Балерина в бахилах.

Как прекрасно солнечное лето, понимаешь в промозглом декабре.

Наступив в лужу, я обозлилась до крайности. Ну что это за погода такая? Через пару дней Новый год, а термометр показывает ноль градусов, с неба сыплется мелкий дождь, на асфальте потоки воды. Ну где хороший московский снегопад? Где ярко-голубое зимнее небо? Где «мороз и солнце, день чудесный»? И когда наконец я куплю себе зимние сапоги на меху? Почему Виола Тараканова носится в декабре в кроссовках? Только не подумайте, что у меня нет денег на приличную обувь: я прилично зарабатываю и трачу гонорары исключительно на себя. Вот недавно купила симпатичную малолитражку ярко-красного цвета. Далеко не всем нравится такой колер, а психологи утверждают, что человек, раскатывающий на автомобиле, похожем на пожарную машину, агрессивный и истеричный. Но это неправда! Я никогда не начинаю первая скандалить и ярко-алую тачку приобрела только по одной причине: она стояла в салоне, на ней можно было уехать сразу, а голубую, синюю, черную пришлось бы ждать три месяца. И потом, красный цвет антиаварийный!

Я пошла подальше, пытаясь обходить лужи. Спросите у любого автовладельца, есть ли у него зимние ботинки, меховая шапка и длинное пальто на теплой подкладке, — уверена, большинство ответит: нет. Ушанка водителю ни к чему, в особенности если вы разорились на иномарку с климат-контролем, в шубе очень неудобно крутить рулем, а сапоги на толстой подметке мешают нажимать на педали. В толпе посетителей супермаркета или какого-нибудь учреждения зимой вы легко вычислите обладателя автомобиля. Среди людей, упакованных в теплые тужурки и замотанных в шарфы, водитель выделится коротенькой курточкой и почти летней обувью, и он будет синим от холода. Чтобы попасть в магазин, надо вылезти из теплого салона и отправиться в пешее путешествие. Я, например, совершенно не приспособлена для прогулок в дождливом декабре. И кому пришла в голову идея устроить парковку в полукилометре от здания клиники? Ясно же, что к больным пойдут родственники с туго набитыми сумками. Конечно, нынче у нас страховая медицина, но кормят тех, кто лежит в палатах, по-прежнему отвратительно.

Я сделала глубокий вздох. Спокойно, Вилка, не злись, никто не виноват, что ты влезла в лужу и промочила ноги, еще пара метров — и ты очутишься под крышей. Я сцепила зубы, бегом преодолела пространство, отделяющее меня от спасительного корпуса, вошла внутрь и натолкнулась на секьюрити.

— Наденьте бахилы, — велел он.

— Сколько? — спросила я, вытаскивая кошелек.

— Я не продаю тапки, — мрачно ответил парень.

— И где их взять? — пытаясь подавить закипающее раздражение, поинтересовалась я.

— У ворот, — раздалось в ответ.

— Где? — ужаснулась я.

— На центральном входе, — уточнил охранник.

— Нужно идти назад почти километр за бахилами? Но почему их нет у вас? — закричала я.

— Не шумите, тетя, — зевнул юноша, — здесь свой порядок. Все знают: если идешь в корпуса, купи у входа бахилы.

— Я пришла первый раз!

— И чего?

— Мне никто не сказал, что одноразовые тапки надо брать черт-те где!

— Не ругайтесь! Все равно не пущу, — уперся молодой человек, — тут больница! Стерильность! А будете кричать, главврачу сообщат, и вы ваще сюда никогда не попадете!

Я растерялась, потом отошла в сторону, где маячил газетный киоск, и чуть не заплакала. Переться назад по лужам, держа в руках туго набитые сумки, было выше моих сил.

— Девушка, — тихо окликнула меня продавщица, — вам бахилки надо?

— Да, — кивнула я.

— Сто рублей!

— Простите? — не поняла я.

Она прищурилась.

— Стольничек давайте, получите мешки на лапы.

— Бахилам красная цена десятка, — вздохнула я.

— Хозяин барин, — улыбнулась торговка, — валите на главную проходную, там за пятерку возьмете. Ой, какой ливень на улице начался! Прямо хлещет. Ну что за декабрь! Ни снега, ни мороза. А вы, вижу, елочку с собой притащили?

Я открыла сумку и протянула предприимчивой бабе розовую купюру:

— Держите.

Она нагнулась под прилавок, вытащила два ярко-оранжевых пакета и протянула мне.

— Вот.

— Это что? — изумилась я.

— Всовывайте туда ноги, ручки завяжите вокруг щиколотки и ступайте смело, — затараторила баба, — бахилы те, что на проходной, дрянь, сразу рвутся, а мешочки крепкие, хоть весь день в них ходи — не треснут.

— Меня пустят в отделение в такой обуви?

— Конечно, — сказала киоскерша, — главное, чтобы уличные ботинки прикрыть, верно, Коль?

Охранник кивнул:

— Точно!

Мне сразу стала ясна суть нехитрого бизнеса. Мало кому захочется бежать назад за пятирублевыми голубыми бахилами, вот секьюрити с газетчицей и пользуются этим; наверное, в конце дня они делят выручку.

Осторожно ступая ногами в оранжевых пакетах, я дотопала до лифта, поднялась на пятый этаж и вошла в палату к своей подруге Лене Фоминой.

— Привет, — зашептала Ленка, — ставь сумки на подоконник. Книжки принесла?

— Ага, — кивнула я, — а еще прихватила елочку, искусственную, сейчас нарядим.

— Тише, — одернула меня Фомина, — баба Таня спит.

— У тебя появилась соседка? — Я покосилась на ширму, разделяющую комнату.

— Вчера вечером привезли, — пояснила Лена, — она сломала, как и я, ногу, но только старуха…

Ленка замолчала и повертела пальцем у лба. Я заморгала, потом повторила жест подруги и уточнила:

— В смысле того?

— Ага, — понизив голос до минимума, ответила Фомина, — типа старческий маразм!

— Катюшенька, — раздалось из-за перегородки, — дай мне попить!

Ленка вздохнула:

— Ну вот! Теперь нам не поговорить! Бабка вчера весь день болтала! Ее из другой палаты ко мне перевели. Завотделением сам пришел и попросил: «Елена Васильевна, сделайте одолжение, разрешите, мы к вам Татьяну Петровну переведем?» Ну я, дура, и согласилась! С другой стороны, как отказать? Не в оплаченной палате лежу, сюда кого угодно подселить могут без всякого моего на то согласия.

— Катюша, дай мне попить, — вновь донеслось из-за ширмы.

— Кого она зовет? — спросила я.

Ленка пожала плечами:

— Понятия не имею, но если ты ее не напоишь, она не успокоится.

Я послушно откатила разделявшую кровати ширму и увидела маленькую растрепанную старушку, сидевшую на койке.

— Катенька! — обрадовалась она. — Почему мне постелили на кухне? Дай, пожалуйста, чайку! Хотя я могу и сама встать!

— Пожалуйста, не двигайтесь, — испугалась я, — у вас сломана нога.

— Нога? — растерялась баба Таня. — Чья? Ах да! Вот уж глупая старуха! Совсем забыла. Я в больнице! Спасибо, деточка, вы ведь не Катенька?

— Нет, меня зовут Виола.

— Виола, Виола, — растерянно забормотала бабуся, — ах, Виола! Дочка Лёни от первого брака! Вы такая хорошая девочка, замечательно поете. Как сейчас помню, в пятьдесят пятом вы поступили в музыкальное училище.

Я вздрогнула, вот уж не предполагала, что выгляжу как ровесница египетских мумий! В упомянутом году меня не существовало даже в проекте!

— Налей ей чаю, — вздохнула Лена.

Я напоила старушку и стала наряжать елку, одновременно мы с Фоминой пытались потрепаться, но очень скоро поняли, что это не удастся. Баба Таня без конца прерывала нас. Старушка производила впечатление абсолютно беззлобного существа, вот только язык у нее работал как молотилка.

— Елочка! Какая славная елочка! — умилялась она, рассматривая искусственное деревце. — Мы тоже ставили елочку. А как лесная красавица пахнет хвоей!

Ленка хихикнула, я укоризненно посмотрела на нее. Старушка не поняла, что видит творение химической промышленности. Может, ее нос и впрямь уловил аромат хвои.

— А что там висит? — не успокаивалась баба Таня.

— Большой шар с нарисованной балериной, — ответила я.

— Плохо вижу, деточка, поднеси поближе! — попросила она.

Я сняла с ветки украшение и подошла к кровати старухи.

— Ах, Виолочка, какая красота! — всплеснула руками бабуля.

Я удивилась: однако у старухи все же есть память, она не забыла мое имя.

— Балерина! — восторгалась тем временем болтунья. — Обожаю Большой театр! В каком же году… э… в пятьдесят первом Олег получил квартиру. Я с тех пор каждое утро, встав с кровати, любовалась балериной. Такая потрясающая, нереальная красота! Подходишь к окну, а она там! Висит в воздухе, на одном мысочке на шаре стоит! О! Мне было ее жаль! В любую погоду танцевать! Даже в снег и дождь! Я с ней попрощалась, когда меня сюда повезли. Так глупо я упала! Дома! Споткнулась о ковер! Наверное, мне домой не вернуться. Говорят, в моем возрасте перелом ноги — смерть!

Лена многозначительно кашлянула, а я стала утешать заплакавшую бабу Таню.

— Всего-то лодыжка! Скоро побежите по коридору!

— Я вернусь к балерине? — с детской надеждой спросила старушка.

— Ну конечно, — хором ответили мы с Фоминой.

— Спасибо, вы милые девочки! — заулыбалась соседка. — Но что-то мне подсказывает…

Дверь в палату распахнулась, появилась медсестра.

— Татьяна Петровна, — весело сказала она, — как вам спалось на новом месте?

— Катенька? — неуверенно спросила старуха.

— Нет, Галочка Андреева, вы меня сейчас вспомните, я вам каждый день уколы делаю, — заулыбалась девушка. — Ой, какая елка! А я и Деда Мороза привела.

Из коридора в палату вошел лысоватый, полный дядечка лет сорока пяти. Его добродушное, слегка растерянное лицо украшали старомодные очки в пластиковой оправе. В руках незнакомец держал туго набитые сумки, на ногах у него красовались, как и у меня, ярко-оранжевые пакеты. Похоже, бизнес охранника и киоскерши процветал.

— Ну, — тараторила Галя, — узнали?

— Катенька? — прищурилась баба Таня.

— Мама, это я, — пропыхтел толстяк.

— Кто? — испуганно спросила старушка.

— Это ваш сын, Борис, — с жалостью объяснила медсестра, — он сюда постоянно ходит, уж целый месяц! Заботится о вас! Мало таких хороших сыновей.

— Борис? Борис… Борис… — забубнила баба Таня. — А фамилия ваша как?

— Ковалев, — устало ответил мужик и повернулся ко мне: — Вы разрешите на подоконник соки поставить?

— Конечно, конечно, — закивала я.

Борис стал опустошать сумки, медсестра вышла за дверь, а меня неожиданно царапнуло беспокойство, я передернула плечами. Мужчина заметил это движение.

— Форточку закрыть? — предложил он. — Вы не расстраивайтесь. Маму скоро увезут, ее уже из восьмой палаты переселяют, очень много болтает. Потерпите ее до понедельничка.

— А что случится после выходных? — осторожно поинтересовалась я.

Борис грустно заморгал.

— Я договорился о переводе матери в частный дом престарелых. Дорого, конечно, но мне за ней не уследить. К сожалению, Катя, моя старшая сестра, некоторое время назад скончалась от инфаркта, она ухаживала за мамой. В том, что мать сломала ногу, моя вина, я оставил ее на целый день одну, и вот результат. Я хорошо придумал. Мама живет в тесной малогабаритной квартире на шумной улице, а теперь она поселится за городом, в лесу, у нее будет три комнаты и постоянная сиделка. Я стану ее навещать несколько раз в неделю. И как вам это?

— Я бы не отказалась пожить одна в просторных апартаментах на всем готовом, — вздохнула Ленка, — но моя судьба гнить в коммуналке.

— Ковалев? — вдруг ожила баба Таня. — Но я Редникова! И у меня никогда не было сына Бориса!

Мужчина тяжело вздохнул.

— Мамуля! Ты не взяла фамилию папы, оставила девичью, а я, естественно, был записан на отца!

— Но Катюша-то Редникова! — не успокаивалась баба Таня. — Позовите сюда мою дочь!

Борис быстро сунул матери чашку.

— Пей, это твой любимый. Клубничный!

— Пахнет вкусно, — одобрила старушка и стала пить.

Борис покосился на нас с Леной.

— Еще хорошо, что медсестра зашла, а то вы еще подумаете, что я невесть кто.

— Невесть кто не станет полные сумки жрачки таскать, — засмеялась Лена, — вы, похоже, на тысячу рублей еды принесли. И соки, и печенье, и сырки, и конфеты, и фрукты. Куда столько?

— Мама покушать любит, — пояснил Борис, — у старых людей аппетит хороший, а в больнице сами знаете как кормят.

— Боречка! — подпрыгнула старушка. — Боречка! Вспомнила! Вы же Боречка!

— Слава богу, — закивал толстяк, отбирая у матери чашку, потом он посмотрел на меня и тихо сказал: — Не хочется, чтобы мама сообразила, что Катенька умерла! Она считает, что дочь жива.

— Бедняжка, — пробормотала Ленка, — вообще-то она у вас такая милая!

— Ну да, — без особого энтузиазма отметил Борис и тут же спохватился: — Мама замечательная, я ее обожаю!

Меня снова царапнуло беспокойство, и я стала сердиться. Отчего я нервничаю? Ленка поправляется, через неделю ее отпустят домой, хотя, думается, ей лучше в двухместной палате, чем в родной коммуналке с пьяными соседями. Баба Таня тоже не выглядит умирающей. Ее сын, милый толстяк, очевидно, бухгалтер или научный работник, трепетно любит мать. А то, что он решил поселить ее в дом престарелых, вполне объяснимо: одинокому мужчине трудно ухаживать за не особо сообразительной старушкой, и, вероятно, Борис хочет завести семью, а наличие престарелой матери — явная помеха для его будущего счастья.

Дверь в палату приоткрылась, появилась Галя с худой женщиной.

— Здравствуйте, — сказала незнакомка.

— Ольга Сергеевна, — обрадовался Борис, — прошу, садитесь у маминой кровати.

— Она сможет подписать бумаги? — строго спросила тетка.

— Конечно, — пообещал Борис, — мама, тебе надо черкануть вот тут!

— Зачем? — справедливо спросила баба Таня. — Пусть Катя придет и посмотрит, что надо подписать.

— Мамочка, — запел Борис, — это… э… ну…

— Ваше согласие на переезд на дачу, — заулыбалась Ольга Сергеевна.

— Мы купили домик в деревне, — всплеснула руками баба Таня, — отлично! Где подпись ставить?

— Здесь, потом здесь, — объясняла Ольга Сергеевна, переворачивая страницы, — еще тут, потом наверху…

Борис отошел от кровати бабы Тани.

— Конечно, мама не совсем верно оценивает действительность, — шепнул он нам, — но без ее подписей в интернат не попасть. И я ведь не соврал. Дом находится за городом.

— Не нервничайте, — пробормотала Лена, — вы все делаете правильно, такого человека без присмотра нельзя оставить.

— Я хочу посмотреть на балерину, — вдруг сказала баба Таня, — в последний раз, можно?

В глазах Бориса мелькнула растерянность.

— Ты о ком говоришь, мама?

— О танцовщице, той, что за окном.

— А! Непременно, — пообещал сын.

— Она стоит на шаре, — заплакала баба Таня.

— Мамуля, все будет так, как ты захочешь! — начал успокаивать старуху толстяк.

— Я увижу танцовщицу? — старушка вытерла слезы.

— Завтра приведу ее сюда, — сказал сын.

Внезапно баба Таня сжалась в комок.

— Нет, нет! Вы кто?

— Борис. Твой сын.

— Нет, нет! Она не живая! Не живая, — затрясла головой старуха.

Борис взял Ольгу Сергеевну под локоток.

— Пойдемте, маме стало плохо. Я вас провожу.

Я невольно проследила взглядом за парой, которая, осторожно ступая ногами в оранжевых пакетах, двинулась к выходу. Однако газетчица и секьюрити совсем неплохо зарабатывают. Только с людей, которые сейчас находятся в этом помещении, они получили триста рублей, а сколько клиентов было утром и сколько их еще придет вечером!

— Старость не радость, — прокомментировала ситуацию Галя.

— Балерина не живая, — повторяла баба Таня, — она в небе! На шаре! Я ее так люблю! Олег, мой покойный муж, всегда говорил: «Лялечка, она на тебя похожа».

— Теперь еще и Лялечка появилась, — вздохнула Галя, — Татьяна Петровна, лягте, поспите!

— Лялечка — это я, — начала кашлять старуха, — меня так Олег звал! Он, когда квартиру выбирал, имел варианты… у него балерина в душе запела… и… у Катеньки тоже! Она хотела танцам учиться…

Внезапно лицо бабы Тани стало краснеть.

— Катенька! Катенька! Она ведь умерла, так?

Галя попыталась положить ее на подушку, но Татьяна Петровна неожиданно вскрикнула и стала задыхаться.

— Чегой-то с ней? — напугалась медсестра.

— Скорее зовите врача, — приказала я, глядя, как лицо милой старушки начинает опухать.

Галя оказалась проворной, спустя пару минут в палату быстрым шагом вошел молодой мужчина в голубой «пижаме», бабу Таню прямо на кровати вывезли в коридор.

— Что случилось? — попыталась выяснить Фомина у Гали, которая вернулась в палату, чтобы дать Ленке валерьянки.

— Не знаю, — вздохнула девушка, — может, тромб оторвался? Случается такое с лежачими.

— Старушка умерла? — испугалась я.

— В реанимацию ее повезли, — пояснила Галя, — меня туда не пускают, у них свой средний персонал, такие неприветливые девки, считают себя элитой. Пейте лекарство и не переживайте, все утрясется!

Мы с Леной попытались поболтать, но разговор не клеился, я все время натыкалась взглядом на пакеты с соком и с печеньем, угощенье, которое так и не успела попробовать баба Таня.

Вечером, около одиннадцати, я позвонила Ленке и спросила:

— Как дела?

— Телик смотрю, — бодро ответила Фомина, — баба Таня-то жива.

— Слава богу, — обрадовалась я.

— И не тромб у нее!

— А что? Инфаркт?

— Аллергия, — ответила Ленка, — она съела что-то или на лекарства плохо отреагировала. Семен Михайлович, врач, ко мне заходил и сказал: «Наверное, вы испугались? Не переживайте, Татьяна Петровна в удовлетворительном состоянии, скоро ее назад привезем. Зря люди в отдельные палаты просятся. Если бы бабушка одна лежала, умереть могла. А так, вы зашумели, в больнице всегда лучше соседей иметь, медсестры за каждым приглядеть не в состоянии».

— Аллергия? — удивилась я. — Интересно!

— Что тебя заинтересовало? — фыркнула Ленка.

Я ответила:

— Просто странно. Неужели в карточке ничего не сказано про непереносимость препаратов? Такое маловероятно, люди отлично знают об особенностях своего организма и предупреждают медиков.

— Если учесть, что баба Таня с трудом узнала родного сына, который, по свидетельству Гали, ежедневно ей харчи таскает, то твое замечание меня умиляет, — засмеялась Ленка.

— Но Борис, укладывая мать в клинику, должен был сказать об ее аллергии, — протянула я, — и, мне кажется, у бабы Тани случился отек Квинке, это намного серьезней, чем банальная крапивница. Слушай, когда вы обедали?

— В час, — ответила Ленка.

— Я пришла в пять, слишком много времени прошло. Отреагируй баба Таня на пищу, это бы случилось минут через десять-пятнадцать после обеда. А чем вас кормили?

— Суп-пюре из капусты, жидкий и невкусный, гречка с курицей, — отрапортовала Ленка, — жилистый беговой цыпленок, умерший от слишком частых тренировок. Мы жратву почти не тронули, я потом чай пила и вафельный торт ела.

— А бабушка?

— Она сразу заснула.

— Странно.

— Ничего особенного, пожилого человека, да еще нездорового, часто на боковую тянет, — возразила Фомина.

— Значит, баба Таня, практически не попробовав больничных яств, мирно задремала?

— Да. И дрыхла до твоего прихода.

— А когда вам лекарство давали?

— Здесь дикие порядки, — стала жаловаться Фомина, — будят в шесть, суют под мышку холодный градусник. В восемь обход, через десять минут уколы и таблетки. Следующее опилюливание ровно в двенадцать сорок пять, ну а потом в семь вечера.

— Значит, ни больничная еда, ни медикаменты не могли вызвать отека, — констатировала я, — бабе Тане стало плохо около пяти.

— Может, в воздухе зараза пролетела, больница ведь! — предположила Ленка.

— Клубничный сок! — вдруг осенило меня. — Борис налил ей из пакета нектар. Татьяна Петровна его с жадностью выпила и спустя короткое время стала задыхаться. Спору нет, клубника полезная во всех отношениях ягода, но одновременно и сильнейший аллерген.

— Маловероятно, что сын дал бы матери запрещенный продукт! — воскликнула Фомина. — Хотя, может, он не знал про то, что баба Таня не выносит эти ягоды?

— Она что, никогда за всю свою долгую жизнь не пробовала клубнику? — усмехнулась я. — Разреши тебе не поверить.

— Ела, ела, ела, отрава в организме накопилась и подействовала, — заявила Ленка, — жаль старушку, она, несмотря на болтовню, мне показалась милой. Сейчас в палату тетка заходила, с четвертого этажа, хотела бабу Таню проведать. Очень расстроилась!

— С четвертого этажа? — переспросила я.

— Ну да. У нас вторая травма, а есть еще первая. Татьяна Петровна сначала там лежала, затем ее ко мне перевели. Бывшая соседка сказала: они даже подружились и не хотели расставаться.

— Но тебе сообщили, что в палате жаловались на болтливость старухи?

— Ну да, — удивленно подтвердила Ленка, — врач так сказал! А теперь соседка другое говорит. Чушь! Кто-то кого-то не понял!

Пожелав Фоминой сладких снов, я позвонила Майе Виноградовой и без предисловий спросила:

— Скажи, аллергия может накопиться?

— Это как? — удивилась подруга.

— Человек всю жизнь ел клубнику, и ничего, а потом попил сочку и попал в реанимацию.

— Всякое случается, — обтекаемо ответила Майка, — но такое развитие событий редкость. Сок был свежим?

— Нет, из пакета.

— Вероятно, производители добавили в него гору консервантов, организм среагировал на какие-нибудь «Е», — предположила Виноградова.

Я положила трубку на стол и уставилась в темное незанавешенное окно. На улице наконец-то пошел снег, неправдоподобно крупные снежинки медленно танцевали в свете уличного фонаря. Я молча наблюдала за балетом. Потом вздрогнула. Балет! Балерина! Танцовщица, которая парит в воздухе… Нет, Татьяна Петровна не сумасшедшая, она не все помнит, но маразматичкой ее никак нельзя назвать. Похоже, старушка на самом деле хотела проститься с девушкой на шаре, балерина существует в действительности, я могу ее отыскать. Вот только позвоню Лёне Котову, он архитектор, собирает книги по градостроительству, знает Москву как свои пять пальцев и непременно мне поможет.

На следующее утро, около двенадцати часов, я вошла в кабинет к заведующему травматологическим отделением и, улыбнувшись, сказала:

— Мой секретарь договорилась о встрече. Спасибо, что любезно согласились уделить постороннему человеку пару минут.

На самом деле у меня нет ни агентов, ни помощников, я давно освоила простой трюк, набираю номер и говорю:

— Здравствуйте, вас беспокоит пресс-атташе писательницы Арины Виоловой.

Несолидно самой напрашиваться на разговор, ясное дело, у всех успешных людей есть шоферы, охранники, домработницы…

— Вы мне не посторонний человек, — заулыбался главврач, вставая из кресла, — почти у всех больных лежат детективы Виоловой на тумбочке. Я готов вам помочь. Надеюсь, в вашей семье все здоровы? Садитесь, пожалуйста, и излагайте свою проблему без стеснения.

Я опустилась на стул.

— Сергей Андреевич, мой вопрос может показаться вам странным.

— Ничего, я привык, говорите.

— В первой травматологии у вас лежала Татьяна Петровна Редникова.

Сергей Андреевич нахмурился, щелкнул пальцами и ткнул в селектор.

— Вера! Все данные на больную Редникову.

Потом повернулся ко мне:

— Мы скоропомощная больница, людей очень много, увы, всех запомнить я не могу. Это ваша родственница?

В кабинет заглянула рыжеволосая девушка:

— Можно? Вот то, что вы просили.

— Давай сюда, — кивнул Сергей Андреевич, — ага, Татьяна Петровна… Лодыжка… в принципе, даже учитывая возраст, ничего ужасного. Состояние удовлетворительное, соответствует тяжести травмы. Остеопороз — бич пожилых людей, в особенности женщин, однако сейчас есть хорошие препараты. Они, конечно, дорогие, но вы сможете их приобрести. Кошельку успешной писательницы такие таблетки особого урона не нанесут.

— У меня вопрос не о лечении. Татьяна Петровна сначала лежала в первой травме, а потом ее перевели во вторую. Почему?

— Ну… лечащий врач у нее остался прежним.

— Какой смысл в смене палаты?

— Сейчас, тут должно быть отмечено. А! Понятно! На Редникову жаловалась соседка, просила их расселить. Татьяна Петровна своими разговорами мешала ей спать, целыми днями смотрела телевизор. Увы, иногда больные не находят общего языка, и мы их разделяем. Варькина Нина Тимофеевна осталась в первой травме, Редникову Татьяну Петровну перевели во вторую. Врач, повторяю, у нее остался тот же, просто палату сменили, положили туда, где имелось место. Деление на первую и вторую травму чисто условное, они обе входят в одно отделение. Да, вспомнил! Я вчера ходил к новой соседке Редниковой… э… э…

— Лене Фоминой, — подсказала я.

— Точно, — обрадовался заведующий, — просил ее проявить снисхождение к пожилой даме, которую скоро выпишут.

— Фомина — моя близкая подруга.

— Ясно, — поскучнел доктор, — придется старушку опять перемещать.

— Нет, нет, — успокоила я врача, — просто я хочу кое в чем разобраться. А где найти эту Варькину?

Сергей Андреевич снова ткнул в селектор:

— Вера! Помогите писательнице Арине Виоловой!

Через пятнадцать минут я выяснила, что Варькина завтра выписывается, и опрометью побежала на четвертый этаж. Слава богу, женщина была на месте.

— Я жаловалась? — изумилась Нина Тимофеевна. — Никогда! Наоборот! Просила оставить нас вместе, но мне сказали, что во второй травме есть какой-то суперлазер, которым будут лечить бедную Танечку. Редникова очень милая и несчастная!

Мы поговорили с Ниной Тимофеевной, я вышла в коридор, постояла пару минут в задумчивости и пошла назад, к Сергею Андреевичу.

Через три дня после вышеописанных событий Борис приехал за матерью. Я сидела у кровати Ленки и увидела, как толстяк, обутый в голубые бахилы, входит в палату.

— Боречка! — обрадовалась Татьяна Петровна.

— Собирайся, мама, — торопливо сказал он, — такси ждет!

— Мы едем домой, — захлопала в ладоши старушка, — там Катенька! Я по ней соскучилась!

— Угу, — кивнул Борис и стал складывать в сумку мелочи из тумбочки.

— Ах, как здорово, — ликовала старушка, — скоро я увижу балерину!

— Непременно, — пообещал Борис, усаживая мать в инвалидное кресло.

— Давайте помогу, — предложила я.

— Спасибо, я сам, — отрезал толстяк.

— Вам будет трудно, — настаивала я, — коляску надо толкать двумя руками, как сумку нести?

— Поставлю маме вещи на колени, — заявил Боря.

— Ну уж нет! — воскликнула я и схватила торбу.

Борис дернул щекой, но ничего не сказал.

У входа в корпус стояло такси.

— Куда вы направляетесь? — спросила я, глядя, как толстяк запихивает мать в салон.

— В Подмосковье, — понизив голос, ответил Борис, — спасибо за помощь.

— Дайте мне адрес дома престарелых, — потребовала я.

— Зачем? — прищурился добродушный толстяк.

— Мы с вашей мамой подружились, хочу ее навестить.

— Истринский район, деревня Опушково, — отчеканил Борис, — телефон не помню.

— Сильно сомневаюсь, что, приехав в это самое Опушково, я найду там комфортабельное здание со счастливыми стариками, — вздохнула я, — вам придется задержаться!

— Что за чушь, — возмутился Борис, — отойдите от машины, мама пожилой человек, ей нужен покой.

Я махнула рукой, два парня в джинсах, мирно курившие на ступеньках у входа, разом бросили цигарки и приблизились к такси.

— Пройдемте, гражданин, — сказал один.

— Давайте без шума, — приказал второй.

— Боречка, — крикнула из салона Татьяна Петровна, — что случилось? Куда ты уходишь? Не понимаю! Вернись! Я хочу увидеть балерину!

Я заглянула в машину.

— Баба Таня, вы меня узнаете?

— Конечно, Виолочка, — улыбнулась она, — ты хорошая девочка, дочь Лёни от первого брака.

— Вы обязательно встретитесь с балериной, — пообещала я, — но чуть позднее, сейчас нужно вернуться в палату, врач забыл вам укол сделать.

— Охохоюшки, — запричитала Татьяна Петровна, — ну и дела! С врачом не спорят! Надо так надо!

В субботу мы с Ленкой сидели в просторной комнате с эркером, во главе стола улыбалась очень довольная баба Таня.

— Как только ты догадалась, что Борис мошенник, который решил оттяпать у Татьяны Петровны ее замечательную квартиру? — спросила Лена.

Я пожала плечами:

— Меня насторожило несколько моментов. Первый. Тебе сказали, что Татьяну Петровну переселяют по просьбе соседки, но Нина Тимофеевна страшно расстроилась, когда узнала, что Редникова будет лежать во второй травме, где есть особый лазер. Про прибор ей сообщила медсестра Галина Андреева. Понимаешь, врачи очень заняты, им недосуг разбираться в дрязгах между больными дамами. С другой стороны, докторам не нужны скандалы, они доверяют среднему медицинскому персоналу, никаких сложностей у Галочки не было. Она сказала лечащему хирургу о трениях между Редниковой и Варькиной, и Татьяну Петровну мигом перевели.

— Но зачем понадобилось убирать ее из первого отделения? — задала справедливый вопрос Фомина.

— Варькина знала, что у бабы Тани нет сына Бориса, — мрачно ответила я, — у нее была только дочь Катя, умершая от инфаркта. Но Татьяна Петровна предпочитает считать ее живой и много рассказывала соседке о своей девочке, а вот о мальчике Боре не обмолвилась и словом. И он ни разу не навещал мать. А ты же ничего не знала! Вспомни, как обстояло дело! Появляется в палате медсестра Галя и говорит:

— А вот, баба Таня, ваш сын!

Старуха начинает возражать, но девушка ее перебивает:

— Он же к вам каждый день ходит!

И кому мы поверили? Полубезумной бабке или молодой сотруднице больницы, которая утверждала, что отлично знает Бориса? Тем более что Татьяна Петровна внушаема, меня она мигом стала считать «дочерью Лёни от первого брака». И Галя, и Борис были очень убедительны, но они сделали ряд ошибок, а я обратила на них внимание.

— Каких? — с любопытством спросила Ленка.

— Борис изображал любящего сына, напоил мать клубничным соком. Но любящий сын должен знать, что у матери аллергия на эту ягоду. Хотя отчасти произошедшее можно объяснить консервантами в пакете. Еще толстячок упомянул, что у мамы плохонькая квартирка, там тесно, душно, старушке намного лучше будет на свежем воздухе. Потом появилась «директриса» дома престарелых, и я сделала стойку. Не знаю, требуется ли от пенсионера, уезжающего в интернат, подписывать какие-либо документы, но навряд ли это будет целая пачка бумаг! А Татьяна Петровна на наших глазах ставила подпись многократно, и у меня зашевелились сомнения. Вечером я у окна смотрела на снег и вдруг вспомнила балерину, о которой упоминала Татьяна Петровна. И мне пришло в голову: вдруг старушка и впрямь каждый день видела танцовщицу на шаре. Вдруг она не бредит, а говорит о реально существующем факте? А Борис явно ничего не слышал ранее о балерине, он растерялся, когда «мама» завела о ней разговор. Я пораскинула мозгами и позвонила своему приятелю-архитектору, задала ему один вопрос:

— Есть ли в столице здание, украшенное фигурой балерины?

Лёня тут же ответил:

— Да, в самом центре, на Бульварном кольце, его построили в тридцатых годах прошлого века. Девушка в пачке и пуантах стоит на шаре, скульптура установлена на крыше.

Дальше было совсем просто. Я поехала по указанному адресу, прикинула, из окон какой квартиры лучше всего видно украшение на соседнем особняке, отправилась в домоуправление и за небольшую мзду выяснила — четырехкомнатные апартаменты общей площадью двести квадратных метров принадлежат жене покойного академика Олега Редникова, Татьяне Петровне. Сейчас старуха в больнице, она сломала лодыжку. Никаких родственников у нее нет, дочь умерла. Представляешь, сколько стоят апартаменты на Бульварном кольце? Несколько миллионов долларов.

Фомина вытаращила глаза.

— Вилка! Ты гений!

Мне понравилось последнее высказывание, и я продолжила:

— Борис и Галя не первый раз проделывали подобный фокус. Медсестра за последний год сменила пять больниц, она выискивала одиноких стариков с хорошей жилплощадью, а потом на сцене появлялся ласковый толстячок с пакетами сока и нотариус. Все. Жилплощадь переходила в собственность «сыночка», просто и элегантно. А потом Галя увольнялась и начинала действовать в другой клинике.

— Но ведь стариков рано или поздно выписывали, — ахнула Ленка, — куда же они девались?

— Даже боюсь думать на эту тему, — вздрогнула я, — этим делом теперь занимается милиция, она выяснит, куда Борис увозил несчастных на такси.

— И все равно, что впервые натолкнуло тебя на мысль, что он мошенник? — не успокаивалась Фомина.

Я улыбнулась.

— Бахилы. Борис утверждал, что он часто ходил к матери, но на его ногах оказались оранжевые мешки, которыми торгует по сто рублей газетчица. Все, кто является в корпус впервые, попадаются на ее удочку, людям лень идти назад к центральным воротам! Но те, кто приходит второй раз, сразу берут бахилы у входа. Вот когда Борис прибыл забирать Татьяну Петровну, его ботинки были спрятаны в голубые чехлы. Все верно, он узнал о местных примочках и не захотел тратить зря сто рублей.

— Ты гений, — прошептала Фомина.

— Спасибо, но ты повторяешься, — засмеялась я, — теперь можешь называть меня просто: талантливая дочь Шерлока Холмса и доктора Ватсона.

Всякая новогодняя история должна иметь счастливый конец.

Татьяна Петровна теперь совершенно счастлива, Лена переехала к ней жить и трогательно заботится о старушке. Болтливость бабы Тани ее не раздражает, даже наоборот, та оказалась занятной собеседницей.

У Фоминой нет близких людей, она воспитывалась в приюте, Татьяна Петровна тоже одинока, и теперь они большие друзья. А хороший друг легко заменит вам сто племянников.