнее, сложнее еще и при том, что пришлые норманны самым безжалостным образом уничтожили местный правящий слой, который, надо полагать, хоть как-то поддерживал местных же интеллектуалов. «Среди дворян и особенно среди непосредственных вассалов короля вскоре не оказалось ни одного англичанина. Так, например, в 1072 г. из 12 графов только один был англичанином, но и тот был казнен в 1078 г.»206. Овладение же грамматикой требует немалых лингвистических способностей и/или постоянного и тесного общения с пришельцами или учителя. Ни того, ни другого, ни третьего у простых англосаксонских землепашцев никак не могло быть. Соответственно, язык завоевателей, который пошел в массы (а он пошел, о чем свидетельствует вышепроцитированный Ранульф Хигден), получил распространение в этих массах в виде пиджина (т. е. языка типа «моя-твоя-понимай»). При этом, как читатель может догадаться, о правильном произношении никто из крестьян особо и не думал. Известно, что от акцента очень трудно избавиться. Зачастую труднее, чем выучить грамматику. Таким образом, мы приходим к фонетическому вопросу.

На этот счет существует большое количество мнений, одни ученые, и вполне справедливо, указывают на высокую устойчивость фонетической системы, другие, например А. Мейе, объясняют фонетические сдвиги воздействием субстрата. Однако ни то ни другое мнение, как я понимаю, не противоречат друг другу.

Во-первых. Действительно, фонетическая система очень устойчива и, по мнению видного русского языковеда В. А. Звегинцева, «можно, очевидно, установить следующую общую градацию: наиболее устойчивым является грамматический строй (морфология) языка, далее идет фонетическая система и синтаксис»207.

Во-вторых. В рассматриваемом нами случае с английским языком местное англосаксонское население как раз и сыграло роль субстрата, который произвел так называемый великий сдвиг гласных. Т. е. широкое распространение норман-пиджина среди массы английского крестьянства не могло быть произведено на фонетической системе пришельцев-норманнов. Распространение нового языка шло только на фонетической платформе основной массы туземного населения. Норманны же изначально представляли из себя военно-аристократическую верхушку и не были многочисленны.

На каком же языке говорили эти пришельцы? Вроде бы выше мы упоминали о французском языке. На деле все оказывается не так просто. Здесь мы воспользуемся материалом из книги В. А. Звегинцева «Очерки по общему языкознанию»: «Взяв произвольные 1000 французских слов, вошедших в английский язык после норманнского завоевания, О. Есперсен208 распределил их по периодам проникновения в английский язык. Получилась такая картина:

до 1050 года… 2 1301–1350… 120 1601–1650… 69
1051–1100… 2 1351–1400… 180 1651–1700… 33
1101–1150 … 1 1401–1450… 70 1701–1750… 24
1151–1200… 15 1451–1500… 76 1751–1800… 16
1201–1250… 64 1501–1550… 84 1801–1850… 23
1251–1300… 127 1551–1600… 91 1851–1900… 2

Данные весьма поучительные». Действительно, вышеприведенная информация заставляет крепко задуматься, особенно при том, что в 1362 г. судопроизводство в Англии было переведено на английский, т. к. французский язык оказался слишком мало известен.

Дело, некоторым образом, запутывается.

Здесь неплохо было бы немного вспомнить историю. Норманны отправились на завоевание Англии в 1066 году, и получается, что за первые сто лет своего пребывания в Англии их язык практически не взаимодействовал с туземным. Причем нельзя однозначно утверждать, что данные норманны говорили на каком-либо из скандинавских диалектов. Во-первых. До вторжения в Англию они более ста лет проживали в Нормандии, которую отвоевали у французской короны. Завоевание Нормандии было закреплено договором между Карлом Простоватым и вождем норманнов Ролло в 911 году. За сто лет своего пребывания на континенте вояки Ролло должны были несколько «офранцузиться», если, конечно, так можно выразиться. Кроме того, именно скандинавское нашествие было успешно отражено 25 сентября 1066 г. при Стамфорд-Бридж (близ английского города Йорка). В этот день англосаксонское войско Гарольда II Годвинсона разгромило высадившихся в Британии норвежцев во главе с Харальдом Сигурдарсоном Суровым. Но уже через девятнадцать дней, 14 октября, англичане потерпели поражение при Гастингсе, столкнувшись с армией Вильгельма Завоевателя. Во-вторых. Общепринято считать норманнов Вильгельма скандинавами, однако, как отмечает историк английского языка К. Бруннер: «Трудно определить влияние скандинавского завоевания на развитие морфологической системы английского языка. Общая тенденция к отпадению падежных окончаний, проявившаяся в первую очередь в северной и восточной Англии, возможно, была обусловлена этим влиянием: при усвоении языка другим народом появляется обычно тенденция упростить падежные окончания. Но доказать скандинавское влияние на отдельные проявления этой тенденции к упрощению и унификации невозможно»209.

Между тем стоит задаться одним вопросом. Если не находится веских доказательств в пользу образования норман-пиджина из французского и скандинавских языков, то нельзя ли предположить его образование из другого языка-основы? Хотя бы просто предположить. В следующей главе мы поговорим на эту тему.

Выше я упомянул термин пиджин и не дал его определения. Памятуя о том, что не все читатели могут иметь лингвистическую подготовку, я хотел бы привести здесь очень общую информацию об этом языковом казусе. Пиджином называется язык с радикально упрощенной грамматикой и сокращенным словарем, который ни для кого из говорящих на нем не является родным. Для него характерны такие построения, как лес человек (в случае с английским woodman), пиджак вата, дом пища, при этом порядок слов имеет большое значение, поскольку дом пища — это, скорее всего, столовая, а пища дом может означать просто еду, приготовленную дома, домашнюю. Пиджины обычно имеют очень низкую функциональность, и разновидностью пиджина с более широкими возможностями является койне. В некоторых случаях пиджин становится родным языком для какой-то группы населения, в этом случае он значительно расширяет круг своих функциональных возможностей и становится креольским языком, каковых сейчас в мире имеется свыше шестидесяти и разговаривает на них около 30 млн. человек. Кстати, большинство креолов возникли из развития пиджинов на базе западноевропейских языков. Таким образом, нынешний английский есть, не более и не менее, как креол на индоевропейской основе. Именно поэтому А. Мейе был абсолютно прав, когда утверждал (см. выше по тексту), что «очень трудно было бы доказать, рассматривая только современный английский и забыв о его прошлом, что английский — это индоевропейский язык».

Итак. Креолы, койне и пиджины суть есть одно и то же явление, только с разной степенью функциональности. Их отличительной чертой является разрушенная ИЕ грамматика. Они могут быть отнесены еще и к так называемым лексикологическим языкам, которые противопоставляются грамматическим. Образцом ультралексикологического языка является китайский, а образцом ультраграмматического — санскрит и индоевропейский праязык. Так, во всяком случае, считал Ф. де Соссюр210. Он увязывал данную классификацию с «мотивированностью» или «немотивированностью» языка (чем меньше в языке произвольных языковых знаков, тем более он мотивирован).

В связи со всем вышесказанным следовало бы, пожалуй, задаться одним вопросом. Но английского языка он касаться не будет. Не представлял ли современный китайский язык (основной диалект — путунхуа) в своей глубокой древности какой-то пиджин? В общем, устройство китайского языка вполне умещается в схему «один слог — одно слово — один иероглиф», в которой грамматические отношения выражаются служебными словами и порядком слов. В древнекитайском грамматическая ситуация выглядела, в принципе, той же самой, однако, как указывает С. Е. Яхонтов, в отличие от современной формы, в нем обнаруживается «довольно много элементов флексии»211.

Следует отметить, что и тональной системой, и грамматикой, подобной китайской обладают еще и, к примеру, гвинейские языки (языковые группы: кру, западные ква, йоруба и др.), распространенные в Либерии, на востоке Республики Кот-д'Ивуар, в Гане, Того, Бенине и юго-западной и восточной Нигерии. Естественно, поскольку китайский язык и язык йоруба не являются родственными, они объединяются типологически, но не генетически, что может свидетельствовать о том, что механизм образования изолирующих языков различных семей имеет один и тот же принцип.

Несмотря на то, что для аналитических и для изолирующих языков существует одно определение, к первым относят языки Европы, ко вторым — языки Азии212, хотя, подчеркну, разница здесь условная, чисто терминологическая. Из европейских, кроме английского, в эту категорию попадают французский, испанский, итальянский, скандинавские и др.213, а из славянских — только болгарский, в котором поворот от синтетического строя к аналитическому, как и в английском, связан с рядом исторических обстоятельств. К данной категории, в той или иной степени, принадлежат и современные иранские языки. Степень аналитичности (т. е. степень разрушения исходной ИЕ грамматики и морфологии) у каждого из вышеперечисленных языков различна.

Исторические обстоятельства развития, к примеру, испанского языка следующие. Пиренейский полуостров изначально был заселен иберами, местным доиндоевропейским населением. Затем, в начале I тыс. до н. э., сюда пришли первые индоевропейцы — кельты, которые, совместно с иберами образовали келътиберскую общность. Во время 2-й Пунической войны (218–201 гг. до н. э.) римляне принесли на Пиренейский полуостров народную латынь, которая была усвоена местным населением. В V веке сюда пришли племена свевов, вандалов, вестготов и аланов, однако они, как это обычно утверждается, не оказали большого влияния на язык аборигенов. VIII век ознаменовался вторжением мавров (берберов), кайситов и кальбитов (арабов), после чего в испанском языке появилась масса арабских заимствований, которые особенно заметны в государственной, военно-морской и научной терминологии. Например, alcalde (горожанин, мэр), alcazar (крепость), almirante (адмирал) и др. На юге Испании даже образовался особый мосарабский диалект (аль-джамия). Язык жителей северных областей подвергся меньшему воздействию арабского и заимствовал в основном лексику. С 718 года началась эпоха Реконкисты, а особую роль в образовании нового независимого испанского государства сыграла Кастилия, поэтому кастильский диалект стал основой испанского литературного языка. Интересно, что при арабском владычестве в Испании достигли привилегированного положения некие «сакалиба», которых современная историческая наука отождествляет со славянами214, каковой термин (сакалиба), как мне это представляется, наиболее вероятным образом, не обозначал из себя всех славян, а только какой-то южный или юго-западный славянский народ. Эти славяне часто занимали важные посты при дворе (кравчие и сокольничие), из них формировалось особое подразделение халифской гвардии. Славяне халифа представляли из себя военно-аристократическую прослойку, которая имела то же значение, что и русъ в славянских этносах. Они неоднократно принимали активное участие в решении важных политических вопросов. Абдаррахман III значительно увеличил численность славянских отрядов, и они стали ядром его войска. По сведениям арабских авторов, в X в. насчитывалось 13 750 человек «сакалиба»215. Абдаррахман III выделил им земли в кормление и предоставил ряд важных должностей.

Современный испанский язык (тот, что употребляется в самой Испании, а не за ее пределами) представляет из себя набор диалектов, кастильский, андалузский, галисийский (близкий к португальскому) и др., которые достаточно сильно отличаются друг от друга в лексике и грамматике. Самый «арабизированный» из них — андалузский.

Сейчас посмотрим, очень коротко, как обстояло дело с языком ариев в Иране. Древнеперсидский язык, от которого берут начало пехлеви (среднеперсидский), таджикский и дари, как вы уже, читатель, наверное, догадываетесь, был языком синтетическим, флективным, в диалектном отношении однородным. В его морфологической структуре присутствовали корни, аффиксы (т. е. приставки и суффиксы) и флексии. Существительные и прилагательные, как это вообще положено для приличных ИЕ языков, характеризовались категориями рода (мужск., женск., средн.), падежа (восемь падежных форм) и числа. У глагола имелись категории лица, числа, залога, наклонения, времени.

Непосредственным потомком древнеперсидского языка и предком новоперсидского стал пехлеви (средне-персидский, букв, парфянский), ок. III в до н. э.216 — VIII–IX вв. н. э. А вот уже пехлеви являлся языком в основном аналитического типа. Древние категории рода и падежа в нем были утрачены. Категория определенности/неопределенности у существительных выражалась с помощью артиклей, связь слов в предложении осуществлялась с помощью предлогов и послелогов, порядка слов и специальной относительной частицы (изафетный показатель). И т. д. и т. п. Современный персидский язык (фарси) в настоящее время можно назвать аналитическим с полным на то правом.

Каковы же причины перехода синтетической структуры древнеперсидского языка к аналитической структуре новоперсидского? Вернее будет поставить вопрос другим образом, каковы причины разрушения грамматики языка авестийских ариев? Данные причины следует искать в исторических событиях. Известно, что Иран неоднократно подвергался разного рода нашествиям и завоеваниям. Так, к примеру, именно арабское завоевание Ирана и включение его в состав Халифата послужило причиной глубоких изменений в иранском языке. Арабское господство оставило большой след в иранской грамматике и фонетике и, в конечном итоге, привело к образованию фарси. За арабским завоеванием последовало вторжение тюрок-сельджуков в середине XI века и т. д., все это привело к тому, что в настоящее время в тюркских, иранских и арабских языках насчитывается большое количество общих лексем, что, конечно же, не дает оснований для признания их генетической близости. Короче говоря, как пишет Д. И. Эдельман: «Различная социолингвистическая ситуация в разных регионах древнеиранского мира породила и различные результаты в структурах разных языков, включая стремительное упрощение древней флективной системы древнеперсидского языка, которое можно расценить как его пиджинизацию (курсив мой. — К.П.) (подробнее см. Эдельман Д. И. К реконструкции социолингвистической ситуации древнеиранского мира217), ср. также сходные преобразования индоарийской системы218»219.

Как известно, авестийские арии (иранцы) и ведические (индоарии) имели общих предков, пришедших в Пенджаб около 1500 г. до н. э. Более чем очевидно, что и санскрит (развившийся из общеарийского язык Вед) ждала та же участь, что и древнеперсидский, т. е. постепенное разрушение и разложение под воздействием языка местного населения и последующих волн завоевателей. Однако произошло следующее. В период от VI до II вв. до н. э. (точнее установить невозможно) гениальный древнеиндийский филолог Панини составил первую в истории Индии нормативную грамматику санскрита, «Аштадхьяи», в которой исчерпывающе описал фонетику, морфологию и синтаксис санскрита. И сейчас мы можем утверждать со всей определенностью, что индоевропейский праязык являлся, во-первых, синтетическим, во-вторых, флективным языком. Грамматически санскрит характеризуется богатством словоизменения. В нем существует восемь падежей, три числа в именах (единственное, двойственное и множественное), множество глагольных форм, мощное словообразование и прочие инструменты, с помощью которых можно описать все что угодно, от любовных чувств до технического устройства сложного механизма.

Итак. Сделаем следующее предположение. Разделение в семье ИЕ языков, скорее всего, можно провести по линии синтетичность-аналитичность. ИЕ языки, сохранившие свою синтетическую структуру, являются прямыми наследниками и продолжателями единого арийского праязыка. Аналитические же ИЕ диалекты, просто-напросто, созданы на основе ИЕ языков, их отличием является разрушенная исходная ИЕ грамматика и морфологическое устройство.

Таким образом, у нас в наличии имеются две лингвистические ИЕ группы: 1. Славянские языки, кроме болгарского, из древних — санскрит, латынь, древнегреческий и др. языки, сохранившие ИЕ синтетизм и флективность; 2. Английский, французский, болгарский, различного рода креолы, койне и пиджины и пр. аналитические диалекты созданные на индоевропейской словарной базе.

Что касается германских языков вообще, а не только английского, то в настоящее время все они приближаются к изолирующе-аналитическому структурному типу и удаляются от синтетического-флективного индоевропейского прообраза, хотя и в разной степени. Так, современные немецкий, фарерский и исландский еще сохраняют флективность. Причину разрушения исходной ИЕ грамматики в германских языках можно приписать действию неарийского субстрата, влияние которого особенно заметно также в общем сдвиге артикуляции и в лексическом составе, который содержит ряд слов неиндоевропейского происхождения. Как писал Антуан Мейе: «Германский язык, столь резко порвавший с индоевропейскими навыками, является индоевропейским языком, на котором говорит новая народность, принявшая индоевропейский, но произносящая его частично на новый лад; завоеватели, принесшие с собой индоевропейский язык, не были ни достаточно многочисленны, ни достаточно могущественны, чтобы навязать свой способ произношения; население, покоренное ими и принявшее их язык, способствовало распространению типа произношения, отличного от старого, и новых тенденций»220.

Здесь следует сделать важное замечание. Образование аналитических ИЕ диалектов всегда связано с какими-то историческими обстоятельствами, а в их создании участвуют как минимум две разноязыковые группы. Обычно данными обстоятельствами являются завоевание, колонизация и т. д., хотя иногда образование пиджинов может быть вызвано торговыми контактами.

Так, к примеру, известен русско-норвежский пиджин, руссенорск, который представлял из себя язык, использовавшийся при общении торговцев и рыбаков на русском и норвежском побережье. Когда возник руссенорск, не известно, известно, что в начале XIX века он существовал. Вышел он из употребления после закрытия границы в 1920-х годах. Руссенорск отличался тем, что доля русской и норвежской лексики в его словаре была приблизительно одинакова. Одной из особенностей морфологического оформления лексики руссенорска следует отметить суффикс — от- непонятного происхождения и совершенно не имеющий какого-либо смыслового значения. Он присоединялся как к русским, так и к норвежским корням: smottrom «смотреть, видеть», robotom «работать», kralom «воровать», betalom «платить» и т. д.

Что еще следует отметить? А. Мейе не зря упоминает тот факт, что, для того чтобы навязать побежденному населению свой способ произношения, завоеватели должны быть весьма многочисленными по сравнению с местными общностями. Можно задаться вопросом, а зачем вообще завоевателям навязывать свою фонетику и грамматику? Дело в том, что им это, собственно говоря, не надобно, однако фонетические искажения языка (акцент) и неправильная речь (что-то вроде слющай, дарагой, конь убрать, да?) провоцируют на насмешки, а при определенном психологическом отпоре и на прямую агрессию. Таким образом, искажение и упорствование в этом искажении чуждого для германцев арийского языка могло быть для них знаком противопоставления завоевателям, свидетельством глубокой чуждости арийской и германской культур. Тогда как фонетическое сближение может свидетельствовать о стремлении к приспособлению под чужую речь и о комплиментарности этносов.

На этот счет есть любопытная теория видного английского лингвиста Р. Якобсона, который считал, что могут существовать даже целые межэтнические фонетические союзы. «Так, противоположение палатализованных (или мягких) и непалатализованных (или твердых) согласных ощущается как фонологическая доминанта русского и соседних с ним языков… Языки, обладающие последовательно проведенным противопоставлением палатализованных и непалатализованных согласных, образуют обширную и непрерывную область. Этот тип сродства расщепляет многие языковые семьи (курсив мой. — К.П.). Так, из славянских языков к палатализующим языкам относятся русский, белорусский и украинский, большая часть польских диалектов и восточноболгарские говоры; из германских и романских языков ни один не принимает участия в этом противоположении, за исключением румынских диалектов, с одной стороны, и языка идиш в Белоруссии — с другой; из индийских языков сюда принадлежат лишь говоры цыган в России и Польше; из угро-финских языков сюда относятся мордовский, марийский, удмуртский и коми-зырянский, восточные говоры саамского ([стар.] лопарского), финского и эстонского, южные диалекты карельского и вепсского»221.

H. С. Трубецкой в одном из примечаний к книге «Наследие Чингисхана» указывал о любопытном сродстве балканских языков, болгарского, румынского, албанского и новогреческого: «принадлежа к совершенно разным ветвям индоевропейской семьи, они тем не менее объединяются друг с другом целым рядом общих черт и детальных совпадений в области грамматического строения».

На формирование нации из различных субэтносов указывает и развитое диалектное членение. Оно весьма характерно для того же немецкого языка. Кроме литературного языка, Hochdeutsch, он включает в себя еще и региональные обиходно-разговорные языки — берлинский, северонемецкий, верхнесаксонско-тюрингенский, вюртембергский, баденский, баварский, пфальцский, гессенский. Любопытно, что в языке русского народа, несмотря на всю его многочисленность и разбросанность, нет такой диалектной разобщенности и разнообразия, как в немецком, французском, испанском и др.

Однако какие же особенности все-таки при всех глубоких различиях продолжают объединять ИЕ языки в одну семью? Н. С. Трубецкой выделяет шесть признаков, которые, по его мнению, являются основанием для этого объединения222.

1. Отсутствие гармонии гласных. Состав гласных непервого слога слова в индоевропейских языках никогда не определяется составом гласных первого слога (в отличие от языков алтайских и многих угрофинских).

2. Число согласных, допускаемых в начале слова, не беднее числа согласных, допускаемых внутри слова. В этом отношении индоевропейские языки сильно отличаются от большинства угрофинских и алтайских языков.

3. Слово не обязано начинаться с корня. Индоевропейских языков без префиксов не существует.

4. Образование форм осуществляется не только при помощи аффиксов, но и при помощи чередования гласных внутри основы. Например, мелет — молотый, петь — пой, тень — ток.

5. Наряду с чередованиями гласных известную роль при образовании грамматических форм играет и внешне не обусловленное чередование согласных.

6. Подлежащее непереходного глагола трактуется совершенно так же, как подлежащее глагола переходного.

Исходя из вышеперечисленных структурных особенностей и наличия/отсутствия их соответствий в других языковых семьях, Н. С. Трубецкой определяет первоначальное положение арийских языков (или праязыка) как промежуточное между языками урало-алтайской (финно-угорские и др.) и средиземноморской семьи (представленная ныне языками севернокавказскими, южнокавказскими, семитскими, баскским, может быть, также и берберскими языками, а в древности еще и вымершими языками Малой Азии). Его вывод таков: «Индоевропейский языковой строй является связующим звеном между строем урало-алтайским и средиземноморским, и потому возникновение индоевропейского строя естественнее всего локализовать где-то между областью урало-алтайских языковых семейств, с одной стороны, и средиземноморских семейств — с другой»223. А поскольку между дравидскими языками и языками урало-алтайской семьи обнаружено соответствие целого ряда структурных признаков, то и область Ирана (как находящаяся между ними), по мнению Н. С. Трубецкого, не подходит для зарождения ИЕ строя.

Каков же будет вывод из всего вышесказанного? В настоящее время из всех существующих живых ИЕ языков наиболее близкими к исходному ИЕ праязыку следует признать балтийские и славянские (с определенными оговорками вроде болгарского), поскольку они в большей степени сохранили структуру древней арийской речи.

Хочу предупредить читателя, что данный вывод, конечно же, может быть оспорен и он не является истиной в последней инстанции. В том же великорусском языке, безусловно, присутствуют некоторые незначительные элементы аналитизма, и вообще, если сказать прямо, измерить степень распадения первичного грамматического ИЕ строя со всей точностью вряд ли возможно. Сложно также доказать, что аналитизм является следствием распадения грамматики исходного языка, потому что есть и такие мнения, что аналитизм является прогрессивным явлением, особенно в связи с тем обстоятельством, что некоторые народы, носители английского, являются, в настоящее время военными и экономическими гегемонами. Однако я думаю, что читателя это обстоятельство не должно сильно заботить. Короче говоря, выше по тексту я привел ряд рассуждений, которые способен уяснить человек хотя бы и с неполным средним образованием. Если же кого-то заинтересовал этот вопрос, то он может продолжить изыскания в данном направлении самостоятельно. На одном только моменте сейчас следует остановиться, а именно на явлении «сулейменовщины», или же (что то же самое) «норманщины», в российской исторической литературе.

Многие из вас, уважаемый читатель, быть может, помнят давний скандал с казахским писателем и лингвистом Олжасом Сулейменовым, отголоски которого до сих пор слышны в Сети. Уважаемый О. Сулейменов нашел в великом древнерусском литературном произведении «Слово о полку Игореве» ряд заимствований из тюркского. По этому поводу разгорелись нешуточные страсти и были построены разнообразнейшие гипотезы самого смелого рода, вплоть до того, что великороссы, объявленные ранее финно-уграми, стали причисляться к тюркским народам.

В реальности, как это представляется лично мне, подобные открытия мало чего стоят. В русском языке можно найти не только тюркизмы, иранизмы, арабизмы, германизмы и «финноугризмы», но если хорошо покопаться, то даже и некоторое количество китаизмов. Поясняю. Я проходил срочную службу на Дальнем Востоке (так что за запад России не ручаюсь), и в мою бытность одно из популярнейших армейских слов кушать имело еще и очень распространенный синоним чифанить. Глагол чифанить, конечно же, свободно спрягался, а существительное чифан (еда) не менее свободно склонялось. Семантика данного слова была, безусловно, понятна даже бойцам, призванным из отдаленных районов Азербайджана, которые до службы не говорили по-русски и попали под рекрутский набор случайно спустившись с гор за солью. Из армии я демобилизовался в 1986 году, когда перестройка еще толком не началась, но Чернобыльскую АЭС уже взорвали. Каково же было мое удивление, когда я не так давно, штудируя книгу по грамматике китайского языка, наткнулся на слово чи-фан, что означает кушать.

Какие из этого будут выводы? Да абсолютно никаких.

Скажу читателю прямо, писатели исторической литературы довольно часто злоупотребляют его доверием, когда на основании обнаруженных в русском языке или в каком еще другом некоторых лексических заимствований (особенно лексических) начинают строить бог знает какие теории. Лексические заимствования, сами по себе мало что значат, а может быть, не значат ничего. Возможно, в лучшем случае, они являются свидетельством того, что между носителями языков существовал когда-то и какой-то контакт, но не более. Без уяснения конкретных исторических обстоятельств суть этого контакта и его обширность не может быть установлена в точности.

В качестве иллюстрации. Сейчас у меня на жестком диске находится любопытная статья от 1877 г., отпечатанная в типографии К. Н. Милевскаго, на Крещатике. Называется статья «Причина ненависти англичан к славянским народам», соч. Платона Лукашевича, дозволено цензурой 8 марта 1877 года (в Сети она есть, поищите на Натахаусе). Автор статьи обнаружил в современном ему английском языке 56 (!) лексических соответствий с монгольским, маньчжурским и тунгусским языками (использован Монгольско-русско-французский словарь, сост. Ковалевский, 1844, а также другие словари). Например, curb, узда, цепочка у мундштука (англ.), то же в монг. кюрбэкю, повертываться, поворачиваться. Или: cut, резать (англ.), то же в монг. китуху, резать, couteau, нож (франц.), то же в монг. хитуга, нож или кото, нож (тунгус), cling, высушить, изнурить (англ.), то же в монг. килунг, высохший, сухой, лишенное коры дерево, duck, кивок, наклонять голову (англ.), то же в монг. докиху, склонить голову, кивнуть головой и т. д. и т. п. Затем автор, П. Лукашевич, делает выводы, от которых Мурад Аджи просто бы позеленел от зависти. Монголы-то, однако, завоевали все-таки Англию. Но это еще что! Эту многострадальную страну (а ее действительно, вплоть до Вильгельма Нормандского, только ленивый не завоевывал) возможно, завоевывали еще и казахи, поскольку казахское слово тис (казах. mic)224 — зуб, зубы, в точности соответствует английскому слову teeth (tooth) — зубы. А каково происхождение форманта ман/мен, который и в тюркских, и в германских языках обозначает человек? Не правда ли интересное соответствие? А откуда пришел древнегерманский бог Один? Скандинавские саги, в частности «Сага об Инглингах», утверждают, что у Одина были владения «в стране турок»225. Вот оттуда он и пришел.

И вот после всего этого норманистская историческая братия утверждает, что слово русъ происходит от искаженного финского ruotsi, а это, в свою очередь, означает, что русъ — это шведы (!), что шведы научили славян государственности и что шведы должны управлять якобы неполноценным народом России и пр. и др. Видите, читатель, какие выводы можно сделать (или, вернее, наделать) из похожести финского слова ruotsi и славянского русъ. И после этого кто-то смеет жаловаться на акад. А. Т. Фоменко?

Итак. Первое. Лексические заимствования, равно как и заимствования технологий, искусств, предметов культуры и быта, сами по себе ни о чем не говорят. Они не говорят ни о глупости какого-либо народа, ни о его слабости, ни о культуртрегерстве отдельных богоизбранных национальностей. «Индоевропейцы нередко заимствовали, а заимствование ни в одном историческом периоде не было формой интеллектуальной неполноценности: благодаря тому, что во втором тысячелетии до нашей эры хетты усвоили клинопись, мы можем теперь знакомиться с их архивами; точно так же греческий алфавит, от которого происходит алфавит латинский, имеет финикийское происхождение»226.

Второе. Если все-таки лексическое заимствование и установлено, то гораздо интереснее, чем издавать вопли о чьей-то мнимой отсталости, попробовать установить путь этого заимствования и обстоятельства, с которыми оно может быть связано.

Что мы отчасти и попробуем сделать в следующей главе.