Братья Стругацкие.

Лирическое отступление о мэтрах и сэнсеях.

АБС никогда не любили и не умели бороться за себя, во всяком случае, только за себя. Вот почему столкнувшись со столь жёстким сопротивлением Системы, они, уже имея определённый вес в обществе и обретя боевой опыт, невольно стали сражаться и за других тоже — за всех хороших писателей как своего поколения и старше, так и за молодых. За молодых особенно. Ведь этим начинающим авторам, входящим в литературу в самый глухой, застойный период нашей истории, особенно не повезло. Им, беднягам, «опоздавшим к лету», было ещё труднее, чем самим Стругацким, пробиваться к читателю. Это поколение, рождённое в конце сороковых — начале пятидесятых, оказалось поколением потерянным. Вообще в литературе, а в фантастике — особенно. Печататься было решительно негде. «Молодая гвардия» под эгидой цекамола пыталась узурпировать почти монопольное право на издание фантастики. Из последних сил держались лишь «Детская литература», да ещё «Знание», но и там цензура давила всё, что можно.

Формально при СП СССР существовала комиссия по работе с молодыми авторами, призванная помогать начинающим, наставлять их на путь истинный и проводившая ежегодные совещания молодых писателей. И вот, в значительной степени благодаря активной деятельности АБС, комиссия эта, в конце концов, обратила своё внимание и на фантастику. А начиналось всё так.

В Ленинграде ещё с самого начала 1970-х существовал при Доме писателей, точнее даже при секции фантастики семинар, организованный лично замечательным человеком и писателем-фантастом Ильей Иосифовичем Варшавским. Но он, к великому сожалению, в 1973-м серьёзно заболел, а 4 июля 1974-го ушёл из жизни. Поэтому именно в 1973-м БН начал подменять Варшавского в этой роли, а следующий год можно считать в полной мере годом рождения семинара Бориса Стругацкого, семинара, который существует по сей день, семинара совершенно уникального. Другого такого не было и нет во всей отечественной литературной жизни.

БН по-настоящему увлёкся новой для него педагогической работой. Он оказался талантливым учителем, он притягивал к себе всё лучшее, что было тогда в молодой фантастике и вовремя, тактично, но жёстко отталкивал от себя всё чужеродное и вредное. Семинар оказался прекрасной школой (не только литературы, но и жизни) для целого поколения советских (ныне российских) фантастов. Этот удивительный коллектив учил, воспитывал, образовывал тех, кто хотел становиться умнее, честнее, опытнее. И он же безжалостно отторгал карьеристов, бездарей, интриганов.

Примерно то же происходило и в так называемом семинаре у Белы Клюевой в 1960-х. Медведев, например, туда просто не вписался, а, скажем, Юрий Котляр со своими ура-патриотическими замашками был с позором изгнан. Но отличие нового ленинградского семинара состояло в том, что в редакции Жемайтиса, как мы уже рассказывали, собирался всё-таки некий клуб по интересам — там точно так же, как и у Громовой, и у супругов Евдокимовых, и в ЦДЛ на комиссиях по фантастике, не было официальных руководителей, мэтров. А БН изначально стал именно мэтром, почувствовав, что это его своеобразная миссия, ведь к тому моменту уже не один думающий писатель-фантаст не мог сомневаться в безусловном лидерстве АБС.

Помимо всего прочего, семинар стал настоящей отдушиной для БНа. Это было дело, которому хотелось посвятить жизнь, это была возможность общаться с единомышленниками и собственными руками лепить этих единомышленников из ещё не оперившихся, не определившихся в жизни юнцов. Это было увлекательно, это было здорово! Это была настоящая живая жизнь на фоне удушливого кошмара непрерывной войны с бюрократами от литературы. И замечательно было именно то, что семинар возник спонтанно, без всяких комсомольских инициатив, на личном энтузиазме сначала Варшавского, а затем БНа. Наверно, и особая аура Ленинграда — города с необычной историей, города интеллигенции, города с амбициями столицы и всё-таки уже не столицы — сыграла тут свою роль. В Москве, возле самого сердца спрута (а есть ли у спрута сердце?), всё было намного сложнее. Потому московский семинар фантастов и возник существенно позже — только 11979 году. Но разговоры о нём, разумеется, начались и в Москве уже тогда.

И, разумеется, АН являлся центром этих обсуждений. Он тоже был учителем, но совершенно иного толка. Не случайно в последние десять лет жизни за ним прочно закрепится прозвище «сэнсей» — с лёгкой руки Юрия Иосифовича Чернякова. И не только потому, что был АН японистом, просто он действительно был учителем восточного типа. Он умел и любил выступать на большой аудитории — как бы читая проповеди; и он умел и любил работать с каждым индивидуально. Сколько писателей вспоминают о встречах с ним, определивших их судьбу! Скольким помог он разобраться в себе, скольким напомнил о вечных истинах, скольким указал на опасные ошибки, которых сам человек зачастую увидеть не способен, скольким, наконец, он просто помог своим добрым словом, по существу благословив на литературный труд.

Сэнсей в Москве и мэтр в Питере сформировали новое поколение отечественных фантастов. Сформировали лучшую часть наших сегодняшних авторов. А вот называть кого-то поименно не хочется. Дальше, по ходу рассказа мы не раз и не два упомянем учеников АБС, но перечислять их здесь и сейчас считаем неправильным уже хотя бы потому, что и БН и АН, как правило, отказывались делать это: всех не назовёшь, а кого-то забыть — несправедливо. И мэтр, и сэнсей называли конкретные имена, когда рекомендовали авторов в Союз, в издательство, в журнал, в коллективный сборник, когда заступались за них в своих письмах в ЦК или в Госкомиздат. А в интервью и воспоминаниях они воздерживались от этого. Воздержимся и мы.

Для данного этапа совместной биографии АБС существенно то, что к середине 70-х их борьба с Системой за свою творческую свободу постепенно перерастала в борьбу за фантастику в целом, за то чтобы лучшее в ней могло жить и развиваться, а худшее — уходило навсегда. О, какую неподъёмную задачу взвалили они на себя!

Ну и конечно такую задачу уже невозможно было решать в одиночку. Даже если одиночка един в двух лицах, как АБС. Союзниками выступают с одной стороны всё те же верные друзья-шестидесятники: Ревич, Войскунский, Биленкин, Булычёв, Гуревич, Беркова, Клюева, Ванслова, а с другой стороны — что особенно важно, — появляются молодые соратники. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих. У молодых нет ещё никакого веса и авторитета, зато у них есть время, энергия, а главное — отчаянное желание бороться за справедливость и ещё не растраченная вера в неё. Среди этих бойцов нового поколения хочется назвать в первую очередь сотрудника журнала «Вокруг света», молодого писателя Виталия Бабенко и дуэт начинающих критиков-литературоведов Владимира Гопмана и Михаила Ковальчука, писавших тогда под общим псевдонимом «Вл. Гаков». Они появились в редакции у Белы Клюевой в 1973 году — со своими текстами, со своими идеями. И тогда же бывали они и в «Технике — молодёжи» — всех мест, где печатали фантастику, а тем более что-то о фантастике, было наперечёт. И если с Клюевой они подружились сразу и навсегда, то редакция Василия Захарченко произвела на них странное впечатление, особенно один сотрудник по фамилии Медведев — какой-то он был ненастоящий, фальшивый насквозь, говорил много и не по делу, при этом изгибался весь, вибрировал, гримасничал… Впору тау-китян вспомнить из песни Высоцкого, у которых вся внешность обман — то явятся, то растворятся.

Прошло не больше года, и Медведев явился миру во всей своей красе, а Вл. Гаков к этому моменту уже вполне окреп, освоился в издательских коридорах и был готов всерьёз защищать цвета настоящей фантастики.

И трудно сказать, кто кому больше помог в итоге, старшие — младшим или наоборот. Важно, что уже тогда, в 70-е, они сумели выступить единым фронтом и делали всё для того, чтобы приблизить общую победу.

Встречи на квартире у АНа становятся регулярными. Булычёв, Ревич, Мирер, Ковальчук, Гопман, Бабенко собираются на свои маленькие «советы в Филях», обсуждают ситуацию, готовятся к решающей битве.

Нередко любят у нас повторять, что перестройка наступила, в частности, благодаря всё более мощному диссидентскому движению. Полагаю, что это справедливо. Как справедливо и то, что книги АБС и других честных писателей также приближали неизбежные реформы. Но не стоит забывать и об этих не столь знаменитых, но поистине самоотверженных людях, которые вроде бы не вступая с Системой в открытый и опасный для жизни конфликт, на самом деле выполняли каждодневную, благородную и, безусловно, не полезную для собственного здоровья работу. Они упорно, как Маленький Принц, обустраивали свою планетку, без устали корчуя проклятые баобабы в современной фантастике.

О том, как начинался Семинар — из первых рук:

«…Не помню, писал ли я Вам, что уже второй год веду семинар молодых писателей-фантастов при секции н-ф литературы ЛО ССП. Ходит на этот семинар человек 10–15 молодых авторов в возрасте от 25 до 65 лет. Читаем и разбираем рассказы и повести. Ребята считают, что это полезно». (Из письма БНа Штерну, 11.02.74).

«…Не знаю, куда Вас прочит Балабуха, а я (лично) приглашаю Вас выступить у нас на Семинаре Молодых. Может быть, Вы слышали — это такая болтливая шарашка при секции НФ и НХ лит-ры ЛО СП. Собираемся под моим благосклонным председательством, читаем сочинения литюнцов (коим многим уже основательно за сорок), обсуждаем, ругаемся и вообще сотрясаем воздух. Балабуха у нас старостой, так что, собственно, он, может быть, Вас именно к нам и приглашал. До сих пор атмосфера у нас была приятная и почти даже откровенная (в разумных пределах, конечно)». (Из письма БНа Ковальчуку, 27.09.75).

И вот ещё из того же письма:

«Кстати, к Вам, возможно, заглянет (или уже заглянул) некто Слава Рыбаков с моим рекомендательным письмом. Это один из наших талантов. Между нами, самый, пожалуй, талантливый и многообещающий парнишка в Семинаре. За последний год я прочёл две его повести (а всего — три) — они превосходны. Будь моя воля — печатал бы их не медля при минимальной редакторской правке. Но в наших реальных условиях — никаких шансов. Мальчишка пишет как взрослый — жёстко, беспощадно и с хорошей выдумкой. Примите его поласковее — он из тех, что остро нуждаются в общении и всякое несущее информацию общение весьма ценит».

Писатель и востоковед Вячеслав Рыбаков — это именно тот, кого мне всё-таки, несмотря ни на что, захотелось назвать здесь и сейчас.

А вот первое упоминание о московском семинаре в письме АНа от 14 июня 1979 года:

«Состоялось заседание Комиссии (Московской) по случаю организации постоянного семинара молодых, наподобие твоего Ленинградского. Всего пока девять человек. Ожидается ещё примерно столько же (к концу года), а руководить будут Биленкин, Войскунский и Гуревич. Вёл заседание Биленкин, всё было очень мило и приятно. Кстати, в Совете по РСФСР утвердили мой проект программы Всероссийского конкурса им. И.А. Ефремова — конкурс будет закрытый, под девизами, я — председатель. Не утверждены только сроки: видимо, это будет решаться уже осенью, после возобновления занятий».

Ну а теперь вернёмся всё-таки назад и попробуем рассказать относительно по порядку, как они жили в этот нелёгкий период.

1974 год, начавшийся у АНа такой замечательной второй поездкой в Душанбе, продолжится нелёгкой работой над «Миллиардом», переживаниями из-за БНа, страданиями о деньгах из того же Душанбе, третьей поездкой туда же — за гонораром. Наконец, напомним, именно летом 1974-го «уйдут» Жемайтиса, и тучи над «Пикником» сгустятся. Переписка с «МГ» сделается яростной, изматывающей, очередной этап работы над повестью высосет из АНа все силы, и перед финишным рывком ему придётся поехать с Еленой Ильиничной почти на целый месяц в Юрмалу, в Дом творчества «Дубулты» — просто отдохнуть — иначе не выдержать. А уже в декабре, ближе к Новому году, они закончат свой «Миллиард» и чуть-чуть позанимаются там, в Комарове всякой мелочевкой, в основном для кино.

БН помоложе, ему легче, несмотря на все жуткие стрессы, начиная с апрельского ареста Хейфеца и заканчивая сентябрьским судом над ним же. Он будет держаться молодцом и ни на что жаловаться не станет.

АН пока тоже ни на что не жалуется, но почему-то Новый год он встретит в неизбывной тоске и ещё не поймет, что это. А это — первый звоночек. Первая депрессия после завершения большой и славной работы. Теперь так будет всегда. Чем лучше получилась книга, тем глубже, тяжелее и дольше эта депрессия. У врачей есть какое-то объяснение этому классическому синдрому. Но что толку? Лечить всё равно не умеют. Да, чисто творческая депрессия — это не оригинально, как выясняется. Но для него это ново. Раньше было по-другому: бурная радость, гордость собою и… расслабуха — сухой закон отменяется, можно выпить! Теперь даже выпивка не радовала. Только помогала забыться. Ненадолго.

На первой страничке дневника за 1975 год, 3 января, после напоминаний себе, кому писать письма и куда ехать, он оставит следующую фразу:

«Апатия, general disinclination to the work of any sort».

Что означает: «Абсолютная несклонность ни к какому, блин, труду». Как переводчик я позволил себе некоторую вольность, добавив неологизм «блин», но уж очень хотелось сохранить этот стихотворный ритм английской фразы, да и по настроению получилось вполне близко. Настроение у АНа было никудышным.

Правда, к 18 января он возьмёт себя в руки и поедет в Ленинград. Они с БНом, как всегда, отправятся в Комарово и займутся там заключительной шлифовкой «Града обреченного» — перед тем, как положить его в «спецхран». Так они в шутку назовут квартиры доверенных лиц — самых надёжных и вместе с тем таких, у кого вряд ли станут искать. Я хотел выяснить имена этих достойных людей. А БН спросил меня: «Зачем?» Действительно — зачем? Главное, рукопись сберегли, она не ушла за рубеж, не попала в настоящий спецхран КГБ, а спокойно дождалась своего часа в перестройку.

В Комарове на этот раз они проведут всего неделю, будут ещё писать всяческие заметки и заявки. И вдруг неожиданно 23 января сочинят историю про «человека, которого было опасно обижать», появится даже список его жертв, имя — Ким — и название повести — «Хромая судьба». (Название, как известно, уйдёт совсем в другую сторону. А вот саму эту повесть суждено будет написать через шестнадцать лет АНу в одиночку. И параллельно БН весной 91-го возьмётся за свой вариант по мотивам тех же давних размышлений и, уже оставшись один, закончит совсем другую вещь — роман «Поиск предназначения».).

Братья расстанутся в конце января, а в Москве АН снова впадёт в тоску, подцепит грипп, почувствует себя очень скверно, и тут уже Елена Ильинична уговорит его пойти к врачу — к кардиологу Александру Соломоновичу Маркману из 52-й больницы, у которого давно уже наблюдается Илья Михайлович Ошанин.

Идея эта посетит Лену ещё в декабре, числа 20-го, когда они будут званы на день рождения Маркмана. В семье уже давно повелось давать врачу «взятки борзыми щенками», то есть книгами АБС с автографами. Теперь Александр Соломонович захотел познакомиться с классиком лично. Познакомился. А заодно и с младшим товарищем своим познакомил — с Юрой Черняковым. Тому всего тридцать, но он уже тоже толковый кардиолог. Юра смотрит на АНа влюблёнными глазами, он читал все книги АБС, от первой до последней, он и представить себе не мог, что однажды в обычный декабрьский вечер ему придётся выпивать с самим Стругацким!

Он ещё много чего не мог себе представить. Через пять лет Черняков станет персональным врачом АНа, одним из самых близких ему людей.

Меж тем пока главным результатом этого дня рождения становится приём у Александра Соломоновича в больнице 6 февраля.

«Смотрели меня: сам Маркман, офтальмолог, невропатолог и психиатр. Диагноз: постгриппозная цереброастения. Никакой работы, никакого чтения, <…>, месяц в санатории. Такие дела».

БН полагал, что ни в какое лечебное учреждение брат не поедет: терпеть он этого не мог и всегда считал себя здоровым человеком. Не угадал. АН как раз поехал. Довольно скоро. И не куда-нибудь, а в Кисловодск, в город, где пятнадцать лет назад родилась у БНа идея «Понедельника». Примета добрая, да и профсоюзный санаторий «Москва» оказался ничего так. Провёл он там почти месяц с 15 февраля по 9 марта. Лечили от неврастении и остеохондроза позвоночника. В 7 утра — лечебная гимнастика. Ну, это ему не привыкать. После обеда — нарзанные ванны и после них — полтора часа полежать. Давление — совершенно нормальное. Самочувствие сносное. Настрой философский. На последней странице блокнотика, который он там вел, странная запись:

«Самодовольство. Хвастовство. Где-то из этого (из ревности? из самолюбия?) возникает вопрос. Моё поколение. 1925. Сейчас 50 лет. Кое-кто зацепил фронт (тоже самолюбование). Катализатор. Все женились. Все развелись. Сестра?».

За окном всё бело от снега. Солнечно. Он много гулял, любовался горами. Читал Дюма. Аппетит отличный.

«21.02 — Очень хороша телячья колбаска и эклерчики. А уж как хлебец хорош! Купил, наконец, пепельницу в универмаге „Эльбрус“. Хочу после обеда сходить на „Тайну племени бороро“». (это был такой чешский фантастический фильм 1972 года.А.С.).

«24.02 — Фототелеграмма из Душанбе — поздравление с 23. Болит зуб. <…> Да, вчера купил замшевую сумочку. Полтора рубля. А хороша, по-моему. И бутылки носятся. (Изделия кавказских кооперативов в то время пользовались повышенным спросом у жителей столиц — в центре ничего похожего не было. — А.С.) Совершенно неожиданно получил наслаждец: румынский фильм „Чистыми руками“. Здорово. Были дела в Бухаресте». (Этот популярный и действительно очень качественный боевик я хорошо помню. У него были продолжения, и даже имя главного героя до сих пор сидит в памяти — Миклован. — А.С.).

Вот так и проходят дни.

«27.02 — Скучно. Думал над переводом „Кота“. 4 стр. в день, 5 дней в неделю работы. Лист в неделю. В августе кончить? И предисловие переводчика: „Дон Кихот по-японски“. (Не было, к сожалению, такого перевода. — А.С.) Письмо Абызову».

Он ходит в кино, читает, пишет письма, получает письма. Вот, например, такое от БНа:

«…Ну, что ещё? Вчера выступал у нас тов. Ю. Медведев. Как он пел — о достойнейший из учеников Базиля! (Это из „Севильского цирюльника“ Бомарше, но с очевидным намеком на главного редактора „ТМ“ и бывшего начальника Медведева Василия Захарченко. А выступал Медведев на секции НФ-литературы в Писдоме.А.С.) Впрочем, всё было очень мило. Трижды или более он во всеуслышание объявил о том, что в этом году выходит сборник Стругацких в таком-то составе. Когда же в кулуарах я спросил, а как там насчёт одобрения, он значительно ответил: „Скоро! Скоро! Вот новый редактор прочтёт, и тогда уже скоро!“ Памятуя твоё напутствие, я не стал усложнять. Постарался только быть с ним предельно милым и гостеприимным».

Скучно и грустно АНу. Хочется домой, пробовал даже обменять билет.

«1.03 — Письмо от Крысы. Очень приятное. Люблю».

5 марта вдруг начинает делать выписки из исторического сборника А.А. Введенского «Строгановы, Ермак и завоевание Сибири», изданного в Киеве в 1949 году. Замышляет сюжет исторического романа.

Ну а выпускают его «на волю» с явным улучшением, рекомендации — просто смехотворные: гимнастика, обтирания и — главное — избегать переутомления. Вот это вряд ли получится. АН умеет не работать совсем, но работать с какими-то ограничениями он не умел никогда, да так и не научится. А тем более воевать с чиновниками и при этом оценивать, сколько злобы можно выместить, выплеснуть, а сколько будет уже вредно для здоровья. В общем, это самое верное и самое неисполнимое пожелание любого врача: не переутомляться, не нервничать, щадить себя.

А тут ещё 27 марта на АНа в очередной раз, как ураган, налетел Тарковский, экранизация «Пикника» стала облекать конкретные формы, и всё заверте…

Но этой теме мы намерены посвятить отдельную главу, а здесь лишь скажем, что весь конец 70-х прошёл под знаком «Сталкера» и времени на него было убито больше, чем на любую отдельно взятую повесть, даже больше, чем на роман «Град обреченный». Вот и ещё одна причина падения творческой эффективности.

В середине июля произойдёт историческая стыковка кораблей «Союз-19» и «Аполлон», одновременно на другом корабле — «Союз-18», пристыкованном к станции «Салют-4», Климук и Севастьянов устанавливают рекорд длительности пребывания на орбите — 63 дня. Но к этому времени АБС уже утрачивают былой интерес к космосу, и никаких упоминаний о данных событиях в письмах и дневниках мы не найдем. Зато сами космонавты начинают проявлять всё больший интерес к писателям-фантастам.

В феврале возвращается из своего первого и тоже рекордного на тот момент полёта (тридцать суток) Георгий Михайлович Гречко, уже тогда большой поклонник АБС, только авторы ещё не знают об этом. Но теперь он уже не просто член отряда космонавтов, а всесоюзная знаменитость, и значит, вполне достоин личной встречи со своими кумирами. Их знакомство произойдёт в конце марта при обстоятельствах, достойных отдельного рассказа.

Всякий советский космонавт, особенно сразу после полёта становился желанным гостем в любой организации, в любом учреждении, на любом мероприятии, и повсюду, где он выступал, обычно бывало и телевидение. Приглашения сыпались, словно из рога изобилия, и космонавт, как настоящая звезда, мог себе позволить выбирать, куда ехать, а куда нет. Когда Гречко позвали в один из подмосковных клубов любителей фантастики, начальство, может быть, и не очень поддержало такую идею, но Георгий Михайлович загорелся. И телевидение тоже загорелось. А Георгий Михайлович возьми да и скажи: «Только я обязательно хочу, чтобы вместе со мной выступили братья Стругацкие, ну, или хотя бы один из них». Ему пытались намекнуть, что любой Стругацкий — это для ТВ персона нон грата. Гречко возмутился ужасно и просто потребовал выполнить условие: либо со Стругацкими, либо он вообще не придёт. А эфир уже был спланирован, и телевизионщики вместе с их кураторами из ЦК сломались. Так АН (БН был далеко, в Ленинграде) впервые оказался в эфире.

Георгий Михайлович очень надеется, что этим своим поступком помог тогда любимым писателям хоть чуточку. Он считал это законной благодарностью за их книги, которые во многом сформировали его как личность, как лётчика-космонавта. Потом он не раз бывал и дома у АНа, и на многих заседаниях Совета по фантастике и вообще, как мог, поддерживал АБС. Это было очень важно в те годы.

Вспоминает Георгий Михайлович Гречко:

«По возрасту я — почти ровесник Бориса Натановича, но Аркадий Натанович всё-таки старше, и потому, наверно, мне так запомнилось, что я был ещё мальчишкой, когда начал читать их книги. Ну, действительно — они уже писатели, а я кто? На космонавта ещё не выучился. И, во- вторых, фантастикой я увлекался с самого детства. Так что Стругацких читал сразу — всё, что выходило. Мальчик, прошедший оккупацию, я мечтал стать снайпером, танкистом, лётчиком, потом начал мечтать о межпланетных путешествиях. А кто писал об этом? Можно было по пальцам пересчитать. Книги Стругацких мгновенно выделились, даже на фоне зарубежных, и я в них просто впивался: „Страна багровых туч“, „Путь на Амальтею“, рассказы — „Белый конус Алаида“, про этот кибернетический зародыш, „Ночь на Марсе“, я его часто цитирую, „Почти такие же“ — это же про нас! А какой остроумный финал у „Полдня“ — „Какими вы будете“, про этого человека из будущего… Поверьте, я очень давно всё это перечитывал, а помню, как если бы это было вчера.

Потом наступила пора по-настоящему крупных вещей. Я очень люблю „Попытку к бегству“ и, конечно, „Трудно быть богом“ — как продолжение темы. Не судите меня строго, я всё-таки всю жизнь серьёзно занимаюсь космосом, и большее влияние оказали на меня не „Улитка на склоне“ и не „Гадкие лебеди“, а те первые книги, героические. Мне хотелось быть таким, как герои Стругацких. И я считаю, что в значительной степени они меня сделали таким. „Хищные вещи века“ мне тоже очень понравились. Книжный развал — как это они точно угадали! У нас же тогда хорошую книгу только из-под прилавка доставали… А сегодня — всё что хочешь, и Стругацкие лежат на развале…

Но главная там мысль: никакая техника не поможет в борьбе с социальными проблемами. Это меня поразило ещё и в „Попытке“, но больше всего — в „Хищных вещах“.

Когда в космос летел, я взял с собой три книги — не для того, чтобы читать, а из благодарности к авторам: „Трудно быть богом“ с „Далёкой Радугой“, „Леопарда с вершины Килиманджаро“ Ларионовой и „Нашего человека в Гаване“ Грэма Грина. Помню, Грин был страшно поражён, когда я подарил ему эту зачитанную книжку, побывавшую в космосе.

Я горжусь передачей, которую вёл несколько лет, — „Этот фантастический мир“, первой и последней на нашем телевидении, посвящённой фантастике, она заслуженно получила премию Европейского общества фантастов, и там у нас несколько раз выступал Аркадий Натанович.

А ещё была передача „Спор-клуб“, это уже моя, авторская. Ею я тоже горжусь. Как-то решили мы поспорить о фантастике (там не было Стругацких, но книги их я, конечно, держал в голове). А собрались ребятки молодые, глазки горят, ну, я и спрашиваю: „А зачем вам фантастика? Если любите приключения — есть приключенческая литература, если философию — философская, если науку — научно-популярная. На черта вам эта фантастика?“ Специально путая их, выводил на правильный ответ, и они вышли на него. Фантастика позволяет всё соединить и так заострить ситуацию, чтобы вопрос решался на пределе возможного. Я горжусь этой передачей.

Среди космонавтов — каждый второй любитель фантастики, но большинство читали её только в юности, а я вот — до сих пор, правда, современную не люблю, старую перечитываю. И любовь у нас была взаимная: я приходил на эти семинары, мои выступления всем нравились, я там говорил правду, хотя время было такое, когда правда не слишком котировалась, но мне как-то удавалось… Фантастика, да и только! Я рассказывал о своих полётах и о космонавтах не как о суперменах, а как о людях, которые сомневаются, ошибаются, болеют. Я сделал такой документальный фильм. Его не хотели показывать, а потом он приз получил на международном фестивале.

А на ранних вещах Стругацких воспитывались не только космонавты — вообще целое поколение.

Сейчас вот иногда вспыхивает спор, мол, нужна опять национальная идея. Я решил задуматься над этим. Меня Стругацкие приучили думать надо всем. Приведу пару примеров.

Люди до сих пор не сумели дать внятных определений самым основным понятиям. Что такое человек? Что такое любовь? Ни у Брокгауза, ни в Большой Советской — любовь ещё худо-бедно есть, а человек… Меня это потрясло. Я стал думать и выдал своё определение: „Человек — это такое животное, которое всегда хоть чем-то, но всё-таки недовольно“. А когда нас отбирали в космонавты — по здоровью, я точно так же обнаружил, что медицина не знает определения здорового человека. Военные врачи просто издали приказ под соответствующим номером: давление — такое-то, температура — такая-то, моча, кровь и т. д. Отклонение столько-то процентов — в пределах нормы. Но меня не устроило. Что это за здоровье такое — по моче и отклонениям! И я придумал: „Здоровый человек — это тот, у которого каждый раз болит что-то другое“. Если всё время одно и то же — больной. Если ничего не болит, значит, уже мёртвый.

Теперь вернёмся к национальной идее. Вряд ли тут можно придумать что-то новое. И я вспомнил финал „Пикника на обочине“. Это же просто манифест справедливости — причём самыми понятными словами.

Обычно хотят справедливости для себя и несправедливости для врагов. Справедливость для всех только звучит в гимне США — в жизни её там нет. В любой стране мира собери сто человек — обязательно найдётся хотя бы один, который скажет: „Почему это справедливость Для всех? Все — не заслужили“. А мне кажется, заслужили. И не только справедливости, но и счастья, как у Стругацких.

Я тогда не понял финала их повести: замах серьёзный, а решение какое-то детское. А теперь вот думаю, что это и может стать нашей национальной идеей. Ничего мы не придумаем лучше».

Это говорит космонавт, дважды Герой Советского Союза, коммунист и доктор физматнаук.

Вернёмся в год 75-й. Аркадий рассказал тогда Георгию Михайловичу о семинаре Бориса в Ленинграде, а Гречко — сам ленинградец и как раз после полёта ещё не добрался до родного города. Как только появился на берегах Невы, уточнил у АНа дату и тут же посетил семинар, сделав приятный сюрприз и БНу, и его ученикам. ТВ на этот раз за ним не увязалось. Обсуждали заочно Борю Штерна из Киева, и Георгий Михайлович рассказ похвалил. Сказал, что главное, интересно и весело. Потом все голосовали, как это принято было, выставляя баллы копейками, и на собранные рупь тридцать дружно попили кофе.

А за десять дней до этого семинара, 6 апреля, в Ленинград приезжает АН, возможно, 16-го он даже ещё был в городе, но, как мы уже знаем, на ленинградский семинар АН не ходит. Да и вообще как-то у братьев в этот раз всё на бегу: делаются поправки к сценарию «Парня», сочиняется заявка на сценарий «Пикника», обсуждается ещё одно продолжение «Понедельника», так и не состоявшееся никогда…

Ну а как дела в «МГ»? 30 апреля АН пишет уже из Москвы:

«Был у Медведева. Тошнило, но я держался молодцом. Суть свелась к следующему. Одобрение они согласны хоть сейчас же дать — но только по М и ТББ, а по ПнО у них есть „серьёзные сомнения“. Насколько я понимаю, сомнения эти имеют источником редактора нашего Зиберова, ибо он а) кандидат философских наук и опытный идеологический работник и б) был на БАМе и выяснил, что современной молодёжи необходимы произведения о БАМе без всяких там глупостей. Что ж, памятуя, что с паршивой овцы бери, что дают, поставил условием немедленную выплату одобрения по М и ТББ и присылку официального письма от издательства с перечислениями претензий. Полагаю, это самый верный путь. Клянчить одобрения на ПнО — унизительно. Упрямиться и отказываться от одобрения на М и ТББ — глупо. А когда получим суммы и обещанное письмо — там видно будет».

В мае так же проездом БН в Москве; кажется, он едет в очередной раз в Польшу. Там опять есть за что получить денежки — вышло целых три или четыре книги.

С 16 по 20 июня — снова АН в Ленинграде. Они вдвоём готовят материалы к документальному фильму «Встреча миров» для киностудии «Укрнаучфильм», а 18 июля АН уедет в Киев и пробудет там по этим киноделам до конца августа без видимого результата.

А в Москве перед самым отъездом будет забавный случай. АН зайдёт утром к Юре Манину, благо тот живёт через дом от него, но Юру не застанет, дверь ему откроет Володя Захаров, которого Юра, уехавший на очередную конференцию, оставил у себя квартиру сторожить. Какая приятная неожиданность! Слово за слово, решат они по случаю такой «неназначенной встречи» выпить бутылочку вина. В ближайшем магазине окажется только «Эрети». Что ж, отлично. И пойдёт оно по летнему дню и под увлекательные разговоры изумительно хорошо. Аркадий ещё дважды сходит в магазин, успев до обеденного перерыва. Расстанутся они примерно около четырех пополудни, и Захаров насчитает в кухне под столом ровно семь пустых бутылок. Причём АН после этого пойдёт домой работать, ну, например, над какой-нибудь статьей или тем же сценарием научно-популярного фильма, а вот Владимир Евгеньевич поймет, что уже ни на что не способен, и ляжет спать. Зато после он напишет замечательное стихотворение, в котором с документальной точностью упомянет эту историю:

Улус Джучи.

1. Перед телевизором Золоченое брюхо ханского вертолёта засверкало роскошно над заснеженным лесом. — Велик, огромен Улус Джучи, но непобедима доблестная армия монголов, и прекрасно она вооружена.
— Хороша была армия и у японцев, есть у них такая солдатская песенка: «Когда наша дивизия мочится у Великой Китайской стены, над пустыней Гоби встаёт радуга, сегодня мы здесь, завтра в Иркутске, а послезавтра будем пить чай в Москве!» Перевод Аркадия Стругацкого, он пел эту песенку и по-русски, и по-японски.
— Вы были с ним друзья?
— Сильно сказано, большая разница в возрасте. Хотя июльским утром, в некой квартире на Юго-западе, семь бутылок Эрети, было такое грузинское вино, дешёвое, кисленькое, но совсем неплохое.
— Смотрите же, как картинно выпрыгивают всадники из вертолётов на снег, сразу строятся в боевые порядки. Куда они, штурмовать Рязань? — Очень даже и может быть! Пока мы тут с вами калякали, наступила зима, пооблетели листочки календаря. Какое сегодня число? Пятнадцатое декабря тысяча двести тридцать седьмого года.
2. Поскачем В угоду нежгучему вкусу Ветров, нанимающих нас, По бывшему Джучи Улусу Поскачем, прищуривши глаз.
Пускай громоздятся подобья Заводов, и фабрик, и школ, Мы будем на всё исподлобья Глядеть, как надменный монгол.
По нищему Старому свету Мы мчимся на новом авто, Мы тоже любили всё это, Понять невозможно, за что.
Когда у ступеней истёртых Молить «А быть может, а вдруг» Бесцельней, чем завтрашних мёртвых Лечить наложением рук.

1975 год славен был ещё Хельсинкским совещанием по безопасности и сотрудничеству в Европе, знаменовавшим собою высшую точку так называемой разрядки напряжённости. Но это ещё меньше, чем освоение космоса, волнует наших героев — у них-то как раз не разрядка, а самый пик напряжённости во всем. И работать получается как-то не слишком здорово.

В «Лениздате» выходит «Полдень» с «Малышом», иллюстрированный Рубинштейном, редкая для того периода и оттого особенно приятная книга. Но и это событие будет использовано врагами из «МГ» во зло: мол, вот же вышел ваш «Малыш» в отдельной авторской книге — нарушаете договор. Ничего такого в договоре написано не было, но очередная проволочка обеспечена.

А вот, быть может, главное событие года, отмеченное в рабочем дневнике:

«6.09 — приехал Арк. 7–8.09 — обсуждали СЗоД».

СЗоД — это «Стояли звери около двери» — рабочее название «Жука в муравейнике». Не только обсуждали, успели и планчик набросать. Через три дня АН уезжает, однако старт новой работе дан.

Вообще-то, самым первым упоминанием «Жука в муравейнике» на уровне замысла можно считать одну любопытную фразу (в скобках) из письма Жемайтису от 17 мая 1973 года:

«Между прочим, авторы сейчас планируют давно задуманную повесть, в которой Горбовский, наконец, находит Странников и встречается с ними».

Оба автора в этот момент находятся в Москве и обстоятельно разбирают редакционные замечания Сергея Георгиевича ко всем трём повестям сборника. Фраза появляется, когда АБС пытаются объяснить Жемайтису, для чего в «Малыше» нужны Странники. И ведь это просто поразительно, какое непонимание, какую зашоренность, замусоренность сознания демонстрирует даже этот умный, порядочный и доброжелательный человек. Жутковато делается и от самих стараний АБС определить сверхзадачу «Отеля» и «Пикника» как обличение буржуазной идеологии, а «Малыша» — как торжественный гимн идеологии коммунистической. И жутковато не оттого, что им приходится врать, а скорее наоборот — оттого, что письмо написано прекрасным языком, убедительно, остроумно и кажется искренним. Или не кажется, а так есть? Вот в чём ужас-то.

Невольно вспоминается случай, рассказанный Мирой Салганик. Какой-то писатель заполнял анкету в иностранной комиссии СП и на вопрос «знание иностранных языков» написал буквально следующее: «немецкий (только ГДР)». Сначала смешно. А вдумаешься, и страшно делается. Вот уж воистину, как сказал Бродский, «мозг перекручен, как рог барана»!

В конце сентября приходил прощаться Рафа Нудельман с бутылкой коньяка по старой традиции. АН был мрачен и казался постаревшим — они не встречались несколько лет. Он, даже выпив, не повеселел — повод не тот. Сразу стал говорить, что они с Борькой никогда отсюда не уедут, ни при каких обстоятельствах… Это была больная тема. Уходил Рафа с тяжёлым сердцем, знал, что расстаются навсегда. С поправкой на будущую перестройку, о которой тогда никто и не мечтал, увидеться они, конечно, могли, но в итоге вышло именно так — не увиделись. А писать письма… Из Израиля? Зачем осложнять человеку и без того непростую жизнь? Впрочем, одно большое неотправленное письмо сохранилось у Нудельмана до сих пор — значит, желание переписываться всё-таки было…

Грустная встреча. И грустный фон, на котором эта встреча происходила. АБС как раз, наступив на горло собственной песне, не только сделали все требуемые противной стороной поправки к «Пикнику» (их там было несколько сотен), но даже учли отдельные мелкие придирки к многократно изданным «Трудно быть богом» и «Малышу». Сделали поправки и вот уже месяц безрезультатно ждали ответа, всё лучше понимая, что унижались, по сути, зря — всё равно получат отказ. Так оно и вышло. В начале ноября.

Под знаком вот этого идиотизма и прошёл весь год. Друг другу они писали письма, в которых крыли на все корки Зиберова, Медведева и Ганичева, а заодно Авраменко и Осипова (или уже Синельникова? Запутаешься с ними). В издательство же приходилось писать предельно вежливые, идеально взвешенные, чуть ли не благодарностью проникнутые письма. Мол, обижаете, конечно, обвиняя во всех грехах, но спасибо, хоть дело не шьёте, не грозите судом и лишением свободы… Понятно, что в такой обстановке почти все встречи АБС в 1975-м на удивление коротки и нерезультативны. Вот, например, характерная запись:

«29.10 — Арк приехал 28-го, разговоры разговаривали.

1.11 — Арк уехал».

Тоже мне — рабочий дневник! Причём, что в Москве, что в Питере — всё едино. И так до самого конца года. А получив очередной сокрушительный отказ из «МГ» и уже почти гневно ответив на него, АН охотно соглашается на очень кстати подвернувшееся предложение уехать из Москвы с писательским агитпоездом и не просто куда подальше, а на свой любимый Дальний Восток… Не сидится ему на месте в том году, всё время он куда-то едет. И, например, 5 июня в очередном письме Медведеву, БН даже просит редакционные замечания по третьей повести — по «Пикнику», — высылать на его адрес в Ленинград, так как «Аркадий сейчас редко и нерегулярно бывает в Москве». Между прочим, в том же письме он сообщает о приходе на счёт части гонорара за две одобренных повести. Ну, наконец-то, хоть что-то удалось сорвать с этой паршивой овцы, прикидывающейся медведем!

А сам БН в последние месяцы тяжёлого года утешается активной работой в семинаре, общением с молодыми талантами, перепиской с друзьями, в том числе и с младшими товарищами — с тезкой Штерном, с Мишей Ковальчуком. Посылает последнему рекомендательное письмо на Бориса, затем ждёт Ковальчука в Ленинграде, договаривается о его докладе на секции НФ несмотря на все опасения осторожного, умудрённого опытом Брандиса. Наконец, с наслаждением читает детективы, которые ему регулярно присылает из Москвы Ковальчук, добывая их по своим особым каналам. Всё-таки папа — зам. главного редактора «Вопросов философии». Ему полагались книги по специальному списку. А простому советскому человеку, в число которых попадали и АБС, книгу интересную для чтения и достать-то было негде! Ведь даже чёрный рынок появится чуточку позже. Только друзья да поклонники и выручали.

В январе 1976-го в странные полупьяные-полупохмельные дни с 6-го по 8-е проходит Всесоюзное совещание по приключенческой и научно-фантастической литературе. Рождество Христово в те годы, понятно, не отмечается официально, но советский человек, как и русский, всякому праздничку рад, и уж конечно, в эти дни без выпивки не обходится, тем более у писателей. А повод достойный: такого большого собрания фантастов в ЦДЛ не случалось с 1962 года. Что бы это значило? Как это ни странно, практически ничего. Просто только что созданный Совет по приключенческой и НФ-литературе во главе с кабардинским поэтом Алимом Пшемаховичем Кешоковым (который отродясь ни строчки фантастики не написал, а может, и не прочитал) должен как-то обозначить свою деятельность, вот он и обозначил. А по сути, выясняется, что вся фантастика жёстко поделилась у нас на два лагеря. И не как пятнадцать лет назад, когда были старики-сталинисты и молодое поколение, а совсем по-другому, независимо от возраста: с одной стороны, нормальные писатели, объединяющиеся вокруг АБС, а с другой — бездари, мракобесы, антисемиты, пригревшиеся под крышей «Молодой гвардии». Силы, конечно, неравны, однако не только вторые, обласканные властью, но и первые сдаваться не намерены. Начинаются серьёзные баталии. БН на совещание не приехал. А потом в одном из писем выразил вполне оправданный скепсис:

«О совещании мне действительно много рассказывали, причём все по-разному. Единое мнение состоит лишь в том, что печататься в будущем станет ещё труднее. Но ведь это — тривиально».

Любопытно, что АНу в эти рождественские дни пьянствовать как раз совсем некогда. Вот запись в дневнике 8 января 1976 года:

«Последний день совещания. Сегодня отношу Беле экз ДоУ (50 р!) (Беле Клюевой — это уже не в „МГ“, а в ВААП, то есть для очередного зарубежного издания, а 50 рублей — это по тем временам очень дорого за перепечатку полутора сотен машинописных страничек, видно, за срочность платил. — А.С.) и отсылаю письмо Полещуку из отдела пропаганды ЦК ВЛКСМ. Вчера беседа с Ильиным по поводу слухов о наших бегах в Тель-Авив. Я страшно разгневался».

И это ещё за полгода до той истории с «письмом съезду»! Долго их мучили этими слухами.

Примерно тогда же случилось АНу заглянуть на огонёк в «Худлит», и Тамара Прокофьевна Редько, теперь уже заведующая редакцией, на всю жизнь запомнила, как он там бушевал, после её не самого удачного вопроса:

— Томка, если ещё кто-нибудь хоть раз скажет тебе, что мы с Борисом уезжаем в Израиль, сразу бей ему морду, сразу, без слов!

— А если он выше меня на две головы?

— Значит, вставай на табуретку и бей!

А давая интервью газете «Труд» в связи с прошедшим совещанием, АН похвастается работой над будущим фильмом, но утаит над каким конкретно — чувствуется, что для них это очень важно — именно экранизация «Пикника». Ну а ещё любопытно, что АН по-прежнему надеется на съёмку в Киеве документального фильма «Встреча миров».

Уже 12 января они оба в Комарове и до 23-го плотно работают над сценарием будущего «Сталкера». Но к февралю всё опять неопределенно, мутно, непривычно:

«24.02 — приехал в Лрд Арк. Просто так. Болтали.

25.02 — Арк где-то шляется.

26 — Обсуждали планты-прожекты.

И т. д. Сплошной трёп.

28.02 — Арк уехал».

Вот такой нерабочий рабочий дневник. Большая часть года будет убита на «Сталкера» (они ещё и не догадывались, что это только начало!). По «Жуку в муравейнике» удастся продвинуться совсем чуть-чуть. Будет и некоторая неординарная работа — инсценировка «Трудно быть богом» для театра — пьеса «Без оружия».

А с «Молодой гвардией» всё по-прежнему скверно, и даже в семинаре у БНа заканчивается идиллия и начинаются проблемы и конфликты. Андрей Балабуха перестаёт быть старостой, портятся его отношения с мэтром, несколько позже так же странно поведёт себя и Ольга Ларионова. В общем-то, ничего удивительного: всем нелегко, только не все одинаково умеют переживать трудности.

В Москве Мариан Ткачёв разводится с Оксаной, теряет квартиру, возможность общаться с сыном, погружается в глубочайшую депрессию, и это накануне собственного дня рождения — 28 мая. Только АН и способен ему помочь. Звонит, приглашает к себе, дарит свои очередные книги, устраивает другу праздник. В дневнике появляется скромная, будничная запись:

«Сегодня пьянство по поводу дня рождения Марика».

А человек спасён.

Лето у обоих братьев тяжеловатое. Чёртова история с письмом и хождением в КГБ. На отдых нет денег, да и настроения. Тем более у БНа. У него же сын поступает в институт. И неудачно — не добирает одного балла. Ну, что ж это за невезуха со всех сторон?!

Из дневника Е. Л. Войскунского.

«3 сентября 1976 г. — Вчера, 2-го, был у Аркадия Стругацкого, он просил приехать. Хороший дружеский разговор. <…> „Мы, — сказал он, — мы с тобой настоящие писатели. Без дураков. И это самое главное“. Милый Аркаша… А что для писателя главное? Печататься, не так ли? И вот тут… Определённая нарастает тенденция к ухудшению. Да вот, ты же сам рассказываешь о подонках из „Молодой гвардии“, об этом гнусном типчике Ю. Медведеве, который задался целью полностью отсечь от издательства фантастов старшего поколения (кроме А. Казанцева), прежде всего евреев. В нарушение договора, много лет назад подписанного, Медведев изъял из рукописи Стругацких „Пикник на обочине“. Аркадий настаивал. Был у зам. главного редактора „Мол. Гвардии“ Авраменко. Бесполезно…».

Борьба с бюрократами и антисемитами переходит в решающую стадию к концу ноября. В ЦДЛ тщательно готовят и с блеском проводят заседание комиссии по фантастике. АН подробно рассказывает об этом в письме брату, и нам представляется логичным привести здесь этот текст практически без купюр:

«…В 18.30 в вечер того же 23-го произошло долгожданное событие — заседание комиссий по фантастике и приключениям с целью обсудить план… <…> Сюжет дела изложить затрудняюсь, а фабула сводится к следующему. От МолГв имели место Синельников, Медведев, Зиберов, Фалеев и ещё какая-то сволочь. И началась мясорубка. Их рубили вручную, на самом высоком идеологическом уровне. Вскрылись такие вещи, что волосы дыбом становились. Я, конечно, знал и раньше о трагической смерти воронежского фантаста Железнова и самоубийстве Юлия Файбышенко, но тут привели их предсмертные письма в редакцию, копии чудовищных рецензий, свидетельства жены первого и матери второго… факты отвратительного шантажа, грубостей, безграмотности и чего только ещё нет. Синельников пробовал отмежевываться и защищаться, да ничего не получилось. Выступали: Юрий Кларов, Кикнадзе, Понизовский, Адамов, Витя Смирнов, Лагин, я, Гуревич, Вайнер-младший, Юра Давыдов, Юрий Смирнов. Большинство имен тебе ничего не говорит, это приключенцы и детективщики, и авторы историко-революционной темы. Я хотел выступить как мэтр по твоему совету, но стенографистки попросили говорить громче, а орать и оставаться мэтром решительно невозможно. Суть моего выступления сводилась к тому, что все безобразия в редакционной работе происходят от вопиющей некомпетентности нынешних работников редакции, и выразил своё общее мнение, что их надобно всех сместить, а директору и главному редактору основательно подумать о своей ответственности за эти безобразия. Заключил собрание Парнов. Его тезисы:

1. (в ответ на слабый писк Синельникова, что СП не вправе обсуждать внутрииздательские дела) Совет создан по указанию высоких инстанций и наделен правом следить за порядком в деятельности не только издательств (по соответствующим жанрам, разумеется), но и в кино и в телевидении, и в театре.

2. Совет не считает для издательства возможной нормальную работу при нынешнем составе редакции.

3. Совет предостерегает Синельникова, на случай если ему вздумается мстить выступавшим здесь авторам. Рим был великолепен. Мы были восхищены. Да, по единодушному мнению ничего подобного этому заседанию не было уже лет пятьдесят. Заседали четыре часа без перерыва, зал был набит битком, и никто не уходил ни на минуту.

Вот что могу сообщить по горячим следам. Не знаю, как это обернётся для нашего сборника, но я счел себя должным выступить так, как я выступил».

Приписка очень характерная. Многие вспоминают, что именно тогда уже после собрания АН произнёс в адрес редакции фантастики «МГ» свою знаменитую фразу: «Суку надо бить» — ну прямо под стать вольтеровской «Раздавите гадину!». Это было сказано в ответ на чьи-то ахи и охи: «Аркадий Натанович, ну, как же вы так неосторожно! У вас же там книжка в плане стоит!..» Но не хотелось ему больше сдерживаться, церемонничать, миндальничать — гори оно всё огнем! Суку надо бить.

В конце 76-го замаячила реальная возможность скинуть всё это ненавистное руководство и вернуть в редакцию фантастки МГ адекватных людей. Но… человек предполагает, а Политбюро располагает. В самом начале 1977-го на завотделом пропаганды ЦК КПСС переводят из первых секретарей ЦК комсомола Евгения Михайловича Тяжельникова, и эта новая метла метёт совсем не в ту сторону, и все надежды в очередной раз рушатся.

Но, так или иначе, во второй половине 1976 года накал страстей литературно-политических доходит до наивысшей отметки, ну и, как следствие, мало что меняется в делах истинно литературных — тон рабочего дневника АБС всё примерно такой же:

«26.09 — Приехал Арк потрепаться».

«11.11 — Прибыл Арк в Лрд. Думаем над повестью».

«12.11 — думали».

«15.12 — Приехали в Комарово писать повесть, но придётся писать добавление к сценарию для Тарк.».

Радостное событие случается в самом конце года. 23 декабря БН покупает свою первую машину — «запорожец-мыльницу». Его официальное название — ЗАЗ-968М. Это был прекрасный аппарат для бездорожья — плоское днище и нечрезмерный вес (трое мужиков, в общем, хотя и с трудом, но уверенно способны были перенести его через камни или не слишком протяженную топь). Но печка! О, эта печка! Ничего более озлобленного и капризного БНу не приходилось встречать в мире машин и механизмов! Она являла собою нечто антирегулируемое. Однако цена этого «дешёвого» автомобиля — около 4300 рублей. И деньги удалось наскрести только благодаря проданной коллекции марок, которую он собирал много лет.

А в Москве проходит ещё одно своего рода историческое событие — первый Всесоюзный семинар молодых фантастов в Литературном институте, прообраз будущих ежегодных встреч в домах творчества. Ещё очень многое непродуманно, бестолково, скучновато, и принцип отбора участников на семинар достаточно случайный, но сам факт, безусловно, отрадный. БН опять участия в этом не принимает. Принимают его ученики. И то не с его подачи. БН даже наоборот Штерна, например, отговаривает:

«Семинар молодых в Москве действительно будет. От нас туда посылают Балабуху и Ларионову как наиболее активно печатающихся. Пустят ли Вас туда? Думаю, что ДА, особенно если воспользуетесь знакомством, скажем, с Володиным. А вот стоит ли туда ехать? На кой это Вам хрен? Чего Вы там не видели? Глубокое заблуждение, что путь в литературу лежит через семинары и совещания. Путь в литературу лежит через личные контакты с издателями. Из этой вот теоремы и исходите».

АН тоже относится к семинару без энтузиазма — компания в целом не слишком приятная, но отказать Нине Берковой не может и принимает участие как один из докладчиков и руководителей.

Запись в дневнике будет крайне лаконичной:

«13 декабря 76 г…Я выступал на семинаре, было занятно. Затем в ЦДЛ встреча со Славой Рыбаковым, Борей Штерном, Мишей Ковальчуком и ещё тремя ребятами. Грустновато…».

Ещё трое ребят — это, скорее всего, Геннадий Прашкевич, Виталий Бабенко и Андрей Балабуха. Они-то хорошо помнят, как именно там, на семинаре, впервые познакомились с АНом. И уже только ради этого стоило проводить подобные семинары. Через несколько лет на ежегодных всесоюзных семинарах в Малеевке и потом в Дубулты АБС и их соратники начнут серьёзную работу по подготовке своей смены. И самой главной будет даже не учёба — какая там учёба! — главным будет общение. Без этого невозможен нормальный литературный процесс. Особенно в такой специфической области, как фантастика, особенно в такой специфической стране, как СССР, особенно в такое трудное, душное время…

Если мы сразу выведем за скобки «Сталкера», а о нём впереди разговор особый, окажется что следующий, 1977 год мало чем отличался от 1976-го. Даже в письмах то и дело повторяется как рефрен: новостей никаких. Насколько продвинулся «Жук в муравейнике» неинтересно даже рассказывать. И также тоскливо рассказывать о бесконечной войне с «МГ», уж лучше проиллюстрировать её конкретным письмом АНа от 15 июля:

«Вчера я получил от Медведева эту рукопись и эти безобразные претензии к оной с приложением письма этого вонючего лицемера. (Грубовато, конечно, и лично я терпеть не могу такого эпитета, но… из песни слова не выкинешь.А.С.) Погляди и принимай решение. Что касается меня, то я бы положил написать язвительное письмо и отослать ему вместе с рукописью, а копии письма направить — одну в ВААП к Харуте и одну в аппарат Зимянина. Можно, конечно, и принять кое-что из его идиотских претензий. Посылаю тебе также и проект такого письма, написанный Сашей Мирером, он там кое-что напутал, но посмотри суть. Было бы неплохо, если бы ты написал письмо сам, подписал бы от нашего с тобой имени и вместе с рукописью направил обратно в МолГв. Кстати, обрати внимание: по ошибке или сознательно они перепутали адрес моей квартиры, так что рукопись неделю напрасно бродила по почтовым ведомствам. Хорошо ещё, что на почте нашлись люди, которые меня знают, иначе бандероль эта могла бы и месяц таскаться по инстанциям».

Ну и ещё одну запись, теперь уже из дневника АНа хочется процитировать (в конце ноября он вместе с женой приезжает в Ленинград просто поговорить, останавливаются у мамы):

«…Вчера много болтали с Борисом. Впервые обсуждалась вероятность реалистического произведения (ну, положим, не впервые. „Град обреченный“, например, начинался именно с таких идей. — А.С.). Полубиографическое. Изменения в мировоззрении, обусловленные изменениями в ситуации. Герои — писатели, учёные, редакторы. Обсуждение, естественно, продолжения не имело. Зато вчера же были поставлены точки над „ё“. Вслух было признано (это в разговоре Бориса с Крысой), что мы потерпели поражение, жизнь кончилась, началось существование, которое надлежит приноровлять к условиям победы серости и своекорыстия. Единственное, чего нельзя делать, — это принимать причастия буйвола (это из Генриха Бёлля — „Бильярд в половине десятого“, а смысл, по-моему, ясен и без комментариев.А.С.). Во-первых, это мерзко. Во-вторых, не поможет».

В тот же приезд обсуждается впервые под условным названием «Литературный роман» хроника их злоключений в «МГ», выполненная в духе «Современной идилии» Салтыкова-Щедрина, но по образцу Булгакова. В каком-то смысле это уже проклёвывалась «Хромая судьба». Тогда же решили пресловутую «Сказку о дружбе и недружбе» написать порознь по следующей схеме: сначала БН, потом АН. Так и сделали в следующем году. А в Москве АН всё время работает над «Сказанием о Ёсицуне» — средневековым японским романом. Это большая работа — её ещё надолго хватит.

Любопытный штрих: находясь на съёмках «Сталкера» в Эстонии, общительный АН заводит новые знакомства и использует их по максимуму. С декабря 1977-го по февраль 1978-го «Пикник» печатается с продолжением в таллиннской комсомольской газете «Молодёжь Эстонии». Аудитория, конечно, узкая и гонорар смешной, но всё равно — вот и ещё в одной будущей (и бывшей) стране опубликована книга столь ненавистная «Молодой гвардии»!

А у БНа наиболее драматичное событие было в марте, когда он с внезапным приступом острой боли в животе угодил сразу на операционный стол. Вот как примерно через месяц — уже с юмором, — БН напишет об этом Ковальчуку:

«Дорогой Миша!

Большое спасибо за подарок! Это действительно радость! Особенно в моём скорбном положении. Полулежу тут без желчного пузыря и без зубов, выдранных по медицинским соображениям (я врезал дуба на столе, и никак нельзя было воткнуть в меня трубку для искусственного дыхания), и так мне уныло, и вдруг — о счастье! — детективчики! Огромное спасибо!».

Желающим более подробного описания рекомендуем обратиться к роману С. Витицкого «Поиск предназначения».

Трудно не процитировать замечательное место из письма Штерну от 9 августа 1977 года:

«У меня дела так: фильм снимается, но медленно и трудно; в издательствах — тишина, пыль, редактора пьют чай и делают бутерброды с сардинками, замасленными руками осторожно и с отвращением перебрасывают листки никому не нужных рукописей; „Пикник“ не появится никогда, будь они трижды неладны; ощущения владельца „Запорожца“ те же, что у мужа женщины, страдающей кровотечениями — ездить можно, но не слишком часто, не очень долго и с большими предосторожностями, ибо запчастей не хватает (очень, кажется, неприлично получилось, но, Вы знаете, весьма похоже)».

А вообще, что касается августа, то именно тогда Андрей Стругацкий совершал свою вторую попытку поступления на географический факультет в ЛГУ. Из письма Ковальчуку от 22 августа:

«У меня был жуткий месяц: сын поступал в Университет. Пролез кое-как, но крови у меня выпито — литры! А попорчено — гектолитры!».

Наступает новый, 1978 год, а проблемы всё те же — старые.

Из дневника Е. Л. Войскунского:

«16 февраля — Вчера был у Аркадия Стругацкого, он рассказал о своей баталии с подонками из „Мол. гвардии“. Аркадий ещё до меня написал письмо в тот же адрес, что и я, последовало долгое молчание, а потом его вызвали в ЦК к Сеничкину (кажется, зав. сектором в отделе пропаганды). Там же был и вызванный гл. редактор „Мол. гвардии“ Синельников, который извивался, как уж, пытаясь оправдать действия Ю. Медведева. Дескать, они хотят издать книгу, но у них есть возражения против художественных недочётов в „Пикнике на обочине“. Сеничкин велел ему заключить со Стругацкими новый договор и издать книгу… Потом, когда Синельников ушёл, Сеничкин слегка попенял Аркадию за тон письма.

Вскоре Аркадий получил от Медведева договор, в котором значились „Трудно быть богом“ и „Малыш“, но — не было „Пикника“. Аркадий отправил договор обратно с возмущённым письмом. Рукописи ему вернули „на доработку“. Подонки пытаются взять не мытьём, так катаньем.

Хорошо было Ж. Верну с его издателем Этцелем. Увы, в наши дни Этцелей нет. Любое издательство, заботящееся о прибыльности своих изданий (не говорю уж о других „параметрах“), было бы радо безотказно издавать таких первоклассных фантастов, как Стругацкие. Но у Медведева и K° совсем другие задачи. У них главная задача — „вытеснить из фантастики евреев“. Есть в этом во всём нечто средневековое…».

А «Пикник» тем временем получает вторую премию за лучший НФ роман года на ежегодном конкурсе памяти Джона Кэмпбелла. БН комментирует сдержанно:

«Мало ли на свете вторых премий. Честь не велика, а денег и вовсе не полагается».

У АНа в Москве где-то в начале лета стартует новая эпопея с экранизацией «Понедельника» — на этот раз в виде мюзикла (!). Поэтому старый сценарий никуда не годится, и надо писать новый. Идея принадлежит Константину Бромбергу, который уже снимает «Приключения Электроника» и увлечён фантастикой. А познакомились они ещё годом раньше. Кроме того, лето проходит в интенсивной переписке с Болгарией. Переводчик и редактор из Софии Агоп Мелконян прислал АНу с женой приглашения, но так получилось, что именно в июне Елена Ильинична, наконец, получает новый паспорт на фамилию Стругацкая, а приглашение-то было на Воскресенскую — из-за этого поездка откладывается. История вообще странная. Ведь у супругов скоро официальная серебряная свадьба, а неофициальная, фактическая была ещё на новый 1977 год. Чем вызвано такое решение Елены Ильиничны, можно догадаться. Но мы не станем (во всяком случае, пока) углубляться в эту тему.

Только в конце июля получено повторное приглашение, и поездка в Болгарию состоится в сентябре — октябре. Будет она совершенно замечательной. И хоть и говорят: курица — не птица, Болгария — не заграница, а всё же это была первая для АНа полноценная зарубежная поездка. И то, что выпустили, — можно считать добрым знаком. Вьетнам, например, тоже дружественная соцстрана, но туда не выпускали, несмотря на все старания Марика Ткачёва, не раз и не два организовывавшего АНу приглашения.

Маша Стругацкая заканчивает институт и достаточно неожиданно выходит замуж. Хотя так уж ли неожиданно? Сразу вспоминается смешной разговор Юры Ревича с АНом, запомнившийся ему на всю жизнь. Они часто общались в 1974 году. Юра тогда ещё устроил АНу выступление в своём институте МИТХТ (тонкой химической технологии, на Пироговке), собрал неофициально двести рублей. Это были хорошие деньги — за один-то вечер. Хотя бывали случаи и пошикарнее: однажды через знакомых Ткачёва на каком-то «почтовом ящике» АНу заплатили за выступление сразу пятьсот. Но это, конечно, редкость. А Юре Ревичу очень симпатизировали и АН, и Елена Ильинична, прочили его в женихи Маше. Маша с Юрой дружила, но образовывать семью с сыном друзей отца — это для неё было немыслимо. Так вот, однажды Юра сидел у Стругацких на кухне и АН спросил у жены — по тону чувствовалось, что это вопрос дежурный:

— А что, Лена, Машка у нас часом не беременная?

— Типун тебе на язык, Алечка! Как можно такое говорить, — дежурно откликнулась Лена.

— А зря, я б в её возрасте только и делал бы, что ходил по крышам и рассказывал девушкам, как хорошо быть беременной.

Почему по крышам? Никто не знает, но весело.

Первого мужа Маши звали Володей. И это, наверно, всё, что следует о нём сообщить. Брак продлился фактически меньше года (юридически — несколько дольше) и единственным его результатом (хоть и немаловажным) стал сын Иван, естественно, Владимирович.

Безусловно, главным событием 1978 года стала уже серьёзная работа над «Жуком в муравейнике». АБС потихонечку отбрасывают от себя всю надоевшую мишуру литературно-политических страстей и выходят на проектную творческую мощность.

В частности, приходит решение писать документальным стилем a la Юлиан Семёнов. Разрабатывается четкая структура, повесть расписывается по главам. Работа идёт то в Москве, то в Питере.

И наступает 1979-й — тяжелейший год в их жизни. Особенно это касается АНа. У него серьёзный кризис в отношениях с Еленой Ильиничной. И он с головой уходит в работу. С самого января они с братом встречаются регулярно. Черновик заканчивают 7 марта. Пишут всё время в Москве. В апреле начинают делать чистовик с немыслимой, непредставимой раньше скоростью. Вот характерная запись в рабочем дневнике:

«4.04 — Вечером А. едет выступать. Сделали 23 стр.».

Обычно даже за полный день у них бывало не больше семнадцати-восемнадцати, и то это рекордные цифры.

Они словно чувствовали что-то: надо успеть, успеть сейчас — потом будет просто невозможно. И успели. Чистовик закончен 30 апреля на 195-й странице, а в планы закладывали 180. О, как раскочегарились! И ведь ни слова лишнего.

Тут же появляется интересная запись:

«Человек, проживший много жизней…».

Эту идею АН воплотит один — года через четыре. Большой рассказ (или маленькая повесть) будет называться «Подробности жизни Никиты Воронцова».

21 июня исполнится ровно сто лет писателю АБС. Ни один, ни другой даже не вспомнят об этой шуточной дате. Не до того совсем.

26 июня родится внук АНа, Машин сын Ваня. Событие, конечно, радостное. Но ведь и нагрузки на всю семью резко возрастают. Тяжело. Елена Ильинична уйдёт с работы и, как выяснится, уже насовсем. Вопреки распространённому почему-то мнению, она не была просто писательской женой, она всё время работала. Грех было не работать с её элитным виияковским образованием, с её китайским и английским языками. Последним местом работы было синологическое отделение Института научной информации по общественным наукам (ИНИОН) АН СССР возле метро «Профсоюзная».

Теперь Елена Ильинична полностью посвящает себя дому и, в первую очередь, внуку. Даже пелёнки стирать ей приходится. Потому что у дочери после родов и, очевидно, на нервной почве слезает кожа с рук. Она ведь уже развелась с Володей. Тяжело это всё. И не случайно, когда АН приедет в роддом встречать дочь и внука, он, увидев младенца, воскликнет в ужасе: «Какой-то он красный, наверное, не жилец!» Эту историю теперь со слов Мариана Ткачёва пересказывают и публикуют как анекдот (действительно смешно: мужику за пятьдесят, а он в первый раз новорожденного увидел), а тогда, полагаю, не до смеха было всем окружающим. Дай бог Ивану долгих лет жизни! Но мрачное было настроение у АНа, и реплика получилась черноватая. Какие уж там автографы на книжках врачам и медсестрам!..

Тем летом самочувствие АНа будет вообще так себе. Укатали Сивку крутые горки.

6 августа в дневнике появится запись:

«Вчера впервые ощутил: лёгкие словно сожжены, резкая, но <…> боль где-то в глубине дыхалки, болит шея и чешутся зубы, и <…> в ушах, и болят руки в суставах, и немеют с мурашками ладони. Не стучит ли в мою дверь веслом Леоновский солдат?..».

Пропуски по тексту — это не купюры, это у него руки так ослабли, что почерк местами разобрать невозможно. А солдат с веслом — это, видимо, из «Дороги на океан», но смысл идиомы ясен без комментариев.

Следующая запись — уже после выписки:

«8.08–20.08 Был в больнице у Маркмана (№ 52), палата 181. Приступ стенокардии.

Звонил Гуревич…».

Неправильно он записал — была у него не стенокардия, а мерцательная аритмия. Хотя пока лежал в больнице, всё время делал какие-то записи, правда, по-японски, и они, к сожалению, не сохранились. Известно это всё от Юрия Чернякова, который тогда в связи с отпуском Маркмана стал его лечащим врачом и не только на эти 12 дней — на 12 лет, то есть всю оставшуюся жизнь.

В больницу к АНу многие приходили — поддержать морально, поговорить — и приносили, как водится, фрукты, соки. Но самым замечательным посетителем стал Шура Мирер. Черняков свидетельствует: это был первый в его практике случай, когда к больному пришли с баллоном пропана. А что поделать — лето, на дачу ехал. Уже в больнице АН по-настоящему сдружился со своим врачом. Потом Юрий Иосифович поздравит классика с днём рождения по телефону и, наконец, ещё через пару месяцев, уже в начале ноября, позовёт к себе. Там они, просидев до трёх часов ночи, выпьют чуточку слишком много и к метро пойдут по осенней наледи, поддерживая друг друга. Но, в конце-то концов, если врач разрешает…

А врач разрешил. Следовало учесть некоторые обстоятельства, хотя бы то, что АН не так уж давно приехал из Ленинграда с похорон матери.

Александра Ивановна умерла 18 сентября. Скоропостижно. В июне ещё вернулась из дома отдыха, и лето прошло вроде нормально, а тут прихватило сердце… Точный диагноз уже не имел значения. У неё была ишемическая болезнь, потом врач сказал: инсульт. А в свидетельстве о смерти написано: инфаркт.

Безумно тяжёлый год…

Квартиру мамы на проспекте Карла Маркса они тогда потеряли. БН объясняет сегодня:

«Последние годы мама жила в квартире одна, без соседей. Наверное, можно было и даже следовало бы за эту жилплощадь побороться, но, во-первых, я был для этого недостаточно практичен, а во-вторых, мне вообще мучительно было находиться в этом доме после мамы и без мамы».

Хочется привести последние строки из дневника Александры Ивановны, из той самой тетради, посвященной маленькому Арку и озаглавленной «Как рос и развивался мой мальчик»:

«Арк поседел, но всё такой же красивый, умный (правда, без зубов). Теперь он купил себе двухкомнатную квартиру. Дочь его Наташа (Леночкина) и родная дочь Маша вышли замуж, он уже дедушка. Один год мне хотелось бы вычеркнуть из его жизни, но да что уж теперь говорить… Един бог без греха. Если б был жив Н.Э., как бы он радовался успехам своего сына!

А мне вот будет 6 мая 78 лет. Невзгоды не убили меня».

А жизнь продолжается. 6 октября БН напишет в письме брату:

«Я тут занимаюсь только хозяйственными делами. Ребята помогают. Один бы я, конечно, ничего не сделал, а так почти всё уже сделано. Осталось только реализовать книги и вывезти мебель. Вот поправлюсь и доведу всё до конца. Наше собрание сочинений с посвящениями мамочке я придумал переправить тебе. Тогда у тебя высвободится куча экзов для ВААПа, для подарков и т. д. Но это — во благовремении».

Дальше суровый год тихо докатывался до финиша. «Жук в муравейнике» начал печататься с девятого номера в «Знание — силе». Переиздание «Понедельника» вместе с «Парнем» вышло в «Детлите» (это было ещё летом), заработал регулярно семинар молодых фантастов в Москве. На ТВ начала выходить при поддержке космонавтов Феоктистова и Гречко программа «Этот фантастический мир» с инсценировками фрагментов из книг, с разговорами о фантастике, с приглашением в эфир писателей. Раза три появлялся на экране и АН. Заканчивалась опала. Да и вообще, такая программа на ЦТ — событие почти невероятное — это была первая и последняя (!) цикловая передача, посвящённая фантастике на советском и даже на российском телевидении. Неужели что-то начало меняться к лучшему?

И наступает 1980 год, который, в сущности, будет ничем не лучше. Для страны и мира в целом — даже ещё тяжелее: боевые действия в Афганистане, бойкот московской Олимпиады, драматические события в Польше, покушение на Папу Римского Иоанна Павла, американские заложники в Иране — сплошное нагнетание холодной войны. Наконец, смерть Высоцкого. Будут и другие громкие смерти в том году: Джо Дассен, Олег Даль, Джон Леннон… И на этом фоне — работа АНа над весёлым мюзиклом «Чародеи».

В июле председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин утвердил план выпуска телефильмов на 1981–1982 годы, и там значились «Чародеи». Конечно, в том, что намерен снимать Бромберг, от «Понедельника» уже на стадии сценария осталось совсем чуть-чуть, но зато отношение режиссёра к АНу отличное, учитываются его предложения и касательно музыки, и касательно текстов любимого Юлия Кима — всё можно обсуждать и согласовывать. Это интересно.

Параллельно АН в поте лица своего продолжает трудиться над японским рыцарским романом XIV века и к августу уже поскуливает, что перевод продвигается медленно, потому что он очень устал.

БН признается в конце июля, что круглосуточно следит по телевизору за Олимпиадой и наслаждается от души, на что АН ему отвечает: «Давай, мол, после Олимпиады заезжай сюда на несколько дней, получишь деньги и поговорим».

Приезжал. Поговорили. Но совместной работы над новыми книгами так и не получилось практически никакой.

Хотя ещё в марте АН закидывал брату интересную мысль:

«Ты писал, что пора бы поработать. Я не против. Но мне хочется работать над „Менсурой Зоили“. Я об этом часто думаю, и даже не столько думаю, как чувствую эту вещь. С героями „Понедельника“, с Лавром Федотовичем и Выбегаллой в ролях руководителей СП и т. д. Я — не ты. Я без тебя думать конкретно не могу».

Вот ведь какая вещь должна была получиться из «Хромой судьбы» — весёлая, злая, сатирическая, с узнаваемыми персонажами. А получилась совсем другая: печальная, лирическая, философская, с тонким юмором, а персонажи… Ну да, кое-кто угадывается. Но для большинства из них — чем больше проходит лет, тем труднее отыскивать прототипов — никто не помнит уже, и это тоже очень печально.

А какими были книги 1980-го? Их вышло две.

В альманахе «Мир приключений» — малоудачная сказка «Повесть о дружбе и недружбе», грустно удивившая, признаться, всех постоянных поклонников АБС.

Ну и война с «МГ» закончилась победой. Не хочется говорить «пирровой», потому что победа была всё-таки настоящей. Выход злополучных и долгожданных «Неназначенных встреч» стал не точкой в долгой эпопее, а многоточием, он стал трамплином в следующий период жизни, стал началом новых, куда более достойных отношений с издателями.

Что в итоге послужило решающим фактором? Вряд ли заступничество людей из ЦК или Госкомиздата (хотя и не без этого). Большие начальники любят много обещать, но крайне редко что-нибудь делают. Едва ли помогло и осознание кем-то своих ошибок — это тем более неправдоподобно. Скорее всего, ответ очень прост: вода камень точит, терпенье и труд всё перетрут. Во вражеский стан пришла элементарная усталость. Надоело им — вот и всё. Никто (по большому счёту) не помогал АБС, просто перестали мешать. Ну и конечно, сыграла свою роль смена коней на переправе. Уж слишком кони оказались неуправляемые, уж слишком понесло их.

Это в конце 60-х — начале 70-х в небезызвестном ведомстве, только что возглавленном нестарым и бодрым ещё Андроповым, разыгрывали националистическую карту. Дяденьки в штатском покровительствовали печально знаменитому клубу «Родина», распускали слухи о создании Русской партии, намекали отдельным писателям и поэтам, с младых когтей тяготевшим ко всякой бейжидовщине, что, мол, сегодня, можно, если только в меру, аккуратненько, без нажима. И были у них свои журналы для этого: поначалу «Октябрь», потом «Москва», «Наш современник», «Молодая гвардия»… И все это трогательно совпало с обострением ближневосточного конфликта, с поправкой Джексона — Вэника[8] и массовым отъездом евреев из Советского Союза. А лет через шесть — восемь концепция у идеологов на Старой площади изменилась, и не то чтобы Система стала лучше или хуже, а просто: Эксперимент есть Эксперимент. Ну, захотелось им теперь по-другому поиграть с народом в кошки-мышки, ну, надоели им эти глупые откровенные нацики. Антисемитизм был всё также актуален и поощряем, но…без вольностей, товарищи, без самодеятельности! А эти в твердолобости своей не заметили, что погода на дворе уже не та, ну и слетели со своих должностей.

Вот крайне любопытный пинг-понг из фрагментов переписки АБС 78-го года с хроникой ухода Ганичева и Медведева:

«АН, 25.04.78 — Гиша Гуревич сообщил, что не только Ганичев, но и Медведев уходит из МолГв в „Комсомолку“. Кто на его место — никто не знает. Чем это пахнет для нас — тоже.

БН, 28.04.78 — Была у меня Танька Чеховская с Ремом. Трепались часа три очень мило. Она тоже утверждает, что Ганичев забирает с собою Медведева в „Комсомолку“. (Та ещё станет газетка!).

АН, 02.06.78 — Из МолГв ничего не слыхать. Я узнал только, что Медведев там остался. Приедешь — поговорим, как узнать. Может быть, напишем ему, сукину сыну.

БН, 05.06.78 — По сообщениям из Москвы, Медведев лежит со стенокардией. Может быть, поэтому сборник не двигается ни туда ни сюда.

АН, 11.06.78 — Был у Белы, по ее словам, болезнь у Медведева дипломатическая, боится попасть на глаза новому директору и выжидает, пока всё не успокоится. Отчего боится — не понял и спрашивать не стал.

АН, 14.09.78 — Медведев уже приступил к обязанностям зава отделом морального воспитания и начинает чистить кадры: изгонять инородцев.

БН, 17.09.78 — Про Медведева — очень интересно. Завотделом морального воспитания! Это же прелесть! Но учти, я ведь ничего не знаю. Так что отпиши: где он завотделом (в МолГв? В Комсомолке?); кто вместо него в отделе НФ; что за человек?

АН, 26.09.78 — Медведев завотделом в Комсомолке. Редакцию нашу в МолГв, насколько я понял, распустили вовсе: путешествия передали в редакцию науки, приключения — в редакцию прозы, фантастику — в редакцию „Эврики“. Характерно, что ни одна из редакций не пожелала брать в придачу к тематике живых медведевских редакторов».

А в мае 79-го состоялось выездное заседание Совета по фантастике в Новосибирске, и вот как братья обмениваются мнениями по этому поводу:

АН, 30.05.79 — «Биленкин побывал в Новосибирске на съезде фантастов РСФСР. Медведевцы — их там двое было из Иркутска — сделали ужасную вылазку с призывом отмежеваться от Стругацких и их последователей, но были встречены холодно и даже враждебно, уверились, что это еврейское собрание, и разочарованно удалились. Даже в прощальном банкете отказались участвовать».

БН, 5.06.79 — «О новосибирских событиях мне подробно рассказал Брандис. Да, со Щербаковым, видимо, каши не сварить. Медведева нет, но дух его тяжёлый остался».

Почти через год пакостное эхо той войны ещё раз больно и неприятно напомнило о себе. АБС настолько перестали верить в возможность выхода «Пикника», что заключили с горя договор с «Лениздатом» на сборник, куда тоже включили «Пикник», а в «МГ» он всё-таки вышел раньше, чем в Ленинграде. Последовало грозное письмо юрисконсульта издательства от 10 апреля 1980 года и расторжение договора, в результате которого пришлось авторам раскошелиться и вернуть немалые деньги — крайне неприятная ситуация! И мнится мне, что не обошлось тут без злых козней бывших или даже оставшихся на своих местах молодогвардейцев. Понятно, что все издатели худо-бедно знали друг друга и на определённом уровне всегда могли вступить в заговор. Что и произошло. Не верю я, что при советской власти так уж важно было кому-то, чтобы книга издавалась лишь в одном месте. При тогдашнем книжном дефиците никаких сложностей у торговли возникнуть не могло, а проблема конкуренции издательств не существовала вовсе. Так что всё строилось исключительно на человеческих отношениях. Если автора любили, ему шли навстречу. Если нет — чисто формально требовали назад деньги.

Однако большие неприятности у АБС не закончились и на этом.

Той же весной 1980-го разразилась отвратительная эпопея исключения из ЛГУ Андрея Стругацкого. БН не любит вспоминать об этом. А тогда не только не любил, но и просто боялся рассказывать. Вот что можно прочесть в письме Ковальчуку от 10 апреля (трогательное совпадение с датой письма из «Лениздата»):

«Писать о своих неприятностях мне крайне неприятно. Тем более что всё это и в самом деле кажется стороннему наблюдателю иррациональным. Трудно поверить, что студента выгоняют с третьего курса за то, что, будучи школьником 9-го класса, он слушал чужие „голоса“ и трепал лишнее среди своих приятелей, школьников же. Однако суть дела именно в этом. Всё прочее — хвосты, дисциплинарные нарушения, неучастие в общественной работе — было притянуто уже потом, когда прибыли соответствующие бумаги из соответствующих органов.

Спасибо за намерение помочь, но думаю, что сделать теперь уже ничего нельзя. Горком КПСС сначала обещал мне помощь, но потом отступился, университетское начальство настроено злобно и решительно, остаётся одно: армия или завод, а там — видно будет.

Имейте в виду, Миша, что я эту историю не афиширую, ибо боюсь распространения злобных слухов. Поэтому и Вы считайте полученную от меня информацию конфиденциальной. Официальная версия: „Исключён за неуспеваемость и пьянку в День географа“. И точка. Формулировка исключения: „За несдачу задолженностей в срок и за поведение, недостойное советского студента“.

Очень боюсь, что вся эта история отыграется на семинаре…».

И как в воду глядел. История с сыном имела-таки продолжение. Вызвал БНа на ковёр тогдашний персек ленинградского СП и, неловко глядя в сторону, пробормотал что-то про горком, который очень уж бочку катит и надо бы временно попритихнуть и отсидеться в уголку. Договорились, что оставшиеся в сезоне два заседания проведет Евгений Павлович Брандис, а к осени всё забудется, и можно будет вернуть статус кво. Так оно и вышло. А сын Андрюшка той же осенью загудел в стройбат.

Добавим тут же, что отбацав срочную службу, он вернулся, закончил-таки геофак и работал некоторое время во ВНИИМАШе (кажется, так этот институт назывался), а потом началась перестройка, свободы всякие, и Андрей, как и многие, пошёл в бизнес: пёк булочки на продажу, приторговывал петардами, и в конце концов занялся любимым делом — открыл точку по продаже музыкальных кассет, дисков, плееров, занялся звукозаписью. Музыку (современную, не классическую) любил он всегда, знал её вдоль и поперёк, слыл знатоком и ценителем. Личная жизнь Андрея Борисовича получилась бурной, но в итоге тоже счастливой. Нарожал пятерых внуков-внучек (от двух браков), старшему сегодня уже за двадцать, он (старший внук БНа) живёт в США, по профессии нефтяник и мечтает работать на Русском Севере.

Может, и правду говорят, всё что ни делается — к лучшему, но тогда, в 80-м, было по-настоящему тяжело. Неприятно аукнулись диссидентские увлечения БНа. Хотя у нас ещё при Сталине уверяли, что дети за отцов не отвечают. Кто-то спросит: зачем вспоминать об этом сегодня? Да затем, чтобы поменьше было идиотов, особенно молодых, среди которых сделалось модно ностальгировать по Советскому Союзу.

Осенью у БНа началась стенокардия, а 6 февраля 1981-го он уже лёг в больницу с инфарктом.

В марте поправился. Только курить перестал.

И, кажется, на этом чёрная полоса в их жизни всё-таки закончилась.