Баркентина с именем звезды.

Баркентина, или шхуна-барк, – большие морское парусное судно, имеющее не менее трех мачт… Фок-мачта всегда вооружена только прямыми парусами, все остальные мачты – сухие, т. е. несут лишь косые паруса.

Краткий Морской Словарь Для Юношества.

– А все же этот парень держит судно в руках, – сказал самый старший матрос…

Ф. Купер. «Красный Корсар».

Дамба.

Жил-был Мальчик. Очень обыкновенный. Светлоглазый и чуть веснушчатый. Он жил в новом городе, в новом доме и ходил в новую школу.

В комнате Мальчика на стене висела синяя Карта Всех Морей и Океанов. А на письменном столике, рядом с пластмассовым стаканом для карандашей, стоял кораблик из коричневой сосновой коры, с бумажными парусами.

Отец и мать были довольны картой. Считали, что она помогает Мальчику лучше изучать Природоведение. А на кораблик они не обращали внимания.

Потом родители Мальчика переехали в другой город. И Мальчик, разумеется, переехал. Карту он привез с собой, а кораблик сломался по дороге, и его незаметно выбросили.

Город, где они стали жить, был совсем особенный. Он был старинный. Там встречались такие узкие улицы, что Мальчик даже без разбега перепрыгивал с тротуара на тротуар. С домов смотрели на прохожих каменные львиные морды, а у тяжелых ворот поскрипывали на ветру железные фонари.

А у маленькой кирпичной крепости лежали вросшие в землю чугунные пушки.

Узкие улицы разбегались от крепости и выходили к Широкой реке. Там у причалов стояли суда. Рыбацкие – с растянутыми для просушки сетями, грузовые – с черными бортами, белыми надстройками и разноцветными трубами, пассажирские – совсем белые. Плескались флаги и бегали неутомимые буксиры.

Корабли приходили с моря. Море лежало в нескольких милях от города. Его не было видно, и все-таки оно чувствовалось за треугольными крышами и высокими острыми башнями.

На крышах и башнях стояли флюгера. Это были узорчатые флаги, рыцари на конях, трубачи, парусные корабли и крылатые звери. Под некоторыми флюгерами находились перекрещенные стрелы – они смотрели в четыре стороны.

Когда начинался ветер, всадники, корабли, трубачи и звери со скрежетом поворачивались ему навстречу, а стрелы оставались неподвижными. На их наконечниках чернели жестяные буквы N, S, W, О. Мальчик понимал, что они означают страны света: норд, зюйд, вест и ост. Это были морские названия. Моряки не говорят: "Дует ветер с северо-запада". Они говорят: "Дует норд-вест".

Норд-весты дули чаще других ветров. Они приносили влажную прохладу, серые облака и запах водорослей. Взрослые ворчали и обижались на сырую погоду. Мальчик не обижался. В ветре было Дыхание Атлантики.

– Папа, – сказал Мальчик за ужином, – дай мне рубль и пятьдесят копеек… пожалуйста. Я куплю словарь.

– Что за сумасшедшие цены! – сказала мама. – Я спрошу в школе, почему такие дорогие учебники.

– Это не учебник, – сказал Мальчик и стал качать ногой под столом. – Это так… Морской словарь.

– Не болтай ногами, – велела мама. – Что еще за новости – морской словарь? Ты бы лучше вспомнил, что через месяц в школу, а у тебя нет "Английского языка".

Днем у нее на работе были Неприятности, а сейчас Плохое Настроение.

– Зачем же тебе морской словарь? – спросил отец.

– Так просто… – неловко ответил Мальчик, но тут же подумал, что лучше отвечать прямо. – Я буду моряком дальнего плавания.

– Не царапай вилкой скатерть, – сказала мама. – Моряком дальнего плавания! Этого еще не хватало.

– Ну, хорошо, хорошо, – торопливо сказал отец. – Я подумаю. Может быть. После зарплаты.

Он знал, что почти половина мальчиков хочет стать моряками дальнего плавания, и никто из них не собирается быть зубным врачом, бухгалтером или управдомом.

Но отец не знал о другом. О том, что его мальчик по темному силуэту на светлой воде уже легко отличал сухогрузное судно от рефрижератора, что купленные для школы тетради он изрисовал схемами барков и фрегатов и на каждом из рисунков мог с точностью показать, где какой стоит парус, и сказать, как он называется. Он никогда не спутал бы адмиралтейский якорь с якорем Холла. В углу за диваном он хранил звено якорной цепи, которое подобрал на пирсе и очистил от ржавчины. Это было могучее железное кольцо весом в добрый десяток килограммов. В кольце была перемычка. Они делаются для того, чтобы цепь не перекручивалась и не запутывалась.

Многие мальчики мечтают о капитанских мостиках и дальних морских походах. Но многие ли смогут ответить, как называется перемычка в звене якорной цепи? Между прочим, называется она "контрфорс".

Мальчик полюбил продутый морскими ветрами город. А в городе больше всех мест ему нравилась Старая гавань. Южная улица, где жил Мальчик, выходила прямо к гавани, и от калитки до берега добежать можно было за четыре минуты.

Обычно гавань пустовала. Лишь иногда здесь отстаивались перед ремонтом рыбацкие сейнера, которые вернулись из бурной Атлантики.

Они отдыхали, прижавшись обшарпанными бортами к деревянным сваям причала. Причал зарос тонкой травой и мелкими ромашками.

В гавани росли кувшинки. Их цветы были похожи на солнечные шарики, рассыпанные по темной воде, а стебли уходили в зеленоватую глубину. На листьях кувшинок иногда сидели любопытные лягушки и разглядывали берег.

Большая дамба отделяла гавань от широкой реки. Она была похожа на длинную букву Г. Коротким концом дамба примыкала к берегу.

Построили ее в очень давние годы. Сначала в дно реки вбили деревянные сваи – плотно друг к дружке, в два ряда, потом навалили между этими рядами булыжники и насыпали щебень – вровень с верхними срезами свай. И получилась могучая подводная стена. Только самая кромка ее поднималась над водой. Это была защита от волн. Правда, волны часто перекатывались через дамбу, но тратили на это много сил и в гавани сразу успокаивались.

Сваи потемнели от воды, позеленели и набухли. Сердцевина у многих прогнила, и кое-где на срезах, как в цветочных горшках, вырастали кустики травы. К августу они становились густыми и высокими.

Начало августа было солнечным и теплым. Здешний край, известный туманами и пасмурным небом, словно хотел показать Мальчику, что умеет быть ласковым к тем, кто его полюбит.

Каждый день Мальчик приходил на дамбу. Он садился на краешек, ставил рядом с собой сандалии и свешивал в воду ноги.

Вода была бархатистая и теплая. Просвеченная зеленоватыми лучами. Коричневые мальчишечьи ноги становились в ней какими-то бледными и ненастоящими, словно их хозяин всю жизнь проходил в длинных штанах и не знал, что такое загар. На незаметных волосинках рассаживались крошечные пузырьки. Мальчику начинало казаться, что он постепенно врастает в речной мир и превращается в подводного жителя. Чтобы не превратиться совсем, он бултыхал ногами, и любопытные мальки, собравшиеся поглазеть на мальчишку, перепуганно разлетались кто куда.

Потом эти мальки осторожно собирались опять. Они были чуткие и верткие, словно стрелки компаса.

Из больших рыб Мальчик видел только одного и того же окуня. Окунь был толстый, полосатый и неприятный. Он всегда сидел в кусте водорослей, шевелил плавниками и будто прислушивался. Мальчику он казался похожим на бывшего соседа – ребячьего врага и склочника. (Это было в том городе, где Мальчик жил раньше. Все ребята звали того соседа Перехватчиком.).

Рассердившись на окуня, Мальчик запрокидывал голову и смотрел на чаек. Среди них были знакомые. Иногда на бреющем полете они проносились над Мальчиком – наверно, здоровались. Но вообще-то им было некогда. Чайки деловито и суетливо добывали корм. Они охотились за рыбами-простофилями, подбирали хлебные корки, выброшенные с проходившего буксира. А еще они провожали в залив уходящие корабли. Это была их постоянная работа.

Мальчик тоже провожал корабли – сухогрузы, плывущие в Африку и на Кубу, сверкающие лайнеры с веселыми туристами и отважные траулеры, уходящие на полгода в открытый океан. Он шепотом говорил им "до свиданья". И, хотите верьте, хотите нет, многие корабли откликались ему коротким гудком.

Конечно, Мальчик завидовал тем, кто уходил в море. Но не очень. Он знал, что время его придет. А пока здесь, на дамбе, он впитывал в себя морской ветер и слушал музыку корабельных будней: грохот якорных цепей, разносящиеся из мегафонов команды, строгие голоса диспетчеров, озорную перекличку рыбачьих экипажей и сирены катеров.

Всей душой он жил здесь, у слияния реки и моря, среди чаек и кораблей. И ничто не могло уже вырвать его из этой жизни…

Иногда Мальчик сидел на дамбе до самого вечера. Розовое солнце скатывалось за башни. Над мачтами, среди светлых тучек, разгоралась не спеша яркая капелька-звезда. В кувшинках начинали голосить лягушки. Чайки уже не суетились над водой, а летали плавно и широко: сразу было понятно, что теперь у них не работа, а гулянье.

Реже звучали металлические команды диспетчеров. На сейнерах начинали звенеть гитары.

Мальчик знал, что скоро идти домой, и оставшиеся минуты были для него особенно хороши…

Потом он шагал к дому по улице, плотно заросшей тополями. Здесь уже висели сумерки, хотя небо оставалось светлыми Встречные мальчишки-велосипедисты включали фонарики, и похоже было, что среди деревьев носятся большие жуки-светляки.

Дома ему попадало от матери. Она говорила слова, которые говорят в таких случаях все мамы:

– Где ты пропадал целый день? Ты меня сведешь в могилу!

– На реке, – отвечал Мальчик.

– С ума можно сойти! А если ты утонешь?

– Зачем? – удивлялся Мальчик.

– Что за глупый вопрос! Люди тонут ни за чем.

– Я не утону, – успокаивал Мальчик. – Я же хорошо плаваю. Да я и не купаюсь почти. Просто сижу и смотрю.

– Что там смотреть целый день? Лучше бы уж ты, как все мальчишки, играл в футбол, обдирал колени, лазил по деревьям и получал синяки… Я хотя бы знала тогда, что ты не один. А ты живешь без товарищей.

Тогда папа брал ее за плечи и негромко уговаривал:

– Ну перестань. Придет время – будут товарищи. Их же не получают по рецепту, как в аптеке. Пусть он живет как хочет.

– Но у него совершенно нет друзей! – сокрушалась мама. Однако она ошибалась.

Удивительный Чип.

Один раз вечером, когда Мальчик сидел на дамбе, что-то мокрое и живое шлепнулось ему на колено. Конечно, Мальчик вздрогнул. Он даже качнулся назад от испуга. Но бояться-то было нечего.

На колене у него сидел зеленый лягушонок. Сидел и улыбался большим веселым ртом.

– Ха-ха! – отчетливо сказал лягушонок. – Ты испугался? Ты пер-ре-пугался!

Не будем говорить, что Мальчик удивился. И не будем удивляться сами. Ведь история эта почти сказочная, хотя в общем-то совершенно правдивая. Разумеется, Мальчик вначале изумленно заморгал и даже шепотом сказал: "Вот так штука", но тут же его встревожила другая мысль: как бы этот незваный гость вправду не подумал, что он боится.

– Чего это я буду перепугиваться, – возразил Мальчик и пожал плечами. – Ты же не тигр, и не змея, и не… ихтиозавр какой-нибудь.

– Конечно! – весело согласился лягушонок. – Не тигр. – И добавил с чуть заметной грустинкой: – Я просто маленькая лягушка… Между прочим, меня зовут Чип.

Он оказался размером с наперсток (если не считать длинных задних лапок), с желтовато-серым брюшком и зеленой, как свежий тополиный листок, спинкой. Выпуклые глазки блестели, словно черные стеклянные дробинки. А широкий рот был озорным, как у первоклассника, который готов смеяться даже на уроке арифметики.

– Откуда ты взялся? – спросил Мальчик. – Шлепнулся прямо как с неба. Я даже не ожидал.

Чип вытянул к воде крошечную переднюю лапку.

– Вон оттуда. Там у меня ква-рр-тира.

Голосок у него был тонкий, и слова он произносил старательно, как малыш, который недавно научился говорить букву "р". И не было в его речи лягушачьего кваканья. Лишь в слове "квартира" Чип едва заметно приквакнул, но это ведь вполне простительно.

– Я тебе не мешаю? – вдруг забеспокоился Чип и шевельнулся на колене у Мальчика. – Я немножко мок-кр-рый.

– Сиди, сиди, – торопливо сказал Мальчик. – Я же не сахарный… А где ты научился так говорить?

– П-понемножку. Я вылезал на берег и смотрел, как играют мальчики. И слушал. Я часто на них смотр-рел, когда мне было гр-рустно…

– А почему тебе было грустно? – осторожно спросил Мальчик.

– Н-ну… Это бывает. Я тебе потом р-расскажу… Если мы по-др-ружимся, – сказал Чип. И добавил совсем тихо: – Если ты хочешь.

– Конечно, хочу! – сказал Мальчик.

И они правда подружились. Им было хорошо вдвоем.

Они вместе купались. Они скакали наперегонки по дамбе, и надо сказать, что Мальчик не всегда оказывался впереди. Он, когда прыгал, опасался свалиться в воду, а Чип ничего не боялся и летал как зеленая пуля.

Но особенно любили они разговаривать. Начиналось это так: Чип усаживался на колене у Мальчика и вежливо говорил:

– Можно я задам вопр-рос?

Он задавал разные "вопр-росы". И, приоткрыв широкий рот, слушал рассказы про города, про человечью жизнь, про хоккей, про марки, про кино "Неуловимые мстители" и сложную науку арифметику. Один раз он спросил:

– Ты очень удивился, что я говор-рящий?

– Да нет, не очень, – сказал Мальчик. – Бывают ведь говорящие птицы. Скворцы, галки, попугаи. Почему же лягушонок не может? Я удивился знаешь когда? Когда увидел, что ты умный. Попугай, например, может целую речь сказать, а все равно дурак. А ты прямо как человек.

– Пр-равда? – обрадовался Чип.

– Конечно… Наверно, в воде звери умней, чем на суше, получаются. Я читал про дельфинов, которые даже с учеными разговаривают.

Чип осторожно спросила.

– А про говорящих лягушек ты не читал?

– Ну, про лягушек только так… Про царевну-лягушку, про всяких принцев, которые сперва лягушатами были… Про лягушку-путешественницу.

Чип вздохнул, надув брюшко:

– Это мы пр-роходили… Принцы и царевны. Они потом пр-ревращались в человеков. Это хорошо, но это сказки.

– Проходили? – удивился Мальчик. – У вас есть школа?

– А как же! Надо же учиться, как себя вести. Чтобы тебя не слопала щука или не унесла чайка. А еще есть класс хорового пения, только я туда не хожу… Он помолчал и вдруг добавил:

– А лягушка-путешественница – дур-ра.

Мальчик не спорил. Ему почему-то стало жаль Чипа.

– Зачем она разор-ралась, когда утки несли ее по воздуху? – сердито спросил Чип. – Сама виновата, что свалилась в болото. Я бы ни за что не кр-рикнул, хоть и говорящий.

Чип еще помолчал и добавил голосом первоклассника, который долго плакал и наконец успокоился:

– Ведь она могла попасть в Южные моря…

Мальчик почувствовал, как часто бьется крошечное сердечко лягушонка.

– А тебе хочется в Южные моря? – не то спросил, не то просто сказал он Чипу.

Чип снова вздохнул:

– Там Аф-р-рика, – шепотом проговорил он. – Там пр-ри-ключения. Кор-ралловые острова. И там тепло. Там не надо спать зимой. У нас все лягушки спят зимой, а я не люблю. Мне даже во сне холодно, хотя я и пр-риспосабливаюсь.

– У тебя, Чип, слишком горячая, не лягушачья кровь, – задумчиво сказал Мальчик.

Считалка.

Они сидели допоздна. Яркая звезда – та самая, что загоралась раньше других, – уже давно светила над мачтами.

Мальчик любил эту Звезду и знал ее певучее название. Он слышал где-то, что у каждого моряка должна быть своя звезда, и выбрал себе эту. Она была теплая и ясная, как маленькое солнышко. Оказалось, что Чип тоже любит ее.

– Когда я смотрю на эту звезду, я совсем забываю, что я лягушонок, – сказал однажды Чип. – Мне кажется, что ничего не надо бояться. Мне даже кажется, что я увижу Южные моря, если очень захочу… А потом, когда Звезды нет, я сразу вспоминаю, что я маленький смешной Чип, – закончил он и коротко вздохнул несколько раз подряд.

– Но ты совсем не смешной! – возразил Мальчик. – Ты красивый. Ловкий такой и быстрый. И ты смелый. Ну, маленький, конечно… А что здесь такого? Вот бегемот, например, большой, а какой от этого толк? Лежит в своем болоте или в реке и хрюкает, как свинья, от удовольствия. И ничего ему не хочется.

– А чего же ему хотеть? – удивился Чип. – Он и так живет в Африке, где пальмы, джунгли, львы и приключения.

– Ну какие там приключения у бегемота! Ему лишь бы брюхо набить. А пальмы для него – все равно, что для нас эти тополя на берегу.

– А ему… не хочется увидать эти тополя? – недоверчиво спросил Чип. – Ведь нам-то очень надо увидеть пальмы.

– Нет. Ему только хочется быть сытым. Вот и все.

– Такой большой и такой дурак, – сказал Чип с грустным недоумением.

– А ты думал, среди больших не бывает дураков?

Чип не ответил. Он опять неподвижно смотрел на Звезду, и она отражалась в его глазах золотыми точками.

Эта звезда была громадным огнедышащим шаром, чужим неизученным солнцем, которое висело в далекой от нашего Солнца черной пустоте. Может быть, вокруг этого ослепительного шара летали голубые и зеленые свои шарики-планеты. И, может быть, на них жили и мечтали о дальних морях свои Мальчики и лягушата. И жили бегемоты. Но это ничего не значило. Здесь, на Земле, дальняя Звезда была нужна двум друзьям и потому принадлежала им.

– Когда я сделаюсь капитаном, – сказал Мальчик, – я попрошу, чтобы мой корабль назвали так же, как эту Звезду.

Чип снова сидел неподвижно. Только смотрел уже не на Звезду, а просто так.

– Что же ты молчишь? – с легкой тревогой спросил Мальчик. – Я с тобой говорю, а ты не отвечаешь. Будто ты и не говорящий.

– Потому что мне грустно, – сказал Чип. – Ты станешь капитаном, и тебе хорошо. А я превращусь в обыкновенную большую лягушку.

– И ничего подобного! – решительно возразил Мальчик и так бултыхнул в воде ногами, что старый полосатый сплетник Пантелей Осьминогович, который подслушивал разговор, тут же скончался от разрыва плавательного пузыря и всплыл кверху брюхом. Его немедленно унесла чайка.

– Ничего подобного! – повторил Мальчик. – Говорящий лягушонок не может превратиться в обыкновенную лягушку. Так не бывает! И, кроме того, я тебя не брошу. Как только я стану капитаном (или сначала даже самым младшим моряком), я возьму тебя в плавание.

Чип подскочил, как зеленая пробка, и шлепнулся животом.

– Как? – спросил он, и от удивления у него получилось: "Квак?".

– А вот так. Слушай…

Мальчик придумал это лишь сейчас, но говорил, словно все решил давно:

– Ты будешь жить в моей каюте. В таком стеклянном ящике. Там будет разная трава, вода и маленькие кочки. Это называется террариум. А когда мы приплывем в Южные Страны, я тебя отнесу на берег. И ты увидишь там все, что хочешь. Там такие громадные цветы, что в каждом ты можешь устроить целый дом. И можешь путешествовать по джунглям и зарослям, и будут у тебя такие приключения, которые здесь никому и не снились. Только смотри, чтобы тебя не слопала какая-нибудь африканская цапля… А то я приплыву, а тебя нет…

– А ты приплывешь? – обрадовался Чип.

– Конечно. Ты ведь, наверно, соскучишься когда-нибудь.

– Наверно… – сказал говорящий лягушонок Чип.

Мальчик понимал, что давно пора домой.

– Пойду, – сказал он наконец. – Наверно, будет нахлобучка.

– Выдер-рут? – с беспокойством спросил Чип.

– Ну, что ты! Просто будут говорить всякие скучные слова.

Лягушонок посмотрел на небо.

– Вон светлая тучка. Вон Звезда. Ты скажи волшебную считалку, и все будет пр-ре-красно.

– Какую считалку? – удивился Мальчик.

Тогда удивился и Чип:

– Ты не знаешь? Я думал, все мальчики знают эти волшебные слова. Я их подслушал на земле, когда ребята играли в пр-рятки. Вот какие:

Тучка – светлый парашют, Очень я тебя п-р-рощу: Разгони мою беду, Позови мою Звезду. Пусть она, как светлый лазер, Луч пошлет на землю сразу. Пусть дрожат мои враги. Кто не верит мне – беги! -

Чип, видимо, гордился, что выучил эти стихи.

– Никогда не слыхал, – сказал Мальчик. – Ну, все равно. Это же обыкновенная считалка. Что в ней волшебного?

– Нет, не все р-равно, – возразил Чип. – Один р-раз был случай. Маленький мальчик хотел спрятаться и не успел. Его уже почти нашли, а он взял и сказал эту считалку. И стал просто совсем невидимка.

– Показалось тебе, – сказал Мальчик. – Не может этого быть.

– А говорящие лягушонки можут быть? – обидчиво спросил Чип. От досады он даже стал ошибаться в словах. – Ты думал, что не можут, а я есть.

– Ладно, – сказал Мальчик. – Я попробую. Только… там говорится: "Пусть дрожат мои враги…" Мне ведь от мамы попадает, а разве она враг? Она ведь за меня же беспокоится.

– Мама, конечно, хор-рошая, – объяснил Чип. – А враги – это непр-риятности, которые тебя ждут. Пр-ротив них и нужны волшебные слова.

– Я попробую, – повторил Мальчик.

И попробовал. Пока бежал к дому, прошептал считалку. И знаете, что потом было?

– Ну, наконец-то, – сказала мама. – Я уже начала волноваться. Беги, умойся, а я разогрею ужин.

Вот и все. Согласитесь, что это чудо. Не меньшее, чем говорящий лягушонок.

Баркентина.

– Слушай, какая новость! – возбужденно встретил Мальчика Чип. – Корабль с таким именем, как у нашей Звезды, уже есть! Скоро его приведут сюда. Я узнал от чаек. Они кр-ричали об этом.

Было яркое утро, и солнце сверкало на мокрой спинке Чипа. Он весь светился, как зеленая лампочка. Только лампочки не прыгают, как сумасшедшие, и уж, конечно, не разговаривают. А Чип никак не мог успокоиться.

– Ну что ты скачешь, – сказал Мальчик. – Уймись.

– Это потому, что я пер-реживаю, – сообщил Чип. – А что, если чайки ошиблись? Вдруг он не пр-ридет, этот корабль?

– Ну не придет, и не надо, – сказал Мальчик, чтобы успокоить Чипа. А на самом деле тоже слегка заволновался. Хотелось посмотреть на судно с таким хорошим названием.

А Чип возмутился:

– Как это "не надо"?! Ведь он же не пр-ростой! Он пар-русный!

И у Мальчика застучало сердце. Ведь никогда-никогда он не видел настоящих белокрылых парусников. Многое успел он здесь увидеть и многое полюбил, но, как и раньше, при слове "корабль" представлялся ему стремительный клипер с белыми грудами четырехугольных парусов или шхуна, косо летящая над волнами.

Строго говоря, кораблем принято называть лишь фрегат. У него не меньше трех мачт, и на всех – прямые паруса. А остальные парусники: бриги, шхуны, бригантины, барки и баркентины – называют просто судами. Но не будем слишком придирчивы к Мальчику.

И в тетрадке своей рисовал он не лайнеры, а бриги и фрегаты. А перед сном шептал в постели названия парусов. Лишь бы не ошиблись чайки! Но чайки кричали правду.

Еще до полудня вдали над береговыми крышами показались верхушки мачт, а потом из-за поворота вышел парусник.

Правда, он был без парусов. Его тянул незаметный буксирчик. Но в корпусе и мачтах, в гибкой линии форштевня и бушприта была такая стройность, такая легкость, что сразу все видели: судно это рождено для ветра.

Первая мачта была перечеркнута тонкими реями – перекладинами для прямых парусов. От второй и третьей протянулись над палубой длинные гики. Здесь ставились косые, как у шхуны, паруса.

– Шхуна-барк, – шепотом сказал Мальчик. – Трехмачтовая баркентина. Я такие только в кино видел.

– Какая кр-расавица, – сказал Чип.

Буксирчик суетился и старательно натягивал длинный трос. Слишком неуклюжим и маленьким было это суденышко по сравнению с парусником. И поэтому казалось, что баркентина движется сама по себе. А под ней, чуть вздрагивая, плыло отражение: белый корпус с черными буквами названия, зыбкие желтые мачты и стеньги, опрокинутые в глубину. После неспокойного моря, где лишь пена да отблески на волнах, баркентина не спеша любовалась своим отражением в гладкой воде. Так, по крайней мере, думал мальчик.

У штурвала стоял моряк в полосатой фуфайке. Широкоплечий и сутулый. Больше никого на палубе не было.

Буксир завел баркентину в гавань, к береговому причалу, напротив дамбы. И сразу все изменилось вокруг. Парусник стал главным. Мачты в тонкой паутине такелажа вознеслись над острыми крышами, над тополями, над старой церковью, поднимавшейся в глубине квартала. Берег притих от удивления. Чайки перестали шуметь и совершали над баркентиной неторопливый торжественный облет.

Вы, конечно, догадались, что больше всего сейчас хотелось Мальчику: оказаться там, на палубе. Так хотелось, что он даже забыл про Чипа.

Но что он мог сделать? Пойти к трапу и попроситься в гости? Никогда он не решился бы на это: не тот характер. Ждать случая? Или чуда?

Стоял яркий день, и не было, конечно, в высоте ни тучки, ни Звезды. Но, сам того не заметив, Мальчик начал шептать:

Тучка – светлый парашют, Очень я тебя прошу…

На палубе показался человек. Тот, который стоял недавно у штурвала. Он перебросил через фальшборт ведро на веревке и нагнулся, стараясь зачерпнуть воду.

– …Позови мою Звезду… – шепотом сказал мальчик. Веревка выскользнула из рук моряка. Мальчик пружинисто встал. Моряк, перегнувшись через планшир, видимо, поминал морских чертей и ведьм. Потом он исчез и тут же вернулся с багром. Но ведро успело отплыть от борта, а багор был короткий, и моряк не мог дотянуться.

– Подождите? Я сейчас достану! – крикнул Мальчик. И раскинул руки, чтобы ласточкой прыгнуть в воду.

– А я? – завопил забытый Чип. – Это пр-ре-д-дательство!

– Что ты, я же только примеряюсь, как прыгнуть, – торопливо сказал Мальчик. Ему было очень неловко. – Лезь ко мне в карман, поплывем вместе.

Он оттянул нагрудный кармашек на рубашке и посадил Чипа.

– Не задохнешься?

– Как-нибудь пр-родержусь, – ответил Чип все еще слегка сердито.

Мальчик скользнул в воду. До баркентины было метров восемьдесят. Он плыл среди кувшинок и все боялся, что моряк не станет ждать, а найдет багор подлиннее. Но тот ждал.

Белый борт парусника вырос, навис над мальчиком. Белый почти весь, только внизу, ниже ватерлинии, – зеленый. "Может быть, здесь, у днища, торчат ракушки, приросшие в Южных морях", – мельком подумал Мальчик. Но ракушек не было. Были только рыжие проплешины да колечки ржавчины вокруг заклепок.

Мальчик подплыл к ведру, ухватился за него, как за поплавок, и глянул вверх. На фоне яркого неба он увидел голову и широкие плечи моряка. Серебристо просвечивали волосы, а лица было не разглядеть. Голосом глуховатым, но сильным, моряк спросил:

– Что сначала вытаскивать? Ведро или тебя?

– Ведро! – крикнул Мальчик. – Я плаваю! Давайте багор!

Он подгреб поближе и зацепил дужку за крюк. Ведро взмыло вверх. А через две секунды рядом с Мальчиком упал конец веревочного трапа: два каната и просмоленные рейки-перекладинки.

– Ну, подымайся, пловец.

И Мальчик стал подниматься.

Много раз он читал, как лихие матросы взлетают на борт по таким трапам. А оказалось, что это очень даже не просто. Трап гулял по воздуху, изгибался, и два раза Мальчик так стукнулся коленками о борт, что глаза застлала влажная пелена. Но все – таки он не остановился ни на секунду. Вскарабкался до верха, перевалился через планшир и встал мокрыми босыми ногами на палубу. Доски были очень сухими и теплыми от солнца.

Так впервые в жизни Мальчик поднялся на баркентину – прямо из воды, по штормовому трапу.

От смущения, вместо того, чтобы поздороваться, он неловко сказал:

– Ну, вот… все в порядке.

С одежды струйками бежала вода и темными ручейками растекалась по чистой, почти белой палубе. Мальчик переступил и с опаской посмотрел на свои мокрые следы. Потом виновато поднял глаза на моряка. Капли на ресницах играли солнечными брызгами и мешали смотреть. Мальчик поморгал, чтобы стряхнуть их, и взглянул снова.

Он стоял перед стариком. Старик был большой, с седыми кудрями и густой серебристой щетиной на лице. Лицо было широкое и морщинистое, а глаза светлые, как голубая вода. Старик улыбнулся, и Мальчик понял, что бояться не надо.

– По-моему, ты немного мокрый, – сказал старик. – Что же ты не разделся – и в воду?

– Боялся, что без меня ведро поймаете, – признался Мальчик.

– Да, ведро… За ведро спасибо. Ну, разденься и обсушись.

Мальчик хотел сказать, что пустяки, что он обсохнет и так. Но тут же сообразил: пока одежда будет сушиться на солнышке, он может с полным правом быть здесь, на судне.

Он расстелил мокрую рубашку и шорты на широком планшире фальшборта, а Чипа посадил на голое плечо.

– Не свались смотри, – сказал он, а старику объяснил: – Это у меня товарищ. Он маленький, но зато говорящий.

Чип застеснялся, но все-таки подтвердил:

– Пр-равда.

– Чудеса, – сказал старик. Но сказал таким спокойным голосом, что сразу стало ясно: за свою длинную жизнь он видел чудеса похлеще.

Мальчик встал у борта и, наконец, огляделся. В первый миг палуба показалась ему широкой, как стадион, а мачты – бесконечными. Над палубой, в путанице трапов, поручней, канатов и блоков поднимались белые надстройки. Синим стеклом и медью сверкали иллюминаторы. Но в этом блеске, в этом захватывающем душу переплетении такелажа и рангоута, Мальчик сразу увидел главное: коричневый отполированный штурвал и узкую колонку нактоуза.

– Можно я пойду… посмотрю? – шепотом спросил он.

– Иди. Смотри, – сказал старик. – Смотри и трогай. Можно.

Мальчик медленно подошел к штурвалу. Солнце грело плечи и голову. С берега шел ровный теплый ветер. Чип затих на плече.

Мальчик взял в ладони рукояти штурвала. "Ком-кливер и кливер поднять! Поставить оба марселя! Шпиль пошел! Руль – два шпага под ветер!".

Он крутнул штурвал, и тот повернулся с неожиданной легкостью. Над палубой с криком пронеслись чайки. Словно приветствовали нового капитана.

Мальчик тихо отпустил штурвал. И подошел к мачте. Дерево ее было желтым и блестящим, как у скрипки. Оно было теплым.

Мальчик прижался к мачте плечом и щекой. Он услышал тихий и ровный гул. То ли ветер гудел в стеньгах и вантах, то ли в трюмах баркентины проснулось эхо прежних штормов…

Старик теплыми глазами смотрел на Мальчика. И наконец сказал:

– Когда я был такой же, я тоже первый раз пришел на парусник. И тоже слушал…

Мальчик оторвался от мачты и взглянул на моряка: неужели седой могучий старик был когда-то мальчишкой? Старик, видимо, понял.

– О, это было давно, – сказал он с коротким смехом. – Тебе надо прожить шесть раз столько, сколько ты жил, чтобы пришло такое время. – Он подумал и тихо добавил: – Но это было…

Мальчику показалось, что старик слегка загрустил. Из-за него. И, чтобы изменить разговор, он деловито спросил:

– А что, весь экипаж сошел на берег? Никого, кроме вас, не видно.

Старик усмехнулся:

– Капитан сошел на берег. А экипаж – вот он. – И хлопнул себя по груди. – Мы сейчас к ремонту готовимся, поэтому большой экипаж ни к чему.

Старика звали Альфред Мартинович. Он был родом из латышской рыбачьей деревни и всю жизнь провел в море. Полным именем его редко называли: во все времена и на всех кораблях к нему обращались коротко и уважительно – Мартыныч.

– Зови и ты меня так. Я привык, – сказал он Мальчику на прощанье. – И не забывай, в гости приходи.

Конечно, Мальчик пришел. На следующий же день. На причале, недалеко от трапа, смуглый парень в разноцветных плавках обтесывал длинное бревно. Желтая щепка чиркнула Мальчика по ногам, и он ускорил шаг, чтобы еще не зацепило.

– Стой, пацан! – потребовал парень (а сам все махал топором). – Ты куда?

– Сюда, – Мальчик показал на трап. – На борт.

– Это зачем?

– Надо, – сдержанно сказал Мальчик. Он слегка рассердился. За щепку, ударившую по ногам, и вообще: "Размахивает топором, даже не смотрит. Да еще допрашивает. Кто он такой?".

– Неизвестно еще, надо тебе сюда или нет, – сказал парень и воткнул топор в бревно. – Ты к кому?

– К Мартынычу.

– А по какому делу?

У него был круглый мясистый нос и подозрительные глаза.

– У каждого свое дело, – с досадой сказал Мальчик. – Я ведь тебя не спрашиваю, каким делом здесь ты занимаешься…

– А я могу сказать. Столб ставлю, чтоб электричество на ящик протянуть, а то аккумуляторов не хватает. А вот что тебе нужно?

"Это он баркентину ящиком обзывает", – подумал Мальчик. И не решил еще, что сказать, как парня окликнули:

– Рудик!

Окликнула девушка. Обыкновенная девушка с белой сумочкой. Она этой сумочкой нетерпеливо размахивала.

– Я уже давно готова, а ты…

Рудик повернулся к баркентине и завопил:

– Дед! Кинь из каюты мои манатки, я отчаливаю!

На борту появился Мартыныч. Улыбнулся мальчику, а Рудику бросил сверток с одеждой. Рудик запрыгал, натягивая брюки.

– Тут к тебе какой-то салажонок просится, – ворчливо обратился он к Мартынычу. – Гляди, чтобы он не свинтил чего на судне.

– Вы, Рудольф Петрович, идите… – медленно сказал Мартыныч.

– Чего?

– Идите. Гуляйте. Ничего. Я тут побуду, мне все равно спешить некуда.

– Ах, да… – Рудик чуть смутился. – Я и забыл, что сейчас моя вахта… Ну, ладно, дед, я ненадолго. Потом сочтемся. Гудбай.

– Кто он? – спросил Мальчик у Мартыныча, когда поднялся на палубу.

– Рудольф? Ну как же. Капитан.

– Мартыныч! – жалобно сказал Мальчик. – Вы шутите, да?

– Почему? Я правду говорю. Начальство назначило.

Мальчик вздохнул:

– А я с ним поспорил…

Мартыныч ладонью накрыл его голову, повернул к себе, взъерошил волосы.

– Мальчик… Никогда ничего не бойся… Ну, поспорил. Разве это обязательно плохо?

– Я не боюсь. Просто обидно. Он не похож на капитана. Неужели он командовал баркентиной в морях и океанах?

Старик засмеялся.

– Он не командовал баркентиной. Тот, кто командовал, сейчас на четырехмачтовом барке "Лисянский". О, это настоящий моряк. Если даже ветер голосил в вантах, как тысяча ведьм, он все равно не спускал бом-брамсель. Вот так…

– А этот… Рудик?

– У него дело простое: сдать судно в ремонт, когда в доке место освободится. Видишь, как вышло: он недавно закончил мореходку, назначили его на большой танкер младшим помощником. А танкер этот сейчас в плаванье. Ну вот, ему и велели здесь командовать. Пока нас в док не заберут.

– Ух, ну ясно, – облегченно сказал Мальчик. – Значит, он капитан просто так, пока. Не по правде.

– Ну, значит… По правде здесь надо паруса знать. А он фор-марсель от крюйс-топселя не отличит.

– Ну уж! Как это так? – сказал Мальчик, слегка гордясь своим знанием. – Можно кливер с фок-стакселем спутать или верхний марсель с брамселем. Но как можно спутать с чем – нибудь крюйс-топсель?

– О-о, – удивился Мартыныч. – Я вижу, что ты не просто так. Ты знаешь. Нам будет про что говорить. Не надо стоять на палубе, мы пойдем в каюту. И будем беседовать за кружкой крепкого… ну, не рома, конечно, а чая. Я думаю, это будет хорошо.

– Конечно? – радостно согласился Мальчик. – Только я сбегаю за Чипом, а то он обидится.

Некоторые взрослые говорят, что полного счастья не бывает. Это чушь. Спросите Мальчика, и он скажет, что был счастлив полностью в те дни. Утром он сажал в карман Чипа и спешил на баркентину. Без нее он не мог.

Они с Чипом изучили здесь каждый уголок. Чип прыгал по судну и прятался, а Мальчик искал. Это была отличная игра. Чип любил скакать по сухой теплой палубе. Мальчику нравилось забираться во все закоулки. Только подниматься по вантам на высокие марсовые площадки Мартыныч не разрешал.

Иногда Мальчик вставал на спардеке – верхней палубе посреди баркентины – и поднимал голову. Шелестел в канатах южный ветер. Мачты уходили в синеву. И все вокруг было – как музыка.

Потом звал Мальчика Мартыныч. Они сидели в боцманской каютке, пили коричневый чай с батоном и говорили о морской жизни. О плаваньях в Ла-Манше, когда туман дрожит от сотен корабельных сирен. О том, как отходить от пирса под гротом и стакселем в навальный ветер. О знойных штилях у экватора. Старик учил Мальчика вязать морские узлы и заплетать на концах пеньковых тросов тугие шарики – кнопы.

– Мартыныч, а вы были капитаном? – спросил Мальчик.

– Не был… Не пришлось научиться. Парусные баркасы водил вдоль побережья, но это не совсем капитанская наука. Был я, Мальчик, парусным мастером. Боцманом. Корабельным плотником. А когда начинал плавать, был вторым помощником на шхуне "Сирена".

– Помощником капитана??

Мартыныч засмеялся:

– Помощником кока, Мальчик. Мыл кастрюли, чистил картошку. Это ведь тоже надо. Моряк – не обязательно капитан. Моряк – это кто не может без моря… Ну, ты, я думаю, будешь капитаном.

– А кто будет капитан баркентины, когда ее починят?

Мартыныч поставил кружку и вздохнул:

– Да уж никто. Она свое отходила.

– Как? Совсем??

– Совсем. С виду она хороша, а внутри все расшаталось.

Это было так неожиданно и грустно. Даже Чип, который сидел у сахарницы, растерянно приоткрыл рот.

– Но тогда зачем?.. – растерянно сказал Мальчик. – Почему же ее хотят ремонтировать?

– А вот почему. Решили ее пристроить для другого дела. Поставят ее у набережной и откроют плавучий ресторан. Говорят, много народу будет ходить, потому что интересно.

Мальчик вскочил, и сахарница опрокинулась, чуть не придавив Чипа.

– Но это же… Так же нельзя? Ведь она же – корабль, а не ресторан…

Мартыныч покачал головой.

– Я знаю. Я говорил, что это не будет хорошо. Корабли должны умирать, как корабли. Они это заслужили.

– Вас не послушали?

– Что же делать… – сказал Мартыныч.

Ночью был ветер, и Мальчику приснилось, что баркентина скрипит и жалуется. Она говорила двум сейнерам, которые пришвартовались по соседству:

– Лучше бы я разбилась о камни в том году, когда шторм прижимал меня к норвежскому берегу. Честное слово. Или сгорела бы вместе с танкером "Осака-кару" у Борнхольма. Он ведь был рядом, когда начался пожар. Это все-таки лучше, чем служить танцплощадкой и местом для выпивки. Страшно подумать, что на палубу станут капать соусом и все, кто захочет, будут хвататься за штурвал липкими от шашлыков руками… Если уж я ни на что не гожусь, разобрали бы по-честному на дрова.

– Зачем же на дрова? – прошептал Мальчик. – Разве нельзя, чтобы ты стояла, как стоишь? Те, кто хочет, кто любит парусники, приходили бы к тебе и смотрели бы на мачты, на штурвал, на компас. Ребята играли бы в моряков, а Мартыныч рассказывал бы про дальние плавания…

Но баркентина не слышала. Она скрипела и тихо жаловалась, а сейнера вежливо кивали короткими мачтами. Им не грозила такая судьба, их ждала Атлантика.

В просветах летучих и темных облаков разгоралась Звезда. Она тоже слышала баркентину, но, видимо, не знала, как помочь.

Мальчик продолжал ходить на баркентину. Теперь он не только любил ее, но и жалел как больного друга. Она казалась живой, и однажды Мальчик признался в этом Мартынычу.

– Ну да, – согласился Мартыныч. – Так бывает. Для хорошего моряка корабль всегда живой.

– Но ведь я еще не моряк.

Мартыныч улыбнулся и промолчал.

Мальчик спросил:

– Говорят, парусников на свете все меньше и меньше остается. Говорят, их скоро совсем не будет. Правда?

Мартыныч умел объяснять коротко.

– Неправда. Когда появились машины, глупые люди говорили, что на свете не останется лошадей. Разве это так? Паруса будут всегда, пока есть на свете три вещи.

– Какие?

– Ты и сам знаешь. Очень просто. Во-первых, море…

– Во-вторых, ветер! А в-третьих?

Мартыныч затянулся сигаретой и серьезно сказал;

– Люди, Мальчик. Такие, как ты.

Однажды они беседовали, сидя на палубе у брашпиля, и тут появился Рудик. Хмуро глянул на Мальчика.

– Слушай, дед, что он все время здесь отирается? Сам знаешь, посторонним на судне делать нечего.

– Какой же он посторонний, – сказал Мартыныч.

– А .кто он? Родственник твой, что ли?

– Может быть, родственник. Скажем, внук.

– Ты же говорил, что у тебя никого нет.

Мартыныч усмехнулся:

– С внуками, Рудольф Петрович, всегда так: сначала нет, а потом есть.

Рудик махнул рукой и ушел. На причале его опять ждала девушка. Мальчик осторожно спросил:

– Мартыныч… А у вас правда никого?

– Да. Так вот вышло. На берегу жизнь не получилась. Только и знал я корабли. Это не очень хорошо. Надо, чтобы кто-то ждал на берегу…

«Теперь я буду ждать вас», – хотел сказать Мальчик, но постеснялся. И спросил:

– А когда баркентина… когда ее не будет, вы на какой парусник пойдете, Мартыныч?

– Ни на какой, – просто сказал старик. – Мы с ней кончаем вместе. Пора на пенсию.

– Совсем?

– Совсем. Когда-то надо кончать совсем. Поеду в деревню, где родился. Буду рыбу ловить и сети чинить рыбакам.

– Но ведь там, в деревне… У вас же там нет никого.

– Все равно. Берег там мой.

Зеркальце.

– Какой ты кр-ра-сивый, – сказал Чип, когда Мальчик появился на дамбе. И даже приквакнул от удивления.

Мальчик был в бело-голубом костюмчике, который делал его похожим не то на юнгу со сказочного брига "Семь ветров", не то на маленького воздушного гимнаста из цирка.

– Ты просто пр-ре-красно выглядишь, – продолжал Чип, и в голосе его проскальзывала легкая зависть. Но Мальчик с досадой сказал:

– Что тут прекрасного… У взрослых смешная привычка: если у человека день рожденья, значит, надо его наряжать, будто куклу. Разве это правильно? В день рожденья должно быть весело, а тут ходишь и только смотришь, чтоб не запачкаться, не зацепиться, не порвать… Ну, я не спорил, конечно, чтоб настроение не портить родителям. Все же они для меня старались. И все равно взрослых не перевоспитаешь…

Но тут Мальчик подумал, что долго ведет разговор о себе, а для Чипа не сказал еще хорошего слова. Осторожно, чтобы не коснуться мокрых свай, он сел на корточки перед лягушонком.

– А как твои дела, Чип? Хорошо?

– Хор-рошо. А что такое день рожденья?

– Ну… Это такой праздник. У каждого человека. Ну, не обязательно у человека, а хоть у кого. В какой день кто родился, тогда и праздник у него… Вот ты, Чип, когда вылупился из икринки?

– Я не помню, – рассеянно сказал Чип.

Мальчику стало неловко. Ведь он знал, что Чип давно живет один, а родители у него неизвестно куда подевались. Кто же скажет Чипу, когда он появился на свет?

– Это ведь неважно, – бодро сказал Мальчик, чтобы исправить ошибку. – Каждый имеет право выбрать себе день рожденья, какой хочет… Вот ты выбери себе день, и тебя будут поздравлять и дарить подарки…

– Кто? – удивился Чип.

– Ну… я буду…

– А если день рожденья, обязательно дарят по-дар-рки?

– Кажется, обязательно… Папа мне подарил толстый "Морской словарь", а мама электрическую железную дорогу. Вот с такими вагончиками. Хочешь, покатаю?

Чип немного помолчал, хитро блестя глазками. И спросил:

– У тебя есть удочка?

– Нет. Зачем? Я не люблю ловить рыбу.

– Ну, тогда просто нитка. Или веревочка. И кр-рючок.

– А зачем?

– Ну, надо, – сказал Чип настойчиво и даже чуть капризно.

Мальчик выбрался на берег, отыскал кусочек медной проволоки и согнул крючок. Потом подобрал на причале обрывок пенькового троса. Трос он расплел, а прядки связал между собой. С такой вот "удочкой" Мальчик и вернулся к Чипу. Чип лапками ухватил крючок и скакнул в воду. Его не было минут пять. Мальчик так забеспокоился, что почти забыл про свой "именинный" костюм и хотел уже лечь животом на сваи, заглянуть в глубину: Чип, где ты? Но смеющийся Чип ловко вылетел из воды и крикнул:

– Тащи!

Мальчик потянул "удочку".

Что-то серебристое моталось на крючке. Но не рыбка. Мальчик взял добычу на ладонь. Это было зеркальце,

Квадратное зеркальце, чуть поменьше карманного, аккуратненькое такое и довольно тяжелое. Оно было в металлическое рамке с двумя винтами. У винтов были большие медные головки. За одну из них Чип и прицепил крючок. И теперь он важно объяснил:

– Это от меня под-дар-рок.

Мальчик опять сел на корточки.

– Спасибо, Чип, – сказал он, стараясь догадаться, что же это за штука. Чип ловко и привычно прыгнул ему на колено.

– Ты не думай, что это зеркальце пр-ростое…

И рассказал вот что.

В начале этого лета к дамбе, прямо вот здесь, пришвартовался рыбацкий траулер «Сан-Риоль». Однажды вечером на палубу поднялся человек, который назывался "штур-рман". Он подошел к борту и стал вертеть в руках сложную штуку. Он то заглядывал в черную трубку, то поворачивал какие-то винты. Чип тогда еще только учился говорить и поэтому запоминал все незнакомые слова особенно старательно. Он запомнил, что сложная штука называется "секстант". Через него моряки зачем-то смотрят на звезды.

"Штур-рман" был недоволен. Он громко разговаривал сам с собой и утверждал, что эта капризная штука называется не "секстант", а "утиль". Но Чипу казалось почему-то, что это неправда.

Потом штурман стал вертеть секстант, уже не заглядывая в трубку. И вдруг с борта полетело и ушло под воду зеркальце. Штурман громко охнул. Поднялся переполох, сбежались моряки. Шум был большой, а слова такие, что Чип не мог ни понять, ни запомнить. Два человека сняли штаны и рубахи и стали нырять, но зеркальца не нашли. Оно попало в щель между сваями.

Чип не решился сказать людям, где зеркальце. Он разговаривал тогда неважно и очень стеснялся. Через день траулер ушел, и Чип остался владельцем сокровища.

Конечно, это было для Чипа сокровище. Ведь он уже тогда мечтал о путешествиях. Он знал, что рыбацкие суда плавают по всем океанам и, значит, в зеркальце секстанта отражалась масса приключений, дальних берегов и незнакомых звезд. В том числе и знаменитый Южный Крест.

Иногда Чип садился перед щелью, где застряло зеркальце, и шепотом просил: "Расскажи". И казалось, что оно рассказывает. О пронзительно-синих глубинах дальних морей, где спят жемчужные раковины и затонувшие корабли, об удивительных рыбах, похожих на птиц, и громадных морских черепахах, о берегах, где шелестят пальмы и греются на солнце львы. Наверно, это просто казалось. Но было Чипу хорошо.

А сейчас он подарил зеркальце Мальчику. Надо же было что-то подарить! А кроме зеркальца у Чипа ничего не было.

– Милый мой, дорогой, хороший Чип, – шепотом сказал Мальчик. – Это самый-самый чудесный подарок…

Сами понимаете, Мальчик тут же заглянул в зеркальце. Оно и вправду было не простым. Будто свет далеких звезд покрыл его невидимой волшебной пленкой. Небо отражалось в нем удивительно чистой и звонкой синевой, желтые кувшинки сверкали, как брызги салюта, а солнце сияло в два раза сильнее, хотя, казалось бы, ярче было некуда.

А когда Мальчик увидел в зеркальце баркентину, ему почудилось на секунду, что с реев фок-мачты падают, распускаясь, и наливаются ветром легкие снежные паруса.

Только на секунду. Но секунда мелькнула, а радость не прошла. И Мальчик весело сказал:

– Чип, бежим к Мартынычу! Что нам здесь сидеть. Прыгай сюда! – И он оттянул нагрудный кармашек.

– Я же мок-р-рый, – засомневался Чип. – А карман новый.

– Ну что за чепуха? Прыгай.

Чип катапультировал с колена вверх, перевернулся и головой вперед нырнул в карман – голубой, с белыми полосками и серебристым вышитым якорем. В другой такой же карман Мальчик положил зеркальце. Потом он спросил у Чипа:

– Ну как?

– Здесь уд-дивительно пр-риятно, – сказал из кармашка Чип.

– У него сегодня день рожденья! – сообщил Чип Мартынычу, едва Мальчик поднялся на палубу.

– Ну? – удивился Мартыныч. – Вот я и смотрю, что Мальчик похож на именинника. Прямо капитан. Столько якорей и полосок, что хоть сейчас на вахту.

– Да ну, Мартыныч, не смейтесь, – сказал Мальчик.

– Я только чуть-чуть смеюсь. А насчет вахты – правда. Я хочу купить сигарет. Можешь здесь побыть, пока я схожу в магазин?

– Конечно! А что надо делать?

– Ничего. Играй. Если кто-нибудь спросит, скажи, что сейчас приду.

Мартыныч хитрил. В каюте у него лежала почти полная пачка сигарет "Рига". А пошел он, чтобы купить какой-нибудь подарок Мальчику…

Баркентина, как всегда, блестела удивительно чистым деревом и желтым лаком. Здесь можно было не бояться испачкаться, хоть катайся кубарем по всем палубам и трапам.

– Играем в пр-ряталки? – крикнул Чип и длинными прыжками помчался вдоль палубы. Играть с ним было непросто. Он забирался в такие щели, что и с фонарем не разыщешь.

Но сейчас Мальчик заметил, куда ускакал Чип. Лягушонок спрятался за стойку трапа, ведущего на спардек.

Мальчик подбежал, встал на колени и заглянул под нижнюю ступеньку.

– Вот ты где! Вылезай!

– Это неспр-раведливо! – завозмущался Чип. – Ты не сосчитал до пяти и ср-разу бр-росился!

– Нет, справедливо! Если я буду считать, ты ускачешь за тридевять земель!

– Нет, не за тр-ридевять… – Чип мелко и часто задышал. Это означало, что он обиделся.

И в этот миг Мальчик заметил краешком глаза чью-то тень. Она упала рядом с ним на солнечную палубу. Кто-то стоял над Мальчиком, и это был не Мартыныч: старик не мог подойти так бесшумно.

– Чип, в карман, – скомандовал Мальчик тихо, но так строго, что лягушонок в тот же миг прыгнул из укрытия в отвисший карман рубашки. Лишь тогда Мальчик оглянулся. И увидел Рудика.

– Где старик? – хмуро поинтересовался Рудик.

– Пошел за сигаретами.

– Он что, спятил? Оставил судно без присмотра!

– Мартыныч меня попросил здесь побыть, – заступился Мальчик. – Он же только на пять минут…

– Что старый, что малый, ума одинаково, – совсем разозлился Рудик. – Ну ладно, мы поговорим с ним.

Мальчик обиделся. Сильно. Не за себя, конечно, а за Мартыныча. Он сел на ступеньку трапа и снизу вверх бесстрашно посмотрел на Рудика.

– Между прочим, – отчетливо сказал он, – сейчас не Мартыныча вахта. Так что неизвестно еще, кто спятил.

Рудик поморгал растерянно, пожевал губами и наконец спросил:

– Слушай, а ты не думаешь, что за такие слова я могу треснуть тебя по шее?

– Можешь. Это ведь безопасно. Я сдачи дать не сумею.

Рудик отступил на шаг и взглянул на неожиданного спорщика с интересом.

– Слушай, а почему ты, между прочим, говоришь мне "ты"?

– А как надо? "Вы"? – язвительно спросил Мальчик.

– А почему бы и нет? Я, кажется, старше тебя.

– Мартыныч тебя тоже старше, а ты с ним как разговариваешь?

– Ну, вот что. Выметайся на берег и больше не суйся на судно.

Мальчик встал. Не обернувшись даже, он легко прыгнул вверх, на две ступеньки трапа, и взбежал на спардек.

Оттуда, с высоты двух метров, он совсем уже безбоязненно ответил:

– Зря распоряжаешься. Я не к тебе прихожу, а к Мартынычу.

– Больше не будешь приходить, – сказал Рудик, измеряя взглядом высоту трапа.

– Буду! – весело и отчаянно сказал Мальчик.

– Не будешь, – сказал Рудик. – Все равно завтра это корыто в док уволокут.

– Завтра? – спросил Мальчик растерянно. – Уже?

Он знал, что это будет, но не верил, что так скоро. Значит, опустеет причал. Уедет Мартыныч.

Останутся они вдвоем с Чипом. И будет им не очень-то весело. И все же не это главное. Главное – сама баркентина.

– Значит, сделают из нее ресторан? – тихо спросил Мальчик.

– Само собой. Подлатают, покрасят, поставят у Большого моста. Вывеску повесят. Добро пожаловать, дорогие посетители. Заходите на кружечку пива.

Мальчик прищурился.

– А ты и рад.

– А что мне плакать? Всю жизнь я, что ли, должен караулить эту посудину? – Рудик смотрел уже не сердито, а с усмешкой.

А в Мальчике закипала злая досада.

– Я не про то, – сказал он. – Караулить, конечно, плохо. Но ты… Она же как живая, а ты радуешься, что ее убьют.

– Ах, какие нежности! Живая! Убьют? По-твоему, лучше, если ее пустят на дрова?

– Лучше! – с отчаянной убежденностью сказал Мальчик. – В сто миллионов раз лучше! Ты просто не понимаешь! Ты не понимаешь ни-че-го!

– Умник! – опять разозлился Рудик. – Философ…

Вообще-то в слове "философ" не было ничего обидного, но каким голосом он это сказал! Будто о букашке какой-нибудь. И, словно гребнем волны, Мальчика хлестнула короткая злоба.

– А ты… – со звоном сказал он. – Ты трус!

Рудик откачнулся, словно для того, чтобы взять разбег по трапу. Но не сделал ни шагу.

– Интересно… почему я трус?

– Потому что ты ее боишься. – Мальчик повел рукой над баркентиной. – Я теперь знаю: ты ее ненавидишь, потому что боишься. Ты знаешь, что не справился бы с ней. Ты никогда не смог бы командовать ею в море! Там паруса и ветер! А ты… Ты же не отличишь бом-кливер от апселя! Какой ты капитан!..

Рудик прыгнул вверх по трапу. Мальчик пронесся через спардек, слыша за собой тяжелый топот, слетел вниз по второму трапу, промчался между фальшбортом и надстройками на корму. Рудик не отставал. Мальчик прыгнул на планшир, а с него – на ванты бизань-мачты.

– Не смей! – крикнул Рудик.

Мальчик не ответил. Мартыныч не разрешал подниматься на ванты, но теперь было все равно. Легко, почти бегом начал Мальчик взбираться по зыбким перекладинкам. Ванты тяжело заколебались: Рудик лез по пятам.

Только один раз Мальчик посмотрел вниз. Он не опасался, что Рудик его догонит. Потом он, не слушая криков Рудика, смотрел все время вверх, на полукруглую площадку крюйс-марса, которая становилась все ближе.

Стучало сердце. Но не от страха. Мальчик не боялся высоты. Не боялся он и ветра, который все нарастал и обтекал его ровным шумящим потоком (рукава у локтей и широкий белый воротник трепетали, как флажки).

И вот марсовая площадка оказалась над головой. В квадратном вырезе ярко синело небо. Изловчившись, Мальчик ухватился за край, подтянулся и выбрался на марс.

Ух, какой огромный был мир! И небо, и облака, похожие на тугие паруса. Отсюда, с двадцати – метровой высоты, река вовсе не казалась широкой, зато совсем близко, за игрушечными крышами, башнями и колокольнями серебристо-синей стеной вставало совершенно бескрайнее море.

– Чип, смотри, – торопливо сказал Мальчик и высадил малыша на ладонь.

Чип затих.

– Тебе страшно? – спросил Мальчик.

Чип шепотом сказал:

– Мне ни к-капельки не стр-рашно. Пр-росто я не мог пр-редставить…

Из квадратного отверстия показалась голова Рудика. Лоб его был мокрым, волосы спутались.

– Слушай, спускайся давай, – миролюбиво попросил он. – А то нам обоим попадет.

– Чип, в карман.

Мальчик не взглянул на Рудика и скользнул в люк на другом краю площадки.

Теперь они спускались по разным вантам: Рудик старым путём, а Мальчик – к другому борту. Чем ниже, тем злее делался Рудик.

– Акробат недорезанный! – ругался он. – Башку свернешь, а мне отвечать, да?

– Сам не сверни, – откликнулся Мальчик.

Рудик с трех метров прыгнул на палубу и кинулся к другому борту, чтобы сцапать мальчишку. Но Мальчик увернулся.

– Душу выну, – сказал Рудик.

Мальчик убежал на нос и прыгнул на гладкое наклонное бревно бушприта.

Бушприт был толстый, не обхватить, и под ним натянута была предохранительная сеть. Но все-таки Мальчик думал, что Рудик сюда не пойдет, и можно будет дождаться Мартыныча.

Рудик пошел.

Мальчик, покачиваясь, побежал вперед. Бежал, пока под ногами не оказался нок бушприта – узкий, выкрашенный белым конец. Мальчик взялся за штаг – стальной трос, идущий к верхушке мачты, – и повернулся к Рудику лицом. Тот подходил осторожно и все-таки неотвратимо.

– Ну, все, – с удовольствием произнес он, когда был в трех шагах.

И тут, взявшись передними лапками за край кармашка, высунулся Чип.

– Убир-райся! – потребовал он. – Пр-рочь!

Рудик никогда не видел говорящих лягушат. Понятно, что он вздрогнул. А когда идешь по бушприту, вздрагивать не надо. Нога у него скользнула с гладкого ствола, Рудик замахал руками и полетел в сеть. Он даже зарычал, стараясь выбраться к форштевню и опередить мальчишку.

Но Мальчик не спешил на палубу. Ему надоела эта пустая игра. Злой задор его угас. Надо было уходить. Не убегать, не спасаться, а уйти, чтобы навсегда остаться победителем.

До воды было метров пять или шесть, но сейчас эта высота казалась нестрашной по сравнению с высотой марсовой площадки. Мальчик щекой коснулся стального штага: прощай, баркентина. Потом ладошкой прикрыл карман с Чипом и прыгнул солдатиком.

– Жив? – спросил Мальчик у Чипа, когда выбрались на дамбу.

– Вот это пр-риключение! – затараторил Чип. От возбуждения он рассыпал свои «р-р» как горох по палубе. – Я думал, мы угр-робимся! Вот это тр-рюк! А как я его пер-репугал! Как он тр-рахнулся!

– Чип, а как ты узнал, что Рудик нас догоняет?

Чип немного смутился.

– Я смотр-рел. Я в кармане проковырял дыр-рочку. Кр-ро-шечную. Ты не сердишься?

– Не сержусь… Чип, я побегу домой. Надо высушить и выгладить одежду, пока не пришли мама с папой. Ведь что будет, если я им в таком виде покажусь…

– Стр-рах подумать, – согласился Чип.

– Они хотели купить сегодня торт к чаю. Все-таки день рожденья… Слушай, Чип… Я бы тебя пригласил, но ведь поднимется такой переполох. Да ты и не ешь торт.

– Я питаюсь комар-рами, – гордо сказал Чип.

Вечер оказался невеселым. Давно уже Мальчик высушил и выгладил свою праздничную одежду, а мама с папой все не приходили. Мальчик не знал, что они во всех магазинах ищут самый лучший торт, и ему было грустно.

И стало бы совсем плохо, если бы не подарок Чипа. Мальчик взял в ладони зеркальце. То зеркальце, в котором отражались когда-то южные звезды и айсберги, ураганные волны и стаи летучих рыб. Оно будто согревало ладони и нашептывало сказки.

Мальчик сел на подоконник. Сейчас в зеркальце отражалась улица. Булыжная мостовая с травинками среди камней, старые дома с высокими крышами, маленькая девочка со скакалкой и тополя с последними отблесками солнца на верхушках. Над тополями поднимались мачты баркентины. Завтра этих мачт уже не будет. Баркентину уведут в док, подремонтируют, а потом… Потом она уже не будет кораблем. Запах жареных котлет вытеснит из всех закоулков запахи моря и просмоленных канатов. Ну чем он мог ей помочь?

Солнце совсем ушло, только на маленькой тучке, легкой и белой, задержался его последний свет. Пониже тучки разгоралась Звезда. Та самая.

Посмотришь на улицу – Звезда чуть видна. Посмотришь в зеркальце – она там яркая-яркая. Видно, зеркальце и в самом деле "не пр-ростое".

Оттого, что было невесело, Мальчик вспомнил считалку. Она ведь помогала в трудные минуты. Нет, он ничего особенного не хотел, просто так он начал говорить эти слова:

Тучка – светлый парашют, Очень я тебя прошу: Прогони мою беду, Позови мою Звезду. Пусть она, как яркий лазер, Луч пошлет…

В этот миг показалось ему, что Звезда стала еще ярче и разбросала по сторонам тонкие как струны лучи. Будто даже один луч ударился в зеркальце и со стеклянным звоном ушел в сторону. Но это уж точно показалось. Наверно, из-за того, что в коридоре весело затарахтел звонок. Пришли родители.

Торт, который они принесли, был размером почти со штурвал. Его украшал кремовый корабль с пушками, флагами и пузатыми парусами. А по краям торта мама воткнула одиннадцать тонких свечек.

Электричество не включали, и когда свечки зажглись, на стены лег розовый свет.

– Дуй, – сказал папа. – Если погасишь все разом, сбудется любое желание.

Мальчик зажмурился и дунул.

Никто не знает, о чем он думал в тот миг. О баркентине или о том, что хочет стать капитаном, или еще о чем-то. Он никому про это не говорил. Свечки погасли сразу.

Но когда Мальчик открыл глаза, розовый свет все равно дрожал на стенах.

Мальчик вздрогнул и повернулся к окну. Над тополями стояло зарево.

– Баркентина!

Мальчик толкнул плечом раму и прыгнул на улицу.

Баркентина горела. Бизань-мачта и грот-мачта рухнули в реку. С фок-мачты падали горящие реи. Пылали надстройки. Вдоль причала метался пожарный катер, захлестывая баркентину длинными шипучими струями. Но огонь упрямо перебирался на фальшборт.

Мальчик с разбегу врезался в толпу и увидел Рудика и Мартыныча. Рудик доказывал:

– Что вы, граждане, какие окурки? Какая печка? Никто не виноват! Она загорелась сверху! Вон ребята с сейнера могут подтвердить!

Мартыныч молчал. Мальчик подошел и взял его за руку.

– Долго я живу, а такого не видел, – тихо сказал Мартыныч. – Сначала вспыхнул бом-брам-рей на фок-мачте. Потом крюйс– и грот-стеньги. А потом огонь побежал по мачтам вниз.

В толпе говорили:

– Так от молнии загораются деревья. С верхушки и разом.

– Что вы, гражданин! Какая молния в такую погоду?

– В том-то и дело.

И никто-никто не мог подумать, что из дальней дали жгучая Звезда послала на Землю луч, чтобы спасти свою сестру.

Только Мальчик думал об этом. Но и он точно не знал, так это или нет…

Катер зашел с кормы и начал поливать надстройки на юте. И тут же, как спичка, вспыхнул бушприт…

Последняя глава, в которой ничего не кончается.

Потом наступила осень.

Буксир увел обгоревший корпус баркентины. Остался торчать на причале столб с оборванными проводами – тот, что поставил когда-то Рудик. Рыбаки с траулера "Вихрь" подняли со дна и положили к столбу якорь баркентины, который сорвался во время пожара. Мальчик синим карандашом написал на столбе название. Мартыныч уехал в деревню. На прощанье он сказал Мальчику:

– Не успел я найти тебе подарок. Но найду еще. Это точно.

Рудик поступил помощником на танкер.

Задувал норд-вест и приносил пасмурные облака. Трава на причале прижималась к земле, а река делалась серой.

Мальчик продолжал ходить на дамбу. Он был теперь в школьной форме, такой же серой, как вода и небо.

Чип вылезал из воды озябший и невеселый. Однажды он сказал:

– Все. Пора устраиваться до весны. Ох как скучно спать всю зиму. Хоть бы сны были интер-ресные.

Мальчик молчал. Что он мог сказать?

– Весной обязательно приходи, – сказал Чип.

– Конечно!

– Ну, пр-рощай…

"Почему только в сказках бывают чудеса? – думал Мальчик. – Только в сказках лягушки превращаются в принцесс и принцев? Вот если бы по правде так!".

И не надо никакого принца. Пусть бы превратился Чип в обыкновенного мальчишку. Ведь у него и характер мальчишечий, и кровь горячая, и мысли человеческие.

Один раз Мальчику даже приснилось такое чудо. Чип с размаху выпрыгнул из воды на дамбу и вдруг вспыхнул, будто кучка зеленого пороха. А из облачка белого дыма появился босоногий худенький мальчишка с капельками в волосах и желтым лепестком кувшинки, прилипшим к щеке. В ярко-зеленых шортиках и рубашке салатного цвета. У него было круглое лицо с большим веселым ртом и темные озорные глаза.

– Пр-равда, я похож? – спросил он знакомым голосом и засмеялся. На подбородке у него дрожала маленькая капля.

И так все было отчетливо – эта капля, длинная нитка водоросли, прицепившаяся к пуговице рубашки, и солнечные точки в глазах Чипа, что Мальчик и подумать не мог, будто это сон.

А когда проснулся, чуть не заплакал от досады. И тут же решил: надо что-то делать. Но что? Так просто это не придумаешь. Нужна была помощь.

И пока Чип в своей "квар-ртире" смотрел сны про коралловые острова и пальмы. Мальчик писал письма.

Он написал в Академию наук доктору Великанову, потом знакомому путешественнику-биологу Дворкину, который однажды выступал у них в пионерском лагере, и знаменитым писателям-фантастам братьям Саргацким.

И во всех письмах Мальчик спрашивал: нельзя ли маленького, но смелого и умного лягушонка (к тому же говорящего) превратить в обыкновенного мальчишку.

Биолог Дворкин ответил, что никогда о таких вещах не слышал. Из Академии наук пришел солидный пакет с большими печатями. Секретарь доктора Великанова сообщил, что интересующая Мальчика проблема сейчас как раз усиленно изучается, и вопрос, возможно, будет решен в первом квартале будущего года.

Братья Саргацкие прислали подробное письмо. Они утверждали, что задача не такая уж сложная. "В конце концов, – говорилось в их ответе, – встречаются ведь иногда существа, очень похожие на настоящих людей, а на самом деле они – большие глупые лягушки с холодной кровью. Кто-то их превратил. Почему же нельзя превратить в мальчика лягушонка, у которого смелое мальчишечье сердце? Нужно только знать соответствующее заклинание и вычислить вектор М-поля по формуле профессора Эжена дю Плодока".

Заклинание Мальчик знал. Это была все та же звездная считалка. А вектор он собирался вычислить в математическом кружке, в который специально записался. Оставалось только дождаться весны, когда проснется Чип.

Но в декабре случилось Неожиданное Событие.

Декабрь был снежный и теплый. Река не замерзла. Лишь изредка черная зимняя вода покрывалась игольчатым ледком, но его быстро ломали большие корабли.

Белые мохнатые шапки лежали на головах каменных львов, охранявших старую крепость, на подстриженных кустах и причальных тумбах. А на тротуарах там и тут попадались под ногами еловые веточки. Это означало, что скоро Новый год.

В один из таких дней Мальчик вернулся из школы и нашел в ящике для газет почтовое извещение. Вот какой там был адрес:

Южная улица, дом 7, квартира 3, Мальчику, Который Знает Все Паруса.

Мальчик бросил в угол портфель и побежал на почту. Разумеется, он волновался. Никогда он не получал таких важных почтовых извещений. Даже обычные письма ему приходили всего два раза: писала их девочка, с которой он подружился в пионерском лагере. Два раза написала, а потом перестала.

На почте пахло сургучом и мандаринами. Строгая женщина в блестящих очках взяла у Мальчика извещение и долго его рассматривала.

– Странно, – произнесла она. – Почему здесь нет имени?

– Я не знаю, – обеспокоенно сказал Мальчик. – Но эта посылка именно мне. Честное слово!

– Сомнительно, – сухо возразила женщина. – Мало ли мальчиков увлекаются парусами.

– Одно дело увлекаться, а другое дело – знать, – сказал Мальчик слегка обиженно. – Не каждый ведь знает, что такое летучий кливер, крюйс-брамсель или грот-брам-стеньги-стаксель…

Но тут же он испугался, что его сочтут хвастуном, и добавил почти виновато:

– А кроме того, в нашем доме, кроме меня, все равно нет никаких мальчиков.

– Тогда другое дело, – сказала женщина. – Распишись вот здесь.

А потом она дала Мальчику ящичек, обшитый серой парусиной.

В ящичке что-то постукивало. Словно кто-то маленький и живой хотел выбраться на волю, но не решался поднимать большой шум.

Мальчик шагал домой по набережной. Он шел быстро, но еще быстрей вырастало его любопытство. И он не выдержал. Смахнул с причальной тумбы снеговую шапку, сел и стал разламывать ногтями сургучные печати.

Потом вспомнил про ножик. Этот ножик ему подарила та самая девочка, которая потом писала письма. Острым лезвием распорол Мальчик материю и оторвал фанерную крышку.

В ящике было что-то непонятное, завернутое в газету. А сверху лежало письмо…

Из переулков и густых скверов уже ползли к реке сизые сумерки, но здесь, на берегу, светил фонарь.

Мальчик разорвал конверт и развернул лист. Письмо было от Мартыныча. Крупными аккуратными буквами старик писал про свою нынешнюю нехитрую жизнь. Писал, что живет в деревне, где над острыми крышами поднимается, как синие свечки, теплый дым, а во дворах спят под снежными шубами перевернутые рыбачьи баркасы. Рассказывал, что мастерит соседским ребятишкам ветряные мельницы и кораблики.

«…А самый лучший кораблик я сделал для тебя, Мальчик. Паруса я смастерил из тонкой блестящей жести. Мне принесли ее ребята, они делали из этой жести красивые фонарики и цепи для школьной елки. А корпус я выстругал из куска шпангоута нашей баркентины. Ты ее помнишь?..».

Пошел снег. Маленькие быстрые хлопья. Их тени пролетали по письму. Мальчик читал:

«Ты обрадуешь старика, если напишешь хотя бы маленькое письмо. Но, может быть, ты и не напишешь. Я не сержусь. Ведь у мальчиков так много дел, что бывает совсем не до писем. Главное то, что ты есть на свете. Я вспоминаю тебя, и мне хорошо. Живи, смейся и никогда ничего не бойся…».

Мальчик вынул сверток и сорвал газету.

Кораблик был – как сказка. Крутобокий, легкий, с узорами на высокой коричневой корме, с выпуклыми сверкающими парусами. Он оказался размером с голубя и был похож на птицу.

В общем-то все парусники похожи на птиц. Но этот был как настоящая живая птица, севшая Мальчику на ладонь.

– Здравствуй, – шепотом сказал ему Мальчик.

…Ящик и обрывки газеты он закинул в сугроб, письмо спрятал за пазуху, а кораблик так и понес в ладонях.

Через несколько шагов Мальчик спохватился, что оставил на тумбе ножик, и вернулся. Глядя на ножик, он вспомнил про девочку. И вдруг понял, что она не виновата. Он же сам виноват! Он ведь не написал ей, что переехал, и она не знает адреса. И Мальчик решил, что обязательно напишет ей.

"Но сначала, – сказал он себе, – я напишу Мартынычу".

Мальчик шел по набережной, все дальше уходя от одинокого фонаря. У него слегка озябли пальцы, но он крепко и бережно держал у груди кораблик.

Над берегом поднимались мачты. Там, где раньше стояла баркентина, теперь зимовали большой барк "Лисянский" и трехмачтовая шхуна "Секунда". Рядом с ними приткнулись к пирсу два рыбацких сейнера.

На мачтах и мостиках зажигались огни. Засветились иллюминаторы. Свет золотыми змейками побежал по черной воде.

Снег падал на палубы…

1970 г.