Автобиография.

Глава 17.

АК–ТО РАЗ МЫ ПОЕХАЛИ В ПРОВИНЦИЮ, где я совершила много проступков. Мне казалось, что я могла это делать, так как мой муж был занят строительством. Если мы не оставались с ним вместе, то он был очень недоволен. Это иногда происходило, так как он постоянно был занят, беседуя с работниками. Я сидела в углу, и со мной было мое рукоделие. Но я едва могла что–либо делать по причине силы того внутреннего притяжения, которое заставляло любую работу валиться из моих рук. Таким образом, я проводила целые часы, не имея сил даже открыть глаза или узнать, что происходит вокруг. У меня не возникало никаких других желаний, и не было страха. Везде я обретала свое абсолютное средоточие, так как везде я обретала Бога. Мое сердце не желало ничего, кроме того, чем оно уже обладало. Это обстоятельство угашало все его желания, и иногда я говорила самой себе: «Чего тебе хочется? Чего ты боишься?» В минуты испытания я удивлялась, обнаружив, что не было ничего, чего бы я боялась. На всяком месте я была у себя дома. Поскольку я обычно не имела времени на молитву без затруднений, то для меня не было испытанием вставать раньше семи часов. Я тайно поднималась в четыре часа утра и склоняла колени у своей постели. Не желая обидеть моего мужа, я старалась быть пунктуальной и прилежной во всем. Но все это вскоре сказалось на моем здоровье и повредило моим глазам, которые все еще были слабы. Ведь прошло всего восемь месяцев после моего заболевания оспой.

Эта потеря покоя принесла мне тяжкое испытание. Даже мой кратковременный сон был нарушен из страха, что я не смогу проснуться вовремя. В то же время я невольно впадала в сон даже во время своих молитв. В те полчаса, которые у меня были после обеда, несмотря на то, что я чувствовала себя достаточно бодрой, меня внезапно охватывала сонливость. Я пыталась справиться с этим с помощью самых суровых телесных упражнений, но тщетно. Так как мы еще не построили свою часовню и жили далеко от какой–либо церкви, я не могла ходить на моление или на причастие без позволения моего мужа. Он очень неохотно разрешал мне это, за исключением воскресений и праздников. Я не могла выезжать в карете, и поэтому была вынуждена прибегать к разным уловкам. Я старалась попасть ранним утром на службу, на которую я, хоть и будучи очень слабой, ходила пешком. Она проходила в четверти лье от нас. Бог действительно совершал для меня чудеса. Обычно по утрам, когда я ходила на моления, мой муж просыпался только ко времени моего возвращения. И часто, когда я выходила, погода была такая дождливая, что девушка, которую я брала с собой, говорила, что мне не следует идти, так как если я пойду, то промокну до нитки. Я отвечала ей со своей обычной уверенностью: «Бог нам поможет». И обыкновенно, я приходила в церковь, не намокнув. И это несмотря на то, что шел сильный дождь. Когда я возвращалась, он прекращался. Когда же я добиралась домой, он начинал идти с новой силой. В течение нескольких лет, поступая подобным образом, я ни разу не была обманута в своей вере.

Когда я находилась в городе, и никого не могла найти, я была удивлена, что ко мне подходили священники и спрашивали, не желаю ли я принять причастие, и что если я желаю, то они с радостью мне его предложат. У меня и в мыслях не было отказываться от такой возможности, ибо Ты Сам предлагал ее мне. Я не сомневалась, что именно Ты вдохновлял их предлагать мне причастие. До того как я изловчилась посещать богослужение в церкви, о которой я уже упоминала, я часто внезапно пробуждалась с сильным побуждением идти на молитву. Моя служанка говорила мне: «Но мадам, вы же только утомите себя понапрасну. Службы не будет». Ибо служба там еще совершалась нерегулярно. Я же шла, исполненная веры, и, придя, находила их готовыми начинать службу. Если бы я была в состоянии точно подсчитать все те проявления промысла Божьего, которые совершались для моего блага, то их было бы достаточно, чтобы написать целые тома книг. Если же я хотела получить весточку или написать Матушке Гранже, я часто ощущала сильное побуждение подойти к двери, и там я внезапно встречала посланника с письмом от нее. Это всего лишь небольшой пример из подобною рода постоянных проявлений Провидения. Матушка была единственным человеком, которому я могла свободно раскрыть свое сердце. Повидаться с ней мне удавалось, преодолевая величайшие сложности. Это было возможно только с Божьей помощью, так как запрещалось как моим исповедником, так и мужем. Я совершенно доверяла Матушке Гранже. От нее я ничего не утаивала — ни моих грехов, ни терзаний. Теперь я уже не применяла к себе никаких строгостей кроме тех, которые ей было угодно мне позволить.

Я с трудом могла выразить свое внутреннее состояние, потому что я не знала, как объяснить саму себя, будучи слишком невежественной в таких вопросах, никогда не читав и не слышав о них. Однажды, когда они думали, что я собираюсь навестить своего отца, я поспешила к Матушке Гранже. Это стало известным и стоило мне многих страданий. Их ярость по отношению ко мне была такой неистовой, что казалась немыслимой. Даже написать ей письмо становилось крайне сложным делом. У меня было крайнее отвращение ко лжи, поэтому я запрещала лакеям лгать. Когда их встречали, то всегда спрашивали, куда они ездили, и нет ли у них с собой писем. Моя свекровь садилась в узком проходе, где обязательно проходили все, кто куда–либо отправлялся. Она спрашивала их, куда они ехали, и что с собою везли. Иногда, отправляясь пешком к Бенедиктинцам, я просила взять с собой туфли, чтобы по грязной обуви не было заметно, что я была где–то далеко. Я не смела идти одна. Сопровождающим меня было приказано сообщать обо всяком месте, куда я ходила. Если им случалось ослушаться, тогда их наказывали или увольняли. Мой муж и свекровь всегда яростно нападали на одну добрую женщину, хоть на самом деле они и уважали ее. Порой я сама жаловалась ей и она ответила: «Как ты сможешь угодить им, когда я делала все что было в моих силах в течении двадцати лет и мои попытки угодить им были безуспешными?».

Так, когда моя свекровь присматривала за своими двумя дочерьми, она всегда находила возможность сказать что–то отрицательное, относительно всего, сделанного для них этой женщиной. Но самым чувствительным испытанием теперь для меня было восстание против меня моего собственного сына. Они настраивали его на такое презрительное ко мне отношение, что я не могла видеть его, не чувствуя себя при этом крайне несчастной. Когда я была в своей комнате с кем–то из своих друзей, они посылали его подслушать, о чем я говорила. А так как он видел, что этим доставляет им удовольствие, то придумывал сотни вещей, чтобы рассказать им. Если мне удавалось поймать его на лжи, что случалось часто, он порицал меня, говоря: «Моя бабушка говорит, что ты больший обманщик, чем я». Я отвечала: «Следовательно, мне известно все уродство этого порока, и как трудно бывает взять над ним верх. По этой причине, я бы не хотела, чтобы ты страдал так же, как я». Он говорил мне очень оскорбительные вещи. Поскольку он видел тот благоговейный страх, который я испытывала по отношению к его бабушке и отцу, если в их отсутствие я находила его совершившим какой–нибудь проступок, он оскорбительно укорял меня. Он говорил, что теперь я желаю повелевать им, потому что их нет дома. Они же потакали всему этому.

Однажды он навещал моего отца и впопыхах стал ему жаловаться на меня, как он и привык это делать со своей бабушкой. Но здесь его рассказ не был встречен с той же похвалой. Напротив он довел моего отца до слез. Отец пришел к нам, желая потребовать за это наказания. Они пообещали, что наказание будет совершено, однако, так и не выполнили своего обещания. Я ужасно боялась последствий такого плохого воспитания. Я рассказала об этом Матушке Гранже, которая ответила, что если я не могу поправить ситуацию, то должна терпеть и предать все Богу. Этот ребенок будет моим бременем. Еще одним испытанием был тягостный уход за моим мужем. Я знала, что он недоволен, когда меня нет рядом, однако, когда я была с ним, он также никогда не выражал удовлетворения. Напротив, он только отвергал с презрением всякую услугу, которую я для него совершала. Он был так суров со мной во всем, что я иногда дрожала, приближаясь к нему. Я ни в чем не могла ему угодить, а когда я не приходила к нему, он бывал очень зол. Он приобрел такое отвращение к супам, что не мог переносить одного их вида. Тех, кто приносил их, всегда ожидал жестокий прием. Поэтому ни его мать, ни кто–либо из слуг не отваживался приносить ему суп. Я была единственной, кто не отказывался совершать для него такую услугу. Я приносила еду и позволяла его гневу излиться, затем я пыталась каким–нибудь приятным способом повлиять на него, чтобы он поел супа. Я говорила ему: «Пусть лучше я буду терпеть выговор по несколько раз в день, чем стерплю, что тебе не приносят того, что полагается». Иногда он ел, а в другие разы отправлял еду назад. Когда он был в хорошем расположении духа, и я собиралась принести ему что–нибудь вкусное, тогда моя свекровь выхватывала это из моих рук. Она всегда относила это сама. А так как он думал, что я не заботлива и не стараюсь сделать ему приятное, то воспламенялся яростью против меня, выражая огромную благодарность своей матери. Я пускала в ход все свои способности и старания, пытаясь завоевать расположение своей свекрови. Я делала ей подарки, оказывала услуги, но так и не смогла достичь в этом успеха.

Какой горькой и несчастной была бы подобная жизнь, если бы не Ты! Ты услаждал ее и примирял меня с нею. Вскоре мне случилось получить несколько коротких передышек в этой суровой и унижающей меня жизни. Однако они привели к противоположным последствиям — еще более болезненным и горьким.