Автобиография.

Глава 10.

РАССКАЗАЛА О СВОЕМ чудесном изменении этому доброму отцу, ставшему Божьим инструментом, изобразив все в счастливых красках. Это наполнило его радостью и изумлением.

О мой Бог, к каким же епитимьям побудила меня любовь к страданию! Я принудила себя лишиться даже самых невинных удовольствий. Все, что могло как–нибудь польстить моему вкусу, я отвергала, и заменяла тем, что уязвляло его и внушало мне отвращение. Мой аппетит, до сих пор крайне избирательный, теперь был побежден, так что я с трудом могла отдать предпочтение одной еде перед другой. Я перевязывала несчастным отвратительные язвы и раны, подавала лекарства больным. Когда я впервые занялась этим, это давалось мне с огромным трудом. Но по мере того, как мое отвращение уменьшилось, и я в состоянии была переносить вид самых ужасающих картин, мне открывались и другие места применения моей деятельности. Ибо я ничего не делала от себя, но полностью отдавала управление собой моему Повелителю. Когда тот добрый отец спросил меня, насколько я люблю Бога, я ответила: «Намного больше, чем самый страстный любовник может любить свою возлюбленную, и даже подобное сравнение не могло бы стоять в одном ряду, ибо любовь творения никогда не в состоянии достичь этого уровня ни по силе, ни по глубине». Эта любовь Божья заполонила мое сердце с таким постоянством и силой, что ни о чем другом я и думать не могла. Действительно, ничто другое я не считала достойным своих мыслей. Добрый отец, упомянутый мною, был превосходным проповедником. Прихожане той церкви, к которой я принадлежала, всегда жаждали услышать его проповедь. Когда я пришла, я настолько сильно была поглощена Богом, что не в состоянии была открыть глаза и даже слышать все то, о чем он говорил.

Я обнаружила, что Твое Слово, о мой Боже, производило особенное действие в моем сердце, получая в нем должный результат без какого–либо посредничества иных слов или внимания к ним. И с тех пор я всегда видела это, но иными путями, в соответствии с разными уровнями и состояниями, через которые я проходила. Я так глубоко погружалась во внутренний дух молитвы, что могла лишь изредка произносить молитву вслух.

Погружение в Бога поглощало во мне все. Несмотря на то, что я питала нежную привязанность к некоторым святым, таким как Св. Петр, Св. Павел, Св. Мария Магдалина, Св. Тереза, однако я не могла себе представить их образы, или же взывать к кому–то из них независимо от Бога. Через несколько недель после того, как мое сердце было пронзено таким образом, что и знаменовало мое изменение, в монастыре, где находился мой добрый отец–наставник, наступил праздник Блаженной Девы. Я пошла утром, чтобы получить индульгенции, и была очень удивлена тем, что мне не под силу было совершить это действие, хоть я более пяти часов пробыла в церкви. Все мое существо была пронизана такой остротой чистой любви, что я не могла решиться сократить боль, вызванную моими грехами с помощью индульгенций. «О моя Любовь, — восклицала я, — я желаю страдать за Тебя. Я не вижу удовольствия ни в чем кроме страдания за Тебя. Индульгенции могут быть хороши для тех людей, которые не знают ценности страданий, которые не желают, чтобы Твоя божественная справедливость была удовлетворена, которые, имея корыстные души, не столько боятся быть Тебе неугодными, сколько боятся боли, вызванной грехом».

Однако, из страха, что я могу ошибаться и совершить проступок не получив индульгенции, ведь я никогда не слышала, чтобы кто–нибудь раньше оказывался в подобной ситуации, я вернулась назад, пытаясь снова взять их, но напрасно. Не зная как мне поступить, я отдала себя в руки Господа. Возвратившись домой, я написала доброму отцу, что по его просьбе я записала часть его проповеди, повторяя ее слово в слово по мере того как записывала.

Теперь я оставила все компании, распрощалась навсегда со всеми пьесами и развлечениями, танцами, бесцельными прогулками и увеселительными вечеринками. В течение двух лет я не делала роскошных причесок. Я стала самою собой, и мой муж это одобрил.

Моим единственным наслаждением теперь было красть те мгновения, когда я могла побыть наедине с Тобой, моя единственная Любовь! Всякое другое наслаждение причиняло мне боль. Я не теряла Твоего присутствия, которое было мне дано путем постоянного наполнения. Не то чтобы я сама представляла себе его усилиями разума или силой мысли в созерцании Бога. Это посредством воли, когда я вкушала невыразимую сладость упоения объектом своей любви. В этом счастливом переживании я знала, что душа и была сотворена для наслаждения своим Богом. Единство воли подчиняет душу Богу, сообразуя ее всему тому, что Ему угодно, побуждая собственную волю человека умереть. Наконец, он притягивает к ней и другие способности посредством того милосердия, которым она исполнена. Все это содействует их объединению в Центре, в котором они окончательно растворяются как в своей сущности, так и в действиях. Эта потеря называется уничтожением способностей. Хотя сами в себе они все еще существуют, однако нам они кажутся уничтоженными. По мере того, как милосердие наполняет и побуждает человека, оно становится таким сильным, что способно преодолеть все человеческие желания и устремления, подчинив человека только воле Божией.

Когда душа послушна, и позволяет себя очистить, избавить от всего того, что принадлежит ей и является противовесом воле Божьей, она постепенно обнаруживает себя отделенной от всяческих собственных эмоций и помещенной в состояние святого безразличия, когда не желаешь ничего, кроме того, что делает или желает Бог.

Этого невозможно достичь путем действия нашей собственной воли, даже если бы мы упражняли ее в постоянных актах послушания. Эти действия, насколько бы добродетельны они ни были, всего лишь являются собственными действиями человека и побуждают волю существовать в некоем многообразии, в своего рода расхождении с Богом.

Когда воля творения полностью покоряет себя воле Творца, страдая свободно и добровольно, вручая божественной воле только само течение обстоятельств (что и является абсолютным подчинением), тогда само страдание полностью преодолевается и нивелируется под действием любви, поглощающей волю в себя, вкладывая ее в волю Божию и очищая ее от всякой узости, несогласия или эгоизма.

Так же обстоит дело и с другими двумя способностями. Посредством милосердия начинают проявляться две теологические добродетели: вера и надежда. Вера так сильно захватывает понимание, что способна опустить на более низкий уровень все рассуждения, все частные разъяснения и иллюстрации, какими бы возвышенными они не были. Эти факты в достаточной мере показывают насколько видения, откровения и состояния экстаза отличаются от описанного, и как они удерживают душу от возможности раствориться в Боге. Хотя посредством этих состояний душе и кажется, что она растворяется в Нем на несколько скоротечных мгновений, все же это не истинная растворенность. Полностью растворенная в Боге душа не может уже обрести себя вновь. Вера заставляет душу потерять всякий различимый ею свет для того, чтобы поместить ее в свой собственный чистый свет.

Все мелкие действия также оказываются постепенно преодоленными в памяти и поглощаются надеждой. В конце концов, эти все способности оказываются сконцентрированными и растворенными в чистой любви. Она поглощает их в самой себя посредством владыки — ВОЛИ. Воля является царем всех способностей, а милосердие — царицей всех добродетелей, объединяя их все в самой себе. Само же такое единение можно назвать союзом или единством. Все это объединяется посредством воли и любви в центре души — в Боге, Который является нашей конечной целью. Согласно словам Св. Иоанна, «Бог есть любовь, и пребывающий в любви пребывает в Боге».

Этот союз моей воли с Твоей, о мой Бог, и это нескончаемое присутствие было таким сладостным и могущественным, что я была вынуждена уступить его чудесной силе, силе, которая была строгой и суровой к моим мельчайшим недостаткам.