Брат на брата. Окаянный XIII век.

Часть I.

Владимир.

1.

Лесная дорога, петляющая вдоль высокого берега Клязьмы, вывела всадников на залитый солнцем взгорок.

— Вот он — стольный град Володимир! — широко поведя рукой, нараспев произнес один из них и, спрыгнув на землю, поясно поклонился раскинувшемуся невдалеке белокаменному городу. — Двадцать лет минуло, как стоял я под стенами его. Похорошел! Вознесся в синь небесную куполами злащеными, опоясался каменным поясом. Чем не брат Киев-граду! Поклонись и ты, Роман, городу родимому, — обернулся он к своему спутнику, парню лет двадцати, светловолосому и голубоглазому. Тот, через мгновение оказавшись рядом, охотно согнул спину и, сияя радостно глазами, спросил:

— Отец, ужель мы обоз дожидаться будем?

— Что, не терпится? — собрав морщинки у глаз, усмехнулся в бороду широкоплечий, рослый мужик. Глядя на своего увлеченно взиравшего на город сына, он невольно залюбовался. И правда, парень был хоть куда: высок, строен, белая, расшитая красной ниткой рубаха облегала могучую, бугристую грудь, распахнутый ворот обнажал крепкую шею, на которой горделиво покоилась голова, над высоким челом ниспадали дикие, цвета спелой ржи, пряди волос, нос прямой, усы и борода еще по-юношески легки и шелковисты. Несмотря на годы, проведенные в седле под ветрами и солнцем, лицо чисто, щеки и губы ярки.

«Весь в мать. Был бы девкой, не отличить», — отметил мужик и, чтобы скрыть невольно навернувшуюся слезу, повернулся к лошадям. Увидев приближающегося к ним всадника, он воскликнул:

— Никак посыльщик! Не содеялось ли чего с обозом? Оно как поспешает.

— Правда твоя, батюшка, то Семка-суздальский. Лошадь совсем загнал. Вона пена с морды хлопьями хлыщет, да и бока белы.

— Ты чего такой сполошный?! — встречь всаднику крикнул пожилой мужик и в нетерпении зашагал навстречу приближающемуся охраннику обоза.

Семка, лет тридцати пяти, мелковатый в кости, но ловкий и жилистый, был черен от пыли и грязи. На плутоватом лице его под глазом красовался огромный лиловый синяк, а на разорванной на груди рубахе бурели пятна крови. Семка скатился с лошади и, упав в ноги, выдохнул:

— Беда, Федор Афанасьевич! Нет обозу! Все побрали: и коней, и рухлядишку, и мужиков!

— Что, никак тати [1] напали?

— Татям бы не дались, — отмахнулся Семка. — Свои, Федор Афанасьевич, князя Всеволода Юрьевича люди. Вы-то наперед нас поскакали, а мы следом, потихоньку. У Боголюбова дорогу нам преградила застава. Мужики все конны, оружны и вельми сердиты. Из каких земель, спрашивают, путь держите? Степка Корявый возьми да и скажи, мол, из Рязани в стольный град Володимир с товаром. Мужики те кричать начали, что рязанцы воле княжеской перечут, предательство измыслили, за то рязанский князь приказал всех имать и в поруб [2] сажать, а кто противиться указу княжескому будет — того жизни лишать немедля. Данило-то Иванович принялся было доказывать, что мы твои, Федор Афанасьевич, людишки и что идем из самого Переяславля Южного и токмо через Рязань, будь она неладна, путь наш лежал, да где там! И слушать не захотели. Копейщиков повязали и погнали в Боголюбово, а там возы с товаром имали, а мужиков в земляну яму бросили. Я токмо один и ушел.

Приказав Семену, чтобы тот погонял в поводу тяжело дышащего коня, Федор Афанасьевич призадумался: «Не ласково встречает земля володимирская. Никак вновь замятня [3] среди князей…».

Он вздохнул и, опустившись на траву, привалился спиной к старой раскидистой березе. В памяти всплыла «кровавая» Липица, где он, еще будучи молодым гридем [4] великого князя Всеволода Юрьевича, впервые сошелся в кровавой сече с ростовцами, ведомыми князем Мстиславом, а позже не менее кровавая сеча произошла с заносчивыми рязанцами. Ходил Федор Афанасьевич с князем Всеволодом великим походом на волжских булгар, радовалось сердце тогда, что весь народ русский поднялся на иноверцев: и владимирцы, и киевляне, и переяславцы, и смоляне, и муромцы, и даже строптивые рязанцы, смирив гордыню, пошли походом. Поверженные булгары запросили мира. Рядом с русскими дружинами шли на булгар половцы — полк хана Емака, а через пять лет князь Всеволод уже выступил против половцев. Не простым воином, но меченошей [5] следовал Федор Афанасьевич за князем. В поход этот Всеволод Юрьевич взял с собой своего старшего сына Константина. Следуя князю, Федор Афанасьевич в поход тоже взял своего одиннадцатилетнего сына Романа, чтобы и у княжича был свой меченоша, но, видно, богу угодно было испытать их. Великий князь, разбив половцев, заставил снять свои многочисленные вежи [6] от берегов Дона и уйти к морю, а сам он с победой и в славе возвратился в град Владимир. Федор же, раненный стрелой в ногу, с рассеченным кривым половецким мечом плечом, был пленен и четыре года пас несметные табуны лошадей хана Казабаира. С ним позор плена разделил и его сын.

— Что же будем делать, отец? — выводя из глубокой задумчивости Федора Афанасьевича, спросил Роман. Весть, принесенная Семеном, горячила его молодецкую кровь и безудержно звала к действию. Отец же был на удивление терпелив и спокоен. — Надо ехать немедля в Боголюбово, выручать мужиков.

— Охолонь, — предостерегающе поднял руку Федор Афанасьевич. — Не в Боголюбово, а на двор княжеский идти надобно, у Всеволода Юрьевича правду искать.

— Как?! Княжеские люди обоз с людишками имали, а мы к князю за заступой пойдем? — возмутился Роман.

— Не перечь! Коли своей головой не доходишь до истины, то не серди меня, — осадил разгорячившегося сына Федор Афанасьевич. — Завтра поутру пойдем на княжеский двор, а пока распрягай комоней [7] . Здесь, на берегу реки, заночуем, — решительно произнес он.

2.

Роман, ведя в поводу коня, непрестанно вертел по сторонам головой, с удивлением взирал на белокаменную городскую стену и сияющие золотом в лучах утреннего солнца створки главных ворот — Золотых.

— Сами полотна медные, да окованы золотым листом, — давал пояснения идущий рядом с сыном Федор Афанасьевич.

И он сам, и Роман были одеты по-праздничному: в легкие зипуны [8] , перехваченные кожаными, украшенными серебряными и золотыми нитями, поясами, синего цвета штаны и тисненные узором сапоги.

— Кроме этих, — Федор Афанасьевич широко повел рукой в сторону распахнутых ворот, — в град ведут еще Серебряные и Медные, ворота кованые, узорчатые, вельми знатные. — Проходя мимо позевывающего воротника [9] , опирающегося о древко копья, он спросил: — А скажи-ка, мил-человек, великий князь в детинце [10] ли?

Подавив зевоту, дюжий бородач нехотя ответил:

— А где же ему быть… знамо дело, в палатах. Токмо с комонем на княжий двор не допустят, — предупредил он.

Проезд был широким, а дорога, ведущая за крепостную стену, вымощена камнем. После курных изб посада высокие, просторные дома купцов владимирских, хоромы боярские казались чудом из чудес, а когда Роман с отцом и робко ступавшим за ним Семеном вышли на соборную площадь, робость и удивление охватили их. Что-то смутное вспоминалось Роману, ведь до одиннадцати лет он жил в этом городе, но пережитые годы плена, а затем нелегкая жизнь изгоев в Жолни, Лубне, Переяславле стерли воспоминания детства.

Успенский собор во всей красе предстал взору. Пять куполов, сияющих золотом, взметнулись в небо. Вызолоченные флюгеры, вызолоченные птицы, кубки, украшения из золоченой прорезной меди завершали кровлю. Наружные фасады собора разделялись сложными пилястрами [11] с пышными капителями [12] . Изящный фриз [13] из стройных колонок, украшенный резными камнями, тянулся вдоль стен.

Между позолоченными колонками этого фриза помещались фресковые изображения святых.

Федор Афанасьевич с восхищением отметил, насколько величественнее стал храм после того, как после пожара его по-новому отстроили мастеровые владимирские во времена княжения Всеволода Юрьевича. С трех сторон, чего раньше не было, к храму прильнули просторные галереи, стены которых были прорезаны широкими арочными пролетами и соединены арочными же перемычками с наружными стенами галерей.

— А вон тот собор, — показал Федор Афанасьевич рукой, — Дмитриевский. Стены храма сего расписаны знатно, а псалмопевец царя Давида и Великий Александр Македонский, летящий на грифонах, будто живые. Будет время, посетим сей храм, помолимся на икону Дмитрия Солунского — святого и покровителя князя володимирского Всеволода.

Видя, насколько потряс вид Успенского собора и княжеских палат Романа, Федор Афанасьевич не без гордости произнес:

— Здесь, сын мой, принял ты крещение. Сам владыка Мартирий впервые возложил тебе на чело крестное знамение. Токмо княжичи да младенцы бояр именитых чести оной удостоены были да еще ты. Князь Всеволод Юрьевич принял тебя на руки свои из купели и Романом нарек тоже.

— Почто не сказывал мне об этом ранее?

В голосе сына Федор Афанасьевич уловил укор и потому, обняв его за плечи, тихо произнес:

— Поначалу ты мал был, а потом я сам не захотел тебе говорить о том. Понимать должен: не под свист половецких плетей мне о чести великой рассказывать… — Помолчав, он предложил: — Войдем в храм божий, возблагодарим Всевышнего о возвращении в отчину.

Пройдя галереей, они вошли в храм. Тонкие столбы легко поддерживали своды собора, через двенадцатиоконный купол струился солнечный свет. Фрески таинственно проступали сквозь стены. Богослужебные сосуды и вся храмовая утварь, стоявшая на подставках и в нишах, были украшены драгоценными камнями и жемчугом. Лики святых, взиравшие с икон на вошедших, вопрошали: «С чем пришел ты, человече?» Пол собора был вымощен разноцветными майоликовыми плитами, и потому каждый шаг эхом отдавался в полупустом храме. Молящихся было немного, служба уже прошла, но людской дух и сладковатый запах ладана пьянили голову.

Возле одной из икон преклонили колени.

Князь Всеволод Юрьевич вышел из гридницы [14] на высокое крыльцо, обвел властным взглядом склонившую головы толпу просителей и, не торопясь, сел на столец [15] .

— Постарел князь… серебро в бороде, да и волос на голове с проседью, — тихо, склоняясь к самому уху сына, проговорил Федор Афанасьевич. — А стать-то какова! Заматерел! Ему, как и мне, сорок пять от роду, но выглядит орлом. Вон очами-то как зыркает, будто стрелы мечет.

Всеволод Юрьевич был высок, широкоплеч, длинные волосы, стянутые узеньким ремешком на затылке, серебрились, серые глаза его, глубоко посаженные и прикрытые густыми нависающими бровями, смотрели изучающе, но, как показалось Федору Афанасьевичу, презрительно, а может быть, это ощущение появилось у него из-за резко очерченных складок у рта князя и плотно сжатых губ. Одет был Всеволод Юрьевич в льняную белую рубаху, поверх которой на золотой цепи висел крест.

Между тем князь, кивнув выжлятнику [16] , поманил пальцем стоявшего поодаль воеводу Степана Здиловича — мужика степенного, черноглазого и чернобородого, со многими шрамами на лице, одетого по-простому: в серый опашень [17] , подпоясанный широким кожаным поясом, на котором висел знатного вида меч, порты и сапоги. Ставший доверенным Всеволода после похода дружины княжеской на князей черниговских, изгнавших княжича Ярослава из Переяславля Южного, похода удачного, ибо град Серенск в наказание за непослушание был сожжен, воевода не спеша подошел, снял отороченную куньим мехом шапку, склонил голову.

— Ты мне надобен. Пройди в горницу. Там бояре Лазарь и Михайло Борисович меня дожидаются. Пожди и ты с ними. — Переведя взгляд на стоявшего перед крыльцом рыжеволосого, плутоватого с лица мужика, князь спросил: — Чего просишь, обель [18] ?

Упав на колени, мужик заголосил:

— Правды прошу, князюшко-батюшко, заступник ты наш, правды! Горшечник я — Степан Недоуха. Горшки леплю да на торг ношу. Верь мне, князюшко, мыто исправно плачу, как тобой заведено. А мытник [19] , песья голова, задумал меня извести: три раза на день мыто требует, грозится в поруб бросить. А надысь налетел, горшки перебил и меня зело потрепал. До сих пор дух сперает, как рукой обопрусь.

— Где ответчик? — строго спросил князь.

Рядом с рыжим на коленях застыл дородный, красномордый мужик.

— Послухов [20] пытали?

— Пытали, князь, — подтвердил тиун [21] . — Мытник глаз положил на Степанову женку, потискал ее малость, да та не далась. Вот он по злобе-то горшечника и донимал.

Князь сердито нахмурил брови и, глядя в толпу просителей, произнес:

— Степану Недоухе негодные горшки отвезти на двор мытника и взять с него плату как за целые, за побои же, нанесенные горшечнику, взыскать с мытника две ногаты [22] . Ответчика бить кнутом и лишить места. А этому рыжему, — кивнул он на улыбающегося горшечника, — тоже дать плетей, чтобы впредь за своей бабой досматривал и не кривил хитрую рожу свою.

Видя, как стухла плутоватая улыбка с лица горшечника, как, выпучив со страха глаза, он неистово начал креститься, стоявшие полукругом мужики и бабы расхохотались.

Суд княжеский вершился споро, тут же, чуть в сторонке, при честном народе.

Выжлятник было поднялся из-за стола, дабы огласить имя очередного просителя, как князь остановил его.

— Вот ты, — показал он рукой на Федора Афанасьевича, — подойди.

Приблизившись, купец поклонился поясно и посмотрел князю в глаза.

Всеволод Юрьевич, в свою очередь, пристально вгляделся в лицо Федора Афанасьевича, силясь вспомнить. Что-то смутное всплывало в памяти, но он раз за разом отбрасывал возникающие образы, пока не перевел взгляд на стоявшего в толпе Романа. Этот широкоплечий богатырь напомнил ему поход на половцев и меченошу Федора, пропавшего на чужбине. Князь порывисто встал со стольца и, шагая через ступеньку, приблизился к купцу.

— Глазам своим не верю… Ты ли это?! — воскликнул он, разводя руки для объятий. Федор Афанасьевич дернулся было ответить на порыв князя, но, сдержав себя, произнес:

— Я, князь! Меченоша и преданнейший слуга возвернулся под длань твою. Все эти годы стремился всем сердцем на родину, поклониться могилам пращуров, пройти по улицам града стольного, преклонить колена пред иконами соборов володимирских.

Голос Федора Афанасьевича дрожал, слезы радости искрились на щеках.

— Я рад тебе, друже! Слава Господу нашему, что довел свидеться, что оградил тебя от напастей, от смертушки.

Смущаясь, Федор Афанасьевич произнес:

— Благодарю, князь Всеволод Юрьевич, за заботушку, за слово благостное. Правда твоя, минула меня смертушка, но полона хлебнул я вдосталь. Прости, великий князь, что обмолвился об этом, душа изболелась на чужбинушке, по родным местам иссохся.

Подивился князь речи Федора, отстранился, в лицо вглядываясь.

— Изменился ты. Говоришь как по писаному. Видно, набрался уму-разуму в половецких степях.

— Не златоуст я, князь, прости, коли слово льется ладно, то душа пребывает в радости. — Федор Афанасьевич торопливо смахнул слезу и, обернувшись к Роману, поманил его взглядом. — Сам я, великий князь, не так силен, как ранее, потому вместо себя привел сына. Узнаешь ли?

Князь усмехнулся в бороду.

— Подойди! — И, смерив Романа оценивающим взглядом, растягивая слова, произнес: — В отца пошел, крепок! Вижу, нагулял силушку…

— Роман послужит тебе и мечом, и гуслями. Голос, что у Леля, — не без гордости произнес Федор Афанасьевич. — В песне не уступит самому Бояну.

— Что же, рад добру молодцу, вою могутному. Такие мне в дружине надобны. Благодарю! Порадовал! Приходи ко мне в вечер, поведаешь о своих странствиях, выпьем меду сладкого, вина из самой Византии. Да ты, как я вижу, не рад мне? — удивился князь, глядя на Федора, опустившего долу глаза свои.

— Счастлив я видеть тебя, великий князь, в здравии и встрече рад несказанно, но омрачает радость мою толика малая. Прости, князь, коли слова мои придутся не по душе: шел я в стольный град с подарками, с товаром, да люди твои мой обоз под Боголюбовом имали, людишек моих обидели.

— Вот как! — вскинул бровь князь Всеволод и, отыскав взглядом стоявшего на крыльце тысяцкого, приказал: — Немедля пошли человека в Боголюбово, чтобы обоз привел на мой двор. Коли напрасно людишек обозных обидели, накажи примерно мужиков боголюбских. Тебе же, Федор, — князь положил руку на плечо бывшего меченоши, — и сыну твоему Роману дарю я соколичий дом.

Ропот удивления прокатился по толпе мужиков и баб. Удивился щедрости князя и Федор Афанасьевич. Поклонившись поясно, он произнес:

— Велик твой дар, князь Всеволод Юрьевич, не по службе. Дозволь уж нам на своем дворе преклонить головы после пути долгого.

Ничего не сказав, князь поднялся на крыльцо и сел в кресло.

— Жить тебе, Федор, в соколичем, пока не отстроишься. Сгорел твой двор пять лет тому. На том месте, где стояла изба твоя, ноне боярин Никита Разум терем возвел. Так что не противься воле моей, а отыщи огнищанина [23] . Он тебе дом покажет и все, что необходимо, для жизни даст.

3.

За длинным дубовым столом трапезников было немного. Во главе, все в той же белой льняной рубахе, в глубоком, обложенном медвежьим мехом кресле восседал Всеволод Юрьевич. По правую руку от князя сидели княжичи: Константин — старший из сыновей, Юрий — на три года моложе брата, далее рядом с дядькой Глебом сидел младший из княжичей, одиннадцатилетний Иван. Бояре и воеводы расположились по чину слева от князя, а в самом конце стола, ближе к выходу, примостились на лавке Федор Афанасьевич и Роман.

Федор Афанасьевич, не поднимая головы, молча жевал зажаренное мясо, запивая его хмельным медом, и слушал неторопливые застольные речи бояр. Роману же было все вновь и потому, нисколько не смущаясь князя и столь достойных мужей владимирских, вертел головой по сторонам, с интересом разглядывая убранство трапезной. Больше всего его заинтересовал резной ларь, на котором стояло десятка два диковинных кубков. И хотя князь был занят беседой с воеводой Степаном Здиловичем, от него не укрылось, что привлекло внимание молодца.

— Подойди и покажи мне чашу, что глянулась тебе, — возвысил великий князь голос и, усмехнувшись в бороду, добавил: — Чего покраснел, не девица, чай?!

За столом все разом смолкли и повернули головы в сторону Романа, отчего тот сделался вовсе пунцовым. Тем не менее он встал и, подойдя к ларю, осторожно поднял кубок.

— Оно как… — удивленно протянул князь. — Чем же отличил ты чашу сию от других? Не из злата сработана, и каменьев дорогих нет на ней.

— Чаша, что маковка на соборе, токмо перевернутая, також схожа с шеломом мечника, а по краям словеса вязью писаны. Знатно!

— Прочти, коли силен в грамоте, — приказал Всеволод Юрьевич.

— «А сия чара во здравие, кто из нее пьет, тому бог силу и ум дает», — прочитал Роман надпись.

— А верно ли ты прочел, кубок-то ромейский? — засомневался князь.

— Как есть, слово в слово. Речь ромеев мне ведома. — Роман расправил плечи и, напыжившись, произнес: — Вставши под прапор [24] князя Романа Волынского, воевали мы половцев. Побили их крепко, рухляди всякой, комоней множество, полон великий взяли. Князь Роман со своей дружиной в Галич пошел, а мы с отцом в Константинополь направились. Там-то я языку ромейскому и обучился.

— Погоди, молодец! Так тебе же тогда сколь годков-то было? — хитро прищурился князь.

— Пятнадцать…

— И что, половцев воевал?

— Воевал. Такая у меня на них злоба случилась, что токмо головы половецкие летели в разные стороны, — махнул рукой Роман, будто мечом рубанул.

Сидевшие за трапезным столом гости рассмеялись, улыбнулся и Федор Афанасьевич. Видя, что сыну не очень-то верят, он встал и, приложив руку к сердцу, обратился к князю:

— Дозволь слово молвить?

Всеволод Юрьевич разрешающе кивнул.

— Не прогневайся, князь, на Романа: ростом вышел велик, а умом-то дите еще. Но то, о чем сказывал он сейчас, правда. И половецкие головы крошил, и в Константинополе бывал, и речь их поганая ему ведома. А кроме того, разумеет он речь половецкую, також речь булгар, что на Каме, и Черных Клобуков.

— Ай да молодец, всем хорош! — одобрительно воскликнул князь и, повернувшись к старшему сыну, заметил: — Ты сокрушался, что книги тебе привезли ромейские, а прочитать их некому. Сподобь Романа, он тебе списки с них сделает.

Всеволод Юрьевич, махнув рукой, чтобы Федор сел на место, перевел взгляд на Романа:

— Что же, повеселил ты нас знатно, теперь потешь песней. Знаешь ли сказ об Алеше Поповиче и Тугарине?

— Ведома мне сия песнь.

Роман опустился на лавку, приладил на коленях гусли и осторожно тронул струны.

Из далече-далече из чиста поля Тут едут удалы два молодца. Едут конь о конь, седло о седло, Узду о узду да тосмяную, Да сами меж собой разговаривают: «Куда нам ведь, братцы, уж как ехать будет: Нам ехать, не ехать нам в Суздаль-град, — Да в Суздаль-граде питья много, Да будет добрым молодцам испропиться, Пройдет про нас славушка недобрая; Да ехать, не ехать Чернигов-град, — В Чернигов-граде девки хороши, С хорошими девками спознаться будет, Пройдет про нас славушка недобрая; Нам ехать, не ехать во Киев-град, — Да Киеву-городу на оборону, Да нам, добрым молодцам, на выхвальбу».

Голос лился мягко, чуть подрагивая, завораживал глубиной и искренностью. Трапезники внимали Роману, устремив взоры и чуть подавшись встреч песне. Зримо, образно представали перед слушателями и Киев-град, и князь Владимир с княгинею, и пир честной. Но вот на пиру появляется Тугарин-Змеевич, и голос сказителя становится гневен, струны гуслей звучат глухо, тревожно. Не может смириться Попович с бесчестьем, чинимым Тугарином, вызывает богатырь Змеевича на бой. Звенят гусли, звенит серебром голос Романа, светлеют лица гостей князя, и сам он светлеет.

Да в топоры Олешенька Попович-то Выскакивал из-под гривы лошадиноей, Он машот шалыгой подорожною По Тугариновой-де по буйной головы, — Покатилась голова да с плеч, как пуговица, Свалилось трупье да на сыру землю. Да в топоры Олеша Попович-то Имает Тугаринова добра коня, Левой-то рукой он коня держит, Правой-то рукой да он трупье секет, Рассек-то трупье да на мелку часью, Разметал-то трупье да по чисту полю, Поддел-то Тугаринову буйну голову, Поддел-то Олеша на востро копье, Повез-то ко князю ко Владимиру. Привез-то ко гриденке ко светлоей, Да сам говорил-де таковы речи: «Ты он есь, Владимир стольно-киевской! Буди нет у тя нынь пивна котла — Да вот те Тугаринова буйна голова; Буди нет у тя пивных больших чаш — Дак вот те Тугариновы ясны очи; Будя нет у тя больших блюдищов — Да вот те Тугариновы больши ушища».

Смолк Роман, но очарование песни еще длилось, и тишина торжественная висела в трапезной. Первым нарушил молчание Всеволод Юрьевич. Расправив плечи, будто он сам только что сразился с Тугарином-Змеевичем, великий князь встал из-за стола и направился к Роману. Тот поспешно вскочил. Князь обнял молодца и, отстранившись, впился просветленным взором в его голубые глаза.

— Вельми порадовал ты, Роман, всех нас. Наградил тебя бог немерено: и статью, и силой, и голосом чудным. Да и умом, поди, тож не обидел. А посему быть тебе рядом со мной. Мне такие вои надобны. В благодарность же за песнь жалую чашей ромейской, той, что глянулась. Тебе же, Федор, — повернулся он к своему бывшему меченоше, — торговать товаром всяческим во Владимире и по всей земле володимирской вольно, не платя мыто! Грамоту на то я тебе дам.

Зашумело застолье, дивясь и голосу певца-сказителя, и щедрости княжеской. Давно уже Всеволод Юрьевич не пребывал в столь благостном расположении духа, а потому чаще зазвенели застольные чаши, громче и оживленнее повелись разговоры. В самый разгар пира в трапезную вошел княжеский меченоша Кузьма Ратьшич. Подойдя к князю, он тихо сообщил:

— Прости, великий князь, за плохие вести: опять Рязань бунтует! Вершник [25] от княжича Ярослава на дворе.

— Проводи его в светлицу. Пусть ждет, — также тихо распорядился князь и, высоко подняв золотой кубок с хмельным медом, возвысил голос: — Пьем во славу земли володимирской, во здравие всех живущих на ней!

— Пьем, княже! — дружно откликнулись сотрапезники и разом сдвинули застольные чаши и кубки.

4.

Ровно горят свечи, освещая княжескую ложницу. Всеволод Юрьевич, раскинувшись на постели, лежал без сна. Да и какой тут сон, ежели опять замятня, вновь князьям рязанским великий стол спать не дает, мечты о возвышении Ольговичей над Мономаховичами толкают их в круговерть. И двух лет не прошло, как великий князь Рязань усмирил, так нет же…

— О боже! Когда же насытятся земель алчущие, власти жаждущие и возвышения над родами княжескими? Сколь еще кровушки-то прольется мужицкой?! — со стоном выдохнул князь Всеволод.

Ему-то доподлинно известна цена власти. Вот уже более двадцати лет великий князь Белую Русь под свою руку собирает, крепит порубежье от врагов. И половцы, и мордва, и булгары зарятся на владимирские земли. Да только ли они?! Издавна ведется вражда с Ольговичами за великий стол. Именно на них собирался идти князь Всеволод Юрьевич два года тому, для того и дружину собрал немалую. Соединившись в Москве с дружиной новгородской, которую привел его старший сын Константин, великий князь стал дожидаться князей рязанских, дабы вместе идти походом к Чернигову. Князья пришли, все восемь, с дружинами, но быстрее прилетела черная весть о том, что рязанцы сговорились с Ольговичами передать им великого князя, в цепи закованного. Не показав вида, что ведомы ему их помыслы, обнял Всеволод князей рязанских: Романа и Святослава Глебовичей с сыновьями и племянниками, Игоревичей — Ингваря и Юрия, Глеба и Олега Владимировичей. Обнял князь Всеволод и удалился в шатер, а дознаться истины поручил князю Давыду муромскому и боярину Михаилу. Долго те ходили из шатра в шатер, ведя речи укорительные, призывая одуматься и повиниться великому князю. Но рязанские упорствовали, и тогда их обвинять в измене принялись Владимировичи — Олег и Глеб. Уличенных в черной измене князей вместе с их думцами Всеволод приказал схватить и, заковав в цепи, отвести во Владимир. Сам же, наутро следующего дня переправившись через Оку, пошел к Пронску, где на княжестве сидел Михаил Глебович. Михаил, прослыша, что дядья его схвачены, а к городу идет дружина владимирская, испугался и убежал к тестю своему в Чернигов. Жители же Пронска, не желая быть под Владимиром, пригласили к себе князя Изяслава Владимировича и затворились в городе. Осада длилась три недели. Кровь лилась ежедневно. Наконец Пронск сдался. Наградив им князя Олега Владимировича и взяв богатую добычу, великий князь пошел на Рязань. В двадцати верстах от города, у села Доброго Сота, стал Всеволод лагерем, намереваясь утром переправиться через реку Проню, где и нашло его посольство лучших градских людей рязанских. Слезно просили рязанцы не идти на город дружиной, простить неразумных.

В памяти Всеволода всплыл образ высокого седобородого старца, епископа рязанского Арсения. В простой рясе и с огромным серебряным крестом на груди, коленопреклоненным предстал перед князем священнослужитель. Дрожащим от волнения низким голосом Арсений произнес:

— Государь! Удержи руку мести, пощади храмы Всевышнего, куда народ приходит и в радости, и в горести и где мы за тебя молимся, направь свой гнев на врагов земли русской. Верховная же воля твоя, государь, будет нам законом!

Поверил тогда князь словам и заверениям, не пошел на Рязань, а ограничился лишь требованием выдачи оставшихся еще на свободе князей с их женами и детьми да поставил над рязанцами сына своего Ярослава, которому народ целовал крест, присягая в верности.

Тревожные думы подняли князя с ложа. Проскрипев половицами, он вышел из спальни и направился в гридницкую, где по лавкам похрапывало с десяток молодцов охранной сотни.

— Так-то вы князя своего бережете?! — с возмущением воскликнул Всеволод. — Шерстнатого [26] на ваши головы, песье отродье! Где Первун?

С грохотом в гридницкую ввалился здоровенный, заросший волосом воин. В его налитых недюжинной силой руках обнаженный меч казался засапожным ножом.

— Что за сполох? — взревел он громовым голосом и, увидев князя, стоявшего со свечой, босого и в холодной рубахе [27] , склонил лохматую голову.

— Почто гриди спят? — сурово сдвинув брови, строго спросил князь и, заметив стоявшего рядом молодца с открытым от зевоты ртом, сердито ткнул его кулаком в грудь.

— Прости, князь, но стража на своих местах, где и положено ей быть, а эти, — кивнул он в сторону потупивших взоры молодцов, — после полуночи службу править станут. У меня строго.

— Строго, — прогудел, сподобясь Первуну, князь. — Довольно хари плющить. Седлать коней! Боярина Михаила, боярина Славна, Ратьшича немедля ко мне в горницу! Поднять бирючей [28] тож, сзывать малую дружину! — приказал князь.

Вскоре от княжеского двора, освещая путь смоляными факелами, будоража город перестуком копыт, в ночь понесли волю княжескую молодые гриди.

Рязань.

1.

На высоком берегу Оки, поднятая земляным валом, вросла в землю тыном и сторожевыми башнями, сложенными из вековых кряжистых дубов, Рязань. Вниз к реке, узкими улочками и черными курными избами, сползал посад. У пристани тоже, что и в самом городе на Сокольей горе, располагался торг, ныне пустовавший, ибо весь народ рязанский собрался у соборной церкви Успения Богородицы на площади.

Как только смолк сполошный колокол, подвешенный возле церкви к бревенчатым стропилам звонницы, из церкви в окружении священников, одетых в золоченые ризы с серебряными крестами в руках, показался епископ Арсений. Пройдя по паперти, он широкими взмахами руки осенил толпу горожан животворящим крестом Господним.

На каменное возвышение близ вечевого колокола поднялся боярин Ермила. Был он знатен богатством, дородностью великой и могучим голосом. Отмахав на три стороны поклоны, боярин, будто сполошный колокол, прогудел в толпу:

— Православные! Собрались мы ноне под сенью креста Успения Богородицы, дабы решить дело благостное: доколе под дланью Всеволодовой ходить нам; доколе вместо князей наших, томящихся в порубе володимирском, в голоде и холоде, кормить Ярослава со дружиною?

Подивились рязанцы смелым речам боярина, зароптали. Слова ложились на возделанную почву: не единожды они слышали подобные речи из уст бояр, старост и самого епископа Арсения. А тут еще объявился в городе двоюродный брат пронского князя Михаила Изяслав Владимирович. Смущал он речами своими рязанцев, подталкивая к непокорству. И сегодня, как только закончил говорить боярин Ермила, на возвышение поднялся Изяслав. Тряхнув черными как смоль кудрями, он возопил:

— Народ честной, рязанский! Пришло время не просить, но требовать! Вернуть князей в Рязань с их женами и детьми! Разве то не дело?!

— Мы крест целовали Ярославу! — выкрикнул кто-то из толпы.

Изяслав услышал это и тут же нашелся с ответом:

— Своей ли волею целовали вы крест на верность? Нет! Не вы Ярослава позвали на княжение. Всеволод посадил вам своего сына. — И, помолчав, он многозначительно добавил: — Решитесь на дело святое, вам в том князь пронский подпорой будет. Крест в том целую. Верьте мне!

Изяслава сменил на возвышении сын боярина Савелия. Вошедши в зрелые лета, он не утратил молодецкого задора и потому, ударивши куньей шапкой о каменную плиту помоста, задиристо выкрикнул:

— Имать князя Ярослава и людишек его, в поруб сына Всеволодова! И послать письмо володимирскому князю: мол, ты нам князей, мы же сына твово тебе в здравии возвернем.

— Верно!

— Припомним великому князю Липицу и Колокшу! — раздались одобрительные выкрики рязанцев.

Видя, что все больше и больше появляется охотников до драки, епископ Арсений поднял руку, призывая ко вниманию.

— Православные, дети Господня! — дрожащим от охватившей его немощи голосом выкрикнул епископ. — Одумайтесь! Великий грех ляжет на вас, ибо нарушите клятву святую!

— Новгородцы не единожды целовали крест, а потом изгоняли князей неугодных, — перебивая Арсения, прогудел боярин Ермила. — Возвернем рязанцев, и грех простится.

— Великий князь в силу вошел. Дружину имеет немалую, не простит, коли Ярославу обиды чинить будете, — настаивал на своем Арсений. — Да и здесь, в детинце, у Ярослава три сотни воев. Крови прольется немало, — и простерши руку в сторону Фотьянова столпа, где, раздвигая плечами сгрудившихся рязанцев, два десятка воинов освобождали проход Ярославу Всеволодовичу, епископ прокричал: — Да вот и он сам, легок на помине.

Девятнадцатилетний князь, одетый в парчовый дорогой кафтан, в развевающемся на плечах малиновом плаще, широко шагал по образованному усилиями воинов проходу. Его светлые волосы волнами растекались из-под маленькой шапочки-кутафейки и, подхваченные боковым ветром, заслоняли ему лицо. Ярослав всякий раз отбрасывал их кивком головы, ловя при этом на себе недобрые взгляды рязанцев. Взойдя на паперть соборной церкви, он принял благословение Арсения и, повернувшись лицом к гудящему народу, строго спросил:

— Почто без моего дозволения сполох подняли? Может, ворог у ворот града?

Лицо Ярослава стало под стать плащу, а ноздри затрепетали, что у породистой лошади.

На возвышение, поддерживаемый под руки двумя отроками, поднялся боярин Мирон. Поклонившись поясно народу, притихшему при его появлении, князю Ярославу и перекрестившись на кресты собора, он негромко проговорил:

— Прости, государь, что без ведома твоего народ собрался. Испокон веку дела Рязань миром решала, и князья наши нам не перечили, а с народом шли…

— Откель ему знать, безбородому-то, пушок еще на губах, а туда же, «без моего дозволения!» — выкрикнул кто-то из толпы, и рязанцы зашлись хохотом.

Ярослав насупил брови и, повернувшись к тысяцкому рязанской дружины Афанасию Дробышу, приказал:

— Имать насмешника!

— Как же его отыщешь, государь, — улыбаясь, развел руками тысяцкий. — Вона толпища-то какая, вся Рязань здесь. Поди, разберись, кто голос подал.

Ответ Афанасия вызвал новую волну смеха.

— Глянь, мужики, князь-то что красна-девица перед суженым краснеет, — раздался голос. Ему вторил другой, такой же игривый и занозистый:

— Не корзно [29] , а сарафан малиновый ему впору!

— Волосы под кику [30] , и хоть сейчас на осклепище [31] !

Ярослав, видя хохочущие лица мужиков, ухмыляющихся в бороды бояр и старост, с трудом сдерживая ярость, подал знак воинам охраны. Те, стоя у паперти полукругом, придвинулись ближе к князю и обнажили мечи.

Смех разом прекратился.

— Почто без моего на то дозволения сполох подняли? — все так же спокойно, не повышая голоса, повторил свой вопрос Ярослав Всеволодович.

— Ты нам не князь! И дозволения нам твоего не надобно! — прогудел боярин Ермила. — Роман и Святослав князья нам. Отец твой, Всеволод, их в железах держит, и нам тебя след в железа взять!

Толпа угрожающе загудела.

К Ярославу приблизился епископ Арсений. Став чуть справа от князя, он тихо произнес:

— Может, тебе в соборе укрыться? Народ недоброе замыслил.

— Управлюсь, — холодно ответил Ярослав и решительно тряхнул головой. Подняв руку вверх, он провел ею из стороны в сторону, и тут же из-за двора купца Захария, выходящего высоким тыном на площадь, конно по трое в ряд показались дружинники княжеские. Разрезая толпу горожан на две части, давя зазевавшихся копытами, они быстро продвинулись к паперти церкви, образуя широкий проход, по которому князь Ярослав не спеша, с достоинством, покинул площадь.

Глядя на удаляющегося князя, Арсений в раздумье произнес:

— Молод Ярослав, а норов перенял отцовский. Упаси нас, Господь, от гнева Всеволодова.

Епископ перекрестился и, повернувшись, медленно вошел в распахнутые двери соборной церкви Успения Богородицы.

2.

Ночь воцарилась над Рязанью. Страсти, кипевшие днем на соборной площади, потихоньку улеглись, и рязанский люд, умаявшийся в делах и спорах, мирно почивал: кто на лавках, а кто и в мягких постелях. Только сторожа на башнях да дружинники князя Ярослава бдили, опасаясь: одни — незваных гостей с Дикого поля, другие — ретивых хозяев, грозивших мечом и цепями.

В доме боярина Ермилы — гости. Но не слышно шумного веселья и перезвона гуслей, да и вечерняя трапеза скромна. Не для пира сошлись на боярском дворе лучшие градские люди, а для тайного совета. За длинным дубовым столом и вдоль стен не по чину, а кто когда приходил, расселись по лавкам бояре, старосты, кое-кто из служилых, а также самые именитые купцы. Освещенные колеблющимся светом свечей, сидели молча, тяжело, шумно вздыхая и покряхтывая. Начало тайного совета затягивалось.

Наконец, сопровождаемый хозяином дома боярином Ермилой, в светлицу вошел князь Изяслав Владимирович. Порывисто пройдя к единственно стоявшему во главе стола креслу, он торжественно произнес:

— Помолясь, приступим.

Пошевелив коротко губами, он нарочито громко начал:

— Не пристало нам под щенком Всеволодовым ходить. Всегда Рязань особливо стояла. Никто ею не помыкал. Так ли?

— Так, батюшка!

— Верно, верно говоришь! — донеслось в ответ.

— Издавна повелось, что на великий стол киевские князья садились, им-то не грех старшинствовать. Да тут Андрей, за ним и Всеволод возомнили себя князьями великими. Всю Белую Русь под себя подмяли, теперь и к южным землям подбираются. Сынов-то у Всеволода аж шестеро, всем удел дай. А внуки пойдут, им тоже удел дай на кормление. Вот и подумайте: не паутину ли Всеволод плетет, дабы опутать ею все земли? Ни вам, ни князьям вашим нет места в княжестве Володимирском, потому-то они в железах, а скоро и вам черед.

Зашумели, возмущаясь, бояре, загалдели купцы, закудахтали, точно куры, согнанные с насеста.

— Да как же так, Господи?

— Неужто изведет под корень род князей рязанских?!

— Где же заступника-то сыскать от такого песиглавца [32] ?

Изяслав молчал, давая высказаться другим, выхватывая взглядом и отмечая для себя особо ретивых.

— Собрать дружину, черниговцев позвать, а попервой имать выкормыша княжеского — Ярослава, — прогудел он.

— Как имать, как? — перекрикивая всех, завопил кто-то из старост. — Ярослав в детинце, на стрельнях [33] дружинники!

— Петуха красного подпустить, володимирцы сами выйдут из-за заборала [34] , — предложил купец Евсей, торговавший хлебом и рыбой.

— Совсем глузда [35] лишился, по вые бы тебе надавать, — замахнулся на купца тысяцкий Афанасий Дробыш. — Град спалить хочешь?

До полуночи спорили лучшие градские люди. Предлагали разное, но сошлись в одном: немедля ехать к пронскому князю Михаилу за помощью; созывать большую дружину; на всех дорогах, идущих от Рязани, поставить заставы и имать посыльщиков княжеских, а до поры до времени затаиться и ждать ответа из Пронска. К князю Михаилу надлежало ехать боярину Ермиле и Афанасию Дробышу. С ними возвращался в Пронск и князь Изяслав Владимирович.

Уж за полночь, а княжеский терем светится окнами, словно в праздник. Двор также залит светом факелов. Ржут лошади, звенят оружием и доспехами дружинники. Ярослав Всеволодович среди воинов. Он возбужден, щеки его горят, в глазах мечутся веселые озорные огоньки. Вся эта суета ему в радость.

— Уехал ли посыльщик в Володимир? — остановив воеводу Лудара, спросил Ярослав.

— Уехал, князь, как ты велел, еще засветло, — нехотя ответил Лудар, ибо князь спрашивал его об этом уже в третий раз.

— Надо бы в Новгород, к Святославу, тож человека направить. Ему хоч тринадцать всего, да с ним боярин Михаил — муж зрелый и в ратном деле сведущ.

— Как скажешь, князь. Ежели надо, пошлем, — согласился воевода.

— Да нет, повременим малость. А что, бояре все собрались?

— Володимирские, что с тобой пришли, в тереме. И жены их, и дети, и челядинцы [36] — все здесь.

— А ты съестной припас оглядел? На сколь хватит, коли в осаде быть нам?

— Не успел, прости, князь, нерадивого, — потупил взор воевода.

— Эко ты! — покачал головой Ярослав. — В осаде вода и еда — первейшее дело. Пойди проверь, — строго приказал князь и уже на ходу крикнул: — Я — в стрельню. Погляжу на град, тихо ли.

— Вот неугомонный, — крякнул в бороду, досадуя на князя, Лудар и, оглядев двор, расположившихся на нем дружинников и вооружавшихся владимирских бояр и их слуг, заметил, что к сражению готовятся. «Да не осмелятся рязанцы супротив великого князя пойти, время не то», — подумал воевода. Постояв еще немного у коновязи, поразмышлял о житье многотрудном в граде Рязани и направился осматривать кладовые. Знал Лудар, что молодой князь ничего не забывает.

Ярослав, освещая путь факелом, по скрипучей лестнице поднялся на смотровую площадку башни. Ветер яростно рванул полы кафтана, плаща, разметал волосы. Пламя факела затрепетало и погасло.

— Надо было маслом напитать, — донеслось из темноты. — Березовые-то факела в тихую ночь хороши.

— Сколь вас? — спросил Ярослав, осторожно ставя ноги на прогибающийся под его тяжестью настил.

— Я, князь, Степан Городецкий и дружок мой Филька, — подал голос один из дружинников.

— Ты со мной в Переяславле был? — припоминая имя, спросил Ярослав.

— Был, княже.

— Оттуда нас выгнали и отсели норовят. Устоим ли?

— А то как же! — бодро ответил Степан. — Там-то князь Всеволод Чермный супротив нас стоял, а здесь бояре. Они токмо горло драть здоровы. Князья-то их все у батюшки твоего в порубе сидят.

— То-то и оно, что не все. В толпе я приметил ноне князя Изяслава. А он — вой знатный.

Помолчали.

— А что, в граде спокойно ли? — спросил Ярослав.

— Тихо. Сторожа токмо колотушками балуют. Будь в надеже, государь, коли что, мы мигом сполох поднимем.

Ярослав, укрываясь плащом от порывов ледяного ветра, еще раз оглядел спящий город и осторожно спустился со сторожевой башни.

Князь тихонько вошел в спальню, осторожно прикрыл дверь. Полумрак скрывал очертания ложа и разведенного в стороны полога. Ярослав устало опустился на лебяжью перину, утопая в ней.

— Спишь ли? — спросил он, и неожиданно из дальнего темного угла донесся ответ:

— Тебя ожидаю, государь.

Откинув медвежью шкуру, из глубокого кресла выпорхнула молодая княгиня. Сделав пять-шесть шагов, она стремительно обвила руками шею князя, прильнула к нему горячим худеньким тельцем. И хотя ей было семнадцать, глянулась она намного моложе. За год супружеской жизни Ярослав не раз отмечал для себя, глядя на молодую жену: «Отроковица [37] ! Истая отроковица! Ей бы в куклы играть да с подружками хороводы водить!».

Привезенная из половецких степей, дочь хана Юрия Кончаковича явилась залогом дружбы между вечными непримиримыми врагами — Русью и Диким полем.

Когда Ярослав впервые увидел ханскую дочь в богатом пестром наряде, шароварах и под легким белым покрывалом, такую маленькую, худенькую, заморскую птичку с огромными испуганными, черными, чуть раскосыми глазищами, то удивление и жалость заполнили его сердце. Приняв жену как неизбежность, Ярослав поначалу чурался молчаливой княжны, со временем попривык, а через полгода и полюбил свою скуластую половчанку.

— Ты чего же не ложилась? А если бы я до утра не пришел? — с теплотой, на которую только был способен, спросил князь.

— Ждала бы до утра.

— А коли до самого вечера…

— Ждала бы столько, сколько ты пришел, — ответила она, на что Ярослав рассмеялся.

— Не «сколько ты пришел», а пока бы ты не пришел, — поправил он свою жену.

Ханской дочери язык русов давался с трудом, и потому она чаще молчала, но ее глаза, горячие и ласковые руки были красноречивее любых слов.

— Ты встревожен. Беда пришла? — заглядывая Ярославу в глаза, тихо спросила княжна.

— Беды особой нет. Бояре люд рязанский в смуту вводят, супротив меня народ поднять хотят.

— Какие они, — покачала головой княжна. — Таких отец мой сек саблями, а очень плохих за ноги к лошади, — показала она руками, будто вяжет узел, — и пускали в поле. — Помолчав, добавила: — Позови отца моего. Он порубит плохих бояр.

— Нет. Не хочу крови.

— Хан любит кровь врагов своих, когда она стекает с его меча.

— Но я не хан, а русский князь.

— Урусски кенязи не раз звали наших воинов против врагов своих. Кенязь Рюрик звал ханов на Киев, и сегодня еще в Переславле половецкие воины.

— В Переяславле, — поправил Ярослав жену. — Ты верно говоришь: половцы в граде том, но надолго ли? Отец с этим мириться не будет. Переяславль теперь наш — володимирский, — уверенно произнес молодой князь и, заметив, что жена дрожит, строго приказал: — Немедля в постель! Озябла ведь. Вона трясца берет, того и гляди зубами застучишь. А с боярами управимся, не тревожься. Коли не сами, так великий князь поможет.

3.

Всеволод Юрьевич не повел войско в Рязань. Он стал лагерем в виду города на берегу Оки, отправив воеводу своего к Ярославу и боярам рязанским с приказом: явиться в полдень на ряды [38] . Поставлен был только шатер великого князя, дружинники же владимирские расположились на склоне взгорка и в перелеске, спускавшемся к реке. Сколько было воинов у Всеволода, рязанцам видно не было, и оттого суда княжеского они не испугались. Отправляя бояр и выборных от мастеровых и купцов на ряды, горожане напутствовали:

— Не уступайте!

— Держитесь своего!

— Князей ослобоните! На что нам приблудные‑то!

Среди важно выступавших на княжеский суд рязанцев шел в окружении священников епископ Арсений. Под тяжестью золоченой ризы, отягощенный толстой золотой цепью, на которой висела панагия [39] , он, опираясь на посох, с трудом переставлял ноги. Перед выходом из города Арсений пытался еще раз призвать паству к смирению, повиниться великому князю, но рязанцы не захотели слушать епископа.

Следом за выборными из ворот города в сопровождении двух десятков воинов выехал Ярослав. Обогнав шествие рязанцев, он первым прибыл к княжескому шатру и, спешившись, попал в крепкие объятия братьев — Константина и Юрия.

Старший брат, высокий и строгий, как монах, хотя и был рад встрече, вел себя сдержанно и радости не выказал.

Юрий же, тиская Ярослава крепкими ручищами, забросал его вопросами:

— Здрав ли? Как женушка твоя, поздорова ли? Что содеялось в Рязани? Чем люд рязанский прогневил? — и, не давая ответить, тут же рассказывал сам: — Брат Владимир просился с нами, да отец не взял: мал еще. Бояре твои с тобой, а дружина где же?

— В граде оставил, в воротах.

— Почто в воротах? — тряхнул кудрями Юрий. — Воротных сторожей разве нет?

— Есть. От них и поставил дружину, дабы за стенами градскими не укрылись бунташные.

— Есть и такие?

— Вон сколь, — кивнул Ярослав в сторону приближающихся рязанцев, — да и в самом граде осталось немало. — И, сокрушенно махнув рукой, спросил в свою очередь: — А как батюшка? Здоров ли?

— Великий князь в здравии, — тихо ответил Константин. — По весне занедужил как-то, да потом выправился.

Ярослав, отстранившись от Юрия, повернулся к старшему брату. Всмотревшись в его худощавое, землистого цвета лицо, участливо спросил:

— Сам-то ты здоров ли? Вона как глаза запали…

— Все в руках божьих, — так же тихо ответил Константин. Рядом со своими крепкими, розовощекими, жизнерадостными братьями он выглядел изнуренным, усталым, словно точила его какая-то внутренняя, неведомая болезнь. Узкое лицо Константина, обрамленное редкой бородой клинышком, глубоко посаженные глаза, тонкий нос с горбинкой и резкая черточка, делившая сросшиеся брови, дышали внутренним покоем и умиротворением. Будто пришел он в этот грешный мир сторонним наблюдателем: без радостей, желаний и страстей.

— А что батюшка, в шатре? — забеспокоился Ярослав. — Не терпится обнять родителя.

— Тебе нельзя в шатер! — предостерегающе поднял руку Константин. — Не забывай, кто ты, и говорить с тобой великий князь будет не как с сыном, а как с удельным князем. О том и напомнить велел.

Ярослав понимающе кивнул и нехотя отошел к приехавшим вместе с ним боярам.

Между тем рязанские выборные подошли ближе. Встретил их боярин Зарок и указал место, где им надлежало быть в ожидании суда княжеского.

В полдень из шатра вышел великий князь. Кинув взгляд на Ярослава, он указал ему на скамью, стоявшую слева, сам же сел в высокое резное кресло. Оглядев выборных рязанцев, Всеволод спросил:

— С чем пришли, бояре?

Из толпы выступил бородатый дородный мужик. Придерживая окладистую бороду, поклонился поясно и, крякнув в кулак, зычно произнес:

— Вины на нас нет, государь, а потому говорить пришли о наболевшем: доколе держать в неволе князей наших будешь?

— Не о том речь! — прервал боярина Всеволод. — Помолчи! Говори ты, князь, — кивнул он Ярославу.

Тот встал, не спеша поправил висевший на поясе меч и громко произнес:

— Винюсь пред тобой, великий князь, что допустил в земле рязанской смуту, непокорство и предательство. Не углядел сговора бояр с князьями пронскими, не пресек предательство сие в самом начале. А они, — указал Ярослав перстом на толпу выборных, — смутили рязанцев на бунт супротив меня, великий князь, над Рязанью тобой поставленного.

Ярослав говорил долго, приводя примеры, называя имена… И с каждым новым деянием, содеянным, по словам Ярослава, рязанцами, Всеволод Юрьевич все больше мрачнел.

— Так, говорите, нет вины на вас? — возвысил великий князь голос, недобро поглядывая на выборных. — Где же ты, праведник, заступник земли рязанской? Арсений! Отзовись! — выкрикнул Всеволод Юрьевич. — Кажи свой лик! Ответствуй! Верно ли сказывал князь Ярослав? Может, напраслину возвел на Рязань?

Арсений, поддерживаемый под локоть одним из священников, вышел вперед. Перекрестившись, он тихо проговорил:

— Бог милостив и нас, великий князь, призывал к милосердию.

Перекрестившись еще раз, он отступил и смешался с толпой рязанцев.

— И это все? — удивился Всеволод. — Бояре рязанские, ответствуйте: прав ли князь Ярослав?

Бояре, возмущаясь услышанным и перебивая друг друга, принялись доказывать свою правду. Речи их были дерзостны, требования непомерны и оскорбительны, но великий князь терпеливо выслушал всех. После чего он встал, обвел взглядом рязанских послов, воинов дружины, своих сыновей и медленно, выделяя каждое слово, произнес:

— Воля моя такова: этих, — кивнул он в сторону выборных, — заковать в железа и отвести в стольный град Володимир; злых и виновных в измене имать, пытать и казнить; мужиков рязанских с женками и детьми, со всем скарбом из града вывести и направить на жилье в города володимирские, суздальские, ростовские; град же мятежный предать огню! — И, помолчав многозначительно, в нависшей тишине добавил: — А кто воле моей воспротивится, сечь головы немедля!

4.

Содрогнулась Рязань от криков и стонов, заалела кровью людской, запылала избами и теремами. Дружинники князя Всеволода врывались в дома, а кто запирался, то выламывали двери и выгоняли жителей из теплого жилья на холод, а потом, как скотину бессловесную, гнали из города в поле.

Княжичи в сопровождении десятка конных гридей с трудом продвигались к соборной площади по заполненной бредущими горожанами улице. Константин, взирая на разливное людское горе, тяжело вздыхал и часто крестился, Юрий же, пораженный решением отца и свершаемым на его глазах, лишь все больше мрачнел и нервно покусывал ус. Следовавший за княжичами Роман шумно сопел и недовольно бухтел себе под нос:

— Зачем же так строго? Наказать надо непременно за непослушание, но город пожечь — это не по-христиански!

Потянуло гарью.

— Торопятся дружинники исполнить волю князя. Усердствуют не в меру. Того и гляди, людей пожгут, — осуждающе покачал головой Константин и, обернувшись к одному из гридей, приказал: — Скачи вперед, передай: пока рязанцы города не покинули, домов не жечь!

Из приземистого терема выскочила дородная баба с узлами и целым выводком детишек. Упав в воротах на землю, она заголосила:

— Ой, боженьки, что деется-то! Из родимого дома изгоняют! За что, за какую такую провинность? Детушки мои горемычные, куда мне таперича с вами, сиротами? Токмо во сыру землю!

Признав в завывавшей бабе жену купца Никиты Стогуда, проходивший мимо дружинник князя Всеволода прикрикнул на нее:

— Тю, оглашенная! Криком своим детишек перепугала. Вона как глазенками рыщут. Твой-то Никита где?

— Загинул муж мой! В железа, говорят, володимирский князь выборных заковал, и мой також с ними! Говорила я ему, упертому, сиди дома! Нет! Правды пошел искать! Вон она, правда, из теплого дома голым да босым на улицу!

— Молчи, глупая! — замахнулся древком копья на купчиху дружинник. — Не вводи в грех! Мне не пристало бунташные речи твои слушать!

— А мне все едино теперь: не ты, так другой порешит, — обреченно махнула рукой баба и заголосила еще громче. Ей вторили перепуганные дети.

— Ты лучше загодя себя не хорони, а ступай с выводком своим за город, в поле. Там тиуны княжеские на жилье определяют: кого в Суздаль, кого в Москву, кого в Ростов… Поспеши, там и Никита твой, видел его.

Подхватив на руки младшенького, купчиха заторопилась к городским воротам, за ней потянулись и остальные пятеро: мал мала меньше, ничего не понимающие, перепуганные вусмерть.

— Эко батюшка как круто обошелся с рязанцами, — не выдержал Юрий. — Одних они с нами кровей, одной веры. Что скажешь на это, Константин? — склонился к седлу брата Юрий. — Не половцы же там какие-нибудь — свои.

— Князь на то великим прозывается, что ум ему великий даден, и потому дела нам его неведомы. Не терзайся понапрасну, батюшка знает, что делает, — откликнулся Константин и, привлеченный шумом, доносившимся из-за высокого тына, предложил: — Точно побоище какое, поглядим?

Всадники въехали в распахнутые ворота. На просторном дворе черноволосый, ладно скроенный, высокий мужик увесистой дубиной отбивался от наседавших на него четверых дружинников. Двое, с распластанными головами, в крови, лежали у его ног. Да и сам он, истекающий кровью от множества ран, еле держался на ногах. Отброшенный ударом дубины, один из дружинников, растирая по лицу льющуюся из разбитого носа кровь, кричал своим товарищам:

— Петро, ты его копьем наддай! Видишь, мечом не достать. Проткни его, лешака черного!

Видно, въезжающие во двор всадники на какое-то мгновение отвлекли обороняющегося, и он не углядел, что стоявший слева и чуть позади от него дружинник, отложив меч, поднял с земли копье. Нанесенный удар был настолько сильным, что, пробив грудь чернобородого, копье вошло в столб высокого резного крыльца, а мужик, выпустив из рук свое грозное оружие, повалился замертво на землю.

— Что за побоище вы здесь учинили? — спрыгнув с лошади, властно спросил Юрий.

Один из дружинников, еще горячий от схватки и потому тяжело дышащий, хрипло, с придыхом ответил:

— Волю княжескую исполняли, а этот, — указал он мечом на поверженного мужика, — за дубину… и ну охаживать. Петра с Тюхой ухайдокал, и Первуну тож крепко досталось.

— Женка его — истая ведьма, под стать мужу своему, за нож… и на Фрола. Еле отбился, — добавил другой дружинник, кивая на здоровенного рыжеволосого мужика.

Тот, осклабясь, подтвердил:

— Пришлось сабелькой махнуть. Развалил аж до самой…

Дружинники зашлись хохотом.

— Не верь им, князь. Напраслину на моих матушку с батюшкой возводят, — раздался звонкий от возмущения голос, и из-за спин дружинников выступила черноволосая невысокая девушка лет пятнадцати. Словно угольями обожгла она Юрия своими огромными, омытыми слезами, черными глазищами. Негодуя, она выкрикнула: — Убивцы вы, нелюди! За что матушку загубили? А батюшку? Ответствуйте! Не мне, князю своему правду говорите! И что мной позабавиться хотели…

— Ах ты, волчья утроба! Кикимора болотная! — взревел рыжебородый дружинник и, выхватив саблю, замахнулся ею для удара, но Юрий в самый последний момент подставил свой меч, и удар пришелся не по девичьей голове, а вскользь, лишь на излете зацепил плечо. Девушка, ойкнув, повалилась княжичу под ноги.

Из-за спины княжича выскользнул Роман и, не дав девушке коснуться земли, подхватил ее на руки.

Спешился и Константин. Осмотрев девичье плечо, он сказал:

— Рана неглубокая, но, ежели не стянуть порез, истечет девка кровью. Неси-ко ты ее, Роман, к княжескому шатру. Найдешь там деда Пантелея. Он лекарь знатный, поможет, — и, повернувшись к дружинникам, строго спросил: — Говорите правду, не то на пытку пошлю. Почто мужика с бабой загубили?

Дружинники стояли потупясь, с ноги на ногу перетаптываясь.

— Ты, — ткнул перстом Константин в рыжеволосого.

Мужик вздрогнул и, помычав, нараспев произнес:

— Так мы же токмо волю княжескую…

— С пытки все расскажешь! — пригрозил, в свою очередь, Юрий.

— Я и так все расскажу. Эка невидаль, мужика с бабой зарубили. Сколь их ноне поляжет, не счесть. А этого, — скосил глаза рыжий на чернобородого, — ты и сам, князь, видел. Он двоих наших положил, ну как его опосля этого жить оставить. А с бабой… В походе первое дело, как град возьмем, бабам подолы задрать. А тут входим в избу… никого. Прошли в ложницу, женка в постели лежит. Может, занедужила или еще по какой иной причине, не ведаю. А сама ладная, чернявенькая, базенькая [40] . Кровушка у мужиков и взыграла. Баба-дура кричать начала, тут и мужик ее объявился. Петра-то он враз пришиб, кулаком, а Тюху апосля. Его же, Тюхиной саблей, и зарубил. Потом схватил мужиков за хребты и, как котов шкодливых, вышвырнул из избы. А его женку я посек саблей. Она-то как из-под Тюхи вывернулась да одежонку кой-какую накинула на себя, тут же за нож и на меня… Ну, я и махнул. Девку же мы не трогали. Вот те крест, — торопливо перекрестился красномордый. — Может, кто другой хотел с ней позабавиться, но мы ее не видели. Правду говорю.

— Зачем же тогда загубить ее хотел? — спросил Юрий.

Мужик замолчал, замялся и, не найдя ответа, развел руками:

— Не ведаю, по злобе, наверное.

Константин осуждающе оглядел мужиков, еще раз бросил взгляд на убитых и, перекрестясь, тихо произнес:

— Господи, упокой их души грешные, — и уже громче закончил: — А что до вас, мужики, то не мне, а великому князю решать: по злому умыслу ли иль случайно вы кровь ноне пролили.

Взмахом руки Константин показал, чтобы дружинники удалились с глаз долой. После чего заметил брату:

— А знаешь, Юрий, глядя на это, — показал он на убитых мужиков, — я все больше убеждаюсь в правоте ромейских мыслителей: дай волю человеку, и все низменное всплывает в нем.

— Да, но ромеи воспевали свободу, — возразил Юрий. — Я не так много времени провожу за книгами, как ты, но читал, что ромеи, имея рабов, больше всего ценили свободу.

— Ценили, — согласился Константин, — из-за боязни стать рабами. Дело-то в другом: ромейские законы давали свободному человеку право распоряжаться жизнью раба! А в Рязани великий князь дал это право своим дружинникам. Они решают: противится ли воле княжеской рязанец или нет, жить ему или умереть.

— Уж больно мудрено ты говоришь, брат, по-книжному. Я же одно знаю верно: токмо князь вправе живота лишить. Ему богом такая власть дадена. И хватит об этом, — решительно тряхнул кудрями Юрий, — поехали дале.

На дворе князя Романа царила деловая суета. С десяток подвод загружалось княжеским добром, ржали выводимые из конюшен лошади. Зная, что великий князь разрешил рязанцам брать с собой только то, что можно унести в руках, Юрий удивился увиденному. Наехав на двух мужиков, тащивших тяжелый, окованный железом ларь, он строго спросил:

— Чьи люди? Почто добро волочите?

Мужики, признав во всаднике княжича, с готовностью ответили:

— Князя Олега Владимировича люди. По его воле здесь. Великий князь Всеволод разрешил ему разорить гнездо Глебовичей, князей Романа и Святослава. Сами-то они во Владимире, в порубе маются. Вот мы и радеем.

— Это надо же! — покачал головой Юрий и, обращаясь к Константину, спросил: — Тебе неведомо, почто отец Олегу благоволит? Три года тому градом Пронском наградил, ноне рязанских князей добро отдал…

— Думается мне, что великий князь держит подле себя Олега и Глеба Владимировичей, чтобы при случае выставить их супротив рязанских князей, — медленно, подбирая слова, ответил старший брат.

— Так Глеб с Олегом тоже князья рязанские. Отдал бы отец Рязанскую землю им в кормление и не знал забот.

— Не все то мед, что сладко, — улыбнулся Константин. — Великий князь, может, и рад бы был так сделать, да захотят ли рязанцы князей-предателей над собой. Ярослав и года не удержался в Рязани, а этим-то живо головы бы свернули. Особливо князю Олегу. Видимо, вскорости сие и случится, уж больно князь Всеволод Чермный хочет добраться до него, помститься за пленение и чинимые унижения его дочери — жене князя пронского Михаила. А вот и сам князь Олег, легок на помине, — кивнул Константин в сторону вышедшего на высокое крыльцо княжеского терема приземистого, дородного мужика в малиновом кафтане. Уперев руки в бока и выпятив внушительных размеров живот, он с явным удовольствием наблюдал за работой челяди. Заметив княжичей, Олег помахал им рукой.

— Поехали отсель, — предложил Юрий брату. — Уж больно смердит!

Город пылал. Огонь играючи перекидывался от одной избы к другой, взлетал вверх по башенкам теремов, лизал купола и кресты церквей. Черные хлопья, кружась, падали на плечи и головы, забивались в распахнутые, орущие рты рязанцев, покрывали слоем залитое кровью место скорой казни виновных в бунте мужиков.

Великий князь был угрюм, сердце его болезненно ныло, затрудняя дыхание. Обернувшись к стоявшим позади него сыновьям, он тихо произнес:

— Не радуюсь я принижению врага своего, а плачу вместе с Рязанской землей, скорблю по убиенным, но иного пути усмирения смуты не вижу. Когда время придет и меня призовет Господь пред очи свои, хочу вам оставить княжество Володимирское великим и спокойным. О том радею, проливая кровь людскую. — И уже тише добавил: — Бог мне в том судья.

— Прости, великий князь, что не ко времени, — склонив голову на грудь, замер перед Всеволодом Кузьма Ратьшич. — Прислал мя воевода Степан Здилович. Дозволь слово молвить?

Князь разрешающе кивнул.

— Многие рязанцы своеволием ушли в Белогород, что недалече от Рязани, и заперлись там за градскими воротами.

Всеволод удивленно вскинул брови:

— С моей волей не считаться! Да как они посмели?!

Князь побледнел и, смахнув со лба капельки пота, неожиданно осевшим глухим голосом приказал:

— Город сжечь!

Тросна.

1.

С обильными снегами, метелями в конце декабря запоздало пришла зима. Мороз крепчал день ото дня, заставляя всякую божью тварь прятаться в тепло. Владимирский торг на время замер, улицы и площади города опустели, и лишь редкий прохожий, спрятав голову в воротник тулупа, скоренько пробегал по великой надобности. Только воротные сторожа, превозмогая непогоду, несли службу ратную да звонари призывали в урочное время колокольным перезвоном крещеный люд на службу в церковь.

В соколичем доме жарко натоплено, а все из-за нее, из-за Дубравы. Привез Роман разом осиротевшую девушку из-под Рязани чуть живую, в жару метавшуюся. Не одну ночь просидели в бдении у постели раненой рязаночки отец с сыном, деля с ней и боль потери близких ей людей, и горечь от нанесенных обид владимирскими дружинниками. Силы медленно возвращались к девушке. Только через два месяца встала она с постели, доставив этим радость не только Федору Афанасьевичу и Роману, но и Юрию, который стал частенько бывать в соколичем доме. Поначалу Дубраву тяготило присутствие княжича. В нем она видела причину всех своих бед. И даже когда Роман рассказал девушке, что Юрий спас ей жизнь, изменив направление удара сабли, она не поменяла своего отношения к княжичу. Но сердце девичье отходчиво…

Рана на плече затянулась, но частенько о себе давала знать, ибо, приняв на себя обязанности хозяйки дома, Дубрава взвалила на свои плечи и нелегкую женскую работу. Но и Роман, и живший в услужении Семка суздальский, и сам Федор Афанасьевич помогали ей во всем, относясь к ней один — как к сестре, другой — как к хозяйке, третий — как к дочери. С появлением Дубравы дом наполнился душевным теплом, добротой и радушием. Одно омрачало Федора Афанасьевича: частые посещения Юрия, его пылкие взгляды, подарки. Видя, что и Дубрава оживляется с приходом княжича, Федор Афанасьевич мрачнел еще больше. Он понимал, что влечение Юрия к безродной рязаночке принесет ей боль и огорчения.

— Что-то тихо у нас ноне, — потягиваясь так, что косточки хрустнули, громко произнес Федор Афанасьевич и, глянув на вяжущего рыболовную сеть сына и склонившуюся над шитьем Дубраву, предложил: — Роман, Дубравушка, спойте, потешьте душу. Не то ветер за окном такую тоску нагнал, что впору самому завыть.

— А какую же песнь завести? — мягко улыбнувшись, спросила девушка. — Порознь-то мы их немало знаем.

— Спой одна. Романа я уже, почитай, лет десять слушаю, а твой голосок для меня нов. Душевный голосок. Отродясь такого не слыхивал.

Девушка зарделась от похвалы.

— Токмо песни-то у меня все грустные, девичьи.

— А ты спой ту, давешнюю, про добра молодца и красну девицу да про половецкий набег, — подал голос Роман.

Дубрава согласно кивнула, встала и, поправив прядь волос, выбившуюся из-под платка, тихонько повела:

Ой как тучи черные собиралися С поля Дикого, половецкого, С поля Дикого, половецкого, Грозя Русь сломать, яко веточку.

Голос глубокий, грудной.

«Вот бы ее Роману в жены. Голосиста! Лицом красна и не по летам таровата, так нет же! Роман увалень увальнем сидит! Вот девка и тянется к княжичу. Хотя виду-то не кажет, да разве можно скрыть такое… — улыбнулся мыслям Федор Афанасьевич. — А Юрий перед девицей, что петух перед курицей, не соловей, а заливается. Да Всеволод не позволит ему взять в жены простолюдинку. Великому князю нужны невесты знатных родов, чтобы брачным ложем привязать когось к земле володимирской. Вон, Верхуславу-то осмилетней отдал за Ростислава Рюриковича да и сына своего Ярослава в шестнадцать лет повенчал с дочерью хана половецкого Юрия Кончаковича, дабы было на кого опереться в своей борьбе с Диким полем. А старшего сына Константина еще в десятилетнем возрасте женил на внучке Романа Смоленского Агафье. Да и Юрий сам-то, не познав толком женской ласки, в пятнадцать лет овдовел, — любуясь девушкой, размышлял Федор Афанасьевич. — Жаль Дубраву… чует сердце, опалит она душу свою светлую костром, что называется любовью».

Краса-девица вышла на крыльцо Вышла на крыльцо, на высокое, Поклонилась добру-молодцу И сказала ему слово доброе: — Ты возьми свой меч, добрый-молодец; Прогони поганых половцев за речку. Буду ждать-пожидать с победою.

Внимая сказу, ни Федор Афанасьевич, ни Роман не обратили внимания на то, что в горницу вошел Юрий. Не желая прерывать пения, он сел на лавку тут же у входа и замер, невольно завороженный голосом и красотой девушки. Горячая волна поднялась к самому горлу, перехватило дыхание. Юрий шумно вздохнул и тем выдал свое присутствие. Девушка оборвала песню на полуслове, поклонилась княжичу поясно. Роман и Федор Афанасьевич приветствовали также поклоном.

— Чего же ты, князь, у входа, проходи в горницу, — засуетился Федор Афанасьевич. — Гость — он в радость. Дубравушка-доченька, принеси-ка нам медку хмельного, что я надысь из Мурома привез, — и, обращаясь к княжичу, добавил: — Медок-то хорош! Ты такого не пивал!

Но Юрий жестом остановил радушного хозяина.

— Не мед пить пришел я, а сына твоего, Романа, позвать за собой. Иду походом. Хочу его в войске своем видеть, — скосил глазом княжич на остановившуюся в дверях горницы Дубраву. — Посылает великий князь меня с дружиною поучить уму-разуму князя пронского Михаила да Изяслава Владимировича — князя рязанского. Не уймутся никак князья, злобствуют. Пожгли землю московскую, села разорили, мужиков посекли, грозятся Володимир воевать.

— Куда им! Разве то воины? — усмехнулся в бороду Федор Афанасьевич и осекся, увидев гневно сдвинутые к переносице брови Юрия.

«Чего же это я, старый пень, вовсе глузду лишился! Княжич перед девкой красуется, а я его супротивников умаляю!».

— Это я к тому, — поправился Федор Афанасьевич, — что супротив великого князя им не устоять.

— Им и против меня не сдюжить, — уверенно произнес Юрий и, обернувшись к Роману, спросил: — Так пойдешь со мной на бунташных?

— А чего не пойти? Пойду, коли батюшка твой отпустит меня. Я для него списки делаю с ромейской книги.

— Не твоя печаль, отпустит, — уверенно произнес Юрий. — К нему вчера епископ Никифор двух монахов прислал, так они ромейскую грамоту разумеют и зело споры на руку. Так что, великому князю ты теперь без надобности. Токмо седьмица на сборы дадена, поспеши! — кивнул Юрий Роману и, не увидев в горнице Дубраву, порывисто шагнул в двери.

Девушка поджидала его в сенцах.

— Ты, князь, береги себя, — прошептала Дубрава чуть слышно. Неожиданно она прильнула телом, обвила его шею руками. Накинутая на плечи шуба упала к ее ногам. — Я буду молиться за тебя, — и еще тише добавила: — Люб ты мне, князь. Так-то люб, что и жизнь не в жизнь, и свет не в радость.

Княжич оторопело замер, безвольно опустил руки. Больно неожиданным было признание девушки, до недавнего времени отвергавшей все его ухаживания. Юрий, в свои девятнадцать, уже не раз бывал в горячих объятиях и краснощеких, пышущих здоровьем, ядреных дворовых девок, и пылких, страстных половчанок, купленных для услады гостей купцом Никодимом. Но спасенная им рязаночка и манила его прелестью своего стана, крутизной бедер, мягкой припухлостью губ и в то же время пугала. В ее огромных, черных зрачках, под длинными густыми ресницами, таилась такая всесжигающая страсть, что Юрий, осознавая это, и желал, и боялся.

— Ты молчишь? — дрогнула голосом девушка. Она быстро отстранилась и, чуть сдерживая рыдания, проронила: — Коли так, прости меня, князь, речи неразумные, что открылась ненароком, что помыслила о тебе.

Девушка подхватила с пола шубу и хотела было уйти, но Юрий удержал ее за руку:

— Постой, Дубравушка. Это ты прости меня, что не сразу слов твоих уразумел, что стою перед тобой, яко древо бессловесное. Не чаял я услышать такое! Ведь ты еще с Рязани запала мне на сердце, завладела думами моими, сна лишила. С другими-то я говорлив, а гляну в твои глаза-омуты, и язык будто колода, не сдвинуть. Люба ты мне, Дубравушка. С того самого первого дня!

Юрий мягко привлек девушку и припал к ее таким желанным губам.

— Прощай, лада моя. Идти мне надобно.

— Прощай, князь, — прошептала девушка. — Храни тебя Господь, — и, уже уходящего, перекрестила трижды.

2.

— Долго ли нам мужиков зорить да избы их худые жечь? Словно тати по земле московской ходим! — возмущаясь, воскликнул князь Михаил. Он сидел на куче валежника, завернувшись в подбитый мехом плащ, насупленный, словно сыч. Несмотря на идущие горячие волны воздуха от пылающего костра, его знобило. Князю Михаилу в тягость было походное житье, ночевки по черным курным избам, более чем двухмесячное скитание по заснеженным лесным дорогам. Любивший домашний уют, сытое житье, размеренный, устоявшийся уклад жизни, князь проклинал тот день, когда согласился на уговоры Изяслава отомстить князю Всеволоду Юрьевичу за разорение земли рязанской, пленение рязанских князей и изгнание из Пронска. Ему хорошо бы было и в Киеве, под крылом Всеволода Чермного, да только жена его, дочь великого князя киевского, осталась в Пронске. А княжит там сегодня князь муромский Давид, посаженный на княжение Всеволодом Юрьевичем. Вот и беда у Кир Михаила: ни жены вызволить, ни в Киев вернуться.

— К Москве ходил, и что? О тесовые ворота лбы порасшибали и ушли, — не унимался Михаил.

— А чего же ты хотел? — нехотя отозвался князь Изяслав. — С тремя-то сотнями воев города не взять. Дал бы тебе твой тесть, Всеволод Чермный, тысяч пять, тогда бы и Москве не устоять.

Изяслав, завернувшись в большую медвежью шкуру, завороженно глядел на змеящиеся по сухому лапнику языки пламени костра. Изнеженность князя пронского, жалобы на судьбу и боязнь Всеволода, князя владимирского, все больше раздражали его. Для Изяслава, выросшего в седле, не имевшего своего удельного княжества, поход был тем самым уделом, который кормил, придавал его жизни смысл. Он понимал, что разорения своих земель князь владимирский не потерпит, а значит, не замедлит явиться Всеволодова дружина. Эта маленькая месть грела душу, тешила его тщеславие. Вот только Михаил досадно путался под ногами, мешая его замыслам. Однако приходилось мириться с князем пронским. Только его тесть, киевский князь Всеволод Чермный, мог противостоять Всеволоду Большое Гнездо, а значит, и ему, Изяславу Владимировичу, был отцом и заступником.

— Чего ты хочешь? — с раздражением спросил Изяслав.

Поднявшись с кучи валежника, Михаил решительно произнес:

— Не подобает мне, князю пронскому, по лесам скитаться. Уйду я в Волок Ламский иль еще куда. До тепла поживу, а там видно будет. Может, решится наконец-то великий князь Всеволод Чермный пойти походом на Володимир, тогда и мне дело найдется. А нет, так пойду в Киев, просить нового удела. Спина, чай, не переломится от просьб-то.

— А как же гордость княжеская?

Михаил усмехнулся в бороду.

— С гордости сыт не будешь и на перины лебяжьи не возляжешь. Хочешь, пойдем со мной, — предложил он.

— Нет, князь, — затряс кудлатой головой Изяслав. — Я еще душу свою не натешил, еще не всех купцов володимирских на копье взял, Всеволода Юрьевича не раззадорил. Уж больно мне хочется узнать: сколь велико терпение князя володимирского.

— Воля твоя. Пронских воев тебе, князь, оставляю. С собой же беру токмо сотню киян да охрану. С меня станется, — и, жестом подозвав к себе боярина Хлопова, приказал: — Поднимай гридей, уходим. Князя же Изяслава воинов не тревожь. Они остаются.

Ближе к полудню полторы сотни конных воинов потрусили по заснеженному полю в сторону чернеющей избами деревеньки. Изяслав Владимирович провожал их до опушки леса. Глядя вслед удаляющимся всадникам, он с облегчением выдохнул:

— Так-то оно лучше. Можно теперь ростовцев, суздальцев потревожить, а то и володимирские посады пожечь. Вот-то потеха будет, — рассмеялся Изяслав.

Но планам князя не суждено было сбыться: он еще не знал, что дружина, посланная великим князем Всеволодом Юрьевичем, уже ищет его на Голубине, дышит ему в спину и скоро настигнет.

3.

Март. Ночью еще морозно, а с восходом солнца снег подтаивает, оседает, сереет. Небо бездонно, воздух чист до серебряного звона. Дышится легко, свободно, полной грудью. Оттого руки наливаются силой, и хочется рубить врагов неустанно. Но бунташные князья избегают честного боя, прячутся по лесам, разбойничают на дорогах.

Не без гордости поглядывает Юрий Всеволодович на свою дружину: одеты, обуты, сыты и кони под воинами справные.

— Так что, нет вестей от сторожевого полка? — в который раз спрашивает Юрий своего воеводу Жирослава Михайловича. Тот, пряча улыбку в густую, с проседью, бороду, басовито отвечает:

— Нет, князь, посыльщиков не было.

Ему-то, не раз ходившему в походы с Всеволодом Юрьевичем, знакомо чувство нетерпения, и потому он уверенно добавляет:

— Не тревожься, князь. Как боярин Дорофей Федорович настигнет Кир Михаила да Изяслава Владимировича, даст знать.

Впервые Юрий ведет войско.

«Не оплошать бы, — тревожится князь. — Вон брат старший, Константин, и покняжить успел, и дружину водил походом. Меньшой брат, Ярослав, тоже покняжил немало: и в Переяславле, и в Рязани. Только мне отец удела не дал. Может, потому что не женат? Двадцать уж скоро, пора. Вот вернусь из похода, упрошу отца, чтобы разрешил мне жениться на Дубраве».

Юрий тяжело вздохнул. Перед глазами всплыл образ девушки, провожавшей войско за посады владимирские, его, Юрия, провожавшей.

Обернувшись в седле, Юрий Всеволодович встретился взглядом с Романом, и тот, повинуясь немому приказу, подъехал ближе.

— Что-то тревожно мне, — тихо проговорил князь. — Поезжай вперед, догони сторожевой полк. Прознай, что там у Дорофея Федоровича, и возвращайся немедля.

Словно ветром смахнуло Романа. Только комья снега из-под копыт да посвист удалой.

Глядя вслед молодцу, позавидовал Юрий, что не может уже так же вольно, птицей, пронестись по заснеженному полю: дружина за спиной его, а потому видом своим должен князь внушать воинам уверенность и силу.

К полудню вернулся Роман, и не один. В сопровождении десяти гридей приехал воевода боярин Дорофей Федорович. Так же как и Юрий, он был молод, горяч и жаждал сражения, но, повинуясь княжеской воле, не посмел напасть на расположившегося лагерем противника.

— Князь Изяслав стоит на Тросне. Кир Михаила же с ним нет. Он ноне на Литове, — деловито докладывал воевода. — С Изяславом сотни три. Нас не ждут, трапезничают. Видно, собрались и заночевать на месте том, ибо палатки поставлены, хвороста нарублено много. Костры ночью жечь, — пояснил Дорофей Федорович.

— А где ратники твои? — забеспокоился Юрий.

— Я их отвел подале, дабы не обнаружить случаем себя. Да, вот еще что, — озорно сверкнул глазами Дорофей. — Тяжелые доспехи у них в сани сложены, а мы те сани умыкнули.

— А ну хватятся?

— Да нет же, — махнул рукой воевода. — Они сани-то те в стороне поставили, за лошадьми.

— Смотри, воевода! Коли чего, с тебя спрос, — улыбаясь, погрозил перстом Юрий. — Веди!

Только на подходе к лагерю владимирская дружина была замечена дозором, но поздно. Захваченные врасплох, воины Изяслава не успели даже вооружиться, сесть в седло, как падали под мечами владимирцев. Юрий рвался к палатке с княжеским стягом у входа. Ему очень хотелось схватиться с Изяславом, но даже меча обагрить Юрию не дали. Роман, гриди охраны рубились впереди, закрывая его стеной. Вот и княжеская палатка изрублена, а Изяслава нет. Позже от пленных воинов пронской дружины узнали, что князь рязанский бежал, бросив стяг княжеский и воинов. Несмотря на то что владимирцы не потеряли ни одного дружинника, лишь было несколько раненых, Юрий был раздосадован.

— Ты где же это так научился мечом махать? — спросил Юрий Романа, отметив во время сражения его необычное умение владеть оружием.

Роман застенчиво улыбнулся, оказавшись в центре внимания окружавших Юрия гридей, с готовностью ответил:

— Поначалу отец учил, а потом сам: видел, как поганые своих молодых воинов учат саблей владеть, — повторял за ними; потом у ромеев не раз видел схватки воинов; на турнирах в Константинополе даже свеев видел. Зовут их рыцарями, а живут они у холодного моря. Очень умелые и жестокие воины.

— Будет об этом, — остановил рассказ Романа князь. — Свеи далеко от нас, свои же рядом, и они намного опаснее. Ты вот что, когда вернемся, приемы боя иноземного покажи непременно.

— Как прикажешь, князь, — склонил голову Роман.

После скоротечного сражения на Тросне владимирцы пошли на Литову, но Кир Михаила там уже не было. Прослыша, что Изяслав Владимирович разбит, он бежал в Киев к своему тестю. Юрий же вернулся во Владимир и был встречен колокольным перезвоном и всем народом владимирским.

4.

Меды и брага, вино ромейское лились рекой, столы ломились от яств — то великий князь Всеволод Юрьевич потчевал ратников и народ владимирский, празднуя победу над князьями-разбойниками. Радостно на душе у князя, светло. Есть на кого землю владимирскую оставить, кому великий стол передать. Что Константин, что Юрий — оба достойны стать во главе рода. «Юрий-то даже покрепче будет, — отметил великий князь, сравнивая сидящих рядом сыновей. — Константин мягок, сердоболен, видно, в мать пошел, а Юрий весь в меня: решителен, горяч, нетерпелив. Да ничего, жизнь пообломает, поумнеет, остепенится, дай срок».

Князь медленно поднялся с высокого резного кресла, обвел пирующих взглядом.

— Полны ли чаши? — привлекая внимание, возвысил Всеволод голос.

Рев был ему ответом.

— Ноне славим мы дружину володимирскую, воевод, сына моего Юрия. Бог даровал им победу. И победа сия да будет предупреждением врагам нашим, да возвеличит землю володимирскую и укрепит порубежье. Осушим же чаши во славу!

— Слава великому князю!

— Слава князю Юрию!

— Слава! Слава! Слава! — гремело за столом и эхом отдавалось на княжеском дворе, на площадях и улицах города. Владимир праздновал победу.

Уж за полночь Юрий покинул пир. Он с трудом пробрался через двор, заполненный пирующим народом, и вскоре оказался у соколичего домика, погруженного во тьму. И только одно окно — окошко ее светелки — теплилось светом.

«Ждет!» — радостно екнуло сердце.

Юрий взбежал на высокое крыльцо: дверь оказалась не запертой, как не запертой оказалась и дверь, ведущая на женскую половину. Юрий прошел по узкому коридору и осторожно толкнул дверь светелки. Освещенная одиноко горящей свечой, Дубрава стояла, прислонившись спиной к стене, простоволосая, в белой льняной рубахе.

— Пришел! — со стоном выдохнула девушка и медленно опустилась на стоявший рядом столец: томительное ожидание окончилось и силы оставили ее.

Юрий опустился перед ней на колени, прижался лицом к горячим ладоням.

— Дубравушка, лада моя, ждала ли? Рада ли возвращению моему? — шептал Юрий, целуя ее руки.

Девушка приподняла ему голову, глянула в глаза, словно опалила, молча прильнула к его губам. Кровь горячей волной ударила в голову. Хмельной от выпитого вина и девичьих поцелуев, Юрий поднял Дубраву на руки и прошел в спаленку, где белым облаком возвышалось ложе.

Светало. Утомленные, пресытившиеся ласками, они лежали, тесно прижавшись друг к другу, слушая удары сердец. Первым нарушил молчание Юрий. Склонившись к самому уху девушки, он прошептал:

— Дубравушка, милая, лада моя. Ночь на исходе, и я не хочу, чтобы меня видели выходящим из ложницы. — Помолчав, он добавил: — Люба моя, жизнь без тебя не в радость. Хочу просить отца дозволения жениться на тебе.

Девушка вздрогнула, зябко повела плечами. Накрыв его губы ладошкой, она с нескрываемой горечью тихо проговорила:

— Не быть горлице рядом с соколом, не лежать на княжеском ложе холопке. А любить мне тебя никто не запретит. Прошу, любый мой, коли хочешь быть со мной, не ходи к князю, не говори ему о нашей любви. Прознает великий князь про нас, чует мое сердце, разлучит.

Юрий упрямо тряхнул головой и хотел было возразить, но Дубрава закрыла его губы поцелуем.

— Не торопи время, — прошептала она. — Любовь — бездонный колодец, а мы сделали только первые глотки.

Новгород Великий.

1.

Лень и скука одолевали князя Мстислава, старшего сына Мстислава Храброго, в захудалом Торопце. После богатого и славного Киева, где Мстислав воевал против Всеволода Чермного на стороне Рюрика и Мстислава Романовича, после людного и гостеприимного Смоленска Торопец показался Мстиславу серым и неуютным. Пиры и охота ему скоро наскучили, долгие, умные беседы с духовником отцом Лукой утомляли и вызывали зевоту, а лица приехавших вместе с ним в Торопец бояр раздражали. Последние дни князь часами лежал без движения на ложе, уставившись в потолок, и лишь изредка по вечерам выходил на крыльцо княжеского терема подышать весенним морозным мартовским воздухом.

— Уж не захворал ли князь Мстислав? — перешептывались дворовые, тенями скользя по терему, страшась, не дай бог, нарушить покой князя. Затосковала и дружина княжеская. Для Торопца даже три сотни воинов оказались тяжелым бременем, а тут еще бояре пришлые: корми, пои. Загоревали и торопчане.

Какое же облегчение испытали все, когда пронесся слух: новгородцы зовут Мстислава на стол. А вскоре и послы новгородские появились на княжеском дворе.

Мстислав, не поверив этому, даже вышел на крыльцо.

Забегали слуги, зазвенели чашами, запахло в княжеских палатах хмельным медом, квасом, жареным мясом…

— Вы — гости мои! — загремел голосом Мстислав, обращаясь к новгородцам. — И пока вина и хлеба моего не отведаете, о делах, кои привели вас ко мне, слушать не буду.

Пир удался на славу. Пили чаши за здравие князя торопецкого, за его дружину, за Великий Новгород, помянули добрым словом и покойного князя Мстислава Храброго, много лет служившего новгородцам. Из-за столов послов выносили на руках и раскладывали почивать по лавкам. Князь же Мстислав встал из-за стола, будто и не пил. Призвав к себе ближних бояр и воевод, бывших также в застолье, строго спросил:

— Поди, не токмо вы меды вкушали, но и про дело помнили? Ответствуйте, с чем пришли новгородские послы? Чего от них ожидать?

Один из бояр, дородный, седобородый, с багровым шрамом через лоб, с трудом поднялся из-за стола и, борясь с хмелем, произнес:

— Дозволь мне, князь. Не суди, коли что не так, токмо это не посольство града Новугорода. Как я уразумел, то посланнники бояр новгородских, кои недовольны княжением Святослава, сына Всеволода Юрьевича, князя владимирского. Хотят они Святослава из града изгнать, а тебя, князь, посадить на княжение.

— Верно ли говорит боярин Любич?

— Промеж послов шел о том разговор, — закивали, затрясли бородами бояре, подтверждая слова Любича.

Призадумался Мстислав, и было над чем. Принять предложение новгородцев и сесть на стол заманчиво и достойно, но вот удержаться на месте том трудно. Ведь идти в Новгород — это не только сместить малолетнего Святослава, а встать супротив великого князя Всеволода, супротив всей земли владимирской. Достанет ли сил? Пойдут ли новгородцы за ним?

— Вот что, бояре, — произнес Мстислав, вставая, — утро вечера мудренее. Утром и решим, как поступить с посольством новгородским. Послам же отсыпаться до полудня. Ты, Любич, готовь дружину, торопецких воев тож собери, пригодятся. Даю тебе на то ночь, ну и завтрашний день до полудня.

Видя оживившегося князя, возбужденно горящие глаза его, поняли бояре, что Мстислав уже решил: быть ему на новгородском столе, быть войне с землей владимирской.

Мстислав принимал посольство один. О чем говорил он с новгородцами, никто не ведал, но послы покинули Торопец обласканными и довольными. А поутру князь Мстислав во главе дружины и торопецкого ополчения выехал за ворота города. Все считали, что он направляется в Новгород, дабы занять новгородский стол, но князь повел свое небольшое войско к Торжку.

Захватив город, он пленил бояр владимирских и наместника, поставленного Всеволодом блюсти его интересы, заковал их в цепи и посадил в земляную тюрьму. В Новгород же Мстислав отправил своего воеводу, боярина Любича.

2.

Славен град Новгород. Не зря называют его Великим. Ибо велики его земли, и простираются они до чуди и ветов на западе, корелов и Студеного моря на севере, до земель волжских булгар на востоке, а на юге граничит Великий Новгород с землями полоцкой, смоленской и владимирской. Богата земля новгородская! Много рыбы в реках и озерах, зверя в лесах, плодовита земля и желанна для пахарей. Богатеют города новгородские: Псков и Изборск у Чудского озера, Новгород на Ильмене, Белоозеро, Ростов. Немало и данников у Новгорода: чудь и нерома, ямь и чудь заволочьская, пермь и печора, югра и далекая вятка. Погосты новгородские по сбору дани простираются аж до самой Северной Двины.

Красив и велик град-Новгород. На обоих берегах Волхова раскинулся и Великим мостом соединяется. На левом берегу кремль высится, белокаменной стеной опоясанный, за ней Софийский собор и церковь Борисоглебская вознеслись в синь небесную куполами. Напротив кремля — торг, Ярославово дворище, вечевая площадь, дворы купцов иноземных и церкви, купцами новгородскими возведенные: Иван на Опоках, Богородица на Торгу да Варяжская божница. Далее идут дворы боярские, купеческие.

На правом берегу Волхова, на Словенском холме, также стоят терема боярские, хоромы купеческие, церкви и монастыри, и до самого Волхова, что с левого берега, что с правого тянутся «концы» и улицы: Щитная, Кузнецкая, Гончарная, Плотницкая…

Берега Волхова, в дерево забранные, обросли пристанями, и у этих пристаней по теплу кораблей и лодий стоит множество. Народ же новгородский — все больше ремесленники да купцы — работящий, вольный, но орастый. Чуть что — в вечевой колокол… и ну орать, а кто супротив люда новгородского, того в мешок с камнями и с высокого моста в Волхов.

Сегодня в Новгороде с самого утра сумятица.

Бухнул кто-то в вечевой, и повалил народ на Ярославово дворище, на площадь.

— С чего сполох-то подняли? — на ходу вытирая черные от смолы руки, поинтересовался Лука Меньшой у проходившего мимо скорняка Фрола. Тот, недовольный, что оторвали от дела, сердито бросил:

— Кабы знал, в чем тут дело, не пошел.

— И то верно, — согласился Лука, прибавляя в шаге. — А я надумал бочку смолить. Токмо начал, а тут сполошный загудел.

— Погодь, мужики, — догоняя Фрола с Лукой, выкрикнул Пантелеймон, седобородый, сухонький, припадающий на левую ногу старик. Шел ему восьмой десяток, но был он подвижен, жилист и задирист неимоверно. — Я тож с вами.

— Сидел бы уж дома на печи, пень трухлявый! Не то затолкут в толпе-то. Народу вон сколь прет, — посоветовал Фрол.

— А ты, сосед, за меня не пекись, я и сам кого хочешь затопчу, — воинственно потряс кулаком дед Пантелеймон. — В прошлый раз, когда за князем Святославом посылали, кто народ вразумил, что надоть на стол сажать сына Всеволодова? Я!

— Не ты один…

— Так что с того, что не один. И ныне послужу Новгороду.

— А почто в колокол бьют? — подал голос Лука Меньшой.

Дед Пантелеймон вскинул мохнатую бровь и важно ответил:

— Князя звать нового!

— А как же Святослав?

— Неугоден! В шею его!

Народ, заполняя площадь, многоголосо гомонел. Родичи и знакомцы при встрече обнимались, радостно похлопывая друг друга по спинам и плечам. Вроде бы и в одном городе живут, а за делами видятся нечасто. Тут же случай привел: вече [41] . Несмотря на мартовскую хлябь под ногами и холодный ветер с Волхова, дышалось легко, радостно: весь Великий Новгород на площади, силища-то какая! И каждый пришедший на вече ощущал себя частичкой этой силы.

Но вот появились бояре новгородские, посадник Твердислав, в окружении священников архиепископ Митрофан.

Лука Меньшой, раздвигая плечами толпу, пробирался ближе к каменной степени [42] и все тянул шею, высматривая князя Святослава. Не найдя того, обернулся с вопросом к поспешавшему за ним Фролу:

— Слышь-ко, сосед, а князя-то малолетнего не видать.

— И то верно, — согласился Фрол. — Дружины его тож не видно, да и бояр володимирских один Лазарь. Вона стоит возле владыки, — указал он перстом.

— А тот, что слева, в синем плаще и высокой меховой шапке? Кто он?

Фрол пристально вгляделся и, всплеснув руками, воскликнул:

— Так знаю я его! Видел года два тому в Смоленске. То воевода торопецкого князя Мстислава боярин Любич. Вот принесла нелегкая! Должно быть, прав был дед Пантелеймон: бояре Мстислава звать надумали. Жили себе тихо, так нет же! Теперь закрутится…

Между тем архиепископ Митрофан осенил вече крестным знамением, и на возвышение поднялся посадник новгородский.

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! — поклонился Твердислав народу поясно. — Князь Мстислав Удалой челом бьет земле новгородской. По воле его приехал к нам воевода, боярин Любич. У него слово Мстиславово.

В полной тишине воевода Любич вышел на край помоста, сняв шапку, перекрестился на кресты Софийского собора, поклонился народу новгородскому и зычно выкрикнул в толпу:

— Князь Мстислав Мстиславович шлет слово свое из Торжка, кои град был взят на копье и освобожден от бояр Святославовых.

Воевода не торопясь достал из-за пояса свиток с посланием князя и принялся читать:

— «Кланяюсь я Святой Софии, гробу отца моего и всей земле новгородской! Ведомо мне, что угнетают вас бояре володимирские, лишили прежних вольностей и живете вы в страхе пред князем Всеволодом. А Новгород есть отчина моя и защитник я вам. Пришел я в землю новгородскую восстановить древние права ваши, а обидчиков наказать. В том крест целую!».

Боярин свернул свиток и, поклонившись народу, отошел в сторону.

— Ишь ты, как поклоны-то бьет. Будто не он, а мы бояре, — ухмыльнулся Фрол, толкая локтем в бок Луку.

Тот, сдвинув шапку на лоб, озадаченно чесал затылок.

— От одного поклона спина у боярина не переломится, а нам-то с приходом Мстислава кабы голов не потерять.

— Не пойму, к чему ты клонишь?

— А к тому, что радости нам от прихода Мстислава ждать не пристало. Всеволод-то володимирский от Новгорода обиды не стерпит. Князю торопецкому что, сел на коня и был таков, а нам от своих дворов не уйти.

— Неужто войне быть?

— Не миновать того, — вздохнул тяжело Лука.

— Бог с тобой! Не надо нам этого.

— Знамо дело, не надо. А ты народ послушай да и мозгами раскинь. Вон боярин Лавр бородой затряс, сейчас народ посмешит.

На помост, с трудом передвигая ноги, проплыл тучный, словно копна, в длиннополой медвежьей шубе боярин Лавр Никитич. Огромный живот не давал ему возможности ни поклониться, ни крест положить как положено, и потому он ограничился кивком.

— Надобно нам князя Мстислава на стол звать, — с трудом, пыхтя и надувая щеки после каждого произнесенного слова, изрек боярин. — Молодший сын Всеволода Юрьевича еще дитя неразумное. Зачем нам такой-то? Нам князь надобен, чтобы заступником был перед ворогом, чтобы вольности новгородские чтил да не перечил боярам… Тьфу ты! — топнул Лавр Никитич от огорчения ногой. — Не о том я. Чтобы народу новгородскому не перечил, — поправился он, но было поздно. Новгородцы уже зашлись хохотом.

И из толпы понеслось:

— А что, князь Святослав не слушает советов боярских?

— Да нет же, у князя свои советчики — володимирские. Вот нашим-то боярам и обидно!

— Лавр Никитич, да ты бы не на нас топал, а на Святослава. Вот напугал бы мальца! — кричали новгородцы, залихватски улюлюкая и свистя.

На помост взошел боярин Роман. С трудом уняв толпу, он, тяжело чеканя каждое слово, прогудел:

— Вам бы только рыготать, — осуждающе покачал головой боярин. — А того не видите, что правит нами не Святослав, а отец его — князь Всеволод. И коли не изгоним мы Святослава с боярами, быть нам под Володимир-градом. Князя же торопецкого мы знаем. Отец его, Мстислав Храбрый, долгие годы был нам опорой, заступником земли новгородской, и Мстислав Удалой послужит нам також!

— Верно!

— Верно говорит боярин! — послышались выкрики из толпы.

— Звать Мстислава на стол! А Святослава — в Волхов!

— И бояр володимирских також с моста!

— Всеволод купцов наших на земле володимирской имал, товаров лишил! А нам что, на его бояр молиться? Не святые, чай! В Волхов их!

— Пожечь дворы бояр володимирских!

Видя, куда клонится народ, вышел на край помоста архиепископ Митрофан. Его рыжая бородища затрепетала на ветру, а голос, будто сполошный колокол, пронесся над вечем:

— Уймись, земля новгородская! Грех то — измышлять супротив дитяти безвинного. Сами позвали вы его на стол новгородский, крест целовали ему. Клятву преступаете!

— А ты шибко-то не шуми, владыка. Нас напужать трудно! А ну, мужики, поможите мне.

Десятки услужливых рук потянулись к Пантелеймону и, подняв его, выкатили на помост. Дед оправился и, подбоченясь, выкрикнул встречь епископу Митрофану:

— И то верно, владыка, звали мы Святослава на стол княжеский, а тебя кто звал? Никто! Ты сам пришел. А самозваных нам не надобно! Тебя над нами князь володимирский поставил, вот и ступай к нему. — И, обращаясь к народу, миролюбиво закончил: — На князя же Святослава мы не в обиде. Пущай поживет у тебя, владыка, на дворе, да и бояре володимирские тож с ним. Не объедят, чай. А приедет в Новгород князь Мстислав, тогда и решим, что с ними делать. Так, мужики?

— Верно!

— Верно говоришь, Пантелеймон! У Всеволода купцы новгородские по порубам сидят, коли что, так Святослава с боярами обменяем на наших-то, — слышались одобрительные выкрики.

Судили и рядили новгородцы до самого вечера. Накричавшись до хрипоты, сошлись в одном: звать на стол новгородский князя Мстислава Мстиславовича. Малолетнего же князя Святослава с его боярами и дружиной заключить в архиерейском доме и держать под стражей. По приходе же Мстислава Удалого в Новгород в знак величайшего доверия и расположения передать ему опальных владимирцев.

Колокольным перезвоном, радостными криками встречали новгородцы князя Мстислава. Тот, в праздничные одежды разодетый, в окружении бояр въезжал в город. За ним следовала дружина.

«Это не Торопец, не Торжок и даже не Смоленск… Господин Великий Новгород! И он у моих ног! — размышлял Мстислав, вглядываясь в ликующие лица горожан. — Супротив Великого и Володимиру не устоять».

— Любо ли тебе, государь, глядеть на все это? — чуть наклонившись вперед, заискивая, спросил у Мстислава боярин Роман. Он и еще несколько бояр новгородских по решению веча выехали в Торжок, дабы сопровождать Мстислава в Великий Новгород. — Ждут тебя новгородцы, и радуются твоему приходу, государь, все лучшие люди у Софии, там состоится целование креста Господня.

Мстислав молчал, и это молчание вводило в замешательство сопровождавших его бояр: доволен ли князь встречей, а может, что не так и ликование народное Мстиславу не по душе?

— Княжеский терем ждет тебя, государь, а князь Святослав в архиерейском доме, под стражей, дожидается твоего суда, — заглядывая в глаза Мстиславу, торопливо говорил боярин.

— Обид не чинили князю? — строго спросил Мстислав.

— Не изволь тревожиться, государь. Князя Святослава по-доброму спровадили из княжеского терема. При нем боярин Лазарь — разумный муж, он и дружину княжескую удержал от ненужного кровопролития. А что делать со Святославом — тебе решать.

— Надо бы пустить Святослава вольно.

— Мы хотели как лучше, — потупился боярин.

— Чего уж там, — снисходительно бросил Мстислав. — Что сделано, то сделано. Теперь надо ждать под стены новгородские Всеволода. Не по нутру князю володимирскому мой приход. Это я доподлинно знаю.

В золотом облачении, в окружении священников встречал князя на паперти Святой Софии архиепископ Митрофан. Приняв благословение, Мстислав прошел в собор, дабы преклонить колени пред святынями новгородскими да поклониться праху отца своего, князя Мстислава Храброго, и только после этого вышел к народу.

Людское море колыхалось и многоголосо шумело, заполонив площадь и прилегающие улицы, облепив высокие тыны и крыши теремов, гроздьями повиснув на деревьях.

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! — И рев многотысячной толпы был ответом Мстиславу. — Пришел я дать вам волю, защитить от притеснений бояр володимирских, от чинимых ими правежей и непомерного мыта. Я, князь Мстислав, служить буду Великому Новгороду как отец мой, Мстислав Храбрый, и також оберегать вежи земли новгородской от ворога. Целую в том крест! Но князь володимирский, Всеволод Юрьевич, не простит изгнания сына своего, а потому за пирами помнить надобно об этом. Я как ваш князь повелеваю немедля собирать дружину новгородскую, сзывать воинов по всей земле, ибо Володимир в силу вошел, и победить его будет непросто!

— Побьем володимирских!

— Веди, князь!

— Поход! Поход! — кричали новгородцы.

Эти крики и шум толпы доносились до архиерейского дома. Четырнадцатилетний Святослав, мечясь от окна к окну, дрожащим от обиды голосом выкрикивал:

— Срам! Срам-то какой! Что я батюшке скажу в свое оправдание? Почто город под собой не удержал? Не наказал новгородцев за обиды и унижение. А все ты! Ты виноват! Почто не дал дружине порубить бунташных?! — бросал он обвинения боярину Лазарю.

Лазарь на слова князя согласно кивал и тихим, вкрадчивым голосом увещевал:

— Горяч ты, князь Святослав, молод. Оттого и кровь для тебя, что водица. Загубить душу непросто. Тяжким бременем она ложится, покоя лишает. А что до новгородцев, так они что лошади степные, необузданны и дики. Тронешь одного, весь город поднимется. Нам же с Великим Новгородом тягаться не под силу. Вот батюшке твоему то по плечу. Подождем прихода володимирцев.

— А ты слышал, что голытьба выкрикивала на площади? «В воду их! В Волхов!» Это меня-то, князя, как татя, в воду?

— Прости их, князь, неразумных. То они по глупости, не по злобе.

— Отец пожег Рязань, и я пожгу Новгород! — произнес Святослав и решительно ударил кулаком по столу.

Пряча улыбку в бороду, боярин Лазарь осторожно спросил:

— И не жаль тебе города? Красив-то как, под стать Володимиру, а то и самому Киев-граду!

— Видит Бог, жаль, — как-то сразу сник Святослав и, опустившись на лавку, тихо произнес: — Но честь княжеская, уязвленная обидой, не дозволяет мне быть великодушным. Пойми ты, боярин, князь ведь я.

Удивился Лазарь услышанному. Удивился и порадовался: «То речь не отрока, но мужа. Впрок пошло князю пребывание в Великом Новгороде. Выбраться бы еще отсель подобру-поздорову».

3.

Юрий и Константин вошли в горницу разом и, склонив головы, замерли перед отцом, сидевшим за столом в глубокой задумчивости. Перед великим князем лежала раскрытая книга и, хотя за окном было еще светло, горели свечи.

— Садитесь! — указал Всеволод взглядом место напротив.

«Какие они разные, мои сыновья: Константин — бледный с лица, худой, какой-то холодный, словно старец; Юрий же весь пышет здоровьем, улыбчивый, приветливый, кровь бурлит в нем. Таким и я был в его годы, — отметил Всеволод с теплотой. — Роста бы Юрию поболе. Да ничего, с годами заматереет. Жаль, что не он первенец. Мне бы было спокойнее, коли ему княжество передать. Константин разумен, осторожен, да только бояре ростовские голову ему задурили: Ростов должен быть стольным городом. Э-эх, бояре, бояре… сколь крови они моей выпили, сколь забот доставили и не уймутся никак».

Под пристальным взглядом отца братьям стало как-то неуютно.

— Призвал я вас вот для чего, — прервал великий князь длительное молчание. — Вы, поди, уже знаете, что содеялось в Великом Новугороде. Так вот: тебе, Константин, выезжать немедля в Ростов, собирать дружину и вести ее к Москве. Ты, Юрий, собирай дружину володимирскую и веди ее тоже к Москве. А как соединитесь, то путь вам в землю новгородскую. Да идите сторожко, сел и городов не разоряйте. Не время нам ссориться со старой Русью: с Киевом, Черниговом, Смоленском. Сильна еще старая Русь. Мстиславу же передайте мою грамоту. Послушается он слов моих, отпустит Святослава с миром — уйдите, мечей не обнажая, ну, а коли кровью дело обернется, то биться до победы. И вот еще что: Ярослав пойдет с вами, а то после смерти своей половчанки он сам не свой, захирел, ходит угрюмый, мрачный. Развеяться ему надобно, а для мужа поход — первейшее дело. Во всем держите совет меж собой, слушайте Кузьму Ратьшича. Он тоже с вами пойдет, но старший над всеми — Константин. Его слово последнее, ему и ответ передо мной держать. Все уразумели? — строго сдвинул брови великий князь.

Братья склонили головы.

— Ступайте с богом, — перекрестил Всеволод сыновей и уже вслед выходившим сказал: — Там воевода за дверьми дожидается, так пусть войдет.

Кузьма Ратьшич, взопревший от долгого ожидания в гридницкой, но так и не посмевший снять с себя верхнюю одежду, предстал перед князем.

— Мы с тобой, Кузьма, не раз уже обо всем поговорили. Помни: коли что не так, с тебя спрос. Оберегай сыновей моих, особо Юрия. Сдерживай его: горяч и быстр в решениях, да как бы его горячность кровью не обернулась. Старшим же над войском я поставил Константина.

— Будь в надеже, государь, все исполню, как велишь.

— С моим словом пойдешь к Мстиславу ты, — продолжал Всеволод наставлять воеводу. — Константин о том знает и перечить не станет. Ты же Мстиславу на словах передай, что прощу ему Торжок, что сына моего под охраной держит, что поднял на меня новгородцев. Крови людской в прошлом немало пролито, не хочу более. Так и скажи об этом торопецкому князю. А теперь иди, помоги Юрию. Что-то неможется мне ноне. Тяжело. Будто на сердце камень.

Тихо подкрался вечер. В опочивальню, куда ушел после разговора с воеводой Всеволод, шум со двора не доходил, и когда на пороге появился огнищанин, первым вопросом к нему был:

— Уехал ли Константин?

— Уехал, государь. После полудня. Князь хотел было зайти попрощаться, да ты не велел тревожить тебя, я и не пустил.

«Не забыл за делами про отца», — с теплотой подумал Всеволод Юрьевич о сыне.

— А Юрий чем занят?

— Дружина из Суздаля пришла, так князь смотр ей учинил. Еще до сего времени на площади с воинами, — поспешно ответил огнищанин.

— Вот и ладно, — глубоко вздохнул Всеволод Юрьевич. — Хорошо когда есть кому на плечи заботы переложить… В тягость мне эта суета, в монастырь постричься, может?

— Избавь тебя Господь от мыслей этаких, — всплеснул руками огнищанин. — Без тебя, государь, пропадем. Жениться бы тебе, — осторожно проронил он.

— Жениться? — рассмеялся великий князь. — Может, и женюсь. Вот только в баньке попарюсь. Истоплена ли?

— Горяча, а то как же! Как ты велел. Парок на семи травах настоян. — И, чуть заикаясь, спросил: — Один будешь париться, государь, или Марфу прислать?

Вспомнив сладкую пышнотелую дворовую девку, князь усмехнулся в бороду и, сдвинув брови, строго приказал:

— Один. Ты мне деда Пантелея пришли. Пусть настой целебный приготовит, он знает какой. А Марфу… Марфу в опочивальню приведешь, постель греть!

4.

Осадив перед князем Юрием коня и смахнув шапку с головы, Роман выдохнул:

— В двух верстах новгородцы!

— Как новгородцы? Где? — не поверил Юрий.

— Прямо за тем леском. Полки стоят, и стяги княжеские развернуты. Сам видел.

— Вот так князь Мстислав, прыток! — озадаченно произнес Юрий и, обернувшись к воеводе Кузьме Ратьшичу, спросил: — А что, Константин из Твери вышел?

— Вестей не было, но, должно быть, уже в пути.

— До нас ему идти долгонько, — нараспев протянул Юрий, лихорадочно ища решение. — Знает ли об этом князь Мстислав? — И сам себе ответил: — Коли прознал, то войско свое поведет незамедлительно супротив владимирской и суздальской дружин, а коли ему то неведомо, то вести себя будет с опаской. Так ли, воевода?

— Верно, князь! — подтвердил Кузьма.

— А раз так, то мы войско свое показывать не будем. Дружину поставь вдоль опушки леса, а чтобы не прознали, что нет ростовцев, стяги княжеские допреж времени укрой. Дорогу же перегороди сторожевым полком. Суздальцев оставь, им дело найдется особое.

Когда Кузьма Ратьшич отъехал, чтобы исполнить княжескую волю, Юрий подозвал Ярослава:

— Видишь, брат, как дело оборачивается… Константина ждать не до времени, надо самим думать, как Мстислава одолеть. Я пойду с владимирцами, а ты бери под свою руку дружину суздальскую и укройся вон в том сосновом бору. Он на взгорке, и тебе все будет видно. Ежели Мстислав пойдет боем супротив нас, ты выжди маленько и ударь в спины новгородцам. Понял ли?

— Не тревожься, брат, все исполню, — заверил Ярослав. — Прощай. Свидимся ли?

— Свидимся, а то как же. Ты береги себя, не лезь сам-то в рубку. Без тебя воев достанет, — обнимая Ярослава, тепло напутствовал его Юрий.

Когда же князь Ярослав удалился, Юрий, подозвав Романа, приказал:

— С князя Ярослава глаз не спускай. Береги его! Коли, не дай бог, побьет нас Мстислав, ты брата моего к батюшке во Владимир привези в здравии. Противиться начнет, так ты его силой… Поезжай, — отпуская, махнул рукой Юрий.

Новгородцы, полные решимости, молча взирали на появляющуюся из леса владимирскую дружину. Построенные в боевой порядок еще утром и истерзанные ожиданием, они были готовы броситься вперед. Но князь Мстислав выжидал.

— Почто стоим? — возмущаясь, воскликнул Лука Меньшой. Одетый в витую кольчугу, перешедшую к нему от отца, в шеломе и с сулицею [43] в руках, выглядел он внушительно. Не менее воинственно смотрелся и его сосед Фрол. Заслонившись ладонью от яркого весеннего солнца, он внимательно рассматривал появившееся войско.

— Хитрят володимирцы. В лесу-то легче обороняться, — заметил Фрол.

— И в лесу достанем, — потряс копьем Лука.

— Э-э, брат, хватил: в лесу достанем. А ну как там сила сокрыта несметная? За деревьями ничегошеньки не видно. Мы в лес, а нам по рогам, и бежать мы будем аж до самых ворот Новугорода. Спешить в этом деле нельзя, — глубокомысленно произнес Фрол. — Выждать надобно.

Вскоре на открытое место выехали трое всадников. Воткнув в землю копья в знак мирных намерений, они не спеша направились в сторону новгородской дружины.

— Ты гляди, никак посольство? — удивился Лука. — Поди, нас испужались. И то, силища-то какая собралась! Это им не с Рязанью воевать. Одно слово — Господин Великий Новгород!

Новгородцы расступились, пропуская всадников к подножию холма, на вершине которого стоял княжеский стяг и разбит был шатер. Мстислав Мстиславович в окружении бояр и воевод встречал послов владимирских, сидя в кресле. Не зря же везли его в этакую даль. Думая, что войско ведет сам Всеволод Юрьевич и не видя княжеских знамен, ни самого войска, а только часть его, Мстислав чувствовал себя неуютно, без той былой уверенности, с которой он выступил за ворота Новгородского кремля.

Кузьма Ратьшич, ступив за порог шатра, склонил голову в знак приветствия. Склонили головы и стоявшие позади него два воина. С достоинством и важностью свершаемого он произнес:

— Бьют тебе челом, князь Мстислав, князья володимирские Константин и Юрий Всеволодовичи! Великий князь прислал сыновей своих, дабы защитить вежи земли володимирской. Я же, князь, в шатре твоем, чтобы передать тебе послание великого князя Всеволода Юрьевича.

Воевода, не торопясь, развернул свиток и, прокашлявшись, начал:

— «Здрав будь, князь Мстислав! Ты мне сын, а я тебе отец! Сыну же на отца не дело обиды иметь. Посему отпусти Святослава с боярами и дружиной вольно, не чиня обид, я же вольно пущу купцов новгородских с их товарами, кои взяты были на земле володимирской…».

— Погоди, — поднял руку Мстислав. — Ежели князь Всеволод Юрьевич отец мне, то почто он дружину супротив меня выставил? Что ты на это скажешь, князь Юрий? — обратился он к одному из стоявших позади воеводы воинов.

Юрий, а это был он, вспыхнув румянцем, шагнул вперед и, усмехнувшись, задиристо ответил:

— Не лукавь, князь Мстислав. Не мы пришли на землю новгородскую, а ты привел свое войско к Волоку. Не мы подняли Володимир супротив Новугорода, а ты пришел в Новугород, дабы возвыситься над всеми, потому и Святослава пленил, и бояр в Торжке в железах держишь.

В голову Мстислава непрошено заползла подленькая мысль: «Не пленить ли князя Юрия, тогда и Всеволод посговорчивее будет?» — но он поспешно отбросил ее прочь.

Подозвав кивком одного из бояр, Мстислав что-то ему тихо сказал, и тот, выйдя из шатра, скоро вернулся с лавкой в руках.

— Садись, князь, — предложил Мстислав миролюбиво. — Прости, но столец один, а князю негоже стоять как простому воину. Хотя, не признай я тебя в этом обличии…

— Прости и ты меня, князь. Уж больно захотелось увидеть, как послание батюшки моего примешь, — смутился Юрий.

— Признаюсь, удивлен несказанно, — покачал головой Мстислав. — Не узнаю князя Всеволода Юрьевича: мира хочет.

— Дозволь, князь, — вступил в разговор воевода Ратьшич. — На словах великий князь велел передать, что крови ему новгородцев не надобно. Досыта земля кровушкой насытилась. Ворог токмо и ждет, чтобы сокрушить рубежи земли русской. В дружбе сила, в единении. Потому великий князь велел передать, что прощает тебе Торжок и смещение Святослава. Уходи в Новугород с миром!

— А что ты скажешь, князь Юрий?

— И я тож скажу: уходи с миром. Мы же дождемся брата своего Святослава и тоже уйдем.

— Хорошо.

Мстислав медленно поднялся с кресла и, обведя взглядом своих бояр и воевод, сказал:

— Решение мое ты узнаешь, князь Юрий. За брата своего не тревожься, лиха ему не будет. Я уже послал в Новгород боярина Твердослава с моим повелением: отпустить с миром и Святослава, и бояр володимирских, и дружину княжескую. С тем прощай, князь.

Возвращались молча. Лишь когда подъезжали к сторожевому полку, Юрий спросил:

— Что выберет Мстислав для своих новгородцев: хлеб или кровь?

Оглянувшись на колышущиеся ряды дружины новгородской, воевода твердо ответил:

— Мстислав знает, что в трусости его никто не обвинит, а потому выберет мир. Вот те крест истинный, — перекрестился размеренно Ратьшич.

День до вечера и всю ночь простояли владимирцы в ожидании сражения, а утром с удивлением и к несказанной радости обнаружили, что поле чисто. Новгородцы ушли. Лишь дымящиеся головешки сторожевых костров напоминали о противостоянии.

К полудню пришел Константин, ведя ростовскую дружину, а еще через несколько дней братья приняли в свои объятия Святослава. Можно было возвращаться домой.

Свадьбы.

1.

Воцарился мир: короткий, неустойчивый, но мир. На северо-западе Великий Новгород под тяжелой рукой Мстислава Удалого затих, выжидая и присматриваясь к новому князю; Рязань, сожженная, отстраивалась заново, обрастала народом и посадами, не помышляя о мести. Только Кир Михаил да Изяслав Владимирович, обозленные поражением, еще нет-нет да и покусывали, нападая малыми своими дружинами на порубежные городки земли владимирской. Галич и Волынь с их мятежами, кровью, изменами были далеко и, закрытые землей смоленской, не беспокоили Всеволода Юрьевича. Южная Русь, залитая кровью и своей, и половецкой, набиралась сил, не помышляя о соперничестве с Русью Белой.

Воцарился мир.

Всеволод Юрьевич все чаще задумывался о женитьбе. Княжеский терем без заботливых женских рук хирел, вызывая тоску и одиночество. Острота потери Марьюшки — так он ласково называл свою почившую жену — стиралась, и его взгляд все чаще останавливался на попадавшихся на глаза женщинах и девушках.

«Почему бы и нет? — размышлял Всеволод. — Я еще не стар, и сил во мне с лихвой достанет на молодую жену».

Тянуло великого князя именно к молодым. Словно их жизненные силы, молодость могли остановить неотвратимо надвигающуюся старость.

«Но как посмотрят на женитьбу дети-сыновья? Токмо Константин в жизнь корнями врастает: удел крепкий, жена, сыновья. Остальные же, хотя и дал каждому по уделу, что листья на ветру. Переженить всех надобно. Себе выбирать невесту буду и им присмотрю», — решил Всеволод.

Весть о том, что великий князь ищет для себя невесту, быстро разнеслась по Руси. Поспешили в белокаменный Владимир посольства, князья и бояре со своими женами и дочерьми. Глаза разбегались от красоты девичьей, от богатых нарядов и выездов. Всеволод Юрьевич поначалу даже растерялся: одна другой краше, а приезжали еще и еще…

Юрий с Иваном, поглядывая за отцом, посмеивались: как девки его раззадорили — не узнать, помолодел, повеселел. Каждый день гулянья для гостей, пиры, охота.

Наконец, великий князь сделал свой выбор: подвенечный наряд надела пятнадцатилетняя дочь витебского князя Василька Брятиславича Любовь.

Девушка была невысока росточком, но несравненно хороша: не по годам крутобедра, полногруда, свежа, словно яблочко наливное. Может, и прошел бы великий князь мимо нее, если бы не глаза — большие, лучистые, цвета полевых васильков.

Любовь приняла волю отца безропотно. Понимала, что и он не волен отказать великому князю. Да и почто отказывать-то, честь оказана всему роду Брятиславичей. А все-таки боязно.

«Неужто такова воля божья и судьба мне выпала быть великой княгиней?! — терзалась мыслями Любаша. — Полюблю ли я его? Вона какой он грозный? Сдвинет брови, так мороз по коже и в ногах слабость. По годам-то внучка ему, а тут… жена!».

Всеволод Юрьевич был щедр. Подарков навезли от великого князя множество: и золотых украшений, и мехов, и тканей заморских, и чистокровных лошадей… Угодил князь всем: и князю витебскому, и княгине, и княжичам, и всей родне Брятиславичей. Любаша же проводила время до свадьбы в любовании дорогими подарками, в примерке нарядов и украшений, в играх с подружками. В городе она не показывалась, и потому народ владимирский с нетерпением ожидал дня венчания: и погулять вволю от щедрот княжеских, и невесту обсудить между делом.

И вот долгожданный день наступил. Залились малиновым перезвоном колокола церквей и соборов, зашумел многоголосо люд владимирский. Свадьба!

Поутру провезли постель на княжеский двор. Все честь по чести: в возок, груженный перинами и подушками, две сивые лошади впряжены; в окружении слуг боярских и пеших, и конных, все в золоте, в куньих шапках, при мечах; на облучке старший постельничий со святым образом в руках, а за возком — сваха в желтом летнике, платке цветастом да в бобровом оплечье. За дружку, что ехал во главе поезда постельничего, Кузьма Ратьшич — лик просветленный, радостный.

К полудню на Соборную площадь, народом заполненную, въехал свадебный поезд: в возке — невеста, верхом на аргамаке — жених. Паперть Успенского собора устлана камкой и золоченым атласом, под ноги жениха и невесты кладут ковер и пару соболей.

Дрожащая, чуть живая от страха и охватившей робости, сходит Любаша с возка. Великий князь берет ее за руку и вводит по ступеням в распахнутые ворота собора.

— Махонькая-то какая! — всплескивает руками дородная купчиха, впервые увидевшая невесту, и, обращаясь к стоявшей рядом подруге, добавляет: — Дитя еще совсем. Не сладко такой-то в замужестве.

— С нее станется, — отмахивается та. — Не на хозяйство идет, а так, князя ублажать. Заездит она мужика, не молодой, чай, Всеволод-то Юрьевич. Силы, должно, не те.

Шумит народ, галдит, рыгочет в предчувствии пира. Свадьба!

— А что, мужики, попьем ноне во здравие великого князя. Сладок, поди, медок княжеский! — заломив на затылке поярковую шапку, тряхнул кудлатой головой красномордый мужик.

— Попьем! — откликаются ему.

— Князь велел наливать вина без меры: кто сколь выпьет.

— Ото попьем, мужики! Слава великому князю!

От множества людей в храме душно. Горят свечи, священники, в золоченые ризы одетые, строги. Любовь от волнения и страха еле держится на ногах. Словно сквозь плотную завесу доносится:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь!

Идет венчание чередом. И вот уже обводят молодых вокруг алтаря. Будто и не с ней происходит все это, словно в тумане… Но нет. Великий князь, склонившись, целует ее в губы, властно, требовательно. Она — великая княгиня. Не верится.

И опять ликующая толпа владимирцев, колокольный перезвон, свадебный поезд. Вот и двор княжеский. На пороге терема князь витебский с княгиней. Они целуют молодых, осыпают зерном, хмелем, золотыми и серебряными монетками, чтобы жилось сытно, богато, весело.

Расселись в палатах княжеских по свадебному чину, и начался пир.

Пили чаши заздравные, пили хвалебные, пили приветные… рекой лилось вино ромейское, меды сладкие, хмельные… шум, гам, ряженые, кругом голова… Свадьба!

Великий князь на высоком кресле рядом с молодой женой не ест, не пьет, зорко следит за всем. Вот и третья смена блюд. Поглядывает тысяцкий на Всеволода Юрьевича: не пора ли молодым в опочивальню? Но нет! Не подает великий князь знака. Нарушен чин свадебный. Непорядок! Хмурит брови князь витебский Василька Брятиславович, перешептываются бояре, подхихикивают, да делать нечего. Всему здесь хозяин великий князь: как захотел, так и повел свадебный чин.

Звенят чаши, ликуют гости, пирует стольный град Владимир!

— Что-то батюшка невесел, — склонившись к самому уху брата, кричит, пересиливая шум, Юрий. Ярослав, уже изрядно захмелевший, обнимает брата и, ткнувшись ему в плечо, со слезливой дрожью в голосе отвечает:

— Почто же ему быть веселым? Свадебка-то в тягость. Дед Пантелей говорил как-то Кузьме Ратьшичу, что батюшку нашего хворь одолевает, а я разговор их слышал. Никому не говорил. Тебе токмо.

— Молчи об этом, брат! Не то смуту посеешь.

Юрий с тревогой смотрит на отца: нет, еще поживет великий князь. Если бы слаб был, не затеял бы свадьбы. Он переводит взгляд на молодую княгиню: раскраснелась, глаза сияют, губы алеют лепестками. Хороша! Да Дубрава краше! Юрий отыскивает ее среди пестрой стайки подружек, их взгляды встречаются, и холодок, возникший от разговора с Ярославом, тает.

Вот и вечер подкрался незаметно. За столами уже немало хмелем сморенных. Пора! Всеволод Юрьевич подает знак, и тысяцкий, встав из-за стола, громко выкрикивает:

— А не пора ли молодым в ложницу?

— Пора! Давно пора! — кричат гости в ответ.

Дружка, Кузьма Ратьшич, выйдя на свободное от столов место, поясно кланяется князю витебскому, потом княгине.

— Великий князь Всеволод Юрьевич челом бьет, чтобы пожаловали к нему завтра пировать.

Затем приглашает он на пир князей и бояр званых, княгинь и боярынь, да всех по имени, с великим уважением и почетом. После чего с важным видом Кузьма Ратьшич подходит к столу, за которым сидят молодые, и забирает стоящее перед ними блюдо с горбушкой хлеба и сыром. Завернув все это в скатерть, передает слуге и велит узелок нести в ложницу. Между тем князь витебский Василька Брятиславович выводит дочь свою из-за стола и, передавая ее руку великому князю, говорит:

— Судьбами божьими дочь моя приняла венец с тобой, князь Всеволод Юрьевич, и тебе бы жаловать ее и любить в законном браке, как жили отцы и отцы отцов наших.

С благодарностью и уважением целует великий князь своего тестя в плечо и принимает от него руку своей молодой жены. Осыпаемые зерном и хмелем, молодые направляются в ложницу. Вместе с ними важно выступают старшая сваха, тысяцкий, постельничий да боярыни, коим надлежит раздевать молодую княгиню ко сну.

Вот и спальня. Горят свечи, мерцает лампадка под образами. Всеволод Юрьевич обводит взглядом ложницу: все ли на месте, по чину ли приготовлено свадебное ложе?

Любаше же все вновь. Постель какая-то странная: на стоящих стоймя снопах ржи, накрытых ковром, перина; поверх нее расстелены одеяла; по углам на торчащих прутьях висит по паре соболей и по калачику крупчатому; в стороне — поставец, а на нем множество кружек с различным питьем, с медом и квасом, да ковш один и чарка серебряная одна; в дальнем углу еще одно ложе, в ближнем — кумган [44] с водой, два таза, лохань, полотенца, халаты…

Молодые присели на ложе.

Далее, согласно свадебному чину, тесть должен был снять покрывало с дочери, а боярыни, уведя княгиню за занавесочку, раздеть ее, но Всеволод Юрьевич, грозно поведя бровью, приказал:

— Все выйдите за дверь! Я сам раздену, — и, остановив последним покидавшего спальню тысяцкого, распорядился: — До утра в ложницу не входить!

— А как же кормление? Вскорости вас должны прийти кормить. Обидится княгиня витебская, что лишил ты ее этой чести.

— Я же сказал: до утра в ложницу не входить, — медленно выговаривая слова, повторил князь.

Тысяцкий недоуменно пожал плечами:

— Воля твоя, великий князь. Дай Господь вам в добром здравии опочивать. — И, поклонившись поясно, вышел из спальни, тихонько прикрыв двери.

Десять дней длились свадебные торжества, и все это время Дубрава избегала встреч с Юрием. На следующий день после венчания великого князя и Любови она впервые почувствовала недомогание и тошноту. От вида яств на пиру ее мутило, обилие запахов вызывало боли в животе, от которых спасал только рассол. Угас румянец на щеках, а под глазами пролегла синева.

— Что с тобой, доченька? Уж не захворала ли? — встревожился Федор Афанасьевич. Но девушка поспешила его успокоить:

— Я здорова. Видимо, на пиру съела чего-нибудь недоброго.

Но тошнота не проходила, и Федор Афанасьевич догадался: не убереглась!

«Э-эх, доченька, доченька! Дубравушка! Чуяло мое сердце, что хождения княжича в дом добром не закончатся. Что-то теперь будет?!».

После свадебного пира собирался Федор Афанасьевич по торговым делам в Ростов, решил и Дубраву с собой взять. Вот только сказать ей об этом все никак не мог решиться. А тут случай привел. Великий князь, проводив гостей и одарив каждого подарком, решил и сыновей не обойти вниманием: Юрию он отдал Суздаль в удел, а Ярославу — Юрьев. Когда же Юрий пришел проститься, Дубрава только что оправилась от очередного приступа тошноты. Она уже знала, что ее ждет, была в растерянности и страшном замешательстве: неприкрытый венцом грех, от людей стыд-то какой! Юрий же, застав Дубраву бледной, тихой, поникшей, поначалу забеспокоился, но, не получив ответа ни на один вопрос, которыми он засыпал девушку, в раздражении воскликнул:

— Да что с тобой? Может, порчу на тебя навели? Или на пиру кто приглянулся? Вон сколь молодцов сидело в застолье!

Девушка дрогнула губами и чуть слышно проронила:

— Никто мне не люб, кроме тебя. Ты — солнышко мое в окошке, радость моя. Не серчай на свою ладу. Занедужила я, да недуг тот скоро минет. Как я ноне слышала от дворовых, тебе в Суздаль путь. Не тревожься, поезжай.

Юрий опустился перед девушкой на колени, заглянул в ее глаза.

— Руки твои холодны, а глаза печальны. Может, кто обидел тебя?

Дубрава покачала головой.

— Не таким мне виделось прощание наше. Надеюсь, что встреча будет иной.

Юрий встал с колен, склонившись, поцеловал девушку в лоб и стремительно вышел из светелки. А Дубрава, упав на ложе, залилась слезами, завыла по-бабьи, в голос, с причитаниями.

Когда же ближе к вечеру в спаленку вошел Федор Афанасьевич, встретила она его просветленным взором, тихая, смиренная.

— Проводила княжича в путь-дороженьку? — присаживаясь рядом с девушкой, спросил Федор Афанасьевич.

Дубрава только вздохнула в ответ.

— Не сказала, поди, что дитятко под сердцем носишь?

Девушка покачала головой, а потом вдруг, опомнившись, испуганно вскрикнула:

— О Боже! Да откуда ты прознал, батюшка, про беду мою? Никому о том не говорила!

Федор Афанасьевич обнял девушку за плечи:

— Птаха ты моя милая. Певунья! Да разве можно такое сокрыть? Ты не тревожься, тайны я твоей не выдам. А что Юрию не открылась, то верно сделала. Великий князь строг и не позволит сыну своевольничать. Жену ему выберет сам. Уже похвалялся Всеволод Юрьевич на пиру, что присмотрел невест для сыновей своих: и для Юрия, и для Ярослава, и для Святослава. Так что свадьбы не за горами. А тебе нечего душу рвать да печалиться. Жизнь — она долгая, и все в ней еще будет.

После длительного молчания он продолжил:

— Я вот что, Дубравушка, надумал: поедем-ко мы тоже из Володимир-града. Зачем людей смущать домыслами да пересудами. Мне в Ростов надобно, и ты поезжай со мной. Под Ростовом есть деревенька малая — Ярцево, там у меня вдовушка знакомая, Дарья. Женщина она добрая, хозяйственная. Тебе с ней будет хорошо. А дите появится, тогда и думать будем, что делать дальше.

Дубрава благодарно припала к широкой груди Федора Афанасьевича и уже в который раз за этот день залилась слезами, а он поглаживал ладонью ее вздрагивающие плечики, успокаивал, приговаривая:

— Бог даст, все образуется. Все будет хорошо…

2.

Страсть, вспыхнувшая в пятидесятишестилетнем князе к молодому здоровому телу, к наивной, неискушенной душе, быстро сожгла жизненные силы, подточенные недугом, притупила плотские желания. Всего два месяца прошло со дня свадьбы, а великий князь уже не спешит в спальню к молодой жене, ждущей его ласк и любовных утех. Понимая свою вину перед княгиней, Всеволод Юрьевич задарил ее одеждами и мехами, тканями заморскими и украшениями, но Любаше они не доставляли радости. Еще не познав в полной мере всей полноты чувств, прелести супружеской жизни, но уже решившая, что будет любить этого большого, мудрого и доброго человека, она винила себя в том, что князь избегает супружеского ложа.

«Зачем он женился на мне? Разве я не хороша?» — терзалась она мыслями, и все чаще, не дождавшись «занятого делами» князя, Любаша засыпала в одиночестве.

А когда до Владимира докатилась весть, что Кир Михаил и князь Изяслав Глебовичи опять разоряют порубежные городки и деревеньки земли владимирской, Всеволод Юрьевич даже обрадовался: впереди поход, а значит, не будут его терзать глаза васильковые ожиданием, невысказанным вопросом.

Дружина собиралась споро. Сыновей великий князь в поход не звал, только младшего, двенадцатилетнего Ивана, посадил в седло. «Пусть привыкает к жизни ратной», — решил Всеволод Юрьевич.

Прощание было недолгим. Обняв молодую жену и поцеловав ее в лоб, великий князь наказал:

— Слез не лей, меня ожидаючи. Бог даст, с делами управлюсь и скоро возвернусь. Коли сильно заскучаешь, поезжай к Агафье в Ростов погостить. На внуков моих посмотришь, подарков им привезешь.

Княгиня подняла свои заплаканные глаза на Всеволода Юрьевича и чуть дрожащим голосом попросила:

— Береги себя, государь, а я Господа нашего молить буду о здравии твоем, чтобы ниспослал победу тебе и дружине твоей. О малом прошу: шли весточки мне, не то изведет тоска-кручинушка.

Всеволод Юрьевич удивленно вскинул брови, вспомнил, что и Марьюшка, век праху ее, провожая его в поход, всегда говорила те же слова. Обняв на прощание Владимира и Святослава, сердито глядящих на отца, не захотевшего их взять с собой, великий князь не спеша направился к воротам и только за ними сел в седло подведенной ему лошади.

Зима выдалась теплой, слякотной. Лед на реках то станет, то вода верхом пойдет. Ждали крещенских морозов, а они обернулись дождем с мокрым снегом.

«Надо ждать напастей всяческих: пожара либо моровой болезни», — скрипели старухи, накликая беду. Но беда минула землю владимирскую. К концу зимы великий князь наконец-то настиг войско Глебовичей, окружил его и разбил, а самих князей, Кир Михаила и Изяслава, заковав в цепи, отправил в город Петров, что близ Ярославля, где до того томились в неволе князья рязанские. Во Владимир Всеволод Юрьевич вернулся больным, уставшим и раздраженным.

Первым приехал поздравить отца с победой Юрий. Правда, его влекло в стольный град не только желание услышать рассказ о походе, но и повидать Дубраву. В сокольничем же доме свою ладу он не нашел. По словам Романа, Федор Афанасьевич увез ее в Ростов, а куда далее — ему неведомо. Огорчил Юрия и великий князь. Не радостным встретил он победителя Глебовичей, а содрогающимся от кашля, изхудавшим и очень озабоченным.

На вопрос, что тревожит великого князя, Всеволод Юрьевич, усадив сына напротив, пояснил:

— Победить врага — еще не главное. Надо суметь удержать мир. Спокойствие земли нашей не в покорности Рязани или Великого Новугорода, а в покорности Южной Руси. Даже, может, и не в покорности, а в спокойствии. Замятня среди князей. Великий стол киевский спокойно спать не дает многим. Ноне там сидит Рюрик и правит землей киевской крепко. Но черниговский князь спит и видит себя на великокняжеском престоле.

— Неужто походом пойдем в Южную Русь? — не утерпел с вопросом Юрий.

— Какой ты нетерпеливый! — улыбнулся Всеволод Юрьевич, радуясь горячности сына. — Задумал я не воевать, а помириться с Ольговичами.

— Как же так?! — удивленно воскликнул Юрий. — Они обидчики наши! Чермный изгнал из Переяславля Южного Ярослава и посадил там своего сына, а Рюрик!.. Он же объявил наши днепровские городки своими!

— Все так. И Чермный враг нам, и Рюрик, хотя и посажен на великокняжеский стол с моего слова, но и он нам не друг. А городки-то наши днепровские уже не во власти Рюрика, их Всеволод Чермный под себя подмял. Городки те нам ноне в тягость, не о них забота. Ибо прирастать земля володимирская будет не на юг, много кровавой сумятицы там, а на восток. Мордва, булгары… Чтобы пойти на них, надо крепким наше порубежье держать. Вот почему я надумал замириться с Ольговичами. И тому самое время. Лучшего же мира, чем скрепленного брачными узами, я не знаю, потому-то и поведал тебе о замыслах своих. У князя черниговского дочка на выданье. Ее-то я и выбрал тебе в жены.

— Как в жены? — вскочил, негодуя, Юрий. — Зачем? Я ее не видел, может, она мне не глянется.

— Эка невидаль — «не глянется». Не о красоте девичьей печься надо, о земле володимирской, о славе ее, — грозно сверкнул глазами князь.

— Прости, государь, — склонил голову Юрий, — что не принял воли твоей как должно. Прости, что, не спросив разрешения твоего, дал слово в жены взять девушку, что люба сердцу моему.

— Ведома мне та девица, — прервал Юрия великий князь. — Девка простого звания, сирота из Рязани. То, что тешит она тебя по ночам, в том особой беды не вижу. Ты — мой сын и волен взять любую, которая глянется. Но она тебе не ровня. Забудь о ней. Ты женишься на дочери князя черниговского! Я так решил!

Словно камень огромный лег на плечи Юрия. Воле отца он противиться не мог, но и забыть Дубраву был не в силах. В смятении и страшном отчаянии покидал он Владимир. Утешало лишь то, что князь черниговский может и не согласиться на заключение брака, и тогда свадьбе не бывать.

Поцеловав Любашу в лоб и сказав на прощание «Спи с богом», Всеволод Юрьевич вышел из опочивальни. Страдая от болезни, он проводил ночь без жены в спаленке поменьше. В той же спаленке коротал ночь и дед Пантелей, смиряя приступы кашля и жар в теле великого князя, отпаивая его настоями на лесных травах, растирая грудь и ноги медвежьим салом. Дед с каждым днем все больше мрачнел, кряхтел и поругивал князя, не слушавшего его:

— Вот неугомонный! Тебе лежать надобно, силу поберечь!.. Хворобу твою тишиной и покоем смирить можно, а ты все мечешься.

Но Всеволоду Юрьевичу лежать было в тягость. Задумал он дел множество, жаль, поделиться о делах тех было не с кем. Константин засел в Ростове и не желал наведываться во Владимир, проводя время в молитвах, за книгами да в кругу своих близких: сыновей Василька, Всеволода и жены Агафьи. Понимал Всеволод и то, что придерживают Константина ростовские бояре, стремясь оградить князя своего от влияния отца, но не ворошил этого змеиного клубка до времени. Можно было призвать в стольный град Юрия, да тот уехал в Суздаль в большой печали и обиде на великого князя.

«Норовист, что жеребец молодой. Как бы дров не наломал со своей любовью», — подумал князь о сыне, его увлечении простолюдинкой и, призвав Кузьму Ратьшича, приказал:

— Немало ты порадел для меня, воевода, сослужи еще одну службу. Только знать о том никто не должен.

Кузьма понимающе кивнул.

— Ты у купца, что в соколичем доме живет, видел девчонку-приживалку?

— Видел, государь. Чернявенькая такая.

— Она. Так вот: найдешь ту девку и отведешь в монастырь. Да не в Благовещенский, а подале. Коли воспротивится девка воле моей, то убьешь. И чтобы никто об этом не узнал. Понял ли?

— Как же не понять?! Все исполню, государь.

Помолчав, великий князь продолжил:

— Еще у меня к тебе дело: задумал я булгар воевать. Ты уже бывал в их землях, да мало прошел. Мне же нужно о народе том знать все: их города, как укреплены, сколь воинов супротив нас могут выставить, многолюдны ли их земли, чем богаты, с кем во вражде, с кем торг ведут? Для того чтобы прознать про все это, собери мужиков с полусотни: крепких, разумных, глазастых, кои уже в деле не раз бывали, с тобой на булгар ходили. Дадим мы им товару всякого вдосталь, и пусть купцами в землю булгарскую идут. А поставлю я над ними за старшого Романа.

— Не молод ли? — засомневался в выборе князя Кузьма Ратьшич.

— Молод, да разумен, смел и осторожен. Я давненько за ним приглядываю, именно он для такого дела мне нужен. Да и отец его, поди, одного сына-то в такую даль не отпустит, с ним пойдет, а мне того и нужно. Ступай, воевода. Да пусть ко мне придет епископ Иоанн.

Кузьма удивленно вскинул брови, на что Всеволод рассмеялся:

— Зови, зови. Не отпевать, рано мне еще во сыру землю.

Епископ Иоанн пришел в княжеский терем незамедлительно и пробыл в хоромах до глубокой ночи, а поутру за ворота города четверка лошадей вынесла возок епископа. Кто сидел в том возке, воротная стража не разглядела, но, судя по тому, что возок сопровождала сотня княжеских гридей, посланец был знатного рода.

3.

К концу марта по приглашению великого князя во Владимир приехал митрополит Матфей. Колокольным перезвоном встречал стольный город главу русского духовенства, недавно поставленного Константинополем в Киев. Матфей, не ожидав такого приема, а встречать его вышли все владимирцы, сам великий князь приветствовал его у Золотых ворот, был растроган, светился счастьем и благодушием. Всеволод Юрьевич поселил Матфея у себя в княжеском тереме, двор которого и днем и ночью гудел от заполнившего его народа, пришедшего получить благословение митрополита. Тот выходил к народу по нескольку раз в день, осеняя склоненные головы крестным знамением.

Владимирцы, уже видевшие митрополита Матфея, с восторгом рассказывали о нем:

— А митрополит киевский благодатен, телом дороден, черноволос, голосом зычен, лицом добр. Простого люда не чурается и до руки допускает каждого.

Немало времени Матфей проводил в молениях и в беседах с великим князем. На роль миротворца он согласился с величайшей радостью и сделал для этого немало. Уже через неделю Матфей отбыл в Киев, а затем в Чернигов, где встретился с князем Рюриком и князем Всеволодом Чермным. От них он опять уехал во Владимир, а затем опять вернулся в Киев. Условия мира обговаривались долго. Но митрополит Матфей умело сглаживал острые углы, устранял возникающие противоречия и в конце концов добился всеобщего соглашения. Всеволод Чермный, отдав Чернигов Рюрику, сел законно и, к своему величайшему удовольствию, на киевский стол, Переяславль и пять городков днепровских он возвратил князю владимирскому, о чем были составлены грамоты. Но мир решено было закрепить не только клятвами и целованием креста, но и свадебными узами детей великих князей: Юрия и Агафьи. За невестой Всеволод Юрьевич отрядил в Киев богатое посольство во главе со своим старшим сыном Константином. Тот взял в дальнюю дорогу все свое семейство: жену и двух малолетних сыновей.

Посольство было встречено с величайшим почетом, одарено без меры и после многочисленных пиров и застолий восьмого апреля тысяча двести одиннадцатого года отбыло из Киева в обратный путь. Невесту сопровождали епископ киевский Матфей, князь Игорь Ярославич, бояр, боярынь и боярышень во множестве. В подарок жениху и великому князю владимирскому гнали табун лошадей, везли оружие, узорочье, богатую одежду. По пути завернули в Чернигов, где были обласканы и одарены князем Рюриком Ольговичем.

Юрий, лишь накануне узнавший, что мир сговорен и невеста едет во Владимир, был в отчаянии, но вида не показывал. Дубрава не объявлялась, как не появлялся и Федор Афанасьевич. Романа великий князь тоже куда-то услал. Опустел соколичий домик, обезлюдел.

В княжеском тереме было суетно, готовились к свадьбе, только жених бродил по палатам, натыкаясь на углы, будто неприкаянный.

— Чего невесел? Может, не рад свадьбе? — как-то столкнувшись в узком переходе, требовательно спросил Всеволод Юрьевич сына.

— Рад, батюшка, — отведя взор, поспешно ответил тот.

— А чего же тогда такой смурной ходишь, тоску наводишь? Чего молчишь? Ответствуй! Поди, девку свою никак забыть не можешь? Так нет ее!

— Как нет?! Неужто сгубили? — дрогнул голосом Юрий.

— Нет! Но коли нужда бы в том была, не пожалел. В монастыре она. — И, помолчав, нравоучительно добавил: — А ты, сын, запомни: не о себе — о благе земли володимирской радей, о славе ее и богатстве.

Невесту встречали всем миром. Великий князь со своими сыновьями, боярами встречал Агафью Всеволодовну в створе Золотых ворот. Из первого возка вышел митрополит Матфей. Благословив владимирцев, он подошел к Всеволоду Юрьевичу и, осенив его крестным знамением, нараспев произнес:

— Ноне возрадуемся всем миром, ибо весть благостную принес я земле володимирской: мир богу угодный, покой и согласие. Крепок тот мир клятвами и креста Господня целованием. Любя тебя как брата, князь Всеволод Чермный дочь свою за сына твоего отдает.

Митрополит Матфей обернулся и простер руку в сторону второго возка, из которого, поддерживаемая под руки князьями Игорем Ярославичем и Константином Всеволодовичем, выходила невеста. Была она невысока росточком, круглолица, пышнотела, голубые глаза под длинными пушистыми ресницами пытливо смотрели на встречавших ее владимирцев, щеки от волнения горели, носик маленький, вздернутый, ярко-алые губы полны, из-под жемчужной каптурги [45] выбиваются пряди русых волос.

Агафья поклонилась поясно великому князю.

— Что, хороша невеста? — обернулся Всеволод Юрьевич к стоявшему позади него Юрию. — Век благодарить меня будешь за такую жену. Кланяйся Агафье Всеволодовне!

Взгляды встретились.

«Простовата с виду, нос в конопушках, ямочки на щеках… Сколь таких-то в посаде!».

Юрий поклонился поясно.

«Какой он базенький, — обрадованно забилось сердечко. — Широк в плечах, пониже отца-то будет, но строен, глядит соколом, глаза ясные, светлые, волосы русы, вьются, точно шелковые нити светятся на солнце, брови хмурит, но, чует сердце, добр. Вот счастье-то привалило!».

Агафья еще больше зарделась и опустила глаза долу.

Молодые венчались на следующий день в Богородичном монастыре. Венчал епископ Владимирский Иоанн, а митрополит киевский Матфей тоже благословил молодых и пировал на свадебных торжествах. Восемь дней длился пир, слава о нем гремела по всей земле владимирской. Докатилась молва о свадьбе и до Ярцева. Дубрава только недавно разрешилась от беременности мальчиком и теперь обливалась слезами: и горькими, и счастливыми. Горькими — оттого, что не она пошла под венец с любимым, что не она делит ложе с Юрием, а счастливыми — что стала матерью, что дите желанно и что явилось оно на свет от горячей и страстной любви.

Федор Афанасьевич находился тут же, рядом. Дубраву он не утешал.

«Пускай выплачется, — размышлял он, глядя на содрогающиеся плечики молодой матери, — слезы, они что роса утренняя, омоют, облегчат страдания, очистят душу. А что Юрий женился, так то, может, и к лучшему. Ему теперь не до Дубравы будет».

Одно тревожило Федора Афанасьевича: великий князь. Чуяло сердце, что недоброе он замыслил, не зря же Дубраву и его самого разыскивает воевода княжеский Кузьма Ратьшич. Поначалу Федор Афанасьевич думал, что его ищут из-за Романа, которого куда-то отправил великий князь, но сын уехал, как потом выяснил Федор Афанасьевич через верных людей, в землю булгар, а его продолжают искать. И тогда он догадался: из-за Дубравы. Она мешала планам Всеволода Юрьевича, могла ославить ненароком Юрия перед княгиней Агафьей, дочерью Всеволода Чермного, и перед народом владимирским, чего великий князь допустить не мог. И когда перед свадьбой Кузьма Ратьшич доложил князю, что повеление его не выполнено, тот, сверкнув очами, угрожающе произнес:

— Найди ее, Кузьма! Не ешь, не пей, а отыщи девку! Найди и убей! Юрий из-за нее весь высох, глузду лишился, на невесту не смотрит. — И, чуть смягчившись, добавил: — Не иначе приворотным зельем опоила, иссох весь. Ты уж порадей, Кузьма.

Дубраву продолжали искать, но безуспешно. Увез ее Федор Афанасьевич в затерянный среди лесов волжский Городец, где воеводствовал его друг и товарищ разгульной, разудалой юности Устин Микулич.

Конец «Большого Гнезда».

1.

Ростов отстраивался. После огромного страшного пожара, поглотившего большую часть города, Ростов возрождался стремительно, заменяя черные пожарища желтобокой новизной срубов посадов, боярских и купеческих теремов. В городе все больше появлялось построек каменных: домов и церквей.

Константин Всеволодович, бывший во время пожара во Владимире и приехавший тут же, как ему довели о постигшей город беде, долго горевал о потерянном: не палаты княжеские, не сгоревшее добро повергло Константина в уныние, а книги, большинство которых навечно исчезло в пламени.

Сегодня утро выдалось на редкость солнечным и теплым, весело перестукивали топоры мастеровых, возводивших напротив княжеского терема епископские палаты, гомонил народ на торгу, под самыми окнами о чем-то горячо спорили мужики. Увидев стоявшего у окна Константина, быстренько убрались от греха подальше. В воздухе висел запах гари, и только это портило радужное настроение князя.

— Не поехал бы я на свадьбу Юрия, спас бы от огня книги, — обернувшись к жене, уже в который раз вспоминал Константин о потере.

Та, тихая, ласковая, поглаживая по волосам сидящего у нее на коленях Василька, успокоила мужа:

— Да будет тебе сокрушаться, князь. На то воля Господня. Знать, так тому и быть. Прогневил народ ростовский Господа нашего, потому и наказан огнем.

— Может, и так, — согласился Константин. — А был бы Ростов, что Володимир, из камня и устоял бы. Надобно строить город каменный, чтобы от ворога и от лиха всякого защитил.

— Из камня хорошо, да долго. Вон ты церковь Успения заложил, а стены доселе не поставлены. Была бы из дерева…

— Из дерева срубленных стояло пятнадцать церквей, — перебил Константин жену, — а где они сейчас? В огне сгинули! Нет! И церкви, и детинец, и стены строить из камня надобно.

— А надо ли, князюшко? — вкрадчивым голосом спросила Агафья. — Великий князь плох. Любаша мне говорила, что скоро Господь призовет его. Тебе во Владимир ехать, на великий стол вместо отца садиться. Ростов все едино в удел кому из братьев отдашь. Пусть тот и печется о стенах его.

— Все так, — кивнул Константин, — да не совсем. Братьев у меня много, всем уделы подавай, а что сыновьям моим останется? Скоро и у братьев дети появятся, им тоже уделы в кормление нужны. Здесь надобно крепко думать: как землю володимирскую под свою руку взять, чтобы не отец, я братьям своим уделы давал, а они мне за то служили.

— Неужто супротив воли батюшки пойдешь, братьев обделишь? — воскликнула испуганно Агафья.

— Еще не решил. Думать надобно, да и великий князь еще в здравии.

Константин посмотрел в окно.

— Боярин Никита поспешает. Поди, опять уговаривать меня будет Ростов стольным городом сделать, не ехать во Владимир княжить. Я еще не великий князь, а бояре мои мешкотню завели, возвыситься хотят. И то, Ростов-то старше Володимира, да беднее. Суздаль и та под крылышком великого князя расцвела. Один Богородице-Рождественский собор чего стоит. Вот и славно бы было, ежели Василька на володимирский стол посадить, а младшенького — Всеволода — да на суздальский.

— Малы же еще, — возразила мужу Агафья.

— Так что с того! Бояре присмотрят. Ну, будет о том. Пойди, Агафьюшка, к себе в светелку, мне с Никитой поговорить надобно. Вон он уже топочет по лестнице.

Боярин Никита был дороден, грузен, волосат. Его огромная борода, перепутанная ветром, вздыбилась, отчего казался он сердитым и обиженным. Отдышавшись и смахнув пот со лба, боярин ввалился в светлицу.

— Дозволь, государь? — прогудел он. — Прости, что рано потревожил.

Никита поклонился, как мог, мешал поклону внушительных размеров живот, и, посмотрев на столец, попросил:

— Мочи нет, присесть бы.

Константин разрешающе кивнул.

— С чем пришел? Не звал я тебя ноне, — усаживаясь в стоявшее у окна кресло, спросил князь.

— С радостью, государь. С радостью, — прогудел Никита. — Ввечер посыльщик был из Киева от митрополита Матфея. Ты почивал уже, потому тревожить тебя не решились. А посыльщик тот привез тебе, государь, подарок. Зело хорош!

— И что за подарок?

— Книги.

— Книги? — встрепенулся князь. — И много? Где они?

Боярин Никита, видя, как обрадовался князь, плутовато улыбнулся и, довольный тем, что угодил Константину, пояснил:

— На твоем дворе, государь. Митрополит киевский прислал в дар целый возок, аж сорок книг!

— Знатный подарок. Не иначе, митрополит чего-то желает за свою щедрость. Так ли?

— Так, государь, — затряс бородой Никита. — Посыльщик тот молчит и письма от митрополита не привез, но я дознался: хочет митрополит своего епископа поставить вместо Иоанна Владимирского. Вот и подарки шлет, знает, чем тебя порадовать, государь.

Приятной истомой защемило сердце: «Еще не великий князь, а уже дружбы моей ищут».

— Есть еще одна новость: с посыльщиком приехал сын князя Рюрика Ингварь. Ты уж прости, государь, мы его вчера с воеводой Данилой попотчевали малость, так он сейчас отсыпается.

— А этот с чем пожаловал? — озадаченно нахмурил лоб Константин.

— То мне неведомо. Не открылся молодец. Силен оказался в питии.

— Неужто тебя, боярин Никита, перепил? — улыбнулся Константин, зная его необузданность в застолье.

— Не-е-ет, на равных пили, но силен, — покачал головой Никита.

— Отоспится — приведешь ко мне. Теперь же пойдем подарок митрополита смотреть.

Книги уже были перенесены в светелку и разложены на лавках. От увиденного богатства загорелись глаза, затряслись руки. Здесь были книги из Константинополя в богатых, отделанных золотыми бляхами, переплетах, и несколько скромнее выглядевшие книги из Киева, переписанные тамошними монахами, и книги арабские, судя по замысловатой вязи восточного письма.

— Ай да митрополит! Угодил, порадовал! То-то он на свадьбе брата Юрия выспрашивал у меня про переписчиков моих, про книги. Верно, уже тогда замыслил, а не сказался. Немедля пошлю в Киев подарков Матфею. Ты, Никита, поедешь с дарами? — обернулся Константин к пыхтевшему за спиной боярину.

— Чего не поехать! Коли нужда в том есть, я завсегда готов, — согласно закивал Никита, а как представил дорожную тряску в возке, помрачнел: — Ехать-то когда?

Но князь Константин уже ничего не слышал. Его жадный до писаного слова взгляд утонул в еще не виденной ранее книге — «Александрия».

Боярин Никита привел князя Ингваря к Константину вечером. В маленькой горенке князь был не один. На лавке в углу, застыв камнем, сидел чернец.

— Не опасайся, — заметив, что Ингварь настороженно поглядывает на монаха, поспешил успокоить его Константин, — то мой духовный отец, игумен Петровского монастыря Пахомий. Я рад видеть тебя в здравии, князь. Садись рядком, да потолкуем ладком. Поди, не токмо повидать меня приехал?

— Так, великий князь, правда твоя. Нужда меня привела в твой дом.

— Положим, я еще не великий князь, — начал было Константин, но Ингварь горячо воскликнул:

— Скоро будешь им! Пришел я к тебе как к великому князю не по своей воле, батюшка мой, князь Рюрик, направил.

Ингварь замялся, видно, нелегко ему давались слова.

— Прислал меня отец за помощью — унять князя Всеволода Чермного.

— Вот как? — удивился Константин. — Почто же раньше не сказался мне о том? Ведь до самой Коломны ехали колено в колено, когда невесту Юрию везли.

— Не посмел. Ушей боялся Всеволодовых.

— И что князь киевский? Неужто жизни от него не стало? Когда я сватал дочь его Агафью, князь показался мне мужем нрава веселого, незлобливого, в беседах рассудительного, на руку щедрого. Чем же он Рюрику не угодил? Вроде бы полюбовно спор за стол киевский разрешился.

— Так-то оно так, — согласился Ингварь, — токмо не совсем. Всеволоду Чермному мало земли киевской, ему и Южной Руси мало. Помяни мое слово, великий князь: как окрепнет Всеволод, пойдет непременно воевать земли соседей своих. И перво-наперво стопы свои направит в землю черниговскую.

— А скажи-ка мне, князь Ингварь, почто тебя отец направил в Ростов, а не твоего старшего брата Ростислава? Ему-то сподручнее было ехать с таким поручением. Он — зять великого князя владимирского Всеволода Юрьевича. А великий князь в здравии и унять киевского князя в силах, — подал голос из своего угла игумен Похомий.

Ингварь, глядя на Константина, а не на игумена, торопливо ответил:

— Отец мой стар и судит всех по себе. Всеволод Юрьевич тоже немолод. Слух прошел, что скоро новому князю на столе володимирском быть. Потому я здесь.

— Так чего же ты хочешь от князя Константина? — медленно выговаривая слова, спросил игумен.

— Союза.

— Союза? — удивился Константин. — А разве не с согласия батюшки моего сел Всеволод Чермный на киевский стол, а князь Рюрик занял его место в Чернигове? Разве не ты стоял в Святой Софии, когда мы грамотами обменивались с Всеволодом Чермным и крест целовали на вечную дружбу? Еще киноварь не обсохла на грамотах, а ты уже меня к тайному союзу супротив князя киевского призываешь! — Константин задохнулся от гнева, зашелся кашлем, кровь прильнула к его бледному худому лицу, лоб и шея покрылись испариной.

Когда приступ прошел, Константин сиплым, осевшим голосом произнес:

— За такие речи следовало бы тебя в поруб бросить, да знаю, что волю отца исполняешь, и потому прощу. Но уезжай немедля. Князю же Рюрику передай, что крестного целования я не нарушу.

Ингварь медленно поднялся, поклонился Константину и с надрывом выдохнул:

— Воля твоя, великий князь, не мне тебя учить. Но как бы за стенами ростовскими или володимирскими не просмотрел ты врага, что затаился змеею и выжидает часа своего, чтобы ужалить смертельно. Прости, что речь моя дерзка и тебе не по нраву, но иначе не могу. Прощай! Даст Бог, свидимся еще.

Ингварь, опустив плечи, словно ноша непосильная легла на него, чуть пошатываясь, вышел из горницы.

После длительного молчания игумен Пахомий в раздумье произнес:

— В одном прав сын Рюрика: Всеволод Чермный коварен и зело жаден как до богатства, так и до власти. И чтобы возвыситься над всеми, он нарушит клятву, данную великому князю, и креста целование. Ибо нет веры человеку, приведшему в свою отчину лютых врагов земли русской — половцев и отдавшему своих братьев на растерзание иноверцам, а Киев-град — на разорение!

— Так что, вернуть князя Ингваря? — тихо спросил Константин.

— Нет. Пусть уезжает. А вот в Киев надо бы мужиков послать. Поживут, посмотрят да тебя, князь, известят. Так-то оно спокойнее будет.

2.

Великий князь Всеволод Большое Гнездо умирал. Умирал он медленно, день за днем, час за часом. Тело, столь могучее и жизнедеятельное ранее, иссохло, силы таяли, жизнь угасала. В доме князя стало тихо, тягостно. Тенью скользила по палатам великая княгиня. Любаша подурнела, осунулась. Жаль ей было и великого князя, и себя. Оживление наступало лишь в короткие приезды Юрия и Ярослава. Тогда опять княжеский терем наполнялся суетой, смехом, а великий князь, взбодрившись настоями из трав и корешков, приготовленных дедом Пантелеем, вставал с постели и выходил к сыновьям и снохе, чтобы обнять их.

— Батюшка! — всплескивала всякий раз руками Агафья, глядя на все хиреющего Всеволода Юрьевича. — Так почто ты не призовешь к себе преподобного Никиту из Переяславля Залесского? Чудотворец жезлом своим исцелил моего брата Михаила.

— Знаю, знаю, Агафья Всеволодовна, ты мне уже говорила об этом. И что брат твой в благодарность за исцеление воздвиг крест каменный.

— Так почто тогда медлишь, великий князь? Скажи Ярославу, и он мигом Никиту привезет.

— Благодарю, невестушка, за заботу, но мне уже никто не поможет. Приезжайте почаще, в этом мое исцеление. Только и радуюсь, что глядя на вас.

Всякий приезд Всеволод Юрьевич готовил подарок для Агафьи. Получая его, она краснела и опускала в смущении глаза.

— Почто мне честь такая? — говорила она скороговоркой и кланялась поясно.

Великому князю было приятно видеть радость в глазах невестки, ее смущение, он и сам от этого светлел.

Но ближе к зиме Всеволод Юрьевич ослаб совсем. Он уже не вставал с постели, днями лежал в полусне-забытьи и все меньше интересовался делами мирскими. Наконец он решился. Призвав как-то боярина Жирослава Михайловича, приказал ему:

— Тяжело бремя власти, силы не те, хизну я. Потому хочу передать великий стол старшему сыну своему — Константину. Отправь гонца в Ростов с моим письмом и моей волей: пусть поспешает!

Потянулись дни. Приехали Юрий, Ярослав, из Юрьева прискакал Владимир, только Константин не торопился исполнить повеление отца. Наконец, прибыл гонец из Ростова с письмом.

Константин писал, что приехать в стольный город не может. Виной тому множество дел, возникших из-за пожара, а также слабое здоровье его не позволяет ему отправиться в путь. Но великое княжение он примет, править же будет землей владимирской из Ростова. Ибо Ростов старше Владимира, и негоже молодшему стоять над старшим.

Взор Всеволода затуманился, волна гнева накатилась, сковав все члены его, слезы бессилия покатились из глаз. Впервые воле великокняжеской воспротивились, и кто? Родной сын, надежда и опора, преемник дел и дум его.

— Гордец! — прохрипел великий князь. — Не ведает того, что творит. Кузьма, — позвал он воеводу, — поезжай ты с письмом в Ростов да на словах передай Константину, что жду его, пусть не гневит.

Кузьма Ратьшич в тот же день уехал.

Прошла неделя, за ней другая, а Константин не приезжал. Всеволод Большое Гнездо не находил себе места: дело всей его жизни рушилось. Заволновались и бояре, прознав об ответе Константина.

В конце третьей недели объявился Кузьма Ратьшич. Был он сердит, угрюм и потому, не говоря ни с кем, тут же прошел в ложницу великого князя. О чем говорили они, никому не ведомо, но, выйдя из спальни, воевода именем князя отправил гонцов во все города земли владимирской к князьям и боярам, к наместникам и священнослужителям. Великий князь всех созывал для совета и для объявления последней воли.

Посольская палата с трудом вместила всех прибывших. Здесь были из Москвы и Волока Ламского, из Суздаля и Устюга, из Ярославля и Юрьева, из Городца и Петрова. Даже из Ростова приехало несколько бояр. Стояли молча, держались особняком.

Всеволод Юрьевич, поддерживаемый боярами, вошел в Посольскую палату в полдень. Те, кто давно не видел великого князя, ужаснулись виду его. Настолько изменила болезнь человека, перед которым преклонялась вся Русь, имя которого знала и боялась Степь, к мнению которого прислушивалась просвещенная Византия и опасалась воинствующая Европа. Усевшись в кресло, Всеволод обвел взглядом собравшихся.

«Вот она — земля володимирская! Как примет она волю мою?».

Великий князь поднял руку, призывая ко вниманию.

— Отрешимся от мирских помыслов, помолимся! — И, кивнув стоявшему слева от него епископу Владимирскому, Суздальскому и Ростовскому Иоанну, приказал: — Приступай!

Тот, в праздничные ризы одетый, осенив животворящим крестом собравшихся, прогудел:

— Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа! Аминь!

Молились истово, понимая важность свершаемого.

Всеволод перевел взгляд на сыновей. Стояли они у окна тесно, плечом к плечу, в молитве склонив головы.

«Так ли они едины будут и впредь? Не введет ли моя воля сыновей в раздор? Сейчас они под моей дланью, а как меня не станет, что тогда? Не пойдет ли брат на брата, добиваясь лучшего удела, большей власти?».

И хотя решение было принято, Всеволод Большое Гнездо терзался мыслями.

После молитвы, когда все расселись по лавкам согласно родству и чину, великий князь, собрав силы, без сторонней помощи встал. Подергивая от немощи головой, он зычно, как в былые времена, произнес:

— Слушай, земля володимирская, волю мою! Стар я стал, немощен, точит мои силы болезнь, и потому решил я великое княжение передать своему старшему сыну Константину. Но князь Константин ослушался, воле моей воспротивился, возгордился, и потому на великом столе ему не быть! Люб ему Ростов, пусть там и сидит. Ярослав в Переяславле прижился, так тому и быть! Святославу Юрьевом владеть, Владимиру — Москвой, а младшему Ивану пока и Стародуба достанет. Володимирский же великий стол передаю Юрию. Ему владеть землей володимирской, ему быть братьям вместо отца, ему и крест целовать будете!

— Одумайся, государь! — вскочил со своего места епископ Иоанн. — Не нарушай порядка, заведенного на Руси, не ввергай землю володимирскую в смуту, не отрешай сына своего старшего от власти! Константин боголюбив, церкви святой защитник, великодушен и праведен. Одумайся!

— Решение мое выстрадано. Не обида на сына, а забота о благе земли моей вела меня к этому шагу. Не священник на великом столе володимирском надобен, а воин, способный защитить вас от ворога, что стоит на порубежье и ждет своего часа. Призвал я вас не для совета, а волю свою последнюю объявить. Потому, Иоанн, принимай целование князей и бояр.

Юрий стоял бледный, потупя взор. Решение отца было для него неожиданным. Мысль о великом княжении он вынашивал, но не думал, что сядет на стол так скоро и в нарушение порядка. Власть его не пугала, заботило лишь одно — что немало будет у него врагов.

Наступила очередь целовать крест Юрию. Великий князь поманил его взглядом и, когда сын подошел, громко произнес:

— Клянись и крест целуй, что будешь княжить по чести, по совести, будешь защитой земле володимирской и всей Руси!

Всеволод Юрьевич встал, обнял сына, поцеловал его в плечо, как младший князь старшего, и этой своей покорностью показал присутствующим, кто теперь великий князь. После чего Всеволод Юрьевич, поддерживаемый под локти боярами, удалился, а в еще не остывшее кресло сел новый хозяин Владимиро-Суздальского княжества — Юрий Всеволодович, и было ему от роду двадцать два года.

3.

Весна тысяча двести двенадцатого года выдалась ранней. Быстро оголились склоны откосов на Клязьме, снег посерел и стал рыхлым, ноздреватым, зазвенела капель, змейками заструились ручейки. Весеннее солнце ласкалось, играя лучиками по изможденному лицу князя Всеволода Большое Гнездо. С приходом весны болезнь отступила: стало легче дышать, красная пелена спала с глаз, в голове прояснилось. Юрий, Агафья, Любаша, те, кто всю эту трудную зиму находился рядом с ним, вздохнули свободнее. Только один дед Пантелей недовольно морщил лоб и ворчал в бороду.

Догадавшись, Всеволод Юрьевич спросил у знахаря:

— Никак скоро уже?

— Скоро, государь, — кивнул Пантелей и, сгорбившись, вышел из ложницы.

А когда он увидел на щеках князя бледный румянец, то, склонившись к самому его уху, прошептал:

— Даст Бог, ноне свершится.

Смерти Всеволод Юрьевич не страшился. Он достаточно пожил, многое познал, немало совершил. Из пятидесяти восьми лет своей далеко не праведной жизни тридцать семь Всеволод нес бремя власти, жалуя и карая, возвышая и низвергая, любя и ненавидя. Перед лицом вечности он пожелал видеть того, кому завещал дело всей своей жизни.

Юрий стремительно вошел в ложницу раскрасневшийся, тяжело дышащий, с горящим взором смеющихся глаз.

— Ты звал меня, батюшка? Прости, что пришлось ждать. Я на берег Клязьмы ходил. Лед тронулся… ломает, корежит — силища!

— Присядь, великий князь, остынь, — тихо произнес Всеволод, указывая сыну на лавку.

Тому всякий раз становилось не по себе, когда из уст отца он слышал «великий князь». За прошедшие четыре месяца со дня своего возвышения Юрий привык к этому званию, но перед Всеволодом Юрьевичем он до сих пор испытывал некоторую робость, вызванную величием этого человека.

— Уже немало за последние дни мы говорили с тобой о будущем, о нелегкой ноше великого княжения. В разговорах же обходили одно: мою смерть. Не перебивай! — видя, что Юрий хочет возразить, остановил сына Всеволод Большое Гнездо. — Я знаю, уже недолго мне осталось, и потому прошу: не дай уйти великой княгине после моей смерти в монастырь. Отвези ее к отцу. Любаша молода и достойна лучшей доли, чем быть затворницей в монастыре. — Помолчав, он продолжил: — Не нужно мне было затевать свадьбы, да чего уж теперь… не вернуть содеянного. И еще об одном прошу: помирись с Константином. В обиде он и на меня, и на тебя. Меня с ним смерть примирит, тебе же с братом в ссоре быть негоже. Коли надо будет, уступи, смири гордыню, но примирись. Володимирского же стола не отдавай! Не по плечу Константину ноша сия. Другим же братьям будь вместо отца, люби их, не обижай. Они — твоя опора. Помни об этом! Ну, все. Устал я. Прощай! Пришли Ивана со Святославом, Агафью, Любашу. Посмотрю на них. Потом пошли за ближними боярами, воеводами, слово у меня к ним. Вечером же пришли духовника.

Всеволод Большое Гнездо умер рано утром, с восходом солнца, в великий престольный праздник Пасхи, и был похоронен в церкви Святой Богородицы Златоверхия. Это случилось четырнадцатого апреля тысяча двести двенадцатого года.

Часть II.

Великий князь Юрий.

1.

Колокола соборов и церквей тяжело ухали, словно вздыхали, провожая в последний путь Всеволода Большое Гнездо. Его сыновья, шестеро, понуря головы, в скорбном молчании следовали за гробом.

— Как оно теперь будет? — с опаской, тихо переговаривались владимирские мужики, глядя на братьев. — Константин-то с Юрием, поди, на ножах. Токмо старый князь сдерживал молодых.

Юрий боялся, что старший брат, затаив обиду, не приедет на похороны. Но тот, пересилив себя, все-таки появился и даже при встрече обнял брата.

— Крепко ты обидел меня, — сверкнув глазами, тихо произнес Константин. — Занял стол великокняжеский не по праву.

— Не по своей воле, брат. Отцом посажен, упокой его душу, Господи! — перекрестился Юрий на образа. — Ноне не до времени разговоры вести, а вот после поминального обеда сойдемся вшестером и потолкуем.

Но как только сомкнулись каменные плиты над гробом Всеволода Большое Гнездо, Константин со своими боярами, ни с кем не простившись, уехал в Ростов.

Примирительного разговора с братьями у Юрия не получилось. Вслед за Константином поспешил уехать Владимир, Иван все не мог успокоиться и заливался слезами, Святослав сидел за столом набычившись, молча, ничего не ел и не пил, а Ярослав, набравшись хмельного меда за поминальным столом, задирал молодых владимирских бояр. Воеводы Всеволодовы Михайлович, Дорофей Федорович, Кузьма Ратьшич, глядя на братьев, только вздыхали и осуждающе покачивали головами: ствол-то Всеволодов крепок был, да плоды дал с червоточиной.

Ближе к вечеру народ владимирский и пришлые, приехавшие проститься с Всеволодом Юрьевичем, покинули столы с поминальным обедом, разошлись, разъехались по домам. Лишь нищие да бездомные калеки еще копошились возле столов, собирая объедки впрок.

Юрий устал. Хотелось одного: лечь и забыться сном. Но Агафья уже в который раз звала его в светелку, где дожидалась великого князя Любаша. Все свои украшения, одежды она уже раздарила и теперь только обещание, данное Юрию утром, удерживало ее в княжеском тереме.

Когда великий князь вошел в светлицу, Любаша стояла у окна и смотрела на закат солнца. Огромное, багровое, оно быстро опускалось за чернеющий в надвигающихся сумерках лес.

«Вот так же и жизнь моя, как солнышко, незаметно прокатилась по небу и скрылась. Но солнце взойдет завтра и так же будет сиять, я же, не успев ни пожить, ни порадоваться замужеству, ни понянчить детишек, ухожу в монастырь, и возврата мне нет».

Слезы сбегали по щекам горькие, непрошеные.

Заслышав шум шагов, она обернулась.

— Здравствуй, великий князь, — поклонилась молодая вдова поясно. — Жду тебя, чтобы проститься. Решение мое твердо, и я его не изменю.

— А как же воля Всеволода Юрьевича? Он не хотел, чтобы ты уходила в монастырь, и мне наказал строго следовать этому.

— Я знаю об этом, но еще при жизни великого князя клятву дала епископу Иоанну, что приму схиму [46] .

— Не он ли тебе и присоветовал совершить сие? — спросил, негодуя, Юрий.

Любаша склонила голову.

— Епископ возжелал, а я не противилась. Чего уж теперь говорить об этом. Поздно.

— Может, дождешься батюшку с матушкой? Послал я за ними, скоро будут из Витебска.

— Нет, великий князь, не удерживай меня, — тихо, но твердо ответила Любаша. — Возок уже запряжен, и келья ждет в Успенском монастыре. Прощай и ты, Агафьюшка, — обернулась она к всхлипывающей княгине. — Не горюй, не на смерть иду, а вот когда родишь, дай знать, порадуюсь за тебя, помолюсь во здравие.

Любашу никто не провожал. Закрыв лицо платком, она сбежала с высокого крыльца княжеского терема и только в возке дала волю слезам, впервые за последние три дня.

2.

Хотя уже прошло несколько месяцев со дня возведения Юрия на великокняжеский владимирский стол, только после смерти отца он в полной мере ощутил ношу, что легла на его плечи. И сейчас, находясь в харатейной, среди книг и свитков, он, пожалуй, впервые изведал страх. Этот страх был вызван осознанием той высоты, на которую Юрий вознесся, став великим князем, и той пустоты, разверзшейся под его ногами.

«С чего начать? На кого опереться? На братьев? Но только Иван, по своей молодости и наивности, воспринял меня великим князем как должное. Даже Ярославу я не могу доверять, как хотелось бы: дерзок, ненадежен. Тогда кто? Бояре? Нет! Эти сами не прочь подмять под себя, управлять мной. Значит, им надо показать свою волю, дать почувствовать силу, и я это смогу. Воеводы — вот кого надо ублажать, кормить, приблизить к себе, заставить служить верой и правдой. А также надо иметь сильную дружину. Дружина — это меч, который и сдержит слишком ретивых соседей, и удержит собственных князей и бояр, позволит раздвинуть порубежье на восток, как и хотел отец».

Юрий развернул лежащую на столе карту. Она была старой, кожа местами протерлась и зияла дырами. Вглядевшись в очертания земли владимирской, в порубежные княжества, Юрий решил: начну с Рязани! Не раз усмиряли ее мечом, да все напрасно. После разгрома всякий раз Рязань отстраивалась, крепла и вновь проявляла свой гордый и неуживчивый нрав. А ежели сменить гнев на милость да предложить дружбу князьям? Неужто вновь бунтовать начнут? Не должны!

На следующий день Юрий Всеволодович собрал владимирских, суздальских, юрьевских бояр и объявил им свое решение:

— Всех рязанских мужиков, посаженных на землю, вернуть в Рязань, вольно, дав подводы и дорожные припасы.

— Государь, да как же так? — заволновались бояре. — Рязанские-то мужики обжились, хозяйство завели, на кузне, в гончарне…

— Кто же из бояр и служилых людей воспротивится моей воле, того не прощу! — возвысил голос великий князь.

— Обездолил! По миру пустил! — охали бояре, теребя бороды и подсчитывая убытки. Но делать нечего, волю княжескую надо исполнять.

В Москву, Ярославль, Ростов, куда пять лет тому назад расселили рязанцев, Юрий отправил гонцов с грамотами. В Петров, где в порубе томились рязанские князья, поехал сам.

Когда из земляной ямы на свет божий извлекли тюремных сидельцев, сердце Юрия тоскливо сжалось. Вид рязанских князей был ужасен: заросшие волосом, худые, изможденные, в истлевшем, висящем клочьями тряпье, сквозь которое проглядывало изъеденное язвами тело, усыпанные вшами как пеплом, они казались мертвецами, вставшими из могил. Чтобы солнечные лучи не спалили глаза, годы не видевшие света, князьям повязали полотняные полоски. Они, словно слепые кутята, натыкались друг на друга, падали, но радовались свежему воздуху, весеннему теплу, солнечным лучам. Только Изяслав — князь пронский, еще имевший крепкую одежду и здоровый вид, ибо был посажен Всеволодом Юрьевичем всего несколько месяцев тому, угрюмо проронил:

— Куда нас теперь? Не на плаху ли?

На что петровский воевода Афанасий Никитич с деланой радостью в голосе ответил:

— По домам, страдальцы, по домам! В Рязань, к своим женам, детишкам…

— Кого же благодарить за милость сию?

— Великого князя Юрия Всеволодовича! Ему кланяйтесь. Он перед вами.

Князья, сломленные благой вестью, опьяненные воздухом и свободой, упали на колени. Только Изяслав остался стоять.

Юрий, оглядев еще раз бывших узников, приказал:

— Князей помыть, одеть, накормить, через десять дней быть им во Владимире. С сего дня они не пленники, а гости мои, и обращаться с ними, как того требует чин! С тебя спрошу, коли что! — кивнул он в сторону воеводы.

Через десять дней рязанские князья предстали перед Юрием Всеволодовичем в Посольской палате. Они отдохнули, посвежели, приняли человеческий вид. Великий князь с трудом, но все-таки распознал каждого: Глеб, Роман, Кир Михаил, Святослав, Изяслав, Ростислав. Здесь же были и их воеводы, бояре, освобожденные ранее. Чуть в стороне, поддерживаемый монахами, стоял епископ Арсений.

Юрий встал с кресла, стоявшего на возвышении.

— Зла на вас не держу! — чеканя каждое слово, в полной тишине произнес великий князь. — Что было, то быльем поросло. Но и вы зла не таите. Отпускаю вас, ваших бояр, воевод и дружину вольно. Знаю, что вы немало телесных мук приняли, но не я вас в поруб сажал, я вас из него вызволил. Мало того, хочу, чтобы вернулись вы в Рязань не нищими. В возах, что стоят во дворе, немало отмерено злата-серебра каждому, за городом табун лошадей, обоз с едой и всяким добром. От вас же хочу одного: чтобы в земле володимирской видели не врага, а старшего брата, который всегда придет на помощь Рязани, только позови. Не войны, но мира хочу!

Юрий задохнулся от волнения и опустился в кресло.

— Дозволь слово, великий князь? — Из толпы рязанцев вышел князь Глеб, поклонился поясно и, со слезливой дрожью в голосе, продолжил: — До конца дней своих мы будем молить Господа о здравии твоем. Тебя же благодарим за милость, за щедрость, за мудрость. В том все едины и крест целуем в верности тебе, великий князь!

После крестного целования Юрий отпустил всех рязанцев домой. При прощании много было клятв, заверений, но, несмотря на это, червь сомнения точил доброе в душе князя: простят ли рязанские князья унижения, страдания, забудут ли они земляную яму, голод, болезни, не озлобились ли их сердца, не ожесточились? Может, надо бы было всех разом убить по пути из Петрова во Владимир да на татей шатучих возложить вину?

Несколько дней он мучился сомнениями и в конце концов решил: будь что будет. И слава Господу, что удержал от смертного греха.

3.

Юрий не спал. Уже прошло два дня, как получил он письмо от Константина, но с ответом так и не смог определиться. Что ответить? Константин писал, что отец принял решение под влиянием злых советчиков и будучи слабым в уме, что великое княжение принадлежит ему и он его не уступит. В конце же письма шла приписка, что не хотелось бы кровь христианскую проливать, но ежели Юрий не внемлет слову, то придется это сделать.

В письме была явная угроза, и от ответа Юрия зависели дальнейшие действия старшего брата. Что же делать? Новоявленный великий князь не хотел обнажать меча, не хотел войны.

Решение подсказала Агафья Всеволодовна. Видя мужа озабоченным, с красными от бессонницы глазами и выяснив, отчего все эти ночные терзания, она вкрадчивым голосом посоветовала:

— А ты всю ношу-то на себя не взваливай, подели ее между братьями. Призови на совет бояр, воевод, епископа Иоанна.

— Ну нет! Только не Иоанна, — запротестовал Юрий Всеволодович. — А вот с братьями посоветоваться следует. Владимир и Святослав ноне здесь, за Ярославом и Иваном пошлю.

— Вот и хорошо, вот и славно, — ворковала Агафья. — Батюшка-то, Всеволод Юрьевич, упокой его душу Господи, не раз говаривал, чтобы ты на братьев своих опирался во всех своих делах, возле себя держал, вместо отца им был, а надо… и советовался с ними.

Вначале Иван, а затем и Ярослав по зову брата приехали в стольный град Владимир. Не виделись со дня похорон и потому встрече были рады. За столом было шумно, весело, вспоминали детские проказы, Ярослав с ужимками и прибаутками рассказывал, как ездил в Торопец на смотрины дочери Мстислава Удалого, как тайно проник на княжеский двор и что не только видел молодую княжну, но даже разговаривал с ней, сказавшись заезжим купцом. Видимо, торопчанка пришлась по сердцу Ярославу, потому что тот неожиданно, вполне серьезно, закончил свой рассказ просьбой:

— Сосватаешь ли мне невесту, брат Юрий?

— Не рано ли? Года не прошло, как похоронил половчанку! — улыбнулся великий князь.

— Не рано, — помрачнел Ярослав. — Одичаю я в своем Переяславле. Только и радость, что охота вольная, зверья много. Да наскучило по лесам гонять. — И уже тише добавил: — Не поедешь сватом, Константина попрошу. Ему не впервой.

Юрий уже прикинул выгоду от родственных связей с Мстиславом Удалым и, рассмеявшись, заверил брата:

— Чего скис? Сосватаю тебе торопецкую княжну. Как зовут-то девицу? У Мстислава не одна дочка.

— Ростислава.

Когда о житье-бытье было переговорено, воздано должное еде и питью, Юрий, отставив кубок с вином в сторону, сказал:

— Собрал вас, братья, не только чтобы свидеться, но и совет держать. Получил я письмо от Константина. Вот оно.

Юрий достал свиток, медленно прочитал его и чуть погодя в нависшей тишине спросил:

— Что скажете, братья? Какой ответ дать Константину?

После длительного молчания первым нарушил тишину Ярослав. От шаловливого озорника, рассказывавшего о торопецких смотринах, не осталось и следа. Спокойно и взвешенно он произнес:

— Не след Константину свару заводить. Отец звал его сесть на великокняжеский стол, да он сам не захотел покидать Ростова. Чего теперь кулаками махать…

— Мы волю отца чтим, брат! — воскликнул, вскакивая, младший Иван. — Тебе в верности крест целовали! От тебя не отступимся! Коли надо будет, приструним брата Константина!

— Что? Ногой на него топнешь? — усмехнулся Святослав. — Константин не просто удельный князь, он — старший брат, и по старшинству стол ему принадлежит.

— А как же воля отца? — спросил Юрий. — Он передал мне великое княжение и завещал держать его крепко.

— Есть высшая воля, божья: от отца — к сыну, по старшинству. И никто не смеет нарушить установленный порядок.

— Это кто же тебя так вразумил? — спросил Ярослав.

— Епископ Иоанн. Он несет слово божье…

— Постой, постой! — остановил речь Святослава Юрий. — А давно ли ты с ним встречался?

— Неделю тому. Он приезжал в Юрьев, гостил, рассказывал о делах твоих неправедных, о том, что войско готовишь супротив Константина! — запальчиво выкрикнул Святослав.

— И меня проведал Иоанн, — чуть смущаясь, произнес Иван.

— Ко мне тоже приезжал, — махнул рукой Ярослав, — да я его спровадил быстренько, а ноне он в Ростове, у брата Константина.

— Мутит воду Иоанн, — осуждающе покачал головой Юрий. — Ты что, не понимаешь? — обратился он к Святославу. — Константин что чернец, ему только сана не хватает. А станет он великим князем, кто владеть землей володимирской станет? Иоанн!

— Не возводи напраслину на епископа! Не о своей корысти, о единении и силе земли володимирской заботы его. Я ему верю! — упрямо боднул головой Святослав.

— Вот и шел бы к нему! Он быстро на твою голову клобук [47] наденет, — рассмеялся Ярослав.

Засмеялись и остальные братья.

Святослав вскочил со своего места, хотел было что-то сказать, но, отчаянно махнув рукой, выбежал из трапезной.

— Зря ты его так, — озадаченно потер лоб Юрий. — Ты же знаешь, какой Святослав обидчивый.

— Обидчивый, да отходчивый. Пусть подумает. Нечего под дудку Иоанна петь, свою голову иметь надобно. Да ты не тревожься. Малость ветерком обдует его горячую голову, и вернется, — уверенно произнес Ярослав.

Но Святослав не вернулся. Не дожидаясь утра, еще ночью он со своими боярами выехал в Ростов.

Утром Ярослав и Иван разъехались по своим уделам. Они заверили Юрия, что поддержат его во всем. Надо будет, придут с дружинами. Владимир же опять не поехал в свой удел, назначенный ему Юрием Всеволодовичем. Он выжидал и лелеял надежду осесть в Суздале. Удел больше, богаче, а главное — Владимир близко. Жизнь — она долгая. Всякое может случиться: кто ближе, тот, может статься, и займет великокняжеский стол.

Юрий до поздней ночи писал письмо, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не обидеть старшего брата, не уязвить его княжеской чести. Но в конце письма твердой рукой вывел: «Отец мне старшинство и град Володимир дал. Я крест в том целовал и клятву не нарушу!».

4.

Сосватали невесту споро. Со свадьбой решено было не затягивать: жених торопил. Уж больно распалила сердце Ярославово княжна. Увидев ее впервые, Юрий по-хорошему позавидовал брату. Девушка была высока, стройна, черноброва и черноглаза. Она чем-то напоминала прежнюю жену Ярослава, половецкую княжну, но та была маленькой, худенькой, словно отроковица, эта же сияла пронзительной красотой. Решение отца выдать ее за брата великого князя Ростислава приняла с холодной покорностью, как неизбежное. Юрий одарил ее подарками, но они не радовали торопецкую княжну, так как близилось время расставания с батюшкой и матушкой, сестрами и подружками, с беззаботным девичьим житьем. Великий князь ей не глянулся. «Ни статью не вышел, ни обличьем. Ежели и Ярослав такой же, то радости от мужа будет немного, — разочарованно поглядывала Ростислава на именитого свата. — Но делать нечего. Такова воля батюшки».

Два дня ожидали в Переяславле Константина и Святослава, но те так и не появились. Из Ростова вместо старшего брата приехал боярин Еремий Глебович с подарками молодым и письмом. Прочитав послание от Константина, Ярослав в сердцах кинул свиток на пол и обиженно воскликнул:

— Сказался больным! Бог ему судья! Ждать больше некого, едем!

Свадебный поезд растянулся аж на версту. Князья, бояре, дружинники, в дорогие одежды одетые, на аргамаках, под перезвон колокольцев, переливы свирелек, дудок въезжали в город. Такого великолепия Торопец еще не видел. На крыльце княжеского терема дорогих гостей встречал Мстислав Удалой. Ростислава, укрывшись за занавесочкой, из окошка украдкой высматривала Ярослава. Каково же было ее удивление, когда в спрыгнувшем с аргамака молодце она узнала заезжего купца, опалившего ее сердечко дерзким взглядом серых глаз.

Венчал молодых епископ новгородский владыка Митрофан.

Свадьба удалась шумной, веселой. Пировали и в Торопце, и в Переяславле. Все радовались счастью молодых. Да и невозможно было не радоваться, глядя на сияющие лица Ярослава и Ростиславы, не сводящих влюбленных глаз с друг друга.

После свадьбы, перед отъездом Мстислава в Торопец, Юрий предложил торопецкому князю опробовать подаренного ему жеребца. Тот охотно согласился, понимая, что дело здесь не только в подарке.

Выехали за город вдвоем, оставив и бояр, и дружинников на княжеском дворе. Конь оказался хорошей выучки, в меру горяч, быстр и вынослив. Мстислав Удалой остался подарком доволен.

— Комоня этого привели мне из Ошела. Булгары же добыли его где-то на юге у арабов, — охотно пояснил Юрий. — В зиму жеребца поберечь надобно. Он к нашим морозам непривычен, загубить красавца можно, — предупредил он.

— Побережем, — смеясь, Мстислав похлопал ладонью жеребца по холке. — Я его к двухлеткам в табун пущу. То-то приплод знатный будет.

Мстислав спешился и повел коня в поводу.

Спрыгнул с лошади и Юрий. Он никак не мог начать нужного ему разговора, но Мстислав помог ему в этом сам:

— Не скрою, великий князь, лестно мне породниться со Всеволодовичами. Вижу, обиды на меня не таишь за Святослава. Иначе бы сватом ко мне не приехал. Не так ли, Юрий Всеволодович?

— Так, Мстислав Мстиславич, — согласился Юрий. — Делить нам с тобой нечего. У тебя своих забот вдосталь, а у меня от своих хребет трещит.

— Верно, нелегко тебе. Всеволод Юрьевич, того не ведая, посеял семя раздора между тобой и Константином. Какие всходы то семя даст, не ведаю, да только был он у меня, жаловался, просил помощи.

— И что ты, Мстислав Мстиславич, за кем стоишь? — нахмурив брови, спросил Юрий князя.

— Помириться вам надобно, — ушел Мстислав от ответа. — На вас ноне вся Русь смотрит. Не было еще такого, чтобы порядок наследования нарушать.

— Не я его нарушил, — начал было Юрий, но Мстислав его остановил:

— Знаю и потому прошу: помирись с Константином, уступи ему великое княжение.

— Не проси, князь, не могу. Не могу и не хочу. Силы в себе чувствую для дел великих. Константина же обуяла жадность. Я предлагал ему поменяться: мне — Ростов, ему — Володимир и даже Суздаль. Что он мне наметил в удел? Переяславль Южный!

— Я ваших дел не знаю, но прошу: не трогай Ярослава. Пусть поживет, помилуется с молодой женой.

— И этого обещать тебе, князь, не могу. Ярослав сам за себя и решит, с кем он. Я же заверить могу в одном, что первым меча не обнажу.

— Спасибо и на том… — После длительного молчания Мстислав Удалой продолжил: — И за подарок спасибо. Хорош жеребец. Но надо возвращаться. Верно, заждались нас бояре. Ты уж прости меня, Юрий Всеволодович, коли что не так. Поверь, я от чистого сердца тебе добра желаю, но правда не на твоей стороне.

На следующий день гости разъехались по своим городам. Юрий вернулся во Владимир, и здесь его настигла весть: Константин собрал дружину и готовится выступить на Владимир. Юрий Всеволодович тут же отправил гонца в Переяславль к Ярославу: идти ему с ратниками к Ростову. Вскоре выступил и сам с дружинами владимирской и суздальской. У Ростова, за рекой Ишнею, сошлись владимирцы, суздальцы и переяславцы, а с противоположной стороны реки встали ростовцы. Ишнея, маленькая и спокойная, от таяния снега и льда разлилась и стала непреодолимой. Даже княжеские походные шатры пришлось поставить далеко от берега, на опушке леса.

Ярославу не терпелось вернуться к молодой жене, и потому он торопил брата:

— Чего мы сидим? Надобно строить мост и идти на ростовцев. Вон их сколь мало. Я с одними переяславцами затопчу их конями!

— Ты прав, мы сильнее Константина, — согласился Юрий с братом. — Только надобно выждать малость, чтобы он уразумел, понял, что слаб, что супротив нас ему не выстоять.

— А батюшка покойный меня учил: коли меч обнажил, так не грозить им надобно, а головы врагов рубить, — не унимался Ярослав.

— Так то головы врагов, — улыбнулся Юрий снисходительно, — а перед нами не враги.

— Тебе виднее, брат. Ты — великий князь, ты и думай. Токмо ждать мочи нет: грязно, холодно, тоскливо.

К концу недельного противостояния от ростовского берега отплыла лодка.

Посланцев Константина незамедлительно привели к Юрию. Ими оказались бояре Иван Родилович и Еремий Глебович. Долго говорили братья с боярами и в конце концов сошлись в одном: Константин сидит в Ростове, Юрий во Владимире, а кому быть великим князем, решит время. С тем и разошлись по своим уделам, но ненадолго.

Владимир устал ждать лучших времен. Во главе своих бояр и дружины он пошел на Волок Ламский, а оттуда на Москву. Не встретив сопротивления, Владимир вошел в московский детинец.

— Думается мне, что здесь не обошлось без Константина, — в размышлении произнес Юрий, выслушав своего тайного доглядчика, прискакавшего из Москвы. — А что Святослав? Его нет с Владимиром?

— Нет, государь. Князь Владимир был один.

— Хорошо. Возвращайся. Я должен знать обо всем, что делается в Москве, — отпуская доглядчика, напутствовал его князь.

5.

Кострома горела.

Ростовские дружинники налетели коршунами неожиданно, в полдень. Вначале занялись посады. Но сильный порывистый ветер погнал огонь по узким костромским улочкам от дома к дому, от тына к тыну, растекаясь и охватывая весь город. Спасения не было. Люди в страхе и ужасе метались в огне, задыхались в дыму, а ростовские всадники со взгорка наблюдали за гибнущим городом. Лица их были мрачны и растерянны.

Какая-то городская баба с обожженным лицом и в тлеющим на спине летнике, пятясь от пылающих изб, причитала:

— Да за что же ты, Господи, наказываешь нас? В чем наши прегрешения? — И, увидев ростовских дружинников, она завопила: — Будьте вы прокляты, душегубы! И князь ваш да не возвидит света белого! Пусть дети ваши высохнут от голода и жажды, а жены пойдут в полон!

Крайний от нее дружинник тронул поводья и, перегнувшись в седле, взмахнул мечом. Крик оборвался, и женщина ткнулась окровавленной головой под конские копыта.

— Более нам здесь делать нечего, — оглядев еще раз пылающую Кострому, угрюмо произнес воевода Иван Родилович. Ему, как и его дружинникам, не по душе было приказание князя Константина. Знал, что этот пожар обернется не одной бедой на земле ростовской. Воевода говорил об этом князю, да тот и слушать не захотел. Ноне у него в советчиках сам епископ Иоанн. — Путь нам на Солигалич, а потом на Нерехту. Князь Константин приказал разорить городки.

Возрадовавшись легкой победе над москвичами, прослышав, что Константин пожег Кострому, захватил Нерехту и Солигалич, Владимир вознамерился расширить свой новый удел. Жадные до чужих земель руки он простер к Дмитрову — городку малому, тихо жившему под рукой Ярослава Всеволодовича. Дмитровский воевода Афанасий Микулич, упрежденный о подходе дружины князя Владимира, своей страстной речью распалил в жителях города решимость отстоять Дмитров от грабежей самозванцев. По его приказу сами дмитровцы пожгли посады и затворились за стенами города. Когда же подошла дружина князя Владимира, то встречена она была тучей стрел. Такого поворота дел князь не ожидал. Его просьбы и угрозы отворить ворота не возымели должного действия на защитников города, и тогда Владимир приказал дружинникам взять Дмитров приступом. Однако мирные доселе дмитровцы показывали чудеса храбрости и стойкости. Раз за разом они отбивали приступы владимирских воинов, а когда до Дмитрова докатилась молва, что князь Ярослав идет с войском на помощь осажденному городу, Владимир отступился. Спешно он свернул лагерь и пошел к Москве. Но воевода Афанасий Микулич настолько расхрабрился, что, посадив сотню мужиков на лошадей, погнался за дружиной Владимира и, настигнув замыкавший отход отряд, перебил его до последнего воина.

Князь Владимир, затворившись в Москве, ждал вестей из Ростова. А вести от старшего брата приходили неутешительные.

Константин нервно расхаживал по горнице, бросая нетерпеливые взгляды в створы окон.

— Чего ты изводишь так себя? Поимей терпение. Приедет твой воевода Иван Родиславич. Приедет с победой, а то как же иначе, — склонясь над шитьем, успокаивала мужа Агафья.

— Как я могу быть спокойным, коли деревни в округе горят. Вон сколь дымов. Послушался на свою голову Иоанна, пожег Кострому, а ноне тот пожар во сто крат вернулся на землю ростовскую. А где он, Иоанн? Как токмо Юрий с Ярославом подступили к Ростову, так и след его простыл. Да и брат Владимир хорош. Уверял, что придет с дружиной, только позову, а где дружина, где он сам? Все бросили! — отчаянно выкрикнул Константин. — Бояре кричали: бери стол великокняжеский, а сами мужиков своих жалеют, в войско не дают.

Со двора послышался шум множества голосов, лошадиное ржание. Константин бросился к окну:

— Никак Иван Родиславич вернулся. С чем вот токмо пришел?

Константин отошел от окна, несколько раз глубоко вздохнул, успокаиваясь, и замер на лавке в ожидании воеводы. Но в горницу вошел не Иван Родиславич, а духовник игумен Пахомий. Перекрестясь на образа, он глухо произнес:

— Здрав будь, великий князь, и ты, княгиня! С недоброй вестью я. Побили дружинников твоих володимирцы, воеводу Ивана Родиславича принесли на руках израненного. Только до ворот и донесли, преставился. — Пахомий мелко перекрестился. — Царствие ему небесное. Меня бояре к тебе прислали, великий князь. Ждут разрешения войти.

— Чего хотят? — дрогнул голосом Константин.

— Просить станут, чтобы ты замирился с братьями.

Константин побледнел, сгорбился, нервно затеребил жиденькую бороденку.

— А что ты скажешь? — поднял он взгляд на духовного отца.

Пахомий подошел, сел рядом и, положив свою широкую ладонь на колено Константина, спокойно произнес:

— Помириться надобно. Под Ростов пришли не только твои братья, но и князь муромский Давид. Супротив такого войска Ростову не устоять. Выжди.

— А как? Как примириться? Коли у них сила, а я слаб. Захотят ли?

— Захотят, — уверенно произнес Пахомий. — Пошли к братьям боярина Андрея Станиславича. Умен, хитер, языкаст.

— Хорошо, — приободрился Константин. — Зови бояр, совет держать будем.

По только что построенному мосту через Которосль Юрий и Ярослав в сопровождении десятка гридей направились к починку, сиротливо прижавшемуся к начинающему одеваться зеленью лесу. Ехали молча, каждый думал о своем. Возле избы, перед которой развевался княжеский стяг, спешились. Склонив головы, шагнули в черный зев дверного проема.

Константин сидел возле окна. Долго в полной тишине смотрели друг на друга.

— Обнимемся, брат. Не виделись со дня похорон батюшки, — предложил Юрий и шагнул к Константину. Тот встал, прижался сухими губами к щеке брата, обнялся и с Ярославом.

— Присядем.

Братья расселись на лавки вкруг стола.

— Почто Ивана не привезли? — недовольно спросил Константин.

— Мал еще, — резко ответил Юрий. — Да и ты, как я посмотрю, ни Святослава, ни Владимира не взял с собой.

— Владимир в Москве, а Святослав в свой удел ушел, в Юрьев на Ополье. Обиделся на меня, не знаю за что, — развел руками Константин.

— Видно, была тому причина, — усмехнулся Ярослав. — Ты скажи, Константин, почто мой городок Нерехту разорил? Тебе что, своих городков мало?

— А зачем Кострому пожег? — подхватил Юрий. — Сколь безвинных в огне сгинуло.

— Не я свару начал, — возвысил голос Константин. — Ты сел неправдой на великокняжеский стол. Добром сойди, не то…

— Не то силой сдвинешь? — рассмеялся Ярослав. — А где она — сила-то? Ростовцы одни да немного ярославцев. Владимир и то свою дружину не привел.

— Своих воев мало, сторонних призову.

— Это кого сторонних? Мстислава Удалого — тестя моего призовешь или Всеволода Чермного? Так тот тоже вроде бы не твой родственник, а Юрия. Нет, брат. Один ты. И потому смирись!

— Не хотел говорить тебе, боясь тебя обидеть, да, видно, нельзя, — привстав со своего места, навис Юрий над столом. — Ноша великокняжеская тяжела. Тебе ли с твоим здоровьем ее взваливать на плечи свои? Посмотри на себя: высох, что лист осенний. Не бери грех на душу, уймись. Не то прольется крови немало, а ворогам нашим этого только и надобно.

Константин долго молчал, устремив взгляд в черный закоптелый угол, потом вздохнул и тихо произнес:

— Будь по-вашему.

Из-под Ростова Юрий повел дружину к Москве. Он не мог смириться со своеволием Владимира. Встав лагерем у посадов, Юрий послал воеводу Степана Здиловича с письмом, в котором звал младшего брата на ряды. Князь Владимир понимал, что со своей малой дружиной супротив владимирского войска он не устоит, вышел из детинца и смиренно предстал перед Юрием. Девятнадцатилетний молодец, несколько сутулый, с длинными, почти до колен руками, бросал недобрые взгляды на брата, словно жалил. Юрий пожурил князя мягко, по-братски, но вблизи себя не оставил.

— Пойдешь в Переяславль Южный. Там на стол сядешь. Свою дружину возьмешь с собой. С соседями не ссорься, особо с князем киевским — Всеволодом Чермным. Тяжел и скор на руку князь, норовом крут. Поглядывай в сторону Дикого поля. Коли что, шли гонца, помогу супротив половцев. Ехать тебе немедля. Пожитки соберешь, и в путь!

Дождавшись, когда младший брат покинул Москву, великий князь увел дружину в стольный град Владимир. На земле владимирской наступило затишье.

Но Юрий не забыл, благодаря кому столько крови было пролито в Белой Руси. Епископ Иоанн был схвачен и препровожден в Боголюбский монастырь, где, став чернецом, томился под строгим надзором. Епископом Владимирским и Суздальским был посвящен игумен Рождественского монастыря Симон, посланный для этого в Киев к митрополиту Матфею.

Константин, прослышав о смещении Иоанна, направил к киевскому митрополиту своего духовного отца Пахомия, и тот был посвящен в сан епископа Ростовского, Переяславского и Ярославского.

Церковная власть во Владимирском княжестве разделилась.

Ярослав.

1.

Двадцать третьего октября тысяча двести тринадцатого года Агафья Всеволодовна успешно разрешилась мальчиком. Первенца назвали в честь дедов Всеволодом, а позже он получил княжеское имя Дмитрий. Звоном колоколов, благодарственным молебном и пиршественными столами отпраздновал Владимир появление на свет наследника великого князя. Юрий, глядя на красное сморщенное личико сына, был счастлив. Он не мог себе даже представить, что появление младенца вызовет в нем такую бурю чувств, желание созидать. По совету епископа Симона он заложил две церкви: в Суздале и Владимире.

С первенцем приехал поздравить Юрия Ярослав. В подарок своему племяннику он привел тонконогого арабского скакуна.

— Как постриг княжеский совершать будешь, посади Всеволода на этого коня. Он хорош, чистых кровей, княжеский конь! — передавая повод Юрию, высказал свое пожелание Ярослав.

Но переяславский князь приехал не только на родины. Его привели во Владимир также тревоги и заботы, вызванные делами Южной Руси.

— После смерти Рюрика Ростиславича тесть твой, Всеволод Чермный, на черниговские земли зарится, козни супротив Рюриковичей строит, брату нашему Владимиру грозит отнять поднепровские городки, — с тревогой вещал Ярослав своему брату, уведя его в маленькую горенку под самой крышей терема. — И то бы ничего, да мой тесть, Мстислав Мстиславич, вознамерился вмешаться в дела киевские, указать место Всеволоду Чермному. Быть замятне! Ты бы вмешался, Юрий, развел старых коней по своим конюшням, не то передерутся.

— Я бы вмешался, помог Рюриковичам, да не просят меня, — развел руками Юрий. — Они больше к нашему старшему брату Константину льнут. Вон сын Рюрика Ингварь тайно был в Ростове, встречался с Константином. О чем говорили, мне неведомо, но догадаться можно.

— Значит, коли Мстислав в дела Южной Руси ввяжется, не поможешь ему? — спросил Ярослав, глядя прямо в глаза брату.

— Нет, — твердо ответил Юрий. — Вот ежели мой тесть на Владимира, часом, навалится, то сам поведу дружину на Киев и тебя позову. Пойдешь?

— Пойду, будь в надеже, брат.

2.

Не напрасно тревожился Ярослав за своего тестя. Мстислав Удалой, приняв на себя нелегкое звание защитника Русской земли, устремился не на юг, а на северо-запад, где медленно, но неумолимо нарастала угроза со стороны литовцев и немцев. Литовцы, воспользовавшись тем, что псковская дружина ушла в Чудскую землю для сбора дани, дерзким налетом ворвалась во Псков, но взять его не смогла. Тогда в злобе и бессилии они выжгли город и разорили его окрестности. Псковский князь Владимир Мстиславич, изгнанный накануне жителями города за его дружескую связь с рижским епископом, удалился в Ригу, а вместо него Мстислав Мстиславич прислал своего двоюродного племянника Всеволода Борисовича. Он-то и увел псковскую дружину на чудь. Немецкие же рыцари, завладев Южной Ливонией, решили покорить и Северную, куда ходили новгородцы брать дань и считали ее землей своей. Рыцари нападали на деревни, грабили жителей, насильно крестили идолопоклонников.

Тогда Мстислав Удалой, собрав пятнадцать тысяч воинов, вместе с князем псковским и Давыдом торопецким, своим сводным братом, выступил против ордена. Но епископ Альберт вовремя увел рыцарей в Ригу, и Мстиславу Мстиславичу ничего не оставалось, как пройти по Чуди, беря дань. Деревни и городки были богаты. Только с Верпеля, осадив его, Мстислав взял с жителей семьсот гривен ногатами. Возвратившись в Великий Новгород, Мстислав отдал две трети собранной дани новгородцам, а третью часть — своей дружине и своим боярам. После столь щедрого дара новгородцы готовы были идти за Мстиславом Удалым, куда бы он их ни позвал. И вскоре беспокойный князь приказал ударить в вечевой колокол.

Споро собирался народ новгородский. Вести о замятне в Южной Руси давно витали среди купцов и ремесленников, бояр и дружинников, а когда в Новгороде объявился старший сын Рюрика Ростислав, новгородцы поняли, что Мстислав Удалой обязательно ввяжется в дела киевские. Так оно и случилось.

С последним ударом вечевого колокола на каменную степень поднялись князья Мстислав Мстиславич и Ростислав Рюрикович, посадник Твердислав, тысяцкий Якун, архиепископ Варлаам, в недавнем прошлом именитый гражданин новгородский Добрыня Ядренкович, принявший постриг в Хутынском монастыре и поставленный вечем вместо изгнанного святителя Митрофана. На степень поднялось также с десяток бояр и купцов.

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! — зычно выкрикнул князь Мстислав. Сорвав с головы кунью шапку, он соколом оглядел колышущееся людское море. — Из Руси вести плохие: киевский князь Всеволод Чермный нарушил клятву, данную князю Рюрику — жить в мире и не зариться на землю черниговскую. Сыновьям Рюрика князь Всеволод Чермный, обвинив их в смерти князей Игоревичей, повешенных в Галиче боярами, не дает земли на Руси. Он изгнал Рюриковичей из Чернигова, разорил их дворы и дворы бояр черниговских, а вместо них посадил на стол своего сына. Не по Правде княжит Всеволод Чермный! — Передохнув, Мстислав крикнул: — А не след ли князю киевскому указать место? Пойдет ли со мной походом Великий Новгород на Русь?

Огромная многотысячная толпа, внимавшая речи Мстислава Удалого, собранная перед Ярославовым дворищем, всколыхнулась ревом тысяч глоток:

— Веди, князь!

— Веди на Русь!

— Зададим Всеволоду!

Когда шум поутих, посадник новгородский вышел перед Мстиславом Удалым, поклонился поясно и громко, чтобы слышали все, произнес:

— Ты, князь Мстислав Мстиславич, нам отец, а мы — дети твои. Куда укажешь, туда и пойдем, там, коли нужда в том будет, и головы за тебя положим. Веди, князь!

…Новгородское ополчение и княжеская дружина шли налегке, сложив оружие и доспехи на телеги.

— Тебя-то какая нелегкая понесла в этот поход? — поглядывая на своего соседа скорняка Фрола, полюбопытствовал Лука Меньшой. За неделю пути он уже порядком надоел своими расспросами, но Фрол не хотел ссориться с говорливым попутчиком и потому ответил:

— Женка твоя, Настя, просила за тобой присмотреть. Вот потому и пылю теперь по дороге.

— Вона как… — удивленно протянул Лука. — А я-то ненароком подумал, что ты разжиться на Руси захотел.

— Разживешься, как же! — уже серьезно проговорил Фрол. — Ты много серебра в кошель положил, когда на князя Всеволода Юрьевича походом ходили?

Лука боднул головой.

— Во-во, и я столько же! Слава Господу, без крови дело порешили, а то… Да и ноне надо бы миром.

— Хорошо бы, — согласился Лука Меньшой. — Токмо Чермный жаден не в меру да злобен, а наш-то князь хотя и бессребреник, да больно горяч. Коли что, сразу за меч хватается.

— Что верно, то верно. Одно радует, что силища вон какая идет, а там смоляне присоединятся. Да Мстислав Мстиславич говорил, что еще и князь луцкий Ингварь Ярославич с дружиной поспешает. Во как!

— С таким-то войском токмо на Орден ходить или Дикое поле воевать, а мы супротив своих мечи навострили, — невесело проговорил Лука, и ратники надолго замолчали.

Мстислав не повел свое войско в Смоленск. Новгородцы стали лагерем под стенами города. Ждали прихода луцкой дружины. Воины маялись от безделья: кто плескался в речке и грелся на солнышке, кто ходил по знакомцам и бражничал, кто днями пропадал на торгу, заводя дружбу среди смоленских купцов. И никто не мог предположить, что вынужденная праздность обернется бедой. Как-то на торгу заспорили новгородцы и смоляне, кому из князей быть во главе похода: Мстиславу Удалому или Мстиславу Романовичу, который стоял во главе смоленских полков.

— Нас больше числом, нам и первенствовать! — кричали смоляне.

— Мстислав Мстиславич позвал князей в поход на Русь, ему и быть во главе! — не уступали новгородцы.

Слово за слово, дошло дело до кулаков. На беду, среди спорщиков оказался новгородский купец Микеша. Кулаки что молоты. Сгоряча стукнул смолянина, у того голова и раскололась, словно скорлупа ореха. Возроптали смоляне, стали требовать суда над новгородцами. Насилу князь Мстислав Романович унял горячие головы. Мстислав же Удалой обрушил свой гнев на новгородцев. Но те обиделись на него и заявили, что на Киев не пойдут. Князь стал звать новгородцев на вече, чтобы на нем разрешить возникшие разногласия, но они не пришли. И тогда Мстислав Удалой, собрав новгородцев, заявил:

— Я вам не князь! Вы вольны вернуться в Новгород и призвать того, кто вам глянется. Я же со своей дружиной ухожу со смоленскими полками.

А наутро подошел луцкий князь Ингварь Ярославич с дружиной. К полудню смоленские полки, новгородская и луцкая дружины вышли из города. Под стенами Смоленска остались лишь новгородцы.

— Что деется-то! Стыдоба-то какая! Князя Мстислава одного бросили, а он нам служил верой и правдой, защищал вежи земли новгородской, — все чаще звучали недовольные голоса. — Вся Белая Русь над нами смеяться будет: не поделили первенства! Вече давай! Совет держать будем!

Под вечер собрались новгородцы на совет.

Говорили много, сошлись в одном: повиниться перед Мстиславом.

Шли всю ночь, а утром уже стояли перед лагерем князей. Мстислав Удалой молча выслушал посадника Твердислава, погрозил перстом новгородцам и, улыбнувшись в бороду, кинул в сторону виновато склонивших головы выборных вечем:

— Бог вам судья. Поспите малость, скоро выступаем!

Как ни противился Владимир садиться на стол в Переяславле Южном, а за год пообвык, прижился. После Владимира, Ростова, Москвы Переяславль казался ему серым, сонным, невзрачным. Не единожды разоренный половцами, город медленно наполнялся народом, отстраивался, но все равно смотрелся каким-то обветшалым и недужным. Владимир, понимая, что здесь он надолго, понемногу принялся укреплять его стены, детинец, углублять ров, налаживать ратную службу в порубежных городках. Давалось это с величайшим трудом, ибо переяславцы уже давно не ведали твердой княжеской руки, жили бедно, в великом страхе. И как не страшиться, коли на юге половцы, на северо-востоке — Новгород-Северский, князья которого только и ждут повода, чтобы присоединить к своим землям ослабленный Переяславль.

Помня наказ Юрия, Владимир жил мирно, стремясь налаживать добрососедские отношения, но в свой первый же приезд в Киев понял, что Всеволод Чермный — волк и с ним дружбы не будет. Когда же он услышал, что против киевского князя идет огромное войско, Владимир принялся готовить дружину к походу, и на чьей стороне ему быть, сомнений не было.

Объединенное войско князей взяло на щит Речицу и еще несколько городков по Днепру. Всеволод Чермный ожидал их с войском под Вышегородом. Туда же пришел и Владимир со своей дружиной. Всеволодович был встречен Мстиславом Удалым тепло, по-родственному, по-отечески. По предложению новгородского князя Владимир поставил свой шатер рядом с его шатром, и их княжеские стяги реяли на ветру тоже рядом.

— Вон как наш-то взлетел, — не без гордости говорили переяславцы о Владимире Всеволодовиче, — с самим Мстиславом на равных! Уважает земля русская сыновей Всеволодовых!

Уже второй день стояло два войска на виду друг друга. Князья, пришедшие к Вышегороду, ждали, что Всеволод Чермный, увидев перед собой столь много княжеских стягов, придет с повинной, но тот решил по-иному. Рано утром третьего дня стояния, когда полки князей, рассеявшись по полю, принимали пищу и только сторожевой полк стоял при оружии, князь Всеволод Чермный повел вышегородцев и киевлян на пришлых. Сторожевой полк черниговского князя Ростислава Рюриковича заслоном встал на их пути. Сеча была жестокой, много воинов пало на поле брани, в их числе сложил голову и старший сын Рюрика, зять великого князя владимирского — Ростислав. Но жертвы не были напрасны. Полки князей, спешно построившись, двинулись к месту схватки. Они шли полукольцом, обтекая вышегородцев и киевлян с двух сторон, а когда те опомнились, было уже поздно: путь к отступлению за стены города был отрезан. Предстояло биться до последнего воина или сложить оружие. Предпочтение было отдано последнему. Войско Всеволода Чермного сдалось, а сам князь успел вовремя покинуть место битвы. Он вернулся в Киев, чтобы набрать новые полки, но киевляне не пошли в войско. Они стали грозить Всеволоду, что выдадут его, и тогда тот бежал из Киева в Чернигов.

Вышегородцы открыли ворота города победителям. Посадив в Вышегороде князя Мстислава Романовича, новгородский князь Мстислав Удалой повел объединенное войско на Киев. Киевляне тоже открыли ворота и с радостью впустили в город князей. По решению совета киевский стол был отдан луцкому князю Ингварю Ярославичу, но тот, отказавшись от великой чести, передал великокняжеское правление смоленскому князю, а сам ушел с дружиной в Луцк.

Мстислав Мстиславич повел своих новгородцев в Чернигов, где затворились в крепости Всеволод Чермный и его брат Глеб. Двенадцать дней они стояли под городом, осадив его, разорив посады и окрестности. Глеб Святославич, выйдя из города, умолил новгородского князя снять осаду, простить Всеволода Чермного, который, потеряв все, ослабел умом и теперь лежит в жару и беспамятстве. Получив немало отступного, Мстислав Удалой, отдав Чернигов Глебу, мало того, отпустил плененных под Вышегородом князей Ростислава Ярославича и Ярополка, брата его.

Владимир Рюрикович, единственно оставшийся из славного рода и шедший со смоленскими полками на Чернигов, стал не у дел. О нем забыли. Цель — установить справедливость и вернуть стол черниговский Рюриковичам — была утрачена, она затерялась при дележе городов и земель. Лишь позже смоленский князь Мстислав Романович отдал младшему сыну Рюрика Владимиру Вышегород в кормление.

Мстислав Удалой вернулся с войском в Новгород. Новгородцы были недовольны походом: телеги в обозе были пусты, а в земле новгородской добавилось вдов и сирот. Посадник Твердислав не вернулся из похода. Раненный, он остался в Смоленске, а новгородцы на этот пост избрали Юрия Кончаковича — мужа сурового нрава, ярого сторонника дружбы с родом Всеволодовичей. Исподволь он и его сторонники начали подбивать новгородцев на бунт, сея недовольство правлением князя Мстислава, тысяцкого Якуна и других бояр. Все шло к тому, что вече должно было указать князю на ворота, но он не стал дожидаться этого позорного действа. Собрав на Ярославовом дворище новгородцев, Мстислав заявил:

— У меня дела на Руси, потому вы вольны в князьях. Прощай, Господин Великий Новгород!

С тем и покинул город торопецкий князь.

Новгородцы, собравшись на вече, в жестоких спорах решили обратиться к Ярославу переяславскому с предложением сесть на пустующий стол. В Переяславль-Залесский отправились с важной миссией посадник Юрий Иванкович, тысяцкий Якун да с десяток именитых купцов новгородских.

Ярославу было лестно сесть на новгородский стол, и потому после недолгих раздумий он согласился.

Свое правление Ярослав Всеволодович начал властно и круто: двух бояр, противников его приглашения на стол, приказал схватить и, заковав в цепи, отправил в Тверь; тысяцкого Якуна, обвиненного ложно, отрешил от дел, а сына его Христофора взял под стражу. Новгородцы же, распаленные речами противников Якуна, разгромили двор тысяцкого. Но по пути, допустив своеволие, разграбили двор и убили жителей Прусской улицы: Овстрата и сына его Лугошу. Князь Ярослав приказал дознаться, кто совершил сие зло, грозя примерно наказать убийц. Почувствовав властную руку переяславского князя, новгородцы заволновались за свои привилегии и вольности.

По Новгороду поползли тревожные слухи.

Но Ярослав решил выждать. Он не стал доводить до крайности новгородцев, кичащихся своими вольностями, а, взяв своих бояр и дружину, тихо ушел в Торжок. Новгород же Ярослав Всеволодович оставил на посадника и своих бояр — верных и доверенных: Твердислава Михайловича, Микифора Полюда, Сбыслава Смена и Олексу.

Озадаченные этим, новгородцы собрались на вече. Много шумели, но так ни к чему не пришли.

— Надо будет, другого князя призовем. Свято место пусто не бывает!

И новгородцы за свою спесь, заносчивость были жестоко наказаны. Ближе к осени на землю новгородскую упал мороз. Хлебные нивы поникли, невызревшая рожь пожухла и почернела, убирать на полях стало нечего. Цена на хлеб выросла до неимоверных размеров, и его не было. Все меньше и меньше возов с зерном приходило в город, а к первым осенним заморозкам хлеба не стало вообще. Лавки новгородских купцов, заваленные завезенными за лето товарами, обезлюдели. Да и зачем кому-то железо или заморские ткани, коли есть нечего. Голод и смерть распростерли свои страшные руки над городом.

Вече бушевало уже полдня, ибо новгородцы дознались наконец, почему иссякла хлебная река, растекающаяся по амбарам новгородских купцов тысячами пудов отборного зерна. Князь Ярослав, поделив свою дружину на несколько десятков отрядов, перегородил дороги, ведущие в Новгород. Обозы с хлебом, мясом и другими съестными припасами княжеские воины отводили в Торжок, который очень скоро был забит возами и пришлым народом.

— Чего мы ждем? — взойдя на степень, кричал молодой купец, взывая к новгородцам. — Надо собирать полки и идти на Ярослава. Этот выродок Всеволодов решил поставить нас на колени. Не бывать этому! Еще никому не удавалось покорить Новгород!

Купца на помосте сменил боярин Лавр Никитич. Сегодня уже никто не смеялся над его торчащим животом и путаной речью. Новгородцам было не до смеха.

— Хорошо Михалке в войско народ звать, — кивнул он на сошедшего со степени молодого купца, — вона рожа какая справная да красная. Видно, припас хлебушко на черный день. А останним каково? Мужики от голода еле ноги волочат! Им ли на Ярослава походом идти? — И, уже обращаясь к притихшему народу, сказал: — Ноне не до гордости. Женок, детишек от голодной смерти спасать надобно. Как ни горестно, как ни тяжело, а придется кланяться князю Ярославу.

В полной тишине, тяжело дыша, покряхтывая, спустился Лавр Никитич со степени. Помост долго пустовал. Правда, открывшаяся каждому в своей неприглядной наготе, поражала жестокостью и безысходностью.

На степень поднялся посадник новгородский Юрий Иванкович. Поклонившись поясно народу, он глухо произнес:

— Правду баял Лавр Никитич. Не гордыми, но смиренными должно предстать нам перед князем Ярославом. Просить его слезно о возвращении в Новгород.

В Торжок отправились бояре: Семен Бориславич, Вячеслав Клемятица, Якуна Зубец. Князь Ярослав их принял, выслушал и, усмехнувшись, произнес:

— Никак Господин Великий Новгород смирил гордыню свою и просит о милости? Но еще не время… Я дождусь того, что вы на коленях умолять меня будете принять вас под свою руку! — И, обращаясь к гридям, приказал: — Бояр новгородских — в поруб! В темнице все занято купцами да пришлыми мужиками. А в порубе им самое место! Стольный город ноне не Новугород, а Торжок!

Ярослав, глядя на поникших новгородцев, хохотал долго и от всей души.

Голод в Новгороде усиливался: кадь ржи стоила по десяти гривен, овса — по три, воз репы — две гривны; работный ремесленный люд ел сосновую кору, липовый лист, мох; в отчаянии отдавали детей в вечное холопство, продавали иноземным купцам за краюху хлеба; на торгу, по улицам валялись трупы, их некому было убирать. Лишь собаки да вороны, сытые от мертвечины, лениво тявкали и каркали над обглоданными трупами, наводя ужас на живых.

Долго и тревожно гудел вечевой колокол. На совет пришли немногие. По решению веча в Торжок отправились посадник Юрий Иванкович, бояре Степан Твердиславич и Микифор Полюда. Ярослав выслушал новгородских послов и тоже приказал бросить в поруб, а боярина Микифора, ранее посланного им в Новгород, привести вечером к себе в трапезную.

— Что еще скажешь? — требовательно спросил князь. — Так ли голодно в Новгороде, как говорил о том посадник?

— Так, князь. Я за свою жизнь немало смертей видел, но то, что деется в Новгороде, страшно. Кругом мертвые, а те, кто еще жив, тенями бродят по заваленному снегом городу. Наши пока держатся: и Олекса, и Твердислав Михайлович, и Сбыслав Смена, и Хота Григорьевич. Дворы бояр крепки, и припасов у нас вдосталь. У княгини, жены твоей, ни в чем нужды нет, но есть опасения, что новгородцы, озлобившись, учинят разбой, пойдут на княжеские палаты.

— Хорошо. — Ярослав в раздумье зашагал по горнице. Приняв решение, он остановился перед боярином Микифором. — Вот что: тебе в помощь я дам двух бояр. Вернешься в Новгород и тайно вывезешь из города княгиню.

Через неделю перепуганная, но счастливая дочь Мстислава Удалого упала в объятия Ярослава.

Встревоженный противостоянием князя Ярослава и Великого Новгорода, Юрий поспешил в Торжок. Город был неузнаваем: в короткий срок он разросся, расстроился, был наводнен торговым людом и товаром. Зная, что происходит в Новгороде, и глядя на нагромождения возов с хлебом, Юрий Всеволодович все больше и больше мрачнел.

Ярослав встретил брата на крыльце большого, рубленного из светлой лиственницы дома. Он был весел, радушен и гостеприимен. За трапезой Юрий не удержался и с раздражением спросил:

— Скажи, брат, как намерен ты поступить с Новугородом? Город вымирает, и в твоих руках дать ему жизнь.

— Эка невидаль, перемрет народец новгородский! Чего их жалеть? Сколь славных князей с позором изгнали они из города, сколь бояр неугодных им бросили в Волхов, а дворы их разорили! Нет, брат! Я пожду еще. Пока на коленях, с веревками на шеях не приползут умолять меня прийти в Новугород. И чего бы мне ни стоило, я заставлю их забыть вече!

— А ежели не приползут? Некому ползти будет. Вымрет народ. Что тогда?

— Этих посажу в Новугороде, — кивнул Ярослав на окно. — Видел, сколь народа в Торжке? Надо будет, из Переяславля привезу мужиков, с малых городков.

— Как бы все это бедой не обернулось. Крепки в коленях новгородцы, от веча не отрекутся. Могут призвать на стол Лешку Белого или Мстислава Мстиславича.

— Лешку не боюсь, а тесть мой супротив меня не пойдет. Так что не тревожься, все уладится.

— Дай-то Бог, — вздохнул Юрий. — Тяжело здесь, — прижал он руку к груди. — Чует сердце беду, да не знает, с какой стороны она подкрадется.

3.

Несколько дней уговаривало посольство новгородское князя Мстислава Удалого прийти на новгородский стол. Князь понимал, что прийти в Новгород — это значит пойти против Ярослава, а того поддержит Юрий Всеволодович. Опять князь на князя, опять кровь, слезы вдов и сирот. С приходом старости князь Мстислав все болезненнее стал ощущать, как слабеет Русь от междоусобиц, как нищают города и от безлюдья зарастают травой пашни, как поднимают голову враги и все чаще разоряют порубежье. Но позволить, чтобы вымер город, которому долгие годы служил его отец Мстислав Храбрый и он сам, допустить не мог. И князь согласился. Собрав дружину, нагрузив два обоза хлебом, Мстислав выступил из Торопца.

Новгород встречал тишиной. Некому было звонить в колокола. Правда, звонарь сумел подняться на звонницу, но не осталось сил раскачать тяжелый язык. Сверху он смотрел на втягивающихся на Ярославово дворище дружинников торопецкого князя, обозы с хлебом и плакал от бессилия и от счастья. Наконец-то пришло избавление.

Вскоре появилось еще два обоза. Один из Можайска, другой из Полоцка. Оживился торг, появилась надежда у выживших новгородцев на возрождение.

Мстислав Мстиславич понимал, что с тем количеством воинов, приведенных им из Торопца, он не мог идти на Ярослава, и тогда в Смоленск, в Ростов, Псков поскакали гонцы с призывом присоединиться к торопецкому князю, восстановить справедливость и порядок в Белой Руси. Первым откликнулся брат Мстислава — псковский князь Владимир. Он привел три сотни воинов. Вместе с торопецкой дружиной было пять сотен. Какое-то количество ратников мог дать и Новгород, но надежд на это было мало: слишком ослабели новгородцы.

Мстислав не желал зла своему зятю. Перед его глазами не раз всплывали картины свадьбы и счастливые лица дочери и ее мужа. Он надеялся, что Ярослав одумается, отпустит из Торжка пленных бояр и удерживаемые обозы новгородских купцов. И потому в Торжок был отправлен священник поречистее, чтобы увещеваниями, божьим словом привел князя к праведному решению. Но Ярослав даже не выслушал священника. Отмахнувшись от него, как от назойливой мухи, он с раздражением приказал воеводе:

— Чернорясника, что пришел от Мстислава, вывести за город и пустить вольно. И вот еще что: до меня дошел слух, что Мстислав собирает супротив меня войско. Так ли это?

— Так, государь, — склонил голову воевода.

— Почто молчал? — сурово сдвинул брови Ярослав.

— Не был в том уверен.

— И много собрал воинов мой тестюшка?

— Пять сотен.

— И только-то! — рассмеялся Ярослав. Воевода замялся и нерешительно произнес:

— Поговаривают, что к нему идут смоленские полки и брат твой Константин тоже готовится выступить.

— Та-а-ак! — угрожающе повысил голос Ярослав. — Не думал, что Мстислав на родича руку поднимет. Но я тоже не лыком шит. Готовь посыльщиков к братьям моим: к Юрию, Святославу и Ивану. Да вот еще что: новгородские крикуны легко князей меняют, не помочь ли им от Мстислава избавиться? Мужиков из земли новгородской у нас поболе двух тысяч. Отбери из них с сотенку посмышленее, да чтобы нам верны были, и с наказом бунтовать народ супротив Мстислава отправь в Новугород. Остальных же переимать, в железа заковать и по городкам земли переяславской отправить. Кто же воле моей начнет противиться, того без жалости сечь мечами!

Среди сотни отобранных для тайного дела новгородцев оказался и Лука Меньшой. Он сам вызвался идти в Новгород. Два месяца Лука терзался неизвестностью о судьбе своего семейства, оставленного им в гибнущем городе. С десятком таких же, как он, работных людей Лука пошел в поисках хлеба из города, но, перехваченный заставой ярославских мужиков, оказался в Торжке.

С тяжелым сердцем брели новгородцы в свою отчину. Молчали, стыдились смотреть друг другу в глаза, но при подходе к городу, остановившись на последний привал, решили: повиниться князю торопецкому.

Мстислав Мстиславич вышел на высокое крыльцо княжеского терема к стоявшим на коленях мужикам, терпеливо выслушал покаянную речь и, махнув рукой, сказал:

— Вижу, что не жажда наживы, а беда привела вас на Ярославов двор, и потому прощаю вашу вину. Идите с Богом по домам.

В этот же вечер князь Мстислав приказал схватить Хота Григорьевича и других Ярославовых бояр, а дворы их разорить. Торопецкому князю стало ясно, что кровопролития не избежать.

Обагренная Липица.

1.

Мстислав Чермный, возмутитель спокойствия в Южной Руси, умер. На великокняжеском киевском столе сидел смоленский князь Мстислав Романович, и сидел крепко. Малые удельные князья, стремясь добиться расположения великого князя, заполонили двор Мстислава Романовича. Они съезжались в Киев со своими женами, детьми, боярами и слугами. Тот давал пиры, устраивал охоты, одаривал наиболее ретивых. Стал наведываться в стольный град и Владимир — князь переяславский. Как-то на торжественном богослужении в Святой Софии приметил он истово молящуюся девушку со строгим лицом и огромными карими глазами под пушистыми длинными ресницами. Девушка оказалась рода знатного и именитого. Но как ни стерегли красавицу мамки да няньки, Владимир улучил момент поговорить с кареглазой. Девушке было приятно внимание молодца, но лик его ей не глянулся. И когда Владимир начал говорить о своем влечении к ней, она рассмеялась.

— Да ты хотя бы знаешь, с кем говоришь? — спросила она, высокомерно опалив его взглядом. — Я — дочь князя черниговского. Прознает батюшка про твою дерзость, накажет примерно.

— А каково же будет наказание за этакую шалость? — сказал, улыбнувшись, Владимир. Он быстро наклонился к девушке и прильнул к ее губам. От неожиданности она обмерла, глаза округлились, а щеки залил стыдливый румянец.

— Да я… да он… да как ты посмел? — наконец выговорила она. — Батюшка за такую дерзость голову тебе срубит. Да он… да он…

— А ты ему ничего не говори. Лучше скажи-ка мне, отдаст тебя Глеб Святославич за меня замуж? — серьезно спросил Владимир, глядя на разгневанную княжну.

Но он так и не дождался ответа, ибо набежали няньки, подружки и увели девушку.

Владимир понимал, что сосватать дочь черниговского князя будет нелегко. Глеб Святославич был хитер, изворотлив, корыстолюбив, и родниться со Святославичами у него нужды не было. А значит, надо искать такого свата, которому черниговский князь отказать бы не мог. Этим человеком мог быть только киевский князь Мстислав Романович. Но как подступиться к нему с этим делом? Владимир ломал голову и ничего не мог придумать.

Помог случай. Великий князь устраивал охоту. Набили зверья множество, и принимавшие участие в охоте князья и бояре уже хотели было возвращаться, когда один из загонщиков сказал, что видел медвежью берлогу. Киевский князь загорелся желанием взять зверя. Медведя подняли. Он был огромен, свиреп и, увидев стоявшего перед ним человека, встал на задние лапы. Князь шагнул к нему, выставив копье и уперев наконечник зверю в грудь, но случилось непредвиденное. Медведь, почувствовав боль, не ринулся вперед к обидчику, как это было всегда на медвежьих охотах, а ударил лапой по древку. Оно переломилось, и огромная туша навалилась на князя Мстислава. Ближе всех к месту схватки оказался Владимир. Ему потребовалось всего мгновение, чтобы прыгнуть вперед и, выхватив засапожный нож, ударить им зверя в сердце. С величайшим усилием ему удалось сдвинуть огромного медведя в сторону и освободить из-под него князя. Мстислав Романович почти не пострадал. Лишь две кровоточащие борозды на боку всю его жизнь теперь будут напоминать об этой охоте.

Вечером, в застолье, князь Мстислав, подав Владимиру кубок с ромейским вином в благодарность, спросил:

— Ты мне жизнь спас. Я должник твой, но долго в долгу оставаться не привык. Чего ты хочешь, князь Владимир Всеволодович? Поделюсь всем, что сам имею. Хочешь удел?

Владимир, прижав руку к сердцу, поклонился великому князю и ответил:

— Благодарю тебя, князь, за великую честь, но ни земли, ни удела, ни узорочья или иных подарков мне не надобно. Земля переяславская меня кормит, и большего я не хочу. Но у меня есть нижайшая просьба: будь сватом, великий князь.

— Чего не ожидал, того не ожидал. Удивил ты меня, князь! — И, обращаясь к сидевшим в застолье князьям и боярам, со смехом проговорил: — Вы только поглядите, что молодец удумал: жениться! Да, видно, так девка за сердце взяла, что князь Владимир отказался даже от удела. Кто же та красавица?

— Дочь князя черниговского, — смущенный всеобщим вниманием, ответил Владимир.

— Видел. Красавица! В этом деле я тебе помощник. Завтра же поедем в Чернигов, — к несказанной радости Владимира, произнес великий князь.

Свадьбу играли шумно, весело. Ведь сам великий князь киевский Всеволод Романович был на свадьбе Владимиру вместо отца. Из братьев же в Чернигов на свадебный пир приехал только Иван, остальные были заняты междоусобицей.

Но недолгим было счастье молодых. Не успев намиловаться с красавицей, женой, Владимир по зову брата Ярослава принялся собирать дружину и полк переяславцев, чтобы двинуться в землю владимирскую.

Накануне выхода войска к Владимиру приехал сын киевского князя Мстислава Романовича Всеволод. Будучи ровесниками, они частенько проводили время вместе в дни приезда переяславского князя в Киев. Сегодня же Всеволод появился в Переяславле не по своей воле. Он был послан отцом.

Уединившись, молодые князья, пожалуй, впервые за год знакомства и возникшей между ними дружбы повели себя настороженно.

— Чего тебе до той замятни, что началась в Белой Руси? Славы в этом походе не добудешь, а позора не избежишь, — начал Всеволод. — Ты уж прости меня за прямоту, но я скажу как есть: ни мой отец, ни мой тесть не одобряют твоего решения идти на помощь Ярославу. Не поступай опрометчиво, подумай.

— Не могу я оставить брата в беде, — тихо, но твердо проговорил Владимир.

— Так ты и не оставляй брата в беде. Только идти тебе надобно не во Владимир, а в Ростов. Там тоже сидит твой брат, и ему тоже помощь надобна.

Князья помолчали.

— Да разве дело только в Ярославе?! Нет! Главное — учинить прежний порядок на Руси. А брат твой, Юрий, его нарушил. Старые князья идут? Мстислав Мстиславич, его брат Владимир, поверь мне, придет и смоленский князь, двоюродный брат Мстислава Удалого — Владимир Рюрикович. Кроме того, отец велел передать тебе, что ежели нужда в том будет, то и он поведет киевские полки на Ярослава и Юрия, а значит, и черниговский князь в стороне не останется. Дело здесь не в Новгороде Великом, а в Константине и Юрии, в их противостоянии. Ты же лучше сиди в Переяславле: так советует мой отец.

Князья разговаривали еще долго, до глубокой ночи, а утром Всеволод ускакал в Киев.

Несколько дней Владимир не мог принять решение, на чью сторону встать. Прийти к Константину — нарушить клятву верности, данную Юрию; прийти к Юрию и Ярославу — противопоставить себя старшим князьям.

Видя тревожные черточки на лице мужа, слыша тяжелые вздохи во время бессонных ночей, молодая княгиня, обеспокоенная не менее Владимира создавшимся положением, исподволь подталкивала его к решению.

— А ты не торопись, — говорила она вкрадчиво. — Старший твой брат, Константин, еще в Ростове сидит, выжидает. Коли замятня токмо из-за Новугорода, то приведешь допомогу брату Ярославу, а коли о великокняжеском столе замятня, то лучше тебе в свару не ввязываться.

Бояре тоже всяк на свой лад пытались убедить Владимира остаться в Переяславле, но он решил по-своему. Не слушая предостережений, переяславский князь повел своих воинов во Владимир.

2.

Первого марта тысяча двести шестнадцатого года по утреннему морозцу Мстислав Мстиславич с новгородцами и торопчанами выступил из Новгорода против своего зятя — князя Ярослава. Князь повел войско озером Селигер в Торопецкую землю, где, сделав запас еды для воинов и корма для лошадей, направился в верховья Волги. Там его настигла весть, что Святослав Всеволодович с десятью тысячами воинов осадил Мстиславов городок Ржевку. У Мстислава и его брата Владимира было всего пятьсот ратников, но они все равно пошли на выручку осажденному городку. Посадник Ярун оборонялся всего с сотней дружинников от десятитысячного войска и отбивался успешно, без надежды на помощь. И вдруг нападавшие отхлынули от города, который вот-вот должен был пасть. Святослав снял осаду, не дожидаясь прихода новгородского и торопецкого полков. Мстислав же Удалой, узнав, что с городком Ржевкой все нормально, пошел к Зубцову и занял его. Когда Мстислав стал лагерем на реке Вазузе, подошел смоленский князь Владимир Рюрикович с полками. Но, несмотря на то что силы выросли в несколько раз, Мстислав не продолжил путь. Он стал лагерем на реке Холохольне и послал боярина Данилу с мирными предложениями в Торжок. Мстислав Мстиславич не хотел крови. Единственной его целью было восстановление справедливости. Но Ярослав, уверенный в силах, стоявших за его спиной, не принял протянутой руки. В ответном послании князю Мстиславу он написал: «Мира не хочу, пошли — так ступайте; на одного вашего придется по сто наших».

Мстислав Удалой повел воинов в Тверь, по пути разоряя и сжигая села, деревеньки, починки.

В Ростов к Константину он послал боярина Яволду. Тот пришел через две недели — девятого апреля — и стал лагерем у реки Липицы. Туда же встретиться с ростовским князем приехал Мстислав. Константина он не видел два года и теперь при встрече с трудом узнал его: исхудалый, с болезненным румянцем на щеках, в черном одеянии, он походил на монаха.

Обнявшись, они сели друг против друга на походные стольцы. Константин, несколько взволнованный встречей и потому часто сбиваясь с мысли, озабоченно произнес:

— Привел я все полки ростовские, оставив город без защиты. Как бы в отсутствие мое не приступили к городу молодшие братья.

— Не тревожься. Я пошлю князя псковского Владимира с дружиной. Он защитит город. Меня больше волнует, где братья твои. Сколь у них воинов и куда направляются? — в свою очередь спросил Мстислав.

— Недалече. Ярослав, Юрий, Владимир, Святослав, даже Иван — все привели дружины, — горестно изрек Константин, — стоят они на реке Кзе. С ними муромский князь с полком, а также бродники, городчане, все земли владимирская и суздальская пришли. Сколь их числом, не ведаю, но, видимо, немало.

— Ништо, — отмахнулся Мстислав. — Нас тоже немало. Попробую разделить братьев. Но ежели до крови дело дойдет, то биться будем до победы.

— Для того я здесь, — склонил голову Константин. — Токмо полки водить мне в тягость — недужен. — Князь ростовский закашлялся, задохнулся, тело его немощное согнулось. Отдышавшись со временем, он тихо произнес: — Я уже было смирился с тем, что Юрий на великокняжеском столе сидит, ежели бы не эта замятня…

— Ярослав начал свару, ему и ответ держать. Юрий же пусть уходит. Сегодня пошлю к нему гонца.

С тем разошлись. В стан к великому князю Юрию Всеволодовичу с посланием Мстислав отправил сотского Лариона.

Собрав братьев, Юрий зачитал: «Ссора у нас не с тобой, князь Юрий Всеволодович, а с твоим братом Ярославом, который был призван на землю новгородскую княжить, но стал врагом ее. Клянусь, мы готовы простить Ярослава, ежели он отпустит новгородцев и новоторжан, возвратит Волок и другие захваченные им волости, сам же поклянется не враждовать с Новугородом и крест в том целует. Ты же, князь Юрий, со своими братьями и дружиной уйди вольно, крови не проливая».

Братья переглянулись.

— Хитер князь торопецкий, — усмехнулся Святослав. — Знает, что ему не устоять супротив нашей силы. Что ответишь ему, брат Юрий?

Когда сотский Ларион предстал пред великим князем владимирским, тот строго наказал:

— Передай Мстиславу Мстиславичу, что я и мой брат Ярослав — одно целое и что бы ни сделал он, я в ответе.

Были еще посланцы, и от Мстислава, и от Константина, но Юрий стоял на своем: места своего Константину не уступлю, Ярослава не выдам.

Час битвы приближался.

Новгородцы, а было их немного, все больше молодые, задиристые, с северных уездов, не единожды ходившие на чудь, расположились отдельно ото всех. Так пожелал их воевода Мстислав Ярун, бывший посадником в Ржевке и уже успевший схватиться и со Святославом Всеволодовичем под стенами своего города, и совсем недавно с Ярославом Всеволодовичем, вернее, с его дозором, состоявшим из полутора сотен всадников. Тридцать три из них Ярун взял в плен, семьдесят положил на месте, остальные ушли, спасаясь в Твери.

Среди молодежи оказались и Фрол с Лукой. Фрол после голодной зимы еще не оправился и потому при каждой возможности что-нибудь жевал, нагуливая былую силу.

— Ты знаешь, сосед, — лежа у потрескивающего костерка, медленно тянул слово за слово Фрол, — как наскочили мы на дозор Ярославова войска, такая меня злость взяла, что готов был один всех мечом посечь. Мужиков трех, а то и четверых порубил, пока воевода меня не остановил.

— Почто же ты так озлобился? — спросил, так же не торопясь, Лука Меньшой. Он сидел рядом, на большом валуне, и вострил меч, сплевывая на лезвие и проверяя его остроту большим пальцем.

— А вот как вспомню глазенки детишек голодных, торчащие из снега руки, ноги замерзших, волна поднимается неуемная, страшная, горячая. И жар тот токмо кровью загасить можно. — Помолчав, он тихо добавил: — Деда Пантелеймона жаль, преставился в эту зиму, сердешный.

— И дочка моя меньшая тоже не дождалась. Женка говорит, что все меня высматривала в окошко, рассказывала всем, как много я хлеба принесу… Только-то четыре денька и не дождалась, — дрогнул голосом Лука. — Вот ты о мести твердишь, — отложил он в сторону меч, — а на ком помститься? На мужиках володимирских иль переяславских? На суздальских мастеровых? Пришли мы в их землю, сколь деревень пожгли, сколь народу обездолили… Ты скажи, чем они перед тобой провинились? Молчишь? Вот то-то и оно! Вина на князьях, а не на мужиках!

— Тише ты, дурья голова, с такими-то речами недолго и в порубе оказаться, — оглядываясь по сторонам, зашипел Фрол на своего соседа. — Не дай Бог кто услышит. Во, гляди, никак воевода наш от князя возвертается, — приподнялся на локте Фрол. — С ним кто-то из князей пожаловал. Вона корзно малиновым отдает. Чей же такой? — вспоминая, закатил глаза Фрол.

— Чей, чей! Не узнаешь, что ли? То киевского князя сынок — Всеволод. Ему-то чего в Киеве не сиделось?

— Может, киевские полки пришли? — предположил Фрол.

— Вряд ли. Чего им здесь делать. Да сражения-то, видится мне, не будет. Погрозятся да помирятся. Не пойдет же брат на брата.

— А ну пойдет, что тогда?

— Тогда нам смерть! — тихо произнес Лука Меньшой и принялся опять острить свой видавший виды меч.

Пришло уже третье по счету послание от Мстислава Удалого с предложением о мире:

«Мы пришли, брат князь Юрий и брат князь Ярослав, не на кровопролитие, крови не дай нам бог видеть, лучше управиться прежде, — читал Юрий своим братьям и воеводам, — мы все одного племени: так дадим старшинство Константину и посадим его во Владимире, а вам Суздальская земля вся».

— Не хочет Константин волю отца исполнить, мнится ему стол великокняжеский! — с раздражением воскликнул Юрий.

— Да боятся они нас! — выкрикнул со своего места Святослав. — Трусят, потому и гонцов шлют. Надобно нам Мстиславу место указать, а новгородцев раз и навсегда отвадить от веча. А то вольность взяли: хотим этого князя, не угоден — другого подавай!

— Дозволь слово молвить? — подал голос самый древний боярин, добрый советчик князя Всеволода Большое Гнездо Андрей Станиславович. — Прости, великий князь, что не всем по нраву речь моя придется, но выслушай. Предлагают Рюриковичи мириться не из-за боязни, а из-за того, что на земле прожили немало, мудры и осторожны. Храбрости же Мстиславу не занимать, ибо Богом ему храбрость дадена и он никому еще в бою не уступил, да и другие князья немало в свое время потрудились на ратном поле. Привели же они за собой воинов тоже не робких. Что новгородцы, что смоляне не раз доказывали храбрость свою. Так что послушайте старого: не горячите кровь понапрасну, замиритесь, отдайте Константину Владимир, не гневите Бога!

— Зачем ты князей в сомнение вводишь? Не след тебе на склоне лет идти супротив Всеволодовичей! — возмутился воевода Дорофей Федорович, обращаясь к боярину Андрею Станиславовичу. — Ни при прадедах, ни при дедах наших, ни при великом князе Всеволоде Юрьевиче, упокой его душу, Господи, не было такого, чтобы вошла рать вражеская в землю суздальскую и вышла из нее целой. И хотя бы собралась против нас вся земля русская: и Галицкая, и Киевская, и Смоленская, и Черниговская, и Новгородская, и Рязанская — им не устоять! А эти-то полки — мы их седлами закидаем!

— Верно!

— Верно говорит воевода!

— Веди нас, великий князь!

— А что ты скажешь, Жирослав Михайлович? — обратился Юрий к сидевшему в дальнем углу воеводе суздальскому. По чину быть ему надлежало вблизи князя владимирского, но старому воеводе почет был в тягость, как в тягость и вся эта мешкотня вокруг великокняжеского стола. Воевода медленно приподнялся с лавки, расправил свою окладистую бороду и, оглядев присутствующих на совете князей и воевод, прогудел, словно сполошный колокол:

— Ты, великий князь, поди, уже принял решение, и потому скажу одно: как повелишь, так и будет.

Юрий согласно кивнул.

— Битве быть! — сказал он решительно. — Передайте слово мое дружине: все, что у ворога есть — платье, брони [48] , лошади, — пусть себе забирают, а кто вздумает взять кого-нибудь в полон, тот будет сам убит! Неча смуте по Белой Руси расползаться. Кто же побежит и схвачен будет, того казнить! Ежели кому достанет князя пленить, от меня награда! Все! Готовьте полки к битве.

Оставшись одни, князья принялись делить шкуру неубитого медведя. Ростов Юрий оставил для себя, Великий Новгород определил Ярославу, Смоленск — Святославу, Владимиру и Ивану тоже по городу досталось, а Киев отдали черниговским князьям. Об этом соглашении были написаны грамоты и учинили для крепости целование креста.

Утром были отправлены гонцы к Константину и Мстиславу с вызовом на бой. Вызов был принят, и торопецкий князь двинул свои полки к Липице. Но перед ними возникло препятствие — труднопроходимый заболоченный луг. Обойти его можно было только по Авдовой горе, на которой стояли полки Юрия и братьев его. С флангов лагерь Всеволодовичей был укреплен плетнями и вкопанными встречь врагу заостренными кольями. Мстислав прислал в лагерь Юрия гонца с просьбой пропустить его полки к Юрьевой горе, на которой стоял Константин с ростовцами, но великий князь Владимирский, рассмеявшись, заявил:

— Вы прошли через всю землю, неужто эта дебрь [49] вас остановит? Идите, как шли.

Сам же, подозвав воеводу Кузьму Ратьшича, приказал ему:

— Как только Мстислав пойдет через дебрь, сойди с горы и ударь по нему суздальцами.

День выдался светлым, солнечным. Луг парил, и белая дымка стелилась над ручьем со странным названием Туген. Мстислав, словно почувствовав угрозу, не повел все войско через дебрь. Он послал впереди себя молодых воинов во главе с воеводой Яруном. Те наскочили на ничего не подозревавших городчан, а затем, наделав шуму, откатились назад, выманив их за линию укреплений. Опять навалились и снова отошли. Так продолжалось до обеда. В полдень солнце скрылось за тучами, стало холодно, поднялся леденящий ветер и заморосил дождь. В этот самый момент через заболоченный луг Мстислав повел свои полки. Им никто не препятствовал, ибо воины князей-братьев укрывались от непогоды кто как мог и им было не до противника. А когда Кузьма Ратьшич, сумев собрать суздальцев, повел их с горы к ручью, лишь полк новгородской молодежи встал на их пути. Да и то, не приняв боя, они ушли на Юрьеву гору.

На следующее утро, двадцать первого апреля, Мстислав Мстиславич после совета с Константином и Владимиром приказал незаметно отвести полки за гору. Князья решили пойти на беззащитный Владимир, посадить в нем Константина, и ежели после этого братья не уймутся, тогда усмирить их силой. Но задуманное Рюриковичам не удалось завершить. Заметив движение в стане Мстислава, Юрий думал, что торопецкий князь готовится к сражению, и приказал строить полки. Их было тридцать.

Сам великий князь стал во главе владимирских и суздальских полков в центре, слева с переяславцами, тверскими, муромскими полками занял место Ярослав. Под ним находились городчане и бродники. Святослав, Иван и Владимир с дружинами расположились справа.

Опасаясь, что князья-братья ударят в тыл уходящим с Юрьевой горы полкам, Мстислав приказал готовиться к сражению. Владимир Рюрикович смоленский поставил свои полки напротив Ярослава, центр заняли Мстислав и Всеволод с новгородцами, Константин же с ростовчанами оказался напротив своих младших братьев.

Объезжая полки, Мстислав обращался к воинам с напутственной речью. Новгородцам он сказал:

— Братья! Вошли мы в землю сильную, так, положивши надежду на Бога, станем крепко; нечего нам озираться назад; побежавши не уйти; забудем, братья, про дома, жен и детей; ведь надобно же будет когда-нибудь умирать! Ступайте кто как хочет, кто пеш, кто на коне!

Стоявший ближе всех к Мстиславу Лука Меньшой, смахнув с головы железный шлем, выкрикнул:

— Дозволь нам, князь, биться пешими, как отцы наши бились на Колокше. Нам так сподручнее. Не то кони по дебри не пройдут, больно топко.

Мстислав, видя решимость в глазах новгородцев, порадовался всем сердцем. Поднявшись на стременах, он крикнул:

— Бейтесь пешими! Да не уроните славы ваших пращуров! С Богом, братья!

Новгородцы отогнали своих лошадей за гору, стянули с ног сапоги, порты, кое-кто оставил даже брони, и босыми бросились через заболоченный луг на суздальцев. За ними, также пешими, последовали смоленские полки. Они устремились к полкам князя Ярослава. Несколько замешкались ростовчане. Они не выказывали особого желания к битве, но, видя, что новгородцы и смоляне уже врубились в неприятельские ряды, тоже двинулись вперед. Началась кровавая сеча. Поначалу трудно было различить, кто же берет верх, ибо все перемешалось: люди, лошади, стяги. С высоты Авдовьей горы Юрий видел, что владимирцы и суздальцы теснят новгородцев, а вот переяславцы, муромцы, городчане отступают. Указав дрожащему от нетерпения воеводе Дорофею Федоровичу на смолян, приказал:

— Обойди слева и ударь по смоленским стягам! Да смотри, в дебрь не залезь. Не то лошади ноги переломают. Загубишь лошадей — дела не сделаешь. Ступай!

Конный полк, вытягиваясь клином, по дуге понесся к месту битвы. Вот он врезался в колышущуюся серую массу и, разрезая ее, двинулся вперед.

— Каков молодец! — воскликнул Юрий и обернулся к стоявшему позади него Кузьме Ратьшичу: — Я про воеводу Дорофея. Того и гляди, опрокинет смолян.

Но этого не случилось. Рано радовался князь Юрий. Рыжего цвета клин — конный полк — увяз в пешей массе, и она его поглотила. Не многим всадникам удалось вырваться из объятий пешей рати. На какое-то мгновение Юрий увидел Ярослава, его малиновый плащ. Брат был в самой гуще смолян и рубился, как простой воин, в первых рядах. Впервые в голове Юрия промелькнула мысль: «А надо ли было все это?».

Но владимирцы и суздальцы еще теснили полки Мстислава, и это вселяло надежду на победу.

Вот и на правом фланге, где стояли младшие братья, зазвенели мечи.

Юрий, обозревая с высоты горы поле битвы, с трудом сдерживал себя, чтобы не ринуться в гущу сражения. Он не видел конной дружины торопецкого князя и его самого, потому не мог решиться бросить в бой свой резерв — конную дружину — и своих молодых и сильных гридей личной охраны. Молча смотрели на разворачивающееся сражение и стоявшие позади князя воеводы: Кузьма Ратьшич и Жирослав Михайлович.

Под натиском смолян левый фланг все больше прогибался. Один за другим падали стяги полков. Юрий еще раз оглядел поле битвы. Ждать больше было нельзя.

— Коня мне! — приказал он молодому гридю.

Вскочив в седло, великий князь выхватил меч и поскакал к затаившимся на склоне горы всадникам. Позади него трепетал на ветру княжеский стяг. Вздыбив аргамака перед конной дружиной, Юрий, пересиливая шум битвы, крикнул:

— Наш час наступил! Не посрамим же земель володимирской и суздальской. Допоможем переяславцам. Тяжко им приходится. С Богом!

Три с половиной сотни всадников устремилось за своим князем. Все больше и больше открывалось из-за склона горы поле битвы. Первые, кого увидел Юрий, были бродники. Они не выдержали натиска смолян и бежали, радуясь, что избежали смерти. Но на них неумолимо надвигалась конная лава. Юрий видел расширенные от ужаса глаза мужиков, их распахнутые в крике рты, но поделать ничего не мог.

И тут увидел Юрий торопецкую дружину и князя Мстислава. Он вел своих всадников на суздальцев и владимирцев. «Вот она — хитрость Мстислава! Он дождался, когда я введу все свои силы в сражение!».

Юрий попытался было развернуть своих дружинников и повести навстречу князю торопецкому, но из этого ничего не вышло, так как каждый из его всадников только что слышал от него призыв идти на помощь переяславцам и, видя на поле битвы реющий стяг Ярослава, шел к нему. Потому за Юрием пошло только три десятка гридей его личной охраны да Кузьма Ратьшич, понявший угрозу со стороны торопецкого князя. Гриди шли плотно, колено в колено, грива к гриве. Дабы не покалечить ненароком своих же владимирцев, Юрий ударил в стык полков и очень скоро оказался в гуще новгородского ополчения. Он раз за разом опускал свой меч на головы дружинников, не осознавая, что убивает, калечит. Справа, слева, за ним и даже впереди него эту работу делали гриди: быстро, умело, безжалостно. Конь вынес князя на открытое место. Они прорубились сквозь новгородцев, оставив за собой просеку, только не стволы деревьев лежали на ней, а еще не остывшие тела новгородских мужиков.

Юрий огляделся. Переяславцы бежали. Смешавшись с его конными дружинниками, они не дали им сражаться, и те, развернувшись, вынуждены были отступать со всеми. Владимирцы и суздальцы еще держались, но надолго ли их хватит? Мстислав со своими всадниками уже прошел сквозь суздальцев и теперь, развернувшись, своим огромным боевым топором рубил им спины. Что происходило на правом фланге, понять было невозможно: все перемешалось.

— Тебе, князь, надо уходить! — решительно произнес Кузьма Ратьшич. — Сражение проиграно. Послушай меня, великий князь: скачи во Владимир, набери новую дружину, — настоятельно требовал воевода, с трудом сдерживая обезумевшего от запаха крови коня. — Сбережешь себя — удержишь и княжество под своей рукой.

— А как же войско? Как же братья?

— Они справятся сами. Уезжай, пока еще не поздно. Мы задержим Мстислава. Бери заводных лошадей и уезжай!

Больно! Стыдно! Гордость княжеская истекала кровью, но Юрий, сжав зубы, только яростнее хлестнул плеткой коня, уносившего великого князя с поля его позора.

Еще раньше поле битвы оставил Ярослав, и только младшие братья, ничего не ведавшие, еще махали мечами. Владимир со своими переяславцами оказался на самом правом фланге, с самого края. В поисках лучшего места для обхода топи он ушел еще правее и, сам того не ожидая, оказался в тылу ростовцев. Те сшиблись с ратниками Святослава и Ивана и рубились отчаянно, не подозревая, какая им грозит беда.

Но эту надвигающуюся беду узрел Мстислав. На выручку ростовцам он отрядил князя Всеволода Мстиславича киевского с сотней всадников. Те появились из-за холма неожиданно, угрожающе склонив копья, устремились к переяславцам. Владимир развернул дружину навстречу появившимся всадникам, еще не зная, кто это. Но Мстислав не пошел на сближение. Он знал, кто стоит против него, так как над дружиной развевалось знамя переяславского князя, и потому, оставив сотню, поехал вперед один. Навстречу ему выехал и Владимир. Каково же было его удивление, когда в приближающемся всаднике он узнал своего недавнего гостя, принимаемого им в Переяславле Южном.

— Глазам своим не верю, ты ли это, князь? — воскликнул Владимир, торопливо опуская меч в ножны. — Не чаял тебя увидеть здесь.

Мстислав подъехал вплотную.

— Здрав будь, князь Владимир. Я искал с тобой встречи, и Бог свел. Не послушал ты моего совета, ввязался в свару братьев старших, и поделом тебе. Впредь умнее будешь.

— Что-то не пойму я тебя, — удивленно вскинул брови переяславский князь. — Говоришь ты, будто Мстислав и Константин одержали верх.

— Так оно и есть. Поднимись на холм, сам увидишь. Владимирцы, суздальцы разбиты, Юрий бежал с поля сражения. Клянусь, сие истинная правда, сам зрел. Ты, князь, слава Господу нашему, не обагрил меча своего кровью, посему вины на тебе нет. Уходи подобру-поздорову в свой удел и дружину уводи. Она тебе еще не раз сгодится.

Владимир, помрачнев, взбодрил коня и мигом взлетел на холм.

Князь Мстислав оказался прав: огромное войско бежало, преследуемое и избиваемое торопчанами, новгородцами, смолянами.

Вернувшись к ожидавшему на прежнем месте киевскому князю, Владимир сдержанно произнес:

— Спасибо тебе, князь, за дружбу и верность. Не клятвами и заверениями ценна она, а делом. Клянусь этим политым кровью местом, что я не посрамлю твоей дружбы, сам по первому твоему зову приду на помощь. Будешь в земле переяславской, приходи в мой дом. Всегда ты желанный гость.

Сражение завершилось полным разгромом князей-братьев. Все пространство между Авдовой и Юрьевой горами, их склоны, заболоченный луг вдоль ручья были завалены телами убитых и раненых воинов. Около двадцати тысяч русских мужиков пало в междоусобной борьбе. Ликований по случаю победы не было, слишком огромная цена за нее заплачена. Мстислав не стал преследовать беглецов. Двое суток новгородцы, ростовчане, смоляне стояли у Липицы, разбирая тела убитых, отправляя их к местам погребений или хороня здесь же, на склонах горы. Не спеша они залечивали раны, готовились к походу на Владимир. Мстислав не спешил. Он понимал, что у Белой Руси нет сил противостоять ему. И дабы избежать новых жертв, он давал время Юрию и Ярославу осознать, что великокняжеский стол не удержать и придется склонить колени перед победителями.

Городецкая ссылка.

1.

Загнав трех лошадей, на четвертой в полдень прискакал Юрий во Владимир. Проезжая створ Медных ворот, великий князь приказал сторожам:

— Ворота запереть! Никого не впускать и не выпускать! Готовьтесь к осаде!

— А где же дружина? — не утерпел с вопросом один из воротников.

— Как ты посмел требовать ответа от меня, твоего князя?! Тебе, видно, жизнь не дорога, смерд?! — вскричал Юрий и, вымещая весь свой стыд и страх на безвинном, ожег его плетью по лицу. Рванув поводья, он направил коня в город.

— Неужто все полегли? — с ужасом выдохнул второй воротный сторож, глядя вслед князю. — Да как же так? Столько-то народу! Ох, горе-то какое! Семен, слышь-ка, что говорю? — обернулся он к напарнику. Но тот, обхватив лицо руками и уткнувшись головой в стену проезжей арки, тихо подвывал. — Да что с тобой?

— Князь, песья утроба, глаз посек! — прохрипел Семен.

— Дай погляжу.

Сторож с трудом оторвал руки Семена от лица и, увидев кровоточащую рану на месте глаза, охнув, прошептал:

— Боже ж ты мой! Глаз вытек!

Юрий вбежал в горницу. Агафья сидела у окна. Увидев мужа, грязного, в окровавленной одежде, измученного бешеной скачкой, со взглядом раненого, затравленного зверя, она все поняла. Молча Агафья подошла к Юрию, припала к его сухим запекшимся губам и тихо произнесла:

— Слава Господу нашему! Живой!

Он обмяк и со стоном начал медленно оседать. Его плечи задрожали, и великий князь разразился рыданиями. Это были слезы раскаяния, бессильной злобы, стыда. Только сейчас, прижавшись лицом к ногам своей жены, он понял, что потерял все и вернуть былое — не в силах!

Вечером Юрий созвал бояр на совет. Те входили в Посольскую палату молча, пряча глаза, тихо рассаживаясь по лавкам. Архиепископ Симон вошел последним. Осенив крестом собравшихся, он остался стоять, опираясь на посох. Все уже знали о кровавой Липице и теперь ждали, что скажет великий князь в свое оправдание.

Но Юрий предстал перед боярами не смиренным и умоляющим о снисхождении к побежденному, он был полон решимости продолжать борьбу с Константином и Рюриковичами. Оглядев своих бояр, он требовательно спросил:

— Что скажете вы, смиренные овцы? Да, сражение проиграно, князь Мстислав уже идет сюда, чтобы посадить на стол великокняжеский Константина. Вы знаете, что град Владимир завещан мне отцом, и вы целовали крест на верность. Поэтому я спрашиваю вас: хотите ли вы быть под Ростовом или самим над всеми властвовать?

— Не быть Володимиру под Ростовом! — возмущенно загудели бояре. — Не хотим Константина.

— Тогда помогите мне собрать новую дружину.

Самый древний, но еще крепкий, жилистый старик — боярин Роман Михайлович, с трудом поднявшись с лавки, тихо произнес:

— Кого же, государь, звать в дружину? Стариков, женок, детишек неразумных? Ты всех забрал с собой. Нам ноне некого выставить на стены. Город беззащитен!

— Не верю вам! — вскричал Юрий. — Уйдите все! Завтра спрошу народ володимирский, с кем он: со мной или с Константином.

Епископ Симон, уходя, нравоучительно изрек:

— Гордыня обуяла сердце твое. Ты глух и слеп. Обратись к Господу, и он просветлит разум твой, направит деяния во благо. Повинись перед Константином. Он добр, простит. Что до Володимира, то выйди из города сам, без принуждения, не обрекай мирян на еще большие страдания, — и уже с порога, на срыве, выкрикнул: — Не искушай судьбу! Не гневи Бога! Отрекись от стола великокняжеского, и да воздастся тебе в грядущем сторицей сие деяние!

— Подумаю, — угрюмо откликнулся Юрий и отвернулся к окну, за которым мягко опускались сумерки.

Ночью и утром к воротам города подходили изнуренные, израненные, с посеревшими от пыли и пережитого лицами владимирцы. Кузьма Ратьшич привел две сотни всадников. Среди них было три десятка гридей личной охраны великого князя. На многих белели кровавые повязки, но потерь не было, и все были при оружии. Чем больше в город входило ратников, тем громче раздавался на улицах города женский плач. К полудню над Владимиром уже стоял вой, который не мог заглушить даже сполошный колокол. Великий князь собирал народ на Соборную площадь для совета.

Говорил великий князь много, убеждал страстно, но Юрия мало кто слушал и тем более верил его словам, ибо этот день для владимирцев был черным. Тогда Юрий Всеволодович, смирив гордыню, попросил владимирцев:

— Не выдавайте меня Рюриковичам. Нужда придет, сам выйду.

До позднего вечера шли через ворота остатки разгромленных полков. Уже перед закрытием ворот в город проследовали Святослав и Иван. Они еще не знали о судьбе братьев и потому были задумчивы и печальны.

Встреча братьев была безрадостной. Над ними тяготело чувство вины за проигранное сражение, а кроме того, тревожила судьба Ярослава и Владимира: живы ли они? Легли почивать за полночь с твердым решением оборонять город. Утром пришедшие от Липицы дружинники были собраны на княжеском дворе. Вид уцелевших в сражении воинов был удручающим, и насчитывалось их не более пяти сотен. Здесь же находились и воеводы: Кузьма Ратьшич, Дорофей Федорович, Жирослав Михайлович.

Выйдя на крыльцо княжеского терема, Юрий, оглядев свое воинство, бодро воскликнул:

— Неча! Стены володимирские высоки и крепки, а противник наш, чай, не дикие половцы, свои, русские мужики. Будем держать осаду!

— Надолго ли нас хватит? Сил маловато, — тихо заметил Дорофей Федорович.

— А нам долго сидеть в осаде и не надобно, — уверенно произнес Юрий. — Скоро пахота, Мстислав ничем мужиков не сможет удержать под стенами города. А что касательно дружины княжеской, так с ней мы управимся.

— Дай-то Бог! — тяжело вздохнул воевода.

— Ты, Жирослав Михайлович, будешь держать ворота. Те, что на Клязьму выходят и на Муром, завали камнями, на другие же поставь человек по тридцать-сорок. Остальные воины твои, Кузьма. Расположи их на стенах и башнях. Тебе, Дорофей Федорович, я поручаю новую дружину собрать. Пошли бирючей по городу, отправь в Боголюбово, Суздаль, Петров. Может, успеют прийти оттуда мужики. И вот еще что: гридей пошли в дозор. Надобно знать, где Мстислав и Константин.

С тревогой и осуждением поглядывали владимирцы за приготовлениями Юрия к осаде. Не внял великий князь их голосам и просьбам, не смирился. Что-то будет?

В воскресенье, когда колокола церковные звали к торжественной службе, к Владимиру стали подходить смоленские, торопецкие, ростовские, псковские и новгородские полки. Казалось, что после Липицы их стало еще больше. Плотным кольцом они окружили город. Поглядывая на его стены, где редкой цепочкой стояли дружинники, они откровенно смеялись, задирая владимирцев:

— Сдавайтесь, пока мы добрые! Не то дымом пустим!

— Спускайтесь со стен! Поди, отдышались, бежамши от Липицы!

— Эй, вояки, чего за женок попрятались? Выходите! Нам вас не надобно. Выдайте князя своего — Юрия. Мы вам нового дадим: Константина!

Но владимирцы сидели за стенами, не отзываясь, озадаченно и не без страха поглядывая на огромное войско. Юрий, Иван и Святослав тоже вышли на стены.

— Пойдут на приступ, не остановить, — заметил Святослав.

— Сам вижу, — угрюмо произнес Юрий и удалился со стены в княжеский терем. Никем не замеченный, он проскользнул в опочивальню и, бросившись на ложе, зарылся лицом в пуховую перину. Хотелось забыться, уйти от невеселых дум, от недобрых людских взглядов, от тревожных вопросов близких ему людей.

«Повержен! Как могло такое случиться? Неуж-то это кара Божья? Но почему? Не самовольством сел на великокняжеский стол, отцом посажен. — И вдруг словно молнией пронзило: — Ярослав! Не одна тысяча новгородцев приняла страшную голодную смерть по его вине, а я не остановил брата, наоборот, поддержал. Грех на мне великий, и я тот грех разделил с ним и кару Божью тоже. Вот оно — возмездие! Надобно выйти из города и испить чашу позора и унижения до конца. Такова воля Всевышнего!» — решил Юрий. Но ни в этот день, ни на следующий он этого не сделал. И только пожары в городе, которые случались две ночи подряд, подтолкнули его к важному шагу.

Утром в среду Медные ворота города распахнулись, и Юрий, простоволосый, в синего цвета шелковом кафтане под отороченным куньим мехом плащом, перепоясанный шитым золотом поясом, на котором висел меч, выехал в стан Мстислава Удалого. Чуть позади следовали за ним его братья — Святослав и Иван. Они не согласились дожидаться решения их судьбы в городе, а поехали со старшим братом. Весь город высыпал на стены, но только великая княжна Агафья Всеволодовна вышла за город проводить мужа, может быть, в последний раз.

Мстислав Мстиславич и его брат, смоленский князь Владимир Рюрикович, сидели за походным столом в шатре. Псковский князь Владимир сидел здесь же, чуть поодаль, на отдельном стольце. Константина среди них не было.

Юрий, оставив братьев у входа в шатер, перекрестившись, перешагнул порог. Стремительно пройдя вперед, он снял с пояса меч и положил его перед князьями. Затем отступил и, гордо вскинув голову, произнес:

— Я в вашей воле. Судите! Об одном прошу: пустите вольно братьев меньших. За мной шли, с меня и спрос.

Мстислав, видя, что князь владимирский глядит соколом, просит не за себя, а за братьев, довольно крякнул в бороду. Ему по нраву пришелся молодой князь, и потому, кивнув стоявшему у входа боярину, распорядился:

— Передай мою волю Всеволодовичам: быть им по своим уделам. А ты, Антоний, — обратился он к епископу Новгородскому, — выйди к князьям. Пусть целуют крест на верность Константину. Тебя же, князь Юрий, с твоим братом Ярославом следует жизни лишить за дела ваши кровавые, да князь Константин просил за вас. Посему живи, князь! В кормление тебе Городец-Радилов. Дружину свою с собой возьми, бояр, воевод, челядь, епископа Симона, насадов [50] , лодок сколь надобно. Потом возвернешь за ненадобностью. И плыть тебе в Городец надлежит спешно. После полудня Константину въезжать во Владимир.

Юрий не ожидал столь мягкого приговора. Он поклонился князьям поясно, резко повернулся и вышел из шатра. Братьев у входа уже не было. Они, обрадовавшись прощению, ускакали в город.

2.

К Переяславлю Южному дружина подошла ночью. Город встречал своего князя запертыми воротами, сторожевыми кострами вдоль стен и снующим тенями в свете факелов на башнях и ходовых площадках вооруженным народом.

— Не взят ли град ворогом, пока мы в землю володимирскую походом ходили? — с тревогой спросил князь Владимир своего воеводу — боярина Мирослава. Но тот только пожал плечами.

Остановившись на расстоянии полета стрелы от городских ворот, князь отправил одного из дружинников разузнать, что произошло. Вскоре тот вернулся с неутешительными вестями:

— Половцы объявились в поднепровских городках. Вот наши-то мужики на стены и вышли, чтобы ворога встретить должно.

Тяжелые дубовые, обитые железом ворота со скрипом отворились, и дружина вошла в Переяславль.

— Государь, избавитель ты наш, все глаза проглядели, тебя высматривая, — частил словами огнищанин, принимая повод княжеского коня. — Княгиня извелась, тебя ожидаючи. Поначалу половцы объявились под Каневом, а потом под Жолином. Привел их хан Котана, а может, волчата Юрия Кончаковича за полоном пришли. Хотя поговаривают, что это хан Тотур своих воинов привел или сам Чугуй пожаловал. Разное поговаривают. Кобыла твоя любимая, белолобая, жеребеночка принесла, забавный такой…

— Да уймись ты, утомил! Утром придешь и обо всем поведаешь. А теперь оставь меня.

Владимир ступил на крыльцо княжеского терема. Птицей выпорхнула из дверей княгиня Ольга. В белой льняной рубахе, простоволосая, она прильнула к его груди, обвила шею руками.

— Слава тебе, Господи, вернулся! — выдохнула она со стоном. — Я все глаза выплакала, тебя ожидаючи.

— Погоди, — отстранился князь от жены, — я в пыли дорожной, грязен, и дух от меня нехороший.

— То не беда. Банька топлена с вечера, жар, поди, еще не остыл. Пожди малу толику, я токмо за чистой рубахой схожу. Ноне я сама тебя мыть буду, — многообещающе прошептала Ольга в самое ухо Владимиру и, рассмеявшись, словно серебром посыпала, убежала в терем.

— Вот оно, счастье-то! — потянулся Владимир и, запрокинув голову, устремил взгляд в звездное небо. — Когда есть дом, а дома ждут!

«А над домом-то нависла туча черная, — подумал князь о половцах, и настроение упало. — Бог уберег дружину для дела праведного. Надобно поутру молебен отстоять поминальный по убиенным на Авдовой горе да благодарственный тоже отслужить надобно о возвращении всех переяславцев в здравии из похода», — решил Владимир.

Всего два дня потребовалось молодому князю, чтобы собрать воинство по земле переяславской. Бояре советовали обратиться за помощью к князю киевскому или тестю — князю черниговскому, но Владимир, понимая, что промедление может привести к опустошению всей земли переяславской, поспешил выйти навстречу половцам.

Отыскал князь степняков быстро. Молва народная вела его кратчайшим путем к Ворксле. Там стали половцы станом, оберегая полон и телеги, нагруженные награбленным добром. Было их сотни три-четыре. Зная, что князь переяславский ушел с дружиной на север, вели себя половцы вольготно, дозоров не выставляя, стана не укрепляя. Переяславцы скрытно подобрались почти к самым сторожевым кострам, а как забрезжил рассвет, навалились с трех сторон на поганых, тесня их к реке. Не многим удалось уйти с места сечи, ибо не знали переяславцы жалости к степнякам.

Возвращались, в радости великой пребывая: и степняков наказали, и полон освободили. Шли налегке, сложив оружие и доспехи на телеги, только конная дружина была при оружии. Но уже под самим Переяславлем случилась беда: словно буря, налетела половецкая конница, оставляя за собой лишь бездыханные тела дружинников, переяславских мужиков и баб, захваченных ранее и освобожденных у Воркслы. Недолго сражалась и конная дружина. Защищая своего князя, они все сложили головы. Только Владимира, отличив его ото всех по богатой одежде, сорвали с лошади арканом и увезли с собой.

3.

Насады и лодки шли друг за другом гуськом. Мимо медленно проплывали берега Клязьмы, поросшие лесом. Деревья так близко стояли от воды, что своими ветвями закрывали полнеба. Река петляла, извивалась, словно хотела укрыть за своими изгибами златоглавый город Владимир. Но стольный град остался там, за лесами, где извещали округу малиновым перезвоном колокола церквей и соборов, что в город вступил великий князь Константин. Опальный же князь сидел на носу большой лодки и размышлял о превратностях судьбы. Напротив него на медвежьих шкурах возлежал епископ Симон.

— О чем задумался, князь? Посмотри, красота-то какая, — повел он рукой вдоль берега. — Нигде, ни в каких землях нет такого боголепия…

— Не до лепоты мне, отче, — стряхнув оцепенение, отозвался Юрий. — Тревога точит: как-то с Ярославом дело обернется? Не простит ему Мстислав Новгорода, а коли простит, так новгородцы не позволят. Уж больно они сердиты на Ярослава. Как ты думаешь, что ждет брата?

— Не ведаю, князь. На все Божья воля, — уклонился от ответа епископ Симон. — Тебе же, князь, ноне надобно о себе подумать, о княгине, о княжичах. Городец что Переяславль Южный. Там — половцы, здесь — булгары. Покоя нет. А сколь жить в Радилове придется, одному Богу известно.

Юрий потянулся, зевнул и, подминая себе под бок медвежью шкуру, сказал:

— Вот придем в Городец, тогда и думать будем, как жить, а пока я сосну. Разморило.

Плыли не спеша и потому только на третий день вышли к Оке. Полноводная река встретила их ветром, волной, чайками и стайками уток, вспархивающих в затонах и озерках, коих было немало на пологом левом берегу. Правый же берег, поросший лесом, был высок, глинист, гребешками молодой поросли сползал к воде. Кое-где на мелководье встречались колья, торчащие из воды, меж которыми поблескивала верхней бечевой натянутая сеть.

— Снасть стоит, а хозяев нет, — заметил кто-то из сидящих на веслах гридей.

— То мордва промышляет рыбой, — пояснил воевода Дорофей Федорович. Его по солидности возраста Юрий убеждал остаться во Владимире и не плыть с ним в Городец, но боярин остался верен ему и последовал за своим князем в изгнание. — А не видно… так попрятались, поди, нас увидевши. Мордва — народ пугливый, смирный, живет по лесам, бьет зверя, собирает грибы, ягоды, бортничает. Еще увидим народец тот в низовье реки, там, где Ока вливается в Волгу. Напротив Дятловых гор — песчаная коса, вот мордва там торг и учинила. Заходят туда новгородские, рязанские купцы, булгары, прежде чем прийти во Владимир, останавливаются, торгуют по-малому.

— А скоро ли у Дятловых гор будем? — не утерпел с вопросом один из гридей.

— Скоро. Гребите дружнее, — и, уже обращаясь к кормчему, крикнул: — На стремнину правь! Пусть река нас сама на своем горбу несет. Да парус ставить надобно. Пора сидящим на веслах роздых дать.

Вскоре на окском просторе запестрели, затрепетали крылья парусов. Лодки, насады пошли веселее, разрезая водную гладь носами, на которых скалили зубы разрисованные головы чудищ.

Вечер. Ветер стих, и паруса опали. Гриди и ратники вновь сели на весла. Юрий невольно залюбовался гладью реки и отражающимися в ней берегами.

— Чудно! Будто в зеркале, а облака розовой каемкой обведены, — восторженно выдохнул князь. — Сколь жил на земле володимирской, а не замечал красоты ее. Все дела, заботы, а как отправился в изгнание, словно прозрел. И не токмо увидел вот это, — широко развел князь руки, — но будто какая-то сила подняла меня над землей, с высоты птичьего полета я дела свои обозрел и ужаснулся. Только сейчас я понял, почему отец отдал Мстиславу Новгород, не захотел наказать торопецкого князя за дерзость. Да! Дорогую цену заплатил я за свое прозрение. Липица всегда стоять перед глазами моими будет, и тяжко мне от того.

— А ты Господу нашему молись. Он милостив, простит, и народ володимирский отходчив — тоже простит, — тихо проговорил епископ Симон. — Но ты, князь, не казни себя строго. На все Божья воля. И Липица тебе дадена в предостережение. Ибо не столько князь силен дружиной своей, сколь своим народом, и беречь его надобно, яко око свое. Бремя власти тяжело еще и потому, что князю Богом дано право владеть жизнями людскими, а жизнь — это самый ценный дар Божий. Всегда надобно помнить о том.

— Солнце садится. Пора о ночлеге подумать, — уходя от нравоучений, перевел разговор Юрий и, поманив рукой боярина Дорофея Федоровича, спросил: — Ну, где твои Дятловы горы?

— Так вот же они, государь, — показал воевода на высокий правый берег реки. — Скоро выйдем к Волге. Там на косе и заночуем.

— А почто их называют Дятловыми? Дятлов, что ли, много на горах? — поинтересовался Юрий.

— Дятлов тоже немало, — улыбнулся в бороду Дорофей Федорович. — Но народная молва гласит об ином. В стародавние времена на том месте проживал мордвин Скворец, друг и помощник Соловья-разбойника, побежденного Ильей Муромцем. Здесь он женился на восемнадцати женах, и было у Скворца семьдесят сыновей. Все они жили вместе, скот разводили, пасли стада на горах, а по вечерам гоняли их оврагами на водопой к Оке-реке. Тут же, в ущельях горы, обитал чародей Дятел, бывший некогда также не в ладах с Соловьем-разбойником. Вот раз пришел Скворец к Дятлу и спросил его о будущей судьбе своих сыновей. И отвечал Дятел, что ежели дети будут жить мирно и согласно друг с другом, то долго им владеть здешними местами, а коли поссорятся, то будут покорены русскими, которые построят в устье Оки град камен и крепок зело, и не одолеют его силы вражеские… Долго толковали они. Под конец разговора Дятел просил Скворца о честном ему погребении. Тот обещал. Время шло. Умер чародей Дятел, и похоронил его Скворец на горе при устье Оки-реки. И прозвалось то место Дятловы горы. Умер за ним и Скворец. Перед смертью завещал он детям своим взаимное согласие и единодушие, но потомки их, перессорившись, стали враждовать между собой, и тогда дядька твой, Андрей Боголюбский, изгнал их с устья Оки. А место на горах Дятловых знатное, на пути речном из жарких стран в страны холодные. Сам увидишь, уже близко.

— Да разве мне о новом граде помышлять? — усмехнулся Юрий, догадавшись, к чему клонит воевода. — Может, в Городце век вековать.

— Чтобы и дум таких у тебя не было! — возвысил голос епископ Симон. — Именем своим ты еще возвеличишь землю володимирскую. Я в то верю, и ты, князь, верь!

К песчаной косе подплыли, когда уже смеркалось, а княжеский шатер ставили при свете костров. Разбили его подальше от воды, чтобы речная прохлада не коснулась дыхания четырехмесячного Владимира. Дружинники, гриди княжеские, бояре и сам князь расположились у костров, на которых очень скоро в котлах забулькало аппетитное варево. И хотя остерегаться вроде бы было некого, тем не менее воевода выставил дозорных вокруг временного лагеря и у лодок.

Вокруг слышались разговоры.

— Отходит народ потихоньку от Липицы, — заметил воевода Дорофей Федорович, обращая внимание князя на доносившийся от костров смех. — Значит, горе отступает.

— Этим-то что, — кивнул князь на гридей. — Живы, и ладно. Молоды, службой заняты, а вот чем нас встретит Городец? Видно, молва о битве при Липице еще не докатилась до городчан, и нам предстоит рассказать им об этом. Ты посмотри, как воевода городецкий Устин Микулич изводится, места себе не находит, — кивнул Юрий в сторону бредущего между кострами княжеского наместника Городца-Радилова. — Сколь осталось воев-городчан?

— С полусотни, может, поболе.

— Вот то-то и оно. Пять десятков, а было сколько…

— Чего сейчас-то говорить об этом. Что сделано, то сделано, былого не вернуть. Но жить-то надо, — тихо проговорил Дорофей Федорович.

4.

Ярослав прискакал в Переяславль, загнав четырех лошадей. Поражение и последующий побег озлобили его. Гнев был безмерен, и он искал выхода. Не заходя в княжеский терем, не обняв с дороги желанной и любимой Ростиславы, князь собрал дружинников, которых привел с собой, а также всех, кто мог носить оружие, на Соборной площади и приказал им:

— Имать новгородцев и смолян, коих отыщете в земле переяславской. В поруб всех! Не щадить ни старых, ни малых! Такова моя воля!

К вечеру стали привозить и приводить на княжеский двор безвинных и обреченных на муки новгородцев. Голосили бабы, ревмя ревели ничего не понимающие детишки, роптали недовольно мужики. Поруб вскоре заполнился, и тогда Ярослав приказал бросать плененных в погреба и избы, стоящие на княжеском дворе. В четыре избенки было втиснуто почти полторы сотни новгородцев, большинство из которых к утру задохнулось, и только полтора десятка смолян, помещенных отдельно от всех, остались живы.

— Что ты делаешь, государь? Опомнись! Не принимай греха на душу. Зачем пленил безвинных? — встретила княгиня Ростислава укором своего мужа на пороге ложницы. — Зачем тебе их жизни?

До сего тихая, страстная, любящая, она стояла перед ним с гневным взором, неприступная, как в первую их встречу, требовательная и непреклонная, как ее отец — Мстислав Удалой.

— Ты не внял моим словам, просьбам, и множество новгородцев умерло, а выжившие прокляли тебя!

Ярослав поначалу оторопел, увидев перед собой рассвирепевшую жену, но ее слова задели его за живое, и он, сделав к ней шаг, наотмашь ударил ее ладонью по щеке.

— Замолчи! — закричал он. — Твое дело — детей рожать, меня ублажать, а не лезть ко мне с советами! Ты — жена моя и знай место свое!

Утерев кровь с уголка рта, Ростислава недобро усмехнулась и, смерив мужа взглядом, полным негодования и презрения, произнесла:

— Бог все видит. Ты не раз еще вспомнишь этот день, да вернуть содеянного будет нельзя.

Она отступила на шаг и захлопнула тяжелую дубовую дверь перед разъяренным лицом Ярослава. Лязгнул железный засов.

— Отопри! Отопри немедля! — взревел Ярослав и принялся колотить кулаками, но только сбил их в кровь. Зная, что дверь в ложницу можно выломать только тараном, Ярослав отступился. — Ну, погоди, доберусь я до тебя! Вечно сидеть за запором не будешь: голод не тетка!

— И меня уморишь голодом, как новгородцев? — донеслось из-за двери.

— Вот глупая баба! — в сердцах воскликнул Ярослав и сердито затопал сапогами по лестнице, ведущей от спальни вниз, в горницу, где дожидался его приказаний воевода Андрей Ростиславич. Боярин слышал перебранку князя и княгини и потому чувствовал себя неловко.

— Всех ли переловили пришлых?

— Всех, государь, — вскочил с лавки воевода. — Под две сотни набралось. Ты уж прости, Ярослав Всеволодович, но детишек, коих взяли с бабами, отпустили вольно, — чуть заикаясь, проговорил Андрей Ростиславич.

— Кто посмел перечить моему слову? — возмущенно воскликнул князь.

— Я, государь. Если бы я этого не сделал, дружинники взбунтовались бы.

— Что? — взревел Ярослав.

— Да, государь. После Липицы дружины не узнать. Мужики дерзостны, того и гляди из послушания выйдут.

— Что делается-то! Все против меня: и дружина, и даже княгиня! Ты тоже, наверное, норовишь улизнуть из Переяславля, меня покинуть? — сузил веки Ярослав, остановившись напротив воеводы.

— Не сомневайся, государь. Я — с тобой.

Ярослав еще долго вышагивал по горнице, понося всех и вся. Наконец, чуть поостыв, он распорядился:

— Дозор вышли. Не то придут Мстислав с Константином и повяжут нас сонными.

Но только через неделю пришли князья к Переяславлю. Ярослав понимал, что со своими двумя сотнями дружинников он не сможет противостоять многотысячному войску, и потому вышел из города навстречу Константину.

— Брат и господин, я в твоей воле. Делай со мной что хочешь, но не выдавай меня Мстиславу или брату его — Владимиру.

Константин, протянув руки, принял в объятия Ярослава. Утерев набежавшую слезу, он проговорил:

— Не в обиде я на тебя. Живи. В кормление тебе Переяславль. А что до Мстислава и братьев его, так я помирю тебя с ними. Они же тебе, чай, не чужие. Вон их стяги. Поедем к ним да все разом и решим.

Ярослав сделал знак, и из ворот города выехал воевода с десятком гридей.

— Зачем тебе вои? — насторожился Константин, но Ярослав поспешил успокоить великого князя:

— То подарки везут. Негоже к Рюриковичам без подарков.

Мстислав молча взирал на разложенные на ковре золотые и серебряные кубки, сияющее драгоценными камнями оружие, гору рухляди [51] , дорогие заморские ткани. А Константин все говорил и говорил, убеждая князя простить Ярослава. Нелегко Мстиславу было принять решение. Новгород взывал к отмщению.

— Что скажешь, Ярослав, в свое оправдание? — нарушил свое молчание торопецкий князь. — Ты и только ты повинен в этой кровавой замятне.

Константин хотел было сказать еще что-то, но Мстислав остановил его жестом.

— Говори. Я жду, — голос торопецкого князя был глух и недобр. Он исподлобья глядел на своего зятя, дышал шумно, угрожающе.

Ярослав побледнел и, отбросив напрочь наставления Константина, который советовал ему встать на колени и просить у Мстислава хлеба и живота, дерзко заявил:

— Вина на мне, и я в твоей власти, князь. Бери все, чем владею. Хочешь живота моего? Вот он я!

— Жизни мне твоей не надобно. Встретился бы на Липице, не пощадил, а так… не хочу брать грех на душу. Много ты зла принес, Ярослав. Потому простить тебя не могу, но и судить не хочу. А посему Бог тебе судья. Перед Новгородом винись златом-серебром. И вот еще что: дочь мою Ростиславу от тебя беру.

Ярослав вскинулся от слов князя и, дрогнув голосом, проронил:

— Не губи, не забирай дочери своей. Люба она мне. Без нее не жизнь.

— Нет, Ярослав, — холодно произнес торопецкий князь. — Сама Ростислава не хочет быть за тобой, а дочери своей я в обиду не дам.

Когда же Ярослав вернулся в город, в свой терем, Ростиславы уже не было. Она выехала из Переяславля за мужем, спешно, ничего не взяв с собой, и направилась в Новгород, известив об этом своего отца — Мстислава Удалого.

5.

Лодки и насады, преодолевая течение, шли медленно. Они жались к берегу, словно ища защиты. Вот последний изгиб реки, и взорам открылся Городец-Радилов — город, затерянный в лесах.

Городец смотрелся внушительно: высокий вал; городня [52] , покрытая кровлей; на Волгу выходящие восемь башен, две из которых проезжие; пристань; посады, сползающие от стен города к реке; за отдельной стеной на Княжей горе возвышался княжеский терем, собор, добротные дома бояр. Все это возведено из дуба, и потому город казался черным, неприветливым, неуютным.

Запоздало зазвонили соборные колокола, к пристани устремились городчане, и вскоре весь город оказался на волжском берегу. Ждали дружину и надеялись, что на лодках мужья и братья возвращаются из похода, но на пристань в сопровождении Устина Микулича ступил владимирский князь Юрий Всеволодович. Знавшие его начали было выкрикивать здравицы, но, не поддержанные, быстро умолкли. В полной тишине, ловя на себе настороженные взгляды, Юрий прошел через ворота города. За ним последовал только городецкий воевода.

Скоро городчане уже знали о липицкой трагедии и томились неизвестностью, ожидая прихода остатков разгромленной дружины.

Юрий с княгиней и детьми поселился в княжеском тереме, а Устин Микулич перебрался в просторный дом боярина Кузьмы Жирославича — мужа тихого и доброго нрава, живущего праведно и одиноко. Он же в свое время у себя в доме приютил Федора Афанасьевича и Дубраву с двухмесячным сыном на руках. Жили они под его крышей до сих пор. Приезд владимирского князя лишил сна и покоя беглянку. Молодая женщина, храня в душе любовь, смирилась со своей одинокой долей, но приезд Юрия разрушил устоявшийся размеренный образ жизни, возродил несбыточные мечты.

«Как быть? Что делать? Показаться ли князю? Шесть лет минуло, как миловались… Да помнит ли он меня? Помнит! Иного и быть не может!».

Дубрава принялась спешно переодеваться в праздничные одежды, убирать волосы. С самого дна кладенца [53] достала припрятанные за ненадобностью золотые украшения и длинную нить жемчуга, подаренную ей Федором Афанасьевичем. И, уже совсем готовая к выходу, в последний раз бросила взгляд в маленькое серебряное зеркальце: горящие нетерпением глаза, пунцовые от волнения щеки, нервно трепещущие ноздри…

«Да я ли это?! — словно натолкнувшись на стену, замерла Дубрава. — Глупая! Заневестилась, баба рожавшая! Что удумала. У князя жена, не чета тебе, рода знатного. Сыновья. Юрий ноне не хвастливый княжич, жадный до жарких объятий и поцелуев, а великий князь земли владимирской. Ему ли помнить о безродной бедной рязаночке. Коли любил бы, так давно отыскал, чай, не иголка. Не хотел, стало быть. А я тут до него: сыночка прими. Постой! Почему прими? Мой Андрейка! Мой, и ничей более! О себе. Все о себе, а о дитяточке своем забыла. Не к нему, а от него, от князя володимирского подале надобно быть. Буду просить Федора Афанасьевича, чтобы увез отсель во Владимир или Ростов. Там среди людей затеряться просто».

В тот же день своими тревогами и планами она поделилась с Федором Афанасьевичем. Тот поразмыслил немного и согласился.

— Скоро лодки, на коих приплыл Юрий с дружиной, пойдут обратно. С ними до Владимира и доплывем. У меня товара за зиму прикуплено немало, торговлю открою, так что не пропадем. А ты, дочка, собирайся помаленьку. Да со двора-то не выходи, не ровен час, на глаза князю попадешься, — предупредил Федор Афанасьевич, не менее Дубравы встревоженный появлением князя в Городце.

Все было готово к отплытию: и скарб нехитрый собран, и лодка сговорена, да только судьбе было угодно распорядиться по-своему.

Как-то в ожидании прихода Федора Афанасьевича Дубрава сидела на лавке во дворе, полузакрыв глаза и подставив лицо ласковым солнечным лучам, а Андрейка бегал тут же, гоняясь с хворостиной в руке за тонконогим белолобым жеребенком. Да, на беду, воротный сторож вышел на улицу, а калитку оставил открытой. В нее-то жеребенок, а за ним и Андрейка выскочили со двора, чудом не угодив под копыта проезжавших мимо всадников. Испугавшись лошадей, Андрейка разревелся, чем вызвал хохот более чем двух десятков бородатых мужиков. Один из них спрыгнул с лошади и поднял на руки мальца.

— Чей такой, богатырь, будешь? — спросил он строго, с трудом сдерживая улыбку. — А ну, утрись! Негоже мужику слезы лить!

Птицей вылетела Дубрава за ворота. Растолкав спешившихся всадников, она выхватила из рук одного из них сына. Прижав к груди плачущего малыша, молодая женщина обвела гневным взглядом полукругом стоявших перед ней молодцов.

— Чего же ты мальца без присмотра одного бросаешь? Не ровен час, затоптали бы копытами, — донесся из-за спины знакомый голос. Дубрава обернулась и обмерла: перед ней, улыбаясь, стоял князь Юрий. Увидев молодую женщину, он не поверил своим глазам. Все те же огромные черные омуты под длинными ресницами, удивленный разлет бровей…

«Дубрава! Как она похорошела! — отметил Юрий. — Воистину красавица: волосы убраны короной, мягкий овал лица, четко очерченные губы — яркие, манящие. Немного пополнела, но эта полнота придала ей еще большую прелесть».

— Дубравушка, да ты ли это? — удивленно воскликнул князь, делая к ней шаг, от которого она отшатнулась. — Где же ты была все это время?

— Жила, князь, — тихо ответила молодая женщина. — Жила и ждала.

— Чего же?

— Этой встречи.

Дубрава, прижимая к груди сына, медленно направилась к воротам. Князь ее не удерживал. Знал, что эта встреча не последняя.

Вечером в княжеские палаты привели Федора Афанасьевича. Юрий был рад встрече, но вида не показал.

— Разве я не добр был к тебе? — строго спросил князь еще больше постаревшего, поседевшего купца. — Разве не братом мне был сын твой Роман? Или, живя в соколичем доме, ты нужду в чем терпел?

— Все так, государь, — склонил голову Федор Афанасьевич.

— Так почему же ты тогда, как тать, покинул отчину и скрывался все эти годы? Сам сгинул и Дубраву за собой увел.

— Из-за нее, из-за Дубравы, ушел я из Володимира, — дрогнул голосом Федор Афанасьевич. — Не жить бы ей, коли остались бы на дворе княжеском. Ни ей, ни плоду в чреве ее.

— Так, значит, тот малыш…

— Да, князь, он — сын твой. Великий князь Всеволод Юрьевич, царствие ему небесное, прознал про вашу любовь и приказал погубить Дубравушку. Что мне оставалось делать, как не скрыться, — развел руками Федор Афанасьевич. Помолчав, он продолжил: — Отпусти ты нас, князь. Богом прошу. Надумали мы с лодиями вернуться в стольный град. Не хочет Дубравушка ворошить былого, не хочет быть помехой счастью твоему. Отпусти вольно, государь.

— А как же мой сын?

— О нем допрежь всего думы мои. Объявишь своим сыном Андрюшечку или прознает кто про это, совсем беда. По времени он-то старшенький, да рожден в грехе. Что через три десятка лет произойдет на Руси, один Бог ведает, но может статься такое, что детям твоим великокняжеский стол отойдет. Кто сядет на него? Мстислав? А может, Андрей? Кровавой замятни не миновать, и Липица тому пример. Отец твой, великий князь Всеволод, предвидел это. — Тяжко вздохнув, Федор Афанасьевич закончил: — Во Владимире мы не задержимся. Уйдем в землю чужую, и вот те крест, — перекрестился купец на образа, — о себе не напомним. Андрей же будет знать, что его отец — мой сын Роман, в землях булгар сгинувший.

Юрий нахмурился, засопел сердито в бороду.

— Я подумаю над твоими словами, старик. Может быть, и отпущу, но допрежь всего поговорю с Дубравой. А теперь иди.

Юрий понимал, что купец прав, что ноне он не княжич, а князь, пусть униженный, изгнанный, но князь и должен думать не только о себе, но и о своих детях, о том, что оставит он после себя. Людской молвы Юрий не боялся. Но мысль о замятне, зароненная Федором Афанасьевичем, зримо вставала кровавой Липицей. Умом он это понимал, а сердце тянуло к той, которую называл «ладой». Юрий был готов последовать немедля за Федором Афанасьевичем, но усилием воли он укротил бурлившее в нем желание.

Только через два дня, вечером, в сумерках, в сопровождении одного из гридей, Юрий вошел в дом боярина Кузьмы Жирославича. Предупрежденный заранее, Федор Афанасьевич ожидал его у входа и немедля провел князя в светелку Дубравы.

Только под утро, когда город утонул в белом облаке тумана, князь вышел на крыльцо боярского дома. Тут же перед ним появился Федор Афанасьевич, не сомкнувший глаз всю ночь.

— Вот что, старик, — тихо произнес Юрий. — Поступай, как решил ранее, преград чинить не стану. Об одном прошу, и крест в том целуй, что волю мою исполнишь: коли жив к тому году будешь, через десять лет привезешь ко мне Андрейку. Под присмотром моим будет, службу ему дам. И вот еще что: знаю, не бедствуешь, но и от меня серебро возьмешь.

Федор Афанасьевич в знак благодарности поклонился поясно.

— Пора мне. Зови гридя, — приказал Юрий и, уже прощаясь, сказал: — Лодки уйдут сегодня. Поспеши со сборами.

6.

Шло время. За делами потихоньку уходила боль Липицы, меньше страданий доставляла уязвленная княжеская гордость, все реже всплывало в памяти великокняжеское величие и пьянящее чувство безраздельной власти. А дел было много. На Волге разбойничали булгары, мордва, в лесах за Узолою и Кезою промышляли ватаги черемисов, да и своих татей в этих диких местах хватало. Крепостная стена и башни требовали ремонта, местами валы оползли, рвы осыпались. Везде нужны были рабочие руки, а их в Городце явно недоставало.

Прежде всего Юрий принялся наводить порядок в округе. Вдоль лесных дорог и троп он поставил сторожевые остроги, на коих наряды дружинников несли службу. Время от времени князь устраивал засады и самые настоящие охоты с собаками и загонщиками на шатучих татей. Присмирели разбойничьи ватаги и ватажки, а многие и вовсе ушли из этих мест, ставших с приходом князя опасными и неуютными. Спокойнее стало и на Волге.

Наведя порядок в округе, князь принялся было укреплять башни и стены Городца, но дело двигалось медленно, и он скоро остыл. Не надолго увлекли его и книги, которые он во множестве нашел в монастыре Федоровском и Архангельском соборе. Князь все больше мрачнел, днями ходил по княжескому терему сердитым и неприкаянным. Видя, что Юрий мается, воевода городецкий Устин Микулич предложил:

— А не след ли тебе, князь, к устью реки-Оки сходить? Ноне там торг большой, лодий много с товарами, купцов заморских немало, а вести со всех земель.

Бывший при разговоре епископ Симон, глядя в загоревшиеся интересом глаза Юрия, напомнил ему:

— Константин запретил тебе, князь, покидать Городец. Доглядчиков в городе немало, коли поплывешь, доведут до брата твоего о непослушании.

— Пусть доведут, — упрямо тряхнул головой Юрий. — Не раб я ему! Чай, не на цепи и не в порубе! Готовь, Устин Микулич, лодии. Чего тянуть, завтра поутру и отправимся.

К Городцу шли неделю, обратно же до места слияния рек Оки и Волги опустились за два дня. Песчаную косу в виде наконечника стрелы было не узнать. Лодок, насадов, мордовских долбленок, высокобортных речных судов булгар на песок было вытянуто во множестве. Отмель, словно пчелиный рой, гудела сотнями голосов.

— Да здесь торг почище володимирского будет, — озадаченно произнес Юрий, спрыгивая на берег. — Гридей маловато с собой взяли: коли какая свара начнется, то тяжко с десятком-то придется.

— Не изволь тревожиться, государь, — поспешил успокоить князя Устин Микулич. — На Стрелице токмо торговые дела вершатся, а коли кто недоволен чем или обиду кто кому нанес, так подстерегут где-нибудь на реке, и воздастся обидчику по вине его.

— Что же, разумно, — согласно кивнул князь. — Пойдем же, посмотрим, чем богат торг. Может, себе чего присмотрю. Негоже к княгине без подарка возвращаться.

В сопровождении двух дюжих гридей Юрий и Устин Микулич двинулись вдоль разложенных прямо на песке товаров. Такого изобилия не видел даже владимирский торг. На вопрос «Почему?» воевода городецкий пояснил:

— Так купцы идут прямо в Новгород, минуя стольный град.

— Но почему? — повторил вопрос Юрий.

— Прости, князь, но скажу, как есть: мыто велико на володимирском торгу.

— Вон оно что! Из-за этого мы вдвойне теряем: лишаясь всех этих товаров и мытных денег с них.

— Об этом я и думал, когда толковал о граде в этих местах.

— Хитер ты, Устин Микулич, — улыбнулся князь. — Эко как разговор подвел, да и меня, поди, не только из-за торга сюда привел. Но град надобно ставить не на косе, а там, — показал он рукой на крутой берег, — на Дятловых горах. Сами горы уже что стены стоят, не подступиться. Соседство вот только беспокойное.

— Мордва?

— Они, Устин Микулич.

— Соседей можно и потеснить, — хитро сощурил глазки городецкий воевода.

— Вон как ты размечтался, и я с тобой следом, — рассмеялся Юрий. — Да вот одна беда: в Городце сижу, а не в стольном граде.

— И то верно, — погрустнел Устин Микулич. — Даст Бог, ненадолго.

До самого вечера ходил князь по вольному торгу. Приценивался, заводил разговоры с иноземными купцами, поражаясь их осведомленности о делах Руси, выспрашивал о путях, коими пришли в землю владимирскую. На ночевку расположился Юрий у костра своих старых знакомых, владимирских купцов Романа Богуна и Луки Остроуха. Купцы были гостеприимны, словоохотливы. На вопрос о здоровье князя Константина знакомцы поведали, что тот на людях бывает редко, более печется о душе, нежели о мирских делах. Совсем недавно заложил в Ярославле церковь каменную Спаса. Сам же великий князь словно тень — тих, худ и недужен. Поведали, что в порубежье земли русской неспокойно: опять свеи [54] зашевелились, чудь воюют; в Галиче замятня; половцы безобразничают, народ киевский и переяславский задирают; посетовали, что булгары не дают вольно торговать на Волге, не пускают купцов с Руси в Хвалисское [55] море.

До утра Юрий не сомкнул глаз. Мысли будоражили воображение. Он не хотел смерти старшего брата, но понимал, что только так можно вернуться во Владимир.

Когда возвращались в Городец, Юрий был неразговорчив. Большую часть пути он провел, глядя в воду, пребывая в глубокой задумчивости. По прибытии в Радилов, не заходя в город, он прошел в Федоровский монастырь и много времени простоял на коленях перед образом Божией Матери, а затем до позднего вечера провел в келье епископа Симона в покаянии и душевном разговоре. Осознание содеянного пришло раньше, а вот раскаяние наступило только сейчас.

Умиротворенным, с просветленным взором входил князь в Городец, еще не зная того, что в тереме уже два дня его дожидается гонец от Константина. Великий князь призывал его к себе. Полуторагодичное изгнание закончилось.

Константин.

1.

С замиранием сердца подъезжал Юрий к Владимиру. Завидев золоченые купола Успенского собора, князь спешился и перекрестился на отсвечивающие солнечными бликами кресты. Два десятка гридей, сопровождавших Юрия, последовали его примеру.

Ближними воротами в город были Волжские, но князь проехал берегом Клязьмы, чтобы предстать перед парадными — Золотыми. Воротные сторожа, узнав князя, смахнули с голов шапки, поклонились поясно.

— Здрав будь, князь Юрий Всеволодович! Легка ли дорога легла? — широко улыбаясь, прогудел один из них.

— Здорово, молодцы! — отозвался Юрий. — А дорога домой короче иной.

— Надолго ли в стольный град? — выкрикнул кто-то из сторожей. Но Юрий, не ответив, пришпорил коня и вскоре выехал на Соборную площадь. Вот и княжеский терем. Встречать на высокое резное крыльцо вышла лишь княгиня Агафья. Расцеловавшись с Юрием по-родственному, она спросила:

— Сразу к Константину пройдешь или отдохнешь с дороги?

— Веди! — коротко бросил Юрий, и от этого «Веди!» повеяло холодом.

Агафья, словно оправдываясь, пояснила:

— Ты на Константина-то зла не держи, что сам тебя не встретил. Недужен он. В харатейной над свитками радеет, — и, уже тише, добавила: — Ты уж не спорь с ним. Потерпи. Недолго уже осталось, — дрогнула голосом Агафья, губы ее задрожали, и слезинки непрошено побежали по щекам.

Юрий обнял Агафью за плечи и негромко сказал:

— Останься, я сам пройду. А за Константина не тревожься. Мне ли спорить с ним…

Князь тихо вошел в просторную светлую горницу. У окон за столами сидели чернецы и писали, склонившись над свитками. Юрий поначалу не узнал великого князя, и только когда чернецы обернулись на скрип притворяемой им двери, в одном из них он узнал Константина. Великий князь постарел еще больше: волос на голове и в бороде был сед и редок, глаза запали в черных глазницах, он стал, казалось, меньше ростом, словно усох. Юрий, одержимый жалостью, невольно потянулся к брату. Константин с трудом поднялся со скамьи. Обнялись молча и долго так стояли, прижавшись друг к другу. Потом Константин сел, указал место рядом Юрию.

— Здоров ли сам? Как княгиня, княжичи, здоровы ли? — спросил великий князь участливо. — Привез ли с собой семью?

— Все хорошо: живы, здоровы, скоро будут. Я посуху, а они рекой.

— Вот и славно. Без семьи-то плохо, — вздохнул, переводя дух, Константин. — А я вот хизну. Ноги вконец отказываются повиноваться, да и дышать трудно стало. Потому тебя позвал. Видно, скоро Господь призовет. Жаль труда, — кивнул он на лежавший перед ним лист тонко выделанной кожи, — не закончу, а хотелось бы.

Юрий взял со стола один из написанных киноварью листов. Прочитал:

«Знаем мы, что все в мире сем суетно и есть суета, всеежитие наше суетно и мимо текуще. Днесь человек родится и, подрастая, стремится к играм, в этом ищет веселья. Затем, бросив игры, ищет женщин и любит их. Потом то для него ненужным станет, и начнет он страдать о чести, начинает воевать, ходит зиму и лето, убивает и сам раны терпит…».

— Я думал, ты летописание творишь, — оторвался от чтения Юрий.

— Не сподобился. Сим трудом великим обременен чернец Матвей. Он еще при батюшке летописание вел.

— «…а потом начнет искать имения. Да все ему мало, и явится седина, прийдут болезни и страх смерти, затем смерть. А по смерти суд и вечное воздаяние по делам!» — прочитал Юрий в голос. — Ты, брат, мысли-то о смерти гони, — сказал он нарочито громко. — Тебе еще сыновей поднимать, жену холить.

Волна жалости захлестнула его, и он, повинуясь чувству, накрыл своей ладонью лежащую на колене руку брата. Она была холодной и безжизненной.

Константин сморщился, как от боли, и тихо сказал:

— Прости ты меня, брат, что возжелал я этого места. Коли можно бы было, повернул время вспять. Но Лета неумолимо течет вперед, и мы лишь капельки в ее могучем потоке. О том и пишу. Позвал же я тебя, чтобы ты рядом был и, когда я отойду в мир иной, взял на себя бремя власти. Об одном прошу: не отринь сыновей моих, будь им вместо отца. Пока же живи в Суздале. Там хорошо, богоугодный город. А теперь ступай. Устал я.

Через неделю великий князь в честь примирения дал пир. Братья целовали крест и клялись в верности друг другу. В разгар веселья Константин объявил боярам и всему честному народу владимирскому, что после его смерти великокняжеский стол переходит к князю Юрию, а коли и того постигнет чаша сия, то стол наследует старший из Константиновичей — Василий.

2.

Одиннадцатого сентября тысяча двести семнадцатого года под колокольный перезвон князь Юрий вступил в Суздаль. Упрежденные заранее, бояре, священнослужители, горожане встречали князя за городскими воротами.

«Велика честь, да Суздаль не Владимир, — подумал невесело Юрий, всматриваясь в благожелательные, радостные лица суздальцев. — А ведь немало из них и тех, кто супротив меня стоял на Липице. Да, добр и отходчив русский мужик».

Не сиделось Юрию и в Суздале. Пока не ударили морозы и не лег снег, он приказал углубить ров, заменить на дне его колья, обновить участки стен, обветшалой кровли на башнях. Но главное, чему посвятил он все свое время, — это была старая, покосившаяся от времени церковь, поставленная еще прадедом Владимиром Мономахом. Вместо нее Юрий решил поставить собор, большой, пятиглавый, и чтобы купола сияли золотом. Константин поддержал брата в этом начинании и прислал в Суздаль искусных мастеров-камнерезов. Работа закипела, завладев Юрием всецело. Древнюю постройку разбирали осторожно, боясь повредить усыпальницы Ивана и Святослава Юрьевичей, копали ямы под фундамент, возили и тесали камень.

Находясь в сердце земли русской, увлеченный строительством собора, Юрий несколько охладел к делам ратным, меньше интересовался порубежьем. Но соседи напомнили о себе сами. Как-то ночью из Рязани прискакал боярин Митрофан, бывший с князем своим Изяславом в порубе при Всеволоде Юрьевиче и отпущенный вольно Юрием. Поведал боярин историю страшную, кровавую.

Скончался князь Роман Глебович, и младшие князья собрались в Исадах, чтобы решить, кому быть старшим над всеми в земле рязанской. Князья Глеб Владимирович и Константин пригласили братьев и их бояр к себе в шатер, чтобы за чаркой меда поговорить о делах, попировать по-родственному. Когда веселье было в разгаре, в шатер ворвались слуги князя Глеба и служившие ему половцы. Они набросились на ничего не подозревавших князей и бояр. Обагрили кровью братьев свои мечи Глеб с Константином.

— Кто же был убит? — пораженный вестью, воскликнул Юрий.

— Изяслав, Роман, Кир Михаил, Ростислав, Глеб, Святослав, бояр множество, охрана княжеская…

— А князь Ингварь? Он-то жив?

— Не ведаю. Хотя князь Ингварь и не приехал на совет, ибо недужен был, коварный Глеб подослал к нему убийц. Поговаривают, что ранен князь Ингварь Игоревич.

— Это надо же! Весь род княжеский извели нелюди! — со злостью ударил кулаком по столу Юрий. — Отольется им эта кровь кровью! Чего просишь, боярин? — спросил Юрий Митрофана Горина.

Тот, уже в который раз, поклонился поясно и со слезливой дрожью в голосе произнес:

— Челом бьет тебе, Юрий Всеволодович, город Рязань, бояре и весь честной народ рязанский: оборони от князей-убийц, возьми под свою руку.

Юрий вскочил с лавки и нервно заметался по горнице: такого он и в мыслях не допускал, чтобы Рязань сама встала перед ним на колени. С трудом укротив в себе гнев, он подошел к боярину и, не скрывая сожаления, с надрывом выкрикнул:

— Рад бы послужить Рязани, да не могу. Не по своей воле я в Суздале. Но даже если бы пошел к Рязани, малой дружины моей не под силу будет наказать Глеба и Константина за их зверство. Потому скачи в стольный град Володимир к брату моему. С тобой пошлю воеводу Кузьму Ратьшича. Коли великий князь даст володимирскую дружину, Кузьма приведет ее, а коли не даст, то не обессудь: знать, не судьба.

Боярин Митрофан Горин в сопровождении Кузьмы Ратьшича и десятка гридей в ту же ночь ускакал во Владимир, а Юрий до утра уже больше не сомкнул глаз. Слишком велико было потрясение. Не раз перед его глазами всплывала Липица, где друг против друга, обнажив мечи, стояли братья, чудом избежавшие встречи на ратном поле.

Митрофан Горин и Кузьма Ратьшич во Владимире пришлись не ко двору. Великий князь не пожелал слушать рязанского посланца. Ему было не до мирских дел соседней земли рязанской. Константин Всеволодович готовился к встрече полоцкого епископа, везущего священные дары из Царьграда. Отцы церкви, прознав, что великий князь владимирский слывет ярым защитником веры Христовой, возведением храмов Божьих и слово Божье приумножает, решили в благодарность за дела праведные и богоугодные одарить его кусочком креста, на котором был распят Иисус Христос. Кроме того, епископ полоцкий вез кисти рук святого мученика Логгина и часть мощей Марии Магдалины.

Великий князь, несмотря на телесную немощь, встречал епископа у Золотых ворот. Константин подаркам был рад несказанно. Священные дары поместили в золотую раку, и на следующий день по отправлении заутрени золотую раку с мощами торжественно пронесли по городу. Во главе процессии плыл большой золотой крест, в который была вправлена часть креста Господня. За ракой следовали Константин с княгиней и тремя сыновьями; епископы Полоцкий и Ростовский со всем клиром и священниками соборов и церквей, крестами и хоругвями, с пением церковных гимнов; далее следовали бояре, купцы и весь честной народ владимирский. С трудом переставляя ноги, обливаясь от неимоверных усилий потом, Константин прошел от монастыря Святого Вознесения до Дмитриевского собора. Здесь учинили целование священных мощей и креста Господня: каждый был допущен к святыням. После чего великий князь учинил пир.

— Ему ли о делах Рязани печалиться? — кивнув в сторону сидевшего за столом в окружении священников Константина, с горечью произнес боярин Митрофан Горин.

Бывший рядом с боярином Кузьма Ратьшич участливо спросил:

— Будешь ли ожидать княжеского приема? После пира, поди, великий князь к себе допустит.

— Нет, воевода. Велик чин, да, вижу, не по силам Константину. Сидел бы на месте сем Мстислав Удалой или Юрий Всеволодович, тогда бы искал правды, просил бы защиты, а так… — отчаянно махнул рукой Митрофан Горин. — Возвернусь в Рязань. Может, жив князь Ингварь, его и держаться будем. Бери, воевода, чашу, выпьем. Помянем князей убиенных. Ушли без покаяния мученики.

Пир продолжался до глубокой ночи. Эти торжества потребовали от Константина неимоверных усилий. И без того изнуренное болезнью тело с трудом повиновалось. Силы иссякли. Великий князь слег.

3.

Полтора года томился Владимир в плену. Многое повидал он за это время, немало пережил. Пленивший его хан Глеб Тирпеевич был человеком незлобливым, нрава веселого, но от его веселости у Владимира не единожды холодела кровь. Ради забавы хан мог в загон для скота загнать десяток полонянок, а потом выпустить на них голодных волков и хохотать до икоты, глядя на кровавое пиршество, не забыв при этом пригласить на «развлечение» Владимира. Будучи тщеславным, как и все половецкие ханы, Глеб Тирпеевич возил пленного князя везде с собой, хвалясь добычей.

Как-то Владимир попал на пир, устроенный великим ханом Кончаком. Глеб Тирпеевич и здесь, не удержавшись, похвастался удачным походом на Переяславль и именитым пленником. Кончак приказал подвести к нему князя. Хан долго и пристально смотрел Владимиру в глаза и затем сказал, обращаясь к Глебу Тирпеевичу:

— Много на Руси князей: кто жаждет власти, кто славы, кто тянется к богатству. Оттого нет мира в их вежах. Они что жеребцы в стаде кобыл. Сойдутся: бьют копытами, рвут друг друга зубами, а того не поймут, что кобыл не то чтобы на одного, на десятерых много. Глупцы!

Кончак замолчал, прислушиваясь к восхищенным возгласам бывших на пиру ханов.

— Мудро сказал великий хан!

— Слава хану Кончаку!

— Пусть боги любят тебя, великий хан!

Кончак сдвинул брови, и все разом замолчали.

— Ты храбрый воин, хан Глеб, и охотник удачливый. Так скажи мне: можно ли волка приручить в неволе?

— Нет, великий хан, только волчонка, — недоумевая, ответил Глеб Тирпеевич и опустил в почтении голову.

— Так зачем же ты обрядил переяславского князя в наши одежды, кормишь мясом, поишь молоком кобылиц, возишь его за собой по нашим вежам? Он — волк! Придет день, князь уйдет от тебя. И вернувшись, приведет с собой свою стаю. Убей его!

— Прости, великий хан, но это моя добыча…

— Да, ты волен поступить с ним как захочешь, но бьюсь об заклад сотней кобылиц, что не пройдет и года, раб уйдет от тебя, — усмехнулся Кончак.

После этого пира Владимир все так же свободно передвигался по стоянке хана Глеба, ездил на охоту и с ханом, и без него, но теперь неусыпно и днем и ночью с ним рядом находились два половецких воина: молчаливых, ловких, безликих. Они, словно тени, скользили за переяславским князем, лишь на время сна оставляя его одного в шатре.

Сегодня вечер выдался теплым, тихим. Диск солнца опускался к горизонту медленно, словно нехотя. Владимир сидел на нагретом за день огромном валуне, запрокинув голову. Высоко в небе клином шли на юг дикие гуси.

— Чего загрустил, князь? — окликнул его хан Глеб, тихонько подошедший и до того долго наблюдавший за своим пленником. — Вон сколько времени прошло, как привезли тебя мои воины, а ты все тоскуешь. Верно, опять свою женщину вспомнил? Так говорил я тебе уже не раз: нет ее в Переяславле. Ежели бы не ушла к своему отцу, так мои воины добыли бы ее тебе.

— Верю и благодарю тебя, хан, за заботу, — откликнулся Владимир, — но думы мои не о жене. Устал я от степи. Не понять тебе этого. Степь — твой дом родной. А мне хочется прижаться к березоньке белой, вдохнуть запах ели, послушать соловьев, лягушек на зорьке… Э-эх!

— Не заболел ли ты, князь? Уж больно путаны речи твои, — встревожился хан. — Может, прислать тебе еще полонянок? Те две не хороши?

— Да нет, хан, женщин мне более не надобно. Отпустил бы ты меня, — тихо вымолвил князь давно вынашиваемую просьбу.

— Чего захотел! — рассмеялся хан. — Ты дорого стоишь. Целый табун лошадей. Через полгода за тебя великий хан Кончак сто кобылиц отсчитает. Забыл?

— За выкуп, что давали за меня, ты мог бы не один табун купить.

— Зачем мне золото урусов? Захочу, я его и так в походе добуду. А ты мне скажи, у кого из ханов в полоне есть князь урусов? Только у меня, — довольно расхохотался Глеб Тирпеевич. — Так что, князь, не грусти. Привыкай. Сыновей у меня нет, уже пятую жену взял, а все дочери. Пойми, мне лет немало. Коли боги сына не дадут, ты мне сыном будешь. В жены дам тебе свою дочь: самую красивую, самую любимую. Ханом станешь. Все мои табуны твоими станут.

— Спасибо, хан, но мне этого всего не нужно.

— Зачем так говоришь? Это пока ты молодой, тебе ничего не надо, а заматереешь, до всего интерес появится. Ладно, сиди, князь, томи душу. Завтра поутру снимаемся, пойдем на юг, на зимние пастбища.

— Уже завтра? — невольно вырвалось у Владимира.

— Завтра! — подтвердил хан и, рассмеявшись, добавил: — А полонянок я тебе все-таки пришлю. Женщин много не бывает.

Хан ушел так же тихо, как и появился.

«Завтра… Уже завтра. Ну нет! Больше я в южные степи не ходок. Мне и прошлого года с лихвой хватило, помаялся. Значит, надо выбираться из стоянки сегодня ночью».

Раздумывая, Владимир направился к пасущемуся невдалеке небольшому табуну лошадей. Следом за ним, несколько в отдалении, двинулись половецкие воины.

Еще издали, увидев Владимира, к нему поспешил пастух, полочанин, четыре года томившийся в плену. Смахнув с головы шерстяной половецкий колпак, он поклонился князю.

— Как лошади, Степан? — подойдя ближе, поинтересовался Владимир.

— Готовы, князь. На смену, как ты велел, две пары добрых коней я увел к Усоле. До нее почти половина дня пути. Еле исхитрился на это дело. Лошадей в ложбинке оставил, а ложбинка та приметная, найду.

— А ну волки порвут лошадей, место дикое?

— Нет, князь. Я с ними Черныша оставил. Пес умный, волков к лошадям не подпустит и им разбрестись не даст. А отсель сколько надо лошадок, столько и добудем.

— Сегодня уходим. Одна забота — эти, — скосил Владимир взгляд в сторону стоявших поодаль охранников.

— Не тревожься. У меня на них давно нож припасен, — недобро усмехнулся Степан. — Как с ними управлюсь, приду в шатер. Ты уж, князь, меня не пугайся.

Рассвет застал князя Владимира и его спутника далеко от стоянки хана Глеба Тирпеевича. Проезжая мимо каменного истукана — половецкой бабы со сложенными на животе руками, — Степан плюнул в ее сторону и, скрежеща зубами, прошипел:

— Будь проклята земля половецкая! Чтобы глаза мои больше не видели этих каменных идолов! Четыре года они пучились на меня! Ни днем ни ночью покоя от них не было.

— Ты не назад, а вперед смотри, — повел рукой князь Владимир. — Видишь лес? Скоро Усола, а там Русь, земля русская! Теперь нас половцам не достать. Степан, ты чувствуешь, чем пахнет?

Спутник князя потянул носом и, пожимая плечами, ответил:

— Прелью. Осень же…

— Прелью! — усмехнулся князь. — Свободой пахнет! Свободой, — облегченно выдохнул Владимир и, гикнув по-половецки, ожег плетью коня.

4.

Возвращение из плена князя Владимира послужило поводом для примирения «Большого гнезда». По зову старшего брата в стольный град направились все Всеволодовичи. Первым приехал Юрий. Его жена, княгиня Агафья, с приболевшим Мстиславом осталась в Суздале, а он со своим шестилетним сыном Всеволодом приехал во Владимир. Видимо, из-за чувства вины встреча братьев прошла холодновато. Молча обнялись, сели, поговорили односложно, ни о чем. Лишь знакомство с княгиней Ольгой, умной и на редкость красивой, несколько сгладило возникшую холодность отношений. К вечеру приехал Ярослав. Шумный, разудалый, он, казалось, заполнил собой весь княжеский терем. На вопрос Юрия, почему тот приехал без жены, которую не так давно привез из Новгорода, помирившись с ней, Ярослав, довольно улыбаясь, ответил:

— Ростислава в Переяславле осталась. Боится живот растрясти. Во какой, — хохоча, округлил он руки. — Скоро у меня прибавление в семье. Так что на крестины зову всех ко мне.

Утром приехал Святослав и следом за ним Иван. Самый младший из братьев еще шире раздался в плечах, голос его огрубел, и только яркий румянец, словно у девицы-красы, предательски выдавал движения его души. Иван тоже был шумен, неловок, а в присутствии малознакомой княгини Ольги еще и застенчив.

За стол садились дружно, весело, добро подшучивая над Ольгой, друг над другом, радовались освобождению Владимира. Ждали Константина. Великий князь, несмотря на слабость, пришел в трапезную сам, лишь епископ Кирилл поддерживал его под локоть. Константина усадили в глубокое кресло, обложили подушками.

Смех и разговоры разом стихли. В присутствии великого князя веселиться было зазорно.

Освятив трапезу, епископ Кирилл тоже подсел к столу. Только Агафья стояла, прислонившись к креслу, в котором сидел Константин, и время от времени смахивала слезинки, непрошено выкатывающиеся бусинками из синих глаз.

— Слава Господу, что свел всех за этим столом, — тихо произнес великий князь. — Батюшка и матушка, царствие им небесное, радуются, глядя на нас. — Константин мелко перекрестился на образа. — В благодарность за избавление твое от половецкого плена, брат Владимир, я приказал заложить церковь каменную на торгу володимирском. — Помолчав, он так же тихо и ровно продолжил: — А в Переяславль тебе не след возвращаться. Благо что жена твоя при тебе. Поедешь в Стародуб на кормление. Поживи, пообвыкни, а там видно будет. Ты же, Иван, не тревожься, что без удела остался. Городков в земле володимирской немало. Поживи пока в стольном граде, прошу тебя. Потом в Суздаль или еще куда пойдешь…

— А Юрий как же? — прогудел Иван и, испугавшись своего голоса, поджал плечи и спрятался за спину сидевшего рядом с ним Ярослава.

— За Юрия не тревожься. Он знает, куда пойдет, — многозначительно ответил Константин. — И вот еще что: сына своего Василька я посадил в Ростове, Всеволоду — Ярославль с деревеньками дал, Владимир же еще мал. Подрастет, не обижайте его, дайте и ему город в кормление. — Передохнув, Константин, чуть громче, закончил: — А ноне у нас радость. Сдвинем же чаши во здравие Владимира и жены его Ольги Глебовны, жизни им долгой, счастливой и детишек в дом побольше.

Чаши звякнули глухо, накатило вино теплой волной.

Константин лишь пригубил хмельного меда и поставил чашу на стол. Просветленным взором он оглядел братьев, сделал попытку приподняться с кресла, но не смог. Агафья подхватила его под локоть.

— Простите меня, братья, мочи нет сидеть в застолье. Вы уж тут как-нибудь без меня.

Константин еще раз обвел взглядом каждого, словно прощаясь, перекрестил и, поддерживаемый княгиней Агафьей, медленно ступая, вышел из трапезной. Воцарилось гнетущее молчание. Каждый понимал, что уже недолго осталось жить Константину, и оттого невольно возникало чувство вины и неловкости за свое крепкое здоровье, жизнерадостность.

— Ты бы рассказал нам, брат, как жил все это время? Что половцы? Сильны ли? — первым нарушил молчание Юрий, обращаясь к Владимиру. Тот, пожав плечами, уклончиво ответил:

— Неволя она и есть неволя. Жил надеждой на возвращение. К побегу готовился задолго: ежели ехал на охоту, то только в сторону земли переяславской пути высматривал; броды через речки выискивал; оружие припасал. В побеге помог мне мужик из Галича — Степан. Скажу я вам, богатырь! Не ростом велик и силой, а духом. Шесть раз убегал, ловили, били нещадно, уши обрезали, ноги повредили, а он все едино убежал. Жизнью ему обязан. Пока он со мной, но на отчину просится. А жаль. Что до половцев, — несколько оживляясь, продолжил Владимир, — то скажу одно: народ дикий, жестокий, безрадостный и опасный. Половцы страшны тем, что они довольствуются малым: была бы лошадь да степь. Им не нужны наши города, земли. Полон-то и тот они берут, чтобы пасти было кому табуны лошадей, а золото — чтобы покупать новых кобылиц. Сильны они страхом.

— Как это? — затряс головой Иван. — Страх же делает человека слабым.

Владимир снисходительно улыбнулся и пояснил:

— Половцы делят свое войско на десятки, сотни, тысячи. И десятник за малую провинность волен взять жизнь у любого воина из своего десятка. Чего уж говорить о сотнике или самом хане — за один косой взгляд головы лишиться можно. Они единены страхом и потому опасны.

Владимир замолчал, обвел взглядом сидящих за столом и нарочито громко произнес:

— Да будет о половцах говорить! Лучше о себе расскажите. В степи-то только отголоски докатываются. Вот ты, Ярослав, помирился с тестем? Мы его с Ольгой видели в Киеве, говорили с ним, сердит на тебя.

— А-а! — отмахнулся Ярослав. — Разве же с ним помиришься. Он за всю Русь радеет, ему не до зятя. Уже седина в бороде, а все правды ищет. Удивляюсь я ему: захоти, мог бы сидеть на великокняжеском столе здесь, во Владимире или в Киеве. Так нет же, мечется по земле…

— Все так, — поддержал разговор Юрий. — Только князь Мстислав Мстиславич тем снискал любовь народную, что корысти в нем нет. Бессребреник. К тому же плохого не помнит.

— Это верно, — согласился Ярослав. — Но со мной мириться не хочет. А я на него и не в обиде вовсе, пусть свою гордость тешит.

— А как ты поживаешь, Святослав? Не женился ли? — улыбнулся Владимир, обращаясь к товарищу своих детских игр. — Я частенько вспоминал тебя на чужбине.

Святослав вздохнул и как-то нехотя ответил:

— Живу тихо. Юрьев — городок маленький, жизнь течет в нем медленно, и я живу так же. Полюбил охоту: гоняю по полям да по лесам зверушек. Живу один. Не женился потому, что не встретил такую красавицу, как твоя Ольга.

— Не беда, — перегнулся через стол Ярослав. — У Ростиславы сестра подросла, ядрена девка. Хочешь, просватаем? — предложил он брату, но тот только улыбнулся в ответ. — А то и к князю Давиду муромскому сватов зашлем, у него дочерей полон двор.

— Спасибо, братец, только уж я как-нибудь сам, — рассмеялся Святослав.

Потихоньку холодок, появившийся с приходом Константина, начал таять. Разговор оживился.

Через два дня разъезжались по уделам. Иван уехал с Владимиром и Ольгой в Стародуб, чтобы потом вернуться во Владимир. У Ярослава объявились дела в Боголюбове, и он ускакал со своими гридями с рассветом, а Юрий, пригласив Святослава погостить у него, уехал вместе с братом в Суздаль. Опустело «Большое гнездо». Тишина, покой воцарились в княжеском тереме и еще тревожное ожидание.

Пришла зима снежная, морозная. Смурные дни перемеживались с днями ясными, солнечными, безветренными, когда дым столбом к небу, а душа радуется беспричинно и лик светлеет.

В княжеском тереме оживление. Константину стало легче. Он встал с постели и без сторонней помощи передвигался по дому. Все свое время великий князь проводил в харатейной среди книг, которых уже насчитывалось более тысячи, тихих и трудолюбивых переписчиков. Последние дни Константин был занят тем, что писал наставление своим детям. Склонившись над свитком, он старательно выводил: «Мать любите, меж собой имейте любовь, советуйтесь с князьями, не ищите чужого и не наскакивайте на чужую волость, будьте довольны тем, что имеете».

Передохнув, он продолжил: «Войны не ищите, но если вышли воевать, то живота и статка не щадите. Имейте любовь к дружине, слушайте советов старших. Не принимайте наветов и не любите льстецов. А суд судите так, как «Правда Русская» указывает, не щадя никого».

Константин в изнеможении откинулся.

«Да, много еще надобно сделать: церковь на торгу недостроена, Переяславль Южный с городами поднепровскими без князя — плохо это. Заберет князь киевский земли, потом отвоевывай. В Рязани опять замятня. Чего им мирно не живется? Суетна жизнь. Плохо, что сыновья малы. Как с ними Агафьюшка, управится ли?».

Константин глубоко вздохнул и тихо ткнулся головой в свиток с поучениями сыновьям своим. Это случилось второго февраля тысяча двести восемнадцатого года, в пятницу.

И снова собрались братья в отчем доме. Стояли вокруг гроба молча, понуря головы. У изголовья причитала Агафья. Держась за подол ее платья, шмыгал носом Всеволод. Девятилетний Василько держался по-мужски: стиснув кулаки и сжав зубы. В горнице пахло еловой смолой и ладаном.

Оплакивали великого князя города Владимир, Суздаль, Ростов, Юрьев. Проводить в последний путь Константина приехали князья и бояре других земель, священнослужители, иноземные послы, пришли мужики и бабы из близлежащих городков и окрестных деревень. Отпевали князя в Успенском соборе, там же и положили Константина для вечного упокоения.

Второй раз на великокняжеский стол заступил Юрий Всеволодович. Свершилось это по-будничному, без великих торжеств и пиров. Так захотел сам Юрий. Вместе с ним во Владимир приехал епископ Симон, чтобы возглавить Владимиро-Суздальскую епархию.

В первый же вечер, как Юрий стал великим князем, княгиня Агафья привела к нему сыновей своих: Всеволода и Василька. Юрий усадил княжичей рядом с собой и повел разговор тихо, ласково, вкрадчивым голосом. Он поведал, каким великодушным, богобоязненным и добрым был их отец, сколько хороших дел он совершил. Прочитал наставления, написанные Константином, а в конце беседы Юрий попросил:

— Поживите со мной. Еще успеете уехать по своим уделам. И ты, Агафья, не торопись уйти в монастырь, — обратился великий князь к молодой вдове. — Владимиру всего три года, как он без тебя будет? Да и этим, — кивнул он в сторону сидящих рядом Василька и Всеволода, — нужны материнская ласка и присмотр. Я тебя не неволю, но прошу: не обездоливай детей своих.

Когда Агафья увела сыновей, Юрий призвал к себе боярина воеводу Еремия Глебовича. Тот вошел в горницу, высокий, широкоплечий, седобородый, несмотря на свои сорок два года. Воевода снял отороченную куньим мехом шапку, поклонился великому князю, сел напротив. Еремий Глебович смотрел прямо, говорил громко:

— Прости, великий князь, что не смог проводить в последний путь Константина Всеволодовича. Не успел. Был во Пскове по велению покойного.

— Знаю, воевода, о твоей службе. Призвал же я тебя вот для чего: хочу просить послужить мне не мечом, но умом и сердцем. Два года тому потерял ты сыновей своих: страшна смерть в огне, но судьбы мы не выбираем. Потому хочу дать тебе сына.

Еремий Глебович удивленно вскинул брови.

— Да, не удивляйся словам моим. Будь отцом для сыновца [56] моего — княжича Василька Константиновича. Девять лет ему. Пора уже становиться князем. Ростов с пригороды дан Василию. Хочу, чтобы оградил ты его от злобы боярской, не дал взрастить в ненависти к Владимиру.

— А смогу ли? — неуверенно произнес воевода.

— Сможешь, коли примешь его как сына своего.

— Когда ехать в Ростов надобно? — встал Еремий Глебович, но Юрий жестом усадил воеводу в кресло.

— Не спеши. Жить пока Константиновичи будут при мне, и ты живи в тереме. Чего тебе одному-то в пустом доме дни коротать? Василька к тебе попривыкнет, да и ты узнаешь ближе сыновца моего. А Всеволоду я дам другого наставника. Тому ярославским князем быть.

Пришло время расставаться с братьями. С каждым перед отъездом Юрий имел долгий разговор. Больше всех его тревожил Ярослав. Вздорный, задиристый, он мог сотворить немало не красящих его дел. Одно успокаивало и давало надежду, что Ростислава не даст ему своевольничать. Дочь Мстислава Удалого оказалась нрава независимого, ума быстрого, характера твердого.

Ивана Юрий отправил княжить в Москву. Предложил Святославу Суздаль, но тот отказался, довольствуясь городком Юрьевом. Владимир уехал в Стародуб к своей красавице Ольге. После половецкого плена он неузнаваемо изменился: стал тих, рассудителен, задумчив. Спросив разрешения у Юрия, нагрузил возок книгами из харатейной палаты и забрал одного из переписчиков.

— Неужто пошел по стопам Константина? — встревожился Юрий, но Владимир, улыбнувшись, успокоил его:

— Хочу побольше узнать о землях, окружающих нас, о народах, живущих в тех землях, об их богах. Когда в Киеве гостил у князя Мстислава Романовича, не раз удивлялся уму его недюжинному, множеству книг, прочитанному им, и стыд одолевал за свое невежество.

Распрощавшись с братьями, Юрий неделю расхаживал по княжескому терему, двору, часами стоял в глубокой задумчивости перед иконой Богоматери. К своему второму приходу на великокняжеский стол он подошел более осмысленно и осторожно. Только через сорок один день, завершив поминальный чин по Константину, Юрий собрал в посольской палате князей, бояр, купцов, священнослужителей, людей именитых земли владимирской. Кто с надеждой и любовью, кто с затаенным страхом, кто с неприкрытой злобой смотрел на великого князя, а он, вглядываясь в их лица, понимал, что других не будет, что именно с ними ему предстоит совершить задуманное.

В полной тишине Юрий Всеволодович встал с высокого резного кресла владимирских князей и громко произнес:

— Настало время забыть обиды. Кто старое помянет, тому глаз вон! Не быть замятне на земле володимирской более, порукой тому я и мои братья. А посему перво-наперво надобно порубежье крепить, города каменные строить, с соседями дружбу водить. Чужих земель нам не надобно, но и своих не отдадим. Посольским боярам помнить о том, с этим и в земли иные ехать. Торговлей богатеть, чтоб славой затмить купцов новгородских. Но и о дружине радеть, ибо ворога у Володимира немало! Царьград склонил голову перед крестоносцами, Киев ослаб от междоусобиц и половецких набегов, одна надежда у мира православного — Володимир!

Юрий замолчал, переводя дыхание, и, оглядев еще раз внимавших ему, уже тише добавил:

— Ни славы ради ищу возвышения стольного града и земли володимирской, а чтобы пращурам нашим не стыдно было за нас, чтобы сыновьям и внукам передать отчину богатой и сильной! Потому созвал вас на совет. Жду слова мудрого, как совершить сие непростое дело.

Скинув на руки служке дворовому шубу из лисьего меха и шапку, воевода Кузьма Ратьшич прошел в горницу.

Великий князь стоял в глубокой задумчивости, нависнув над столом. Его взгляд блуждал по разостланной на столе карте, а мысли витали далеко, оттого он не слышал вошедшего воеводу.

Кузьма Ратьшич, крякнув в кулак, подал голос:

— Звал мя, государь?

Юрий перевел взгляд на воеводу и долго не мог понять, зачем тот здесь. Наконец, осознав действительность, великий князь кивнул, приглашая его подойти ближе.

— Ты чего такой сумятишной? — глядя на раскрасневшегося, сияющего глазами воеводу, спросил Юрий. Тот, довольно поглаживая бороду, улыбаясь, ответил князю:

— На улице вёдро [57] , весной пахнет. Снег голубой, чудно!

— А мне вот за делами недосуг и на двор выйти. От дум голова кругом. Подойди, — пригласил Юрий воеводу к столу. — Карту сию видел?

— Множество раз. Карта та батюшки твоего — князя Всеволода Юрьевича, царствие ему небесное. Дорожил он ею, ибо за то, что начертано на этой карте, множество людей верных на чужбине головы сложило.

— Скажи мне, Кузьма, ноне есть в землях чужих доглядчики?

— А то как же, великий князь. Почитай, повсюду разосланы: и у ромеев есть, и у арабов, у свеев тож имеются наши мужики…

— А у булгар?

— И у булгар имеются. Ранее послания шли от купца Савелия со товарищи, а как замолчал тот доглядчик, так князь Всеволод послал в землю булгарскую знакомца твоего — гридя дружины княжеской Романа сына Федора.

— Вон оно что… — удивленно протянул Юрий. — То-то я его не вижу. Долгонько Роман на чужбине. А почто же он не возвращается? Шесть лет минуло.

— Так батюшка твой, великий князь, запретил покидать ему землю булгар до того времени, пока не получит на то повеление. Роман за эти годы все царство исходил. Видишь, на карте сколь городов и городков отмечено, то его заслуга. Нам известна вся сила воинская булгар. Ты воеводу Дорофея Федоровича спроси. Он ведал и при Всеволоде, и при Константине доглядчиками в землях чужих, ему и послания от них шли. Он же потом князю обо всем доводил. А Роману князь Всеволод Юрьевич вот почему запретил на отчину возвертаться. Этот молодец благодаря голосу своему благозвучному, лику пригожему, уму изворотливому к самому царю стал вхож. На пирах рядом с князьями булгарскими сидит, на царские охоты выезжает. Правда, вот уже поболе года вестей от него не было. Не случилось ли чего?

— А послать к нему человека верного можно? — поинтересовался Юрий.

— Чего не послать, коли нужда в том есть. Он вот где, — ткнул пальцем воевода в карту. — В стольном граде — Биляре. Да ты никак, великий князь, задумал булгар воевать? — хитро сощурил глаза воевода.

Юрий улыбнулся:

— Не до булгар ноне. Опять в Рязани замятня, в земле киевской неспокойно, Новгород Великий никак не уймется: все бояре новгородские чести не сложат. Э-эх, — махнул рукой великий князь, — им бы о Руси подумать. — Помолчав, он добавил: — А ты, Кузьма, мне доброго посыльщика к Роману сыщи. Сам ему службу дам. Да боярину Дорофею о том не говори.

— Все исполню, как велишь, государь, — склонил голову Кузьма Ратьшич.

— А что, воевода, говоришь, вёдро? — усмехнулся князь.

— Ярит, аж глазам больно.

— И весной пахнет?

— Звенит воздух, государь, небо бездонно.

— А не промять ли нам лошадей, застоялись, поди, да и гриди засиделись без дела. Эй, кто-нибудь! — позвал князь, и тут же в дверном проеме застыл молодец из княжеской охраны. — Лошадей к крыльцу! Да к Константиновичам забеги. Может, сыновцы захотят на лошадях прокатиться. — И, поймав удивленный взгляд Кузьмы Ратьшича, Юрий пояснил: — А то как же. Княгиня Агафья не послушалась моего совета, ушла в монастырь. Всеволод с Васильком и вовсе осиротели. Теперь о них, как о своих кровных, забота. Да мне и не в тягость. Ну, что, воевода, пошли одеваться.

Горница опустела. Только солнечный лучик, пробившись сквозь наледь цветного слюдяного оконца, медленно полз по оставленной на столе карте, высвечивая землю неведомую — Царство Булгарское.

А через месяц, с опозданием, ибо реки вскрылись ото льда, пришла черная весть из Стародуба: князь Владимир умер.

Часть III.

Булгары.

1.

В Среднем и Нижнем Поволжье, Прикамье жили булгары. Откуда пришел этот трудолюбивый и воинственный народ, никто не знает, и откуда корни его проистекают, тоже покрыто мраком. Одно доподлинно известно, что уже в V веке государство было и объединяло племена тюркские: берсул, собекулян, челмат, темтюз, баранджар; финно-угорские и славянские племена. Поначалу жил народ мирно: сеял хлеб, выращивал скот, торговал. Везли булгарские купцы в чужедальние страны меха, кожи, шерсть, мед, орехи, воск, хлеб, а также «мамонтовый зуб», который по высокой цене шел в Хорасане и Хорезме. Особенно тесные связи возникли у булгар в X веке с арабами. Настолько они были крепки и обширны, что булгары приняли ислам. По просьбе булгарских царей из Багдада пришли в Булгарское царство лучшие архитекторы, искусные камнетесы и камнерезы, которые помогали возводить на берегах Волги и Камы неприступные крепости, величавые мечети, дворцы. Росли и процветали города Ошел и Челмат, Сабакула и Тухчин, но самым богатым и красивым городом-крепостью был город Биляр — столица государства.

Живи и здравствуй, народ булгарский, чего еще большего желать? Леса изобилуют зверем, реки — рыбой, земля родит обильно… Так нет же, манят земли чужие князей и царьков булгарских, жажда злата, да серебра, да полон во множестве, табуны лошадей разжигают в их сердцах жадность неуемную, и уходят в набеги на Русь стаи булгарских всадников. Нередко с добычей возвращались воины в родные вежи, но чаще побитые, приводя за собой дружины русских воинов, горящих жаждой мести. И тогда рушились города, вытаптывались и сжигались посевы, угонялись в полон молодые, красивые, сильные. Не раз ходил на булгар киевский князь Святослав, и сын его — Владимир тоже огнем и мечом прошелся по царству булгарскому. Андрей Боголюбский, Мстислав, Всеволод Большое Гнездо ходили походом на булгар и сами не раз страдали от их набегов. Испокон веков копились обиды. И хотя скрепляли клятвами князья русские с царями булгар договора мирные, мир был хрупок и недолговечен.

Потому-то и засылались в землю булгарскую доглядчики — люди умные, хитрые, изворотливые, жизни своей не щадящие ради блага земли русской.

Как только реки очистились от льда, на трех больших лодиях в дальний путь отправился купец владимирский Ермил Губа. Низенький, сухощавый, вида неприметного, лица невзрачного, он был рассудительно осторожен, в меру удачлив, имел нрав незлобливый и терпеливый. Несмотря на свою худобу и телесную невыразительность, имел Ермил голос зычный, густой.

Передохнув в Городце и догрузившись товаром, купец повел свои лодии вверх по Волге в землю булгар. Путь этот ему был ведом, ибо не раз он уже бывал в Ошеле по торговым делам, но вот далее ход был заказан: нужна была особая грамота с печатью визиря. На счастье, в Ошеле Ермил встретил своего давнего знакомца — багдадского купца Рахима, направляющегося в столицу Царства Булгарского. Улестил подарками, сладкой речью купец своего собрата по ремеслу, уговорил взять с собой в Биляр. На лодиях шли до места слияния Камы и Волги, а там, наняв местных перевозчиков и нагрузив арбы товаром, двинулись потихоньку в сторону Большого города. Дорога от пристани до столицы была хорошо наезжена и многолюдна. То и дело обгоняли или встречались всадники на низкорослых быстроногих лошадях, проезжали мимо груженые или порожние телеги и арбы. Купцы ехали во главе торгового каравана, вели неторопливый разговор:

— От Волги до града Биляр — шесть верст, не успеем и притомиться, — произнес Рахим, оглядываясь на растянувшийся караван. Подозвав своего начальника охраны, он ему что-то сердито сказал, и тот тут же опрометью бросился в конец каравана. — Сахиб подгонит ленивых и нерадивых, — пояснил багдадский купец.

— А скажи, почтенный Рахим, почему ты город Биляр называешь своим? Ведь ты говорил мне, что родина твоя Багдад, — поинтересовался Ермил у своего попутчика.

Тот, надувшись от распиравшей его гордости пузырем, громко произнес:

— Два века тому царь булгар Алмуш слезно умолял багдадского халифа Муктадира помочь ему в возведении города, и помощь такая пришла. Самые лучшие камнетесы возводили стены города, украшали постройки каменными узорами, серебром покрывали главы мечетей и минаретов. Но не было бы этого города, если бы отец моего деда не вложил в него сердце и свою душу. Рахим-ибн-Асаан был самым главным архитектором. Здесь же, в этом благословенном городе правоверных, и завершил он свой жизненный путь. Аллаху было угодно, чтобы и мой отец был похоронен здесь, да и я, чувствую сердцем, лягу в этой земле. Потому-то город Биляр — мой.

— А скажи, почтенный Рахим, царя булгарского мы увидим?

— Увидим, — уверенно произнес багдадский купец. — Я в былые годы не только лицезрел царя, но и говорил с ним. Царь булгарский за стенами не прячется, златом и серебром не похваляется, с народом своим прост, ходит по городу и ездит один, без свиты и охраны.

— А ежели какой лихой человек повстречает его? Далеко ли до беды…

— Царь булгар — воин знатный, обидеть его нелегко, да и народ его любит, защитит коли чего. Видел жен его, детей. Красавицы, не в пример нашим-то, лицо открыто. А младшая дочка на коне как заправский воин сидит и стрелы мечет быстро и точно, — улыбнулся, вспоминая, Рахим. — Да ты и сам все увидишь. Праздник скоро. На нем лучшие воины свое умение показывать будут. Царь со своей семьей и всем двором выйдет из города в поле на праздник.

— А что за праздник? — донимал вопросами Ермил багдадского купца.

— Праздник-то, — замялся Рахим, — как тебе сказать… Радуется народ, что пахоту завершил, просит Аллаха, чтобы дал урожай обильный.

— Так что, только оратаи [58] веселятся?

Рахим скривил губы, удивляясь непонятливости владимирского купца, и неторопливо пояснил:

— Радуются приходу весны все: и те, кто пашет землю, и те, кто пасет скот, и те, кто промышляет зверя и рыбу, и купцы тоже радуются, что водный путь открылся в страны холодные и жаркие страны. — Немного помолчав, он продолжил: — А товары свои продавать не спеши. Назначь цену высокую, купцов булгарских, покупателей отпугнешь, особо на железо. Железо очень булгарам нужно, но ты цену держи. Не смотри, что торговать железо даже князья будут, стой на своем. Они чести не знают, и потому обманом дело обернется. Я-то знаю.

— Кому же тогда товар сбывать? — удивился Ермил.

— Царю! Как придут царевы закупщики, ты цену сбавь и отдавай товар смело. Казна заплатит сполна, без обмана.

— Вон оно что, — покачал головой Ермил. — Не зная этого, можно и без барыша остаться. Ну, удружил, Рахим, спасибо за указ. Чем отплатить тебе за доброту, ума не приложу!

Багдадский купец рассмеялся и, хитро сузив свои масленые глазки, сказал:

— По осени хочу во Владимир на торг приехать, а там и до Нова города добраться. Хвалят торг новгородский. Поможешь в деле моем, на том и сочтемся.

— Коли жив буду, помогу. Вот те крест, — перекрестился Ермил Губа.

— За разговорами и до Биляра добрались. Смотри, вот он — Большой город.

Дорога потянулась вверх по склону холма, и, когда купцы достигли его вершины, их взорам открылась столица Булгарского царства. Город лежал на холмах, опоясанный высокой каменной стеной, под которой чернел провалом ров. За стенами поднимались ярусами дома, дворцы, возвышались горделиво башни минаретов, холодно отсвечивали серебром их шпили.

— Вон на том холме, — показал рукой Рахим, — белый дворец с башенками, за еще одной стеной. Видишь? То жилище царя. Я в нем как-то бывал, правда, всего один раз, когда еще отроком был. А вон минарет, невысокий. Возле него — торг. А вон то серое здание — купеческий двор, там тебе жить.

— А ты, почтенный Рахим, разве не со мной вместе будешь?

Багдадский купец усмехнулся в бороду и не без гордости ответил:

— Зачем мне купеческий двор? Я — дома. У меня здесь свой двор. Продашь товар, приходи, гостем будешь, — и, видя вытянувшееся от удивления лицо владимирского купца, пояснил: — У меня два дома: здесь и в Багдаде. Там жена и дети, и здесь жена и дети. Так вот между двух домов и езжу: год в Биляре, а год в Багдаде.

— Нелегко, поди, так-то вот, — посочувствовал Ермил. — А скажи, почтенный Рахим, где ты так хорошо нашему языку выучился? Бывал я не единожды в жарких странах, но вашего языка не осилил.

Рахим снисходительно смерил взглядом купца и, скривив губы, ответил:

— Ведомо мне языков немало. Твой же, Ермил, язык я познал здесь. У меня в Биляре рабов более двух десятков, все из Руси. От них и выучился. Ну, будет о том. Теперь же послушай меня и сделай, как скажу. При въезде в город заплати въездную пошлину. Далее все твои товары и тебя самого с твоими людьми воины царевы сопроводят на купеческий двор. В одну из кладовых сложат товары и поставят охрану. Те воины никого к кладовой не подпустят, даже тебя. Но ты не тревожься, лиха тебе не будет. Дождись царева… как это по-вашему будет, — заскреб Рахим бороду, — тиуна, — вспомнил он слово. — Тот тиун посчитает товар, и ты за него заплатишь пошлину в царскую казну. Но, как только появится тиун, ты не скупись, дай ему подарок побогаче, иначе он твое добро будет пересчитывать долго: пять, десять, а то и двадцать дней.

— Чего же ему подарить? Рухляди?

— Нет, мехов дарить не надо. У булгар меха и своего достанет. Ты дай ему меч или кинжал. И чтобы рукоять сияла каменьями. Тогда дело пойдет быстро и ты сможешь продать свой товар.

Ермил Губа уже в который раз мысленно поблагодарил Бога, что тот послал ему такого попутчика.

Все произошло так, как и предрекал Рахим, и вскоре владимирцы оказались на купеческом дворе. Тепло расставшись с багдадским купцом и одарив его шубой из медвежьего меха, Ермил принялся осматривать место своего вынужденного обитания. Двор был огромен и рассчитан принимать до сорока купеческих караванов. Но сейчас, весной, когда из дальних стран добираться было долго, он был почти пуст. Потому с Ермилом и его людьми служки двора были предупредительны, рассчитывая на хорошую плату. А Ермил и не скупился, зная, что затраты окупятся сторицей. Запылал очаг на кухне, запахло жареным мясом. Пока же готовилась пища, владимирцы дружно плескались в ледяной воде небольшого проточного водоема, заключенного в стены из кладки дикого камня.

— Хорошо бы пару с хмелевым да медовым духом, а, Ермил Лукич? — хлопая себя ладонями по груди и плечам, разгоняя кровь, скалил зубы молодец из охраны.

— Ты и без пара что рак вареный! Того и гляди, кровь брызнет, — подхватил другой молодец и, рассмеявшись, показал на него пальцем пониже живота: — Хозяйство-то свое для женки побереги, ненароком отморозишь. Вона, вроде звенят, будто колокольцы!

Шутка была встречена хохотом.

— Да будет вам парная, токмо завтра, — смеясь, пообещал Ермил своим товарищам. — А ноне и этого достанет с вас.

Булгары, обслуживающие купеческий двор, только удивленно покачивали головами и восхищенно цокали языками, поглядывая на крепких, разудалых русов.

После купания и обильной еды с хмельным медом, сытые и довольные, потянулись владимирцы отдохнуть с дороги, только Ермил Лукич, оставив вместо себя старшего, решил осмотреть город, но в воротах был остановлен сторожами. Те, скрестив копья, преградили ему путь.

— Да мне посмотреть только, — гудел Ермил, прося пропустить, но сторожа оставались непреклонны, даже несмотря на предлагаемое серебро.

— Да ты, государь, не проси их, не пропустят, — услышал Ермил голос за спиной. Обернувшись, он увидел перед собой рыжеволосого мужика, скособоченного, в грязном ветхом тряпье, с черной повязкой, перекрещивающей нос.

— Пока табличку им не покажешь, не выпустят со двора, — пояснил мужик.

— Что за табличка? — недовольно пробасил Ермил, разглядывая мужика.

Оборванец неопределенно развел руками и прогундосил:

— Как с товара мзду снимут, так и табличку выдадут, а допрежь сидеть вам здесь.

— А ты кто таков? — сердито сдвинул брови Ермил Лукич. — Одет как раб, а говоришь вольно.

— Так я и есть раб, — ухмыльнулся рыжий. — Вот уже десять лет на дворе обитаюсь, воду ношу да навоз лошадиный убираю. Сам-то я из Городца. Как-то пошел поохотиться на уток, да сам в силки попал к булгарам.

— Бежал бы…

— Бежал, и не раз. Ловили. Нос отсекли, уши, ноги разбили так, что еле хожу, а руки не тронули, чтобы мог работать. Вот и работаю.

— Скажи, а наших мужиков много в городе?

— И мужиков, и баб немало, да все полоняне. Есть и вольные.

Отведя рыжего подале от ворот, Ермил тихонько спросил:

— Ты Романа знаешь? Из Володимира. Купца.

— Купца не знаю, а вот князя Романа знаю. Муж именитый, за нас горой стоит, многих из рабства выкупил.

— А другого Романа нет в городе?

— Есть, но не по купеческому делу: рабы все больше… Володимирские мужики в Булгарии есть, все слуги княжеские, а вот купцов нет.

— Ладно. Нет так нет. Тебя-то как зовут?

— Когда-то называли Первуном, — горестно прогундосил рыжеволосый оборванец, — а ноне — Рваное ухо.

— Ты вот что, Первун, приходи в вечер ко мне. Поди, найдешь? Разговор есть. Да и тебе тоже интересно, поди, узнать, как Городец живет? Был я там совсем недавно. И вот еще что: на дворе есть кто-нибудь, по-нашему разумеющий? — поинтересовался Ермил.

Покачав головой, Первун ответил:

— Русские купцы в столице редкие гости, оттого и речи нашей здесь не знают.

— Это хорошо. Хотя бы послухов опасаться не надо будет. Ну, будь здоров, Первун, и приходи, как стемнеет.

Обо многом узнал от безносого раба в ту ночь Ермил: и о жизни стольного города, и о царе, о купцах и ценах на товары, о рабском житье. Уже под утро, прощаясь, владимирский купец спросил:

— Слышал я, что праздник скоро в стольном граде?

— Через два дня.

— Через два дня? — удивленно и несколько разочарованно произнес Ермил. — А коли тиуна царского не будет, как мне отсель выбраться?

— Не тревожься, выведу, — заверил Первун. — Токмо одежу надобно сменить, приметна уж больно.

Ермил понимающе кивнул.

— Одежу сыщу. Ты вот токмо меня не подведи.

— Будь в надеже, мое слово крепко, — заверил рыжеволосый раб и растаял в темноте.

Дни тянулись в безделье. Владимирцы, пользуясь случаем, отсыпались. Царский тиун так и не появился, не показывался и Первун. Лишь рано утром третьего дня он, разбудив Ермила Лукича, шепотом предупредил:

— К полудню будь готов.

Слыша доносящийся из-за высоких стен гул голосов, протяжное завывание труб и рожков, уханье барабанов, Ермил в нетерпении расхаживал по двору в ожидании Первуна. Тот, как и предупреждал, появился около полудня, и не один. Рядом с ним стоял широкоплечий светловолосый мужик в пестром халате и меховой шапке. Лицо его было выбрито, и это ввело Ермила Лукича в сомнение.

— Вот он проведет тебя на праздник. С ним и возвернешься, — кивнул Первун на светловолосого и, почувствовав настороженность владимирского купца, добавил: — Да наш это, из Устюга мужик. Был рабом, а ноне князю Роману служит. Чего молчишь? — толкнул он товарища в бок. — Молви слово.

Но мужик только кивнул.

— Сам-то я не могу быть с тобой. Рабов за городскую стену не выпускают, а Семен — он вольный, все тебе покажет и расскажет. Ну, с Богом.

Как шли, Ермил так и не понял. Коридоры, переходы, заваленные гнилью дворики, и неожиданно оказались на залитой солнцем улице, по которой двигался в одну сторону народ. Смешавшись с толпой, владимирский купец оказался за городом.

Пестрое людское море многоголосо шумело. Булгары, одетые в праздничные одежды, с веселыми просветленными лицами, толкались возле огромных бочек с вином, где царские виночерпии наливали чары всем, кто хотел. Здесь же, у пышущих жаром костров, томились целые туши быков и баранов, и каждый желающий мог съесть мяса столько, сколько позволяло пузо. Те, кто чувствовал в себе силу, мог побороться с прирученным медведем. Детвора, раскрыв рты, смотрела представление акробатов и жонглеров, глотателей огня и факиров, пришедших в Волжскую Булгарию из далекого Багдада.

— Неужели так многолюден Биляр? — удивился Ермил, взором охватывая волнующееся людское море.

— Нет, конечно. Здесь народ и из других городов, — пояснил идущий рядом с купцом Семен. — Но сегодня платит за все царь: и за угощение, и за развлечения.

— Щедр царь булгарский, — удивился Ермил. — А сам-то он где? Большое желание царя лицезреть.

— Ежели протолкнемся во-о-он к тому дереву, — показал Семен рукой на одиноко стоящий дуб в окружении колышущегося людского моря, — увидим царя. И надобно поспешать. Скоро начнется самое главное. Иди за мной и не отставай.

Заревели трубы. Царские воины, соединив древки копий в сплошную линию, навалились на мужиков и баб, раздвигая пространство перед дубом для проведения состязаний самых сильных, ловких и умелых.

Ермил Лукич и Семен пробились почти к самому ограждению.

— Вот царь Чельбир с царицей, — кивнул в сторону развесистого дуба Семен.

Ермила Лукич, встав на цыпочки и вытянув шею, устремил взгляд на открытое пространство. В тени дуба на устланной коврами земле стояло два высоких кресла, в которых сидели царь и царица. Царю было за пятьдесят. Бритое лицо, утомленный взгляд черных глаз, скорбные черточки в уголках рта, морщинистый лоб. Царь был сухощав, видимо, невысок, одет в темно-зеленые, расшитые жемчугом одежды. Царица, явно моложе мужа, выглядела величаво: и благодаря гордой осанке, и яркой красоте, и сверкающим каменьями одежде. Позади царской четы справа и слева от нее расположился двор, именитые гости, белыми одеждами выделялись служители Аллаха.

Опять заревели трубы, и на середину освобожденной от людей площади вынесли щиты с нарисованными на них кругами. Начались состязания лучников. Вначале стреляли по щитам пешие воины, затем всадники. Точнее всех ложились в цель стрелы молодого худенького воина на тонконогом огненно-рыжем жеребце. В самом конце состязания лучников выпустили из клеток птиц и всадники на скаку принялись метать в небо стрелы. Но только у четверых соревнующихся стрелы нашли цель, и пять из одиннадцати птиц были сбиты стрелами с красным оперением. Это были стрелы молодого всадника на огненно-рыжем коне. Ему-то царь и вручил приз — вороного как смоль горячего арабского скакуна. Каково же было удивление Ермила Лукича и многотысячной толпы зрителей, когда воин снял отороченную куньим мехом шапку и на плечи упали длинные светлые волосы, заплетенные во множество косичек.

— Девица эта — племянница царская, златокудрая Зора, — преодолевая крики восторга ликующей толпы, пояснил Семен. — Поговаривают, что надысь ее половецкий хан сватал, так не пошла. Огонь-девка!

В третий раз заревели трубы, призывая ко вниманию. Шум стих, и на середину площади вышел здоровенный, одетый в доспехи, с огромным изогнутым дугой мечом и щитом в руках булгарский воин. Следом за ним вышел глашатай. Зычным голосом он что-то принялся нараспев кричать, показывая рукой на воина, а тот стал медленно и важно расхаживать вокруг него, потрясая оружием.

— О чем он говорит? — затряс головой Ермила Лукич.

— То богатырь вызывает на бой противника. Любой может принять вызов: и воин, и князь, и простой оратай. Смотри, смотри, кто-то отважился, — показал рукой Семен на вышедшего из толпы такого же рослого, широкоплечего воина в чешуйчатом доспехе.

— А рубаха-то защитная на Руси сработана и шелом тоже, — заметил Ермил. — Неужто кто из наших вызов принял?

— Да нет, то богатырь из Ошела. На щите бляха в виде медведя, поднявшегося на задние лапы. То знак ошельских воинов, — разъяснил Семен.

Воины сошлись, посыпались искры от скрещенных мечей.

— Неужто до смерти рубиться будут? — потянул за рукав халата своего спутника Ермила Лукич.

— Да нет. Покалечить друг дружку могут, а чтобы до смерти… Мечи у них затуплены. Да ты смотри, сам все увидишь.

Бой был коротким. Ошелец не смог противостоять всесокрушающим ударам столичного богатыря и оказался на земле: оглушенный, окровавленный, но живой.

И вновь принялся выкрикивать в толпу глашатай, но охотников сразиться с богатырем не находилось. Перед царем уже выставили подарки для победителя: меч, щит, широкий кожаный пояс и лук с колчаном, полным стрел, все отделано драгоценными каменьями и золотом, как из толпы придворных и гостей вышел высокий статный молодец, светловолосый, с развевающейся на ветру бородкой. Он не спеша скинул шапку, малинового цвета кафтан и, оставшись в белой льняной рубахе, направился к бахвалящемуся перед толпой воину.

— То князь Роман, — обернулся Семен к купцу. — Принял вызов. Ай да молодец! Теперь держись, песье отродье!

Всмотревшись, Ермила Лукич признал в молодце владимирского меченошу, сына купца Федора Афанасьевича — человека, к которому он был послан великим князем Юрием Всеволодовичем.

— Так чего же он делает? — встревожился Ермила Лукич. — Без доспеха, с одним мечом, даже щита не принял…

— Верно, свою силу знает. Уверен, что победит, — рассудил Семен и не без гордости добавил: — Я князю Роману служу. Свободой своей ему обязан. Дай Бог совладать ему с этим быком.

Противники сошлись.

Роман, видевший воина в предыдущем поединке и обративший внимание, что тот силен в ударе, но недостаточно подвижен, в первые минуты боя даже не отвечал на его выпады. В самый последний момент, когда казалось, что меч воина разрубит незащищенное тело, он прогибался или делал шаг в сторону и грозное оружие проносилось мимо, увлекая за собой владельца. С замиранием сердца следил Ермила Лукич за поединком, который вызывал у зрителей восхищение и смех. Воин, промахиваясь раз за разом, все больше свирепел, а когда Роман, уйдя в очередной раз от удара, отсек на шеломе противника султан, на котором трепетал флажок сотника царской охраны, тот пришел в неистовство. Но, видимо, Роману надоело играть с сильным, но не очень умным противником, и он, изловчившись, нанес ему сильнейший удар рукоятью меча в лоб. Царский сотник на мгновение замер, а затем бревном опрокинулся навзничь. Нависла тишина. Многие не поняли, что же произошло, и когда до большинства из них дошло, каким образом был повергнут противник, толпа взревела от восторга. Русского князя знали и, по-видимому, любили.

— Ай да князь! Ай да молодец! — вопил, радуясь победе, Семен. — В прошлом году на таком же празднике он один сражался супротив четверых воинов и одолел.

Притянув своего провожатого за плечо, Ермила Лукич прогудел:

— Сведи меня со своим князем. Он мне надобен.

Семен замотал головой:

— Не сегодня. После праздника пир в царском дворце, и князь Роман будет приглашен непременно. Завтра сведу. Князь до вестей с отчины охоч, потому встрече с тобой будет рад. Сведу, не тревожься.

А тем временем Роман не спеша натянул кафтан, поднял с земли шапку и подошел к царской чете. Поклонившись по-русски поясно, он смиренно застыл перед царем. Тот собственноручно опоясал Романа дорогим поясом, на котором висел меч, надел на его голову шелом, а царица подала ему раззолоченный щит.

— Порадовал ты, князь, и насмешил нас поединком, — улыбаясь, произнес булгарский царь, подавая Роману лук и колчан со стрелами. — Правда, сотника моего осрамил перед всем народом, да ничего, впредь ему наука. Ты же сегодня — мой гость.

Роман благодарно поклонился и отошел к стоящим тесной толпой придворным. Те нехотя расступились, пропуская русского витязя. Пройдя далее сквозь строй воинов царской охраны, он оказался среди своих слуг, оберегавших его лошадь. Такого коня ни у кого не было: белогривый, быстроногий, выносливый. Это был дар булгарского царя, а тот понимал толк в лошадях. Роман очень ценил Белогривого, холил, много уделял времени его выучке, и конь, точно собака, был верен своему хозяину, оберегал его сон на ночных стоянках, защищал копытами и зубами от лихих людей и волков. Управлял Роман своим четвероногим другом коленями, высвободив руки для ратного дела. Не было равных ему в схватке на мечах, ибо был Роман двуручником [59] .

Белогривый, завидев хозяина, приветливо заржал, скаля желтые зубы.

— Государь, тебя кое-кто дожидается, — улыбаясь, хитро сощурил глаза конюх и многозначительно кивнул в сторону стоявшей спиной к нему девушки. Роман мгновенно узнал ее, отчего сердце забилось чаще, а на лбу выступила испарина. Искусная всадница и лучница уже переоделась, и теперь на ней было надето малинового цвета платье, перетянутое по талии пояском из золотых колец, открытую шею украшало монисто [60] , а голову венчал замысловатый тюрбан с прикрепленной к нему тонкой шелковой накидкой.

«Когда же она успела переодеться?» — удивился Роман, любуясь девушкой.

Скорее почувствовав его приближение, нежели услышав шаги, Зора резко повернулась и, сделав навстречу Роману два стремительных шага, остановилась.

— Зачем ты пугаешь меня? — воскликнула она, негодуя. Щеки ее пылали, а глаза метали молнии. — Ты же, князь, обещал, что будешь беречь свою жизнь. Обещал? — требовательно спросила она.

Роман кивнул.

— Тогда скажи, зачем ты принял вызов сотника? Тебе что, славы мало?

— Не любо мне, когда силой похваляются без меры…

— А ежели бы он срубил твою глупую голову? Что тогда? — дрогнула девушка голосом, и ее глаза наполнились слезами. — Ты же обещал, что попусту не возьмешь меч в руки! Обещал?

Роман виновато развел руками:

— Прости, Зора, не утерпел.

Девушка хотела еще что-то сказать, но, отчаянно махнув рукой, лишь выкрикнула:

— Не смей мне больше показываться на глаза! Обманщик!

Опалив его взглядом огромных изумрудных глаз, Зора, подхватив подол платья, убежала, мгновенно затерявшись среди воинов царской охраны.

— А дочка Алтынбека глаз на тебя положила, — улыбаясь во все хитрющее конопатое лицо, толкнул по-дружески локтем в бок Романа конюх. Одногодок со своим хозяином, он не только присматривал за лошадьми, но и был советчиком и другом Роману все эти долгие шесть лет вынужденного скитания на чужбине. — Вона как девка распалилась! Я думал, что стукнет она тебя сгоряча.

— Надо бы было, чтобы стукнула. Поделом мне. И чего я полез супротив булгарина? Визирь и так на меня волком смотрит, да и среди царьков и князей врагов немало, теперь еще добавится. Ох, брат, не жалуют они нас. Говорят, что только тогда рус хорош, когда он — раб. — Помолчав, Роман с сожалением произнес: — А тут еще и Зора на меня обиделась, не хочет глаз своих казать и мне запретила на себя смотреть.

— А ты не слушай ее. Девичья обида что утренний туман: глянул милый, обида и растаяла. А платье-то она надела цвета малинового.

— И что с того?

— А то, — осуждающе покачал головой конюх. — Ты на свой кафтан погляди.

— Малинового…

— То-то и оно! Льнет девка к тебе, Роман, а ты, словно слепой, не видишь.

— Так она же басурманской веры.

— И что с того? — рассмеялся конюх. — Моя черноглазая булгарочка тоже креста не кладет, а в постельку уляжемся, так будто христианской веры.

— То грех!

— А не грех с булгарами вино пить да на полонянок черных, как ночь, смотреть, как они перед глазами изгаляются, извиваются, точно змеюки, а сами-то в чем мать родила? Нет, Роман, коли мила девка, так неча смотреть, кому она поклоны бьет, — обнял за плечи товарища Мирон. — Пойдем лучше поглядим, как вершники состязаться будут, — предложил он.

А между тем больше сотни всадников изготовились к скачке. Самые быстрые кони царства в нетерпении били копытами, самые легкие и ловкие всадники красовались в седлах перед народом, желая прослыть победителем и получить из рук самого царя подарок. Но вот в очередной раз проревели трубы, и земля вздрогнула от сотен копыт. Только первых, самых быстрых, можно было увидеть, остальные же всадники потерялись в облаке пыли.

Народ волновался, гудел, гадая, кто же придет первым, ибо немало участников были известны по прошлогодней скачке, но, к разочарованию многих и немалой радости немногочисленных тухчинцев, прибывших на праздник со своим царьком Бихчур-али-Гуром, победил в этом состязании самый молодой его нукер. Из рук царя он получил приз — степняка чистых кровей, необузданного и необъезженного.

Праздник еще продолжался, но царь и его свита удалились во дворец. Потихоньку потянулись в город и жители, вместе с которыми на купеческий двор направились Ермила Лукич и Семен, усталые и довольные.

Царь булгар, одетый в кафтан из золотой парчи и в золотом же венце на голове, гордо восседал на троне из белого мрамора — подарке верховного визиря Хорезмского царства Хамида-ибн-эль-Аббаси и доставленного послом его Сусеном два века тому. Рядом с ним в резном кресле сидела красавица-жена, блистая нарядами и сияя украшениями. Справа разместились в креслах царьки и князья, а слева — дети и многочисленные родственники. Придворные и именитые гости стояли в отдалении напротив.

Царь оглядел собравшихся и подал знак. На огромном серебряном блюде внесли лоснящуюся жиром тушу и поставили на стол перед ним. Царь отрезал кусок и с ножа отправил его в рот. Затем отрезал еще один и положил на блюдо, которое держал перед ним слуга. Он что-то ему сказал, и тот побежал к сидящему справа царьку Ошела Росу, перед которым тут же был поставлен столик. Таким же образом кусок мяса с царского стола получили царьки Челмата, Сабакула, именитые князья, послы. Этой чести удостоился и Роман. Мало того, его столик поставили напротив царского, и было объявлено, что победитель поединка на мечах удостоен великой чести вкушать блюда с царского стола.

Проходя к месту трапезы, Роман ловил на себе завистливые, заискивающие, а то и откровенно ненавидящие взгляды придворных. Когда он поравнялся со столиком Зоры, то невольно повернул голову в ее сторону, но девушка демонстративно отвернулась.

Гостей угощали медовым вином сиджоу, но многие предпочитали вина ромейские, коих немало было в подвалах булгарского царя. В отличие от застолий князей русских пир булгарского царя проходил тихо, разговоры почти не велись, ибо каждый сидел за отдельным столом, и только тихая музыка и легкие, как тени, танцовщицы лишь отвлекали занятых поглощением пищи гостей.

Насытившись, булгарский царь Чельбир поднял глаза на сидевшего напротив него русского князя. Роман нравился ему своей удалью, прямотой, добрым сердцем.

— Я подумал над твоими словами, князь Роман. Вижу, что радеешь ты о землях царя своего Юрия. А скажи, царь Юрий над всеми властен на Руси или есть цари, не подвластные ему?

Роман встал, но царь жестом усадил его.

— Говори.

— Русь велика. Много земель, и немало князей правит этими землями. Лукавить не стану, нет согласия среди них, и не все они почитают великого князя вместо отца.

— Вот ты и сам ответил на свой вопрос, — наклонившись над столом, чтобы быть ближе к Роману, тихо проговорил Чельбир. — И мои князья и цари хотят жить вольно, без оглядки на Биляр. Потому не могу я запретить им совершать воинские подвиги. Поход — дело, угодное Аллаху. И если я не объявил Великого похода, то каждый царь волен совершить свой маленький поход.

— Так, значит, пойдут на Русь ошельцы? — глядя царю прямо в глаза, спросил Роман, и тот, не отводя взгляда, ответил:

— Пойдут. А кроме того, и царь Челмата готовит воинов в поход.

Роман, тяжело вздохнув, с сожалением глядя на булгарского царя, произнес:

— Верю, что не желаешь ты этого похода, но и остановить своих подданных не хочешь. Потому прости за дерзостные слова, великий царь. Не простит Юрий Всеволодович, великий князь земли володимирской, разорения своих окраин. Дружина у великого князя немалая, воины ратное дело знают.

— Ты грозишь мне, князь русов? — возвысил голос царь.

— Нет, великий Чельбир.

Роман встал, поклонился царю и уже громче добавил:

— Я желаю процветания подвластной тебе земле, мира, счастья твоему народу, потому хотел удержать занесенный над землей володимирской меч.

Услышав ответ, достойный воина, царь Чельбир сказал:

— Другому бы отсек голову за подобную речь, тебя же прощу. Иди!

Роман, следуя приказу, развернулся и спокойно направился к выходу из пиршественного зала, в полной тишине и под взглядами злорадствующих придворных. Наконец-то выскочка-рус получил свое: царь сменил милость на гнев.

Уже на самом выходе из дворца его остановила Зора. Порывисто дыша и торопливо проглатывая окончания слов, она произнесла:

— В том, что тебя царь удалил из зала, — рука визиря. Ты же знаешь, он родственник царя Ошела, а тот давно хочет стать царем всей земли. Дядя же любит тебя, и я тебя люблю. Потому прошу: не оставляй города и не покидай своего двора. Ежели ты покинешь Биляр, то умрешь. Визирь приказал следить за тобой и, когда ты поедешь на Русь, убить. Я знаю, ты — воин и тебя смертью не испугать. Но прошу, Аллахом молю, поберегись, не противься, пережди время.

Роман понимал, что опала ему на руку и ни для кого не будет неожиданным и подозрительным его отъезд из Биляра, но не считаться с предостережением он не мог. Слишком опасным противником был полновластный и мстительный визирь. Дело осложнялось еще и тем, что руки у него теперь были развязаны и в любой момент он мог схватить примелькавшегося при дворе и полюбившегося членам царской семьи русского князя. Но и не оповестить великого князя владимирского о набеге булгарской конницы Роман не мог. Потому он тихо ответил:

— Я подумаю над твоими словами.

Потом, повинуясь чувству, привлек девушку и поцеловал ее в горячие, чуть влажные губы.

Зора охнула, закрыла лицо руками и убежала, оставив Романа в недоумении: то ли обидел он ее, то ли осчастливил.

Ночью Ермила Лукич был разбужен Первуном и препровожден в маленькую комнатку, едва освещенную светом чадящего огонька масляного лампиона. Несмотря на темень, человека, сидящего за столом, он узнал.

— Здрав будь, Роман Федорович, — прогудел купец, кланяясь, но ночной гость выскочил из-за стола и обхватил Ермила Лукича своими ручищами.

— Рад видеть тебя в здравии. Давно ли из стольного града? Как батюшка мой, здоров ли? Как сестрица моя Дубравушка поживает? Не томи, рассказывай, — зачастил вопросами Роман.

— Ну-ну, ты не очень-то налегай, не то ребра поломаешь. Нагулял силушку, медведь, — высвобождаясь из объятий молодца, довольно гудел Ермила Лукич. — Присядем, — кивнул он на лавку, — разговор у нас будет долгим.

Через два дня появился царский тиун. Задобренный подарками, он наложил умеренную пошлину на товары владимирского купца, выдал табличку, разрешающую торговлю. В тот же день Ермила Лукич распродал себе в убыток товары и отплыл вниз по Волге к Ошелу.

Но как ни спешил Ермила Лукич предупредить великого князя о надвигающейся беде, сделать этого ему не удалось. Когда лодии поравнялись с ошельской пристанью, от нее отошло около двух десятков легких лодок с воинами на борту. Лодии были захвачены, а владимирцы брошены в земляную яму ошельской тюрьмы.

2.

Вести одна тревожнее другой приносили доглядчики великому князю Юрию в стольный град Владимир. Неспокойно в порубежных землях, льется кровь людей русских на радость врагам.

Из Рязани донесли, что Глеб Владимирович с братом Константином, призвав на службу половцев, пошли на Ингваря Игоревича, дабы завершить начатое полгода назад злодейство. Но за князем Ингварем поднялся честной народ, вся земля рязанская встала на его защиту. Глеб был разбит и бежал в степь, где вскоре пропал, закончив свой жизненный путь бесславно, неся на себе проклятье своего народа.

Нет покоя и в земле новгородской. Обладая великим благом — вольностями и Народным вечем, Господин Великий Новгород никак не сложит себе цену. Изгоняя и приглашая князей на стол, возвышая одних посадников и низвергая других, бояре-думцы боролись друг с другом за власть, за право первенства влияния на дела новгородские, на торговлю и немалую городскую казну.

Сменив Мстислава Удалого на его племянника Святослава, сына смоленского князя Мстислава Романовича, новгородцы решили поменять и посадника. Но у того оказалось немало сторонников, и город разделился на два враждующих лагеря. Пролилась кровь. Твердислав удержался на посадничестве. Но вскоре был смещен, а князь Святослав заменен своим младшим братом Всеволодом. И опять смута, и снова льется кровь!

Не лучше дела обстоят и в Южной Руси. Опутанный наветами, князь Мстислав Удалой, призвав своего зятя, половецкого хана Котяна, и киевского князя Владимира Рюриковича, повел их на своего младшего зятя Даниила Галицкого. Тот, в свою очередь, призвал на помощь поляков. Чтобы разрубить завязавшийся узел, Мстислав отдал замуж свою младшую дочь за венгерского королевича Андрея, дав за нее в приданое Перемышль. Венгры надавили на поляков и Галич, те попритихли, но ненадолго. Вражда вспыхнула вновь. Андрей бежал к отцу. Против Мстислава поднялись венгры, за ними поляки. Галичская земля занялась пожарами, оросилась кровью.

Тревожные вести приходили и из Переяславля Южного. Извечная боль Руси — Степь угрожала городкам и городам земли владимирской. Но Переяславль Южный далеко, и потому угроза половецкого набега не воспринималась так остро, как угроза набега булгар. Те были рядом. В последнее время Юрий все чаще возвращался к мысли, что Городец-Радилов — слабая защита княжества от Булгарского царства. Надо крепить порубежье на востоке городами и крепостицами, многолюдством, расселяя народ по Волге, потеснив мордву и черемисов.

— Прав был воевода городецкий. Здесь, где сливаются Ока и Волга, надо ставить город! — ткнув пальцем в место на карте, в раздумье произнес Юрий и, обращаясь к княгине, сказал: — Погляди, Агафьюшка, батюшка мой покойный место сие крестом пометил на карте. Верно, тоже мыслил також.

— Не разумею я ничего в этом, — склонилась над столом Агафья. — Мудрено все: серенькие змейки, синенькие, кружочки… Не женское это дело. Решил город ставить — Бог тебе в помощь.

Княгиня отошла от стола и, усевшись на скамью у окна, принялась за оставленное рукоделие.

— Давно хотела сказать, да все боялась навлечь гнев твой, — тихо проговорила княгиня, поглядывая на мужа.

— О чем же? — не поднимая головы от карты, спросил Юрий.

— Уже поболе месяца прошло, как разрешилась княгиня Ростислава сыном, и Ярослав звал на крестины, а ты ни сам не поехал, ни подарков не послал. Нехорошо это.

— Сердит я на него. Хулит меня без меры перед боярами, себя возвеличивает, о столе володимирском помышляет.

— Да, может, кто напраслину на него возводит, вас поссорить хочет? — вступилась за переяславского князя Агафья, но Юрий, возвысив голос, уверенно произнес:

— Речи его ведомы мне от людей ближних, верных. Прост Ярослав, да Ростислава умна не в меру. Подарков же сыновцу отправлю завтра же. И ты приготовь Ростиславе ларчик с каменьями да нитей жемчуга поболее.

Юрий хотел еще что-то добавить, но его отвлек шум, донесшийся из соседней горницы. Дверь неожиданно распахнулась, и через порог шагнул большой воевода Петр Ослядюкович. Смахнув с головы шапку, он выдохнул:

— Беда, великий князь! Булгары порубежье нарушили. В земле ростовской объявились: жгут деревни, разоряют починки, людей наших в полон гонят, обманом взяли Устюг.

— А что Городец, устоял ли? — встревожился Юрий.

— Городец стороной обошли. Видимо, прошли черемисью по Ветлуге и Унже.

Юрий подошел к карте.

— Пришел ворог из Ошела и с севера. Поди, уже обратно повернули. Раз к городам не пошли, значит, силы у них невелики и набег тот разбойничий, — уверенно произнес великий князь.

— Что гонцам-то ростовским сказать? Воевода Еремий Глебович сотника прислал с вестью, — видя спокойным Юрия Всеволодовича, неуверенно произнес Петр Ослядюкович.

Великий князь поднял взгляд от карты.

— Передай, чтобы князь Василька Константинович со своими воеводами порубежье крепил, дружину множил, а когда время придет на булгар идти, я дам знать.

Как ни горел желанием великий князь владимирский отомстить за дерзостный набег своим восточным соседям, лишь летом тысяча двести двадцатого года он решился идти походом на Камскую Булгарию. От княжеского крыльца во все уделы владимирские поскакали гонцы с повелением исполчить войско, собирать подымовых людей. В Муром и Рязань великий князь отправил бояр в посольском чине с предложением принять участие в походе на булгар.

Юрий долго думал, кому же доверить поход и многотысячную дружину, и в конце концов избрал для этого непростого дела Святослава, князя юрьевского. К началу июля в устье Оки на Стрелице собралось войско: полки владимирские и переяславские, юрьев-польские и суздальские, городецкий полк привел воевода Устин Микулич, муромские полки — старший сын князя Давыда — Святослав и князя Олега — Юрий. Ждали только рязанцев, но те не пришли. Не появились на Стрелице и полки ростовские. По приказу великого князя Василька Константинович повел дружину в верховье Камы.

Погрузились на лодии, лодки, насады, и тысячи весел вспенили волжскую воду. Шли вверх по реке шумно, весело, разрывая тишину трубным ревом.

Старые, бывалые дружинники осуждающе покачивали головами:

— Не дело затеял князь: будто пировать идем, а не головы класть. Тихо надо бы.

Услышав недовольные речи ратников, Устин Микулич пояснил:

— Не татями идем на булгар, не за златом-серебром, а помститься за обиды, нам чинимые, чтобы отвадить булгар ходить на Русь за полоном. А идем шумно намеренно, чтобы булгары загодя о нас знали и города свои воинской силой крепили, войско свое по крепостям разделили, а нам того и надобно.

Тяжело идут груженые речные суда против течения, медленно, да и не спешит князь Святослав, знает, что город Ошел обречен. Обозревая взглядом растянувшиеся по речному простору лодии и насады, Святослав Всеволодович не без гордости говорит молодым муромским князьям:

— Сердце радуется от вида войска, ибо сильна Русь единением и единство то — в нас. Отцы наши помнили о том и не раз плечом к плечу вставали супротив ворога. Давайте же и мы поклянемся в верности друг другу.

В едином душевном порыве князья обнялись, расцеловались троекратно, поклялись на кресте. Еще долго, положив руки на плечи друг другу, они стояли на носу, обдуваемые горячим июльским ветром, с восторгом и надеждой всматриваясь в речную волжскую даль.

Вот и Ага-базар — пристань и торг, ныне пустующие. Видимо, упрежденные заранее, булгарские купцы укрылись в Ошеле. За зарослями лозняка и небольшим перелеском виден и сам город, вернее, вознесшиеся к небу, словно наконечники копий, крыши минаретов.

Тысячи лодий, лодок и насадов повернули к пристани. Одетые в кольчуги и шлемы, ощетинившись копьями, строились полки. Но булгары и не помышляли о нанесении удара по высаживающимся русским воинам. Они заперлись к крепости, лишь кое-где мелькали в перелеске всадники, видимо, дозор. Без помех полки прошли перелесок, и взорам воинов открылся Ошел. Опоясанный дубовой крепостной стеной, валом, под которым чернел ров, город возвышался на горном кряже, казался огромным и неприступным.

Воцарилась тишина. Лишь потревоженные птицы верещали в листве перелеска да кузнечики цокотали в разноцветье расстилающегося до самого рва луга.

— Вот это да-а-а! — озадаченно почесав затылок, покачал головой один из владимирцев. — Покриком да посвистом этих стен не взять.

— Посвистом мы баб булгарских пугать будем, а для ворот и стен пороки припасены. Вона суздальцы тянут, — показал рукой другой воин в сторону согнувшихся под тяжестью огромного дубового бревна с железной головой на конце суздальских мужиков, ведавших осадным снаряжением. — Да и лестниц, чтобы взбираться на стены, немало с собой взято. Осилим с божьей помощью ворога.

Запели призывно трубы, забегали сотники, выстраивая войско для штурма. Своих юрьевцев Святослав поставил по правую руку, переяславцев — по левую, с владимирцами, суздальцами и муромцами стал по центру, напротив главных городских ворот. Под прикрытием навеса и поднятых над головами щитов суздальцы подступили с тараном к крепостным воротам. С первым ударом железной головы в обшитые медными полосами дубовые створки Святослав подал сигнал к штурму. Полки, убыстряя шаг, с криками «Русь!», «Владимир!» устремились к стенам. Через ров были перекинуты мостки, и по ним с лестницами в руках воины устремились на штурм. Осыпаемые сверху стрелами, камнями, золой, поливаемые кипящей смолой, они лезли на стены. Не менее упорны были и защитники города. С надвратной башни на навес тарана было сброшено несколько глиняных горшков с горючей смесью. Навес вспыхнул, загорелся и сам таран. Вселяющие уверенность мерные его удары стихли, воины, оставив под стенами сотни убитых и раненых, отхлынули.

— Давай горшки с горючим маслом! — раздались требовательные крики со всех сторон. — Они нас огнем, и мы их! Неча жалеть!

Принесли из лодий горшки с маслом, вызвались охотники до опасного дела, и вот уже запылали ворота, взметнулось пламя еще в двух местах, но ошельцы были наготове, и пламя, не успев разрастись, угасло.

— Князь, разреши с подветренной стороны запустить красного зверя. Брать надо город сейчас, в осаду нам садиться никак нельзя. Смерть то для нас! — с молодой горячностью подступил к князю воевода городецкий Устин Микулич. — Таких стен пороками не разбить. Дозволь, я со своими молодцами мигом управлюсь. Стоит только войти в город, а там булгарам не устоять.

Как ни жаль было Святославу города, его богатств, но победа была важнее.

— Хорошо, Устин Микулич. Ежели ворота одолеете, пришлю к тебе переяславцев.

Городецкая дружина ушла, и вскоре потянулись над Ошелом дымы, взметнулось к небу пламя.

Муромцы, юрьевцы, переяславцы подступили к городу. В ворота полетели глиняные горшки с маслом, пылающие факелы. Языки пламени змейками поползли по створкам, захватили воротную башню. Ошельцы принялись тушить пылающие ворота и почти загасили огонь водой, как пламя всколыхнулось с новой силой.

Увидев это чудо, нападавшие закричали:

— Сама заступница с нами! Богородица Володимирская помогает одолеть ворога!

Но ни суздальцы, ни муромцы, наседавшие на стены близ ворот, не ведали, что чудо это рукотворное и сотворили его рабы — простые русские мужики, угнанные в полон, порабощенные, но не смирившиеся со своей скорбной участью. Согнанные к воротам, они стояли наготове с берестяными ведерками и медными чанами, заполненными водой. Когда запылали ворота, то несколько ведер было подменено, и вместо воды булгарские воины на дубовые плахи выплеснули горючую смесь. С остервенением набросились на рабов булгарские воины, кроша их изогнутыми дугой мечами. Только одному из обреченных — владимирскому купцу Ермиле Лукичу — удалось укрыться за клетью с камнями и потом незамеченным пробраться на чей-то двор и там затаиться.

Одного удара тарана оказалось достаточно, чтобы обуглившиеся ворота рассыпались. Когда владимирцы и муромцы ворвались в Ошел, на другой его окраине уже громили защитников города, ведомые своим воеводой, городчане. Ошельцы сражались отчаянно и гибли десятками, сотнями на стенах, площадях, улицах, в огне, задыхаясь в дыму. Огонь, гонимый ветром, расползался быстро, захватывая все новые и новые дома, тесно жавшихся друг к другу в узких кривых улочках ремесленников, подбираясь к дворцам ошельской знати и царя Ошела Росу, который в окружении сотни телохранителей-нукеров прорубился сквозь строй городчан и бросил пылающий город на волю Аллаха, ускакав в Биляр.

Казалось, что горит даже воздух. Спасения от огня искали не только ошельцы, но и ратники, зашедшие далеко от спасительных ворот в поисках добычи. Кольчуги и шлемы жгли, одежда тлела, дышать было нечем. Из-за рева пламени воины не слышали призывного пения труб, но они и сами поняли, что надо выбираться из обреченного города.

Вместе с суздальцами через пролом в стене вышел из города и Роман Федорович, два года томившийся в ошельской тюрьме, куда он был брошен по тайному указу визиря и к немалому удовольствию царя Ошела Росу.

На берег Волги согнали многочисленный полон. Черные, в копоти, булгары жались друг к другу, ревели испуганные дети, неистово клали поклоны в сторону падающих в огонь башен минаретов старики. Оглядев пленных булгар, Святослав приказал:

— Отберите только баб помоложе, девок да мужиков покрепче. Остальных же гоните прочь!

— Да как же, князь? — подал голос один из сопровождавших его воевод. — Пустующих земель немало, всех разместим.

Святослав, глядя на удрученного воеводу, рассмеялся:

— Что, жадность обуяла? Ничего, еще полона добудем. А этих много, они нам лодии потопят, да и добра натащили вон сколь. Весь берег завалили. Для него тоже место надо.

К Святославу, довольные, разгоряченные схваткой, подошли муромские князья.

— С победой! С победой тебя, Святослав Всеволодович, с богатой добычей, — поздравили они князя.

— И вас с победой. Славно дрались. Видел вас в ратном деле, знатно! Но пора грузиться. Воинское счастье изменчиво, не дай Бог, приведет нелегкая булгарского царя с войском.

— Может, дадим отдохнуть мужикам, притомились, да и ночью опасно на реке? — предложил городецкий воевода Устин Микулич. — Отправим верст на пять конные заставы, упредят, коли что.

— А кони-то откуда? — удивился Святослав.

— Табун тут недалече, сотни три…

— Хорошо, — согласился князь. — Посадим на коней стародубцев. Они в деле не были, им и дозор нести.

Пала ночь. Зарево от пылающего города разлилось на половину неба, осветив кровавым цветом ползущие тяжелые дождевые тучи. Дальние молнии вспарывали небо. Тревожно было на душе у победителей. Не спалось. Многие при всполохах крестились, шепча сухими губами: «Спаси и сохрани, Боже!» К утру поднялся ветер и полил дождь. Вода в Волге вспенилась, пошла бурунами на берег.

Но, несмотря на непогоду, Святослав приказал:

— В путь!

Лодии и насады шли споро, а перегруженные лодки черпали бортами воду, зарывались носами во вздыбленную волну, отставали. К полудню дождь усилился. Князь Святослав решил переждать непогоду, и головной насад повернул к лежащему на пути острову.

Вечером дождь прекратился, ветер стих, успокоилась Волга. За ночь небо высветлилось, запестрело звездами, но к утру река окуталась туманом.

С рассветом войско покинуло остров. Шли по наитию да по течению, в сплошном молоке, перекликаясь, предупреждая идущих позади трубными всхрипами, уханьем отсыревших барабанов. Когда же вышли из полосы тумана, то обомлели: левый берег, сколь видно было глазу, чернел сплошной линией булгарской конницы.

Спешно натягивали кольчуги, надевали шлемы, вооружались, готовились к сражению. Затрепетало на ветру голубое великокняжеское знамя с ликом Богородицы на полотнище. Прикрытые висящими на бортах щитами, гребцы налегли на весла, речные суда пошли веселее. Булгары стрел не пускали, боясь поразить пленных, сидящих по центру лодок, лишь что-то кричали тоскливо и злобно, угрожающе потрясая оружием. Так шли весь день: русские — водой, булгары — берегом. Лишь завидев дружину Василька Константиновича и устюжан, поджидавших с большим полоном и богатой добычей основное войско, булгары повернули коней от реки и вскоре скрылись с глаз.

— Так-то оно лучше будет, — бурча и кряхтя по-стариковски, принялся стягивать с себя кольчугу городецкий воевода. — А то ишь что удумали, нехристи, законной добычи лишить. Ан нет! Нако вот, выкуси, — скрутив кукиш, он вытянул руку в сторону уходящих булгар.

— А ты никак, Устин Микулич, струхнул малость, а? — рассмеялся сидящий на веслах молодец.

— А нето! Это вам, молодым, все нипочем. Жизни не цените, потому одно зубоскальство на уме. А я свое пожил и потому хочу смерть принять у себя дома, покаявшись, с родичами простившись, а не здесь, в этой мутной воде.

Дойдя до Городца, князья, воеводы и малая дружина пересели на коней, остальные же продолжили водный путь. Великий князь Юрий Всеволодович со своим старшим сыном, боярами, воеводами встречал победителей на Нерли у Боголюбова. Честь князю Святославу, муромским князьям, ростовскому князю Васильку Константиновичу, воеводам была оказана великая. Златом-серебром, конями, оружием, дорогими одеждами одарил их князь. Три дня и три ночи славили победителей над булгарами в храмах и соборах, на площадях и улицах Владимира, в трапезной великого князя. Такого стольный град не видел со дня свадьбы Всеволода Большое Гнездо.

Обласканным, одаренным всемерно уезжал князь Святослав в свой удельный град Юрьев-Польский. Великий князь уже в который раз предлагал ему в кормление Суздаль, но тот отказался.

Только через неделю по завершении пиров предстал перед великим князем Роман. Юрий его с трудом узнал. Княжеский меченоша был все так же высок, широк в кости, но двухлетнее пребывание в ошельской тюрьме наложило свой отпечаток: лицо было серо, посечено морщинами, в уголках рта и над переносицей пролегли скорбные черточки, щеки от недоедания впали, слева извилистой змейкой легла седая прядь. Юрий усадил его напротив. На вопросы великого князя Роман отвечал односложно, тяготясь вниманием. Юрий Всеволодович уже многое знал о делах в Булгарии по рассказам купца Ермилы Лукича и потому скоро отпустил своего меченошу со словами:

— Руси послужил ты немало, земной тебе за то поклон, Роман Федорович. Поживи, пообвыкни, наберись сил. Нужен будешь — позову.

Неприкаянным бродил Роман по Владимиру, тягостно ему было среди молодых гридей, не находил он успокоения ни в дружеских застольях, ни в охоте, ни в объятиях молоденьких вдовушек. Отпросившись у великого князя, он принялся разыскивать отца, Дубраву, но те словно в землю канули. Роман уже отчаялся их найти, как помог случай. В Волоке Ламском встретил он давнего своего знакомца по рязанскому походу. В разговоре обмолвился Роман, что отца своего найти не может, а знакомец-то и скажи:

— Так я видел Федора Афанасьевича совсем недавно, на Воздвижение [61] , — уточнил он.

— Где?

— Здесь, на торгу. Вон дом-то его под тесовой крышей, — показал он на рубленый пятистенок за высоким тыном.

Забыв поблагодарить за радостную весть, Роман опрометью бросился в указанный двор. Ворота оказались запертыми. Он не стал дожидаться, когда ему их отворят, нетерпение было так велико, что Роман преодолел высокий тын одним махом.

Первым, кого он увидел, была Дубрава. Статная, стройная, простоволосая красавица с огромными черными глазами, она застыла перед ним, от удивления открыв рот. Признав своего названого брата, Дубрава бросилась ему на грудь.

Сквозь слезы радости она причитала:

— Слава Богу, вернулся. Мы уже не чаяли тебя увидеть. Сколько вестей о твоей смертушке пришло — не счесть. А ты вернулся. Радость-то какая! Пойдем, пойдем в дом. Вот Федор-то Афанасьевич обрадуется. Занедужил он, — потянула Дубрава Романа за руку.

Но только они подошли к крыльцу, как дверь сеней распахнулась и из нее выскочил мальчишка. С криком «Родитель вернулся!» он метнулся к Роману и повис у него на шее. Тот, ничего не понимая, посмотрел на Дубраву и, встретив ее умоляющий взгляд, крепко прижал мальчика к груди.

— Я знал, — скороговоркой мельчил словами малец, — я знал, что ты жив. Никто мне не верил, а я всем говорил и ждал. И зиму ждал, и лето ждал, все это время ждал.

Так, с мальчиком на груди, Роман вошел в горницу. Только здесь он опустил его на пол, но мальчишка, схватив его за руку, потянул за собой.

— Деда! Дедушка! — закричал он звонким голосом. — Радость-то какая! Нипочем не угадаешь, кто к нам пожаловал! Деда! Родитель возвернулся!

Пригнув голову, Роман вошел в ложницу. Федор Афанасьевич лежал, укрытый пестрым лоскутным одеялом, голова его покоилась на высокой подушке. В ложнице пахло медом и травяным настоем.

— Что, вернулся, блудный сын? — через силу улыбаясь, строго спросил Федор Афанасьевич и потянул руки к Роману. Тот опустился перед ним на колени и припал головой к груди отца. Федор Афанасьевич перекрестил его склоненную голову и, облегченно вздохнув, произнес: — Думал, не увижу тебя более, да, видно, Господь уберег. Теперь можно и помирать. Совсем я плох стал. Хизну. Надорвался. Словно оборвалось что-то внутри.

— Как же ты так не уберегся?

— А-а-а, думал, что век немерен и сил немерено… Взвалил, как в молодости, мешок с солью на плечи, да соль сыровата оказалась, — и, спохватившись, спросил: — Ты-то как? Вона, волосы серебром тронуты, знать, нелегка жизнь на чужбинушке? Но об этом разговор впереди, — и, обращаясь к Дубраве, застывшей в дверях, произнес: — Доченька, надо бы баньку с дороги да одежу чистую, новую, а то от этой дух нехороший идет. Поди, не одну седьмицу с лошади-то не слезал?

— Было дело, — смутившись, виновато проронил Роман. — Не до мыльни было.

Уже поздно ночью, когда угомонились Дубрава и Андрейка, Федор Афанасьевич поведал сыну о прожитых годах, а тот, в свою очередь, рассказал о вынужденном своем житье в царстве Булгарском. Проговорили до самого рассвета. Прощаясь, Федор Афанасьевич, удерживая руку сына в своей руке, тихо спросил:

— Что с Андрейкой решил? Все эти годы он знал, что ты ему отец. Непросто будет открыть ему правду, да и опасно. Даже с князем, когда говорил о его судьбе, обещал, что Андрейка — мой внук, и не более того. Когда же исполнится ему пятнадцать, то приведу его к великому князю, чтобы дал ему службу. Но и при князе он будет как твой сын. Видит Бог, не по злому умыслу мы с Дубравой измыслили сию неправду, а ради блага Андрюшечки. И любит он тебя, как надлежит сыну отца любить. Люби и ты его. Вот еще что… — Передохнув, Федор Афанасьевич продолжил: — Ты обратил внимание, какой красавицей стала наша Дубрава? Такой красоты в свете мало, и хозяйка она добрая. Чего тебе еще надо? Женись! Порадуй отца. Дай помереть спокойно.

Роман осторожно высвободил свою ладонь.

— Лукавить не стану, Дубрава — женка редкой красоты, не спорю, но мне по сердцу другая.

— Уж не булгарка ли приглянулась? — насторожился Федор Афанасьевич.

— Племянница царя булгарского — Зора, — признался Роман. — И я ей люб. Сама мне о том поведала.

Федор Афанасьевич поначалу даже растерялся от этакого признания, но, коротко поразмыслив, вкрадчивым голосом произнес:

— Когда мы были с тобой у половцев и пасли их табуны, ты часто любил смотреть ночами на звезды. Они красивые и далекие. Ими можно любоваться, о них можно думать, мечтать, даже любить, только вот в руки взять нельзя. Так и твоя булгарка. Я не видел ее, но коли ты отверг Дубраву, то, должно быть, красоты невиданной. Поверь мне, Роман, она — звезда. Красивая, далекая, холодная и недоступная, а Дубрава — вот она, совсем рядом.

— Нет! — упрямо тряхнул кудрями Роман. — Андрея приму как сына, но Дубрава — сестра мне. Не неволь, отец.

— Быть по сему. Ступай. Устал я. Сосну немного.

Роман осторожно притворил дверь ложницы, потихоньку прошел в горницу, где постелили ему постель. Сон не приходил. Многое навалилось на него разом. Было о чем подумать.

3.

За осенью незаметно подкралась зима. По первому снегу разлетелись по земле владимирской княжеские гонцы с указом: готовить дружины к весеннему походу на булгар. Юрий Всеволодович, раззадоренный ратными успехами Святослава, решил сам повести войско в Камскую Булгарию. Не только укрепить восточное порубежье мыслил он этим, но и укрепиться самому на великокняжеском столе, чтобы скорее забылась позорная Липица.

О приготовлениях великого князя прознали и булгары. По зимнему волжскому пути в феврале пришло большое посольство во главе с братом царя булгар Алтынбеком. Они пришли с большими дарами и просьбой мира. Князь посольство не принял, дары вернул. «Зачем довольствоваться малым, коли в походе можно взять во сто крат больше», — рассудил Юрий Всеволодович.

По весенней воде по приказу великого князя Василька Ростовский с дружиной пришел водным путем в Городец-Радилов. Сам же князь стал лагерем в устье Оки, дожидаясь полков смоленских и переяславских. Там, на Стрелице, нашло его второе булгарское посольство, но великий князь опять не принял послов. И лишь когда огромное войско земли владимирской собралось в Городце и туда же прибыло третье, самое многочисленное булгарское посольство, Юрий Всеволодович принял богатые дары, послов и подписал договор о мире. Решение это далось нелегко: велик соблазн был прославиться ратным походом, но осторожность возобладала над тщеславием.

Великий князь попридержал булгарских послов в Городце, ибо с ними в Булгарию он решил отправить ответное посольство. Тогда-то и пришел к нему с поклоном и нижайшей просьбой бывший в походе меченоша Роман. Юрий подивился услышанной из его уст истории, помыслил здраво и решил:

— Отпущу тебя в Булгар. Но не потому, что зазнобу завел на царском дворе, а потому, что лучше тебя никто земли этой не знает. Пойдешь к иноверцам в посольском чине, ибо врагов оставил ты там немало. Головы не теряй, чести земли володимирской не урони, родной отчины не забывай! Об отце, Дубраве и… — Юрий запнулся на полуслове, — и ее сыне не тревожься. По чину даю тебе в кормление деревню Лютино в три десятка дворов под Суздалью, так что лиха они знать не будут. Помощников и охрану подбери сам. Бояре, что поедут с тобой, возвернутся. Ты же останешься при дворе царя булгар моими ушами и глазами. Все. Ступай. Готовься к отъезду. Бог тебе в помощь.

Роман поклонился поясно:

— Благодарю тебя, великий князь! Никогда не забуду милости твоей. Волен ты взять жизнь мою, когда тебе угодно будет. В том крест целую!

Рыцарский турнир.

1.

Царь булгар, упрежденный заранее, уже знал об успешном завершении отправленного им посольства в Городце и теперь с нетерпением ожидал приезда посла великого князя владимирского. Чельбир был умным правителем и понимал, что с Русью надо жить мирно, ибо еще ни один из походов в земли западного соседа не прошел безнаказанно. Тому явный пример — сожженный и разоренный Ошел и еще четыре городка на севере царства.

«Царь Юрий вошел в силу, покорил малых царьков и теперь властвует над Русью. Ссориться сейчас с ним было бы неразумно, — размышлял царь Булгарии, расхаживая по открытой арочной галерее и бросая взгляды на убегающую к реке дорогу, на которой должно было показаться уже прибывшее на столичную пристань посольство великого князя владимирского. — У сильного соседа можно только просить мира, а слабому — предложить дружбу. Просить мира — унизительно, и я через это прошел благодаря несдержанности царей Ошела и Тухчина. Добиться же дружбы с Русью заманчиво, желательно и возможно. Путем родства. У Юрия — сыновья, у меня — племянницы на выданье. Старшая, Алтынчач, просватана, а Зора уже созрела, и пора ей тоже найти достойного мужа. Царь Ошела принижен поражением, и ему теперь не до женитьбы. Хотя визирь не раз уже заводил об этом речь и отказать Росу будет непросто. За этим воинственным и коварным родом стоит немало воинов, но, породнившись с русским царем Юрием, можно было бы и поприжать хвост царю Ошела, и царю Тухчина, и самому визирю».

Ход мыслей был прерван приходом визиря. Этот высохший, словно олива, подвижный, маленький человек неопределенного возраста был так же могуществен и богат, как и царь, а может быть, даже богаче и могущественнее Чельбира, так как держал в своих руках и верховного кади [62] , и верховного муллу, множество царьков и военачальников войска булгарского. Он, может быть, и захватил бы царский трон, так вожделенно манящий его, если бы не боязнь халифа Багдада, который благоволил к Чельбиру.

— Что еще за плохую новость ты мне принес? — сдвинул брови царь, всем своим видом показывая, что он недоволен визирем. — В последнее время ты преуспел в этом.

— Все свершается по воле Аллаха, государь, — склонил голову визирь. — Я пришел сообщить, что посол царя русов пожаловал.

«Как же я не увидел посольства? — мелькнула досадная мысль. — Стар, видимо, стал».

— Их отвели во дворец Надира?

— Да, государь, как ты велел.

— Велико ли посольство?

— Семь десятков. Все оружны. Словно на битву собрались, а не для мирных дел, — заметил визирь.

Чельбир, отвернувшись от визиря, долго смотрел на парящего сокола в небе, а потом неожиданно спросил:

— А сколько дней царь Юрий не допускал к себе моих послов?

— Десять, государь.

— Вот через десять дней я и приму русов.

— Так завтра праздник! Мы не можем его отложить даже на день, а здесь десять… Халиф Багдада тоже прислал посольство и своего лучшего поединщика. Ведь мы по примеру просвещенных государств проводим рыцарский турнир. Не забыл ли об этом?

— Помню, — кивнул Чельбир. — Забава эта пришла в халифат от воинов, носящих на плащах крест.

— Верно, государь. В посольстве свеев есть рыцари креста. Они изъявили желание участвовать в турнире. Кроме того, приехали на турнир ромеи показать свою удаль.

— А из наших воинов кто будет участвовать в поединках?

— Лучшие, государь. Мой брат, царь Ошела примет вызов иноверцев, а также богатырь Ассан.

— Хорошо, — одобрил царь и, возвращаясь к началу разговора, приказал: — Русов во дворце не держать. Пусть ходят по городу вольно, побывают на празднике, посмотрят турнир. Будет что рассказать царю Юрию. Да толмача к ним приставить потолковее, чтобы знал, о чем рассказывать, а о чем умолчать. И не беда, что крепостные стены и башни увидят. Биляр не Ошел, его так просто не взять.

— Все исполню, — склонил голову визирь. — Дозволь еще об одном деле повести речь? Может, не совсем вовремя…

— Чего уж там, говори, раз начал, — нахмурился царь, зная, что ежели визирь начинает таким образом, то жди неприятностей.

— Брат мой, царь Ошела Росу, давно горит желанием взять в жены твою племянницу Зору. Две его жены нашли свою смерть в огне, так, видимо, было угодно Аллаху. Мой брат строит новый дворец, краше и величественнее прежнего, и надеется, что этот дворец будет достоин Зоры, государь.

— А как на это смотрит Алтынбек?

— Отец Зоры согласен. Слово за тобой…

— Царь Росу лишился многого, — многозначительно поднял перст Чельбир, но визирь тут же его успокоил:

— То, что потерял мой брат в сражении с русами, я помог ему восполнить, и сейчас он богаче прежнего, но истинным и редчайшим украшением его сокровищницы будет твоя племянница, государь.

— Хорошо, — кивнул Чельбир. — Царь Ошела будет достойным мужем для Зоры. Но сейчас не до сватовства. Вернемся к этому разговору после праздника, а теперь оставь меня.

Визирь поклонился и, мягко ступая, какой-то крадущейся, осторожной походкой покинул галерею.

«Словно камышовый кот — тихий, хищный и опасный, — подумал царь, глядя своему визирю вслед. — Хитер! Росу вспыльчив, необуздан, а став моим родственником, получит еще большую свободу. Не из-за этого ли так печется визирь? Породниться надо, но не с царем Ошела, а с царем русов Юрием. Вот только как к этому подступиться?».

Дворец Надира поражал роскошью и великолепием. Предназначенный для проживания именитых гостей, он содержался из царской казны, и только царь в знак особого расположения разрешал размещать то или иное посольство в нем. Владимирские бояре, раскрыв рты от удивления, бродили по множеству его залов — высоких и светлых, трогая руками пестрые ковры, огромные расписные вазы, дивясь на журчащие фонтанчики в центре выложенных плитками водоемов.

Роману же все это было не вновь, и он, выяснив у толмача, что посольству предоставлена полная свобода, отправился в город, чтобы посмотреть на свой дом.

«За два года, поди, разграбили все».

Каково же было его удивление, когда на стук в тесовые ворота калитку открыл воротный сторож Акимка, а на дворе был все тот же порядок и дом стоял, что и прежде: высок, крепок, красуясь башенками и отсвечивая солнечными бликами слюдяных оконцев.

На разбойничий Акимкин посвист сбежались слуги. Только сейчас, после двух лет разлуки, Роман понял, как ему дороги эти простые русские мужики и бабы, большинство которых он сам выкупил из неволи. Рукопожатия, поцелуи, слезы радости… Растолкав всех, к Роману приблизился Мирон. Ткнувшись головой ему в плечо, он сквозь слезы радости проронил:

— Не чаяли и свидеться. Вышел со двора и словно в землю канул.

— Так оно и было, — обняв товарища за плечи, тихо сказал Роман. — Только не сквозь землю, а в землю канул. Два года царь Ошела меня в земляной тюрьме гноил, да, видимо, на роду мне написана смерть иная, — и, возвысив голос, нарочито весело спросил у окруживших его слуг: — А есть ли в этом доме еда, мед хмельной, или все съели и выпили?

— Батюшка ты наш, кормилец, все у нас есть, — запричитали бабы, — и банька с утра топлена, еще на духу, словно тебя ждали, и хлеба напекли — корочка аж хрустит…

Засуетились, забегали слуги. И то!.. Радость-то какая, Роман Федорович объявился!

После баньки — застолье, да пировать Роману недосуг: царь Булгарии может позвать посла великого князя перед свои очи, а посол бражничает. Прощаясь, Роман не утерпел с вопросом:

— А что, Зора жива-здорова?

— Бог к ней милостив, — закивал кудлатой головой Мироша. — Поздоровела, расцвела, словно маков цвет. Поговаривают, что царь Ошела к ней вновь сватается.

— Вот как? — нахмурился Роман. — А сам-то он где? Не в Ошеле, часом? Мимо проплывали, строится город.

— Чего ему на пепелище-то делать. Здесь он, у своего братца гостит. Завтра на празднике с лыцарями иноземными биться будет. Глашатаи все уши прогудели об этом. Завтра же великий праздник. Так на нем, говорят, будет лыцарский турнир. Что это такое, не ведаю, но за городом поле шагов на семьдесят выровняли, траву выкосили, от камушков очистили и изгородью обнесли.

— Ясно, — кивнул Роман, — мне это ратное игрище ведомо, у ромеев не раз видел. Ты вот что, Мироша, кольчугу мою наборную почисть, шелом, а щит приготовь малый, круглый, что купили три года тому назад у арабских купцов. А лошадь приведешь поутру тоже арабскую. Не загубил в мое отсутствие?

— Что ты, Роман! — всплеснул руками Мирон. — И налегке, и под седлом, и железными бляшками обвешенным гонял я жеребца до пены каждые три дня. Даже зимой выгуливал. Так что не тревожься. Будь в надеже.

Как ни жаль было уходить со двора Роману, а посольская служба звала во дворец Надира. Там ему надлежало быть.

2.

Праздник был в самом разгаре, когда рев труб известил жителей столицы о начале рыцарского турнира — действа, неведомого булгарам и потому еще более интересного. Всем хотелось увидеть поединки рыцарей, да не каждому удалось пробиться сквозь строй царских воинов, окруживших плотным кольцом ристалище. Это место было огорожено частоколом в четыре локтя, над которым возвышался помост с навесом от солнца. Под навесом в высоких резных креслах сидели царь с царицей, остальные же наблюдали за поединками стоя вдоль изгороди. В центр огороженного поля вышел могучего вида мужчина в иноземном платье. Поклонившись царской чете, он громогласно объявил:

— Жребий начать поединок выпал рыцарю Шварцбергу из Ливонии.

— Это маршал — главный распорядитель турнира, — склонившись к царю, давал пояснения визирь. — Я его пригласил из Багдада, а туда он попал из какого-то государства, что находится за царством русов. В Багдаде он провел немало турниров.

На ристалище выехал свейский рыцарь. Лошадь и сам он были закованы в доспехи, на шлеме, вида перевернутого берестяного ведра, красовались два бычьих рога. На его белом плаще и на груди чернели большие кресты.

Подъехав к помосту, он важно кивнул и склонил копье. Затем рыцарь приблизился к лежащему на двух столбах бревну, на котором висело семь щитов — по числу участников турнира. Тыльной стороной копья он ударил по одному из них.

— Это означает, что поединок будет не до смерти, — давал пояснения визирь. — А ежели бы он коснулся щита острием копья, то тогда…

— Ясно, — кивнул царь. — Кого же он выбрал?

Запели трубы, и маршал объявил:

— Противником рыцаря Шварцберга будет рыцарь Радамир из Биляра.

К царскому помосту подъехал, вздыбив коня, крепко сбитый, широкоплечий сорокалетний воин в пластинчатой кольчуге. Его круглый щит висел за спиной, а в левой руке он держал шлем. Прижав правую руку к сердцу, он склонил свою седеющую голову. Появление воина на ристалище было встречено восторженным ревом. Тысячника царской гвардии знали и любили за спокойный рассудительный нрав, силу и смелость. Надев шлем и приняв от оруженосца копье, он отправился к краю огороженного частоколом поля. На противоположной стороне ристалища угрожающе и несокрушимо замер крестоносец.

Маршал подал знак. Взвыли трубы, и над полем нависла тревожная тишина, и только слышна была тяжелая поступь лошадиных копыт. Всадники сближались стремительно, наклонясь вперед и нацелив друг на друга копья.

— А они не пронзят друг друга? — встревожилась Зора, стоявшая слева от кресла царя.

Визирь усмехнулся и снисходительно произнес:

— Наконечники тупые. Ими доспехов не пробить.

Все ближе, ближе… расстояние между рыцарями сокращалось быстро и неотвратимо. Последовал удар, копья разлетелись, и… Радамир оказался на земле, а крестоносец лишь закачался в седле. С трудом поднявшись, тысячник царской гвардии недоуменно развел руки, не ожидав такого исхода поединка.

— Победитель получает коня, оружие и доспехи побежденного.

Между тем крестоносец подъехал к бревну со щитами и тупым концом копья ударил по щиту, на котором была изображена распахнутая пасть льва.

— Рыцарь Шварцберг из Ливонии вызывает на поединок рыцаря Константина из Царьграда!

— Посмотрим, каков ромей, — оживился царь. — Это нашим витязям впервой рыцарские забавы, а ромей-то ради турнира из самого Царьграда пожаловал. Так ли? — обратился Чельбир к визирю.

— Истинно так, государь. С ним еще один рыцарь пожаловал, да занемог, — угодливо склонил голову визирь.

И вновь съехались рыцари, последовал удар, и вновь противник крестоносца оказался на земле.

— Что скала! — восхищенно воскликнул царь. — Силен! Осталось четверо. Найдется ли достойный среди них?

— Если бы я была мужчиной, то этот рыцарь с черным крестом на плаще уже давно бы лежал в пыли и просил пощады! — запальчиво выкрикнула Зора.

— Ты так говоришь, потому что женщина. Поединок — дело непростое…

— Да нет же! — прервала Зора нравоучения дяди. — Ведь крестоносец сметает рыцарей с седла почему? — И тут же сама себе ответила: — Да потому, что удар он наносит не рукой, а всей своей массой да еще и конем в придачу. Поглядите. На луке седла выступ. В него-то и упирает копье рыцарь. Все его умение заключается в том, чтобы лошадь направить как можно ближе к противнику.

— А вот и третий. Посмотрим, кто это, — прервал Зору Чельбир.

Маршал заглянул в свиток, что держал в руке, и объявил:

— Рыцарь Шварцберг вызывает на поединок рыцаря Романа из Руси!

— Как?! Он же утонул в Волге! — невольно вырвалось у Зоры, и она требовательно поглядела на визиря, но тот только недоуменно развел руками. Для него, как он считал, человека, знавшего все, появление Романа тоже было величайшей неожиданностью.

«Он же сгорел в Ошеле, так сказал брат. Но как появился Роман здесь? И тот ли это князь? Я сам просматривал свиток с именами участников. Его там не было».

Визирь глянул на бревно со щитами — семь, а участников в свитке было шестеро.

Между тем рыцари разъехались по разные концы ристалища. Запели трубы, и всадники ринулись навстречу друг другу. Рев над местом поединка стих. Все с нетерпением наблюдали за исходом поединка. Удара почти не было слышно. Роман пронесся дальше, а крестоносец вылетел из седла и, загремев железом, уперся рогами шлема в землю. Это вызвало крики ликования и смех. Но мало кто видел, каким образом рыцарь из Руси достиг победы: увернувшись от нацеленного наконечника копья, он развернул древко своего копья поперек и тыльной стороной ударил по ведрообразному шлему.

Доспехи были настолько тяжелы, что крестоносец подняться был не в силах. Он стоял на коленях, уперевшись головой и тщетно пытаясь оторвать ее от земли. Но рога вошли глубоко, и все его попытки оказались тщетными. Хохот стоял над ристалищем. Царь пытался сохранить подобающее ему выражение лица, но тоже не удержался и расхохотался.

Четверо слуг подбежали к поверженному рыцарю и, подхватив его под руки и под ноги, унесли.

— Так тот ли это князь Роман, что был два года тому при дворе? — утирая слезы от смеха, спросил царь визиря. Но тот даже не слышал вопроса. Он впился взглядом в сияющего наборной кольчугой воина, силясь разглядеть под закрытым шлемом лицо. Рыцарь же подъехал к маршалу, что-то спросил у него и, получив утвердительный ответ, подал знак своему оруженосцу. Коренастый рыжеволосый молодец подбежал к своему господину, неся в руке тяжелое боевое копье. С этим копьем рыцарь направился к висящим щитам противников. Не доезжая десяти шагов, он метнул копье. Удар был настолько силен, что, пробив щит, наконечник вошел в бревно. Ропот изумления прокатился над ристалищем.

— Рыцарь Роман из Руси вызывает на смертный бой рыцаря Росу из Ошела. Поединок будет продолжаться до тех пор, пока один из противников будет убит или оба не смогут далее вести бой. Для достижения победы рыцари могут пользоваться любым видом оружия.

— Это тот самый князь Роман, которого ты, государь, изгнал со двора, — уверенно произнес визирь. — Как он посмел вернуться?! Я сейчас же прикажу схватить его и казнить!

— Постой! — остановил визиря царь. — Ежели схватить ослушника сейчас, то мы ославимся перед всем миром. Нет. Поединку быть, а там… все в руках Аллаха.

Зора, побледнев, широко раскрытыми глазами смотрела на ристалище. Милый ее сердцу, голубоглазый, русоволосый, такой сильный и в то же время добрый рус готовился к смертельному поединку.

«Но почему? Что скрывается за всем этим? Как несправедливо устроен мир: только что я обрела его и могу потерять уже навсегда. Ну нет!».

— Дядя, ты должен запретить этот поединок. Смерть одного из рыцарей омрачит праздник! — негодуя, воскликнула Зора.

— И ты против поединка! Уж не сговорились ли вы с визирем? А где же он? — удивленно воскликнул царь, не увидев того справа от кресла. И тогда, взяв Зору за руку, Чельбир тихо спросил:

— Ты знаешь, что царь Ошела просит отдать ему тебя в жены?

Девушка кивнула.

— Если ты просишь остановить поединок, чтобы не подвергать смертельной опасности жизнь будущего мужа, то я остановлю его. Чего же ты хочешь?

— Я не могу объяснить тебе, — отвела взгляд Зора, и краска предательски залила ее лицо, — но я не хочу смерти ни Роману, ни Росу.

— Тогда мне придется приказать, чтобы взяли Романа под стражу.

— Нет, государь, руса нельзя пленить, — вынырнул из-за кресла визирь. — Князь возглавляет посольство, присланное царем Юрием. Мне только что донесли об этом.

— Но ежели царь Росу убьет посла — это же война с русами! Надо немедленно остановить поединок! Визирь!

— Поздно, государь, — огорченно проронил визирь, и в тот же момент взревели трубы, возвещая о начале поединка.

Всадники устремились навстречу друг другу. Царь Росу на вороном коне, в пластинчатой кольчуге и сияющем позолотой шлеме, на высоком султане которого развевался зеленый флажок — цвет знамени города Ошела, выглядел внушительно и угрожающе. Круп и грудь его жеребца были защищены железными пластинами, отчего шел он тяжело, припадая на передние ноги.

Страшный миг приближался. Зора закрыла глаза, превратившись в слух. Через мгновение последовал удар, зазвенело железо. Зора, не удержавшись, открыла глаза: обломки копий валялись на земле, а всадники, крутясь вокруг друг друга, рубились мечами. Неожиданно лошадь Романа упала на задние ноги и начала медленно валиться на бок. В последний момент всадник успел соскочить с седла. Это случилось потому, что Росу, воспользовавшись тем, что круп арабского скакуна Романа не был защищен, рубанул по нему мечом. Лезвие вошло на две ладони, что и решило судьбу боевого товарища русского витязя. Гул возмущения пронесся над ристалищем — удар меча царя Росу был расценен зрителями как бесчестный. Теперь царь Ошела имел преимущество, и он тут же попытался воспользоваться им. Росу направил своего вороного на Романа, стремясь затоптать его копытами лошади, но неожиданно сам оказался на земле. Русский богатырь, скользнув под удар меча, перехватил поводья и неимоверным усилием повалил лошадь Росу на землю. Царь Ошела оказался во власти руса. Его нога была зажата крупом коня, а меч лежал невдалеке, и дотянуться до него не представлялось никакой возможности. Сотни зрителей замерли в ожидании близкой развязки. Но рыцарь-рус поднял с земли меч своего противника и ждал, пока тот выберется из-под лошади. Наконец, Росу встал. Безоружный, с широко вытаращенными от ужаса глазами, он тяжело, со всхлипами, словно лошадь в запале, дышал, ожидая смертельного удара.

— Что, Росу, страшно умирать? — поводя мечом из стороны в сторону, угрожающе произнес Роман. — И мне было страшно, когда ты ради забавы колол кинжалом, жег огнем мое тело, наслаждался моими страданиями. Но я не стану убивать тебя безоружным. Возьми меч и защищай свою жизнь!

Роман швырнул меч под ноги царя Ошела. Тот быстро нагнулся и, видя, что в руках у его противника нет оружия, кинулся вперед. Занеся меч для удара, Росу готов был обрушить его на голову русского витязя, и казалось, что его уже ничто не спасет, как Роман, отступив на шаг, выхватил из-за спины два коротких булатных меча. Одним он встретил меч Росу, а другим — ударил между пластинами его кольчуги в самое сердце.

Маршал подошел к русскому рыцарю и что-то у него спросил. Тот отрицательно мотнул головой и пожал ему руку.

В очередной раз запели трубы.

— В смертельном поединке победу одержал рыцарь Роман из Руси. Рыцарь не будет оспаривать права первенства на турнире. Он оставляет его за другими и покидает ристалище. Право вызова противников переходит к Генриху фон Гогену — рыцарю Христа.

Рыцарский турнир продолжался.

— Разреши мне, государь, оставить тебя? Смерть брата не позволяет мне предаваться развлечениям.

— Я скорблю вместе с тобой, но такова воля Аллаха. Царь Росу умер как воин, с мечом в руке. Воздай ему должное. Я приду проводить тело царя Росу перед тем, как ты повезешь его в Ошел. Сам же я не могу оставить праздника, а ты иди! — царь разрешающе взмахнул рукой.

Визирь, еще больше сгорбившись и став ниже, пошатываясь, спустился с помоста.

— Каждый получает то, чего заслуживает! — негромко произнес Чельбир больше для себя, нежели для других, и, обращаясь к Зоре, воскликнул:

— А жаль, что князь Роман не булгарин. Хорош! Я, пожалуй, завтра приму посольство Юрия. А ты знаешь, Зора, цари русов очень часто берут в жены женщин иной веры?

— Мне-то что до того? — недоуменно повела плечами девушка.

— Да нет, ничего. Это я так… — в раздумье произнес царь и, встретившись взглядом с насторожившейся от последних слов царицей, молчавшей все это время, быстро отвел глаза.

Пала ночь. Во дворце Надира никто не спал. Владимирские бояре, страшась гнева булгарского царя и дрожа за свою жизнь, поносили Романа на чем свет стоит, кляня и ругая за безрассудство. Тот кивал, соглашаясь, но раскаяния не испытывал: два долгих года он молил Бога об этом моменте, и его просьба была услышана Всевышним.

Устав слушать вопли возмущенных бояр, Роман зевнул, потянулся и негромко, но твердо сказал:

— Ну, хватит скулить! За шкуру свою не бойтесь. Жизнь посла неприкосновенна, и царь Булгарии свято чтит этот закон. А что касается меня и сегодняшнего поединка, то дело это мое и я сам за него отвечу. С царем Ошела у нас «дружба» давняя, кровушкой орошена, потому жить мог только один из нас.

Бояре ушли недовольные, насупленные, словно сычи, в душе кляня и Романа, поставившего их в опасное положение, и великого князя, доверившего посольство этому безрассудному молодцу, и свою посольскую судьбу.

Да-а-а, не так Роман мыслил свое возвращение в Булгарию, но лучшего случая отомстить мучителю он и представить себе не мог. Знать, провидению было угодно свести их в смертельном поединке пред царскими очами, на миру, перед глазами той, из-за которой Роман вернулся.

— Что-то Зора ноне глаз не кажет. Раньше-то на дню по три раза прибегала, — невольно улыбнулся Роман, вспоминая былое время.

— Раньше она кто была? Отроковица! А сейчас — краса-девица. Ей теперь зазорно за молодцами бегать, глаза на них пялить. Так ты, чай, видел ее на турнире, — подал голос из темного угла Мироша. — С батюшкой да с матушкой глядела на поединок.

— Видеть-то видел, да не разглядел. Далеко, да и мне не до того было, — вздохнул Роман.

— Да ты, я смотрю, вовсе по девке закручинился, — встревожился Мирон. Он подошел к столу, за которым сидел Роман, и опустился в кресло напротив. — Тебе чего, мало девок на Руси? Посватай, любая пойдет. А эту блажь из головы выкини! Девка царских кровей ему глянулась! Молись, чтобы царь тебе за Росу голову не отрубил, а уж коли прознает про страсть твою к племяннице своей, то точно жизни лишишься, — наседал Мирон на своего товарища и хозяина. — Выкинь ее из головы. Тебе надобно думать, как волю великого князя исполнить, а ты по девке слезы льешь.

— Не могу! — тяжело вздохнул Роман. — Присушила глазищами своими зелеными, смехом переливчатым.

— Это Зора-то? Два года тому? — рассмеялся Мироша. — Ей и было-то всего пятнадцать. Кожа да кости, взглянуть не на что…

— А-а, — отмахнулся Роман, — ничего ты не понимаешь.

— Вот, вот, — закивал Мироша, — я ничего не понимаю. Зато ты у нас большой дока в делах сердечных. Вот что, Роман, как друга, как брата прошу: не давай воли сердцу. Дурман этот скоро развеется, как бы потом жалеть не пришлось, — уже строго закончил он и вышел из большого полутемного зала.

Роман во главе бояр и десятка гридей, несших на серебряных подносах подарки великого князя царю и царице Булгарии, вошел в большой тронный зал. Во дворце он бывал и ранее, но в тронном находился впервые. Зал поражал своим великолепием: круглый, под куполом, поддерживаемым тонкими колоннами по окружности, залитый светом, льющимся из десятков окон верхнего яруса, украшенный дорогими тяжелыми тканями, расписными и золотыми чашами и вазами, стоявшими в полукруглых нишах стен. Напротив входа, на возвышении, устланном коврами, на сияющих золотом тронах сидели царь и царица Булгарского царства, вправо и влево от возвышения стояло до трех сотен придворных, послов иных государств, именитых гостей, разряженных всяк на свой манер в дорогие одежды. Русские послы в своих серо-синих кафтанах, отороченных мехом, выглядели скромно, но тем ярче и богаче смотрелись дары великого князя, положенные гридями к подножию трона царя Булгарии.

Роман, выступив вперед, поклонился поясно, по русскому обычаю коснувшись шапкой пола, и громко произнес:

— Великий князь володимирский Юрий Всеволодович, видя твое миролюбие, великий царь Булгарии Чельбир, и твою готовность повиниться за разорение порубежных земель, дает мир и шлет грамоту.

Роман развернул свиток, медленно, громко зачитал.

Великий князь владимирский был великодушен. Он ни единым словом не ущемил чести и достоинства царя Булгарии. Требование же обмена пленными было принято как знак доброй воли. Затем Роман зачитал договор, скрепленный великокняжеской печатью. С поклоном он передал свиток царю Булгарии, и тот через сановника принял. Затем царь встал и, обращаясь к посольству, ко всем собравшимся в тронном зале, произнес:

— Я клянусь Аллахом, что мир между Русью и Булгарией будет вечным, и, пока я жив, каждый, кто посмеет нарушить мое слово, познает, сколь страшно будет возмездие за своеволие! Тебя, князь Роман, и вас, послы великого царя Юрия, приглашаю на пир.

После пира владимирские бояре, во хмелю, с богатыми дарами от царя, довольные и радостные, возвратились во дворец Надира. Роман же как глава посольства был приглашен царем на тайный доверительный разговор.

Его ввели в небольшую комнату, освещенную двумя лампионами, и оставили одного. Роман огляделся. На возвышении, устланном коврами, было сооружено два ложа, между которыми стоял низенький столик. Окон в комнате не было.

Роман прислонился спиной к стене, задумался.

«Посольство удалось на славу. Царь на пиру ни словом не обмолвился о поединке — это хороший знак. Но вот визирь… Его не было на приеме. Он мстителен и смерти брата не простит. Зора тоже не появилась: ни на приеме, ни на пиру. Может, занедужила?».

От мыслей Романа отвлек шум открываемой двери. Из полумрака дверного проема на свет выступила фигура в белом.

— Зора! — воскликнул Роман и шагнул навстречу девушке. Шагнул и замер, пораженный ее красотой. За два прошедших года Зора из шаловливой озорной девчонки превратилась в высокую стройную красавицу. Глаза были все те же — большие, зеленые, лучистые, но сама она преобразилась: мягкий овал лица, тонкий прямой нос, светлые вьющиеся волосы, волнами падающие вдоль спины к плавным округлостям бедер, узкую талию подчеркивал поясок в виде нити крупного жемчуга, на высокой груди покоилось монисто из золотых чешуек и алых, словно капли крови, искорок драгоценных камней.

— Зора! — восхищенно выдохнул Роман и опустился перед девушкой на колени. Зардевшись, она подошла к нему, протянула руки и, когда он, взяв их в свои ладони, прижался к ним губами, тоже опустилась на колени.

— Я так ждала тебя, — прошептала Зора. — Мне говорили, что воды Волги унесли твою жизнь, но я не верила этому и ждала. Я глядела на птиц, прилетающих из Заволжья, из твоей отчины, и ждала. Ты был далеко, и я молила Аллаха, чтобы он направил стопы твои ко мне, и ждала.

— А я был совсем рядом, в Ошеле, но не мог сказаться, ибо оказался там не по своей воле, — горестно выдохнул Роман. — Два года я не видел солнечного света, и этим светом для меня была ты. Я не замерз в зимнюю стужу лишь потому, что любовь к тебе согревала меня и ярость мщения горячила кровь. Там, в земляной тюрьме Ошела, я понял, что жизни без тебя мне нет.

Роман осторожно коснулся губами ее губ, потом смелее… Горячая волна ударила в голову.

Неожиданно Зора отстранилась и вскочила с колен.

— Царь! Я слышу его шаги. Не печалься. Расстаемся мы не надолго. Я приду к тебе сегодня ночью. Жди, — прошептала девушка и растаяла в дверном проеме.

Вскоре в комнату вошел Чельбир. Царь внимательно посмотрел на раскрасневшегося Романа и показал ему на одно из лож. Сам прилег напротив. Тут же на столике появились кубки, кувшин с вином, сладости и фрукты.

— Я рад, что именно ты принес мир моему народу, — негромко произнес царь. — Ты знал, что я был против похода на Русь, но поделать ничего не мог. Теперь же я не позволю повториться подобной вольности. Моя клятва и сожжение Ошела тому предостережение моим недругам.

— Царь Ошела тоже не жаловал тебя, государь, — осторожно заметил Роман.

— Да, но Аллах призвал его к себе. Мир праху его, — закрыл глаза Чельбир, творя молитву. — Но позвал я тебя, князь Роман, не для того, чтобы укорять за смерть Росу, — продолжал царь. — Я хочу, чтобы ты передал своему царю мое желание укрепить мир союзом. Залогом этого союза должен стать брак сына Юрия и моей племянницы. Ты понимаешь, что нет ничего крепче брачных уз. Чего молчишь? Или моя Зора нехороша?

Слова царя Булгарии повергли Романа с высот на землю. Он ощутил свою малость, низость рода, понял, что Чельбир видит в нем лишь слугу великого князя. Всей своей кожей Роман ощутил стену, вставшую перед ним и царской родственницей.

— Так что ты на это скажешь, князь Роман?

— Зора — самая красивая девушка из тех, кого я видел за свою жизнь, и счастлив будет тот, кому она станет женой. Но у князя Юрия три сына, и они еще не вышли из отрочества. Старшему — Всеволоду — всего восемь лет.

— Но у царя Юрия есть братья.

— Да, государь, пятеро.

— И я слышал, что тот из них, кто ходил походом на Ошел, не имеет жены. Так ли это?

— Да, государь, — склонил голову Роман.

— Вот и хорошо, — повеселел Чельбир. — Когда ты возвращаешься на Русь?

— Великий князь володимирский повелел мне остаться в Булгарии, чтобы ты, государь, всегда мог обратиться к нему.

— Твой царь мудр и прозорлив, — понимающе улыбнулся Чельбир. — Так когда ты возвращаешься на Русь? — повторил он свой вопрос.

Роман встал с ложа и, склонив голову, твердо произнес:

— Когда пожелаешь, государь.

— Тогда поутру. Мои воины проводят корабли до Ошела, чтобы у визиря не возникло желания прервать твой путь на Русь. Прощай, князь Роман. Я буду ждать твоего возвращения с хорошими вестями. Не скрою, для меня этот союз очень важен.

Сборы походили скорее на бегство. Бояре недовольно сопели, ничего не понимая, ведь царь Булгарии был так благодушен и щедр с посольством. И вдруг срочный отъезд, на площади перед дворцом сотня нукеров, а толмач довел, что лодии загружены съестными припасами и готовы к отплытию. «Видно, опять Роман чего-нибудь напортил», — предполагали бояре, недобро поглядывая на главу посольства.

— Поторапливайтесь! — покрикивал Роман, строго наблюдая за приготовлениями. — Ночи в июле коротки, а с рассветом мы должны покинуть Биляр!

— Да что стряслось, Роман Федорович? — в который раз вопросом остановил главу посольства один из гридей. — Что за спешка?

— Царь Булгарии повелел с восходом солнца отплыть из стольного града.

— Что за напасть?

— Такова царская воля, — развел руками Роман.

Гриди дружно вязали узлы, приторачивали их к седлам приведенных слугами лошадей, с опаской поглядывая на булгарских воинов, гарцующих в свете факелов на дворцовой площади.

— А этим чего не спится? — кивнув в сторону царских нукеров, спросил боярин Романа.

— Царь прислал охрану до Ошела, чтобы мы не заблудились ненароком.

К Роману торопливо подошел Мироша.

— Тебя хочет видеть булгарка, — тихо проговорил он.

— Кто такая?

— Не сказалась.

— Приведи.

Вскоре Мирон вернулся с девушкой, закутанной в черное, лишь глаза поблескивали в свете факелов.

— Госпожа прислала сказать, что ждет тебя.

Догадавшись, кто прислал служанку, Роман тихо спросил:

— Где она?

— Здесь, — кивнула девушка на дворец Надира.

— Как здесь? Когда же она пришла? Почему я не видел? — изумленно воскликнул Роман.

— Путей во дворец много, — загадочно проговорила служанка.

— Веди.

Шли длинными темными коридорами, опускались и поднимались по лестницам.

«Уж не ловушка ли?» — невольно закралось сомнение.

Но вот идущая впереди девушка остановилась.

— Здесь, — показала она на дверь, поклонилась и исчезла в темном коридоре.

Роман, вытащив из-за сапога нож, с которым никогда не расставался, толкнул дверь и вошел.

Зора стояла посреди комнаты, освещенная мягким светом лампионов. Увидев Романа, она протянула к нему руки.

— Иди же ко мне. Я истомилась ожиданием, — прошептала девушка.

«Как же она хороша! Как желанна! Как близка и в то же время недосягаема! За что, Боже, ты посылаешь мне это испытание? За что мне такая мука?!».

Роман приблизился, обнял трепещущую девушку.

— Я пришел проститься, — как можно мягче проронил он.

— Как? Ты покидаешь меня? — встревожилась Зора.

— Царь… Он хочет, чтобы я вернулся в отчину. — И уже совсем тихо добавил: — Царь Чельбир желает породниться с великим князем володимирским, выдать тебя замуж за брата Юрия Всеволодовича — князя Святослава.

— И ты поэтому возвращаешься? — уронила руки вдоль тела девушка.

— Я посол и не могу отказаться, — горестно произнес Роман.

— А я могу! Я не выйду замуж за Святослава! Лучше умру! — решительно произнесла Зора и, устремив свои лучистые глаза в глаза Роману, попросила: — Возьми меня с собой на Русь. Я буду хорошей женой тебе, познаю твой язык, приму веру… Не хочешь женой, возьми наложницей.

Роман ничего не сказал и лишь отвел взгляд.

Зора отшатнулась, словно ее ударили, и, гордо вскинув голову, негодуя, воскликнула:

— Я, царской крови, унизилась, предложив себя в жены, а ты не захотел меня даже взять наложницей! Уходи! Уходи и не возвращайся! Я не хочу тебя видеть!

Роман хотел было оправдаться, пояснить, но, видя перед собой разгневанную, непреклонную девушку, лишь обреченно махнул рукой и вышел из комнаты. А Зора упала на приготовленное для любви ложе и безутешно залилась слезами.

Как зыбко, как мимолетно счастье!..

С рассветом от пристани Биляра отошел караван судов. На корме одного из них стоял Роман и смотрел на убегающий берег. Неимоверная тоска стиснула сердце: «Как зыбко, как мимолетно счастье!..».

Новгород Земли Низовой.

1.

Юрий Всеволодович не ждал столь скорого возвращения посольства из Булгарии и, когда ему доложили, что Роман Федорович дожидается его в харатейной, не на шутку встревожился.

Роман, увидев входившего князя, поспешно встал.

— Ну, — строго сдвинул брови Юрий Всеволодович, — почто возвернулся? Никак загубил посольство?

— Нет, государь. Ответные грамоты привез, и волю твою царь Булгарии принял.

— Чего же тогда не остался в стольном граде? Ты же так туда рвался? — уже мягче спросил великий князь своего посла.

Роман, не поднимая глаз, ответил:

— На беду вернулся я в Булгар. Царь Чельбир хочет породниться с тобой, великий князь. В тайном разговоре со мной просил передать, что готов отдать свою племянницу Зору за князя Святослава.

— Чего, чего? Князя Святослава? Племянницу? Уж не ту ли, что тебе люба?

— Ее, государь, — тряхнул кудрявой головой Роман.

Видя убитого горем молодца, Юрий Всеволодович невольно расхохотался. Утирая выступившие от смеха слезы, великий князь произнес:

— Насмешил ты меня, Роман. Пошел за счастьем, а вернулся с горем. А она-то что, лада твоя, покорна отцовской воле?

— Нет, государь, сказала, что лучше в Волгу головой с обрыва, чем за нелюбого замуж идти.

— Вона как! Да ты не кручинься. Святославу мы невесту уже сосватали, а что до племянницы царя Булгарии, то что-нибудь придумаем. Ты садись и расскажи ладком про дела посольские, — усаживая Романа напротив себя, уже серьезно проговорил Юрий Всеволодович. — Задумал я по весне город ставить в устье Оки на Дятловых горах. Места, ты сам видел, дикие, нехоженые. В лесах — мордва, черемисы, на Волге — булгары, а город ставить надо. Пора Володимиру Волгой владеть. Но об этом после, — остановил себя князь. — Рассказывай поначалу ты.

За те несколько дней, проведенных в Булгарии, Роман увидел многое. Юрий Всеволодович подивился цепкости взгляда своего посла и его умению размышлять над увиденным, сравнивать, доходить до сути. Рассказал Роман и про рыцарский турнир.

— Так, говоришь, отомстил врагу своему?

— Отомстил, государь.

— А что визирь? Царь Ошела брат ему?

— Думаю, затаится. Козни будет строить супротив меня, да мне не впервой. Главное, что царь благоволит мне.

— А племянницу свою отдаст за тебя? — улыбаясь, спросил князь.

— Нет, государь. Ему нужен зять, чтобы рода знатного и чтобы за ним сила воинская стояла.

— Так за тобой вся Русь стоит. А что род твой не княжеский — не беда. Коли сам я за сватовство возьмусь, неужто царь Булгарии воспротивится? — улыбнулся возникшей мысли Юрий. — Ты вот что, Роман Федорович, поезжай к отцу. Он тут, недалече. В Лютино, что под Суздалью. Перезимуешь, а по весне пойдем к Дятловым горам город ставить. Ты же повезешь в Булгарию грамоты от меня. На том и порешим.

Деревенька Лютино — три десятка дворов — жила трудами, тихо, сытно, размеренно и неторопливо. Новых хозяев в лице Дубравы и Федора Афанасьевича поначалу приняли как должное, а вскоре и полюбили.

Романа не ждали, и потому радости было сверх всякой меры. Андрейка за лето подрос, вытянулся, Федор Афанасьевич от болезни оправился, потихоньку ходил, приглядывал за хозяйством, помогал в меру сил Дубраве.

В деревенские дела Роман не вникал, а все свое время отдал Андрейке. Пока не лег снег, ходили вдвоем на охоту, ловили рыбу. Роман учил мальчишку владеть мечом, пока деревянным, метать стрелы в цель, скакать на лошади, не боясь ни оврагов, ни поваленных деревьев, ни изгородей.

Дубрава, тревожась за сына и провожая в очередной раз «воинский поход на половцев или ромеев», всякий раз просила:

— Вы уж поосторожней, шеи себе не сломайте!

Все шло хорошо, и только один раз, когда Роман с мальчиком возвращались, усталые, домой, Андрейка спросил:

— Скажи, отец, а почему ты спишь один? Ты не хочешь, чтобы у меня были братья и сестры?

— Ты еще очень мал… — начал было Роман.

— Мне уже девять, — возразил Андрей, — и я знаю, как появляются на свет Божий дети.

Роман остановился, присел перед мальчиком и, положив ему руки на плечи, доверительно сказал:

— Я не хочу тебя обманывать, но и правды сказать не могу. Придет время, и ты все узнаешь. А мама твоя мне люба. Вот те крест, — перекрестился Роман. — Ну, а что не делю я с ней ложа, на то есть причина.

Больше подобных вопросов Андрей не задавал, но и без того двойственность положения доставляла Роману немало огорчений.

Как-то незаметно прошла зима. Сошел снег. Началась пахота. Близилась разлука. Роман, терзаемый ожиданием, все чаще уединялся, чем вызывал недоумение и тревогу у близких. Наконец, на Духов день прискакал из Владимира гонец: великий князь призывал Романа к себе.

2.

В последний раз, вспенив воду веслами, лодки и насады ткнулись носами в глинистый волжский берег, над которым нависали поросшие лесом Дятловы горы.

— Здесь, на откосе, выгружаться, — указал великий князь и первым сошел по перекинутой доске на берег. За ним последовал набольший воевода Петр Ослядюкович, воевода строительной дружины Арефий Никитич, бояре, горохом посыпались за борта насадов и лодий гриди, дружинники, работный и пахотный люд владимирский и суздальский.

— Может, правее, на окской косе расположимся? Там положе и речушка течет, неглубокая, но светлая, как божья слеза, — предложил Арефий Никитич. — Я тут по осени был, все высмотрел.

— Веди! — приказал князь.

И правда, лучшего места для расположения строительной дружины не сыскать: обрывистый склон разрезала ложбинка, в которой, журча на камушках, перекатывалась речушка.

— Здесь и дорогу на кручу вести легче, — настаивал на своем Арефий Никитич.

Князь и сам видел преимущества этого места, но отменить приказ не захотел.

— Придут городчане, ростовцы, смоляне — разместим их здесь. А теперь, воевода, посмотрим, где граду стоять. Веди, коли бывал уже в этих местах.

Продираясь сквозь заросли орешника, Юрий Всеволодович, воеводы и десяток гридей охраны двинулись по склону вверх. Вначале попадались навстречу березки, сосенки, кои корнями, словно паучьей сетью, оплели склоны, а к концу подъема стеной стали вековые дубы.

— Далеко ли дубрава простирается? — обозревая ровную как стол площадь, поросшую дубняком, спросил воеводу строительной дружины великий князь.

— До противоположного склона, что к Волге сбегает, — ответил, радостно сияя глазами, тот. — А дуб-то хорош! Из таких бревен и стены что каменные, никакими пороками не расшибешь. Там же, за речушкой, — показал рукой Арефий Никитич на юг, — поначалу дуб, а далее сосна, лиственница. Токмо хоромы княжеские ставить из тех стволов: ровные, белые, душистые.

— А что, — обернулся Юрий к воеводам, — место знатное, здесь и быть граду! Стены вести по берегу окскому, по берегу волжскому, а замкнуть по берегу этой лесной речушки.

— Ого! — невольно вырвалось у Арефия Никитича. — Так здесь поболее трех верст кряду будет. Не осилить нонешним народом.

— Осилим! — уверенно произнес Юрий. — Миром возводить град будем, ибо служить ему всей земле володимирской!

К вечеру подошли городчане. Устин Микулич был несказанно рад встрече, рад тому, что великий князь наконец-то решился возводить крепость, им присоветанную, и потому ходил по берегу важно, эдаким задиристым петушком, встревая везде и всюду с советами, пока Юрий Всеволодович не приказал ему:

— Бери-ка ты, Устин Микулич, в свои руки хлебной припас. Народу на Дятловы горы пришло много, всех кормить надо, и кормить сытно.

На следующий день пришли лодии с мужиками из Москвы, Ярославля, Смоленска, Переяславля, к вечеру появились ростовцы, а в течение недели малым числом объявились работные, коих прислали князья Иван и Святослав. Но никто из братьев не откликнулся на призыв Юрия и не появился на Дятловых горах. Юрий затаил обиду, но никому об этом не сказал.

Взялись за работу дружно: валили лес, рубили башни, ставили стены, копали ров, насыпали вал. Потихоньку обживались: рыли землянки, рубили избы, по берегу речушки, названной Почайной, ибо место это напоминало Юрию Киев, словно грибы, вырастали баньки, чуть выше — кузни, где с раннего утра и до позднего вечера потные и черные от копоти кузнецы ковали топоры и лопаты.

На самом высоком месте, на юру, заложили церковь Михаила Архангела.

— Время придет, будет она белокаменной, с вызолоченными куполами и крестом, чтобы всяк плывущий по Волге или Оке еще издали видел крест сияющий. А пока возведем храм деревянный. Приступай, мужики, Бог вам в помощь! — перекрестился Юрий.

Все дальше и дальше отступал вековой лес от чернеющего свежиной вала, от поднимающихся над ним крепостных стен. Думая о весне, о том, что огромное скопище людей надо кормить, Юрий приказал на высвободившемся от леса пространстве корчевать пни, убирать камни, готовить землю под пашню и огороды. Своих гридей и часть дружинников он отрядил на заготовку мяса. Птицу били на Стрелице и островах в великом множестве, а зверя крупнее: кабанов, лосей, медведей — гнали в ловчие ямы, на обрывистый волжский берег, на просеки, где их поджидали мужики с рогатинами и копьями. Мясо и сало укладывали в дубовые бочки, пересыпали солью и закатывали их в выкопанные в склоне пещеры-кладовые под охрану сторожей и неусыпное, бдительное око городецкого воеводы. Точно так же заготовляли на зиму рыбу.

Начато было многое, рук не хватало. Юрий слал гонцов, требуя людей. Братья, словно сговорившись, не отказывали, но и мужиков не слали, ссылаясь на уборочную страду.

Пришла осень — сырая, холодная, с мелким изнуряющим дождем и пронизывающим ледяным ветром. Земляные работы пришлось прервать, но каждое утро старшие артелей, сотники и воеводы строительных дружин поднимали мужиков и гнали их на заготовку леса, устройство оборонительной засечной полосы, возведение крепостных башен и стен. Все больше мужиков приходилось отрывать от строительства крепости и отправлять на рытье землянок, возведение домов, заготовку дров на зиму. Без этого зимы не пережить.

— Ежели немедля, пока не стала река, хлеба не доставить, перемрут мужики, — тревожась, не раз напоминал князю Устин Микулич. — Токмо Городец хлебный припас доставил да еще Стародуб. Остальные же города непонятно чего выжидают. Даже Володимир и тот ни единого пуда зерна не дал. Надобно тебе, государь, возвращаться в стольный град.

Юрий и сам понимал, что надо плыть во Владимир.

«Почуяли князья да бояре слабину, что недосуг мне ноне, вот и своевольничают — ни хлеба, ни людей не шлют. Да и на западном порубежье неспокойно: свеи головы подняли, ливы чудь воюют, на новгородские земли зарятся, а Новугород все никак не уймется: шумит, рядится, опять князя поменяли. Не к добру все это. Ох, не к добру!».

Подул сиверко, к вечеру лужи затянуло ледком.

— Пора! — решил князь. — Утром отплываем в стольный град. Вместо себя старшим над всеми ставлю Арефия Никитича. Ты-то как, Устин Микулич, здесь зимовать будешь или в Городец уйдешь?

— Дозволь, государь, мне со своими мужиками отплыть домой. Работы в зиму немного, а ртов, кои кормить надобно, не перечесть. А по весне опять придем град возводить. Одно плохо: уже и стены стоят, а названия граду нет. Не по-людски как-то, — заскреб бороду городецкий воевода.

— А ведь верно, — согласился Юрий Всеволодович и, подумав, решительно произнес: — Быть граду Нижним. Нов город Нижний!

— Почто так? — удивился Устин Микулич. — Надобно Юрьевом назвать. В честь великого князя володимирского.

— Нет! — усмехнулся Юрий. — Не славы ради труд я сей затеял, а ради того, чтобы крепко стать на Волге, чтобы в торговых делах Новугород Нижний был под стать Великому Новугороду и чтобы стоял он стражем на восточном порубежье.

3.

С невеселыми думами возвращался Роман в Булгар. Вез он грамоту великого князя к царю Булгарского царства Чельбиру. Что было написано в ней, он не ведал, но по насмешкам, коими цеплял Юрий Всеволодович своего посольского боярина, можно было догадаться, что великий князь предложил царю Булгарии в зятья своего младшего брата Ивана.

— Чего закручинился? — тихонько подойдя к стоявшему у высокого борта насада Роману, вкрадчиво спросил купец Авраамий. Был он росточку невысокого, пышнотел, с редкими, подернутыми сединой волосами, масленой улыбкой и такой же масленой обволакивающей речью. Никто не знал, откуда тот родом, да и сам Авраам не помнил своей отчины, но зато разумел он многих народов речь и ходил с товарами с севера на юг и с запада на восток. Имел свои дворы в Царьграде и Багдаде, Киеве и Владимире, в ставке половецкого хана Кончака и стольном граде Булгарского царства. Будучи истым христианином, он исподволь нес слово Божье в страны, проповедующие ислам. Проплывая мимо строящегося города, он не преминул высадиться у Дятловых гор и посетить Юрия Всеволодовича. Беседа была долгой, в конце ее великий князь предложил купцу совершить дальнейший путь в Камскую Булгарию вместе с Романом Федоровичем — боярином посольского чина. Авраамий встречал молодца при дворе булгарского царя ранее, ему он был по нраву своим спокойствием, уверенностью, и потому охотно согласился. И теперь, наблюдая за Романом, он видел на его лице внутреннюю борьбу, муку, душевную боль. — Что угнетает тебя? Может, старый Авраамий сможет тебе помочь?

— Нет, — горестно усмехнулся посол великого князя. — Ты когда-нибудь видел в летящем лебедином клине серого гуся? Нет? А в стае волков собаку? Тоже нет? Так вот: возомнил я себя волком, забыв, что всего лишь собака!

— Э-эх, молодость, молодость, а ведь собака тоже когда-то была волком, и загоняют волков собаками, а не наоборот, — многозначительно поднял перст Авраамий. — Одно хочу сказать: когда возникнет нужда в чем, то позови, я всегда тебе помогу.

Но разве мог Роман поделиться с кем бы то ни было своими тревогами, ежели сам, собственными руками, вручив царю Булгарии свиток, разрушает свою мечту, гасит искорку надежды на счастье. При прощании Юрий Всеволодович наказал: «От того, какое примет решение Чельбир, будет зависеть твоя судьба. Береги свиток пуще жизни!».

— Вот смотрю я на тебя, Роман Федорович, и дивлюсь: мужик силой налитой, а один, словно перст, мечешься по земле — ни жены, ни детишек, ни двора, ни богатства не нажил. Словно ковыль в степи — красива травка, да никакой от нее пользы. Тебе уж сколько лет от роду?

— Тридцать четыре будет.

— Немало, — покачал головой Авраамий. — В твоем возрасте у многих мужей уже дети — отроки. Жениться тебе надобно, и я в том тебе пособлю. Ты-то головой не маши, — улыбнулся купец, — а благодарен будь, что старый Авраамий вызвался невесту сыскать, свадебку сговорить.

— Нет, отец, — тяжело вздохнул Роман, — не про меня заботы твои. Нет мне счастья, ибо девица, что сердцу мила, за другого просватана.

— Что за печаль, Роман Федорович? Вон их сколь по земле-то. Хотя бы эти, — повел он рукой вдоль берега, где в реке плескались, хохоча и поднимая тучи брызг, обнаженные булгарские девушки, видимо, из небольшой деревушки, сбегавшей домами к самой воде. — Вот бесстыдницы! — перекрестился купец и отвернулся от берега. — Стыда не ведают. Это надо же: и в реке, и в мыльне вместе с мужиками плещутся. Ладно бы со своими мужьями, так нет же!

Роман улыбнулся:

— А ведь Ева перед Адамом тоже не в душегрее и рубахе предстала.

— Вот-вот, за то и из рая изгнана была. И эти телами своими гладкими да сладкими погибель мужикам готовят. Распутство то и прелюбодейство. Сколь мужиков пострадало от них. Видел я в Булгаре разрубленных надвое и вывешенных на площади на позор!

— Так это те, кто возжелал чужих жен, — возразил Роман. — За то и смерть приняли страшную. Да и с неверными женками також поступают.

— И их надвое… Ведомо мне это. А срам прикрывали бы, и греха меньше бы было. Да чего с них взять, — махнул рукой Авраам, — темный народ. Нехристи! По-собачьему лаю гадают, плодороден ли, мирен ли будет год, сок березы пьют как вино и пьянеют, поганых змей в домах привечают, будто счастье они приносят. А все почему? Христа не знают! Истинной веры не ведают! Потому я и хожу в этакую даль, чтобы познали булгары слово Божье.

— Так есть же церковь в Биляре.

— Есть, — согласился купец, — да одна всего, а надобно, чтобы весь народ к Христовой вере пришел. Но то моя ноша, — стихая, медленно произнес Авраамий. — А девку я тебе сосватаю, да такую, что отказаться не сможешь.

В Биляр прибыли рано утром. Сердечно расставшись с купцом Авраамом, Роман поначалу наведался на свой двор, где вызнал последние новости, и, приняв достойный посольского чина вид, направился во дворец.

Несмотря на ранний час, Чельбир принял его незамедлительно.

— Долгим было твое возвращение. С чем пришел? — строго спросил царь.

— Грамота от великого князя володимирского, — с поклоном протянул свиток Роман Федорович.

Вызвав толмача, царь удалился в другую комнату, но вскоре вернулся. Прямо с порога он вскричал:

— Ведомо ли тебе, что в сей грамоте?

— Нет, государь. Мне сие неведомо.

— Верю. А скажи, Роман Федорович, есть ли у тебя на Руси жена или невеста?

— Нет, государь, не сподобился. Есть отец, сестра, сыновец. Что до жены, то Бог не дал по сердцу девицу.

— А отец что же? Неужто не сыскал тебе жену?

— Я волен в выборе.

— Вот-вот, вам бы, молодым, все самим, — встал с кресла царь Чельбир и нервно зашагал по комнате. — Моя любимая племянница Зора тоже хочет все сама решать. Я объявил, что ей предстоит стать женой князя Святослава из Руси, так она воле моей воспротивилась. Теперь смиряет гордыню в башне Тимраза.

— Так это же…

— Что, тюрьма? Да! Самая мрачная! Но скоро заточению ее придет конец.

— Значит, великий князь дал согласие и будет свадьба? — тихо спросил Роман.

— Свадьба будет, — твердо произнес царь. — Жду сватов от царя Юрия. Не все так просто: жених-то христианской веры. А тебе, князь Роман, я благодарен безмерно. Службу сослужил знатную, снял груз с плеч. Потому хочу тебя наградить: прими земли вокруг Ошела.

— А как же визирь? Это же его родовые земли! — невольно вырвалось у Романа.

— Нет больше визиря. Призвал Аллах верного служителя моего. И братьев его, и племянников, всех разом в один день. Такова воля Аллаха, — развел руками царь. — Вот такое у нас горе. А Ошелом теперь правит мой брат Алтынбек.

Понимая, что отказаться от подарка нельзя, не оскорбив царя, Роман с поклоном ответил:

— Щедрость твоя безгранична, государь, и дар твой безмерен.

— Я хочу, чтобы дети твои пустили корни здесь, на моей земле, и чтобы они не знали нужды. Иди, князь Роман. Указ о владении землей я пришлю на твой двор.

В конце недели в сопровождении десятка слуг и целого воза, доверху нагруженного тюками дорогих заморских тканей, золотых кубков, ковров, на дворе посла великого князя владимирского объявился купец Авраам.

— Ты теперь по-царски богат! — вместо приветствия с порога прокричал купец. — Два десятка деревень, три малых городка, и все твои. Даже войско в четыре сотни всадников царь Булгарии разрешил содержать тебе! С чего бы это он так расщедрился?

— Сам ума не приложу, — недоуменно пожал плечами Роман. — А тебе рад, проходи в горницу.

— Погоди, — остановился купец, — сперва дело, потом застолье. Покажи место, куда воз разгрузить.

— Что за воз?

— Вон тот. То мой свадебный подарок тебе. Прими, Роман Федорович, от всего сердца дар, — широко повел рукой Авраам.

— Так я вроде бы не женат.

— Будешь! — уверенно произнес купец. — Ноне венчание. Отец Юлиан ждет у алтаря, невеста також скоро прибудет в церковь, и ты, Роман Федорович, приоденься в честь праздника. Свадебки, правда, шумной да многолюдной не будет, такова воля родителя невесты, а на малом пиру за твое счастье и счастье твоей молодой красавицы жены хмельного меда выпью. Так что поспеши.

— Какое венчание? — затряс головой Роман. — Я и не помышлял об этом.

— Э-эх, молодость, молодость… Говорят, что у нас, стариков, памяти нет, а на деле молодые все предают забвению. Вспомни! Когда плыли в Булгарию, обещал я тебе сосватать невесту, от которой ты не откажешься?

— Так что с того?

— Отыскал я такую девицу. Вот тебе крест, — перекрестился Авраам. — Коли не глянется, никакой свадьбы не будет. Уважь старика, поедем в церковь, — взял под руку Романа купец.

Молодец рассмеялся и растроганно произнес:

— Поедем, коли просишь, только подарки не спеши разгружать. Много их, да и больно дороги.

— Эка печаль! — отмахнулся купец. — Денежки все едино не мои. Князь Юрий Всеволодович ссудил.

Перед маленькой деревянной церковью Спаса, затерявшейся среди домишек работной бедноты, стоял крытый возок, запряженный четверкой беломастых лошадей. Десяток вооруженных всадников стояли поодаль, сдерживая в поводу горячих арабских скакунов.

— Нехорошо, — покачал головой Авраам. — Нехорошо невесту заставлять ждать. Поспеши, — подтолкнул он в спину Романа.

Тот, сняв шапку, перекрестился и толкнул рукой дверь. В церкви царил густой полумрак. Чадящие лампадки почти не давали света, но Роман все-таки разглядел перед иконой Спаса одинокую женскую фигуру в белом одеянии. Лицо было закрыто легким покрывалом, но что-то знакомое проглядывало в изгибе спины, узкой талии, в гордом стремительном повороте головы.

— Не бойся, милая, я не причиню тебе зла, — тихо произнес Роман, обращаясь к незнакомке. — Авраам добр и щедр. Он хочет мне счастья и надумал женить меня. Но прости, ради Христа, что не могу на тебе жениться, ибо только одна владеет моим сердцем. Глаза у нее такие, каких нет во всем царстве Булгарском и на Руси також нет.

— А ты загляни в мои глаза, — послышался знакомый голос.

Девушка откинула покрывало.

— Зора!

— Нет, милый, Зора осталась в башне Тимраза, а перед тобой — Мария. Я приняла твою веру.

В немом восторге встал Роман перед девушкой на колени. Он был счастлив.

Позже, за скромным свадебным столом, Авраам передал молодым еще один подарок от царя Булгарии — послание великого князя владимирского, в котором тот писал: «…а коли желаешь ты дружбы вечной и помощи силы воинской земли русской, отдай в жены племянницу свою Зору моему послу — боярину Роману Федоровичу, ибо род его древен и знатен, а сам он отмечен многими достоинствами. Главное же, Роман и Зора любы друг другу, а значит, будут счастливы».

Ярослав — князь Новгородский.

1.

Великий Новгород опять сменил князя. Страшась нападения на земли свои свейских рыцарей-крестоносцев, они попросили великого князя владимирского дать им сына своего, восьмилетнего Всеволода. Но отрок не мог водить рати, и Юрий дал для похода в Ливонию своего брата — князя Святослава. Ведомые славным князем — победителем булгар, новгородцы опустошили берега реки Аа. Они разрушали латинские церкви, монастыри, пленяли жен и детей, жгли хлеб на полях. Подойдя к городу Кеси, новгородцы осадили его. Но сын Владимира псковского, Ярослав, с войском литовских союзников выступил против Святослава и новгородцев. Близ Кеси с утра и до вечера длилась кровопролитная битва. Немцы из-за стен, а литовцы из-за щитов умело действовали пращами, меча железные шары. Многих новгородцев ранили и убили пращники, сами оставаясь неуязвимыми. Ночью в Кеси вошла подмога. Сам великий магистр ордена Вольквин привел войско. Видя, что наступает перевес сил, Святослав отступил.

Но немцы, раздосадованные нанесенным ущербом и горя мщением, послали послушных им латышей в псковские земли, где те грабили и убивали безоружных, уводили в плен женщин и детей, лошадей и скот, сжигали деревни. Сами же крестоносцы, собрав ливов и латышей, обойдя Псков, обрушились на новгородские земли, разорили и сожгли множество деревень и подошли к самому Великому Новгороду. Но осадить его не посмели.

Чудь подняла голову. Направляемые рыцарями, толпы чуди в течение зимы дважды входили из-за реки Ижоры в Ижорскую землю, грабя и убивая, все сжигая и разрушая на своем пути.

Морозным февральским днем ударили в вечевой колокол. Страх вывел всех новгородцев на Ярославово дворище.

— Доколи свеи кровушку безвинных проливать будут и землю нашу зорить?! — кричали возмущенные, распалившиеся негодованием новгородцы. — Ижорскую землю чудь обезлюдила! Литва до самых ворот новгородских путь проложила! Церковь первоапостолов Петра и Павла, что в пяти верстах от города, вороги разорили, иконы похитили, колокола сняли!

На каменную степень взошел посадник Твердислав. Перекрестившись на купола Софии и поклонившись народу, он зычно выкрикнул:

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! Не вечевик собрал нас здесь, а горе, что пришло на землю новгородскую непрошено. Покинул нас Всеволод Юрьевич, но то утрата небольшая, ибо еще молод старший сын великого князя володимирского и не под силу ему рати водить. Надобно звать на стол Святослава. Мы знаем его, и не раз ходило новгородское ополчение под его знаменем.

— Святослава хотим!

— Звать Святослава на княжеский стол! — поддержали посадника новгородцы.

На том и порешили. Но Святослав Всеволодович отказался от великой чести, и новгородцы, поразмыслив, скрепя сердце и сжав в кулаке гордыню, обратили свои взоры в сторону Переяславля Залесского.

— Подумай, князь Ярослав. Добро подумай. Обиды ты новгородцам нанес немалые, многих в семьях недосчитались по твоей вине. Врагов в Новгороде больше, чем друзей, и зовут тебя на княжеский стол не по любви, а из-за того, что беда пришла на землю новгородскую. Литовские рыцари многоопытны, за ними рижский орден меченосцев стоит, и стоит тебе лишь оступиться раз, даже не битву проиграть, а выиграть сражение с большим уроном, не пожалуют тебя новгородцы! Не миновать Волхова в мешке с камнями!

— Чего ты кликушествуешь?! — возвысил голос Ярослав, метнув недобрый взгляд на жену. Та, раздобрев после родов, все чаще проявляла свой властный характер, вмешиваясь в дела правления княжеством.

Ярослав понимал, что Ростислава права, но дух противоречия неумолимо вел его к обострению.

— Ты что, не понимаешь? Зовут меня не токмо предводительствовать, но и стол княжеский занять. Новгородский стол не уступит великокняжескому. Юрий и тот с опаской поглядывает на своего западного соседа. А что до Волховского моста, то я сам, нужда будет, любого в воду брошу: будь то посадник новгородский или простой ремесленник.

— Решил ехать, не держу. Но я с сыночком погожу малость. В Переяславле поживем. Мало ли что.

Ярослава новгородцы приняли настороженно, ежели не враждебно. Многим принес горя этот «птенец Большого гнезда». Но враг стоял на пороге города, и обиды на время были забыты.

Стремительным броском князь Ярослав повел свою дружину и новгородское ополчение на юг. Изгнав литовцев из южных пределов новгородских, князь устремился в Торопецкую землю. Литовцы, избегая сражений, бросили награбленное и ушли восвояси.

В короткий срок князь Ярослав Всеволодович не только освободил землю новгородскую от литовцев, но и обогатил ее немалым полоном и скарбом из разоренных деревень.

Но король датский Вальдемар II, стремясь очиститься от грехов и заслужить благосклонность и благословение Рижской Богоматери, с многочисленным войском высадился в Эстонии. В кровопролитной битве он разгромил эстов, заложил город-крепость Ревель и основал Данеброгский орден. Над Эстонией заалели красные стяги с большими белыми крестами.

Вальдемар II, оставив войско и многочисленную толпу епископов, возвратился в Данию. Крестом и мечом датчане должны утверждать в Эстонии христианскую веру, чему очень недовольны были рижские немцы, считавшиеся хозяевами этих земель. Ни датчане, ни немцы не хотели уступать друг другу, а страдали от их неуступчивости эстонцы. За то, что старшина одной из деревень принял крещение от немцев, датчане повесили его. Этот факт был последней каплей, чаша гнева народного переполнилась, и, вооружившись, эстонцы восстали против тиранов. Они заняли и разорили Ревель. Но пламя народной борьбы разгоралось по всей Ливонии. Восстали Феллина, Юрьев, Оденпе. Эсты громили рыцарские замки, убивали немецких и шведских рыцарей, епископов и купцов. Мечи, обагренные их кровью, они посылали из места в место в знак счастливого успеха, в знак победы. Все жители Северной Ливонии отреклись от христианства и вернулись к древней вере отцов и дедов. Боясь мести крестоносцев, эстонцы отправили посольство в Новгород. Дары эстов были столь внушительны и столь богаты, что ни князь, ни новгородцы не смогли и не захотели отказать в помощи. Собрав войско в двадцать тысяч воинов, Ярослав выступил в Ливонию. В этот поход с большой надеждой на добычу отправились Лука Меньшой со своим соседом скорняком Фролом, постаревшие, погрузневшие, но все такие же неунывающие.

— Скажи, сосед, а почто у свеев детинцы высокие, каменные, неприступные? Взглянешь, и аж мороз по коже от вида их. Серые, мрачные…

— То, Фролушка, не детинцы, а замки по-ихнему прозываются. Мрачны же они от черноты помыслов, от злобы, а высокие стены возводят в тех замках, чтобы укрыться от гнева людского. Христос вроде у них тот же, також на кресте распят, а все не то. Чтобы в веру свою народ привести, и огнем жгут, кто противится, и мечами секут, да чего говорить попусту. Сам вскорости все увидишь. Вон, уже и Юрьев виден, — указал рукой Лука на просвет между деревьями, где черной полосой преградила путь крепостная стена. Когда же дозорный полк показался на опушке леса, в городе ударили в колокола. К немалому удивлению и радости, ворота крепостные распахнулись и народ повалил из города навстречу новгородцам.

Все новые и новые полки выходили на открытое место и расходились вправо и влево, обтекая толпу юрьевцев. Из леса показался и сам князь. В окружении воевод и гридей охраны он подъехал к гомонящему людскому морю. Видимо, весь город вышел встречать русских воинов.

От толпы добротно одетых горожан отделился высокий широкоплечий мужик в легком серого цвета кафтане без ворота. Это был городской старшина Любомир. Поклонившись князю, он зычно, чуть растягивая слова, произнес:

— Здрав будь, Ярослав Всеволодович! Прими нашу покорность. Мы в твоей воле, князь. Хочешь — войди в город хозяином, хочешь — гостем. Как скажешь, так и будет! — склонил голову городской старшина и медленно опустился на колени. За ним последовали все горожане, и только островок человек в семьдесят, повязанных веревками датских и немецких рыцарей, возвышался над коленопреклоненными.

— Встаньте! — показал рукой Ярослав, ибо не многие понимали русскую речь. — Я наслышан о вашем гостеприимстве и готов погостить день-два.

Городской старшина встал с колен и, обернувшись к горожанам, что-то выкрикнул. Многотысячная толпа всколыхнулась восторженными криками.

— Мы счастливы принять тебя, князь, и твоих воинов в нашем городе, — продолжил городской старшина. — В знак доброй воли прими от нас подарок.

По его знаку горожане расступились и по образовавшемуся проходу провели пленных рыцарей.

— Добрый подарок! — улыбнулся Ярослав. — Хоть и не сам пленил этих крестоносцев, но от такого подарка грех отказываться.

— Просим тебя, князь, войти со своими воинами в город. Путь был неблизок, многотруден, пора и отдохнуть, — пригласил Любомир.

Но в Юрьев въехал только Ярослав с несколькими боярами и охраной. Войско же разбило лагерь под стенами города и, выслав дальние дозоры, расположилось на отдых.

Город за городом встречали новгородцев распахнутыми воротами и богатыми дарами. Все новые возы с добром пополняли обоз, чем несказанно радовали ополченцев и княжеских дружинников: знали, что доля каждого растет день ото дня. Князь Ярослав вознамерился было пойти на Ригу и покончить с орденом меченосцев, но старосты городов и эзельские послы на совете отговорили его от этой затеи, убедив вначале освободить Эзельскую землю.

К полудню девятнадцатого июля тысяча двести двадцать второго года войско подошло к Феллине.

Спрыгнув с лошади и поклонившись князю, сотник дозорного полка доложил:

— Прости, князь, что вести принес плохие, — начал было сотник, но Ярослав его остановил:

— Что, ворота града закрыты?

— Нет, князь, ворота распахнуты, да город безлюден. Упредили нас, крестоносцы овладели Феллиной. Жителей коих побили, коих в полон увели, дома разорили… Новгородцев, что были в граде, на крестах распяли, а немало и на стенах крепостных повесили.

— Что-о-о?! — взревел пораженный вестью Ярослав. — Песьеголовцы! Нелюди! Да как они посмели?! Не пощажу! Никого не пощажу! — И, перетянув лошадиный круп плетью, князь устремился к городу.

То, что предстало его глазам, повергло Ярослава Всеволодовича в бешенство. Воины, посланные им две недели тому в Феллину, были не только распяты, но и растерзаны: у многих вспороты животы, выколоты глаза, мелко посечена кожа, и новгородцы в страшных муках медленно истекали кровью.

Повернувшись к сопровождавшему его воеводе, Ярослав приказал:

— Пленных рыцарей посечь мечами! Всех! До единого! Нет им пощады!

Ярослав словно обезумел. Похоронив новгородских воинов, он обрушился на Феллинскую землю. Но там рыцарей уже не было. Они ушли в Ревель, и тогда под занесенный меч русов легли головами ни в чем не повинные жители Феллины. Стон и плач стояли по всей земле, и когда прошли новгородцы, только пепелища да могилы остались у них за спинами. Не многим феллинцам удалось укрыться в лесах от гнева Ярославова, да и тех через год выловили и убили вернувшиеся в Феллину рыцари-крестоносцы.

Новгородцы же ушли на юг Эстонии. Объединившись с южными эстами, они осадили приморские города Ревель и Колывань. Четыре недели длилась осада. Не единожды ходили новгородцы на штурм крепостных стен, но датчане и немцы оборонялись отчаянно, нанося немалый урон осаждавшим.

Близилась осень с холодом, дождями, слякотью, и, поразмыслив над создавшимся положением, князь приказал снять осаду. В конце сентября новгородское ополчение и княжеская дружина без славы победителей, но с большим полоном и огромной добычей вернулись в Великий Новгород.

Новгородцы были довольны Ярославом: город походом обогатился, а сам князь в дела веча не лез, давая боярам полную свободу. По первому снегу в Новгород приехала Ростислава. Князь был очень недоволен, что жена не привезла с собой первенца — Федора. Когда суета встречи схлынула, гости, приглашенные князем на малый пир, разошлись и супруги остались одни, Ростислава пояснила причину того, почему приехала одна.

— Через два-три дня я возвращаюсь в Переяславль и тебя зову с собой. Пойми, что я — твоя жена и желаю тебе добра. Ты вернул Новугороду былую славу, изгнал ворога, пополнил казну золотом и серебром. Но поверь мне, пройдет совсем немного времени, и ты новгородцам будешь не нужен, ибо нескоро свеи осмелятся нарушить порубежье земли новгородской. Они прогонят тебя, как это не раз случалось с моим отцом. Сейчас ты силен, как никогда. Ты можешь вооружить любую дружину, и Новгород тебе не нужен. Оставь его. Выжди. Счастье твое не в Новугороде, а во Владимире.

Больше к этому разговору Ростислава не возвращалась. Через две недели она уехала, но червячок сомнения, зароненный ею, нещадно грыз Ярослава, лишив покоя. Под Крещение, никому не открыв причины, Ярослав Всеволодович оставил княжеский стол и уехал в Переяславль-Залесский.

2.

Впервые бояре новгородские были в Нижнем Новгороде. Дивились они увиденному, в столь краткий срок граду возведенному. Пристань была поставлена добротно, на дубовых сваях, для множества судов. От пристани вверх по склону вилась мощенная камнем дорога, заканчивающаяся перекинутым через ров мостом. Воротная башня и крепостные стены поражали толщиной бревен, высотой и какой-то непреклонной уверенностью: на века! Город строился. Рядом с неказистыми, врытыми в землю времянками уже желтели дощатыми крышами добротные дома нижегородских купцов, бояр, что пришли с Юрием Всеволодовичем в этот дикий, забытый богом край.

Великий князь Владимирский встречал новгородское посольство, стоя на крыльце еще недостроенного княжеского терема. Ветер трепал его седеющие волосы, бороду, простую белую льняную рубаху, в которую Юрий был одет.

— С чем пожаловали, бояре новгородские? Ужель беда приключилась какая?

Бояре, поклонившись, разом забыв посольский чин, загалдели, перекрикивая и перебивая друг друга. Такого Юрий еще не видел.

— Погодите, — поднял руку князь, останавливая бояр. — Говорите по одному. Хотя бы ты, Роман Михайлович, — кивнул он одному из новгородцев.

— Прости, великий князь, нашу несдержанность. Накипело, вот и не утерпели мужики. А пришли мы к тебе от Господина Великого Новгорода просить князя на стол.

— Чем же вам Ярослав не угодил? — нахмурил брови Юрий.

— Всем хорош, — закивали в поддержку слов Романа Михайловича бояре, — и воевода знатный, и суд его праведный, но сошел из Новугорода, не сказавшись. Звали мы его опять на стол, не идет, — развел руками боярин.

— Обидели, поди, Ярослава. Потому и согласия его нет! — резко бросил Юрий и сошел с крыльца к новгородцам. Те обступили великого князя.

— Вот те крест, государь, — перекрестился ближайший к нему боярин, — как перед Господом, не чинили ему обид.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Юрий. — Верю. Потому князя я вам дам. Всеволода Юрьевича. Ему уже десять лет…

— Всеволода… — погрустнели бояре.

— Сына своего старшего! — И через мгновение добавил: — Дружину малую тоже пришлю. Пора ему учиться рать водить.

Бояре благодарно заговорили, закивали, затрясли бородами.

— Благодарим за князя. А то, государь, мы совсем запечалились. Наседает ворог отовсюду. Рыцари-крестоносцы на порубежье, словно волки голодные, рыщут, норвежцы напали на Биармию и разорили сию землю, Литва звенит мечами… Да чего говорить. Неспокойно ноне в земле новгородской, надобен князь, государь.

Послы пожили еще недельку в Нижнем Новгороде и отбыли во Владимир за новым князем. Юрий же с большой охотой окунулся в дела мирские, спеша в лето тысяча двести двадцать третьего года завершить строительство крепости и княжеского детинца. Тревожно было на сердце у великого князя, не без опаски поглядывал он на мордовские племена, имевшие над собой не только старшин, но даже и царей. И хотя в городе и стихийно возникшем у Волги посаде жило уже немало мордовских мужиков и еще больше мордовских девок, обманом ли, силой или иным путем добытых строителями в лесах, сердце к этому загадочному племени у Юрия не лежало. Да и булгары, считавшие мордву данниками, а земли по Оке своими, недолго будут мириться с воздвигнутым на перепутье рек и торговых путей русским городом.

«Неужто Роман, став зятем царя булгарского, не удержит своего родственника от опрометчивого шага? Разрушение Ошела должно было надолго охладить воинственный пыл булгар, — размышлял Юрий. — Поставить бы еще десяток крепостиц от Нижнего до Городца да здесь, по Оке, с пяток возвести, вот это было бы дело. Но не под силу сия надоба ноне, — не без горечи и сожаления великий князь бросил взгляд в сторону белеющего крестами погоста, раскинувшегося за рекой Почайной. — Мрут мужики от хвори, от трудов тяжких, с голодухи. Но скоро все плохое канет в Лету. Уже гудит многоголосо торг: еще пока не такой, как в Новгороде, но слава о торговом Нижнем растет. Пройдет год-два, и не засеки будут окружать город, а поля, колосящиеся хлебом, луга с пасущимся на них скотом. Но прирастать Нижнему Новгороду торговлей, ибо стал град на Волге крепко. Даст Бог, и с мордвой управимся. Одно плохо: доносят доглядчики, что брат Ярослав возгордился не в меру, помышляет о великокняжеском столе и Ростислава, змея подколодная, его на то подбивает».

— Прости, великий князь, что нарушил твой покой, — раздался голос за спиной.

Юрий обернулся:

— А-а-а, это ты, Арефий Никитич. Чего тебе?

Строительный воевода, виновато крякнув в кулак, произнес:

— Народ собрался. Батюшка Лука ожиданием извелся, просил сказать, что без тебя, государь, церковь освящать не станет.

— Иду. Это который храм-то Божий освящается? Четвертый? Благое дело. По весне вместо этого, — показал князь рукой на церковь Михаила Архангела, — ставить будем храм из камня, высокий, светлый, чтобы глаз радовал, а душа ликовала при виде его.

Великий князь Владимирский возводил город, строил храмы, мирил соседей: словом ли, мечом ли, мирские дела занимали его ум, и не знал он, что на юге, в Северном Китае, зреет темная сила, которая не знает жалости, сострадания, пощады. Имя ей — монголы. Там, где они проходят, остается пустыня.

Калка.

1.

На севере Китая и по Амуру жили дикие племена, промышлявшие грабежами, скотоводством и охотой. Они считались данниками татар-ниучей, но к ХII веку хан Елусай Багадур объединил разрозненные племена и пошел войной на соседей. Только ранняя смерть не позволила ему осуществить планы создания сильного и независимого государства. Его тринадцатилетний сын Тимучин получил от отца в наследство сорок тысяч семейств. Но многие, не желая подчиняться отроку, подняли мятеж. Собрав тридцать тысяч воинов, Тимучин жестоко подавил мятежников, а главных виновников бунта сварил живьем в семидесяти котлах. Тимучин еще признавал над собой власть татар и совершил немало ратных дел, покоряя народы, разрушая города во славу своих хозяев. Год от года росли его силы. Уже все монгольские и татарские орды, кочевавшие от низовий Амура и до Уральских гор, подчинились Тимучину, киргизы и уйгуры назвались его данниками, а дерзнувший поднять меч против него хан Кераитский был обезглавлен, и его череп, окованный серебром, украшал на пирах стол Великого хана. Чингисхан — так назывался Тимучин, и это имя ему дано провидением Божьим.

Почувствовав силу великую, Чингисхан отказался платить позорную дань татарам-ниучам. Всем своим огромным войском он обрушился на Китай. Девяносто городов покорил юный полководец, а в тысяча двести пятнадцатом году осадил столицу и сжег ее. Пали Персия и Великая Бухария, Самарканд, Хива, Термет, Балх, славившиеся великолепием дворцов, мечетей, искусствами и ремеслами, были обращены в пепел. Некогда цветущее пространство от Арала до Инда было превращено в безмолвную пустыню. Чингисхану не нужны были города, он боялся их и потому разрушал; он презирал золото, но брал его, чтобы еще больше возвыситься. Великий хан ненавидел людей и не знал жалости ни к своим подданным, ни к побежденным. Величие, желание власти над миром — вот что владело им и вело в многочисленных походах.

Весной тысяча двести двадцать четвертого года по воле Чингисхана полководцы Джебе и Субут, пройдя «Железные ворота» и разорив Дербент, с более чем двадцатью тысячами воинов ворвались в половецкие степи. Некогда грозные половецкие орды, словно прогнивший трухлявый пень, рассыпались под ударами туменов татаро-монголов. Не многим удалось избежать гибели. Пали принявшие христианство Юрий Кончакович и Данило Кобякович, ханы Глеб Тирпеевич, Иса Калинкович, Угидей. Лишь Котяну да еще двум не очень именитым ханам посчастливилось увести свои становища на северо-запад в не единожды разоряемый ими Галич. Ныне же шли они в землю галичскую без опаски, ибо на княжестве там сидел зять хана Котяну князь Мстислав Мстиславич Удалой.

Тихими и посрамленными входили половцы в Галич. Нукеры отводили глаза, чтобы русы не увидели в них растерянности и страха. Впервые за долгие годы они пришли на Русь не грабить и убивать, а искать пристанища и защиты.

Хан Котяну, сидя за столом напротив своего зятя, усталым бесцветным голосом твердил:

— Татары что ковыль в степи, без конца и без края. Сегодня они разорили наши кочевья, завтра — ваши города пожрет огонь. Всадники их легки и быстры, безжалостны и умелы. Я видел, как они мечут стрелы: первая еще не достигла цели, вторая уже поет оперением, а третья срывается со звенящей тетивы. У большинства воинов лишь щит защищает тело, но есть и закованные в железо всадники. Когда движется такое войско, гул стоит и кажется, что прогибается под их телами земля.

Хан смолк и, прикрыв красные от бессонницы веки, задумался. Было о чем подумать и Мстиславу. Князь понимал, что его дружины мало, даже ежели вся земля галичская встанет против татар, и того недостаточно. Надо поднимать всю Русь, и сделать это немедленно, пока враг не перешел порубежье.

— А победить татар можно? — нарушил длительное молчание Мстислав.

— Все мы смертны, и на все воля Божья, — не открывая глаз, тихо ответил хан Котяну.

Мстислав Мстиславич после долгих раздумий принял решение призвать на совет в Киев всех русских князей. Разослав гонцов по княжествам, в сопровождении своего тестя, половецкого хана Котяна и галичской дружины Мстислав Удалой отправился в стольный град. На его зов откликнулись Мстислав Святославич черниговский, Даниил Романович волынский, Всеволод Мстиславич — сын киевского князя, Михаил Всеволодович — племянник черниговского.

Великий князь киевский Мстислав Романович встретил князей настороженно, предложение о единении сил — враждебно, ибо во всем видел угрозу своей великокняжеской власти. Поначалу и другие князья отмалчивались, не соглашаясь и не переча. Лишь подарки хана Котяну: золото, верблюды, буйволы, прекрасные наложницы — и горячая убежденность Мстислава Удалого в своей правоте сделали их более покладистыми. Совет в Киеве завершился решением: идти на татар и бить их не на своей земле, а в степях половецких. Местом сбора был избран днепровский остров Варяжский.

2.

Получил приглашение на совет князей и Юрий Всеволодович.

«Как поступить? — размышлял он над посланием Мстислава Удалого. — Ехать в Киев — значит приравнять себя к остальным старшим князьям, видеть тех, кто разбил меня при Липице, унизил ссылкой в Городец. Не ехать — быть обвиненным в трусости, в нежелании постоять за землю русскую. Но ежели осилят князья татар, то возвысятся над всеми, ибо союз свой могут направить и против неугодных, а завистников у меня немало. Потерпят поражение — стану самым сильным на Руси. Что же до татар, то, обескровленные в битве с князьями, они мне не противники, им супротив рати володимирской не устоять».

— Эй, кто-нибудь! — позвал великий князь и, когда торопливо в горницу вошел боярин Никита, приказал: — Пошли гонца в Ростов. Зову Василька Константиновича.

— Так здесь же он, государь. Еще в вечер приехал. Ты почивал, потому князь ростовский не сказался. А ноне он у княжича Всеволода, над картой батюшки твоего, великий князь, молодцы головы склонили, руками разводят, спорят. А о чем спор, не понять.

Остановив жестом говорливого Никиту, князь распорядился:

— Зови!

— Кого звать-то?

— Обоих: и князя Василька, и моего сына.

Вскоре раскрасневшиеся, с горящими от возбуждения глазами, предстали молодые князья перед Юрием.

— Уже прослышали, поди, про татар? — скорее утверждая, нежели спрашивая, произнес великий князь. — Ворог тот неизвестный, опасный и, судя по тому, что разметал по степи половецкие орды, сильный и числом велик. Ополчились супротив татар все князья и меня зовут. Сам не пойду, а ты, Василька, готовь дружину ростовскую. Да пешцев не бери, только всадников.

— А мне дозволь, батюшка, володимирскую дружину повести супротив татар! — горя нетерпением, воскликнул старший сын князя Юрия. — Уж больно руки по мечу зудят.

Усмехнувшись в бороду, великий князь произнес:

— Нет. Володимирская дружина — это щит всей земли нашей от ворога. Уводить воинов из стольного града нельзя. Что до тебя, князь Василий Константинович, то снаряди дружину ростовскую справно, не спеши, в Киев иди сторожко, дозоры во все стороны направь, чтобы какой беды не случилось в пути, да на ночлег располагаться станешь, стан огораживай частоколом.

— Так ведь по своей земле пойдем, — недоумевая, тряхнул головой Василька.

— По своей-то по своей — это верно, да береженого Бог бережет.

— Идти будем долго, того и гляди, без нас с татарами управятся.

— Эка беда, что без нас. Славы нам и так вдосталь, а людишек поберечь не помешает. Крепка земля мужиками! Тебе же, Всеволод, — обратился великий князь к сыну, — работа иная: пойдешь в Новугород Низовой с хлебным припасом и малой дружиной. Знаю, поистощали мужики за зиму. С собой возьми Кузьму Ратьшича. Пусть пройдет до Городца, высмотрит, где крепостицы ставить. Справишь дело, тогда и возвернешься.

Глядя вслед выходившим из горенки князьям, Юрий отметил про себя: «Повырастали дети, не заметил, как мужами стали. Пора пришла женить, чтобы род множился, не оскудевал. Уделы дать крепкие. Василька-то врос в Ростовскую землю, ему ее и сынам завещать, а вот своим сыновьям надо уделы присмотреть. Что до невест, то по осени сватов зашлю, а к кому? Татары подскажут. Какая земля без князя останется, туда и сватов засылать».

3.

Потекли рати к Днепру: киевляне и черниговцы, смоляне и галичане, волынцы и новгород-северцы… Шли пеши и конны, плыли в лодиях водным путем. Казалось, что вся земля русская в одночасье стронулась и устремилась в половецкие степи.

У Заруба дозор остановил три десятка всадников, оказавшихся посольством татар. Впервые князья воочию увидели своих противников: кривоноги, низкорослы, узкоглазы, лица серо-желтые, зрачки маленькие, бегающие, все высматривающие. Они вели себя приниженно, часто падали на колени, били земные поклоны, заискивающе кривили рты.

Послы передали грамоту от хана Джебе, но ее никто в русском стане прочитать не смог, а на словах было сказано, что татары не враги русским князьям и земли им их не надо. Половцы же — слуги татар, рабы и конюхи. Они наказаны Великим Чингисханом за непослушание. Половцы много бед принесли русам, и потому татары готовы поделиться добычей, взятой ими в Степи, но русы должны изгнать половцев из своей земли. Татарские же послы предлагают русским князьям мир.

— Не верьте этим лживым собакам! Они прельстили речами аланов, а потом вырезали всех до единого человека! — вскричал хан Котяну, обращаясь к князьям. — Их послы приходили к нашим большим ханам, предлагали им помощь друг против друга, обещая каждому дружбу и возвышение над другими. А теперь где они? Все сегодня лежат порубленные кривыми татарскими мечами в степи. Так будет и с вами!

Послов увели.

— Что будем делать? — глухо произнес Мстислав Мстиславич, обращаясь к собравшимся в его шатре князьям. — Пойдем дальше или будем ожидать прихода татар здесь?

— На татар! Посечем им головы! — кричали молодые князья, вскочив со своих мест и потрясая кулаками. — Не допустим вражье племя до наших рубежей!

Когда молодые князья несколько успокоились, на середину шатра вышел князь Мстислав Романович — великий князь киевский. Кашлянув в кулак, он ровным густым голосом произнес:

— Пришли в Степь, назад пути нет. Ожидать ворога, не сходя с места, — значит позволить ему уверовать в свои силы, дать волю в действиях и движениях. Думается мне, что надобно идти вперед.

— А ты что молчишь, Данила Романович? — спросил Мстислав Удалой двадцатитрехлетнего сына Всеволода Чермного. — На совете все равны: и старшие князья, и молодшие.

— Не пристало мне по летам моим советы давать, — смущаясь, произнес молодой князь. — Но коли важно мое слово для общего дела, то скажу: не в голую степь идти надобно, а отойти к земле киевской, к лесам, к топким болотам и лугам мокрым, где татарской коннице не пройти, а нашим пешцам раздолье.

— Зазорно нам бояться этих недомерков, — загоготал Олег курский. — Да мы их, как мух, прихлопнем. Вон какая силища-то собралась! Душа радуется, когда гляжу на войско.

— Решено! — громко произнес князь Мстислав Удалой. — Идем встречь ворогу, а чтобы татарва про силу нашу допрежь не прознала, послам головы отрубить.

— Дозволь, князь, слово? — встал со своего места Даниил из Владимира-Волынского и, не дожидаясь разрешения, предложил: — Полков собралось немало, войско большое, но каждый из собравшихся знает, что не числом битвы выигрывают, а умением полки водить. Вот и хочу я спросить: кому жизни свои вверим, кому доручим стать над всеми?

— Знамо дело — князю киевскому! — выкрикнул князь путивльский.

Даниил волынский, выйдя перед князем Мстиславом Удалым, поклонился ему поясно и, повернувшись ко всем князьям, произнес:

— Верю князю галичскому. Ему рати водить не вновь. Он самый опытный и удачливый из нас.

— Галич Киеву не ровня! — возразил Мстислав черниговский.

Видя несогласие среди князей, Мстислав Удалой предложил:

— Не ради славы и первенства звал я вас на Степь, а чтобы земле нашей щитом стать и ворога не допустить. Потому со своей дружиной я пойду впереди всех полков, а вы следом. Пусть князь Мстислав Романович над вами главенствует.

Князья закивали, соглашаясь. Мстислав Романович, довольный принятым решением, великодушно заметил:

— Твоей дружины маловато. Возьми под свою руку пешцев из Смоленска, Даниила волынского с его дружиной да князя Мстислава Немого. Серьезного дела не затевай, дождись нас.

На том и порешили.

Дружина за дружиной двинулось войско вниз по Днепру. Шли медленно, отягощенные оружием и доспехами, всякий час ожидая татар. Не доходя Олешья, стали станом на отдых. Вскоре к лагерю подъехало второе татарское посольство. Послы вели себя дерзко, заносчиво, говорили грубо, угрожая смертью. Но Мстислав Мстиславич лишь усмехался, слушая послов, и, несмотря на угрозы, отпустил татар с миром. К вечеру у днепровского берега показались татарские разъезды. Метнув в сторону русских воинов стрелы, они ускакали в степь. А утром Мстислав Удалой с тысячей дружинников перешел Днепр. С галичским князем колено в колено ехали младшие князья: Даниил Романович, Мстислав Немой и Олег курский. Все войско было конно. Даже пешцев-смолян посадили на заводных лошадей, чему те были несказанно рады.

Неожиданно, словно порыв ветра, на войско Мстислава Мстиславича налетела татарская конница. Нападение было столь стремительным, что дозоры не успели упредить двигающиеся отдельными полками дружины князей. Это был передовой полк, ведомый темником Гемебегом. Несмотря на внезапность, татары были встречены тучей стрел. Причем первыми оказались смоляне. Они быстро спешились и, укрывшись за лошадиными крупами, принялись пускать стрелы во врага, метко и удивительно быстро. Врубившись в дружинников Даниила волынского, татарская лава замедлила движение, и это погубило ее. Полки Мстислава Немого и Мстислава Мстиславича, обтекая крутящихся в живом водовороте татарских всадников, замкнули кольцо. Не многим татарам удалось избежать гибели. Обозленные поражением, они живым закопали в землю своего темника, которого отыскали идущие вместе с войском Мстислава половцы и притащили к князю.

На вопрос Мстислава Удалого о численности воинов хана Джебе татарский темник, выпятив губу и важно выставив живот, хотя до того был жалок и еле дышал, презрительно ответил:

— Воинов у хана что песка в Черной пустыне, что звезд в небе… Разве под силу смертному посчитать звезды?

— Отдай нам его, князь! — взмолились половцы. — Это он отрубил голову хану Кончаковичу. И не в честном бою, а раненому и плененному, связанному веревками по рукам и ногам.

Мстислав разрешающе махнул рукой:

— Забирайте!

Сбив ударом на землю, извивающегося и верещащего от ужаса татарского темника половцы на аркане поволокли к своему полку.

Отправив гонца с известием о первой победе, Мстислав повел войско к Калке. Перейдя речку вброд, князь последовал дальше на восток.

Основное войско шло следом, растянувшись по степи. Лишь перейдя Калку, они решили стать лагерем, чтобы собрать всех. Остановился на отдых и Мстислав Удалой, понимая, что удалился от главных объединенных сил далеко и это могло быть опасным. Но дождаться князей ему было не суждено. Отдых был прерван лихим налетом татар. Из близ расположенной ложбины выскочило до сотни всадников. Улюлюкая и меча стрелы, они понеслись к передовому полку. Схлестнувшись в яростной сече, татары развернулись и скрылись в ложбинке. Полк, ведомый князем Даниилом, начал преследование. Остальные полки, влекомые общим порывом, тоже устремились в ложбину.

«Эх, неспроста так скоро откатились татары! Не ловушка ли? Не хитрость ли какая?» — запоздало мелькнула мысль, но, повинуясь общему стремлению разгромить врага, Мстислав Удалой лишь нахлестывал плеткой коня.

Ложбинка, расширяясь, сбегала к пойме высохшей речки. Конь вынес Мстислава на простор. Предчувствие не обмануло его: всю пойму, насколько хватало глаз, заполонило татарское войско. Словно студень, тронутый случайно, оно колыхалось живой серой массой.

Мстислав видел, что полк Даниила Романовича уже рубится с войском татар отчаянно и обреченно, а сам молодой князь, раненный в грудь, в первых рядах. Вступили в неравное сражение полки князя Олега и Мстислава Немого. Вот и половцы схлестнулись в кровавой сече с татарами. Но мало, слишком мало было воинов у Мстислава Мстиславича.

«Старого коня провели на мякине», — корил он себя, видя, как редеют полки русские, как один за другим падают под копыта лошадей поникшие тела ратников, как медленно и неотвратимо, мелкой рысью, обтекают с обеих сторон татарские всадники бьющихся в смертельной схватке русских воинов. Первыми не выдержали натиска половцы. Они повернули и, внося сумятицу в ряды сражающихся, устремились в ложбину. За ними повернул коня истекающий кровью Даниил Романович. Видно, молодость, жажда жизни взяли верх над долгом, и князь показал спину врагу. Следом за ним обратились в бегство и его воины. Мстислав Удалой попытался было удержать покидавших поле сражения воинов, но волна бегущих захлестнула его, развернула и понесла за собой. Впервые именитый князь бежал с поля битвы, не по своей воле, но бежал.

Между тем основное войско русских князей переправилось через Калку и стало на отдых. Мстислав Романович решил не вести войско дальше, пока не поступило известие от Мстислава Удалого. Он огородил свои полки частоколом и призвал последовать его примеру других князей. Но те только посмеивались над киевским князем, называя его между собой «осторожным старым лисом». Чтобы еще больше обезопасить себя, Мстислав Романович послал воеводу Яруна с полком половцев в степь, чтобы те упредили загодя о приближении татарской орды.

Все дальше и дальше уходили половцы, а передового войска, ведомого князем галичским, отыскать не смогли. Вскоре они натолкнулись на татарский дозор и, окружив его, приступили к уничтожению. Увлеченные сражением, они не заметили, как в степи все явственнее проступали из зыбкого дрожащего марева полчища татар. Когда же гул от тысяч лошадиных копыт пересилил шум идущего сражения, уже поздно было отправлять гонцов с известием. Сметенные ударом передовых татарских полков, половцы спешно отступили. Не жалея коней, гонимые страхом, они понеслись к Калке, ведя за собой татар.

Ворвавшись в лагерь русских князей, татары учинили резню. Отчаянно сражавшиеся дружинники не смогли сдержать все прибывающих и прибывающих татарских всадников. Спасаясь, оборонявшиеся переправились через Калку и пошли по степи всяк своим путем, что и погубило почти всех. Только киевский князь Мстислав Романович со своим зятем Андреем и дубровичским князем Александром не растерялись. Они спешно принялись укреплять свой лагерь: обкладывать для крепости частокол камнем, перед ним устраивать «волчьи ямы», даже начали копать ров. Татары, занятые преследованием русских полков, против укрепленного лагеря оставили только два небольших отряда воевод Чигирхана и Тешухана, которые не особенно ретиво стремились завладеть лагерем русских князей. Три дня и три ночи Мстислав Романович со своими дружинниками отражал приступы татар и даже сам неоднократно выводил пешцев за частокол, жалил больно и дерзко. Даже после того, как подошло подкрепление к татарам, и то они не смогли победить насмерть стоявших воинов. И тогда враги прибегнули к самой излюбленной своей тактике — хитрости и вероломству. В лагерь к русским был направлен предводитель бродников Плоскиня. Он уговорил князей сдаться на выкуп, целовал крест, что все останутся живы. После долгих раздумий и жарких споров киевский князь приказал своим воинам оставить оружие в укрепленном лагере и выйти на милость татар. Князья были схвачены, связаны и брошены под дощатый настил, на котором пировали татарские темники, празднуя победу над русскими. Так и задохнулись они под неимоверной тяжестью. А безоружные дружинники были безжалостно порублены татарами. Те делали эту страшную работу спокойно, по-хозяйски отделяя голову от тела так, чтобы не испортить одежду.

Еще шестеро князей были убиты во время бегства, а князь Мстислав Удалой с небольшой частью войска вышел к Днепру, где были оставлены лодки и насады. Взяв малое их число, чтобы переправиться, остальные князь приказал сжечь. Татары, подойдя к горевшим остовам речных судов, покричали, погрозили кулаками от злости вслед ускользающей добыче, но преодолевать Днепр вплавь не рискнули.

Позже, дойдя до Новгорода-Святополчского и разорив его, они повернули на восток и, все уничтожая на своем пути, ушли в Монголию.

4.

Василька ростовский, несмотря на предостережение великого князя, торопил свое небольшое войско, боясь опоздать. Он горел страстным желанием стать рядом с именитыми князьями, чтобы под сенью их славы прославиться и самому, чтобы на Руси заговорили и о нем. Под Черниговом он встретил около сотни измученных, оборванных, грязных от дорожной пыли мужиков. Поддерживая под руки обессилевших, неся на руках раненых, они брели по дороге. Это были остатки новгород-северской дружины. От них-то Василька и узнал о трагедии на Калке. Продолжать путь к Днепру не имело смысла, и молодой князь увел свою дружину в Ростов.

Андрейка.

1.

Татары, наведя ужас и опустошив Поднепровье, ушли на восток. Русь замерла в тревожном ожидании и недоумении: чем прогневили тебя, Господи, люди русские, что ниспослал ты вслед за татарами в лето жару несусветную, повлекшую пожары страшные, все поглощающие? Дымы застлали небо, птицы падали замертво с небес, звери выходили из горящих лесов обгорелые, чумные, с вытекшими от жары глазами. Люди покидали обжитые места и уходили в земли чужие, а над всем над этим в сумерках на западе появлялась огромная яркая звезда с сияющим хвостом, сея в сердцах людских страх, отчаяние и неверие в завтрашний день. В церквях и монастырях день и ночь молили Спасителя о милости к грешным.

С надеждой взирали владимирцы на великого князя Юрия Всеволодовича, видя его молящимся в Успенском соборе или в задумчивости сидящим на берегу реки. А было над чем подумать князю. Опять Новгород козни строит супротив Всеволода — старшего сына великого князя. Но в этот раз Юрий решил наказать новгородцев строго. Он тайно послал гонца к сыну с повелением покинуть неугомонный город. Всеволод, следуя отцовской воле, сел в Торжке с боярами и малой дружиной, пришедшей с ним из Владимира. Туда же пришли с войском Юрий Всеволодович, Ярослав — князь Переяславля-Залесского, Василька ростовский и шурин великого князя Михаил черниговский. Прознав про княжеские дружины, собранные в Торжке, новгородцы забеспокоились. К великому князю поспешили послы новгородские. На просьбу покинуть Торжок и вернуть на новгородский стол Всеволода Юрий ответил: «Не пожелали вы сына моего на Ярославовом дворище, воле моей супротивничаете… Ничто! Поил я коней своих Тверцею: напою Волховом! А одумаетесь, то выдайте мне на ряды зачинщиков!».

Но новгородцы, несмотря на княжескую угрозу и многотысячное войско, остались верными своему строптивому, непокорному нраву. Через другое посольство они ответили Юрию Всеволодовичу: «Князь! Мы тебе кланяемся, но своих братьев не выдадим. Дерзнешь ли на кровопролитие? У тебя меч, у нас головы: умрем за Святую Софию!», а сами тем временем в спешном порядке собрали ополчение, укрепили стены города, дружиной заняли важные места на пути к Торжку и затаились. Юрий мог бы смирить новгородцев силой, но, поразмыслив, принял третье новгородское посольство. Забрав в наказание городскую казну, он дал Новгороду нового князя — Михаила черниговского, чему новгородцы были несказанно рады, ибо князь тот был тих, смирен, умен и справедлив. Юрий же вернулся во Владимир.

Великий князь все чаще в последнее время просиживал над книгами и свитками в харатейной палате. Книжная мудрость давалась ему нелегко, но упорство и настойчивость делали свое дело: он познавал одну книгу за другой. Раз за разом Юрий возвращался к «Ярославовой правде», не соглашаясь с ней во многом и правя ее новыми законами. С великим вниманием перечитывал он наставления своего старшего брата Константина, удивляясь его учености и прозорливости, а в хорошем настроении читал переводы греческих историков-мыслителей. Особенно полюбил он книгу о великом человеке древности — Александре Македонском, восхищаясь его подвигами и завидуя полководческому гению.

Вот и сегодня, в тихий осенний вечер, он сидел у раскрытого окна и читал «Александрину». Размышляя над прочитанным, сравнивая деяния Александра со своими, Юрий Всеволодович искал оправдание совершенным ошибкам, напрасно пролитой крови, неосуществленным планам. Удивляясь грандиозности замыслов Александра, упорству, с которым тот шел к намеченной цели, Юрий и сам планировал будущие походы: против мордвы и черемисов, волжских булгар и рыцарей-крестоносцев.

Быстро темнело. Строчки набегали одна на другую.

«Глаза слабеют, не то что в молодости, при свете звезд мог читать».

— Э-эх, — глубоко вздохнул князь и потянулся, расправляя затекшую от долгого сидения спину. — Огня принесите! — крикнул он, и тут же, словно только и ждал приказа Юрия Всеволодовича, на пороге харатейной со свечой в руке вырос Федор — малый шестнадцати лет, высокий и худой, в одежде чернеца. Вот уже более года он корпел над свитками и книгами ромейскими, составляя с них списки. Несмотря на отроческий возраст, Федор был смышлен, знал письмо ромейское и имел быструю руку. Поставив свечу в глиняную чашку, отрок поклонился князю.

— Дозволь, государь, слово молвить?

— Чего еще? — недовольный, что его отрывают от книги, поднял голову князь.

— На крыльце твоего разрешения дожидается человек. Говорит, что старинный знакомец твой. А зовут его Федор, Афанасия сын.

— Один?

— Нет, государь. С ним отрок.

— Веди! — приказал Юрий Всеволодович.

Вскоре в харатейную палату вошли двое: Федор Афанасьевич — седовласый, постаревший, ссутулившийся, а позади него — невысокого роста, в сером полукафтане и поярковой шапке на голове мальчишка.

— Неужто пятнадцать лет минуло? — оглядывая с ног до головы вошедших, спросил Юрий Всеволодович.

— Да, великий князь. Годы, что песок сквозь пальцы, текут — не удержать.

— Слово мое не забыл, коли не один пришел.

— Да как можно, великий князь. Волю твою исполнил: привел внука. Пятнадцать ему от роду, — с придыхом ответил Федор Афанасьевич и закашлялся.

— А ну, покажись, молодец, выйди на свет, — приказал Юрий Всеволодович пареньку. Тот шагнул из-за спины Федора Афанасьевича, заслонив его. — Ого, как вытянулся! Хорош! Почто оделся-то так?

— Так зори холодные, государь, потому и кафтан, — дрожащим от волнения голосом ответил Андрей.

Князь улыбнулся и задумчиво произнес:

— А глаза-то материнские: черные, большие, и голосом в мать пошел.

— В остальном на отца похож, — подал из-за спины Андрея голос Федор Афанасьевич.

— Верно, — согласился Юрий Всеволодович, — только отец в его годы помельче был в плечах, послабее…

— Прости, великий князь, что без дозволения говорю, но отец мой в пятнадцать лет уже головы половецкие крушил и ростом на две головы выше меня был, — отчаянно тряхнув головой, скороговоркой произнес Андрей и, повернувшись к Федору Афанасьевичу, призывно протянул руки: — Так ведь, деда?

— Так, сынок. Только князю перечить не след.

— Ничего, — снисходительно улыбнулся Юрий Всеволодович. — Это хорошо, что Андрей за отца стоит. Так оно и должно. А что, матушка твоя жива ли?

— А то как же, жива-здорова, кланяется тебе, великий князь.

— Почто же с собой Дубраву не взяли?

— Матушка на хозяйстве, а деда меня в стольный град привез. Говорит, что службу мне дашь.

— Дам, — рассмеялся князь. — Только, смотрю, уж больно ты прыток. Сам-то какой службы желаешь: ратной, как отец, или по торговому делу, как дед?

— Ратной, государь! — горячо воскликнул Андрей. — Мечом служить тебе хочу, жизни за тебя не пожалею!

— Верю, — посуровел Юрий Всеволодович. — Потому пойдешь ты в сотню гридей моей охраны. Отец твой тоже с гридей начинал, а ноне вон как вознесся — боярин посольского чина.

Андрей опустился на колени и стукнулся лбом об пол.

— Вставай, вставай, нечего одежду марать, — улыбнулся князь, поднимая с колен Андрея. — А скажи-ка мне, сынок, сподобился ли грамоте?

— А то как же, государь! — горделиво повел плечами отрок. — Деда меня обучил разуметь писаный слог, а еще речи ромейской. Когда же батюшка жил зиму с нами, то наставлял меня ратному делу и языку булгарскому.

— Да ты, как я погляжу, книгочей знатный?!

— Нет, государь, учение мне в тягость. Вот бы на коня да в Дикое поле поганых бить — это по мне. А над свитками просиживать, токмо штаны протирать.

— Так не сидел бы, коли в тягость, — рассмеялся Юрий, глядя на простоватое мальчишеское лицо.

— Ага! Тебе легко говорить, ты — князь. А я заикнись токмо, матушка так поленом отходит…

— Неужто бьет? — удивился Юрий Всеволодович.

— Не-е-ет, грозится только.

— А ты с этих угроз вон какой взрос! — подал голос Федор Афанасьевич и, обращаясь к великому князю, добавил: — Бог дал Андрею всего в меру: и здоровья, и ума, и смекалки, и силы. Дубрава с договором нашим смирилась и благословила сына в путь-дороженьку. Мне же наказала, коли ты не супротив, великий князь, быть подле внука, пока в силу не войдет.

— Живи, Федор Афанасьевич, тебе всегда рад. Дубраве же отпиши, что коли надумает жить подле сына, пусть едет.

— Благодарю, великий князь, отпишу непременно, — склонил седую голову Федор Афанасьевич. — Пойдем мы? — неуверенно спросил он, видя, что князь утомлен и черные круги пролегли под глазами. — Тебе, поди, почивать пора?

— Да нет, — улыбнулся князь в бороду. — Я еще посижу над книгой, а вы ступайте. Утром сведу со своим старшим сыном Всеволодом. С ним и науку ратную одолевать тебе, Андрей, рядом, и в сражения ходить. Такова твоя служба будет. Идите! — махнул рукой великий князь.

Глядя вслед выходившим из горницы, подумал: «Родная кровь, а все-таки чужой. Даже не дрогнуло ничего в груди при виде его. Может, Дубрава мне такой же глянется?».

2.

Андрейка быстро освоился в княжеском тереме и сдружился с княжичами: Всеволодом, Мстиславом, младшим — Владимиром. Особенно крепко к нему привязался младшенький из Юрьевичей. Владимир ходил за Андреем следом, во всем подражая ему. Андрей тоже полюбил смышленого, забавного малыша, любознательного и непоседливого. Частенько, забравшись с ним в сенник княжеской конюшни, Андрей рассказывал Владимиру о городах, которые повидал, о диковинных зверях и дальних странах, о которых прочитал в книгах, о нашествии татар и погибели русских князей на Калке.

— Вот вырасту таким большим, как батюшка, — горячился Владимир, сжимая кулачки, — и отмщу убивцам! Я им задам!

Андрей, будучи, по сути, княжеским слугой, быстро сошелся с челядью и гридями охраны, и только Агафья не приняла черноглазого паренька. Она всякий раз при встречах внимательно разглядывала Андрея, находя в его чертах общее со своими детьми: брови — такие же, как у Всеволода; овал лица, нос — как у Владимира; походка схожа с поступью Юрия. Как-то зимой, на Крещение, после долгих поисков Владимира, ушедшего с Андреем с княжеского двора на торг, Агафья, разразившись рыданиями, потребовала удалить со двора своевольного слугу. Великий князь долго молчал, слушая причитания жены, а затем, решившись, сказал:

— Ты Андрюшку не замай! Сын он мне. Никто об этом не знает, и ты забудь. Но, несмотря ни на что, жить он будет здесь. А потому смирись! Такова моя воля!

Агафья, охнув, обмякла и села на пол.

— Да как же это, Господи?! Грех-то какой…

— Грех тот давно замолил, да и не ведал я, что сын у меня растет. И Андрею то неведомо. Ты же, Агафья, относись к нему как хочешь: лежит сердце — люби, нет — терпи, не неволю. Но вида не показывай! — сказал строго князь. — Он — кровь моя и дорог мне, как и твои сыновья. Станет зрелым мужем — пошлю воеводой в Городец, Устину Микуличу на смену. А до того будет жить в тереме.

— Как скажешь, государь, — тихо произнесла Агафья и залилась слезами.

Прошел год, за ним другой. Андрей подрос, раздался в плечах. Не одно девичье сердечко трепетно стучало, когда он проходил мимо, сверкая своими черными глазами, задевая их шутками или дерзким словом. Из-за этого-то и произошел разлад между ним и Всеволодом. Приглянулась и тому, и другому ясноглазая дочь боярина Никифора Зыкова. Девка была гордая, с норовом, предпочла она Андрея, а Всеволоду досадно, что не его. Как же?! Сын великого князя, наследник, а тут какой-то безродный слуга княжеский! Косые взгляды переросли в неприязнь, а от оскорблений словами дело чуть не дошло до кулаков. Чтобы и дальше не обострять отношений между сыновьями, Юрий Всеволодович, призвав старшего, распорядился:

— Я вижу, Андрей, у тебя кулаки чешутся, в драку просятся. Будет тебе драка! Князь Ярослав переяславский любит молодцов вроде тебя. Сам, несмотря на возраст, задирист и нетерпелив, потому и воев в свою дружину подбирает по себе. В прошлом году он литовцев усмирял, а ноне на финнов собрался. Поедешь к нему, письмо тебе дам. Пора ратному делу не по рассказам и книгам учиться, а мечом познавать науку полководческую. Про Александра из Македонии читал?

— Читал, государь.

— Вот тебе и учитель, и пример, и наставник. Молод был македонянин, а велик. Отправляйся в Новгород завтра же. С тобой поедет десяток гридей с подарками для княгини Ростиславы. Их тоже оставлю брату моему. Поживешь у Ярослава, когда нужда приспеет, призову. А теперь иди, — махнул рукой князь, отпуская.

Так Андрей оказался в Новгороде. Князь Ярослав встретил молодого владимирца настороженно, не поверил, что сам великий князь принял такое участие в судьбе простого гридя. Позже через своих людей во Владимире дознался правды, а приглядевшись к юноше, приблизил его. В походе на финнов Андрей водил за собой сотню конных дружинников, таких же, как и он, молодых, горячих, безрассудной храбрости. Именно его сотня дерзким налетом разгромила большое селение финнов, выставивших ополчение в пять сотен. Обойдя засеку, молодые дружинники неожиданно обрушились на обороняющихся, свистом и улюлюканьем нагоняя страх и внося сумятицу в их ряды. Финны дрогнули и, бросая оружие, побежали. Золота и серебра в селении не оказалось, но пленных взяли столь много, что удержать всех было не под силу дружинникам, и часть из них Андрей отпустил вольно.

Ярослав был доволен молодым владимирцем и по окончании похода одарил его щедро. Андрей купил себе дом в Славянском конце Новгорода и слугу заимел — быстрого на ноги и вороватого на руку. Но этот грех по доброте своей Андрей прощал ему.

На следующий год Ярослав опять водил новгородскую дружину на финнов, чтобы отомстить им за учиненное разорение Олонецкой земли. Но ладожский посадник разбил двухтысячное войско финнов, а его остатки, укрывшись в лесах, добили ижорцы и корелы. Ярослав же, простояв праздно на Неве, ушел в Новгород.

Грохнув дверью, в светлицу влетел Мотя.

— Хозяин, князь Ярослав народ скликает на совет! — вскричал он с порога, обращаясь к лежащему на лавке у раскрытого окна Андрею. После поездки с князем во Псков он вот уже две недели предавался лености. — Народ собирается на архиепископском дворе.

— Чего ему от веча занадобилось? — потягиваясь, спросил Андрей слугу.

— Поговаривают, что князь ополчить мужиков задумал да на Псков идти походом.

— Зачем ему пешцы, коли дружина княжеская без дела мается?

— Вот и я о том же. Должно, брешут мужики про Псков, — махнул рукой Мотя. — Так пойдешь на двор-то? Как-никак князь зовет!

— А то как же. Одежду давай лучшую, что надысь на торгу купил.

— При оружии пойдешь?

— Нет. Но нож засапожный неси, — распорядился Андрей.

Одевшись в новь, в сопровождении Моти он вышел из дома. Новгородцы чинно, не торопясь, группами и по одному следовали к площади перед архиепископским двором. В общий поток влился и Андрей. Он шел так же не спеша, прислушиваясь к разговорам.

— А князь-то Ярослав вконец от рук отбился, своеволичает. То супротив Литвы ему войско ополчи, то супротив финнов, — возмущаясь, обратился впереди идущий мужик, по-видимому, из купцов, к своему товарищу. Тот, соглашаясь, затряс бородой:

— И не говори, сосед. Одни расходы с ним. Из похода полон привел немалый, а прибыли-то никакой. Никому мужиков, баб, ни детишек бусурманских не надобно. А везти их к арабам на продажу выгода невелика, а риск немалый: шиши на дорогах, бродники, булгары, а тут еще и татарва объявилась.

— Верно говоришь, сосед. Князя надо поспокойнее, попокладистее.

«Вот так дела-а! — почесал затылок Андрей. — Неужто князя Ярослава со стола погонят? Князь норовист, на расправу скор. Кабы кровью дело не обернулось».

Андрей прибавил шаг и вскоре вышел на площадь, волнующуюся народом. С трудом протиснулся он к распахнутым воротам архиепископского двора. Далее из-за скученности пройти не представлялось никакой возможности, а народ все прибывал.

Мотя, притиснутый телами к спине своего хозяина, недовольно ворчал:

— Почто народ здесь собрал? Есть же место на Ярославовом дворище…

Вскоре на крыльцо архиепископского терема взошел князь Ярослав. Обозрев орлиным взором двор и площадь, он поднял руку, призывая к тишине.

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! — зычно выкрикнул князь. — Пришел к тебе с жалобой на Псков. Небо свидетель, что не было даже в помыслах моих учинить зло псковитянам. Не оковы вез я во Псков, а дары, овощи и наволоки [63] . Псковитяне же отринули мою заботу о них, оскорбили недоверием и наговорами. Оскорбленная честь моя требует мести. Неужто Новгород простит Пскову нанесеннное его князю оскорбление?! — вопрошал Ярослав, обращаясь к народу. — Неужто смирится с уничижением?

Над скоплением новгородцев нависла тишина. Каждый понимал, к чему может привести желание князя помститься псковитянам, и потому новгородцы молчали.

— Чего же ты хочешь, князь? — выкрикнул кто-то из мужиков.

— Ополчения! — рявкнул князь. — Водил я вас на ворога не единожды по вашей воле, теперь настал мой черед!

— Не слишком ли велика плата за честь княжескую?

— Чего поперся, князь, во Псков? Какая нелегкая тебя понесла?

— Хватит кровушкой нашей честь княжескую тешить! Не хотим! — раздались возмущенные выкрики. Новгородцы зашумели, заволновались.

Князь хотел было напомнить, что он проливал кровь за Великий Новгород, но его никто не слушал. Всяк кричал свое:

— Не хотим!

— Долой!

— Гнать Ярослава из Новугорода! Взашей его!

Князь от досады и обиды погрозил толпе кулаком, рванул с головы шапку и швырнул ее под ноги.

— Видит Бог, с добром пришел я к тебе, Великий Новгород, но ты своеволен и глуп! Тешься собой! — И, сделав паузу, угрожающе добавил: — Пока еще есть время.

Ярослав резко повернулся и ушел в терем. Народ еще покричал, поволновался, но, не видя князя, разошелся.

— Вот что, Мотька, дуй-ка ты домой. Пожитки наши перетащи на двор купца Ермила Стогуда, у меня с ним договор, а лошадей и оружие доставь на княжеский двор. Там заночуем, коли удастся поспать ноне. Поспеши, одежду, что в поход беру, тоже прихвати! — уже вслед убегавшему слуге крикнул Андрей.

Утром новгородцы были удивлены и ошеломлены: площади и улицы города заполонили вооруженные дружинники из Переяславля, по зову князя пришедшие ночью. Когда лучшие градские люди пришли, возмущенные, к Ярославу, то тот заявил, что дружина его в Новгороде по зову его и поведет он ее на немецких рыцарей. В поход тот князь зовет и новгородцев, и псковитян. Новгородцы не поверили заверениям и призывам Ярослава. Они были недовольны тем, что с приходом большого войска цены на хлеб, мясо, овощи возросли неимоверно и стали недоступны большинству горожан. А псковитяне, зная, что Ярослав способен на коварство и жестокость, заручились поддержкой рыцарей рижского ордена. Когда же князь потребовал выдать ему клеветников и самим идти на Ригу, то псковитяне ответили ему отказом и, как бы в насмешку, прислали со своим решением только одного человека. Грек — так звали посла Пскова — зачитал ответ псковитян:

«Князь Ярослав! Клянемся тебе и друзьям-новгородцам, что братьев своих не выдадим и в поход не пойдем, ибо свеи нам союзники. Вы осаждали Колывань, Кеси и Медвежью Голову, но брали везде не города, а деньги. Раздражив неприятелей, сами уходили домой, а мы за вас терпели беду. Наши горожане положили свои головы на берегах Чудского озера, другие были отведены в плен. Теперь восстаете против нас, но мы готовы ополчиться со Святою Богородицею. Идите, лейте кровь нашу, берите в плен жен и детей: вы не лучше поганых!».

Ярослав был возмущен ответом Пскова. Он приказал ударить в вечевой колокол.

Новгородцы собрались на Ярославовом дворище обозленные, негодующие, ибо князь обещал вывести переяславскую дружину за стены города, но не исполнил своего обещания. Когда же он зачитал послание псковитян и потребовал ополчить новгородскую дружину, то заполненная народом площадь всколыхнулась ревом тысяч глоток:

— Псков нам не надобен!

— Князь! Уводи дружину и уходи сам из Новугорода!

— Долой! — кричали новгородцы, надрываясь.

Подогреваемая криками толпа противников Ярослава угрожающе надвинулась на степень, на которой стоял князь. Немногочисленную охрану притиснули к каменной глыбе.

Ярослав был бледен, смотрел исподлобья. Он понимал, что два десятка гридей охраны не остановят разъяренных новгородцев, а переяславские дружинники хотя и были недалеко, да пребывали в неведении. Князя могло спасти только чудо, и оно свершилось.

На высокую степень новгородского веча, поддерживаемый чернецами, с величайшим трудом поднялся владыка новгородский Антоний. Сняв с груди большой серебряный крест, он простер его над толпой, и словно выросла стена непреодолимая, о которую разбился гнев народный и негодование. Толпа стихла. Голос Антония был тих и понятен немногим. Но то, о чем он говорил, мгновенно разносилось по площади из уст в уста.

— Дети мои, — угадывали слова впереди стоящие. — Смирите злобу свою, ибо говорит в вас не забота о благе, а гордыня. Пагубны ваши действа и греховны помыслы. Не гневите Бога! Расходитесь по домам!

И на удивление, потолкавшись еще немного и посудача, горожане начали расходиться.

— Уходи из Новгорода и ты, князь. Не след тебе вдругоряд испытывать судьбу.

Ярослав склонил голову:

— Благослови, отче.

Антоний перекрестил князя и уже совсем ослабевшим голосом произнес:

— Прощай, князь. Больше не свидимся. Путь мой в Хутенский монастырь. Знать, грешен. Лишил Господь и сил, и голоса. Прощай.

Это были последние слова, произнесенные Антонием. Больше никто его не видел и не слышал. До самой смерти он не покидал своей маленькой кельи и не произнес ни слова. А Ярослав на следующее утро, оставив своих сыновей Федора и Александра в княжеском тереме под присмотром бояр, увел дружину в Переяславль-Залесский. В Новгороде, наряду с боярами-воспитателями и слугами, князь оставил и Андрея, доверив ему и еще двум десяткам гридей охрану княжичей.

3.

Лето стояло жаркое, хлеба сохли, и народ молил Господа о дожде. Наконец в начале августа небо затянули тучи, и хлынул на иссохшую, потрескавшуюся от зноя землю долгожданный дождь. Он лил день, два, три… лил неделю, месяц. Хлеба полегли и гнили от влаги. Даже первый покос, хотя и скудный, и тот погиб. Голод угрожающе надвинулся на новгородцев.

Небо словно прохудилось. Прошли сентябрь, октябрь, а дождь все лил и лил не переставая.

— Откуда напасть такая на нас навалилась? — недоумевали новгородцы. — За какую такую провинность нас Господь карает?

Поползли слухи, что виной всему владыка Арсений, сменивший онемевшего Антония. Разгневанные новгородцы выволокли Арсения из архиепископского дома и поволокли к полуразрушенному наводнением мосту через Волхов, чтобы бросить его в воду. Но священнослужитель вырвался и скрылся в Софийском соборе, а оттуда тайно перешел в Хутынский монастырь.

Новгородцы, обеспокоенные надвигающимся голодом, непрекращающимися дождями, отправили посольство в Переяславль-Залесский звать князя Ярослава на стол, но тот отказался, а Андрей по тайному повелению князя вывез княжичей из города и тем самым еще больше озадачил горожан. Спешно собрали вече. Судили-рядили и решили пригласить на княжеский стол черниговского князя Михаила. Но посольство новгородцев было перехвачено дружинниками князя смоленского, друга Ярослава, и брошено в земляную яму.

Докатились невеселые новгородские новости и до Чернигова. Князь Михаил, попировав на свадьбе своей дочери, сосватанной за ростовского князя Василия Константиновича, поспешил в Новгород. Своим согласием сесть на княжеский стол он успокоил новгородцев, а клятвенно заверив вече, что не нарушит прав и вольностей, данных городу еще Великим Ярославом, поверг их в восторг. В каждом доме славили Михаила и благодарили Господа за то, что ниспослал им такого князя. Новгородцы настолько обрадовались приходу черниговского князя, что не тронули приверженцев Ярослава, лишь наложили на них денежную пеню: в наказание те должны были построить новый мост через Волхов.

Утихомирив новгородцев, Михаил предложил избрать им на место Антония, неспособного по немоте управлять епархией, иного архиепископа. Страсти разгорелись при выборах нешуточные: одни хотели иметь владыкой волынского Иоасафа, другие — диакона Спиридона, славного благочестием, а третьи желали видеть владыкой Грека. Судьбу архиепископа решил выбор: сын Михаила Ростислав с алтаря Святой Софии снял два жребия, оставив третий. На лоскутке выделанной кожи значилось имя — Спиридон. Таким образом, волей случая и провидения Господня архиепископом стал диакон, шагнув из низов на самый верх.

Князь Михаил всего неделю пробыл в Новгороде. Его ожидали дела и заботы Южной Руси, и потому, оставив на новгородском столе своего малолетнего сына, он вернулся в Чернигов.

4.

— Чего ты сиднем сидишь, словно сыч на суку, в этом захудалом уделе? — наседала на мужа Ростислава. После вторых родов она еще больше раздобрела, налилась женственной силой и спокойной, неброской красотой. Слава отца — Мстислава Удалого — не давала ей покоя. Ростислава хотела лучшей доли для себя и своих сыновей. Но на пути к славе и богатству стоял Юрий Всеволодович, великий князь владимирский. — Брат-то твой уделы сыновцам раздаривает, только наших сыновей не видит.

— Малы еще. Подрастут, и им уделы найдутся, — отмахнулся от жены Ярослав.

— Как же, расстарался для тебя Юрий. Своим-то сыновьям уделы дал многолюдны, богаты, от рубежей подале. А внуки появятся, и им земли надобно.

— Чего ты от меня хочешь? К чему речи твои, не пойму? — затряс головой Ярослав.

— К тому речь, что под лежачий камень вода не течет, и, сидя в Переяславле, великокняжеского стола не добудешь. Юрий силен своими уделами: Ростовом, Суздалем, Смоленском… А забрать у него Ростов что руку отсечь.

— Так в Ростове Василька сидит!

— То-то и оно. Да после Калки Василька Константинович уже не тот, нет веры у него в Юрия. Татарский меч веру ту порушил. Да и братец его, Всеволод, тоже дядей не больно доволен: самый беспокойный и самый дальний удел дал — Переяславль Южный. Время пришло Константиновичей под свою руку взять. Да и с братом твоим Святославом надо бы повидаться.

— Да нет, Святослав ноне в чести у Юрия, а вот с Иваном встретиться надо.

— И хорошо, — потеплела голосом Ростислава. — Позови на княжеский постриг. Не откажут, чай. Александру уже время ратную науку постигать. А в Ростов сам поезжай, навести Василия, с молодой женой поздравь, подарков отвези. Всеволоду-де письмо отпиши, к себе позови, приласкай, посули Суздаль в удел, коли за тобой пойдет. А я поеду в Торческ к отцу. Князь Мстислав хотя и отдал Галич королевичу Андрею, да все Понизовье под ним, и Киев, коли что, его поддержит.

В тот же день Ярослав ускакал в Ростов, а княгиня засобиралась в путь-дорогу, но выехать не успела: князь Мстислав Мстиславич по пути в Киев заболел и умер, успевши перед кончиной постричься в схиму. Похоронили великого князя тихо, скромно, в построенной им некогда церкви Святого Креста в Киеве.

Усилия и время были потрачены Ярославом не напрасно. Василька согласился прийти на зов с дружиной, Всеволод тоже откликнулся на приглашение. Только брат Иван встревожился, когда Ярослав предложил пойти ему против Юрия.

Андрей, после того как вывез тайно из Новгорода сыновей князя, был обласкан Ярославом и еще больше приближен. Князь стал поручать ему дела тайные, требующие верности, молчания и отчаянной храбрости. Именно он отвез приглашение князя в Переяславль Южный, был вместе с ним и в Ростове, не хотел, но волею случая стал свидетелем разговора Ярослава с Иваном. Он понимал, что готовится предательство, что прольется кровь, что великий князь не уступит Владимира и надо выбирать, за кого стоять. За Ярослава или за Юрия? От невеселых дум гудела голова. Наконец он решился. Не спеша, обстоятельно, обдумывая каждое слово, он описал шаг за шагом свое двухлетнее пребывание на службе у Ярослава. Андрей не винился. Великий князь велел ему служить Ярославу, и он служил. Но Андрей не хотел крови и не мог изменить человеку, которому служил дед, служил отец.

Передавая послание своему слуге, он строго наказал:

— В этом письме моя жизнь и моя смерть. Передашь его великому князю — жить мне, завладеет им кто-либо — смерть. Поезжай и помни об этом.

Через неделю Мотя вернулся.

— Что сказал великий князь на послание? — в нетерпении спросил Андрей слугу.

— Ничего, — развел руками Мотя. — Наказал, чтобы ты берег себя и что скоро он тебя призовет.

А еще через неделю прискакал гонец из Владимира. Великий князь повелел брату прибыть немедля в Суздаль для совета. Ярослав, как ни жаль было ему покидать Переяславля-Залесского, повиновался великому князю.

Когда Ярослав приехал в Суздаль и, обнявшись с Юрием, вошел в просторную горницу, все стало ясно: на лавке с поникшими головами сидели Василька и Всеволод, а прислонившись плечом к стене и сложив руки на груди, стоял Иван.

— Сядь! — указал Юрий на столец, стоявший посередине горницы. Насупившись и тяжело задышав, Ярослав опустился на указанное место. — Призвал я тебя и Ивана, сыновей Константиновых, чтобы спросить: почто супротив меня замыслили зло? Не им говорю о том, — кивнул князь в сторону племянников, — а вам, братьям моим единокровным. Неужто Липицы мало, крови, пролитой в замятне?

— Так я же повинился, — буркнул Иван и, насупившись, отвернулся к окну.

— По молодости, по горячности пошел я супротив Константина. Не раз пожалел о том и покаялся, — продолжал Юрий. — Тебя, Ярослав, и тебя, Иван, в грех тогда ввел. Но ноне-то седина в бороде, разум воителя и мужа. Неужто тебе, Ярослав, земли мало, власти? Переяславль — удел не из последних, Новгород был под тобой, чего же еще надо? Великокняжеского стола? Коли был бы я уверен, что распорядишься им во благо, сам бы посадил тебя во Владимире. Но зная твой нрав, видя, как поступал ты с новгородцами, не единожды призывавшими тебя на княжеский стол, не вправе допустить до великого княжения. А посему у тебя два пути из этой горницы: либо в поруб, либо ко кресту.

— А коли клятву нарушу? — просипел Ярослав, бросив исподлобья недобрый взгляд на брата.

— Бог тебе судья.

— Говоришь, Бог, но судишь меня ты!

— Не сужу, а хочу предостеречь тебя от еще большего греха.

— Что будет с Васильком и Всеволодом?

— Ничего. Я их уже простил. Василий пойдет в свой удел в Ростов, а Всеволод будет жить подле меня.

— А как же Переяславль Южный?

— В этот удел поедет Святослав, — твердо ответил Юрий. — Ему ноне тягостно. Жену свою он отпустил в Муром к отцу. Пожелала та стать монахиней и неделю тому приняла постриг. Но не о них речь. Ярослав, что ты решил?

— Выбор у меня невелик, — усмехнулся переяславский князь. — Я выбираю крест, но коли приспеет нужда, меня с дружиной не жди, не приду.

Ярослав встал, обвел присутствующих насмешливым взглядом и, сдвинув отороченную куньим мехом шапку, облегченно выдохнул:

— Я готов. Где священник?

— Ждет в соборе.

— Пойдем, поклянусь на кресте.

После собора, не прощаясь, Ярослав ускакал в Переяславль. Андрей же остался в Суздале, а позже по приказу Юрия Всеволодовича направился в Городец-Радилов в помощь дряхлеющему день ото дня воеводе городецкому Устину Микуличу.

Мордва.

1.

Могучие сосны и развесистые ели, стрелами вознесясь в небесную синь, перешептывались, чуть шевеля ветвями. От июльской жары не спасала даже тень. Раскаленный воздух дрожал и звенел. В июне прошли ливневые дожди, и сейчас, несмотря на зной, зелень буйствовала, дурманя запахами.

— Что это за гул? — приподняв голову над травой, насторожился Андрей.

— Лежи себе, то пчелы. Должно, рой где-то близко, — лениво ответил ему Мотя, расположившись неподалеку.

— Лошади-то не уйдут?

— Не-а, — потянулся Мотя и, широко раскрыв рот, сладко зевнул. — Я их стреножил, чай, не впервой. — Помолчав, он спросил: — А до Нижнего сколь еще?

— Немного осталось. Вот жару переждем и поедем далее. К заходу солнца будем в Новугороде Низовом. А тебе никак отдыхать прискучило? Так ты языком не чеши попусту, а пойди ягод насобирай. Вона дух-то какой стоит ягодный.

Андрей смежил веки. В памяти всплыл дом, чуть постаревшая, но все такая же красивая мать и совсем высохший и седой дед Федор. Перед отъездом в далекий Городец Андрей заехал на недельку в Лютино, к великой радости родных. За вечерней праздничной трапезой, рассказав обо всем, что произошло с ним за последние два года, Андрей, в свою очередь, спросил:

— А что отец? Здоров ли?

— Здоров, а что с ним содеется, — нарочито громко ответил Федор Афанасьевич и, переглянувшись с Дубравой, добавил: — Надысь гонец от него был, подарков навез, тебе вот меч луноподобный прислал и кинжал — самому князю под стать: каменьями рукоять украшена.

— Я слышал, что он вдругоряд женился и что у него родился сын. Так ли это?

— Не верь слухам, сынок, ибо не всякая правда есть истина, — нравоучительно произнес Федор Афанасьевич. — Придет время, и ты все узнаешь. Верь мне.

«Что же за всеми этими недомолвками и неправдами скрывается? — размышлял Андрей. — Почему, когда я спрашиваю об отце, мать отводит взгляд, а деда начинает говорить загадками? Даже великий князь с усмешкой вспоминает о моем родителе! Городец от Биляра не так уж и далеко, почему бы и не наведаться… с купцами ли или еще с кем-либо добраться до столицы Булгарии?».

Неожиданно плавное течение мыслей было прервано топотом множества ног. Андрей насторожился и приподнялся на локте, высунув голову из высокой травы. Через поляну, направляясь к нему, бежал Мотя, а за ним, догоняя и отсекая от пасшихся лошадей, бежало пятеро мужиков, одетых в серые рубахи, с натянутыми на головы островерхими капюшонами, с длинными палками в руках.

«Мордва! Ишь, чего удумали: Мотьку в полон взять!».

Андрей вскочил и, выхватив меч, пошел навстречу преследователям.

— Беги! Спасайся! — завопил Мотя, увидев своего хозяина. — Их множество!

«Вот беда, много. Пятеро с палками!».

Мотя неожиданно спотыкнулся и кубарем покатился в траву. Не дав приподняться, на него тут же навалился один из мужиков и сноровисто скрутил его веревкой. Остальные же, подбежав к Андрею, окружили его, угрожающе поводя палками. Они не нападали, лишь отслеживали каждый его шаг, каждое движение.

— Что, «белоглазые», не ожидали? Это вам не за безоружным гоняться! — рассмеялся Андрей, оценивая противника.

Он неожиданно прыгнул к ближайшему от него мужику, но тот отскочил в сторону, продолжая угрожать палкой с заостренным и обожженным на огне концом.

— Так и будете бегать, горе-воины? А ну, разойдись!

Подняв меч, Андрей пошел вперед, и, на удивление, ему дали дорогу.

— Это мне больше нравится: одумались, «белоглазые».

Он сделал несколько шагов и остановился: на поляну, заполняя ее, толпами выходили воины. Их было много. Они были везде.

Немного помятых и несколько растерянных Андрея и Мотю подвели к единственно сидящему на коне воину. Он был широкоплеч, коренаст, большеголов, грива буйных его волос перетянута расшитой золотыми бляшками белой лентой, чуть раскосые черные глаза смотрят властно и требовательно, широкий нос, густые усы и окладистая борода с проседью, на плечах плащ, грудь прикрывает медная пластина с кругами, пришитая на доспехи из толстой бычьей кожи, у пояса приторочен короткий меч в ножнах.

— Пургас! — прошелестело среди мордовских воинов, и Андрей догадался: мордовский князь!

Оглядев пленников, Пургас спросил через толмача:

— Почто в землях моих оказались без моего на то дозволения?

Андрей, глядя князю в глаза, смело ответил:

— Шли в Городец, да заплутали. Потому в землях неизведанных оказались.

Князь, важно выпятив губу, не торопясь произнес:

— Мне то ведомо. Из письма, что в переметных сумах вез ты. А скажи, доводилось тебе бывать в городе на двух реках, что князь владимирский самовольством возвел?

— Нет, в этих краях я впервые.

— Может, и так, — согласился Пургас, — но встретились вы на моем пути в неурочный час, потому быть вам в полоне.

Привязав Андрея и Мотю друг к другу веревкой и приставив охрану, их погнали вслед за войском, поторапливая тычками тыльных сторон копий в спины. Было больно и обидно до слез, что вот так, не обагрив вражеской кровью меча, попались в плен.

— Ты спешил к Нижнему Новугороду? — обернулся Андрей к плетущемуся позади него Моте. — Так вот же он, за этими соснами.

— Неужто дозорные не увидят ворога? Поди, на башнях караул несут?

— Должно, пока не видят. Хитрит мордва. Вишь, время-то какое выбрал Пургас для нападения на город — самую жару. Я с великим князем в граде этом бывал, место открытое до стен, да вот беда: ложбинки, впадинки. По нужной-то можно скрытно до самых ворот подобраться. Э-эх, упредить бы…

— Голос не подашь, далеко, никто не услышит. И почто они на Новугород ополчились? Мордва — народ мирный.

— Есть на что сетовать князю Пургасу, — покачал головой Андрей. — Прошлой зимой великий князь с муромским князем Юрием Давыдовичем ходил походом на мордву. Побили их крепко, в полон многих взяли, деревеньки пожгли. Вот они и мстятся. А до того еще и князь Святослав с князем Иваном ходили на «белоглазых», — добавил Андрей.

— А почто мордву «белоглазой» кличут? — заинтересовался Мотя, но Андрей не успел ответить, ибо совсем близко ударили в колокол.

— Никак в Благовещенском монастыре заметили ворога. Слава тебе, Господи! Теперь успели бы ворота затворить, — с тревогой произнес Мотя и, обращаясь к воинам охраны, попросил: — Мужики, подойдем поближе. Посмотреть охота. Туда, туда, — вытянул он связанные руки по направлению к городу, — на опушку!

Мордовским воинам и самим хотелось посмотреть на сражение, и потому они, дергая за веревку пленных, направились к очищенному от леса взгорку, с которого как на ладони был виден город.

— Ого! — невольно вырвалось у Моти. — Стены-то повыше володимирских будут, да и ров, видать, немал. Во-во, мостки убирают! Ай да молодцы! Поспели!

— Молодцы-то молодцы, а только погляди, сколько мордвы пришло, глазом не охватить. И еще подходят мужики.

И правда, обтекая словно остров посреди реки, Благовещенский монастырь, между землянок и изб посада к городу устремились мордовские воины. Прикрываемые лучниками, впереди идущие тащили на плечах длинные еловые бревна, которые, словно ежики, ощетинились множеством коротких обрубленных почти у самого ствола веток. За ними, вооруженные мечами и длинными шестами, следовали самые ловкие, сильные, молодые воины.

— Чего они к крепости скопом бегут? Чай, не птицы, нет крыльев, а без них стену-то не перелететь, — рассмеялся Мотя.

— Рано радуешься, — нахмурил брови Андрей. — Не для забавы бревна и шесты волокут. На приступ пошли. К стенам подступятся, тогда только поворачивайся…

Поднялись вверх и послушно легли через ров бревна, по которым, точно муравьи, побежали воины с шестами. Подбежав к стене и воткнув заостренный конец шеста в землю, они, перебирая по нему руками и упираясь ногами в бревна стены, устремились вверх. Многие нападавшие использовали для этой цели веревки, на конце которых были привязаны железные крюки. Цепляясь ими за крайние бревна или заборала, они также карабкались на стены.

Поначалу защитников было немного, и мордовским воинам удалось захватить отдельные участки стен, но призывно зовущие колокола Благовещенского монастыря и Архангельского собора бросили нижегородцев на стены. Сверху на головы осаждавших обрушились камни, бревна, запели, неся смерть, стрелы, словно мешки с землей, полетели со стен тела убитых и раненых.

Неся потери, мордовские воины отступили.

— Так-то оно лучше, — выдохнул с облегчением Андрей. — Теперь уже нипочем стен не взять, — произнес он уверенно.

До самого позднего вечера продолжались бессмысленные приступы. Только с наступлением темноты князь Пургас отступился от задуманного: забрав тела убитых старшин, запалив посады и Благовещенский монастырь, мордва отошла к своим селениям. В числе немногочисленных пленных по ночному лесу брели Андрей и Мотя. И хотя положение их было незавидным, душа пела: Новгород Земли Низовой устоял!

2.

Селение, в которое привели Андрея и Мотю, было небольшим: десятка три дворов. Избы, срубленные из ели и сосны, стояли в два этажа: на первом — в строе — кладовые, на втором — надстрое — жилье. Они напоминали жилища новгородцев, но у тех над избами торчали трубы, а здесь печных труб не было, а крыши зияли прямоугольными дырами. Видимо, топили лесные жители по-черному.

Пленных подвели к одному из домов, ничем не примечательному, и по высокому крыльцу ввели в сени. Из сеней, темных и низких, ввели в горницу. Прямо перед дверью между двумя окошками стоял большой стол, вокруг горницы от входной двери и до печи — сплошная лавка, над лавкой — полица, где стояли горшки, лежали шапки и еще немало мелочей нашло там свое место. В углу располагалась огромная глинобитная печь, над челом которой в потолке зияла дыра, рядом с печью стоял большой чан. От печи к противоположному углу натянута веревка, по которой двигалась занавеска, отделяя ложницу от общей горницы. Войдя со света в полутемную избу, Андрей поначалу не увидел сидящего в дальнем углу за столом старца — сухого, сгорбленного, белобородого, пока тот сам не подал голос. Судя по тому, что приведшие в избу пленных мордовские мужики кланялись белобородому, звания он был непростого. Мужики заговорили разом, указывая на Андрея и его слугу, старик же сидел молча, прикрыв глаза, слушая всех, не прерывая. Затем он встал, и мужики смолкли. Что-то тихо им сказав, белобородый опять сел на лавку и погрузился в размышления, а мордовские воины, кланяясь, вышли из горницы, оставив пленных одних.

— К чему бы все это? — недоумевая, пожал плечами Мотя. — Весь путь до деревни глаз не спускали, а тут одних оставили.

— Стой и помалкивай, — отмахнулся Андрейка от непонятливого слуги. — Чего нас охранять? Бежать-то некуда! Кругом лес. Не зная дороги, всю жизнь проплутать можно.

Вскоре в горницу вошел мужик. В отличие от плосколобых, светлоглазых, с выступающими скулами мордовских воинов этот был крутолоб, темноволос, с курчавой окладистой бородой, одет в серую шерстяную рубаху и такие же порты. Поклонившись старцу, он сказал, обращаясь к пленным:

— Староста селения отдал вас мне в работники. Посему пошли на мой двор.

— Почто же тебе честь такая? — усмехнулся Мотя, разглядывая мужика.

— Честь невелика, но жить будете сытно, спать под крышей. А почему ко мне, а не на другой двор вас определили, так в том тайны нет. Кому ратные люди нужны? Никому. Знали бы вы ремесло какое, тогда другое дело. Тогда бы вам цены не было, а так… У мордвы земли немерено, да все под лесом. От того хлеба своего сеют мало, больше покупают на Руси и у булгар. Вот я и занялся хлебушком. Валю лес, корчую пни, пашу, сею, тем и живу.

— И давно в селении?

— Давненько. Семнадцать лет как один год. Речь родимую забывать начал. Был в плену у булгар, бежал, а до родных мест так и не дошел. Да ничего, прижился на мордовской земле, женкой обзавелся, хозяйством.

— А в родные места не тянет? — поинтересовался Мотя.

— Поначалу тянуло. Бежал не раз, да ловили. Хозяином-то моим был сам Пургас. Это ноне он — князь, а ранее старостой в этом селе был. Народ здесь мирный, незадиристый, а как пошли на мордву князья володимирские, так Пургас всех под себя и подмял, дружину заимел, в каждом селении по два десятка мужиков под свою руку поставил. Так-то вот. Ну что, пошли? Разговоров еще немало будет. Вечера зимой долги.

В отличие от избы старосты селения у Акинфия, так звали новоявленного хозяина Андрея и Моти, дом был на русский лад: пятистенок, крепко вросший в землю, с резными оконцами и трубой, тяжелые дубовые ворота, поражавшие своей монолитностью, замыкали высокий тын, протянувшийся вокруг двора.

— Такие ворота и пороками не разбить, — покачал головой Андрей, деловито постукивая кулаком в дубовую створку.

— Оно-то так, — согласился Акинфий. — В лесу живем: то зверь забредет, то лихой человек, а за такими воротами спокойнее. Береженого и Бог бережет!

— Неужто один такой большой дом срубил? А тын? Тын-то тоже один ставил?

— Да нет. Одному такое не под силу. Помощники были. Хорошие мужики, суздальские. А два года тому на мордву ходил князь Юрий Всеволодович со своим сыновцем Васильком ростовским, к ним-то работники мои и прибились.

— Чего же сам не ушел? — вставил слово Мотя.

— А зачем? Мне и здесь хорошо. Мордва не обижает, женка детишек нарожала — пятеро. Четыре сына и дочка, старшенькая, — уточнил он. — А вот и она, легка на помине. Цветана, подойди, — позвал Акинфий девушку, вышедшую из сеней на крыльцо избы.

Цветана, несмотря на свой юный возраст, была высокой, стройной, с крупными выразительными чертами лица и округлыми формами. Одета в белую рубаху, украшенную красно-черным орнаментом, вокруг шеи в несколько нитей опускалось ожерелье из ракушек, длинные светлые волосы прижаты налобной повязкой, расшитой бисером.

Девушка, ничуть не смущаясь чужих, незнакомых молодцов, не спеша подошла. Подняв на отца свои огромные, цвета небесной синевы глаза, певуче спросила:

— Чего звал, батюшка?

— Собери скоренько на стол. Господь привел в дом наш земляков из Великой Руси.

— Еда на столе, батюшка. Только негоже за стол сажать таких-то, — сморщила она носик, — больно грязны. Да и чего рабов привечать в избе.

Акинфий, нахмурив брови, твердо произнес:

— То братья мои, не рабы! Я сам в полоне был, и они не своей волей оказались здесь. Так что не гневи меня, а не то повязку на бедро — и замуж!

Девушка, ничуть не испугавшись угроз, повела плечами и не спеша направилась в избу.

— А дочка твоя права: помыться бы с дороги.

— И то, — подхватил Мотя, — речка далеко ли?

— Рядом. За двором. Пошли, провожу, — предложил Акинфий и зашагал к воротам.

3.

Прошел июль. В августе жара спала, но стояла сушь неимоверная. Дважды занимались пожары, но, по счастью, было безветренно, и они затихали сами собой.

Акинфий со своими новыми помощниками работал на пожарище, расчищая выгоревшие участки леса под пашню. Чтобы не бить ноги на переходы, жили здесь же, поставив один большой шалаш для мужчин и чуть поменьше — для Цветаны, готовившей им еду. Акинфий был неутомим в работе, трудился сам, не разгибая спины, и, следуя ему, работали не покладая рук Андрей и Мотя. Поначалу от тяжелой, непривычной работы ныло все тело и казалось, что силы иссякли, но наступало утро, и Акинфий уводил молодцов на новый участок. Кряхтя и охая, они приступали к работе. Цветана была рядом. Она стаскивала обугленные ветви в большую кучу и поджигала ее. Перемазанная сажей, девушка исподволь поглядывала на парней, посмеиваясь над их страданиями. Когда же в полдень сходились для отдыха и обеда в тень шалаша, Цветана встречала их умытая, причесанная, в чистой белой полотняной рубахе у разостланной на земле тряпицы со снедью.

Говорили мало. Работа отнимала все силы. Лишь в редкие вечера, когда к костру, вокруг которого располагались на ночлег мужики, приходил сосед Акинфия Солейка, маленький сухощавый старичок, бортничавший неподалеку от погорелья, разговор оживлялся. Солейка во многих краях бывал, обо многом знал и говорлив был не в меру. Вот и сегодня, рассказав очередную историю, после небольшой паузы он, хитро сузив свои быстрые, слезящиеся от близкого огня глаза, спросил:

— А вы знаете, почему сушь такая стоит, реки и озера мелеют? — И сам себе ответил: — То Пурьгине паза на людей гневается, дождя не дает.

— Кто? Кто? Пурьгиня? Кто такой? Пургаса знаю, паза не знаю. Это ваш князь? — подзадоривая старика на новый рассказ, недоуменно развел руками Мотя.

Солейка осуждающе покачал головой и, устроившись поудобнее на своей вытертой местами медвежьей шкуре, начал:

— Расскажу я вам историю давнюю. Поведал мне ее мой дед, а ему его дед, а тому тоже его дед рассказал. Тянется этот сказ к самому началу жизни, к тому времени, когда Вере паз создал землю, небо, светила на небе развесил, сотворил людей и всякую живность. Трудно ему одному миром управлять, и породил Вере паз себе помощников-сыновей: Нишке паза, которому поручил земное владение, и Пурьгине паза — ему он отдал небо. Сам же предался лености. Два родных брата отличались друг от друга, как небо от земли: Нишке паза был сильным, добрым, красивым. Пурьгине — мал ростом, завистливым, грубым, а кроме того, хромоногим. Он всегда вставал со своей короткой ноги и целый день хмурился, гремел и метал молнии. Вере паз, зная о хромоте сына, подарил ему золотую колесницу и тройку быстрых коней. Передавая подарок, он напутствовал: «Скачи по небу, поливай землю благодатными дождями, громом пугай ослушников, великих же грешников поражай огненными стрелами». Поначалу Пурьгине так и поступал, но со временем возгордился и стал судить людей по своему усмотрению, а чаще всего для забавы, поражая ни в чем не повинных молниями. Взмолились люди, попросили своего заступника Нишке паза, чтобы тот унял своего брата. Но Пурьгине не захотел слушать Нишке и продолжал вершить зло. На беду, приглянулась Пурьгине девушка-красавица Ведява. Каждый вечер она выходила из реки Суры, садилась на прибрежный камень и золотым гребнем расчесывала свои шелковые волосы. Воспылал Пурьгине страстью к Ведяве. Он и уговаривал ее стать ему женой, и грозил, но та, завидев хромоногого, пряталась в омут. Разгневался Пурьгине, стал кружить на своих быстрых конях над Сурой. Завертелось небо, поднялся сильный ветер. Крутясь, он опустился в омут, где жила Ведява, и закружил ее вместе с водой, рыбами, травой придонной, поднял в небо к Пурьгине пазу. После того пошел дождь: падали с неба живые лягушки, рыба всякая, раки и водоросли. Пурьгине не показывался больше на небе. Он прятался в черных грозовых тучах, но дождя не слал на землю. Началась великая зесуха, ибо Ведява покинула землю. Загоревали люди. Пошли они со своей бедой к Нишке, а тот пошел к своему отцу. «На земле засуха, голод, умирают люди и дохнет скот, нет цветов, травы, гибнут птицы, а все потому, что Пурьгине утащил на небо Ведяву», — сказал Нишке. Рассердился Вере паз на сына. Приказал ему вернуть Ведяву на землю. Разверзлось небо, вылилось дождями на землю, с ними вернулась и Ведява. Прошло время, и у Ведявы родилась дочь. Назвали ее Макразь.

Солейка замолчал, переводя дух.

— А дальше-то, дальше что было? — подавшись вперед к рассказчику, воскликнула в нетерпении Цветана.

— Э-э-э, — протянул старик, — это уже другая история. И она о любви.

— Расскажи, — попросила девушка и зарделась румянцем.

— Чего лицо красно? — улыбнулся Солейка. — Неужто кто из молодцов глянулся? — хитро сузил глаза старик, поглядывая многозначительно на Андрея. — И то пора.

— Да нет, дедушка, то от костра огонь обжигает.

— Ну-ну, от костра так от костра. А сказ я тот вам поведаю, чтобы не столько глазам доверялись, а сколько сердце слушали. Макразь росла себе, росла и выросла стройной, красивой, ласковой. Одно плохо: говорила тихо-тихо, словно рыбка, и чтобы ее услышать, нужен слух тонкий.

Пришла и ее девичья весна, с тоской поглядывала она на деревенских парней и девчат, что бегали друг за другом на околице деревни, веселились и миловались. По ночам она стала выходить из воды, садиться на камень, распускать свои косы и расчесывать их золотым гребнем, как это делала ее мать. Однажды вечером парни и девушки пришли водить хороводы у реки. Макразь незаметно вышла из воды и спряталась за березкой. Ей очень хотелось оказаться среди кружащихся девушек. Она так увлеклась зрелищем, что не заметила, как позади нее оказался парень. Когда Макразь его увидела, то у нее закружилась голова, таким красивым он ей показался. Юноша сорвал цветок и протянул его девушке. «Почему ты одна и не водишь хоровод? Пойдем. У нас весело», — предложил он. Но Макразь только улыбнулась и убежала в прибрежные кусты. Сколько ни искал юноша ее, найти не мог.

После этой встречи Макразь лишилась покоя. Все ночи проводила она на берегу в надежде, что парень придет. И она дождалась. Юноша тоже думал о молчаливой красавице и как-то пришел к омуту. Они встретились. «Здравствуй, красавица. Пойдем со мной на зеленый луг, там много цветов, которые я хочу тебе подарить». Взяв Макразь за руку, он повел ее за собой, и она последовала безропотно. До самой зари гуляли они по лесным тропкам и лугам. Юноша рассказал, что он единственный сын старосты и зовут его Дуваром, а сам он не из этой деревни, а из села, что за Давол-горой. Называется то село Вечкузы. Макразь кивала в ответ, но не произносила ни слова. Правда, поначалу она пыталась говорить, но Дувар ее не слышал, но он видел, как она хороша.

Так продолжалось не очень долго. Дувару хотелось, чтобы не только он говорил о своих чувствах, о своей любви к девушке, и однажды он сказал: «Я не могу целыми ночами говорить, слыша в ответ лишь шепот. Я хочу, чтобы ты говорила, чтобы ты пела песню любви. Я приду снова, когда услышу твою песню». — «Но песню любви не слушают. Ее чувствуют сердцем». Не расслышал ее слов Дувар. Он ушел, а Макразь проплакала весь день. Вечером она вышла на берег в надежде, что юноша одумается и придет, но Дувар не пришел.

Всю ночь прождала Макразь. Когда же зарозовел восток, подошли к омуту парень с девушкой. Девушка пела так красиво и завораживающе, что смолкли даже соловьи в прибрежных кустах и деревьях. Парень был высок и красив, а девушка росточком мала и лицом корява. Девушка замолчала, и тогда заговорил парень. То, что он сказал, потрясло Макразь и поразило до глубины исстрадавшейся души. «Поешь ты, Дана, что соловушка, и приятно с тобой ходить и слушать твои песни. Но только ночью я могу быть с тобой, ибо лицо твое некрасиво. При моей красоте мне нужна девушка с милым и красивым личиком, чтобы перед людьми не было стыдно. Так что я больше не приду. Прощай». Парень убежал, а Дана упала на траву и залилась слезами. «Лучше в омут головой, чем жить с такой болью на сердце», — твердила девушка. Макразь подошла к ней ближе и опустилась на колени. «Не надо в омут. Там холодно и темно. Я помогу тебе: дам красивое лицо, но ты отдашь мне свой голос», — сказала тихонько, чтобы ненароком не напугать девушку. Увидев красавицу Макразь, Дана согласилась. Они взялись за руки и подошли к реке. Макразь прошептала заклинание. Вздыбилась Сура, накатилась огромной волной на берег, окатила девушек водой и, стихнув, отхлынула. «Посмотри на себя, Дана. Теперь ты будешь счастлива». Девушка подошла к успокоившейся речной глади и замерла, пораженная: на нее смотрело лицо небесной красоты.

После ухода Даны Макразь кричала, пела, кружилась. Теперь-то Дувар к ней вернется, ведь у нее такой красивый голос. И она запела. Это пела ее душа. Песня была красивой. Это была песня любви. Ветер подхватил песню и отнес в село Вечкузы. Дувар услышал ее, в песне упоминалось его имя, и перед глазами во всей красе встала Макразь. Он не мог не прийти к ней. Юноша запел песню и пошел к омуту. Быстро сгущались сумерки, небо покрылось тучами, стало черно. Но Дувар шел по знакомой тропинке и пел песню радости, песню любви. Они встретились. До самого утра звучали их счастливые голоса. Под утро Макразь предложила Дувару: «Скоро осень, а за ней придет зима. Станет холодно. Пойдем ко мне. У моей матушки в хрустальном дворце тепло и уютно. Переждем зиму во дворце, а летом вернемся сюда. Я буду тебе женой и рожу тебе сына». Дувар согласился. Она взяла его за руку и повела в воду. Но чем глубже они заходили, тем холоднее становилось. Голова все больше прояснялась. Словно холодная вода смывала и гасила любовный жар. «Подожди, Макразь. Я не могу сейчас пойти с тобой», — воспротивился Дувар. «Что тебя удерживает здесь?» — встревожилась девушка. «Я не могу в таком виде предстать перед твоей матушкой. Мне надо приодеться, получить благословение родителей на женитьбу. Я приду завтра. Жди меня», — и он быстренько вышел на берег. «Смотри же, не обмани!» — напутствовала Макразь, и Дувар ее заверил: «Порази меня гром, если я не приду. Жди».

Но наступил вечер, а Дувар не пришел. Не появился он и на следующий день. Макразь пела свою песню любви, но юноша не откликался. Тогда Макразь крикнула ветру: «Лети в село Вечкузы, что за Давол-горой, передай слова моей любви Дувару». Улетел ветер, но вскоре вернулся со словами: «Не пой больше песен людям. Они недостойны твоей любви. Дувар сейчас сидит за свадебным столом и обнимает невесту. Он не помнит о тебе. Дувар обманул, забыл о своих обещаниях». — «О! Великий Вере паз! — вскричала девушка. — Помоги мне в моем горе! Верни мою любовь!» Вздрогнуло небо, засверкали молнии, налетел ветер. Черные тучи нависли над селом Вечкузы. На самом краю черной тучи появился хромой Пурьгине. В страшном гневе он метнул стрелу на дом обидчика своей дочери, где шумела свадьба. Одни черные головешки от него остались. Пурьгине же вернулся на берег Суры, где в тоске сидела на камне его дочь. Склонившись к ней, он тихо произнес: «Я исполнил волю Вере паза и поразил огненной стрелой неверного». Вскинулась Макразь, обвела прощальным взором увядающую осеннюю природу и нырнула в омут. Больше никто ее не видел. Но еще долго помнили песню любви. Девушки часто приходили к омуту, бросали в него венки из живых цветов, прося у Макрази красоты и счастья. Вот и весь сказ, — устало закончил Солейка.

— А где тот омут, ты не знаешь? — подала голос Цветана.

— Как не знать, знаю. Да тебе-то он зачем? Красота при тебе, а счастье не за горами. Оно всегда рядом бродит, — хитро улыбнулся дед.

После длительного молчания Акинфий распорядился не терпящим возражения тоном:

— Чего запечалились? А ну, все спать! Не то завтра голов не поднимете.

Андрею не спалось. История, рассказанная дедом Солейкой, будоражила воображение. Юноша встал, подбросил хвороста в огонь и направился к реке. От речной глади поднимался туман. Подгоняемый легким ветерком, он причудливо струился между деревьями, цеплялся за кусты и низко склоненные над водой ветки. Андрей сел на большой серый валун.

«Поди, Макразь горевала, сидя на таком же камне, сером и холодном. Да и в воде не сладко, — передернул плечами Андрей. — Да-а-а», — выдохнул юноша и, услышав шорох, насторожился.

К реке по взгорку опускалась расплывчатая в ползущем тумане тень.

«Никак девица! Не Макразь ли?».

Девушка подошла к самому берегу и что-то кинула в воду.

— Прими от меня, Макразь, ожерелье из ракушек. Это самое дорогое, что есть у меня. Прошу тебя, дай прозрения моему любимому. Он не знает, что я его люблю, и не замечает меня. Он чужой в наших краях, и думы его далеко. Но я так его люблю, что готова идти за ним, только позови он меня. Но Андрей, так зовут его, холоден сердцем. Помоги мне, Макразь.

«Вот тебе и раз! — изумился Андрей. — Я‑то думал, что Цветана, насмехаясь надо мной, презирает, считая рабом, а она любит, готова бежать со мной. Но я никому не говорил, что хочу бежать. Даже Мотька еще об этом не знает. Знать, верно говорят, что любящее сердце вещее. Что же делать? Мне-то Цветана в тягость. Одни насмешки от нее… Хотя девка и лицом пригожа, но не по мне».

Между тем, постояв немного на берегу, девушка удалилась. Андрей же еще долго сидел на камне, раздумывая о своем житье-бытье и о своих планах: ежели бежать, то это надо делать на неделе, пока тепло и много зелени. «Вот только кто бы вывел из этих лесов? Может, упросить Солейку?».

Но никого просить не потребовалось. Как-то ближе к ночи, когда все угомонились у костра, кто-то тихонько тронул Андрея за плечо. Это была Цветана. Прикрыв ему рот ладошкой, она поманила за собой. Когда Андрей подошел к ней, она решительно взяла его за руку и сказала:

— Я знаю твои думы и помогу тебе. Пойдем.

Девушка привела его к реке.

— Лесом не пройти. Князь Пургас на всех тропах мужиков поставил, а вот рекой можно. За теми кустами, — показала она рукой, — лодка. Я ее из деревни привела, хватятся только утром. До рассвета ты далеко уже будешь. А плыть надо все по течению. Река сама тебя к городу на Стрелице приведет.

— А как же Мотька?

— Он уже в лодке дожидается. Прощай!

Девушка стремительно обвила его шею руками и крепко поцеловала. От неожиданности Андрей затаил дыхание и не дышал даже тогда, когда она уже убежала.

«Ну и девка! Отчаянная! Такую-то и полюбить не грех!».

Осторожно раздвинув ветви развесистой ивы, Андрей вошел в воду.

4.

Плыли ночами, днями же, спрятав лодку в прибрежных кустах, отсыпались. На третье утро объявились под Нижним Новгородом и вскоре предстали перед воеводой Пурешом, приведшим в город половецкий полк. По приказу великого князя шли они на мордву и только дожидались городецкой дружины. Рассказ Андрея воевода слушал с вниманием, не перебивая, кивал, соглашаясь. Лишь после его завершения он сказал:

— Бивали не раз мордву, побьем и ноне.

— А побьем ли? Половцы к простору привыкшие, воюют на лошадях, а здесь лес. Пешему не пройти, не то что конному, — возразил Андрей. — Дорог нет, одни тропы, а на тропах мордва с луками да копьями!

— И тропами пройдем. А кроме того, городецкая дружина пойдет водным путем. Поведешь? Великий князь мне довел, что ты в Городец воеводой направлен.

— Поведу. Дело мне это знакомое, да и путь ведом.

Не помогли мордовским воинам ни родные непроходимые леса, ни охотничья сноровка, ни воинская хитрость — ничто не помогло остановить половцев и городецких ратников. Пургас, собрав по селениям воинов, попытался было стать на пути дружинников, но был сметен и рассеян. Мордовские селения были сожжены, а жители пленены и уведены в Нижний Новгород.

Андрей появился в деревеньке Акинфия уже после того, как там похозяйничали половцы, и только головешки нашел он на месте его добротного дома. К тому времени убитых предали земле, а пленных увели в Нижний. Узнать что-либо о судьбе Акинфия и Цветаны было не у кого.

Часть IV.

Купец Авраамий.

1.

Земля слухами полнится, а ежели слухи те рождены в землях далеких, таящих угрозу, то разносятся они быстрее ветра. Осенние ветры 1227 года принесли в Европу слухи с востока, с далекого Северного Китая: великий Чингисхан умер. Империю татаро-монголов наследовал его сын Джучи, который отдал земли между Яиком и Днепром своему племяннику Бату, и он только через два года ввел свои тумены в половецкие степи. Саксины и половцы, гонимые татарами с низовий Волги, устремились в Булгарию. Плавание по реке стало небезопасным, но Авраамий, презрев опасность, отправился в путь. Шел он с товарами редкими и дорогими, с вестями тревожными и важными. Погостив у Романа Федоровича в Ошеле, купец Авраамий направился в столицу Булгарии, в которой не был четыре года. Сидя на корме насада, он время от времени погружался в воспоминания, переживая всякий раз перипетии своего долгого и опасного путешествия. Авраамий, несмотря на предупреждения встречавшихся на его пути добрых людей, достиг Северного Китая, Монголии и своими глазами видел несметные полчища хана Джучи и даже говорил с ним. Он понимал, что поход на запад неминуем. Такую огромную армию можно удержать в повиновении, лишь завоевывая новые земли, покоряя народы, грабя и разрушая города, кормя, обогащая этого прожорливого зверя. Хана Джучи вряд ли прельстит обезлюдевшая половецкая степь, а значит, он поведет свои многотысячные тумены севернее: через Булгарию и Русь. Побывав у Романа, он уверился в том, что его тревога будет донесена до великого князя владимирского Юрия Всеволодовича. К царю Булгарии он спешил сам.

Чельбир, усилившийся союзом с княжеством владимирским, уже начал подумывать о расширении границ своего царства на юг и восток, и потому, когда ему доложили, что купец Авраамий просит принять, приказал привести его незамедлительно.

Внимательно слушал купца царь, лишь время от времени покачивал головой и озадаченно тер ладонью лоб. То, о чем рассказывал купец, было страшно.

— Что же делать? — в раздумье выдохнул Чельбир после завершения рассказа.

Авраамий, впившись взглядом в лицо царя Булгарии, тихо произнес:

— Принять христианство. Да, да! Христианство! — повторил он увереннее. — Лишь объединившись с крещеным миром, можно остановить монголов, или, как еще их называют, татар.

Царь резко встал.

— Лишь то добро, что делал ты ранее, удерживает меня от приказа обезглавить тебя! — выкрикнул он гневно. — Ничто не заставит меня предать веру моих предков! Уходи, старик, пока я не передумал и не кликнул палача!

Чельбир отвернулся от купца и стал к нему спиной.

— Прости, государь, старого Аввраама, что ненароком прогневил тебя. Не из-за злого умысла, а по доброте душевной я…

— Уходи! — оборвал купца царь.

Авраамий, задрожав губами, хотел было что-то сказать, но комок обиды подкатился к самому горлу. Он схватился рукой за сердце, с усилием превозмогая боль, вышел из зала. Но лишь двери закрылись за его спиной, как силы оставили старого купца, и он рухнул на пол. Если бы не оказалось по случаю рядом царского лекаря, пустившего Авраамию кровь, этот день для него мог быть последним.

Рассказ купца не давал покоя Чельбиру. Вот уже несколько дней, уединившись, он часами всматривался в карту, составленную арабскими путешественниками, мысленно отмечая предполагаемые пути продвижения монголов на запад.

«Нет! Никак не миновать монголам Булгарии. Что же делать? Что делать?» — терзался он мыслями.

Наконец, решившись, Чельбир позвал визиря.

— Я отправляюсь в Ошел. Двор остается в столице.

— А как же царица? — удивленно вскинул брови визирь.

— Она тоже останется во дворце. И вот еще что: с сего дня на востоке и на юг на пять дней пути от наших границ направь заставы, чтобы они днем и ночью несли дозор. На десять дней пути, а то и далее пошли тайных доглядчиков. Хочу знать о приближении врага загодя.

— Кто посмеет напасть на нас? Мы сильны, как никогда! — горделиво выпятил грудь визирь.

— Хан Джучи — преемник Великого Чингисхана!

2.

Став женой и матерью двух сыновей, старшему из которых, Федору, исполнилось шесть, а младшему, Хасану, четыре года, Зора, а после принятия христианской веры Мария, ничуть не изменилась. Она была такой же стремительной, отчаянной и решительной, как и в юности, все так же лихо управлялась с лошадью, метко метала стрелы и вмешивалась во все, что, по ее разумению, было несправедливо. Роман же, получив во владение земли под Ошелом, стал более степенным, рассудительным, рачительным хозяином. Все больше и больше русских мужиков и баб он выкупал по городам Булгарии, сажая их на пустующие после похода князя Святослава земли, приобщая к ремеслам. Только иногда, надев доспехи и взяв в руки меч, чтобы размять косточки в поединке с молодцами из личной охраны Марии, данной ей отцом, Роман преображался: вспыхивали азартом глаза, движения становились быстрыми и выверенными. Когда же он брал в руки второй меч, то противостоять ему никто не мог.

Дом Руса Романа, так называли его ошельцы, был большим, добротным и гостеприимным. Заезжие купцы, как ни спешили в Биляр, а все равно останавливались у пристани Ага-базара и гостили у хлебосольного посла великого князя владимирского. И на обратном пути заходили они в Ошел, чтобы проститься с Романом, увозя от него тайные послания к Юрию Всеволодовичу. Роман, став волею судьбы князем булгарским, оставался верным своему слову, долгу, чести.

Чельбира в Ошеле не ждали, и, когда он объявился на дворе Романа лишь в сопровождении охраны, изумлению и радости не было предела. Особенно счастливы были мальчишки, для которых великий царь Булгарии был просто дедом, веселым и щедрым на подарки. Лишь поздно ночью, оставшись наедине с Романом, Чельбир поделился тревожившими его мыслями:

— Я немало размышлял над тем, что слышал от половцев, ищущих в моих землях приюта и защиты, от купцов, разоренных и напуганных, от тайных доглядчиков, приходящих с юга, о диком, воинственном народе. Они не знают жалости к побежденным, не ведают страха, словно огонь пожирают они все, что встречается им на пути, оставляя за спиной лишь пепелища и голую черную землю. Я говорю о татаро-монголах. Сегодня все города Булгарии подвластны мне, а значит, я могу собрать большое войско. Но это войско, по словам купца Авраамия, всего лишь камень на дороге. Спотыкнется об него хан Джучи и пойдет дальше. Значит, надо возводить на его пути стену. Для такой же стены камней надобно много. Царь Юрий владимирский обещал мне помощь, ежели в том нужда будет. Это время наступило. Поезжай к Юрию, передай мою просьбу поспешать со всем войском своим и всей силой царей русов. Только так можно одолеть монголов.

— Все это так, — согласно кивнул Роман, — и я готов завтра же отправиться во Владимир, но надежды на то, что придет вся Русь на помощь булгарам, мало: нет лада меж князей. Даже великий князь Юрий Всеволодович и тот не в силах братьев своих собрать воедино.

— Тогда нам смерть!

— Может, еще и отведет Бог татар от Булгарии?

— О том молю Аллаха. Но коли пойдут монголы на наши земли, уходить надо за Волгу. Это ты с Юрием обговори. А мы пока переправы готовить будем: лес валить, бревна тесать, плоты вязать. Кроме того, думаю я отправить тысячу воинов вниз по Волге к землям половецким. Доглядчиков монгольских ловить, не пускать их в Булгарию. — Помолчав, он добавил: — Может, жену с сыновьями во Владимир возьмешь? Там им спокойнее будет.

— Пока в том нужды нет, да и Мария не поедет. Ты же знаешь ее непокорный нрав: все по-своему норовит сделать. Но ежели пойдут татары, то и без ее на то согласия надо будет, то и силой отправлю к отцу в Суздаль.

— Ну, а сам как поступишь?

Роман нахмурил лоб и решительно произнес:

— Я давно решил: даже ежели великий князь призовет меня, не пойду! Здесь ворога бить буду, к тому и мужиков своих готовлю, ратному делу учу.

— Меня это радует. Но главное сегодня не это. Главное — донести до царя Юрия мою просьбу! Ты готов отправиться в путь?

— Утром, коли на то твоя воля будет. У меня всегда лодка наготове.

Чельбир согласно кивнул:

— Поспеши. О жене и детях не тревожься, я поживу в Ошеле до твоего возвращения.

На том и порешили. А ранним утром, когда небо посерело и пала роса, в стелющийся над водой туман стремительно вошла большая лодка. Гребцы были молоды и сильны. Посередине лодки, держась за мачту, стоял Роман. После восьмилетнего пребывания в Булгарии он возвращался домой.

3.

Мимо Городца прошли ночью, а вот к Нижнему Новгороду подошли ранним утром. Город предстал во всей своей красе: по Оке вытянулась пристань с множеством насадов, больших и малых лодий, посад, поднимающийся к проездной башне, и сам город, опоясанный высокой стеной. А на самом высоком месте, открытая ветрам, словно свеча, сияла золотым крестом и белым камнем церковь Архангела Михаила.

Велико было желание у Романа пристать к берегу, но обещание царю Булгарии поспешать взяло верх, и лодка лишь замедлила свой бег.

Великий князь встретил Романа радушно, горячо обнял, расцеловал троекратно. Радостью светились глаза его, словно принял он в свои объятия самого близкого человека. Роман, не ожидав такого к себе отношения, даже прослезился.

— Хорош! Хорош! Заматерел! — восторженно тряс за плечи своего посольского боярина князь. — Богатырь! Погляди-ка, Марьюшка, на Романа Федоровича, — обернулся Юрий Всеволодович к жене. — Вот на таких богатырях земля володимирская держится, слава ее множится. Покличь, княгинюшка, бояр ближних на честной пир. Гость у нас!

Поздно ночью, когда бояре разошлись после затянувшегося застолья, Юрий Всеволодович увел Романа в харатейную палату.

— Ну, говори, с чем пожаловал? Знаю, что с вестями нерадостными, коли сам во Владимире объявился, — усаживаясь напротив своего посольского боярина, спросил великий князь.

— Что верно, то верно, государь. Особой радости в моих вестях нет, но и беда тоже еще не пришла. Здесь же я по воле своей и по просьбе царя Булгарии. Он просит помощи от тебя и от всей земли русской. Я прошу о том же, ибо ворог, что грозит Булгарии, не знает пощады и нет предела его жадности.

— Ты говоришь о татарах?

— О них, великий князь.

— Так татары в Половецкой земле.

— Пока там. Но скоро им наскучат каменные бабы по рубежам земли дикого народа, и они пойдут в Булгарию.

— А почему не в Киевскую Русь? Край тот богаче, — осторожно спросил Юрий Всеволодович, — да и путь татарам знаком.

— И в Киеве они будут, ежели не помочь булгарам. Верь мне, великий князь, так и будет. Сам я татар не видел, но не один десяток купцов о них мне сказывал об их коварстве и жестокости. Купец же Авраамий, твой давний знакомец, передал в подтверждение слов моих письмо. Вот оно, — протянул Роман великому князю свиток. — Немало трудов принял он на себя, немало мук пережил и испытал унижений.

Юрий Всеволодович, склонившись к свече, принялся читать. И чем больше вникал он в смысл написанного, тем мрачнее становилось его чело, сгибались под тяжестью познаваемого плечи, выдавая волнение, сильнее дрожали руки. Наконец, дочитав до конца, бросил рукопись на стол, и та, словно живая, свернулась.

После длительного молчания великий князь тихо произнес:

— Никому не говорил сей правды, тебе одному скажу, Роман Федорович, ибо всю свою жизнь служил и служишь ты Володимиру и нашему княжеству. Не раз я уже покаялся, что не послал войско Мстиславу Торопецкому в допомогу, сам не пошел на татар. Кто же знал тогда, что всей землей, всем народом русским надобно было идти к Калке. Теперь тяжелее воевать с татарами будет. Знают они о несогласии среди князей Руси, о замятне в земле то киевской, то волынской, то новгородской. Пишет Авраамий, что немало в земле нашей доглядчиков татар и что в жилище хана Джучи видел он карту, на которой все города наши отмечены, реки и дороги показаны, леса краской прописаны. Не первым приносишь тревожные вести ты, и у меня в чужих землях доглядчиков немало, да речь не о том. Ты вот за допомогой пришел, зовешь умирать на чужой земле. Знаю, знаю, — остановил жестом князь хотевшего было возразить Романа, — лучше ворога подалее от родимого дома бить. Все так. А дружины своей я не дам, — неожиданно резко произнес он и, как бы оправдываясь, добавил: — Не могу и не хочу!

— Прости, великий князь, но как же Калка? Ты только что сожалел о своем неучастии в битве! — недоумевая, воскликнул Роман.

— Это слабый к сильному льнет, а нам не след со слабым соседом дружбу водить, — весомо произнес князь и с раздражением бросил: — Царю булгар послание будет, отвезешь, а на словах передашь, что не время еще на татар походом идти.

Даже Роману — человеку, которому Юрий Всеволодович верил, не мог сказать всей правды. Правда же заключалась в том, что, обескровленные междоусобицами, не окрепшие в полной мере после поражения на Калке, князья Южной Руси не пришли бы на зов князя владимирского, а для Новгорода Великого, Волыни и Галича большую угрозу представляли крестоносцы и поляки, нежели далекие татары.

— А коли хочет царь Булгарии с нами дружбу водить, пусть отдаст мне мордву.

Помрачнел Роман от слов великого князя, понял, что помощи Чельбир не дождется. Он встал, оправился и, окаменев лицом, спросил:

— Когда прикажешь в обратный путь?

Юрий движением руки усадил его на прежнее место и, недобро усмехнувшись, произнес:

— Что, Роман Федорович, земля булгарская родней володимирской стала, коли так торопишься возвернуться? Ничего, поживи, в Лютино наведайся. Федор Афанасьевич совсем плох, видел я его по весне.

Они поговорили еще немного, но главное было уже сказано. Лишь в конце разговора Юрий Всеволодович спросил:

— В Городец не заходил? Андрей ноне в помощниках у воеводы тамошнего, Устина Микулича.

— Не довелось, государь, к тебе торопился.

Роман, как ни рвался в Булгарию, тревожась прежде всего за свою семью, а прожил в Лютино всю осень и зиму. Федор Афанасьевич и правда был очень плох: ходил мало, почти ничего не ел, медленно угасал. В конце января он умер. А через две недели великий князь призвал своего посольского боярина к себе.

— В Булгарии большие перемены. Чельбир умер, и царем ноне в Биляре твой тесть Алтынбек… Я тебя не зря спрашивал о том, чья земля тебе дороже: владимирская или булгарская… А коли Русь тебе дороже, то послужи ей еще раз. В Булгарии замятня. Не все улугбеки признали царем твоего тестя. Магистрат Биляра обратился ко мне с нижайшей просьбой отпустить в Булгарию Гази Бараджа — воеводу Нижнего Новугорода. Он булгарин царских кровей, взят был в плен, да мной отпущен и посажен на воеводство. Я хочу, чтобы ты сопроводил его в Биляр. Он обещал служить мне, и если сядет на булгарский трон, то Русь усилится Булгарией.

— А как же Алтынбек?

— Алтынбеку худа не будет.

Вручив ему послание к царю Булгарии, напутствовал:

— Сядет Гази Барадж на трон — помощь булгарам будет, а ежели дело не сладится и пойдет не по задуманному, пускай булгары идут в мои земли. Приму.

Чтобы быть ближе к сыну, вместе с Романом по зимнему волжскому пути в Городец отправилась и Дубрава. В Лютино ее уже ничего не удерживало.

4.

Купец Авраамий, заболев мыслью о христианском союзе супротив татар, проповедовал идею эту на рынках и площадях Биляра. Народ поначалу слушал со вниманием, ибо многие знали его торговые лавки и не раз завидовали груженным товаром многочисленным насадам, но вскоре старик, порочащий Аллаха и превозносящий Христа, надоел простому люду, а визирь, услышав однажды его проповеди на торговой площади, узрел в них крамолу и опасность для веры. Купец был схвачен и брошен в темницу. В тот же день его товары, речные суда, торговые лавки и даже слуги были переданы в царскую казну, а дом, где он жил, разграблен и сожжен жителями Булгар.

Почти месяц по приказу визиря и при его участии пытали Авраамия, склоняя его к отречению от веры Христовой и принятию ислама, но проповедник был непреклонен.

Первого апреля тысяча двести двадцать девятого года Авраамия вывели из темницы и, посадив на арбу — идти самостоятельно он не мог, — повезли на торговую площадь, где он еще недавно торговал и проповедовал и где свершались казни. Вокруг гомонил народ, в рядах шла бойкая торговля, и никто не обратил внимания на проезжавшего мимо закованного в цепи, грязного и оборванного старика. Авраамия невозможно было узнать. Лишь когда арба подошла к помосту, на котором совершались казни, и глашатай объявил волю визиря, назвав виновного, праздно шатающийся народ заинтересовался приготовлениями казни. Авраамий в последние мгновения своей жизни пытался донести до стоящих перед ним позевывающих мужчин и женщин Божье слово, но только хрипы вырывались из его изорванного болью горла. Лишь два русских раба-уборщика ловили каждое движение его запекшихся губ, стремясь распознать и запомнить последние слова мученика-христианина.

Казнь вершилась обыденно и споро: подручные подтянули купца к колоде, пригнули голову, а палач, крякнув, опустил топор. Обезглавленное тело бросили в яму на съедение собакам, а голову подняли на шест для обозрения.

До глубокой ночи уборщики отгоняли голодных собак палками от тела Авраамия, а потом сложили останки купца-проповедника в холстину, отнесли на христианское кладбище и захоронили тайно.

Лишь на следующее утро христиане, проживающие в стольном городе, узнали о смерти купца Авраамия. Негодованием и жаждой мести наполнились сердца. И в эту же ночь одновременно в нескольких местах города вспыхнули пожары. Огонь, подгоняемый ветром, перекидывался от дома к дому, поглощая улицу за улицей. Жители Булгар с величайшим трудом потушили пожар, но через несколько дней огонь вновь взметнулся над городом, испепелив добрую его половину.

Булгары даже не могли и предположить, что столь страшная месть постигла их из-за смерти безродного старика-купца, кричавшего о великом и милосердном Боге.

Гази Барадж в сопровождении Романа Федоровича прибыл в столицу. Биляр было не узнать: город был черен от сажи и пепла, в воздухе стоял удушливый запах гари и обгоревшей человеческой плоти. Сотни чумных, с безумным от горя взглядом людей бродили по руинам, пытаясь отыскать среди обуглившихся бревен и обрушившихся каменных стен тела родных.

Но это не помешало возведению бывшего нижегородского воеводы на царский трон. Помолившись в мечети «Барадж», новоиспеченный царь выехал из цитадели к народу в посад. Весть о новом царе мгновенно облетела дома бедноты, ремесленников и купечества. Когда же Гази Барадж обратился к народу со словами: «Здрав будь, народ булгарский. Волею Аллаха я ваш царь!» — в ответ понеслись крики возмущенных горожан:

— Нам не нужен христианский царь!

— Долой Гази Бараджа!

— Он тайный христианин. Долой!

Народ, доведенный пожарами до крайности, готов был разорвать неугодного царя, если бы не сеид Кул Гали. Распростерши руки над толпой, он громко выкрикнул:

— Уймись, народ неразумный! Слабость царей, самой Булгарии — в слабости веры, в несоблюдении закона Талиба. Гази Барадж пришел, чтобы дать нам этот закон!

Сеид говорил долго и убедительно, что позволило Гази Бараджу беспрепятственно покинуть возмущенную толпу.

Первым своим актом царь возвратил старинный закон Талиба на Булгарскую землю. По этому закону принявшие ислам земледельцы переводились в разряд государственных крестьян и освобождались от налогов, воинской и других повинностей. Этим он привлек на свою сторону аров и сербийцев, в массовом порядке переходивших в ислам, так как согласно закону все мусульмане, проживающие на территории Булгарии, считались булгарами. Но крупные феодалы-казанчии были недовольны действиями Гази Бараджа, так как большое количество земледельцев выходило из-под их власти. А тут еще и Юрий Всеволодович поспешил с расширением границ княжества за счет соседа и напал на Мишарский округ Волжской Булгарии. Воспользовавшись этим, Алтынбек вместе с правителем Саксина, поддержавшим его и давшим свои полки, двинулся из Банджи в Биляр, чтобы наказать тайного ставленника Руси. Когда войска Алтынбека приблизились к Биляру, курсыбай Газан заявил Гази Бараджу, что его воины не выступят против булгар, они не хотят нарушать древний обычай: булгарин не сражается против булгарина. Воины Газана были единственной военной опорой Гази Бараджа. Тому ничего не оставалось делать, как бежать. Свою жену и сына Галима он отправил к эмиру Ильясу Ялдау — сыну покойного Чельбира, а сам вернулся в Нижний Новгород.

5.

В нетерпении, не раз перебивая и переспрашивая, выслушал Алтынбек рассказ своего зятя. Обещание владимирского князя помочь, данное еще Чельбиру, а потом и Гази Бараджу, не утешило его, не принесло спокойствия. Даст ли князь войско на самом деле, чтобы совместно с булгарами обрушиться на татар, или ограничится только обещаниями?

— Скажи правду: придет царь Юрий на мой зов? — впился взглядом Алтынбек в своего зятя, и тот, не отводя взора, на выдохе ответил:

— Не знаю! Верь мне, таиться от тебя не стал бы. Одно знаю: нелегко великому князю, немало врагов у него, завистников, и, требуя под свою руку мордву, не о дани печется, а об укреплении порубежья.

— Не от меня ли?

— От татар.

— А земель-то возжелал, — неодобрительно покачал головой царь Булгарии. — Ему нелегко, а мне каково?! Великий город сгорел, людишек сгорело не счесть, и еще больше осталось без крова над головой, купцы жалуются, что торговля встала, ибо Хвалынское море татары закрыли: грабят, жизни лишают. Э-э-эх, да что там говорить! — махнул рукой царь Булгарии. — Хочет Юрий мордву, отдам половину, только бы он слово свое сдержал.

Помолчали.

— Я слышал, что царский дворец погорел?

— Более половины, — сказал Алтынбек, — и твой дом не минула сия чаша. Поговаривают, что это дело рук твоих собратьев-христиан. Дознаюсь, что так, всех передушу! Не обессудь! — грозно сверкнул очами царь, и Роман не усомнился: именно так и будет.

Прошел месяц. Очистилась ото льда Волга, и по первой воде с первым купеческим караваном приплыл гонец от великого князя владимирского. В своем послании Юрий Всеволодович гневно писал, что царь Булгарии притесняет купцов, не уважает чужой веры, что беспричинно лишил жизни безобиднейшего человека и праведного христианина купца Авраамия. И ежели царь булгарский хочет дружбы, то пусть он позволит перевезти тело Авраамия во Владимир и предать его там по-христиански.

«Авраамий! Кто он?».

В страшном недоумении и смятении пребывал Алтынбек, пока не учинил спрос с бышего визиря царя Чельбира. Тот с трудом вспомнил ничтожнейшего купчишку, прославлявшего Христа, и подтвердил, что подписывал указ о его казни.

— Но почему? Почему царь Юрий в гневе из-за какого-то купца? Кто он ему? Кровный родственник? Нет! Род Всеволодовичей мне ведом. Тогда почему? Ведь немало русов нашло свой конец здесь, и ни из-за одного из них никто и словом не обмолвился, а тут столько негодования и угроз…

С этим вопросом царь обратился к Роману. Тот, поразмыслив, твердо ответил:

— Авраамий — праведник. Своим радением за веру Христову он и в земле володимирской прослыл истым служителем Христа, проповедником заповедей Христовых, его учения.

— Мне-то что до того? В моей земле я волен над жизнью каждого!

— Это так, великий государь, но прошу тебя, не противься просьбе великого князя Юрия Всеволодовича. Ведь хочет-то он малую толику, — склонился в поклоне Роман.

— Не будет ли сия уступка Юрию в ущерб чести моей? Он не просит, но требует, будто я данник его.

— Государь, в том, что Авраамий принял смерть, нет твоего участия и нет в том злого умысла. О том великому князю отпишу. А коли тело позволишь во Владимир отвезти, то этим лишь свое уважение Юрию выкажешь. Я же, с твоего позволения, сам отыщу могилу несчастного купца и снаряжу лодию в стольный град.

Но не так-то просто было отыскать место захоронения купца Авраамия. Рабы-уборщики, что тайно предали тело земле, после пожара были усланы в Сабакул, и лишь более чем через полгода Роман отыскал их. С великой осторожностью останки были извлечены и перевезены во Владимир. Мощи купца положили в каменную раку в Княгининском монастыре в церкви Святой Богородицы, и сам епископ Митрофан возвел Авраамия в чин мученика.

Голод на Руси.

1.

Со страхом, затаенным ужасом, обреченно входила Русь в зиму тысяча двести тридцатого года. Голод неумолимо и безжалостно затягивал петлю, не щадя ни старого, ни малого. Со слезами от безысходности пускали под нож домашнюю животину: и корову-кормилицу, и пахотную лошадь, и птицу, ибо нечем было их кормить. Летом страшная засуха испепелила посевы и траву, а осенью ранние морозы побили озимые. Люди, обессиленные, умирали в домах, на улицах, и некому было их предавать земле.

Юрий Всеволодович уже не в первый раз собирал бояр, купцов, воевод. Правда, пришли на совет не все. Кое-кто уже был не в силах исполнить волю князя, а некоторые — таких было немного — стеснялись своего цветущего вида, так как не поделились припасами с простолюдинами.

Великий князь, исхудавший, с черными ввалившимися глазницами, недобро оглядел собравшихся и хрипло произнес:

— Что делать будем, володимирцы? Посылал я людей верных, посольских и торговых в иные земли, да все вернулись ни с чем. Голод на Руси. Ни за злато, ни за серебро, ни за рухлядь никто хлеба дать не хочет. Мрет народ. Весна придет, да и та без радости: сеять нечем, все зерно подмели подчистую. Скоро и мои кладовые опустеют. Дружину кормить нечем будет. Прознает ворог про нашу беду, голыми руками возьмет. Что делать будем, володимирцы?

Только дыхание слышно было в нависшей тишине.

— Чего же вы молчите, православные? Обезумел народ, человечину есть начал! — вскричал Юрий. — Кары господней не страшится!

— Дозволь слово? — опираясь на посох, с лавки медленно поднялся боярин Никита Храпов. Словно собираясь с мыслями, он провел ладонью по лицу. — Был у меня ноне человек, из Переяславля, со двора брата твоего, князя Ярослава Всеволодовича. Сам-то он в Новугороде, а семейство — в отчине. Говорил тот человек, что народ переяславский не бедствует, живет, правда, голодновато, но с голодухи не мрет. Новгород торгует с орденом и Литвой, вот крохи с новгородского стола переяславцам и перепадают. Что я думаю: пока не всех лошадей съели, снарядить купцов в Западные земли.

— Ходили уже в Литву, — отмахнулся Юрий. — Лазарь ходил. Ты где, торговый человек?

— Здесь я, государь, — отозвался купец.

— Только и дошел-то он до Новугорода, а дальше купцы новгородские не пустили, сами торговлю ведут. За хлебушко такую цену заломили, что… Да чего там говорить! Купцы новгородские только о выгоде своей пекутся, им и дела до чужого лиха нет!

— Народ из городов по деревенькам направить надобно. Там хотя и голодно, а все на земле прокормятся, — предложил кто-то из сидящих по лавкам у входа в думную палату.

— Так кто был в силах, уже сошел и без твоего совета, — прошамкал беззубым ртом боярин Евмен Федорович и, помолчав, как бы рассуждая, продолжил: — Кто зиму переживет, того летом лютая свалит. — И пояснил: — Сеять нечем, а значит, и собирать по осени будет нечего.

— Чего каркаешь? — подал голос из своего угла воевода Еремий Глебович. — Нам бы только до теплых денечков дожить, а там Волга-кормилица очистится, по ней хлебушек и придет. С юга ли, с севера, а хлебушек будет, — заявил он уверенно.

Растолкав стоявших в дверях купцов, в палату протиснулся Ермила Лукич. Приблизившись к креслу, в котором сидел Юрий Всеволодович, он перекрестился на образа, поклонился князю и не спеша начал:

— Прости, великий князь, коли скажу не в лад с другими речами, но сколь ни гадай, а все одно выходит: за допомогой идти надобно к булгарам. Хотя и зол я на них, что изведал земляной ямы в Ошеле, а поклониться бедой след перед соседом. Булгары ноне покладисты, у самих беда на пороге. Коли далее обид на нас смотрят, то в просьбе не откажут. Да и Роман Федорович в этом деле нам поможет.

Закончив свою речь, купец чинно поклонился и направился к выходу.

— Погоди, Ермила Лукич, — окликнул его князь. — Знамо, что несладко в места возвращаться, где познал горе, но скажи: готов ли в Булгарию отправиться?

Ермила остановился, оглядел соколом сидевших в совете владимирцев и с достоинством заявил:

— Будет на то твоя воля, великий князь, пойду к булгарам. Одно токмо смущает меня: чином не вышел для разговора с царем Булгарии.

Впервые за последние полгода Юрий Всеволодович, глядя на подбоченившегося купца, улыбнулся. Погрозив перстом, нарочито строго сказал:

— Посольского чина не дам! Его заслужить надобно! Пойдешь провожатым в землю булгарскую с посольскими боярами. Им речи вести. Тебе же поручаю разговор с Романом. Ему всю правду о беде нашей поведаешь.

На этом и порешили. Не прошло и недели, как посольство на санях, по зимнику, пошло по льду Клязьмы и Волги к Городцу и, передохнув там, отправилось дальше, в Ошел.

2.

С великой надеждой, моля Господа о снисхождении, ожидали обессилевшие от голода владимирцы прихода весны. И, видимо, Господь сжалился: весна выдалась ранней, с обильным снеготаянием и дождями, съедавшими снег и лед на глазах. В конце марта пришла долгожданная весть: пошел лед по Волге, а вскоре и Клязьма вскрылась.

— Даст Бог, скоро и насады по реке пойдут. Князь обещал, что по высокой воде хлеб придет, недолго уже ждать, — поговаривали, с надеждой глядя на реку, владимирцы.

В начале апреля пришли первые насады из Булгарии. Алтынбек в знак уважения прислал в подарок владимирскому князю тридцать больших речных лодий с зерном. Привели их посольский боярин и зять царя Булгарии Роман Федорович. В сопровождении десятка молодцов он поспешил в княжеские палаты.

С трудом признал Роман в еле передвигающем ноги человеке великого князя. Упав перед ним на колени, он воскликнул:

— Прости, государь, что не пришел ранее.

— Встань, — тихо просипел князь и, положив руку Роману на плечо, устало добавил: — Услышал Господь мои молитвы. — Опустившись на лавку, Юрий Всеволодович спросил: — Много ли жита царь булгарский дал?

— Не тревожься, государь, всем хватит. Следом идут караваны купцов булгарских, не только зерно, но и иных припасов везут вдосталь. Алтынбек, дружбы твоей ища, отпустил всех пленных со своих городов, земли мордвы по Тешу тебе отдал, посольство прислал с предложением мира на шесть лет, тридцать насадов жита тебе в подарок, — на одном дыхании выпалил Роман.

Юрий Всеволодович устало смежил веки и дрожащей рукой перекрестился. Слезинки сбежали по впалым щекам, оставив искрящийся след.

— Слава тебе, Господь наш, спаситель, — прошептал князь.

Так он сидел долго, отдыхая. Затем, поманив Романа пальцем, сказал:

— Сядь рядом, — и, когда тот осторожно присел, продолжил: — Царю Булгарии готовь ответное посольство. В подарок ему от меня тканей множество, посуды из золота, каменьев и диковинных зверушек из рыбьего зуба. Грамоты готовь: мир дам булгарам на шесть лет. — Подумав, добавил: — Сколь людей с собой привел?

— Полсотни моих мужиков да булгар десятка три.

— Хорошо. На тебя и на твоих мужиков надежа: коли не захоронить зимой умерших, то страшная болезнь прийти может. Называют ее «черной». Нет от нее спасения.

— Не тревожься, государь. Только жито разгрузим…

— Вот и славно, — вздохнул Юрий Всеволодович облегченно. — Ты иди, а я посижу немного. Устал.

Днем, а ночью при свете костров и факелов прибывшие с Романом мужики хоронили владимирцев. Поначалу, заступами вгрызаясь в еще не отогретую после зимы землю, копали могилы для каждого, но очень скоро отказались от этой изнурительно тяжелой работы. В неглубокие ямы клали по три-четыре трупа и присыпали землей, ставя наскоро сооруженный из двух березовых палок крест. Отпевали всех скопом и скорбели обо всех разом.

Обезлюдела земля владимирская. Лишь на севере голод только показал свой страшный лик, во всех же иных уделах унес каждого второго. Всю весну уныло гудели колокола на звонницах, провожая в последний путь безвременно ушедших в иной мир. Но жизнь неумолимо шла вперед, отсчитывая день за днем, месяц за месяцем… Где лошадьми, а где и впрягшись в соху вспахали землю, засеяли зерном. Задымили трубы печей гончаров, зазвенели молоты по наковальням в кузнях, с каждым днем все многолюднее становился владимирский торг. В начале же лета зазвенели гуслями и свирелями свадьбы.

Не обошло веселье и княжеский двор. Великий князь Юрий Всеволодович решил женить своего старшего сына Всеволода на дочери киевского князя Владимира Рюриковича. В Киев за красавицей-невестой владимирский князь отправил своего брата Святослава. Тот воспринял предложение Юрия с большой охотой, ибо уже давно не выезжал из своего удела. Вместе со Святославом во главе почетной охраны ехал и посольский боярин Роман Федорович. Накануне отъезда Юрий Всеволодович позвал Романа в харатейную палату и вел с ним долгий разговор. О чем шла речь, никто не знал, но что тайный разговор состоялся, довели до Святослава тут же. Тот старшему брату ничего не сказал, но обиду затаил и к Роману приставил своего доверенного человека, поручив ему не спускать глаз с посольского боярина ни днем, ни ночью.

В Ростове, где Святослав остановился на отдых, к нему присоединился князь Василько Константинович, пожелавший тоже поучаствовать в сватовстве дочери киевского князя, а главное было то, что молодому ростовскому князю страсть как хотелось посмотреть Киев.

До стольного града Южной Руси ехали не спеша, перемежая утомительную езду с охотой, пирами, которые устраивали князьки и воеводы городов и городков, стоявших на пути владимирского посольства. Великого князя Белой Руси уважали, боялись и потому стремились выказать милость его родственникам.

О намерениях Юрия Всеволодовича в Киеве знали и потому встречали князя Святослава колокольным перезвоном. Сватовство было желанным, хотя невеста и не видела своего суженого, да кто ее об этом спрашивал, и проходило весело в пирах и гуляньях.

Накануне отъезда киевский князь Владимир Рюрикович принял Романа Федоровича по его просьбе тайно. Усадив посольского боярина напротив себя, князь строго спросил:

— Почему грамоты доверительной Юрий Всеволодович не дал? Как верить тебе я могу, человеку, мне неведомому? Может, ты замыслил что недоброе?!

— Прости, великий князь, но вина в том не моя. А то, что речь поведу по воле князя владимирского, подтвердит словом своим и святой клятвой епископ Киевский. Дозволь слово, государь?

— Слушаю, — кивнул Владимир Рюрикович.

— Не как князь Белой Руси, но как родственник обращается к тебе Юрий Всеволодович. По-родственному просит в тайне сохранить разговор. А дело в том, что беда идет непрошено, горе и слезы людские несет она, разорение земли володимирской и всей Руси.

— Как я разумею, о татарах речь ведешь?

— О них, государь.

— Так чего же хочет Юрий Всеволодович?

— Помощи, государь. Помощи и союза.

Владимир Рюрикович рассмеялся и, прокашлявшись, с возмущением заговорил:

— Не ему, а мне помощь нужна! Не у рубежей земли володимирской татарва стоит, а тучей грозовой над головами нашими висит! Хитрит князь Юрий. Но хитрость его ему же боком и выходит. Неспешно шел к Калке, да ноне спешит град свой защитить!

Киевский князь подскочил с кресла, в котором сидел, и нервно зашагал по горнице. Владимир Рюрикович понимал, что неспроста Юрий Всеволодович взывает к родственным чувствам, видимо, знает то, чего он еще не ведает. Но владимирский князь тоже знает не все: неведомо ему, что нет в Южной Руси меж князей согласия и зарятся на великий стол киевский Михаил черниговский и Изяслав Мстиславич смоленский, что половецкие ханы, по милости его нашедшие приют в земле киевской, затаились и ждут только случая, чтобы самим властвовать. Видимо, и Юрий Всеволодович силу порастерял, коли своему родному брату доверия нет.

Уняв волну негодования, киевский князь опустился в кресло.

— Слышал я, что голод опустошил землю, так ли это? — помолчав, спросил он.

— Да, государь. Победствовали, — кивнул Роман. — Доселе еще от лиха не оправились.

«Так вот почему сватов Юрий Всеволодович прислал… Ослаб владимирский князь, союза ищет. Поди, и Рязань голодовала. Сейчас бы пройтись с дружиной по Белой Руси», — мелькнула коварная мысль.

— Вот что, боярин, князю своему передай, что коли татарвя придет в землю володимирскую, то я приду с дружиной и князей меньших приведу, но и он, доведись мне сойтись в битве с темной силой, приведет свое войско. Союза нашего таить не след. Вместе со свадебным поездом направлю во Владимир посольство с грамотой.

Поняв, что разговор окончен, Роман встал, поклонился и решительно произнес:

— Скажу тебе, великий князь, то, чего не осмелился бы сказать Юрию Всеволодовичу: пройдет лето, наступит осень, земля одарит мужика житом, и с первыми морозами пойдут татары из Дикого поля на булгар.

— А почему не на Киев? — удивленно вскинул брови князь Владимир Рюрикович.

— Верь мне, великий князь: не набрали еще татары силы для похода на Русь. Хотя и кровью полита Калка, а держит хана Бату настороже.

— Гладко говоришь, боярин. Речь твоя и князю Юрию по душе бы пришлась. Но наперед загадывать да за татар решать — последнее дело. Поживем — увидим.

3.

Епископ Митрофан венчал молодых в Успенском соборе. Через окна купола на головы и плечи собравшихся падали столбы солнечного света. Разбиваясь о зеркало майоликовых плит пола, они рассыпались огненными брызгами, оседая искорками на драгоценных камнях украшений. Легкий дымок ладана казался осязаемым. Он плыл над головами, растекаясь и пропадая в затененных местах собора. Голос Митрофана дрожал — епископ еще не окреп после голодной зимы и длительного Великого поста.

На свадьбу племянника съехались все Всеволодовичи: Ярослав, Святослав, Иван, с женами, детьми, многочисленной челядью и охраной. Свадебный пир был многолюден, но столы, некогда ломившиеся от обилия кушаний, хмельного меда и вина, были скромны, ибо великий князь отдал в голод все, что имел. Не так много приехало и гостей. Лишь Муром да Рязань, напуганные угрозой нашествия татар, прислали свои посольства, но князья уделов своих не оставили.

Пять дней шел пир своим чередом, когда Юрий Всеволодович, созвав братьев на совет, поделился с ними мыслями, терзающими его последние полгода.

— Немало уж прошло с тех пор, как батюшка наш, царствие ему небесное, — перекрестился князь на образа, — преставился. Перед смертью он наказал держаться нам вместе, быть подпорой друг другу, радеть о земле володимирской. Плохо ли, хорошо ли, вам о том судить, я все эти годы исполнял волю родителя. Сегодня же пришло время всем нам подумать о крепости рубежей, и не только нашей отчины, но и всей Руси. Ворог подступает зело страшен: и числом, и неимоверной жестокостью. Киевский князь Володимир Рюрикович, познавший уже силу татар на собственной шкуре, дал свое согласие на союз супротив хана Бату. Муромские князья нам помощники, царь Булгарии Алтынбек ищет дружбы, Рязань приведет свои полки по моему зову. Дело за вами, братья! Пойдете ли вы со мной, куда поведу?

— На татар собрался? — подал голос Ярослав. Он внимательно слушал старшего брата, кивая в такт словам головой.

— На татар. Но не в Диком поле, не в половецких землях, а в Булгарии.

— Э-э, куда тебя, братец, занесло! — усмехнулся переяславский князь. — Вроде бы татарвя землю булгарскую не воюет, чего нам понапрасну бить ноги, дорога-то до Булгарии не близкая?

— Лучше ворога на чужой земле бить, нежели свою разорять, — нравоучительно произнес Юрий.

— Не лукавь, брат. Думается мне, что время пришло платить за хлеб, привезенный булгарами зимой. Дело то твое: задолжал — расплачивайся. Но сам! Почто нам своей кровушкой долги твои оплачивать? — возвысил голос Ярослав.

Юрий видел, как братья насторожились. Он понимал, что призывать к совести, к долгу перед старшим князем, к родственным чувствам было бесполезно: враг был далеко, голод отступил, а дружины ослабил голод. И хотя угроза нашествия татар была реальной, верить в это не хотелось, как не хотелось и торопить время, приближая кровавую круговерть. И тогда он произнес:

— Долг свой перед булгарами я помню. Ни золотом, ни серебром, ни рухлядью — ничем его покрыть нельзя, ибо привезенный ими хлеб позволил земле володимирской выжить. Тебе, брат Ярослав, не понять этого. Но я тебя не виню. Всяк своим умом силен. Одно хочу сказать: вспомните сказ, что частенько перед смертью сказывал нам батюшка: всяк палец в растопырку, а сожмешь — кулак, кулаком же и бить сподручнее.

Иван, поднявшись со своего места, весомо изрек:

— За других не скажу, но во мне будь в надеже: позовешь — приду!

— Татар воевать я не против, но лишь тогда, когда хан Бату станет у порубежья земли володимирской, — добавил Святослав.

— А что ты скажешь? — обратился Юрий Всеволодович к Ярославу. Тот медленно оглядел каждого, осуждающе покачал головой и сквозь зубы процедил:

— Тебе не вновь молодших дурить, Липица тому пример! Но ноне я учен. Меня не жди, не приду! У меня другая забота: как от Ордена уберечься, а что до татар, то с булгарами рядись на битву супротив них. — Ярослав горделиво расправил плечи, потянулся, а затем, усмехнувшись в бороду, медленно произнес: — Прощай, брат, ноне путь мне в Новугород. Попировал бы еще, да Александр захворал…

Юрий понимающе кивнул:

— Не держу. Одно скажу: хотя ты в воле великого князя и крест целовал на верность, но я прав своих силой утверждать не хочу! Больше того: коли нужда будет, позови, все мы, братья твои, придем к тебе на помощь!

4.

Не дожидаясь окончания свадебного пира, Роман Федорович покинул стольный город и отправился в Булгарию. Юрий Всеволодович его не удерживал, понимал, что не столько служба при царе Алтынбеке влечет посольского боярина, сколько тревога за семью. Прощаясь, великий князь наказал:

— Ты, Роман, разговоры наши помни! Ошел — он на пути татар стоит первым, тебе первым и бой принимать. Пойдешь мимо Городца, к Устину загляни. Для него у меня грамотка припасена. Передай! Он тебе поможет, коли чего, да и с Андрюшкой повидаешься. Молодец теперь в Городце всем заправляет. И вот еще чего: жену свою с детишками отправь к Дубраве, да и сам, коли татарва нагрянет, голову побереги. Ты мне что брат, помни об этом!

Городец-Радилов встретил Романа настороженно: на башнях караул, ворота на запоре, пристань пуста.

— От кого ворота затворили, не от нас ли? — скаля зубы, подал голос Роман, подойдя к воротам города.

— Никак Роман Федорович? — обрадованно вскричал один из ратников, свесившись из окошка воротной башни. — Каким ветром принесло тебя в нашу глухомань?

— Попутным! Только встречаете неприветливо. По весне ворота нараспашку…

— Так то по весне. А ноне у нас порядки строгие: как солнышко под горку покатилось — ворота на запор. Теперь до утра!

— Кто же порядки такие завел? Неужто Устин Микулич? — удивленно воскликнул Роман.

— Какое! Сынок твой ретив до службы и нам покоя не дает. Может, продержим отца у ворот до утра, и сын проявит к нам милосердие, а то совсем ратной службой извел.

— Зови, Кузьма, — вспомнил имя ратника Роман Федорович, — мучителя вашего, поди, я-то его урезоню.

Вскоре ворота распахнулись и в створе показался Андрей. Сдерживая себя, он не спеша подошел к стоявшим на мосту владимирцам. Увидев Романа Федоровича, смахнул с головы шапку с куньим околышем и поясно поклонился.

— Так-то ты отца встречаешь? — сжимая в медвежьих объятиях Андрея, радостно воскликнул Роман Федорович. — Думал уж на берегу заночевать.

— Не от тебя, от лихих людей ворота на запоре держим.

— Никак булгары за старое взялись?

— Да нет, — боднул головой Андрей, — с булгарами у нас мир. Татарвя: то на лодке кто заплывет, то на лошадях кто объявится.

— Ну, об этом мы еще поговорим, — отмахнулся Роман. — Ты лучше расскажи, как живешь-поживаешь? Как матушка? Хотя постой! Ты в город-то меня пускаешь?

— А не то, — широко развел руки Андрей. — Проходите и вы, — обернулся он к сопровождавшим Романа молодцам, — проходите, желанными гостями будете.

По пути к воеводскому дому, где жили мать с сыном, Андрей поведал, что Дубрава жива-здорова, что Устин Микулич скрипит с утра до вечера, поучая его уму-разуму, что с приходом весны начал углублять ров и укреплять крепостные стены в Городце, что седьмицу тому повстречал в лесу голодного злющего медведя и завалил его, имея при себе лишь засапожный нож. Роман слушал Андрея, улыбаясь своим мыслям: окреп, возмужал, настоящим воеводой становится!

— Ты зазнобу себе не завел, часом? По годам свадьбу пора играть, — обнял за плечи Андрея Роман.

Но тот лишь отшутился:

— Матушка не велит. Говорит, что мал еще.

— Ну-ну, — спрятал улыбку в усы Роман, — Дубраве-то оно виднее.

Встреча с сестрой, с Устином Микуличем была шумной, радостной, долгожданной. Как ни спешил Роман в Булгарию, а провел неделю в Городце, отдыхая в воеводском доме среди близких ему людей. О многом было говорено, немало было и сделано Романом Федоровичем по улучшению ратной службы в крепости, по укреплению стен и башен, по созданию дальних и ближних застав. Даже намечена крепостица между Городцом и Ошелом и обговорено, как соорудить ее. Дело осталось за малым: спросить дозволения у великого князя владимирского и царя Булгарии.

Не менее радостной была встреча и в Ошеле. Но с первых же мгновений Роман прочитал тревогу в глазах Марии.

— Что случилось? — обнимая жену, спросил он.

— Монголы объявились! Их кибитки стоят на порубежье.

5.

И вновь созвал Юрий Всеволодович братьев-князей на совет во Владимир, ибо царь Алтынбек прислал посольство с нижайшей просьбой выступить всем войском против хана Бату, стоявшего у самых границ Булгарии. В знак величайшего уважения к великому князю владимирскому он прислал соответствующий чину подарок: несколько глыб редкого красного мрамора.

Братья приехали не ко времени, но все. Последним появился князь новгородский Ярослав. Был он сердит на Юрия за его вмешательство в дела черниговские и поначалу не собирался ехать на совет, но княгиня Ростислава настояла на его отъезде в стольный град и даже научила, как вести себя с братьями.

— Все вы уже знаете, почему я вас оторвал от дел мирских, — начал Юрий, обращаясь к братьям. — Ворог близко! Возможно, что уже этой зимой нам предстоит встретиться с татарами в чистом поле в смертельной битве.

— А может, обойдется… Побоится татарва идти в Русь. На Калке-то получили по зубам, — прервал речь брата Ярослав.

Юрий нахмурился, кашлянул выразительно в кулак, но Ярославу не выговорил за неуважение к себе. Никто не смел прерывать речь великого князя.

— По зубам-то они получили, да мы еле ноги уволокли! Стоят татары у рубежей царства булгарского. Не скрывая, скажу: силой немалой. Царь Алтынбек просит помочь ему. В прошлый раз говорил я вам, что, пока есть возможность сражаться с ворогом на чужой земле, надо сражаться и оградить свои города от разорения. Одним булгарам татар не остановить.

— Нам-то что за беда? Не на наши земли хан Бату зарится, — тряхнул кудрями Иван. — Побьют булгар, нам же меньше мороки на восточном порубежье.

— Быстро же хорошее забывается! — в сердцах стукнул кулаком по столу Юрий. — Кто нас от голодной смерти спас? Не булгары ли?

— Так мы с ними честно серебром расплатились, — буркнул себе под нос Иван, угнув голову.

— А я так и без их помощи обошелся, — вставил свое Ярослав.

— Все так! Но помяните мое слово: разгромив булгар, татары двинутся на Русь!

— Ты что, брат, дикого народа испугался? Встретим, спеси-то им поубавим. А коли и правда, что они хитры да злобны, что воинов в войске хана Бату множество, то отсидимся за крепостными стенами. Это им хорошо было половцев воевать. У тех городов нет. А у нас стены-то вон какие, — развел руками Ярослав.

— А я бы помог булгарам, — подал голос Святослав, молчавший до того. — Самое дело, пока Волга преградой лежит, ударить по татарам. Коли побьем татар — честь нам и слава, коли они нас — будет еще время до того, как мороз закует реки в лед, силу собрать по Руси.

Долго еще судили-рядили князья в тот день и сошлись в одном: готовить дружины к сентябрю. Вот только хан Бату не согласен был дожидаться, пока русские мужики уберут хлеб на полях да накосят для скотины сена на лугах: в начале июля трехсоттысячная конная лавина хлынула в Булгарию.

Князь Роман.

1.

Черная туча появилась на горизонте. Она надвигалась грозно и неумолимо.

— Неужели это все монголы? — невольно вырвалось у кого-то из стоявших на верхней площадке башни воинов. Прикрывшись ладонью от бьющего в глаза солнца, они жадно всматривались в приближающиеся тумены хана Бату. Здесь же находился и Роман Федорович. Упрежденный дальним дозором о вступлении татарской орды в пределы Булгарского царства, он собрал из близлежащих городков и селений мужчин и, вооружив, поставил на стены Ошела. Женщин же и детей Роман Федорович приказал увести подальше от города и укрыть в лесу, тянущемся широкой лентой вдоль Волги.

— Монголы — такие же люди, только помельче. А что их много, так на то они и дикий народ, ни в чем меры не знают. Потому и расплодилось их что мошкары: мелких, злых и кровожадных, — глубокомысленно изрек один из мужиков, утирая слезящиеся от напряжения глаза.

— Может, оно и так, да от татар не отмахнуться, как от комарья, — вздохнул стоявший рядом с Романом чернобородый крутолобый мужик. Его густые черные как смоль волосы трепало на ветру, и он время от времени отводил их рукой со лба.

— Ты бы, Данило, шишак на голову надел, не то стрела, не дай Бог, ужалит, — посоветовал Роман Федорович.

— Хорошо бы, — отозвался тот, — да ни один не налазит, больно большая.

— Вот так дела… — удивленно протянул Роман. — Ты же кузнец! Чего для себя не выковал?

— Не сподобился вот. Все другим доспехи ладил, — развел руками Данила. — Только-то меч по руке и сделал.

Надолго замолчали.

Между тем темная колышущаяся масса татарского войска приближалась, заполняя все пространство от синеющего вдали леса и до берега Волги. Уже стали различимы впереди идущие группы всадников.

— Да сколько же их здесь?! Я отродясь столько народу не ви… — воскликнул кто-то из мужиков, нервно хихикнул и, испугавшись своего смешка, смолк на полуслове.

— Не робей, мужики! — прикрикнул Роман на окружавших его воинов. — Поди, учил я вас не напрасно. Выстоим, пока царь Алтынбек войско приведет. Монголы крепости воевать не горазды. Они в чистом поле числом берут, а здесь ров, стена да мы на стенах. А кроме того, гляньте, — показал Роман рукой в сторону площади перед дворцом брата царя Булгарии, — конное войско. Всадники в тяжелых доспехах, да и лошади железом прикрыты, не чета монголам. На тех, кроме лохмотьев, ничего нет. Осилим! — пытаясь приободрить оробевших от увиденного воинов, уверенно произнес Роман Федорович.

— Хороша конница, слов нет, да всего пять сотен. С таким-то войском только татей по лесам гонять, — невесело проронил кто-то и тяжело вздохнул.

— Э-эй, мужики, князя не видели? — раздался звонкий мальчишеский голос, и в черном проеме лаза показалась вихрастая голова.

— Кому я там понадобился? — откликнулся Роман Федорович. — Тебе, что ли?

— Не-е-е, — замотал головой мальчишка. — Княгиня тебя ищет, — и, угнув голову вниз, прокричал: — Матушка Мария, здесь он!

Вскоре на площадке смотровой башни появилась княгиня. Одетая в чешуйчатую рубаху, перепоясанную широким кожаным поясом, на котором висел короткий меч, за спиной — лук, на голове — шелом с высоким султаном, она, мать двоих сыновей, казалась стройным юношей, еще не вошедшим в зрелую пору. Глядя на жену, Роман залюбовался ею.

— Ты чего удумала-то? — нахмурил брови он. — Не забава, сражение жестокое грядет!

— Напугал, — передернула плечиками Мария.

— Не женское это дело, — уже тише добавил Роман Федорович. — Твое дело за сыновьями приглядывать, а не по крепостным стенам лазить!

— Ты же знаешь, что ни одна стрела, пущенная мной, не пролетит мимо. А что до Федора и Хасана, так с ними Феофан-писец, дед Данила и прислужниц два десятка.

Зная, что жену не переспорить, Роман согласился.

— Но как все стрелы метнешь — домой! — твердо сказал он, и Мария смиренно склонила голову, ибо Роман, приняв решение, был непреклонен.

А между тем тумены хана Бату заполонили видимое пространство. Словно река, встретив на своем пути остров, они обошли его и устремились дальше на север. Уже солнышко склонилось к западу, а татары все шли и шли.

— Да сколько же их? — тихо проговорила Мария.

Заглянув в ее широко распахнутые глаза, Роман прочитал в них недоумение и ужас. Обняв жену за плечи, он так же тихо ответил:

— Много. Одна надежа на Бога да на эти стены.

Ближе к ночи татарское войско встало. Измученные ожиданием, защитники Ошела недоумевали: ни один всадник не приблизился к стенам города ближе полета стрелы.

— Чего они, треклятые, задумали? — переговаривались мужики из полка князя Романа.

— Располагаются на ночлег, будто нас и нет вовсе.

— Поди, пакость какую готовят. Ночи ноне темные, подберутся тайком и навалятся скопом.

— А мы на что?

Но ночь прошла спокойно. Лишь сполохи множества костров да незнакомая речь напоминали, что враг рядом. А когда утром рассеялся стелющийся с Волги туман, взору ошельцев предстала картина, принесшая надежду: дымились головешки потухших костров, а напротив главных ворот от небольшого леска и до реки копошилась серо-рыжая от малахаев и лошадиных крупов масса, на взгляд, тысяч пять-шесть. Остальное войско ушло.

Ближе к полудню к воротам Ошела не спеша подъехали двое всадников на низких лохматых лошадях. Судя по добротной одежде и лисьим шапкам, воины не простые.

— Открывай ворота! Послы хана Челука!

Посовещавшись, на встречу с татарами выехали булгарский воевода Ослак и князь Роман Федорович. Блистая наборными кольчугами, восседая на арабских тонконогих скакунах, они всем своим видом показывали уверенность и силу.

— Хан Челук приказывает вам открыть ворота! Вы все — его добыча! Вы все — его рабы! А рабам не нужно оружие, лошади и дорогие одежды, не нужны дома и женщины. Их удел — пасти ханские табуны. Хан повелевает: всем выйти из города, оставив оружие и лошадей. Кто же воспротивится воле хана, того ждет смерть!

Чуть сдерживаясь от возмущения, Роман Федорович произнес:

— Хан Челук — великий воин. Но мы тоже воины и выйти, сложив оружие, не можем. Передайте своему хану, что мы согласны оставить город только с оружием. Хан Челук не должен препятствовать нашему отъезду.

Татарские всадники, выкатив глаза, зашлись хохотом. Они тряслись, хлопая себя по коленям, животам, показывали пальцами на ничего не понимающих Романа и Ослака. Наконец, отдышавшись, один из послов, выпятив губу, презрительно выдавил из себя:

— У вас всего пять сотен воинов да три сотни рабов на стенах, а вы требуете от хана отпустить вас вольно. Вы — трава под сапогами нашего хана, вы — рабы его.

— Хан Челук — мудрый хан. Он понимает, что такие решения надо принимать обдумав. Я прошу дать нам время на раздумья до заката солнца.

— О чем они говорят? — тихо спросил воевода Ослак, склонившись к самому уху Романа.

— Подожди малость, — отмахнулся Роман.

Но ханские послы, не удостоив ответа, развернули коней и, взвизгнув по-разбойничьи, ускакали.

— Ты еще надеешься, что царь придет с войском к Ошелу? — глядя удаляющимся послам вслед, спросил воевода.

— Нет. Ему теперь не до нас. А время потянуть следует. Ночью попытаемся выйти из города.

— Так что сказали послы? — повторил свой вопрос воевода, и, когда Роман передал содержание короткого разговора, побагровев, Ослак разразился потоком проклятий и угроз. Он готов был броситься вслед татарам, чтобы немедля утолить жажду мести, ибо большего оскорбления, нежели он услышал, воевода и представить не мог. Раб — вот что привело его в бешенство. Роман с трудом унял разгорячившегося воеводу.

— Вот что я тебе скажу, — остановившись в воротах, заявил Ослак, — ночи я ждать не намерен! Прямо сейчас, пока враг не ждет, я ударю всей конницей. Ты видел их вооружение? А лошади?

— Но их много! — возразил Роман. — Они смелы и жестоки. Татары разбили половцев! Покорили много народов, разрушили немало городов…

— Ты со своими рабами можешь прятаться за стенами, но я сделаю так, как решил! — твердо заявил воевода и, рванув поводья, ускакал к ожидавшим его всадникам.

Роман только осуждающе покачал головой, понимая, что воеводу не остановить, и направился к смотровой башне.

«Погубит воевода конницу! Как пить дать погубит!».

Поднявшись на площадку башни, Роман Федорович сердито произнес, обращаясь к своим сотникам:

— Нечего глаза пялить на татарву! К своим мужикам идите. Надо ждать осады. Да булгар, что с вами на стенах, расставьте между нашими, они-то покрепче будут.

— Случилось что? — тревожась за мужа, спросила Мария.

— Сейчас увидишь, — тряхнул головой Роман. — Вон, уже пошли, — показал он рукой в сторону площади.

Казалось, что по серому полотну прошла серебристая рябь. Это воины садились на лошадей, и солнечные блики играли на их доспехах. Еще через мгновение площадь забурлила, заволновалась и потекла, убыстряя свой бег, широким ручьем по улице в сторону ворот. Так колонной, не замедляя движения, чтобы не утерять внезапности, повел воевода Ослак пять сотен закованных в железо всадников на тумен хана Челука.

— Что он делает? Воевода двинулся умом! — вскричал Роман. — Лавой! Развернись лавой! — кричал он, размахивая руками.

Но его могли слышать лишь стоявшая рядом Мария да с десяток воинов на стенах, ибо гул от множества копыт перекрывал все звуки.

Татары заволновались. С высоты башни было видно, как они в спешке садились на лошадей, группами выезжали на открытое место и стекались к всаднику, держащему в руках длинное копье с развевающимся на его конце флажком и конским хвостом. Их становилось все больше и больше, тысяча, две, три… И неожиданно вся эта конная масса, разбухая и разрастаясь, двинулась навстречу булгарской коннице. Ветер дул от реки, и поднятая копытами пыль, словно шапкой, накрыла место сражения. Ничего невозможно было рассмотреть, только треск, словно скованная льдом река вскрылась, прокатился над полем битвы.

— Закрыть ворота! — распорядился Роман, но, когда воротная стража принялась исполнять его приказ, один из булгарских сановников не позволил им этого сделать, крича, что если булгарская конница будет вынуждена отступать, то ей негде будет укрыться. С трудом унял Роман верещавшего сановника. Но лишь створки ворот сомкнулись, как десятка три татарских всадников застучали копытами по мосту, перекинутому через ров. Их тут же отогнали стрелами.

— Знать, Бог за нас, — перекрестился Роман. Он опять поднялся на башню и оттуда пытался рассмотреть, что же происходит на поле битвы, но лишь звон железа, крики, лошадиное ржание доносились до его уха.

Ближе к полудню шум битвы стих, а еще через время пыль улеглась, и взорам защитников Ошела открылась удручающая картина: огромная луговина, изорванная тысячами лошадиных копыт, пестрела разноцветными бугорками. Это были тела убитых и раненых, между которыми сновали маленькие юркие фигурки.

— Что происходит? — недоумевая, воскликнула Мария. — Где же наша конница? Там лишь воины монгольского хана. Даже среди убитых я не вижу воинов в железных доспехах.

— Погибли все, — заскрежетал зубами Роман. — А что воинов в доспехах не видишь, так сняли с мертвых. Теперь за нас возьмутся. Слышишь, как воют. Это злоба их душит!

Только ближе к вечеру татары окружили город. Словно голодные псы, они кружили под стенами, пуская стрелы в его защитников, не решаясь на штурм.

— Может, обойдется и, видя неприступный город, татары отступятся, — с надеждой гадали ошельцы, обозревая с высоты татарскую конницу. Но татары не отступили. Подтащив длинные лестницы, используя волосяные арканы, осыпая стрелами защитников города, они пошли на приступ. Несмотря на то что ошельцев было чуть более тысячи и многие из мужиков никогда не держали в руках оружия, татары ничего не могли сделать. Теряя сотня за сотней убитыми и ранеными, они всякий раз отступали и, передохнув и перегруппировавшись, вновь бросались на город. Сопротивление защитников Ошела все более разжигало жадных до добычи татарских воинов. Город был отдан тумену хана Челука на разграбление за пленение семерых половецких ханов в прошлогоднем походе, и теперь законная, по их понятиям, добыча не давалась в руки. Видя, как гибнут его воины, да еще в самом начале похода, хан Челук приказал:

— Город сжечь!

Сотни стрел огненными дугами устремились к городу. Они втыкались в деревянные крепостные стены, крыши домов, падали в загоны для скота, куда уже немало было завезено сена, и все это занималось пламенем, затягивалось дымом. Мужики бросились было тушить разрастающиеся пожары в городе, но, остановленные криками сотников и десятников, остались на стенах.

— Тушить только стены и ворота! Уцелеют они, будем живы и мы! — передавалось из уст в уста приказание князя Романа. Волею судьбы из всех живших в Ошеле булгарских князей он остался один. Другие же, прослышав про приближение туменов хана Бату, оставили город.

Мария, встав между столбами, поддерживающими башенную островерхую крышу, не торопясь метала стрелы в неосторожно приблизившихся к стенам города татарских всадников. Ее стрелы, направленные умелой рукой, всякий раз находили цель, и уже десятка два татар корчились на земле со стрелами, имеющими алое оперение, не меньше раненных ее стрелами унесли лошади на своих спинах. Меткого лучника заметили и татары. Теперь они уже пускали стрелы не просто в сторону города и его защитников, а стремясь поразить худенького воина в кольчуге и шлеме с высоким султаном. Роману с великим трудом удалось увести свою воинственную жену с башни. Отобрав у нее лук, он не терпящим возражения тоном приказал:

— Немедля иди к детям! Не дай Бог что с ними случится… Пожары кругом!

Поворчав, Мария тем не менее послушалась мужа. Уже издали она прокричала:

— Сюда приведу. Под башней погребец, там отсидимся!

Город пылал. В нескольких местах горели стены, и все меньше оставалось защитников Ошела: кто погибал в огне, кто падал со стрелой в груди, а кто, видя, как гибнет нажитое годами добро, тихонько оставлял свой участок обороны. Этим воспользовались татары, и уже на стенах звенели мечи, падали замертво люди.

Подозвав своего помощника и старого товарища Мирона, Роман приказал:

— Собери наших, кого сможешь, и лошадей тоже приведи. Еще немного, и стемнеет.

— Так все едино ворог везде, не проскользнуть. На две сотни шагов, а то и поболее светло, будто день.

— Что верно, то верно, — согласился Роман. — Но есть одна задумка: посмотри, — показал он рукой, — тень от башни вытянулась и простирается аж до самой ложбины. Коли доберемся до нее, там уж до самой Волги втае пройдем. Только бы лошади ржанием своим нас не выдали.

Из трех сотен русских мужиков из полка Романа Федоровича и полусотни охраны Марии пришло не более полутора сотен. Многие были ранены, обожжены. Оглядев своих товарищей, Роман произнес:

— Оставаться в городе — погибель верная! Потому всем сесть на лошадей, кому не хватит, по двое. Как за ворота выедем, свернуть по правую руку и двигаться к ложбинке. Коли татары заметят, то скакать сколь есть мочи в сторону Волги, прямо на их лагерь, а далее в сторону леса. Там наше спасение. Разбирай лошадей.

Роману и ведомым им людям повезло: одновременно в нескольких местах обрушились участки стен, и татары с криками и воем устремились в образовавшиеся проемы. Незамеченными защитники Ошела проскользнули к ложбине и по ней опустились к самой воде. Роман повел свой потрепанный изрядно полк к лесу, где укрылись от татар женщины и дети. До самого утра они искали их, но безуспешно.

2.

Переправив свое войско через Волгу и приказав ему следовать в Городец-Радилов, Роман с двумя десятками верных и отчаянных молодцов пошел в верховье великой реки, туда, где впадает Кама, и, переправившись, вновь оказался на земле булгар. Верный слову, он не мог и не хотел оставлять своего тестя в трудную годину. Алтынбека он нашел в Тухчине. С горечью поведал Роман о сожжении Ошела татарами и о том, что только полторы сотни его защитников укрылось на русском берегу. Не менее скорбными вестями поделился и царь Булгарии: татаро-монголы шли по земле булгар, разоряя город за городом.

— Их очень много. Татары будто муравьи. Давишь, а они все лезут и лезут, и не видно им ни конца, ни края. Только такое же огромное войско в силах их остановить. Может, стоит всем народом переправиться через Волгу и тогда вместе с Русью выступить супротив хана Бату? — предложил Роман царю, но тот только покачал головой:

— Еще сильна Булгария воинами и народ верит мне, что защищу его от врага. Здесь, под Тухчином, дам я сражение, и пусть решит Аллах: жить моему народу или умереть. А ты, благородный князь русов и муж моей Зоры, уходи. Ты не булгарин. Твоя родина там, — показал царь перстом на запад. — Не дал Аллах счастья тебе и моим внукам в Булгарии, может, твой Бог даст им счастья на Руси. Прощай!

Роман не стал перечить царю, понимая, что повелитель должен разделить судьбу своего народа. Он лишь предложил:

— Коли будет на то твоя воля и ты решишь перейти Волгу, знай: великий князь Юрий Всеволодович всегда рад тебе, твоей семье и твоему народу. Он даст тебе землю и волю. Я же последую твоему приказу, и не потому, что боюсь потерять жизнь, а потому, что она принадлежит моим детям и моему князю.

Через две недели Роман Федорович был уже в Городце, где с великой радостью его встречали Мария с детьми, а также Дубрава и Андрейка. Он рассказал о встрече с Алтынбеком и о последних событиях в Булгарии. Безрадостным был его рассказ, тревога и озабоченность сквозили в каждом слове.

Только недельку и пожил Роман в Городце. Вскоре потянулись беженцы из Булгарии. Шли они по одному, по двое, а то и целыми селениями… Битва под Тухчином закончилась полным разгромом булгарского войска. Остатки его ушли вверх по Каме или, переправившись через Волгу, нашли себе приют в мордовской земле и земле владимирской. О судьбе царя Булгарии и его семьи никто ничего не знал. Эти новости заставили Романа в спешном порядке отправиться водным путем в стольный град, чтобы поведать великому князю Юрию Всеволодовичу о нависшей угрозе над Русью. Как не хотел он брать с собой Марию с сыновьями в дальний путь, но жена настояла на своем: слишком велико было желание увидеть город, о котором столь много и столь восторженно рассказывал Роман.

Проплывая мимо Нижнего Новгорода, Роман Федорович не преминул заглянуть к воеводе Арефию Никитичу, чтобы поделиться с ним своими тревогами. Нижегородский строительный воевода уже знал о нашествии татар на Булгарию и отнесся к рассказу Романа спокойно.

— Мне многое ведомо из того, что ты рассказал. Ведь земля слухами полнится. Скажу то, чего ты не знаешь. Ведет татар по Булгарии, язви его в душу, воевода наш бывший — Гази Барадж.

— Так он же загинул два года тому в походе на мордву!

— И мы так думали. Ан нет! Ушел к татарам. Но не татары нас ноне волнуют, а от мордвы покоя нет: то скотину угонят, то хлеба потопчут, то когось стрелой ужалят. Великому князю я о том грамотку отписал, да ответа все нет. Ты с Юрием Всеволодовичем-то говорить будешь, так о нашей беде тож поведай.

Роман обещал, хотя в душе осудил воеводу: «Не о том тревоги твои должны быть, Арефий Никитич! Ой не о том! Мордва только жалит, а татары погибель несут!».

Как ни спешил Роман во Владимир, а весть о нашествии татар на Булгарию прилетела в стольный град раньше.

Юрий Всеволодович встретил своего посольского боярина на крыльце, выказав ему этим честь, не без интереса оглядел дочь царя Булгарии, потрепал по кудрявым головкам сыновей Романа и Марии, пригласил в терем. Поручив Марию и детей заботам Агафьи, великий князь увел Романа в горницу. Слишком нетерпелив стал Юрий Всеволодович в последнее время.

Разговор был долгим. Не единожды заглядывала княгиня в горницу, приглашая за стол, но Юрий лишь отмахивался:

— Не мешай!

В самом конце разговора великий князь, нависнув над сидящим за столом Романом, сердито произнес:

— Знаю, что беда идет с востока! Знаю, что татары не половцы! Знаю и то, что ты прав, призывая сейчас ударить по ворогу, пока он пребывает в радости от победы над Булгарией! Но я знаю и то, чего ты знать не можешь, ибо долгонько уже не живешь на Руси: нет сил идти на татар! Одной землей володимирской дикий народ не осилить, а Русь разобщена и враждебна. Русь воедино собирать надобно. Потому пойдем мы ноне на мордву. Хочу повести за собой Муром и Рязань. Поход тот для войска легок, для князей прельстителен удачей, скорой победой. А что нас касаемо, так и нам от него польза: укрепим Новугород Низовой, Городцу поспокойнее станет, поутихнет мордва-то.

— А что мне прикажешь делать, государь? — поднялся с лавки Роман. Только сейчас, выполнив свой долг перед Булгарией до конца, он почувствовал, что непомерно устал. Видимо, это увидел и понял Юрий Всеволодович. Положив ему руку на плечо, он примирительно сказал:

— Не осуждай своего князя. Даже я не всегда волен поступать так, как хочу. Ты же отдохни немного и отправляйся в Новугород. Сменишь на воеводстве Арефия Никитича. Строитель он знатный, а вот как воин — слабоват. Ноне воевода в Низовом граде надобен такой, чтобы ратное дело знал добро да ворога не страшился. Посему отдаю Новугород Низовой под твою руку.

Роман, прижав ладонь к сердцу, поклонился поясно и, тряхнув кудрями, твердо произнес:

— Воля твоя, государь. Служил в посольском чине, послужу и в воинском.

3.

Собирались в поход на мордву споро. К назначенному сроку к Нижнему Новгороду привели свои дружины князья рязанские, муромские, тринадцатилетний сын князя Ярослава Федор привел переяславцев, дружину владимирскую и весь поход доверил Юрий Всеволодович своему старшему сыну Всеволоду. «Двадцать один год от роду княжичу, пора самому войско водить», — решил великий князь.

Молодые князья, уверенные в своем превосходстве перед «белоглазыми», шли в поход как на охоту, не хватало разве что собак в загон. Поначалу так и было: почти не встречая сопротивления, занимали дружинники селение за селением, грабя, убивая, разоряя, угоняя в полон мирных жителей. Но чем глубже заходили воины в мордовские леса, а и без того редкие дороги превратились в охотничьи тропы, тем чаще находили свою смерть пришедшие за легкой добычей владимирцы, рязанцы, муромчане, переяславцы. Мордовские лучники нападали тихо, неожиданно, невзирая на время суток, жалили метко и растворялись в лесной глуши. Сколько их было? Двадцать, пятьдесят, сто? Никто не знал, но потери с каждым днем становились все ощутимее и ощутимее. Сопротивление вызывало ответную жестокость: деревни сжигались, мужчины убивались, посевы вытаптывались, вырубались священные рощи. Дойдя до тихой извилистой речки, достаточно широкой и полноводной, Всеволод принял решение: возвращаться.

Обратный путь был трудным. Находясь в постоянном ожидании нападения лучников, воины устали, озлобились и потому, проходя через уже разоренные мордовские деревни, поджигали их, оставляя за собой лишь пепелища. Молодые дружинники, впервые участвующие в походе, роптали, обвиняя во всех неудачах князей, бывалые же воины лишь осуждающе покачивали головами.

Только выйдя к Нижнему Новгороду, князья воочию убедились, сколь велик полон: женщины, дети, более двух сотен молодых мужчин и парней. И несмотря на то что после великого голода многие деревни обезлюдели, только князья рязанские пожелали забрать свою долю полона с собой. Остальные же решили избавиться от бросающих полные ненависти взгляды мордовских мужиков и женщин, продав их невесть откуда появившимся купцам из южных стран. Те, загрузив лодии живым товаром, пошли и вниз по Волге, и вверх, замыслив продать мордву поближе — татарским ханам.

Появился такой купеческий караван из четырех насадов и двух лодий и в Городце. Пока хозяин сторговывал съестные припасы у городецких купцов, пленных вывели на берег. Тут же они были окружены толпой любопытствующих горожан, а вездесущие мальчишки, дразня охрану, бегали между расположившимися на отдых. Пошел посмотреть на пленных и Андрей. Не то чтобы его интересовали несчастные, просто хотелось узнать побольше подробностей о походе. Каково же было его удивление, когда среди сидящих стайкой молоденьких девушек он узнал Цветану. Одетая в просторную серого цвета рубаху, она сидела, обняв колени руками и положив на них голову. Андрей бросился к девушке, но был остановлен уткнувшимся в грудь острием копья. Охранник смотрел прямо, спокойно, даже несколько отрешенно.

— Где хозяин? — спросил нетерпеливо Андрей. — Чего молчишь?

— Нашел у кого спрашивать. Басурман он и есть басурман, — осклабился стоявший рядом коренастый мужичок. — Нехристь-купец в город пошел. Хотя вона, возвращается никак.

Купец был сухощав, невысокого роста, в черном одеянии и такой же чалме. Взгляд черных глаз быстр, оценивающе пронзителен, нос заострен, с горбинкой, черные брови срослись. Бесцеремонно остановленный рукой Андрея, он удивленно вскинул брови.

— Хочу купить полонянку. Вон ту, — показал рукой Андрей, на что купец отрицательно покачал головой. — Плачу серебром.

— Нет. Хороший баба, себе надо, — с трудом выговаривая слова, произнес купец.

— А вон ту? — не глядя кивнул молодец.

— И тот баба нужен.

Притянув купца за одежду к себе, Андрей угрожающе произнес:

— Я — воевода городецкий. Коли захочу, всех возьму силой, а ты, жадный купчишка, в земляной яме дни доживать будешь. Понял?

Купец затряс бороденкой и, оправляя одежду, тихо произнес:

— Баба твой. Серебра не надо, хлеба надо, мяса надо. Купцы плохой, продавать не хотят хлеба.

— Будет тебе хлеб, — кивнул Андрей и решительно направился к пленнице. — Цветана! — позвал он ее.

Девушка вздрогнула, медленно подняла свои огромные, цвета изумруда, глаза. Губы ее задрожали, и слезинки, крупные, чистые, оставляя искрящийся след, покатились по щекам.

— Пойдем, — подал руку Андрей. — Ты свободна. Все твои страдания закончились.

Цветана встала, сделала несколько шагов и, закрыв лицо руками, разрыдалась. Андрей обнял ее, прижал к груди, склонившись к самому уху, тихо произнес:

— Не плачь. Теперь ты со мной и будешь со мной всегда!

4.

Чтобы уберечь свою дочь и своих внуков, царь Алтынбек не сказал всей правды Роману Федоровичу при расставании. Дело в том, что за три месяца до прихода татар в Булгарию в Уфе объявился Гази Барадж, объявивший себя царем Булгарии. Его власть признали улугбек Казани Хисам и улугбек города Банджи эмир Ильяс Ялду.

Царь Алтынбек, еще до конца не осознавая угрозу, исходящую от Гази Бараджа, направил в Уфу посланника — свою старшую дочь Алтынчач. Гази Бардж был удивлен и, поинтересовавшись у царевны, почему отец послал ее, получил ответ:

— Царь Булгарии считает тебя женщиной, ложащейся под любого мужчину. Ты изменил своей отчине и своему народу. Он объявил тебя мятежником.

— Передай своему отцу: спасутся только те, кто признает меня царем. Кто пойдет против, будет убит или пленен татарами. Дерзость твою прощаю: с женщинами и детьми не воюю.

О своей встрече с Гази Бараджем Алтынчач поведала отцу.

— Значит, все-таки татары, — тяжело вздохнул Алтынбек. Он-то понимал, какая это сила. — И приход их скоро. Не теряя времени, бери сына и отправляйся в Ошел. Князь Роман Зору и детей отправляет на Русь, с ними поедешь и ты.

— Я не могу оставить мужа. Он в Бандже… и я не хочу оставлять свою отчину в тяжелое для нее время. Я умею драться… Ты сам меня учил этому. Я не оставлю тебя, — решительно и твердо признесла Алтынчач.

Булгары готовились к встрече с татарами последние два года. От реки Чишмы до Биляра они соорудили восемь линий валов-урамов и крепостей. Эти защитные сооружения были заимствованы у гуннов: стены, сооруженные из дубовых и сосновых бревен, шедшие в два ряда, засыпались мокрой глиной и камнями, поверх насыпалась земля, закрепленная дерном и кустами. В завалах сооружали хорошо замаскированные ворота. Вдоль стен на расстоянии слышимости голоса располагались посты. За стенами в небольших крепостях на определенном расстоянии размещались гарнизоны. Таким образом, дороги и предполагаемые направления движения татарских войск были закрыты.

Но Алтынбек не мог предположить, что татар на Булгарию поведет Гази Барадж. Минуя крупные города-крепости, он повел татарское войско через Башкорт — земли своего дяди Иштяка. Татарское войско возглавлял полководец Субетай. В войске шло немало чингисидов: Орда, Берке, Гуюк, Кадан… В поход с отцом отправился и младший сын Чингисхана Кулькан.

Татары не ожидали столь ожесточенного сопротивления булгар. На подступах к столице они осадили крепости Сарман и Табыл-Катау. Защитники погибли все. Царевич Мункэ был настолько поражен храбростью их, что приказал останки сжечь на костре, что являлось высшей наградой погибшему. Ибо душа его быстро достигала бога Тенгре и так же быстро возвращалась в тело нового храброго воина.

Двадцатого сентября 1236 года татары, с величайшим трудом преодолев заграждения, подошли к столице. Биляр окружало шесть оборонительных валов с рвами, заполненными водой, посады также имели укрепления.

Осада столицы затянулась. Нескольким отрядам общей численностью пятнадцать тысяч человек удалось прорвать кольцо татар и уйти в город Бандж. Вместе в ними ушла и старшая дочь Алтынбека — Алтынчач.

Татары медленно приближались к стенам Биляра. Они засыпали рвы, разрушали валы. Со стен крепости на них обрушивали лавины стрел, но их запас был небеспределен. В один из дней осады к стенам подъехал Гази Барадж. Он стал уговаривать защитников сдаться, но получил в ответ стрелу в плечо.

Штурмы не прекращались ни днем ни ночью. Силы защитников таяли. Они отступили к цитадели Мартуан и укрылись за ее стенами. Только на шестой день штурмом ее взял сын Чингисхана Кулкан. Но у мечети Барадж сын кипчакского хана Карабаша, погибшего в 1225 году с булгарами на берегу Яика от татарской стрелы, метнул в Кулкана железную стрелу из огромного лука и убил его. Татары, обозленные потерей сына хана и понимая, что Чингисхан будет в гневе, обрушились на последних защитников столицы. Понимая, что гибель неизбежна, жена царя Алтынбека Фатима, обняв внука, сына царевны Алтынчач, бросилась вместе с ним с минарета «Сулеман». Сам царь пал в сражении. В Биляре было пленено всего десять тысяч защитников. Отделив воинов от мирных жителей, хан Бату приказал:

— Воинов обезглавить, а жителей — в рабство. Город сжечь!

В конце ноября 1236 года в городе Нур-Сувар собрались сторонники Гази Бараджа и провозгласили его царем Булгарии. Но хан Бату не разрешил носить ему этот титул. Гази Барадж остался лишь эмиром, вассалом татар. Татары ушли, оставив на территории Булгарии пять туменов во главе с царевичем Мункэ, чтобы взять город Банджи, державшийся почти год. Город был красив и богат, и Бату-хан решил сделать его столицей своего удела. Обороной города руководил полководец Бичман, а после его гибели — Алтынчач. Она уже знала о гибели отца, матери, сына, а ее муж Буртас Бегиша, командир гарнизона крепости Барадж, умер от ран на ее руках. Татары штурмовали крепость раз за разом, силы защитников таяли, и уже последние герои укрылись в деревянной мечети «Сабан». Попытки взять мечеть татарами окончились безуспешно, и тогда Мункэ приказал ее сжечь. Из пылающей мечети выскочили последние защитники Бараджа, но среди них Алтынчач не было. Царевич приказал найти дочь царя Алтынбека, но безуспешно. Воительница исчезла.

Во время штурма Банджи татары потеряли семнадцать тысяч воинов, потери булгар составили восемьдесят тысяч и воинов, и мирных жителей. Город татары сожгли, а затем сровняли с землей.

Крестоносцы.

1.

С великой честью и радостью встречал Переяславль дружину и княжича Федора Ярославича из похода на мордву. Перезвоном колоколов, полными чашами хмельного меда, здравицами, подарками отмечен каждый их шаг по улицам города. Все это было делом рук княгини Ростиславы, которая не пожалела серебра для прославления своего первенца, своей кровинушки.

Не успели еще отшуметь пиры в честь победителей мордвы, как начали подготовку к пирам новым: свадебным. И ничего, что жениху только четырнадцать исполнилось, а невесте и того меньше, — князь Ярослав решил женить Федора.

«Пора сыну на свой стол садиться», — рассудил он.

Съехались гости, привезли невесту, и ждали только приезда из Новгорода князя Ярослава, чтобы начать торжество, как Федор в полном здравии уснул и не проснулся. И уже не на свадебный пир звать князя Ярослава поскакали гонцы, а понесли скорбную весть: сын умер.

Горе тяжкое, неодолимое… Нет ничего горше, когда родители закрывают глаза своим детям. Но не успели еще обсохнуть слезы скорби на глазах князя, как дела позвали его в Великий Новгород. Опять орден поднял голову, снова крестоносцы пошли на своего соседа — землю новгородскую.

Великий магистр ордена Вольквин, дряхлый телом, но воинственный духом, побуждаемый к действию изгнанниками новгородскими, осевшими в крепости Оденпе у князя Ярослава Владимировича, со своими рыцарями и союзной дружиной сына псковского князя взял Изборск. Но псковитяне, набравшись сил, вошли в захваченный ливонскими рыцарями город и повязали торжествующих победителей. Среди пленных оказался и Ярослав Владимирович, который, подобно отцу, был то врагом рыцарей, то их союзником. Вынашивая планы захватить с помощью ордена и новгородских изгнанников свою отчину — Псков, он сам оказался пленником и по приказу новгородского князя Ярослава Всеволодовича был брошен в земляную тюрьму Переяславля. Сам же князь во главе новгородской дружины и псковского ополчения двинулся к городу Оденпе, в котором с недавних пор осели крестоносцы. Горожане, обобранные жадными и жестокими носителями креста на плаще, с нетерпением ожидали прихода князя Ярослава и, когда новгородская дружина оказалась вблизи города, открыли ворота. Рыцари, захваченные врасплох, не приняли боя и сдались на милость новгородского князя. Тот, не задерживаясь в освобожденном городе ни часа, повел воинов в Юрьев, где находился, по словам местных жителей, магистр ордена. Стиснутая лесом колонна дружинников растянулась на несколько верст. Понимая уязвимость подобного расположения войска, Ярослав выслал далеко вперед дозорный полк во главе с воеводой Федором Якуновичем, и это спасло новгородцев от разгрома. Упрежденные ведчиками о падении Оденпе, ливонские рыцари тайно вышли за стены города и, затаившись в ложбине и перелеске близ Юрьева, готовились по частям громить выходившие из леса полки князя Ярослава Всеволодовича. И когда на открытое место вышел сторожевой полк новгородцев и за ним долгое время никто не показывался, рыцари приняли его за основные силы и ударили с двух сторон. Тяжелая рыцарская конница разворачивалась в линию медленно, лошади вязли в мокром подтаявшем снегу, скользили по оголившейся, раскисшей от влаги земле, и это позволило Федору Якуновичу отправить сотника к князю с извещением о засаде крестоносцев.

Огородившись щитами и ощетинившись копьями, замерли в ожидании сражения три сотни дружинников, заняв невысокий холм и опоясав его двумя шеренгами воинов. Двумя колоннами крестоносцы устремились к новгородцам, надеясь одним ударом разметать горстку храбрецов. Но их планам не суждено было сбыться. Ни одна, ни вторая колонна, стиснутые склонами холма, не смогли развернуться в лаву и потому наступали монолитом, по три-четыре всадника в шеренге. И когда первая шеренга крестоносцев оказалась в непосредственной близости от владимирцев, те разбежались по сторонам, освободив проход, в который и вошла тяжелая конница. Перевалив через холм, всадники накатили сверху на стоявших спиной дружинников, но те тоже разбежались по сторонам. Две колонны крестоносцев столкнулись, смешались и, пытаясь разъехаться, еще больше внесли неразберихи и сумятицы. Этим воспользовались новгородцы. Словно муравьи, они облепили неповоротливых, закованных в железо всадников и одного за другим принялись стаскивать и сталкивать копьями с лошадей, раня и калеча. А когда крестоносцы наконец-то разобрались меж собой, новгородцы уже опять опоясали холм. Обозленные неудачей, рыцари предприняли новую атаку. Они расположились двумя дугами и, словно клещи, начали соединяться, сжимая горстку храбрецов и оттесняя их к вершине холма. Новгородцы, прикрываясь щитами, пятились, пока спинами не прижались друг к другу.

Крестоносцы не спешили расправиться с обреченными воинами. Уперев копья в щиты новгородцев, они чего-то выжидали, а вернее, кого-то. Этим кем-то оказался магистр ордена Вольквин. Под победный рев труб в сопровождении самых именитых братьев ордена он направился к месту сражения. Крестоносцы приветствовали его криками и ударами копья о щит. Но чем ближе подъезжал Вольквин к окруженным дружинникам, тем озабоченнее становилось его лицо.

— Почему у воинов Ярослава в руках копья и мечи? — недоумевая, воскликнул он, обращаясь к рыцарю Гольденбергу. Тот, медленно повернувшись в седле, пробасил:

— Они еще живы только потому, что братья ждут твоего приказа, брат Вольквин.

— Тогда не медлите. Их жизни мне не нужны!

Гольденберг подал сигнал, и рыцари двинулись вперед, сминая железными нагрудниками лошадей, разя копьями впереди стоящих воинов. Новгородцы гибли молча, мужественно принимая смерть, досадуя лишь на то, что до врага дотянуться невозможно из-за множества нацеленных копий. Крестоносцы, увлеченные расправой, слишком поздно заметили выходившие из леса полки князя Ярослава. И пока магистр выстраивал тяжелую конницу для атаки, переяславская дружина отсекла крестоносцев от города. Выходившие же из леса новгородцы и псковитяне, заранее зная свое место, быстро занимали его, и вскоре все войско было готово к сражению, рыцари же, оставив недобитыми остатки сторожевого полка, спешно разворачивались навстречу новому противнику. Ярослав Всеволодович подал сигнал к началу сражения, и полки двинулись вперед, оттесняя крестоносцев к реке Амовыже. Сеча была жаркой, кровавой. Князь Ярослав, словно безумный, метался по полю, то там, то здесь врубался в массу рыцарей, увлекая за собой оробевших. Под напором дружинников рыцари отступали медленно, почти не неся потерь. Но крестоносцы, не раз уже познавшие на себе тяжелую руку русских воинов, принебрегли остатками сторожевого полка и поплатились за свою самоуверенность. Воевода Федор Якунович, собрав израненных, но способных держать оружие, ударил в тыл отступавшим ливонским рыцарям. И хотя воинов было не более полусотни, их удар был настолько стремителен и неожидан, что крестоносцы смешали свои ряды и побежали, срывая тяжелые доспехи, бросая копья и мечи. На льду Амовыжи их становилось все больше и больше. Лед трещал, прогибался, и когда закованная в железо рыцарская конница оказалась на нем, раздался оглушительный грохот, и фонтаны ледяной воды взметнулись вверх. Это льдины, переворачиваясь, увлекали за собой и пеших, и конных. Те из рыцарей, кто еще остался на берегу, побросали оружие и стали на колени, склонив головы перед победителями.

Пленных было немало, много лошадей, оружия досталось дружинникам. И только одно огорчало Ярослава Всеволодовича: магистр ордена Вольквин избежал плена. С небольшой кучкой именитых братьев-сотрапезников еще задолго до начала сражения с полками князя Ярослава он спешно покинул место битвы.

2.

Воспользовавшись тем, что новгородский князь с дружиной сражается с ливонскими рыцарями, литвины напали на Русу. Взять города они не смогли, но опустошили окрестности, разорили церкви, монастыри, угнали в полон немало мужиков, женщин, детей. Князь Ярослав из-под Юрьева спешно направился к Русе. В непрерывных походах, сражениях он пытался заглушить боль утраты сына, на которого возлагал множество надежд и планов. Правда, подрастал Александр, но он еще был мал для походов, и это огорчало Ярослава Всеволодовича.

— Государь, литвины ушли в Ижорскую землю, — доложил воевода сторожевого полка Ярмил Лукич, сменивший умершего от множества ран Федора Якуновича. — Коли поспешить, то к вечеру можно настигнуть. Идут они медленно, ибо награбили немало.

— Велико ли войско? — не отрывая взгляда от карты, поинтересовался князь.

— Тысячи три, а может, и поболее будет. Кроме того, всадников с полтыщи, с обозом столько же. Все оружны, на многих надеты наборные кольчуги.

— Приготовились, не то что в иные годы, — озадаченно протянул Ярослав. — А что, рыцарей ордена, часом, среди литвинов нет?

— Не видел, государь, — с готовностью ответил воевода.

— Ты, Ярмил, поезжай к своим мужикам, да глаз с литвинов не спускайте, — погрозил перстом князь. — Хитер ворог, места ему ведомы, и числом войско немалое. А посему дам я тебе еще три сотни конных гридей. Своих отдаю, переяславцев! Пока мы будем идти к Ижоре, ты обойди литвинов и закрой им путь отхода в свои земли. Сколь можно за ними по лесам гоняться? Надобно всех и разом! — выразительно рубанул рукой Ярослав Всеволодович.

Вечером войско стало на отдых. Литвины были близко. Еще один переход в три версты, и передовой полк нагнал бы их обоз. Но Ярослав решил не спешить. Что обоз, коли главное — разгромить основные силы. Всю ночь приносили дозорные вести: где расположились литвины, сколько их. Ярослава Всеволодовича интересовало, есть ли в войске княжеские стяги или воинов привели старшины. С рассветом новгородский князь повел полки на ворога. Удар был настолько неожидан и стремителен, что не успевшие продрать глаза после сна литвины долго не могли понять, что же происходит, откуда появились суровые бородатые воины, всадники, сверкающие чешуйчатыми рубахами и островерхими шлемами. Тот, кто поднял меч, был убит; кто пытался скрыться, того настигала стрела; тех же, кто опускался на колени и сдавался на милость победителя, ждал плен. Более двух тысяч литвинов нашли свою смерть в Ижорской земле в то утро, почти тысяча воинов предпочла позорный плен, три сотни коней, огромное количество оружия и доспехов, множество возов с добром из захваченного обоза — награда победителям. Ярослав был счастлив. Подойдя к горе сложенного оружия, он, расхохотавшись, произнес:

— Здесь столько мечей, что нам пристало ли страшиться Чингисхана?! Пускай трясется от страха перед татарами мой брат Юрий! — И, обернувшись к стоявшим позади него воеводам, добавил: — Не ему, мне подобает сидеть на великом столе!

— Ужель пойдешь на брата? — испуганно выдохнул кто-то из воевод.

— Володимир что Новгород. Сесть на володимирский стол — не велика честь. А вот править Южной Русью, Киевом, — возвысил голос князь, — честь великая! Еще придет время, и будут звонить колокола Святой Софии во славу нашу!

3.

Прошел год. Ярослав, казалось, утихомирился. Он не покидал Новгорода, правил осторожно, разумно. Новгородцы, пришедшие из похода супротив Литвы, воздавали князю хвалу и честь, дружина отдыхала, нагуливала силушку, а сам князь предавался охоте, кулачным боям и обучению сына Александра, которому шел двенадцатый год. Ростислава, разом постаревшая после смерти Федора, проводила все время в молитве, оплакивая безвременно, во цвете лет ушедшего первенца. Она жила в Переяславле, в монастыре, хотя пострига не приняла.

Ярослав, хотя и не показывал вида, тяготился тихим житьем-бытьем. Наконец, решившись, он устремился в Ростов к племяннику Васильку Константиновичу.

— Да ты пойми, — уговаривал он молодого князя, — самое сейчас время пойти походом на Киев. Южной Русью владеют извечные враги наши — Ольговичи! Они, что голодные псы, передрались из-за великого стола. Ноне на нем сидит Изяслав Мстиславич смоленский. Михаил черниговский ослабел, потеряв землю галицкую, отдал князю Даниилу Перемышль, сам ушел в отчину. Половцы, пограбив вволю в Галиче, ушли в свои степи.

— А что скажет великий князь? Как без его дозволения идти в поход?

— Ты сам князь, и мой брат тебе не указ!

— Он посадил меня на стол, ему крест целовал.

— Эко ты какой! — воскликнул Ярослав. — Не век же тебе под ним ходить. Пора и своей головой жить.

— А коли татарвя придет, что тогда? Я с войском чужую землю воюю, а ворог на моей земле чинит зло.

Долго еще уговаривал Ярослав своего племянника выступить дружиной с ним в поход, но Василька, несмотря на молодость, был осторожен. Он не забыл позора, пережитого им в юности, когда, поддавшись уговорам, он чуть было не выступил с ростовской дружиной против великого князя. Потому он решил: самому на Киев не идти, но дружиной помочь.

В конце июля переяславские, новгородские и ростовские полки, ведомые Ярославом, вошли в Черниговское княжество. Князь Ярослав Всеволодович, закрепившись в Рюриковой столице, решил утвердиться и в Ольговой. Михаил черниговский, почти не оказав сопротивления, бежал в Галич, а Ярослав, согнав с киевского стола князя Изяслава смоленского, сам сел на великий стол Южной Руси. Но в полной мере натешиться великокняжеской властью ему не пришлось: тревожные вести с северо-востока позвали Ярослава Всеволодовича в Новгород.

Свадьбы.

1.

Лето подходило к концу. Зыбок был мир, неустойчив, но Юрий Всеволодович радовался затишью. Спешно укрепляли Владимир, Нижний Новгород, в Городце принялись насыпать новый вал, углублять ров, в мордовских лесах, под Городцом устраивались засечные полосы. И Роман, и Андрей, высылая заставы, на дальних подступах вылавливали татарских доглядчиков и иных подозрительных людишек, шедших на Русь. Каждая лодка, насад перетряхивались от носа до кормы в поисках вражеских лазутчиков. Андрей почти не появлялся в Городце. С двумя десятками таких же, как и он, молодых, отчаянных молодцов не раз появлялся под стенами полуразрушенного Ошела, днями просиживал в потаенных местах, наблюдая за жизнью татарских становищ, действиями их конницы, пытаясь распознать значение множества флажков, с помощью которых темники управляли войском. Он похудел, осунулся, зарос волосом, но, несмотря на лишения, оставался таким же жизнерадостным, как и прежде. С завидным постоянством, раз в две недели, Андрей отправлял гонца в Городец с двумя письмами: к великому князю и отцу Роману. В последнем из них он писал: «…татары же к Городцу не пойдут. Места у нас лесистые, летом непроходимые, а зимой по льду Волги тоже далеко не уйдешь, ибо татары наваливаются всей силой разом, обтекая войско с обеих сторон, окружая его. На реке же берега круты, для боя места мало. Коли нужда будет, так я один с городецкой дружиной стану заслоном на Волге и стоять буду супротив всей силы татарской. Верь мне, великий князь. Татарва силы копит, но пойдет на Русь со стороны Дикого поля». Получая подобного содержания письма, Юрий Всеволодович всякий раз обращался к карте, сверяя новые сведения с уже полученными иным путем. И чем больше его пытались уверить, что враг поначалу пойдет на Южную Русь, тем тревожнее становилось у него на душе, ибо южные княжества слабы, обескровлены междоусобицей и не смогут оказать достойного сопротивления татарам. В этом его еще раз убедил поход Ярослава на Киев.

Юрий Всеволодович, каждодневно благодаря Бога, что отводит татар от Руси, исподволь готовился к встрече с диким народом, заручаясь дружбой и поддержкой меньших князей. Взор его обратился на запад. И вот уже родственные узы связали князя Васильку Романовича галицкого, ставшего зятем, и его брата князя Даниила с великим князем Владимирским. Своим сыновьям Владимиру и Мстиславу он сосватал дочерей князя Юрия рязанского и князя Олега муромского. Шумно, весело гуляли свадьбы, лились хмельные меды рекой, славил народ молодых, желал счастья, достатка и много детей. Только Юрий Всеволодович хмурил брови. Даже в дни всеобщего веселья его не покидала тревога. Еще раз на свадебном пиру попытался он примириться с Ярославом, но тот, гордый своими победами, не пожелал поддержать старшего брата в его стремлении укрепить Белую Русь.

— Я один управился с литвинами и крестоносцами, смирил Южную Русь и сел на киевский стол! — заявил он, горделиво поводя плечами. — Захочу — и татарам укажу место!

— Дружина твоя хороша, и слава о делах твоих ратных разнеслась по всей земле, — польстил Юрий брату, — но тумены хана Бату — это не то, что ты видел до сих пор, это не войско, это — буря, сметающая все на своем пути. Не веришь мне, послушай моего боярина. Он уже бился с татарами…

— И был разбит? — прервал Юрия Ярослав.

— Да. Но не его в том вина.

— Что мне, победителю, слушать побежденного! Я разбил рыцарей ордена, воинов, закованных в железо. Татары же — грязные пастухи, пьющие молоко кобыл, и то, что они разгромили половцев и булгар, таких же диких и необузданных, лишь подтверждает мою уверенность в их слабости.

— Но они разбили и князей Южной Руси! — возразил Юрий.

— На Калке? — усмехнулся Ярослав и, выпятив грудь, громко произнес: — Татарам повезло, что меня не было на поле битвы, — и, уже тише, добавил: — Ты сам сказал, что моя слава по всей Руси идет, и еще большей мне не надобно.

И хотя Ярослав отказал в поддержке брату, у Юрия теплилась надежда, что в тяжелую годину новгородская и переяславская дружины придут на помощь.

В последние годы Юрия Всеволодовича все больше стал тревожить брат Святослав. Отойдя от дел ратных, он безвыездно сидел в своем Юрьеве, предаваясь чтению и молитве. Возведя церковь Святого Георгия, он принялся за строительство еще одного храма. Святослав не появился на свадьбе своих племянников, а когда приезжал Юрий Всеволодович в его отчину, сказывался больным. Младший брат Иван, став старше, тоже отдалился, хотя и не раз заверял Юрия в своей преданности и любви. И только князь Василько Константинович радовал Юрия пониманием и преданностью. Не раз пожалел Юрий Всеволодович, что племянник не родной сын, а то бы оставил на него великий стол, ибо достойнее Василия ростовского не видел никого.

2.

Тревожно жил порубежный Городец. О близости опасного и коварного врага напоминали обновленные заборала на стенах и башнях крепости, поднимающийся новый окольный вал с юга, окованные железом дубовые волжские ворота.

Устин Микулич, еще больше постаревший, с трудом переставляя ставшие непослушными ноги, шаркающей походкой обходил крепостные укрепления. От его слезящихся на ветру выцветших глаз ничто не могло укрыться: ни подгнившее бревно в крепостной стене, ни леность работников, насыпающих вал, ни скудный запас камней и кусков смолы подле башен. До всего было дело у воеводы городецкого. И, словно клещ, вцепившись в строительных старост, он добивался устранения замеченных промахов в работе. Когда же появлялся в Городце Андрей, а жил он с Дубравой и Цветаной на воеводском дворе, Устин Микулич донимал его нравоучениями и выговорами, ставя в вину долгие отлучки и нежелание заниматься укреплением города.

В этот раз появился Андрей со своей отчаянной братией в Городце рано утром. Заспанная, со слезами радости на глазах встречала сына Дубрава. Следом раскрасневшаяся, простоволосая, расцветшая в доброте и любви, которые царили в воеводском доме, на крыльцо вылетела Цветана и замерла под жгучим взглядом Андрея. Покряхтывая и бурча себе под нос, в дверном створе появился Устин Микулич.

— Никак лешак объявился! Не надоело еще по лесам-то шастать? — нахмурил он брови. — Иди, обниму!

Андрей согнулся над стариком, прижал его к груди.

— Ну-ну, не балуй! Я те не девка, чтобы меня тискать. Вона Цветана, ее и прижимай, — отстранился воевода от молодца. — Совсем исстрадалась, тебя дожидаючись. Дубравушка, а не женить ли нам его? Одичал, не ровен час, волком завоет, — обернулся он к счастливо улыбающейся матери.

— Твоя правда, Устин Микулич. Жены лучшей и не сыскать. Пойдешь за Андрея замуж?

Сверкнув глазищами, девушка зарделась и убежала в сени.

— Пойдет, — уверенно произнес воевода. — Мне бы годков пятьдесят скинуть, так я и сам бы девку засватал. Хороша! А ты чего молчишь? Люба ли тебе девка? — спросил он Андрея.

— Люба, ой как люба! — выдохнул Андрей.

— Чего тогда ждать… Цветана мне как дочь, засылай сватов. Приданое же за ней дам такое, что и боярину не стыдно ее за себя взять, — важно задрал бороденку вверх Устин Микулич и, упреждая вопрос, сказал: — Не тревожься, за Романом Федоровичем гонца пошлю тотчас. Так ли, Дубравушка?

— Так, батюшка ты наш Устин Микулич, все так.

— Вот и ладно. Может статься, еще и внуков доведется понянчить, — задрожал голосом воевода и смахнул рукавом слезу.

К свадьбе все было готово, и ждали только Романа Федоровича, который задерживался. Наконец к городецкой пристани подошло три лодии. Роман с женой и сыновьями в сопровождении полусотни гридей направился к Волжским воротам, через которые уже спешили навстречу родные ему люди: Дубрава и Андрей.

— А где же невеста? Почему не встречает будущих родичей? — загремел голосом Роман Федорович, разведя руки для объятий. — Прячете красу-девицу! Не бойтесь, не сглажу. Глаз у меня добрый, — рассмеялся он, обнимая и похлопывая по спине Андрея. Дубрава же целовала за лето заметно подросших Федора и Хасана. Мальчишки визжали, отбиваясь от налетевшей с поцелуями родственницы.

— Мы вас совсем заждались, — с укоризной произнес Андрей. — Гонец давно возвернулся, а вас все нет.

— Прости, сынок, но не моя в том вина. Великий князь Юрий Всеволодович прислал тебе свадебный подарок: полный доспех, меч со щитом и коня. Невесте же рухляди невесть сколько, каменьев дорогих и одежи. Ожидали, пока подарки из Володимира привезли, потому и припозднились.

— С чего бы это он так расщедрился? — недоумевая, нахмурил лоб Андрей. — Не по заслугам подарки и не по чину внимание.

— На все господняя воля, — вздохнула Дубрава и, прижавшись головой к плечу Романа, тихо добавила: — Может, пора знать сыну правду?

И Роман Федорович так же тихо ответил:

— Реши сама.

Пировали семь дней. Словно предчувствуя, что грядут тяжелые дни, городчане самозабвенно предавались безудержному веселью, со всей удалью и широтой русской души.

Цветана была счастлива. Ей не верилось, что это происходит с ней. Полонянка, из жалости взятая от арабского купца в дом городецкого воеводы, в один миг превратилась в богатую, всеми любимую и уважаемую женщину, жену самого смелого и сильного воина городецкой дружины. Одно смущало неискушенную душу: почему Андрей называет боярина Романа Федоровича отцом, хотя у него есть красавица-жена и двое сыновей. Не утерпев, она спросила об этом мужа, но тот только пожал плечами.

В последний день свадебного пира случилось страшное: среди бела дня наступила ночь. Августовское солнце, такое огромное и жаркое, неожиданно закрылось серым кругом, померк свет. Зашептались гости, побледнела невеста. Быть беде!

Прощание было тягостным, словно виделись в последний раз. Роман Федорович, отведя Андрея подальше от лодий, в которые рассаживались гриди и возле которых обливались слезами Дубрава, Мария и Цветана, тихо и настойчиво напутствовал:

— Ты более за Волгу не ходи, не ровен час, на татар нарвешься да и загинешь. Побудь с молодой женой, полюбись, помилуйся. Мать пожалей, исстрадалась, тебя ожидаючи. Устину Микуличу помоги, стар совсем. Коли татарва пойдет Волгой, то за стены городецкие не держись. Они ворога не остановят. В леса уводи народ. Знаешь крепостицу, что на пути в Нижний Новгород? Ту, у лесной речушки…

Андрей кивнул.

— Туда приходи. Я тоже там буду, ежели дело не сладится и судьба выпадет от ворога укрываться. Ноне же прощай.

— Свидимся ли еще?

— Свидимся, — тряхнул чуть посеребренными прядями волос Роман Федорович.

Городчане, пришедшие проводить в путь посольского боярина, уже разошлись, а Андрей и стоявшие, обнявшись, у самой воды Дубрава и Цветана смотрели вслед уплывающим лодиям.

— Вот и последняя скрылась за поворотом, — вздохнула Дубрава. — Дай им Бог легкого пути! — И, протянув руки Андрею и Цветане, предложила: — Пойдемте домой, дети, поди, Устин Микулич заждался, нас в окошко высматривая. Не жалеешь ты его, — качнула головой она, глядя на сына. — Сил-то уж нет у воеводы с хозяйством управляться, ты же все по лесам шастаешь.

— Все, матушка, жизнь моя вольная закончилась, — улыбнулся Андрей. — Из Городца теперь ни ногой. Вот те крест, — перекрестился он, хитро поглядывая на остановившихся от удивления мать и жену. — Отцу дал слово остепениться.

— Давно пора! — обрадованно воскликнула Дубрава. — Великий князь одобрил бы твое решение.

— Ему-то что до меня? — обнимая жену, небрежно обронил Андрей.

Дубрава остановилась и, побледнев, тихо произнесла:

— Прости, что таилась доселе, ведь отец он тебе. Родная кровь.

— Великий князь владимирский Юрий Всеволодович? — удивленно воскликнул Андрей, помрачнев лицом. — А кто же тогда отец Роман?

— Мой названый брат. Я тебе расскажу позже, не сегодня. Обо всем. Хорошо? — сникла голосом Дубрава.

На что Андрей только кивнул.

3.

В Нижнем Новгороде Романа Федоровича ожидал гонец: великий князь призывал его в стольный град, и посольский боярин незамедлительно отправился в путь.

Осень незаметно вступала в свои права: тронула золотом краешки березовых листочков, оголила прибрежные кусты шиповника и боярышника, серой паутиной легла на сбегающую к самой воде мелкую поросль.

— Что за служба? Успеем ли до перволедка возвернуться в Нижний? — осторожно поинтересовался у боярина сидевший за веслом гридь.

Роман Федорович, словно очнувшись ото сна, обратил свой взор на молодца.

— Что, к зазнобе своей торопишься? — улыбнулся одними глазами он. — Видел тебя на торгу с девицей. Чья, коли не велика тайна?

— Купца Артема Ухвата дочь.

— И что отец? Отдаст дочку за тебя? — оживился Роман, глядя на покрасневшего от внимания парня.

— Говорит, что я молод еще и двора у меня своего нет, а сам обещал дочку купцу Елисею, что за Почайной дом поставил.

— Так ему же за пятьдесят уже, — удивленно вскинул брови Роман Федорович.

— Так что с того! Главное — богат.

— Ничего, вот вернемся и что-нибудь придумаем, — улыбнулся своим мыслям Роман, вспоминая, как он обрел свое счастье.

— Что-то мордвы совсем не видно. В былые-то времена то лодку с рыбаками встретишь, то охотник на берегу покажется, то дымком от костра потянет, а ноне пусто. Словно вымерла мордва, — заметил близсидящий от посольского боярина сотник Мартьян. Он только что сменился с весел и теперь осторожно разминал одеревеневшие от однообразной работы мышцы рук.

— Видимо, затаились, чуют беду «белоглазые», — подал голос кто-то из гридей.

— Поговаривают, что среди мордвы много пришлых булгар. Так ли, Роман Федорович? — спросил сотник посольского боярина.

— Все так. Их теперь немало и во владимирской земле, и в рязанской, и в смоленской… Да где их ноне нет. Разметала татарва целый народ по земле. Даже в войске татарском булгар немало.

— Да как же так, Роман Федорович? — изумился Мартьян. — Они их дома пожгли, а те в войске служат?

— Жить захочешь и не то еще сотворишь, — заметил кто-то из гридей.

— Ну нет! — возвысил голос сотник. — Коли доведется, ни ворога не пощажу, ни себя не пожалею!

— Не дай Бог, — мелко, раз за разом, перекрестился все тот же гридь.

— Ты чего весло-то опустил? — сдвинул брови сотник, глядя на него. — Ишь, разговорились! А ну, навались! Дружней! Раз взяли! Два взяли!

Вспенивая носом встречную волну, лодии пошли быстрее.

«А на ночь все равно придется пристать к берегу. Не достанет сил у мужиков на столь долгий путь. Как в Клязьму войдем, надо будет раздобыть лошадей, там и берегом можно путь продолжить», — решил Роман Федорович, ибо знал, что коли прислал великий князь гонца, то дело спешное.

Великокняжеский двор гомонил народом.

— Не содеялось ли чего? — протискиваясь сквозь толпу, спросил Роман Федорович у одного из мужиков, на что тот, округлив глаза, возопил:

— У князя Всеволода Юрьевича сын родился! Народ собрался за здравие его чашу выпить!

Роман с великим трудом пробрался к высокому резному крыльцу великокняжеского терема. На его ступенях стояло до десятка гридей, преграждая путь. Увидев среди них знакомого, Роман Федорович кивнул ему:

— Мне к великому князю надобно. Дело спешное.

Но тот лишь покачал головой:

— Ноне порядки воевода Жирослав Михайлович строгие завел. Не могу без его дозволения пропустить. Да вон и сам великий князь, — кивнул он в сторону появившегося на крыльце Юрия Всеволодовича. Тот, простирая руку над толпой владимирцев, крикнул:

— Во здравие моего внука жалую вина и хмельного меда, кто сколь выпить сможет!

Последние его слова потонули в восторженном реве ликующей толпы.

Юрий Всеволодович хотел было уже вернуться в терем, как встретился взглядом со своим посольским боярином. Поманив его пальцем, приказал гридям охраны:

— Сему боярину в проходе преград не чинить. Ни днем, ни ночью! — И, отведя в сторону, здесь же, на крыльце, коротко распорядился: — Отправляйся к Олегу — князю рязанскому. Послание у боярина Дорофея Федоровича возьмешь. Он тебя в путь снарядит и слово напутственное скажет. Верь ему, как мне. Теперь же прощай.

Не успев даже стряхнуть пыль с одежды, Роман Федорович опять оказался на коне, и путь его лежал в Рязань — город, в котором он не был более двадцати лет и который помнил охваченным пламенем.

Часть V.

Нашествие.

1.

Рязань встретила Романа Федоровича суетой, озабоченностью и многолюдством. Причем большинство из встретившихся ему на пути к детинцу мужиков были оружны, а некоторые красовались шишаками и доспехами.

— Что за беда приключилась? — вопросом остановил он одного из вооруженных мужиков. Тот, не останавливаясь, на ходу бросил:

— Так татар ожидаем. Пожаловали.

— Что, войско идет?

— Нет. Посольство хана Батыги ожидаем вскорости.

Роман Федорович поспешил в княжеский терем. Посольство князя владимирского было желанным, и потому посольского боярина допустили к Юрию Игоревичу без промедления.

Рязанский князь встретил Романа Федоровича не по чину, а по-простому: обнял и расцеловал троекратно.

— А я намеревался уже и сам посольство направить к великому князю владимирскому, — широко улыбнувшись, обрадованно произнес он. — Татары к рубежам подошли. Судя по тому, что видел дозор, вся сила татарская здесь, и хан Бату тоже пришел.

— Я слышал, что хан посла шлет?

— Верно. К полудню будет в городе.

— К половцам и булгарам послов не слал. Пошел всеми туменами, — усаживаясь в предложенное кресло, со знанием дела заметил Роман Федорович. — Думается мне, что хитрит хан, выжидает, пока реки станут. Ежели хотел бы миром дело повести, не пришел бы всей силой.

— Что верно, то верно. Мои дозоры и заставы все лето татарских лазутчиков по дорогам вылавливали. Посчитать, так поболее сотни будет, — и, неожиданно спохватившись, торопливо произнес: — Ты уж прости меня, Роман Федорович, что я вот так прямо с порога тебе о беде своей говорю, что не при боярах и не в посольской палате принимаю тебя. Мысли и заботы только о татарве, чтоб они загинули, нехристи! — отчаянно махнул он рукой. — Я-то их поболее года ожидаю, порубежные городки укрепил, застав на пути их поставил немало, а все не хочется верить, что пойдут на Рязань. Только-то жить по-доброму стали, дружбу с соседями завели, города отстроили…

— С теми же заботами и великий князь Юрий Всеволодович к тебе прислал. Вот послание, — встав и поклонившись поясно, передал Роман Федорович свиток князю рязанскому. — Да, как я вижу, беда в ваши ворота стучится.

Поблагодарив, Юрий Игоревич сломал печать и развернул послание.

— Все верно пишет князь Юрий Всеволодович! — воскликнул он, прерывая чтение. — Только в единении сила! Всей Русью на татар вставать надобно!

Он вскочил с кресла и порывисто зашагал по горнице.

— Юрий предлагает союз и зовет на татар. Как ко времени! Как ко времени! Только так уж выходит, что не он меня, а я его на ворога зову.

Усевшись в кресло, князь дочитал письмо и, бережно свернув, произнес:

— Благодарю тебя, Роман Федорович, за добрую весть. Сегодня же отправлю ответное посольство. Спешить надобно. Не сегодня завтра мороз ударит. А пока отдыхай. Завтра поутру послов хана Батыги принимать буду, ты уж уважь, приди.

Когда боярин Роман Федорович вошел в посольскую палату, его поразила висевшая тишина. На расставленных вдоль стен лавках замерло более трех десятков бояр и воевод, на возвышении в окружении ближних бояр и гридей охраны в золоченом резном кресле расположился князь Юрий Игоревич, у двустворчатой двери также стояли гриди, и все молчали. Стараясь не греметь сапогами, Роман Федорович осторожно прошел на указанное ему место и сел.

Ждать пришлось недолго. По знаку князя в посольскую палату вошел огнищанин и громко доложил:

— Посольство хана Батыги!

Следом за боярином по разостланному на полу ковру, оставляя следы от грязных сапог, на середину посольской палаты прошли трое татар. Самый толстый и по виду самый важный из них, сделав шаг вперед, громко произнес, и ставший позади троицы толмач тут же перевел:

— Джихангир [64] повелевает тебе, рязанский князь, покориться, как это сделали многие правители восточных и южных земель. Ты будешь платить Бату-хану десятую долю с урожая, товаров, охотничьей добычи, выловленной рыбы, каждую десятую лошадь, десятого раба, рабыню, каждый десятый князь пойдет в полон. За то великий Джихангир не пойдет по твоей земле и даст тебе жизнь!

Татарин надменно смерил взглядом князя, ближних бояр и сделал шаг назад.

Несколько мгновений висела тишина, настолько огорошены и озадачены были бояре и воеводы бесцеремонностью и наглостью послов хана Батыя, что оторопели. И вдруг посольская палата огласилась ревом десятков глоток. Возмущению не было предела. Князь с трудом унял разбушевавшихся. Поманив толмача, он сдержанно произнес:

— Хан Бату — великий хан. Он покорил много народов, и слава о его деяниях несется впереди него. Но я ему не враг. Завтра же я снаряжу посольство к великому хану со своим ответом. А сегодня вечером я приглашаю вас на пир.

Ханский посол ухмыльнулся и, выпятив и без того торчащий живот, процедил сквозь зубы:

— Не пировать послал нас Бату-хан, а волю его нести. Наш путь лежит в земли Юрия владимирского, тебе же, князь, я дам одного воина. Он проводит твоего посла в стан Джихангира.

Татарские послы развернулись и, топоча сапогами, вышли из посольской палаты.

Взоры бояр и воевод обратились к Юрию Игоревичу. «Неужто спустит князь такую дерзость и неуважение?» — задавался каждый вопросом, и этот невысказанный вопрос князь читал в каждом взгляде.

— Что, горько? — усмехнулся князь. — А мне больно! Сжал гордость свою княжескую в кулак и молчал! Даже на пир наглецов пригласил.

— Головы им посечь надобно было! — возмущенно воскликнул кто-то из бояр.

— Придет время, и помстимся, но не ноне. Сила у Рязани невелика, и потому помощи у соседей просить будем. Во Владимир к великому князю Юрию Всеволодовичу гонца пошлю, в Новгород-Северский, в Муром, в Чернигов, дружины с городов земли рязанской покличу. А пока к хану Батыге посольство снаряжать надобно, посулов поболее в становище татарское отвезти, посольство вести неспешно, время затягивая. Так-то вот. А гнев свой праведный приберегите, он вам еще занадобится, когда ворога бить надобно будет.

Как сказал князь, так и поступил. Ранним утром ускакали гонцы княжеские во Владимир и Муром, Чернигов и Коломну, Новгород-Северский и Пронск. К вечеру же из ворот детинца выехало большое посольство, возглавляемое сыном Юрия Игоревича Федором. Его жена-красавица Евпраксия, держась за стремя, провожала князя Федора до городских ворот, а потом, поднявшись на стену, долго глядела вслед удаляющимся всадникам. Слезы катились непрошено по ее милому лицу и падали, замерзая на ветру. Сердце сжималось до боли, словно предчувствовало беду неминучую, страшную.

А еще через день Рязань покинул посольский боярин Роман Федорович.

Падал снег, первый, пушистый, ослепительно-белый на черной, скованной морозом земле.

«Скоро станут реки, тогда татары и двинут на Рязань. Успеет ли князь Юрий Игоревич собрать войско? — размышлял Роман. — Дай-то Бог, чтобы успел».

2.

Никогда еще не видел князь Федор такого огромного войска: вся степь за Воронеж-рекою светилась кострами. Их было так много, что звезд на небе, и то было меньше. Над становищем татар стоял гул от множества голосов, и этот гул леденил кровь. Всю ночь князь Федор не сомкнул глаз, а утром, взяв с собой пятерых бояр и два десятка гридей, на двух больших лодках переправился через реку.

Посольство рязанского князя у татар не вызвало интереса. Лишь проводив глазами одетых в дорогие одежды русов, они продолжали свои дела. Только на середине пути к стоявшему на холме большому шатру, вокруг которого стояло множество шестов с флажками и конскими хвостами, к посольству подъехало до десятка воинов во главе с татарским сановником. Чуть изменяя окончания слов, он поинтересовался:

— Кто ты и что привело тебя в стан повелителя мира, великого Бату-хана?

— Я — князь Федор, сын и посол князя рязанского Юрия Игоревича.

— Бату-хана нет в ставке. Тебе и твоим людям будет отведено место для отдыха, и когда Джихангир захочет тебя видеть, за тобой придут.

Ждать пришлось недолго. Видимо, хан спешил с походом на Русь, и потому уже на следующий день, ближе к ночи, послов привели в шатер. Хан Батый сидел на возвышении, обложенный подушками. Он лишь повел бровью в сторону разложенных на ковре подарков рязанского князя и через толмача спросил:

— Послушен ли воле моей князь рязанский?

Федор, дрогнув голосом от нахлынувшего волнения, с достоинством ответил:

— Князь Юрий Игоревич — меньший князь. Он не может исполнить твои требования, не испросив разрешения у великого князя Владимирского Юрия Всеволодовича. Во Владимир направлены гонцы, и отец мой ждет ответа.

Хан, глядя на смиренно опустившего глаза долу и склонившего на грудь голову молодого князя, поначалу нахмурился, но потом расхохотался. Разве мог Федор состязаться в хитрости и лицемерии с великим Бату-ханом? Утерев кулаком выступившие от смеха глаза, хан погрозил перстом рязанскому князю и снисходительно произнес:

— Князю владимирскому скоро будет не до Рязани, и не только ему. Вся Русь ляжет у моих ног, и весь мир будет служить мне. Говорили, что князь рязанский — смелый воин и умный правитель. Он не был мне врагом на Калке, и это похвально. Такие помощники мне нужны. Ты его сын, и я хочу, чтобы ты служил мне. В моем войске китайцы, арабы, половцы, булгары, будут русы. Мне нужны темники-русы.

Федор приложил руку к сердцу:

— Велика честь служить тебе, великий хан, но на Руси много князей и есть немало достойнее меня, опытнее в ратном деле. Я же еще молод.

Хан осуждающе покачал головой.

— Молодость быстротечна, — глубокомысленно заметил он. Помолчав, хан предложил: — Ты знаешь, что все подвластные мне народы платят дань — десятую долю от всего. Но войско мое большое, и моим воинам много надо. И все, что им надо, они берут сами. Я могу обойти Рязань стороной, ежели ты мне дашь то, что имеешь только ты.

Федор, недоумевая, развел руками.

— У тебя есть жена, — продолжал хан, — невиданной красоты и царских кровей. Приведи мне ее и им тоже по наложнице, — повел он рукой в сторону стоявших толпой темников и родственников.

Кровь ударила Федору в голову. Горделиво расправив плечи, он расхохотался. Оборвав смех, князь, грозно сверкая очами, воскликнул:

— Никогда Русь не платила дани! Никогда князья русские не отдавали своих жен на блуд! Приди и возьми, коли сможешь, себе наложниц!

Даже не дождавшись окончания речи толмача, Бату-хан в гневе приказал:

— Убить! Всех! А тела бросить псам!

Только пестуну князя Федора по имени Апоница удалось под покровом ночи выскользнуть из шатра, где вершилось злодейство, и, переплыв уже начинающую схватываться у берегов льдом реку Воронеж, добраться до Рязани. Первая, кто принял эту страшную весть, была Евпраксия. Но слишком любила она Федора и слишком тяжела оказалась для нее потеря мужа, что она, взяв на руки малолетнего сына Ивана, взошла в башенку княжеского терема и выбросилась из окна, разбилась о землю насмерть.

Омыв слезами гибель самых дорогих ему людей, князь Юрий Игоревич повел полки рязанские на татар. Рядом с ним шли лишь дружины князей Давида муромского, Глеба коломенского и Всеволода пронского.

3.

С большим трудом разместили прибывших на совет князей, воевод и бояр в посольской палате. Каждого встретил великий князь на пороге, обнял, прижал к сердцу, каждому оказал честь великую, спросив о здравии, о делах, о семье, каждого проводил до места, тому предназначенного. Еще утром приехал брат Иван, ближе к обеду появился Святослав, уже перед самым началом совета прискакал из Москвы сын Владимир. Ярослава Юрий так и не дождался, хотя гонцом в Новгород отправился воевода Дорофей Семенович. Не прибыли на зов и верные союзники во всех походах князья муромские: как стало позже известно, ушли они со своими дружинами на помощь Рязани.

Юрий Всеволодович, обведя посольскую палату оценивающим взглядом, начал совет:

— Братья и други мои! Много раз мы ходили походом на ворога и побивали его! Ноне ворог пришел на Русь и уже стучится в двери наших домов, уже льется кровь в земле рязанской. Вчера прибыл гонец от князя Юрия Игоревича. Дружина его сразилась с полчищами хана Бату и не смогла превозмочь силу татарскую. Много князей и воевод славных полегло на поле брани, много рязанцев нашли свою смерть от рук поганых. Они уже разорили и сожгли грады Пронск, Белгород, Ижеславец и подступили к Рязани. Я направил сына своего Всеволода с дружиной на помощь князю рязанскому, дай Бог, чтобы пришла она вовремя. С ним князь рязанский Роман и воевода Еремий Глебович — муж в ратном деле сведущий. Теперь же предстоит нам решить, что делать, как татарское войско осилить.

Хотя весть была не новой и каждый из присутствовавших на совете не раз уже задавался мыслями о днях грядущих, однако же надолго воцарилось молчание. Вздыхали, кряхтели, не отваживаясь высказаться, мужи, понимали, что судьба земли владимирской решается, а может, и всей Руси. Юрий Всеволодович не торопил.

— Дозволь, великий князь, слово? — встал с лавки ростовский князь Василий Константинович. Широкоплечий, чернобородый, с горящим взором, он источал уверенность и силу. Возвысив голос, Василько продолжал: — Есть среди вас, мужей достойных, старше меня годами и по чину выше, да ноне не время ни чинами рядиться, ни годами хвалиться. Ворог подступил, коего мы не знали и силой не мерились. Татарва берет не умением, но числом, и нам рать надобно большую. Весь народ земли володимирской ополчить, всю Русь созвать под знамена Юрия Всеволодовича.

— Захотят ли князья возвышения Володимира? — подал кто-то голос неуверенно.

— Коли не захотят, не откликнутся на зов великого князя, быть им под ханом татарским! — горяча кровь, махнул рукой князь Василька.

— Что же ты предлагаешь? — спросил Юрий Всеволодович племянника.

— Послать дружину на порубежье! Держать, сколь можно, татар у порубежных городов и крепостиц, на засечных полосах! И собирать силу по всей Руси!

— А коли не станет хан воевать города, чего в них, а пойдет сразу на стольный град, что тогда? — спросил ростовского князя московский воевода Филипп Нянька.

Подумав, Василька твердо ответил:

— Во Владимире стены высоки и крепки, в осаде его не взять, а посему, оставив в стольном граде малую дружину, уйти на север, в леса, и там собирать войско.

— Хорош совет, — ухмыльнулся князь Святослав. — Такого на Руси не было, чтобы жен да детишек в заклад ворогу оставляли.

— А ты что предлагаешь? — обернувшись к сидящему рядом брату, спросил Юрий Всеволодович.

— Слышал я, что у хана Бату воинов без счета, все конны, да еще и баб с детишками в поход берут. Всех прокормить надобно. Хлеба, сена, дров для обогрева… А сядь мы все в осаду по своим городам, что татарам останется? Покрытая снегом земля да брошенные селения и починки. Голод их погонит назад, в свои степи.

Видя, как кривится от слов Святослава посольский боярин Роман Федорович, великий князь спросил:

— Может, и так, а что ты скажешь? — кивнул он Роману.

Боярин встал, одернул полы кафтана и зычно произнес:

— Ежели взять сейчас ратника с лошадью и оставить их на седмицу в голом поле, через три дня и лошадь падет, и ратник замерзнет. Татарина же лошадь и кормит, и поит, и обогревает, а что до городов, то я видел, как они булгарские города крушили, стены приступом брали.

— Так что тогда, головы склонить перед нехристями? — возмущенно воскликнул Святослав.

— Нет, конечно, — продолжал Роман Федорович. — Татарин нашему мужику не ровня. Три таких на одного ратника. Да ежели бы по три их было, а то по тысяче на одного! Вот я и говорю, что силы копить надобно, чтобы ударить наверняка! Звать под знамена князя Ярослава с новгородской дружиной, князя Даниила галицкого, князей смоленского, черниговского, луцкого, всех младших князей! Всю Русь поднимать!

— А коли не придут?

— Стоять насмерть! Иного для нас нет пути! — грозно сдвинув брови, выделяя каждое слово, ответил Роман князю Святославу.

Воцарилось молчание.

— Кто иначе думает? — в полной тишине прозвучал голос великого князя.

— Примем смерть, коли воля твоя, князь, на то будет!

— Веди на ворога!

— На копье хана Батыгу! Не посрамим могил пращуров наших! — поднявшись с мест, кричали бояре и воеводы. — Всех мужиков ополчим!

Юрий Всеволодович поднял руку, успокаивая.

— Верю, братья и други мои. Верю, что не уроните вы чести, не склоните голов перед погаными, не отдадите своих жен и дочерей на поругание! Каждый шаг по земле нашей отольется татарам кровью. Первым встретит ворога мой старший сын Всеволод, что ушел с дружиной в землю рязанскую. Следом примет бой князь Владимир — мой средний сын. Быть ему на Москве. На тебя, воевода, — обратился он к Филиппу Няньке, — большая надежа, не подведи. Младшему сыну, Мстиславу, оборонять Володимир. Сам же я пойду к Ярославлю и там буду ждать прихода княжеских дружин.

На том и порешили. Когда бояре и воевода расходились, великий князь остановил Романа Федоровича и приказал ему:

— Думал я дружину городецкую не звать, да, видно, всех в единый кулак собирать надобно. Посему поспеши в Городец, приведи дружину, из Нижнего мужиков ополчи. Знаю, немного их, да все подпора. И еще: Андрея в поход не бери. Оставь на него Городец. Такова моя воля!

4.

Студеным декабрьским утром со сторожевой башни подали знак: татары идут! Это были передовые разъезды. А к полудню широкой черной волной хлынула татарская конница. Ударил сполошный колокол, тревожно заголосили колокола церквей и соборов.

Рязанский князь Юрий Игоревич, чудом спасшийся от татарской погони после разгрома на Воронеже, с трудом взошел на смотровую площадку сторожевой башни. Давали знать чуть поджившие раны, полученные в битве с татарами. Заслонившись ладонью от солнца, он оглядел горизонт.

— То передовой тумен идет, — тихо произнес он, но стоявший чуть поодаль от него дружинник услышал и, охнув, с тревогой в голосе спросил:

— А сколько же их, туменов-то?

— Много, работы всем достанет, — так же тихо ответил князь.

Татары шли весь день, заполоняя все пространство между рекой, лесом и городскими стенами. И весь день на стенах стоял весь город от мала до велика. Ужас, обреченность читались в каждом взгляде.

Княгиня Агриппина, мать Юрия Глебовича, превозмогая телесную слабость, тоже взошла на смотровую площадку сторожевой башни, где находился ее сын. Оглядев занятые татарами окрестности города, спросила:

— Что намерен делать, князь? Сила ворога несметная, гибель несет всем нам.

— Вижу. Знаю. И верю, что Бог нас не покинет. Благослови, матушка. Прости, что братьев своих не сберег и внукам твоим смерть уготована. Об одном прошу: видишь страх в людских глазах? Помоги мне укрепить их в вере, что за правое дело смерть примут, что смерть не напрасна.

Княгиня перекрестила склоненную голову князя и, прощаясь, заверила:

— Пришлю на стены служителей Христа. Слово Божье от страха избавит и сил прибавит рязанцам. За сношенек, внуков и сыновцев не беспокойся, настанет последний час — все примут схиму, я позабочусь о том.

Князь помог спуститься матери по ступенькам башни и потом еще долго смотрел ей вослед, прощался. Знал, что больше не увидит.

Татары не заставили себя долго ждать. Уже на следующее утро они пошли на приступ. Рязанцы осыпали их стрелами, зная, что ни одна из них не пролетит мимо, сбивали с лестниц, приставленных к стенам, камнями, бревнами, обливали кипящей смолой, засыпали глаза пеплом. Но полк сменялся свежим полком, и штурм следовал за штурмом. Только ночь остановила татар, но на следующее утро все повторилось снова.

Так продолжалось пять дней. Татар не остановила ни пурга, застилающая глаза и забивающая снегом рты, ни мороз, пробирающий до костей, ни горы трупов, заваливших крепостной ров. Тумен сменялся туменом. Хан Батый был неумолим. Он не мог понять, что происходит. Почему его воины, взявшие множество городов, покорившие немало народов, вот уже пять суток не могут справиться с полуживыми русами. На шестой день хан Батый приказал Рязань сжечь. Тысячи вязанок с хворостом и соломой были брошены под стены города, облиты горючим маслом и подожжены, тысячи зажигательных стрел взметнулись над городом. Ударили пороки в ворота. То, чего не смогли сделать многотысячные тумены в течение пяти дней, сделал огонь. Он согнал немногих защитников города со стен. Некому теперь было отгонять татар от пылающих ворот, башен. Они первыми и упали, осыпая нападавших дождем огненных брызг. Арканами и крюками растащив бревна, татары устремились в образовавшиеся проемы. Началась резня. Пощады не было ни старому, ни малому. Когда татары разбили высокие двустворчатые двери соборной церкви Пресвятой Богородицы и на их пути, широко расставив руки, словно пытаясь заслонить собой своих снох и внуков, предстала княгиня Агриппина, татары даже не приостановились. Походя, один из них взмахнул кривой саблей, отрубив голову, а второй уже падающее тело рассек надвое. Остальных не тронули. По приказу Гаюк-хана двери церкви заложили бревнами и подожгли.

Князь Юрий Глебович бился с татарами в воротах детинца и пал в числе немногих его защитников.

Через два дня пожар стих, и хан Батый вошел в разоренный и сожженный город. То, что предстало его взору, смутило и пошатнуло уверенность в победе: на черном от пепла снегу лежали трупы его воинов, а между ними он увидел воинов-русов. Это были женщины и дети, сжимавшие в руках мечи, ножи, копья.

— Сколько воинов я потерял в этом городе? — спросил он у Субудай-багатура — главного своего военачальника. Тот, не менее хана озадаченный увиденным, неуверенно произнес:

— Много, великий хан. Еще не сосчитали.

— Если я по столько воинов буду терять в каждом городе урусов, то ханы найдут себе другого Джихангира!

На следующее утро он поднял тумены и указал путь: Владимиро-Суздальское княжество.

Рязанский князь Игорь Игоревич и воевода Евпатий Коловрат в то время гостили в Чернигове. Когда до них дошла весть о гибели земли рязанской, то князь ускакал в Москву, а воевода с небольшой дружиной поспешил в Рязань. Увиденное потрясло его до глубины души и зажгло неутолимый пожар мести. Собрав по окрестным лесам около двух тысяч мужиков, вооружив их, он двинулся за татарским войском.

Через две недели рязанцы, ведомые Коловратом, настигли один из туменов. Дозор доложил воеводе, что татары находятся на отдыхе и не ожидают нападения, но врагов числом множество.

— Значит, будет с кем поквитаться ноне, — угрожающе пророкотал Коловрат. Тряхнув своей черной окладистой бородой, он крикнул в толпу мужиков: — Ворог близко! Поклянемся же не ведать жалости к татарам, не жалеть живота своего в битве, не страшиться смертного часа, ибо не знала татарва жалости к женам и детишкам нашим, не щадила слабых и старых, надругалась над погостами и святыми церквами! Предстоит нам биться не на жизнь, а на смерть! Каждому с сотней, тысячей! Кто же духом слаб и не чувствует в себе сил в битве выстоять, принять смерть почестную, уходите лучше сейчас. Дабы в сражении слабость и предательство одного не обернулось бедой для всех!

Но никто не покинул воеводу, и только плотнее сомкнулась двухтысячная масса воинов, тверже стали руки, сжимающие древки копий и рукояти мечей.

Разделившись на сотни и растянувшись в линию, чтобы охватить большее пространство, рязанцы устремились к лагерю татар. Коловрат приказал поначалу биться по сотням, продвигаясь к холму, на котором стоял ханский шатер, и тогда, объединившись, ударить в то место, где татары уже соберут силы. Все произошло именно так, как и предвидел воевода. На расположившихся у костров и в кибитках татарских воинов обрушилась двухтысячная сила орущих, улюлюкающих и снедаемых ненавистью рязанцев. Не ведая страха, не зная пощады, они секли мечами и кололи копьями низкорослых диких кочевников, многие из которых не успели даже вооружиться. Когда несколько поредевшие сотни достигли холма с ханским шатром, татары недосчитались в тумене более половины, настолько неожидан и страшен был удар рязанских воинов.

Воевода, собрав сотни воедино, поставил их на холме по окружности, в центре разместив закованных в железо всадников — свою дружину. Когда же татары оправились от удара и собрались под ханским знаменем, пешцы раздвинулись, и в образовавшийся проем устремилось две сотни всадников. Конницу вел воевода Коловрат. Оставшиеся у холма считали безумием принятое им решение, но сам воевода верил в своих богатырей, многие из которых мастерски владели двумя мечами. Словно лезвием ножа вспорол он своими сотнями пятитысячное войско татар и, развернувшись, еще раз прошелся кровавым смерчем по тумену. Не понимая, что происходит, татары отступили.

— А вон и сам хан Бату появился, — показал воевода Коловрат в сторону группы всадников, поднявшихся на противоположный холм.

— Почто знаешь? — недоверчиво произнес один из дружинников.

— Видишь белое полотнище с кречетом? То знамя татарского хана. Ну, други мои, теперь держи ухо востро, навалятся так, что только поворачивайся.

— Ништо, выдюжим. Чай, не впервой! У-у-у, ироды! — угрожающе погрозил кулаком горой возвышающийся на коне широкоплечий чернобородый воин. — Косточки-то пересчитаю! Дай только доберусь до вас!

Неожиданно из-за ближайшего леска вывернулась татарская конница. Поначалу всадников было сотни три-четыре, но вскоре лавина метров четыреста по фронту надвинулась на холм, оплот малочисленной рязанской дружины воеводы Коловрата, и неспешно окружила его.

— Никак по мою душу! — засверкал глазами Коловрат, кивнув в сторону приближающегося на рысях могучего всадника в кольчатом доспехе, сияющем позолотой нагруднике и шеломе. — Не иначе хан, — уверенно произнес он.

— Дозволь мне сердце потешить? — преградив путь воеводе крупом лошади, прогудел чернобородый детина, но Коловрат, возвысив голос, распорядился:

— Дайте проход! И коли не осилю мунгола, то вместо меня поведет вас на Батыгу Данила Рябый!

Выхватив меч и свистом разгорячив коня, воевода устремился к татарскому поединщику. Тот, увидев, что вызов принят и именно тем, против кого он был направлен, обжигая коня плеткой, понесся навстречу. Словно два смерча, столкнулись воины, закружились в смертельном танце, зазвенели мечами, загремели щитами, отражая неимоверной силы удары. Поединок был стремителен и короток. Отразив очередной удар кривого татарского меча, Коловрат привстал на стременах и обрушил свой меч на татарина. Словно сквозь масло прошла закаленная сталь через доспехи и тело, развалив его на две половины. Так завершил свой путь лучший темник хана Батыя именитый богатырь Хостоврул.

Раздосадованный смертью темника и гибелью нескольких тысяч воинов тумена Басар-хана, Батый приказал своему любимцу и главному военачальнику Субудай-багатуру убить русских воинов. Тот направил против горстки рязанцев три тысячи всадников. Татары ринулись со всех сторон на рязанцев, но вскоре отхлынули, словно волна, оставив несколько сотен ранеными и убитыми у подножия холма. Тогда на непреклонных русских богатырей обрушилась лавина стрел. Небо почернело от их множества. Но и это мало что дало татарам: рязанцы прикрылись большими щитами. Видя, что воины гибнут, хан Батый приказал уничтожить русских дружинников пороками. Вскоре на холм полетели огромные камни и каменные ядра, круша, ломая, калеча, от которых ни закрыться щитом, ни увернуться. И тогда воевода Коловрат сделал самое верное: он повел своих воинов вперед. Гибли рязанцы, но и падали в кровавый снег татары. Только пятерых дружинников удалось захватить в плен. Когда их подвели к хану Батыю, то он, оглядев русских воинов, спросил, указав плетью на лежащего в окружении убитых им татар воеводу:

— Как имя этого отважного воина?

— Евпатий Коловрат — рязанский воевода, — был ответ.

Обернувшись к своим военачальникам и сановникам, хан сказал:

— Жаль, что нет в моем войске такого багатура. Ежели бы он служил мне, то держал бы я его у самого сердца, — и, обращаясь к пленным, добавил: — Своего князя предайте земле по обычаям отцов. Он достоин такой чести!

Стольный град Владимир.

1.

Страшные, безутешные вести приходили в настороженно замерший Владимир. Вслед за Рязанью пали Пронск, Ижеславль, Коломна, Москва. Княгиня Агафья денно и нощно простаивала в соборе, моля Господа об обережении сына Владимира, уехавшего защищать Москву. Неделю тому вернулся в стольный град Всеволод, приведя с собой три десятка воинов — все, что осталось от почти тысячной дружины, посланной великим князем к порубежью. Не было вестей от Юрия Всеволодовича, и это больше всего тревожило немногочисленных защитников города, возлагавших большие надежды на великого князя. И только старый воевода Петр Ослядюкович, оставленный Юрием Всеволодовичем вместо себя, еще больше согнувшийся под тяжестью ответственности, был спокоен. Он знал, что стольному городу не выстоять под напором татарских туменов, и думал только о том, сколь достойнее принять смерть и чтобы эта смерть была не напрасной. Того малого войска, что осталось во Владимире, было явно недостаточно для обороны стен, и Петр Ослядюкович, наскоро собрав мужиков из посадов и окрестных деревень, принялся обучать их ратному делу. Учение шло плохо: доставал январский лютый мороз и пронизывающий до костей ветер, а в первые дни февраля закружили метели.

В ночь на 4 февраля 1238 года разыгралась слепая метель, а когда утром пятого ветер стих и сквозь серые тучи проглянуло солнышко, на краю Раменского поля напротив Золотых ворот замаячили фигурки всадников. Это были татарские дозоры. Вскоре ханская конница широкой волной прихлынула к городу, заняв все поля в округе, перелески и даже обрывистые берега Клязьмы и Лыбедя.

Надрывно гудел сполошный колокол. Владимирцы поднялись на стены. На смотровую площадку башни, что стояла у самых Золотых ворот, взошла княгиня Агафья со снохами. Здесь уже находились князья Всеволод и Мстислав, воеводы, поддерживаемый чернецами, у самой бойницы стоял епископ Митрофан. Утирая слезящиеся от яркого солнечного света и белого снега глаза, он мелко крестился, причитая:

— Спаси и сохрани, Господи.

— Что скажешь, Петр Ослядюкович? — обратилась княгиня к воеводе. Тот, крякнув в седую бороду, выделяя каждое слово, весомо ответил:

— А что сказать, княгинюшка? Сама видишь: ворог силен и нет ему числа. Но, Бог даст, продержимся до прихода великого князя Юрия Всеволодовича.

Княгиня перевела взгляд на сыновей. Те стояли рядом, плечо к плечу, бледные и, как ей показалось, растерянные. Снохи тоже были бледны и испуганны.

— Никак посольство! — обернувшись к стоявшим на площадке Всеволодовичам, воскликнул один из находившихся в башне дружинников. — До полусотни!

— Прикажи, чтобы не метали стрел в послов! — распорядился Всеволод Юрьевич и, стремясь получше разглядеть татарское посольство, перегнулся в оконном проеме. — Судя по одеже и лошадям, татарва звания не простого.

Не доезжая тридцати шагов до Золотых ворот, всадники остановились.

— Эй, урусы! Где ваш царь Юрий? Почему он не выходит приветствовать великого Джихангира, не несет ему даров и свою покорность? Может, он не знает, что сам хан Бату пришел в его земли? Так скажите ему об этом, — кричал толмач, а татары весело хохотали, тыча рукоятями плетей в сторону городских башен и стен. — Великий хан милостив только к покорным!

Покричав безответно еще немного, татары ускакали к своим кибиткам и разбиваемым шатрам, а к воротам направилось еще двое конных, тащивших на аркане третьего. Когда они подъехали достаточно близко, княгиня Агафья обмерла, узнав в черном от копоти, окровавленном, в изорванном кафтане сына.

— Мой Бог! Владимир! Да что же они с тобой сделали, изверги?!

Толмач, горяча коня плеткой, выехал вперед и, приложив ладонь ко рту, чтобы было слышнее, прокричал:

— Великий хан дает вам время до полудня на раздумья. Коли не покоритесь его воле и не откроете ворот, с каждым будет вот так!

Он выхватил кривой меч и, закрутив коня, обрушил его на голову плененного князя Владимира. Ропот негодования и душераздирающий крик княгини Агафьи повисли над Раменским полем.

Вечером большая группа всадников несколько раз объехала город. Татары высматривали, сколь защищен Владимир, насколько крепки его стены и как глубок ров. На следующий день под стены города было согнано несколько тысяч пленных, и те под ударами плетей и палок в короткий срок обнесли Владимир бревенчатым тыном. По замыслу хана Батыя ни один горожанин не должен был покинуть города. А утро шестого февраля было оглашено барабанным боем и ревом труб. Хан Батый отдал приказ о начале штурма. Тумен за туменом, волнами, шел на стены стольного города и откатывался, неся потери. Зная, сколь богат Владимир, хан запретил забрасывать город горючим маслом и огненными стрелами. После полудня татары подкатили к стенам телеги с огромными бревнами, висящими на кожаных ремнях, и приспособления из бревен, бревнышек и большущей ложки, перетянутой крест-накрест то ли волосяными веревками, то ли лошадиными жилами.

— То пороки и катапульты. Я такие у ромеев видел, — пояснил один из дружинников, внимательно всматривающийся в приготовления татар. — Теперь токмо держись! Ужо начнут каменья кидать и стены долбить.

Прикрытые огромными щитами, татары подкатили пороки под самые ворота города и принялись бить комлем бревен, окованных медными листами, в створки, а катапульты с уханьем кидали многопудовые каменные глыбы, сметая башенные надстройки, проламывая крыши домов, расшатывая дубовые бревна стен. Но владимирцы стояли крепко. И когда под ударами упала часть стены между Золотыми и Ириньиными воротами и в пролом устремилась татарская конница, дружинники своими телами закрыли проем и, несмотря на неимоверные усилия нападавших, до ночи выстояли. За ночь же стену восстановили, и она встретила утренний штурм татар монолитом.

Петр Ослядюкович, вторые сутки не смыкавший глаз и потому черный и сердитый, обходил защитников стен, подбадривая и поучая. Закончив обход, он с удивлением отметил, что не встретил ни Всеволода, ни Мстислава, ни одного из бояр.

— Кто видел князей? — раздраженно воскликнул он, обращаясь к стоявшим у ворот дружинникам и ополченцам.

— Так все в Успенском соборе. И княгиня Агафья, и князья, и бояр во множестве. Сам зрел, — пояснил один из мужиков. — Поди, за нас, грешных, молятся.

— Нашли время, — недовольно буркнул воевода и торопливо направился в сторону детинца.

Собор встретил его многолюдством, запахом ладана, торжественным светом свечей и дрожащим голосом епископа Митрофана:

— Постригается раб божий Василий и нарекается Виссарионом! Постригается раб божий…

Воевода оторопел: один за другим под простертую длань епископа на коленях подползали бояре. Князья стояли в черные одежды одетые, отрешенно взиравшие на происходящее. Рядом с ними в черном стояли и их жены.

Петр Ослядюкович нерешительно подошел к княжеской семье:

— Как же так, Всеволод Юрьевич? Ворог на пороге…

Князь повернул голову и тихо произнес:

— О душе пришла пора подумать. О душе.

— Батюшка-то, Юрий Всеволодович, в надеже на вас. Город доверил…

— Город он доверил князю, а перед тобой чернец. Уйди, не заимай меня мирскими делами, — сверкнул глазами Всеволод и отвернулся.

Точно побитый, выходил воевода из ворот храма. Такого он не мог предположить даже в мыслях.

«Предательство! В самый трудный час! И кто предал?! Князья, бояре! О Боже, дай мне силы!».

Вновь заревели трубы, извещая о новом приступе, и воевода, еще больше сгорбившись, поспешил к Золотым воротам, где, по его разумению, надо было ожидать главного удара.

Вновь и вновь подступали татары под стены Владимира и всякий раз откатывались, не достигнув победы. Хан Батый все больше мрачнел. Его непобедимые нукеры не могли взять русского города с ходу, а значит, снова многодневная осада и осуждающие взгляды ханов и темников. И тогда хан приказал:

— Город сжечь!

Глиняные сосуды с горючим маслом обрушились на город, огненный дождь падал с неба, а в стены и городские ворота били и били пороки. Одновременно в нескольких местах обрушились стены, и татары ворвались в город. Сдержать эту вползающую многоголовую змею не было никакой возможности, и Петр Ослядюкович, собрав вокруг себя сотни три воинов, отступил к детинцу. Но и там владимирцы продержались недолго. К полудню детинец был захвачен. Владимир пал.

В полдень великий Джихангир вступил в стольный город. По приказу Субудай-багатура на пути движения хана убирали тела павших в сражении воинов, как татар, так и русских. Но их было так много, что эту работу не успели сделать, и ханский конь спотыкался о трупы, чем вызывал недовольство Батыя.

— Злые урусы! Этот народ недостоин служить нам, — косясь на Субудай-багатура, раздраженно бросил хан. — Слишком много воинов я оставляю на пути по этой земле. — И, помолчав, спросил: — Отыскали царя Юрия, как я велел?

— Нет, Великий, — склонил голову Субудай. — По словам пленных, урусский царь ушел на север. Здесь же остались его сыновья и жена.

— Почему же их не привели еще ко мне? — удивленно повел бровью хан.

— Они заперлись в доме, где живут урусские боги, и не желают покориться силе.

— Безумные! — рассмеялся Батый. — Страх лишил их ума! Они думают, что боги защитят их от моих воинов. Раз они так любят своих богов, то пусть и остаются с ними. Сжечь!

Ежели бы хан Батый видел великолепный Успенский собор, то он, пожалуй, пощадил бы это чудо каменного зодчества, но Джихангир направлялся на владимирский торг, куда стаскивали награбленное добро завоеватели, и его приказ был исполнен. Разломав соседние дома и дворы, татары обложили бревнами стены собора и подожгли.

Даже ожесточившиеся в сражениях ханские нукеры, не знавшие жалости и сострадания, заслыша вопли и душераздирающий вой сквозь треск пылающих бревен, в страхе покинули соборную площадь.

2.

Весть о разорении и сожжении Владимира, о гибели княжеской семьи настигла Юрия Всеволодовича в Ярославле. Великий князь был сражен этим известием: взор его замутился, ноги подкосились, и он рухнул в снег. Ни кровопускание, ни растирание груди снегом, ни вливание в рот настоя на семи травах, ни спасительная молитва — ничто не могло привести его в чувство. Лишь поздно ночью, когда сидевшие у его изголовья князь Василька и Всеволод Константиновичи начали терять надежду, Юрий Всеволодович открыл глаза. Обведя стоявших вокруг ложа воевод и племянников взглядом, он приказал:

— Оставьте меня одного. Не страшитесь, не помру. Держат меня на этом свете души не отмщенные детей моих, Агафьюшки, сношенек, всех погибших безвременно от темной силы. Пока кровью татарва не умоется, не покину вас. Идите!

А когда дверь ложницы закрылась, залился князь слезами горючими, безутешными. Утром вышел великий князь из спальни с черным от горя лицом, с красными от бессонно проведенной ночи глазами. В горнице, привалившись спиной к стене, спал Василька. Стараясь не разбудить племянника, Юрий, осторожно ступая, направился к двери. Но Василька спал сторожко и тут же открыл глаза.

— Не знаю, что и сказать, как помочь горю, — развел он руками.

Юрий Всеволодович лишь покачал головой:

— Нет времени горе тешить. Коли побьем татар, легче с утратой справиться, а коли примем смерть, то не нам слезами умываться. — Помолчав, князь добавил: — Где ворог? Вернулся ли дозор?

— Еще ночью сотня Гришки Мигуна возвернулась. Идут татары. Ввечеру боярин Роман Федорович объявился. Да не один. Поболее тысячи воев привел, из Низового Новугорода и Городца. Все оружны, конны. Я говорил с ним. Вести у него плохие. Я пошлю за ним?

— Приведи. Рад ему всегда, — разрешающе кивнул Юрий Всеволодович.

Вскоре в горенку вошел Роман. Позвякивая наборной кольчугой, он с трудом протиснулся в узкие двери.

— Здрав будь, великий князь, — поклонился посольский боярин поясно. — Привел я войско, как ты велел.

— Наслышан, сядь, — кивнул он на лавку. — Василька довел, что вести у тебя не радостные.

— Что верно, то верно, — пригладив ладонью спутавшиеся волосы, медленно произнес Роман Федорович. — После Володимира рассыпались татары по всей земле. Часть их пошла на Юрьев, Дмитров, Волок, Тверь. Все городки пали. Другая часть пошла на Городец-Радилов. Тоже сожжен.

— А что с Андреем? Нет вестей?

— Сын твой, великий князь, ни воле твоей не покорился, ни словам моим не внял. В Городце не остался. Пришел со мной и женку с собой взял. Я тоже, государь, детишек и жену свою привел.

— Вот и хорошо, — думая о чем-то своем, тихо произнес Юрий Всеволодович. — Своих-то побереги. Не след им с войском матыриться. В Новгород отправь, к брату моему — Ярославу.

— Рад бы, да Мария своенравна, как-никак царская дочь, без меня не поедет.

— А ты поезжай с ними. Семью сохранишь и дело сделаешь: свезешь князю Ярославу послание. Ты уж третий будешь, кого в Новгород отправляю. Молчит братец. Молва доносит, что в Киеве он, а то и в Чернигове. Но коли таится и в земле новгородской князь Ярослав, ты, Роман Федорович, письмо ему в руки передай и в глаза его посмотри.

— Все исполню, государь, не тревожься, — поднялся с лавки посольский боярин.

— Поспеши. Из Ярославля я утром ухожу. Ищи меня на Сити, о том и князю Ярославу скажи, — а затем быстро встал, шагнул к Роману и обнял его. — Прощай. Свидимся ли еще?

3.

Второй раз на неделе гудел вечевой колокол, второй раз новгородцы судили-рядили и не могли решить: посылать или не посылать дружину новгородскую и ополчение на помощь князю владимирскому. Князь Александр, источая красноречие, пытался убедить новгородцев в том, что супротив татар надо всем миром становиться. Простой люд был не против ополчиться и двинуть на татар, но бояре стояли на своем: откупимся.

— Земля новгородская за лесами и болотами, татарской коннице к нам не пробиться! — кричал боярин Никита Хрулев, тряся заиндевевшей на ледяном ветру бородой. — А коли приступят к нашим рубежам, посольство отправим. Хан Батыга-то с головой, всего десятину для себя требует. С десятины не обеднеем, чай!

— А как же братья наши, володимирцы?! Неужто в беде их оставим? — настаивал на своем Александр Ярославич.

— С каких это пор ты братьев в Белой Руси завел? — не унимался боярин Никита. — Решение наше таково: ни сами не пойдем, ни войска не дадим! Коли охота головы класть, то бери с собой дружину переяславскую. Но только к нам потом ни ногой! Не обессудь, князь Александр Ярославич.

На каменную степень взошел Роман Федорович. Поклонившись поясно, он смахнул с головы меховую лисью шапку и прокричал, до предела напрягая горло:

— Здрав будь, Господин Великий Новгород! Ни перед кем не преклонял колен, а перед тобой встану! — Опустившись на колени, посольский боярин продолжал: — Богом прошу, всеми святыми умоляю вас, люди добрые, не оставьте в беде землю русскую! Знаю, обида у вас на Володимир, да не за володимирцев прошу. Рязанцы полегли, пали Ростов, Кострома, Углич и еще четырнадцать городов. Нет Володимира! Разграблен и сожжен стольный град. Но еще жив великий князь Юрий Всеволодович и не истреблена сила земли володимирской. Татары же разделились, и сейчас есть возможность бить их по частям, только и для этого силы нужны немалые. Новгородцы! К вам взываю, к вашей мудрости и состраданию: помогите!

И хотя в толпе раздавалось немало голосов в поддержку похода, вече постановило полков князю не давать и против хана Батыя ратной силой не выступать.

Оставшись наедине с Романом Федоровичем, князь Александр, еле сдерживая гнев, раздраженно произнес:

— Сам все видел, о том и доведи князю Юрию Всеволодовичу. Коли прижмут татары, то пусть отступает в землю новгородскую. Это пока хан Батый далеко, бояре несговорчивы, а ежели добру своему угрозу почуют, то сами мужиков ополчат и супротив татар направят. Пока же дам три сотни переяславцев — сила малая, но многого стоит.

С тем и отбыл Роман Федорович из Новгорода.

4.

Стали лагерем на Сити. Юрий Всеволодович решил ждать помощи здесь, и помощь приходила. Правда, это были небольшие отряды дружинников из малых городов, ополченцев и просто мужиков, идущих на зов великого князя. Юрий Всеволодович молил Бога, чтобы не объявились татары до прихода новгородских полков, и, рассудив, что на Сить прийти можно только по льду Волги, направил туда для охраны три тысячи дружинников во главе с воеводой Дорофеем Федоровичем. Сам же великий князь готовил войско к неравной битве. Он уже знал, что по его следам хан Батый пустил тумены хана Бурундая.

Дорофей Федорович спешил. Он понимал, что своим небольшим полком он не сможет остановить татар, но увести их от основного войска вверх по Волге в его силах. И потому величайшей неожиданностью для него стало появление татарских отрядов в месте слияния Сити и речки Мологи. Они с ходу врезались в движущихся, ничего не подозревающих дружинников, смертельно жаля стрелами, разя кривыми саблями. Татар становилось все больше и больше. Они обтекали, стремясь не упустить ни одного русского воина с места сражения. Дорофей Федорович, видя, что его полк обречен, с десятком гридей охраны бросился на прорыв. И это ему удалось. Загнав лошадей, воевода прискакал в лагерь. Ворвавшись в княжескую палатку, он крикнул:

— Обошли, княже, нас нехристи! В спину дышат!

Юрий выскочил на лед Сити. Из-за излучины реки уже показались всадники на низкорослых лохматых лошадях.

— К оружию! — закричал он.

К великому князю сбегались воины. Они спешно становились рядом, не ища своих полков, сотен, десятков. Враг был слишком близко.

«Кабы знать, что дело так обернется и придется принять сражение здесь, нарубить бы полыней да поставить рогаток», — запоздало пришло раскаяние.

Татары приближались.

— Где мне стать со своими ростовцами? — подскочил к Юрию Всеволодовичу князь Василька. Он был без шапки, полуодет.

— Стань вон в той ложбинке, чтобы ворог не обошел стороной, — показал великий князь рукой в сторону прогалины. — И собери, коли сможешь, дружины городчан и суздальцев. Поставь их за нашими спинами напротив поваленной березы. Крепко поставь: пешцев с копьями, лучников вдоль берега! Мы пока татар попридержим, а ты заслон готовь на совесть! — и уже готовому убежать племяннику строго наказал: — И шапку-то надень! Голову застудишь!

Татары наседали, заняв все пространство между речными берегами, заросшими лесом. Они давили массой, подминая и своих, раненых и убитых, и русских воинов. Владимирцы медленно отходили. Юрий Всеволодович, видя, как тает заслон, как один за другим исчезают под лошадиными копытами татарской конницы его воины, с содроганием ждал, что ставшая тонкой линия обороны лопнет, и тогда врага не сдержать. Сразив мечом очередного противника, великий князь оглянулся: князь Василька уже перекрыл пешцами реку, и с каждым мгновением их ряды множились.

— Нет! Не праздновать татарам победу! Мы еще поборемся! — крикнул князь и, отступив за спины сражающихся дружинников, подозвал стоявшего на возвышении Жирослава Михайловича. Старый владимирский воевода не спеша, словно и не было битвы, подошел к Юрий Всеволодовичу.

— Славно дерутся сынки, любо-дорого глядеть, — прогудел он простуженным голосом. — Но отходить надобно. Не то всех положим.

— Нет! — резко бросил великий князь. — Пусть бьются, как бились. Суздальцы уже близко. А коли сигнал к отходу подать, то мужики и спины показать могут, а это смерть! Всех порубит татарва. Тебе же, Жирослав Михайлович, дело особое: лучников собрать да выставить вдоль реки на склонах. Конница супротив них не пойдет — снега много, да и кустарником все поросло, а коли хан Бурундай пешцев пошлет, то наши-то мужики посильнее будут, посекут безбожников.

Ханским нукерам так и не удалось сломить сопротивления владимирцев. Те медленно отошли за линию наскоро построенных суздальской и городецкой дружин, ощетинившихся гребнем копий. Вначале движение конницы замедлилось, а когда справа и слева из-за деревьев и кустов запели стрелы, татары отступили.

— Я выше по реке заслон поставлю, а ты, Жирослав Михайлович, стой здесь. Князь Василько со мной пойдет. Ты уж один управляйся, — устало произнес Юрий Всеволодович. Обведя взглядом оставленное татарами поле битвы, горестно покачал головой. — Оно сколь воев полегло!

— Да и ворога немало, — заметил воевода.

— Все так, — согласился великий князь. — Да ежели бы не врасплох нас застали, так и татар положили больше, и мужиков сохранили. Ты вот что, Жирослав Михайлович, пока ворог с силами собирается, пошли мужиков вон за теми поваленными деревьями, — показал Юрий Всеволодович на бурелом. — Уложи на лед, все помеха коннице. Коли сильно напирать будут, то отходи, но держи мужиков, чтобы не побежали! Покажут спины — и себя погубят, и нам несдобровать!

— Будь в надеже, князь, татарам спин наших не видеть!

Юрий Всеволодович увел остатки владимирской и ростовской дружин вверх по течению. Здесь лес еще ближе сдвинулся, образовав коридор в пятьдесят шагов, не более. Длиной же тот коридор тянулся почти на версту.

— Ставить заслон будем, — решительно произнес князь. — Здесь, Дорофей Федорович, тебе стоять, — приказал он воеводе. — Даю пять сотен.

— Мало! Сомнут меня походя.

— То и нужно! — оживился князь. — Пусть татарвя в это узкое место втянется, а там пешцы да лучники с обеих сторон навалятся, только успевай поворачиваться. Ты, Василько, — обернулся он к племяннику, — пойдешь к той излучине, — показал великий князь рукой в сторону, где река пропадала за поворотом, — и там поставишь своих ростовцев. Да смотри! Стоять так, чтобы не осрамиться!

Юрий Всеволодович торопил свое изрядно поредевшее войско занять указанные места. Он понимал, что против туменов хана Бурундая не выстоять, но тлела в глубине души надежда, что свершится чудо и сильные, многочисленные полки новгородские придут на помощь. Великий князь слышал шум сражения — это воевода Жирослав Михайлович сдерживал татар, давая ему возможность собрать силы для главного сражения, и потому Юрий Всеволодович спешил. Вскоре прискакал от князя Василия Константиновича гонец: перекрыли ростовцы коридор.

— Слава тебе, Господи, успели, — перекрестился князь и, заметив среди гридей охраны Андрея, подозвал его: — Скоро ворог покажется, тогда не до разговоров будет. Потому хочу сказать тебе слово свое последнее. Виноват я перед тобой, Андрей. Ой как виноват! Бога молил о прощении, да, видно, тот не простил, коли потерял я всех и в свой последний час он привел тебя ко мне. Хотел я сохранить твою жизнь, потому приказал Роману не брать тебя от жены, от милой моему сердцу Дубравушки, да не послушался ты. Знай, что я о тебе помнил, и коли минует смерть, то найди епископа Кирилла. У него грамота, в которой прописано, что ты мой сын и, так Богу было угодно, с сего дня единственный преемник великого стола володимирского.

Юрий Всеволодович замолчал. Андрей, хотя весть сия была для него не новой, стоял в глубокой задумчивости и растерянности. Признание князя всколыхнуло в его душе воспоминания прожитых лет, и обида тяжелым камнем легла на сердце.

— Чего молчишь? — тихо спросил князь. — Доволен ли? Чин-то княжеский.

— А зачем он мне? — пожал плечами Андрей. — Не в княжеских палатах рос, не с княжеского стола ел, не на княжеских перинах спал. Хотя и не бедствовали мы с матерью, а все простого звания.

— Не спеши отказаться от княжеского звания. Татары-то скоро уйдут, зарастут травой пепелища, выйдут из лесов мужики да бабы, что от беды укрывались, и возродится земля володимирская. А тогда княжеству хозяин занадобится — князь.

Шум битвы нарастал, приближаясь. Юрий Всеволодович насторожился:

— Не надолго хватило Жирослава Михайловича, ползет нечисть нам на погибель. Давай обнимемся, сын. Коли совсем худо будет, то понапрасну голову-то под татарский меч не подставляй. На этой битве борьба с ханом Батыгой не заканчивается. Велика Русь, и воев в земле русской немало. Выстоим!

Уже ничто не сдерживало туменов хана Бурундая. Все, кто был с воеводой Жирославом Михайловичем, полегли, и серая сплошная масса всадников медленно надвигалась на застывших с отчаянной решимостью в глазах воинов воеводы Дорофея Федоровича. Каждый понимал, что смерть неминуема, но никто не дрогнул. Уперев древки копий в вырытые ямки во льду и направив острия в сторону противника, владимирцы лишь молили Господа, чтобы дал сил умереть достойно, не посрамив чести.

Хан Бурундай видел жалкую полоску русских воинов в пятьдесят шагов длиной, вставших на его пути, и рассмеялся:

— Урусы лишились ума! Они хотят остановить речной поток маленьким камушком! Вперед! — прокричал хан, указывая рукоятью плети в сторону владимирцев. — Кто принесет мне голову урусского царя, тому дам десять кобылиц!

Слова хана тут же прошелестели по рядам всадников, передаваемые из уст в уста, подогревая алчущих богатства и славы нукеров.

Хан, понукая утопающую в снегу лошадь, поднялся на шихан, возвышающийся над правым берегом. Он видел, как его отважные, непобедимые воины врезались в безумцев. Зазвенели мечи. Но что это? Поток замер. Стиснутые поросшими лесом берегами двадцать тысяч воинов ничего не могли сделать с пятью сотнями. С высоты холма хан видел, как рос вал из тел убитых и раненых. Но слишком неравны были силы. Полоска таяла на глазах, но с еще большей быстротой гибли непобедимые — лучшие воины его туменов. И когда вставших на его пути владимирцев не стало, хан ужаснулся: трупов было столько, что передовому отряду пришлось спешиться, чтобы освободить путь для остальных. Когда же войско наконец-то двинулось дальше, все больше углубляясь в коридор между берегами, на воинов обрушилась лавина стрел. Оставаясь неуязвимыми, русские воины метали стрелы из-за деревьев. Гибли десятки, сотни… Спешившись, укрываясь небольшими круглыми щитами, татары устремились к лучникам. Но те, отбросив луки, ринулись с копьями и мечами вниз по склонам на нукеров хана. И вновь непобедимые отхлынули.

Бурундай негодовал. Он потерял уже треть своих туменов, а урусский царь еще не побежден. Джихангир не простит ему, ежели он предстанет перед очами Великого без головы Юрия. Спешив тысячу воинов, он приказал очистить лес от лучников. Но те вскоре вернулись, доложив, что стрелки ушли, но на выходе из коридора, в тысяче шагов, за излучиной стоит войско с княжескими стягами, воинов не более пяти тысяч.

— Вы, — указал хан на тысячников, — поведете своих воинов лесом, лошадей оставите здесь. Ты же, Сугарит, — ткнул он концом плети в грудь военачальника, — поведешь тумен по льду реки в лоб, и пусть Аллах поможет тебе.

Юрий Всеволодович отошел с лучниками к ростовцам. Василько ждал его с нетерпением, горя жаждой схватки. Уже трижды владимирцы сходились с татарами в кровавой сече, а он еще не обагрил своего меча.

— Что татары? Скоро ли будут? — встретил он вопросами великого князя. — Не ушли случаем?

— Сейчас навалятся, — устало ответил Юрий Всеволодович, смахивая пот со лба. — Тяжко, — выдохнул он. — Годы уже не те, чтобы по сугробам с мечом бегать. Но ворогу мы задали крепко! Попомнят татары речку Сить!

Постояли, помолчали, поглядывая в сторону излучины.

— Не торопятся, — похлопывая себя по плечам и пританцовывая, чтобы согреться, ухмыльнулся в бороду Василько. — Коли до ночи не пойдут, что тогда делать будем? — спросил он великого князя.

— Сами на ворога пойдем, — решительно произнес Юрий Всеволодович. — Или мы их, или они нас! Другого быть не может!

— А солнышко-то закатывается, — заметил Василько. — Огромное-то какое!

Юрий Всеволодович обернулся. Он только сейчас обратил внимание на то, что полнеба залито киноварью, а светило — багровое, огромное и холодное — валится за верхушки сосен.

— Словно кровью небо залито, — угрюмо проронил стоявший рядом с князем седобородый дюжий дружинник и тут же добавил: — Оно и понятно, вон сколь крови-то ноне пролито, и нашей, и вражьей.

Из-за излучины реки показался всадник. Еще издали он прокричал:

— Татары! Татары идут!

Всадники шли плотно, колено в колено. Шли молча. Лишь гул от множества копыт и лошадиный храп висели в морозном воздухе.

— Вот она, смертушка, — выдохнул кто-то обреченно, но другой голос сердито добавил:

— Ты не о смерти думай! А о том, как ворога побить!

Юрий Всеволодович стоял в первом ряду воинов. Он не позволил встать перед ним гридям охраны, но те, вопреки приказу, как только до столкновения с татарской конницей осталось не более сотни шагов, закрыли его своими телами. Удар был настолько сильным, что первые ряды ростовцев были смяты и растоптаны лошадиными копытами. А когда из леса, справа и слева, полезли спешенные нукеры, воины дрогнули и попятились. Поначалу это почувствовали только крайние, но натиск усиливался и усиливался, строй прогибался и, наконец, разорвался. В прорыв хлынули татары, разделяя сражающихся, окружая их, дробя и уничтожая.

Юрий Всеволодович с трудом отбивался от наседавших татар. Уже дважды кривые мечи вспарывали его тело. Он чувствовал, как слабеет, уходит горячая кровь, затуманивается взор. И уже нет ни справа, ни слева верных гридей охраны. На мгновение он оборачивается и видит, как к нему пробивается Андрей, но обжигает колено, князь падает, и одновременно несколько татарских мечей впивается в его тело.

Андрей видел, как один из татар отсек голову князю и высоко поднял ее, что-то крича и размахивая мечом. Он рванулся вперед, сминая в безумном порыве стоявших на пути татар, и, разрубив до пояса только что ликовавшего врага, принял из его руки драгоценную добычу. Андрей еще отбивался, кого-то разя и получая ранения, падал и поднимался вновь, но густые сумерки уже мешали разглядеть, кто где, и даже снег не давал света, ибо был черен от крови. Это его спасло. Израненный, он отполз со льда к высокому берегу и, из последних сил удерживая сознание, скорее интуитивно, нежели осознанно, зарылся в сугроб.

Татары, добив раненых, раздев догола убитых, ушли, уведя немногочисленный полон. Среди пленных оказался и князь Василько. Несмотря на то что он был ранен, татары, видя на нем богатую одежду и позолоченный шлем, взяли с собой. Утром следующего за сражением дня он предстал перед ханом Бурундаем. Внимательно осмотрев стоявшего перед ним князя, хан предложил:

— В войске Бату-хана много воинов. Ему служат арабы и китайцы, булгары и половцы, есть и урусы. Иди к нам. Джихангиру нужны верные и храбрые воины. Будешь хорошо служить хану — получишь тысячу воинов и долю в походе.

Василько рассмеялся:

— Ты щедр, хан. Но русского князя не купить! И ежели ты оставишь мне жизнь, я убегу и буду убивать вас до тех пор, пока не погибнет последний из вас!

Хан удивленно вскинул брови, еще раз осмотрел еле стоявшего на ногах урусского багатура и небрежно взмахнул рукой:

— Отрубить ему голову!

5.

Роман Федорович спешил к своему князю. Вел он всего три сотни дружинников, но не из-за этой слабой помощи горячил он коня. Посольский боярин, побывав на новгородском вече, понял одно: ежели бы великий князь сам пришел в Новгород, то вечники пошли бы за ним, не послушав своих бояр.

Выйдя к маленькой деревеньке Еловке, встретил он два десятка вооруженных дубьем мужиков и чернеца, в котором с трудом узнал епископа Кирилла. Тот рассказал ему о сражении на реке Сить.

— Как могли, мы слабыми силами своими предали воинов убиенных земле, — завершил он свой рассказ слабым голосом.

— А что великий князь? Жив ли?

Перекрестившись, епископ Кирилл продолжил:

— Уязвлен нечестивым железом не единожды и обезглавлен. Тело его несем в землю ростовскую, а вот головы так и не нашли.

— Может, плохо искали?

Епископ покачал головой:

— Пока все не обыскали, не покинул места сего страшного.

— А почто в Ростов? Во Владимир бы надо было, рядом с Всеволодом Юрьевичем положить, — предложил Роман Федорович.

— Хорошо бы, — согласился епископ Кирилл. — Да стольный град сожжен. Ростов же хотя и опален огнем, а все храмы божьи стоят.

Роман Федорович в сопровождении епископа приблизился к волокуше, на которой, привязанное ремнями, покоилось тело великого князя. Поклонившись поясно, посольский боярин глухо произнес:

— Служил я немало тебе, князь, дозволь сослужить последнюю службу, — и, обернувшись к епископу, пояснил: — Тебе, владыка, одному до Ростова не дойти, а на этих мужей, — кивнул он в сторону стоявших поодаль мужиков, — надежи мало. Татарва кругом. Посему я тебя до Ростова доведу.

Тело Юрия Всеволодовича положили в церкви Святой Богородицы, а через неделю объявился Андрей со своей страшной ношей. Он еще был слаб, но, прослышав о погребении великого князя, поспешил в Ростов. Позднее туда же было доставлено тело князя Василько и положено в той же церкви, рядом с дядей.

Сорок дней Роман Федорович оставался в обезлюдевшем Ростове. Справив последнюю тризну на могиле князей, посольский боярин отправился в обратный путь — в Новгород Великий. Он звал с собой Андрея, но тот заявил, что уходит в Городец искать жену и мать.

— До Радилова путь долог, соберу мужиков и буду рубить татарам головы! И биться с погаными буду до тех пор, пока последний татарин не покинет земли русской!

С тем и расстались.

Хан Батый шел по Руси, разрушая город за городом. Угасала Белая Русь, и вместе с ней источалась, казалось, неисточимая «темная сила». Не дойдя всего сто верст до Новгорода, у Игнач-креста, оглядев свои потрепанные в сражениях силы, татары повернули на юг. Была еще недельная осада Торжка, беспримерная, героическая двухмесячная оборона небольшого городка Козельска, разрушение и сожжение Переяславля Южного, Чернигова, стольного града Киева. Истекающая кровью Русь остановила продвижение татарской орды на запад и тем спасла народы Европы от порабощения. Но, несмотря на безлюдье, Русь возродилась, окрепла и скинула татарское иго!

1.

Тати — разбойники.

2.

 Поруб — тюрьма.

3.

 Замятня — вражда.

4.

 Гридь — телохранитель князя.

5.

 Меченоша — оруженосец.

6.

Вежи — шатры, кибитки.

7.

 Комонь — конь.

8.

 Зипун — кафтан с короткой спинкой, без воротника.

9.

 Воротник — сторож у городских ворот.

10.

 Детинец — укрепленная часть внутри города, кремль.

11.

 Пилястра — четырехгранная полуколонна, одной гранью утопающая в стене.

12.

 Капитель — верхняя часть колонны, пилястры.

13.

 Фриз — часть выпуска между архитравом и карнизом.

14.

 Гридница ( здесь ) — приемная князя.

15.

 Столец — кресло.

16.

 Выжлятник — старший писарь.

17.

 Опашень — верхняя одежда с широким рукавом.

18.

 Обель — холоп, раб.

19.

 Мытник — сборщик пошлины (мыта) на торгу.

20.

 Послух — свидетель.

21.

 Тиун — судья.

22.

 Ногата — древняя монета, равная 1/30 гривны.

23.

 Огнищанин — боярин, ответственный за все течение жизни княжеского двора.

24.

 Прапор — знамя.

25.

 Вершник — всадник.

26.

 Шерстнатый — ночной демон, давящий спящего человека.

27.

 Холодная рубаха — нижнее белье.

28.

 Бирюч — глашатай.

29.

 Корзно — плащ (обычно княжеский).

30.

 Кика — женский головной убор.

31.

 Осклепище — древко копья.

32.

 Песиглавцы — легендарное племя, жившее на южных границах славянских племен; люди с песьими головами, отличались выносливостью, свирепостью и жестокостью.

33.

 Стрельня — башня.

34.

 Заборала — ( тут ) колья.

35.

 Глузд — ум.

36.

 Челядь — княжеские слуги.

37.

 Отроковица — девочка-подросток.

38.

 Ряды — суд.

39.

 Панагиия — икона, носимая на груди.

40.

 Базенькая — красивая.

41.

 Вече — народное собрание.

42.

 Каменная степень — невысокая трехъярусная башня.

43.

 Сулица — род копья.

44.

 Кумган — кувшин с носиком, ручкой и крышкой.

45.

 Каптурга — женское украшение в виде подвесок.

46.

 Схима — монашеский чин.

47.

 Клобук — покрывало монашествующих, сверх камилавки.

48.

 Брони — воинские доспехи.

49.

 Дебрь — заболоченный луг.

50.

 Насад — речное судно, лодка с высокими бортами.

51.

 Рухлядь — пушнина.

52.

 Городня — забор, деревянная стена крепости.

53.

 Кладенец — сундучок.

54.

 Свеи — немцы.

55.

 Хвалисское море — Каспийское море.

56.

Сыновец — племянник.

57.

 Вёдро — солнечно.

58.

 Оратай — пахарь.

59.

 Двуручник — воин, владеющий двумя мечами одновременно.

60.

 Монисто — ожерелье из бус, монет, разноцветных камней.

61.

 Воздвижение — религиозный праздник, 14 сентября.

62.

 Кади — судья.

63.

 Наволоки — сдобные пироги.

64.

 Джихангир — повелитель мира.

Оглавление.

Брат на брата. Окаянный XIII век. Часть I. Владимир. 1. 2. 3. 4. Рязань. 1. 2. 3. 4. Тросна. 1. 2. 3. 4. Новгород Великий. 1. 2. 3. 4. Свадьбы. 1. 2. 3. Конец «Большого Гнезда». 1. 2. 3. Часть II. Великий князь Юрий. 1. 2. 3. 4. 5. Ярослав. 1. 2. 3. Обагренная Липица. 1. 2. Городецкая ссылка. 1. 2. 3. 4. 5. 6. Константин. 1. 2. 3. 4. Часть III. Булгары. 1. 2. 3. Рыцарский турнир. 1. 2. Новгород Земли Низовой. 1. 2. 3. Ярослав — князь Новгородский. 1. 2. Калка. 1. 2. 3. 4. Андрейка. 1. 2. 3. 4. Мордва. 1. 2. 3. 4. Часть IV. Купец Авраамий. 1. 2. 3. 4. 5. Голод на Руси. 1. 2. 3. 4. 5. Князь Роман. 1. 2. 3. 4. Крестоносцы. 1. 2. 3. Свадьбы. 1. 2. 3. Часть V. Нашествие. 1. 2. 3. 4. Стольный град Владимир. 1. 2. 3. 4. 5. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51. 52. 53. 54. 55. 56. 57. 58. 59. 60. 61. 62. 63. 64.