Братья Стругацкие.

Подробности жизни Аркадия С.

(лирическое отступление о женщинах).

И хотя говорят, что женщины вдохновляют нас на великие дела, но никогда не дают их создать, к моей жене это не относится…

Из Интервью А. Стругацкого, Ноябрь 1974 Г.

Изучив биографию моих героев, я убедился со всей очевидностью, что личная жизнь, конечно же, влияла на их творчество и порою куда сильнее, чем события общественно-политические, — да простит меня БН! — вот я и счёл необходимым тактично и кратко подвести черту под этой темой.

Итак. Вне всяких сомнений, БН принадлежит в этом вопросе к категории однолюбов, АН — типичный ловелас. И поскольку про однолюбов разговор короткий (строго по Льву Толстому: «Все счастливые семьи счастливы одинаково…»), то весь наш дальнейший рассказ пойдёт только об АНе (кстати, ещё и по другой, вполне понятной причине).

Я ни в коей мере не считал своей целью составление донжуанского списка АНа, а здесь, на страницах книги, и вовсе не намерен называть конкретных имён, тем более что большинство этих женщин, слава богу, живы и упоминание их было бы не вполне этично. Исключение составляют те двое, которые сами пожелали о себе рассказать: Надежда Липанс из Душанбе и некая Рита из Москвы, носящая сегодня фамилию Миллер и опубликовавшая в эмигрантской газете Сан-Франциско свои воспоминания об АНе. Воспоминания очень тактичные, уважительные, проникнутые ностальгией по давно ушедшим временам и глубоким пониманием трудной судьбы писателя в СССР. Нет в них никакой «желтизны», никакого самолюбования и попытки переоценить свою роль в жизни АНа. Но с другой стороны, они и не добавляют ничего существенного к биографии нашего героя. А то, что Рита — не самозванка, подтвердил Мариан Ткачёв, который узнал её на фотографии в газете. Он много раз видел их вдвоём с Аркадием и отмечал, что Рита была женщиной не только интересной внешне, но и талантливой переводчицей с испанского, и взгляды её тогда, в середине 60-х, были весьма близки взглядам АБС, а это было немаловажно для Аркадия.

Лично я полагаю крайне неправильным ханжеское вычёркивание из биографии писателя огромного и очень важного пласта его жизни. Мне представляется просто необходимым сказать о том, что увлечения женщинами повлияли на характер, поведение, взгляды, здоровье и, в конечном счёте, на творчество, в том числе и на женские образы в прозе АБС. И повлияли немало, как бы ни пытались лукавить авторы, отвечая на прямо поставленные вопросы.

Есть сильное преувеличение в этой уже дежурной фразе, мол, в книгах АБС практически отсутствуют женщины, любовь и секс. В некоторых — да, отсутствуют. В «Попытке к бегству», например, но это повести совершенно не мешает. Таков закон жанра. Однако разве все книги одинаковы в этом смысле? «Трудно быть богом» (Кира, дона Окана), «Гадкие лебеди» (Диана, Ирма, Лола), «Улитка на склоне» (Нава, Алевтина), «Обитаемый остров» (Рада), «Малыш» (Майка)… Помилуйте, сколько вам ещё женщин надо? И чем не полюбились эти образы? А если брать творчество в целом, то секса в нём ровно столько, сколько и во всей советской литературе в среднем. Отдельные сцены у Аксёнова или, скажем, у Трифонова — это скорее редкие исключения, чем что-то типическое. А если мы будем сравнивать только с фантастикой, пожалуй, АБС у нас вообще станут рекордсменами по эротике. Так что не соглашусь я с корреспондентом «Плейбоя», назвавшим героев Стругацких «вполне бесполыми существами». И ещё заметьте: в последних вещах АБС (когда уже стало можно) этой теме уделено существенно больше места.

Вот, например, с какой предельной откровенностью рассказал АН в повести «Хромая судьба» (написанной вместе с братом!) о своей первой женщине:

«…Надо сказать, что Ф. Сорокина она полюбила уже женщиной. С кем у неё это произошло в первый раз, она не сказала, а ему вопрос об этом никогда не приходил в голову.

В один жаркий день в начале сентября Ф. Сорокин вернулся из школы и зашёл за ключом в квартиру № 19 к Анастасии Андреевне. Анастасии Андреевны он не застал, а нашел записку, что ключ оставлен у соседки, у Кати. В полутемном коридоре, загроможденном всяким хламом, он нашел Катину дверь и постучал. И дверь в ту же секунду распахнулась. И он увидел её. И испытал потрясение.

В конце концов, цель оправдывает средства. А в любви, говорят, все средства хороши. Конечно, она его ждала и приготовилась. Да он-то совершенно не был готов. Потом он понял, что ещё немного (немного чего?), и он либо бросился бы бежать сломя голову, либо свалился бы в обмороке… <…>

…Катя была тощенькая, узкоплечая и узкобедрая, с круглыми торчащими грудями. На ней был мешковатый серый халат приютского типа, она молча взяла Ф. Сорокина за руку и ввела в свою комнатушку, потом вернулась к двери и тихонько, но плотно затворила её и щелкнула задвижкой, а потом повернулась к Ф. Сорокину и стала глядеть на него, опустив руки. Халат на ней был распахнут, а под халатом у неё была голая кожа, но Ф. Сорокин увидел сначала, что она красная ото лба до груди, и потом уже всё остальное. Ну и зрелище для половозрелого сопляка, который до того видел голых женщин только на репродукциях Рубенса! Впрочем, ещё на порнографических карточках, их ему показывал Борька Кутузов. <…>

История была действительно невероятно насыщенной — для Ф. Сорокина несомненно, однако, наверное, и для Кати тоже. Спускаясь по лестнице из квартиры № 19, Ф. Сорокин уже начинал тосковать. Через день-другой тоска сменялась напряженным нетерпением. Наступало назначенное время, и всё у него внутри тряслось от лихорадочной радости и от растущего страха, что встреча вдруг не состоится (бывали такие случаи). И вот встреча, — а затем снова тоска, нетерпение, радость и страх и снова встреча. И так неделя за неделей, осень, зима, весна и, наконец, проклятое лето сорок первого. И ни разу Ф. Сорокин не ощутил усталости от Кати, ни разу не захотелось ему перед встречей, чтобы встречи этой не было. По всей видимости, то же самое было и с нею. <…>

Ф. Сорокин активно жил в учёбе, науке, общественных и личных связях и ни разу, ни при каких обстоятельствах, нигде и никому ни словом, ни намеком не обмолвился о Кате.

Вряд ли их связывала просто половая страсть, хотя бы и самая что ни на есть неистовая: такое не могло бы тянуться столь долго и при этом сопровождаться беспрестанно приступами тоски, радости и страха. Вряд ли было это и любовью романтического толка, о которой писали великие. Было там и от того, и от другого, была там, вероятно, мальчишеская гордость обладания настоящей женщиной и благодарная нежность девочки к мужчине, который не обижает и не выпендривается, а ещё было, наверное, предчувствие. <…>

В конце июля в домоуправление сообщили, что Катя убита при бомбежке».

Этот непомерно длинный даже после сокращений отрывок стоит того, чтобы привести его здесь, так как, во-первых, «Ф. Сорокин» по всему тексту можно смело заменять на «А. Стругацкий», а во-вторых, строго по Фрейду и Форелю именно первая женщина главным образом и формирует отношение мужчины ко всем его последующим партнершам.

Эту историю задолго до написания «Хромой судьбы» АН, что характерно, несколько раз рассказывал в разных компаниях, как правило, женщинам, тактично не называя настоящего имени своей любимой.

А та довоенная условная Катя подарила Аркадию на всю жизнь, с одной стороны, смелость, уверенность в себе, переходящую в гусарство и даже наглость, а с другой — чувство благодарности, уважение, даже преклонение и неизменную нежность. Именно так: наглость была, а грубости никогда не было. Было поразительное умение, как написал Визбор, «уходя, оставить свет в тех, с кем выпало прощаться». И ещё — предельная порядочность. Не рассказывать никогда, никому, ни слова о своей интимной жизни! По крайней мере, до тех пор, пока это возможно. (При том, что потрепаться о бабах, особенно в молодости, он любил, но именно о бабах, а не о любимых девушках.).

Ну а вторым фактором, повлиявшим на его отношения с противоположным полом, стало его уникальное врождённое здоровье и его фантастическая гиперсексуальность: сначала — свойственная всем в юности, а затем (без перехода) — свойственная большинству ярких творческих личностей. Не последнюю роль играла и его собственная потрясающая сексапильность, сохранявшаяся до последних лет жизни. Слова такого женщины той эпохи не знали, но влюблялись в Аркадия безоглядно и безнадёжно.

И вот ещё кусочек их прозы:

«Впрочем, главным стержнем его жизни всегда были женщины. Они липли к нему как мухи. А когда они к нему почему-то переставали липнуть, он начинал к ним липнуть сам. Он уже был однажды женат, вынес из этого брака самые неприятные воспоминания и многочисленные уроки и с тех пор соблюдает в этом вопросе чрезвычайную осторожность. Короче говоря, бабник он был фантастический. <…> Но при всем том он никак не был грязным типом. К женщинам своим он относился с уважением и даже с восхищением и, по всей видимости, рассматривал себя всего лишь как скромный источник удовольствия для них. Никогда он не заводил двух возлюбленных одновременно, никогда не впутывался ни в склоки, ни в скандалы, никогда, по-видимому, никого из женщин не обижал. Так что в этой области у него со времён неудачной женитьбы всё обстояло благополучно. До самого последнего времени».

Это про Захара Губаря из «Миллиарда». Степень автобиографичности ниже, но личный опыт АНа ощущается, безусловно. Хотя БН утверждает, что и образ, и вся ситуация списаны с его друга Саши Копылова.

Так вот, то, что совершенно не предосудительно в период юношеских увлечений, начинает входить в конфликт с общепринятой моралью, когда человек делается женатым.

С первым браком АН явно поторопился, вследствие чего супружество это и было столь непродолжительным, тем более что Инна тоже, по-видимому, оказалась девушкой не слишком строгих правил. Зато со второй женой, с Еленой Ильиничной ему повезло уникально. Да, по свидетельству многих (без конкретных примеров и доказательств) она тоже была не ангел. Обладая выигрышной внешностью, сексапильностью, обаянием, недюжинным интеллектом и небывалой по тем временам раскованностью, она тоже могла себе позволить увлечения на стороне, по крайней мере, в отместку за измены мужа, о которых, если и не знала, то догадывалась — женское чутьё не обманешь. Но при всём при этом отношения супругов делались только крепче, серьёзнее, глубже. Это была настоящая любовь, редчайшая и ценная, как крупный алмаз. Это была преданность и нежность, это было умение прощать и взаимопонимание на уровне телепатии. Мы уже вспоминали однажды Ремарка с его прекрасно найденным в «Чёрном обелиске» образом: любовь небесная и любовь земная. В отношениях между Аркадием и Леной присутствовала именно эта небесная любовь, и потому никакие земные страсти не могли ей помешать. То есть не совсем так — мешали, конечно, ещё как мешали! — но с любовью небесной они просто не пересекались и потому заведомо не могли убить её.

Первые лет десять их совместной жизни можно считать сплошным медовым месяцем при всех бытовых сложностях, при всех материальных и творческих проблемах, при всех мимолётных увлечениях на стороне. Потом всё стало сложнее: возраст, здоровье, общее ухудшение ситуации. К концу шестидесятых им всё чаще хочется не столько отдыхать вместе, сколько отдыхать друг от друга.

Но совершенно замечательно в этом контексте признание Елены Ильиничны, сделанное в разговоре с Людмилой Владимировной Абрамовой в 1968 году.

Вспоминает Людмила Абрамова.

«Одно время мы с Леночкой часто встречались, детей проводим в школу, и я приезжала к ней попить кофе, поговорить. Ещё не было хороших кофейников — кастрюльки какие-то, в чём попало заваривали, но было вкусно и хорошо. Помню, это был конец лета 68-го, и она видела, как я уже предчувствую наш с Володей разрыв, она пыталась меня утешать и говорила:

— Ты пойми, Люся, есть такие мужчины — они уже как общественное достояние, они не могут принадлежать одной женщине, одной семье, ты поверь, я так живу всю жизнь, это неизбежность, ты смирись.

Так она меня утешала. Но нисколько не утешила, скорее наоборот, я только всё сильнее чувствовала, как разверзается эта бездна».

Конечно, она и сама тоже в итоге не смирилась. И строго по Гегелю количество, наконец, перешло в качество, и был 1978 год, который в 1979-м мог закончиться разводом, но закончился сердечным приступом АНа и полным, окончательным пониманием того, что им нельзя друг без друга.

Думаю, чтобы лучше и тоньше разобраться, каким он был в личной жизни, что чувствовал, как относился к женщинам, самое правильное — это послушать именно женщин. Дадим им слово.

Вспоминает Бела Клюева:

«Аркадий был очень влюблён в Лену, по-моему. Изменял ли он ей — не знаю. Ленка могла ему изменить. А вообще до меня всё доходило в последнюю очередь. Не то чтобы я его идеализировала… По отношению ко мне он был всегда идеально хорош, мы были друзья, мне было очень легко с ним работать. И отдыхать было здорово. Мы дружили семьями. Несколько раз в начале 60-х вместе катались на лыжах у нас на даче, в Опалихе. Потом домашние пельмени лопали под водочку. Мой Юра очень любил поговорить с ним. Они часами могли спорить о политике. Юрий Владимирович (фамилия его была не Клюев, а Кривцов) работал в ГРУ техническим сотрудником, он объездил полмира, устанавливая на разных крышах советских резидентур свои хитрые антенны. Он многое видел, многое знал и более трезво оценивал ситуацию, Аркашка же всё время пытался доказывать ему преимущества социализма.

…Но книги у них были совершенно гениальные. И я от каждой рукописи ждала шедевра. Такая изначальная доброжелательность иногда приводила и к разочарованиям.

И женщин они всё-таки не понимали. Мало писали о них. Но я думаю, это от деликатности. Вот не надо близко: притронешься и разрушишь. У них все женщины в книгах очень хрупкие. Так мне кажется.

А Лена была, на мой взгляд, таким человеком, который не очень пускает в свою душу, но она любила его, безусловно, и в последние годы сама говорила мне, что живёт только для Аркадия. И повсюду была с ним. Эти последние годы были очень тяжёлые. Они уже никуда не ходили, и настроение у обоих было жуткое совершенно…».

Размышляет Мира Салганик:

«Да, женские образы у них проходные. Но мне кажется, что Аркадий не был „кобелём“. Есть такие, что видят красавицу и теряют голову. Это не про него. Он не был бабником в смысле зависимости. Точно так же и с алкоголем. К тому и другому относился играючи. А серьёзными были литература и семья. Семья была цитаделью. Да, ему нравились красивые женщины. Нравилось быть мужчиной рядом с ними. В нём было что-то рыцарственное и гусарское — вот доминанта. И дело не в том, знала я кого-то или нет, но этого же не скрыть! Может быть, потому так туманно обрисованы у них женские образы, а мужские — очень сильные, герои, которые натерпелись, но не сдадутся и не сдадут. А женщины при них — так, декоративный фон.

И вы ещё обязательно учитывайте чудовищное пуританство эпохи.

А в жизни? Была ли Лена только дополнением? Не знаю. Он был к ней очень привязан. Уважение было, даже пиетет. Дополнение, да… но такое, без которого невозможно».

Вспоминает Римма Казакова.

«Я была очарована их книгами, фантастику многие у нас не читали, но это была настоящая литература. Я была настолько ими очарована, что где-то в 70-е решила сама писать фантастику, и меня стали приглашать на секцию фантастики в ЦДЛ. Любимые вещи — „Попытка к бегству“ и „Трудно быть богом“. С Аркашей познакомила меня Мира Салганик. Их произведения и его личность слились и не противоречили друг другу. Наш дом был хлебосольным, он появлялся у меня. Мы нравились друг другу, даже целовались как-то, наши отношения могли бы быть более серьёзными и глубокими, если бы я сама была к этому готова. Но… „А мне чужих стихов не надо. Мне со своими тяжело“. Поэт слишком занят собой, чтобы растрачиваться ещё и на дружбу.

Я всегда чувствовала какое-то его духовное одиночество, непрерывный поиск чего-то, а я тогда многого не понимала. Он дарил мне книжки, производил сильное впечатление как личность и как мужчина, я была слегка влюблена в него. Но я вообще, как всякий поэт, увлекаюсь всеми, кто этого заслуживает. Помню, я тогда уехала в Севастополь и носила в сердце его образ и очень много думала о нём. Но сближения не получилось. Ещё и потому, что у него были другие взгляды на вещи. Он считал, что в отношениях мужчины и женщины период взаимоознакомления затягивать не стоит — одних это шокировало, другим нравилось, но это было не по мне. Всё оборвалось. Но осталось тёплое чувство.

Мы потом звонили друг другу. Встречались на каких-то заседаниях, я защищала их, где могла, от всяких нелепых нападок.

Сейчас я понимаю, что могла бы быть ближе к нему и лучше его понять».

А буквально лет пять назад Римма Фёдоровна написала стихотворение. Оно называется «Попытка к бегству» и посвящается Аркадию Стругацкому:

На стене висит картина. Там — девчонка и детина. Это предки моего отца. Но они пока что — дети, и отца-то нет на свете, и у сказки не видать конца.
Я хочу попасть в картину, деревенскому кретину улыбнусь и рублик подарю. Вечер там и нет народа. Но, как и у нас погода: хрусткий снег, присущий январю.
Я хочу попасть в картину, позабыть свою рутину, от неразрешимого умчать. Я, должно быть, просто трушу и замученную душу обреку по новой всё начать.
Только невозможно бегство. На меня чужое детство пялит глазки, словно из стекла. И приходит отрезвленье и соединяет звенья радостей, обид, добра и зла.
Надо мной висит картина… Там ли, тут ли — всё едино! Если так, судьба мне всё же тут. По картине день стекает. Ночь идёт, потом светает. И потоки света всё сметут.

Рассказывает Елена Ванслова.

«Это был гренадёр, красавец, хоть с усами, хоть без усов, выправка и чарующие рассказы о чём угодно. Женщины действительно сами на него вешались. И он всегда знал, за кем приударить. Я, например, не его женщина — пресновата, он это безошибочно определял, и мы просто дружили. А вообще, у нас же нравы были тогда совсем другие: понравилась, значит, сразу в постель — мы так не считали. Аркадий — считал, и Лена так считала — они нашли друг друга в этом плане. Ноя убеждена, что вот такие вещи делают человека более несчастным. Гиперсексуальность может быть от рождения, но как образ жизни — это от плохого воспитания. Мужского, отцовского воспитания не хватало ему. И разницы между культурой и образованием он тогда в молодости совсем не видел. У них с Леной тормозов не было, страсть была мощная, красивая, необыкновенная. Но десятилетиями такое длиться не может. Он мне не плакался в жилетку, но я чувствовала уже, что в семье не всё в порядке, и принимала скорее сторону Аркадия. С другими женщинами я его не встречала. Но слышала об этом, конечно».

Вспоминает Людмила Абрамова.

«Он умел вести себя с женщинами. Он был красавец, но он был исключительно воспитан, во всяком случае, на фоне среднего советского человека. Это не без влияния ВИИЯКА. Они даже были похожи чем-то с Мишей Анчаровым, при всей ревности друг к другу, похожи в чем-то лучшем, их соперничество было, полагаю, на женской почве — не конкретную женщину не поделили, конкретная, думаю, разорвала бы себя, чтобы успеть и туда и сюда. Просто они оба имели одинаково сокрушительный успех, а потому друг друга и ревновали. Он был добрый Дон Жуан. Дон Жуан вообще добрый по определению. Но он был очень добрый. Он хотел любить всех. Я знаю многое о нём, но далеко не всё считаю нужным рассказывать».

И на закуску — мнение мужчины.

Рассуждает Виктор Санович:

«Пусть меня лучше застрелят, чем я буду писать мемуары о нём. Это нельзя. Потому что одно дело, когда люди впускают к себе и это знает вся Москва, и совсем другое — писать об Аркадии Стругацком. Он был очень целомудренный мужчина, очень стыдливый. Понимаете, это как персонажи Бориса Балтера, которых он описывал в романе „До свидания, мальчики“. Стругацкий ведь был мужчина со всеми онёрами, и чтобы женщина играла в его жизни какую-то абсолютную роль — так не было, ни с кем, но рыцарственность и чувство чести — вот это было. Несмотря на все мужские игры. Целомудрие было непреложное, свойственное целому поколению — вот это надо понимать».

А вот что говорил на эту тему БН, давая большое интервью «Плейбою» для ноябрьского номера 1995 года. Журнал только-только начал издаваться тогда на русском языке.

«В восприятии литературы мы — аскеты, даже в каком-то смысле пуритане. Хотя в жизни никогда пуританами не были, особенно Аркадий — красавец, жизнелюб, жуир и большой ценитель женщин. И, тем не менее, когда мы играли в карты, пили водяру или травили анекдоты, у нас не было принято обсуждать вопросы секса. Можно было рассказывать сколь угодно неприличные анекдоты, но никогда не. обсуждались подробности чьих-то любовных похождений. Просто никому не приходило в голову говорить о столь интимных вещах. Как, скажем, вряд ли кому-нибудь в здравом уме захочется рассуждать об особенностях своих естественных выделений. И этот внутренний запрет играл большую роль, когда мы работали. Если кому-нибудь из нас приходило в голову вставить сексуальную сцену, то второй морщился, говорил: да ну её на фиг, обойдёмся и без неё. У нас есть пара сексуальных сцен, но они носят, так сказать, формальный характер.

…Нам было малоинтересно об этом писать. Мы ставили перед собой несколько более возвышенные задачи, типа проблемы разума во Вселенной, что, согласитесь, мало стыкуется с проблемами гениталий. Хотя, при желании, и здесь можно узреть связь».

Мы тоже ставим более возвышенные задачи.

Вперёд и вверх, читатель!

Глава двадцатая. СУДЬБА С ТВЁРДОЙ ПОХОДКОЙ.

Обычно с тобой по дороге твоей Несколько спутников вместе идут, Но порой пускаешься в путь и один.
Радостно и одному идти, Но если товарищи есть у тебя, На сердце становится веселей.
Ты сам избираешь свой собственный путь. По кручам ли кружит иль прямо ведёт, Он всё равно твой избранный путь.
Ёсано Акико.

Странное наступило время. Глухое, беспросветное, душное. Ушла в далёкое прошлое эйфория 60-х, быстро забывалась отчаянная борьба 70-х за право на собственную свободу. АБС одержали важную, нелокальную, тактическую победу. А стратегические задачи представлялись теперь всё более нерешаемыми. Наступила пора чёткого разделения на то, что можно говорить, и то, чего нельзя говорить ни в коем случае, на то, что пишешь для публикации, и то, что пишешь исключительно в стол, для души. И для будущих поколений. Бороться за себя уже не хотелось — хотелось бороться именно за эти будущие поколения.

Начало 80-х. Эпоха унылая до тошноты.

Унося тысячи жизней, шла ставшая уже привычной война в Афганистане. На самом деле это была не единственная война. Советский Союз вел много войн, точнее одну большую войну по всему миру, претендующую на то, чтобы называться второй столетней. А сама советская власть представлялась теперь тысячелетним рейхом. Не видно было не единой трещинки, куда удалось бы вогнать хоть какой-то клинышек, чтобы расколоть, развалить этот незыблемый монолит. Так видели ситуацию мы, совсем юные тогда граждане СССР. И практически так же воспринимали это АБС и их ровесники.

Были и те, кто воспринимал иначе, но они либо уезжали, либо сидели. Такие варианты были у каждого. Но АБС уже сделали свой выбор.

В те времена АН частенько сиживал в ЦДЛ за одним столиком с Аркадием Аркановым.

«Пил он много, но никогда не пьянел, — вспоминает Аркадий Михайлович. — Это Марик иногда уставал и сдувался. Аркадий Натанович никогда. В нём было удивительное, высокое благородство. Отсюда и эта наша игра в дворянство, это подчёркнутое обращение на „вы“:

— Аркадий Михайлович, сегодня, вы, как и обычно, предпочитаете стейк? О, я понимаю ваш тонкий вкус! А я уж по-простому…

И заказывал тот же стейк. Вообще, мы ели вполне обычную еду. Гурманства никакого не было. Главное — общение. И, кстати, о здоровье — никаких разговоров, хотя я прекрасно понимал, что он старше меня, а Аркадий прекрасно знал, что я — по первой профессии врач. Но он никогда не думал о своём здоровье. И соответственно, мне в голову не могло прийти, что ему уже так не долго осталось жить на этом свете.

А какое дивно ироническое отношение было у него ко всей нашей структуре Союза писателей — к этим секретарям, к этим лизоблюдам! Мы могли часами сидеть с ним и обсуждать это с удовольствием.

Кстати, очень важная особенность их книг — изумительный юмор. Именно такой, какой надо: естественный, не натужный. Не репризный. Ведь юмор — это витамин, а не пища. Нельзя питаться одними витаминами. И у Стругацких он всегда был правильно дозирован. Не было специального желания вызвать смех. Даже в „Понедельнике“. Прекрасное, кстати, название. Я, вообще, обожаю такие вещи, такие „воспоминания о будущем“. „Оглянись вперёд“ — была у меня такая программа, я с ней много выступал. Или „Это случилось завтра“…

Нас очень многое объединяло. Оба невыездные, оба почти диссиденты. Общие враги объединяли. И конечно, общая любовь к литературе и общее понимание того, какой она должна быть».

Кстати об общих врагах. Совсем незадолго до моего разговора с Аркановым в 2006 году он повстречался в студии «Эха Москвы» с Александром Прохановым, и они оба как интеллигентные люди, не касаясь скользких тем, предались воспоминаниям о ЦДЛ, где впервые и познакомились. Удивительно приятные получились ностальгические воспоминания. Ведь Дом литераторов служил тогда своего рода уникальным островком свободы и для будущих либералов, и для будущих национал-патриотов. И те, и другие понимали, что кругом стукачи, но всё равно только там могли найти себе единомышленников и поговорить о сокровенном. Всех объединяло одно — общий враг — советское государство, система подавления. Аркадий Михайлович даже вспомнил анекдот. Встречаются двое на маленьком острове в океане: «Скажите, эта тропинка ведёт к морю?» «Здесь все тропинки ведут к морю. Проклятый остров!».

АБС несколько иначе ощущали себя на проклятом острове. Сидя за столиком с Аркановым и вежливо раскланиваясь с прохановыми и куняевыми, АН после десяти лет сражений уже не мог считать, что у него с НИМИ общий враг. Скорее наоборот, именно в то время, в начале 80-х, АН и его друзья учатся использовать общего врага в борьбе с националистами из «МГ» или Госкомиздата. Было куда правильнее вступать в союз с этим общим врагом.

Например, у родителей Миши Ковальчука (папа — в «Вопросах философии», мама — на философском факультете МГУ) было много хороших знакомых — коллег по работе и даже однокурсников — в ЦК КПСС. Именно Ковальчук познакомил АНа с Александром Бовиным. И однажды, когда Миша принёс в ЦК очередную бумагу, направленную против редакции фантастики «МГ», Александр Евгеньевич сказал: «Хорошо, присовокупим к делу вот этот документ… назовем его „донос“».

Аля гер ком а ля гер. Цинизм того времени позволял называть веши своими именами. И это было правильно.

У верблюда два горба, Потому что жизнь — борьба.

Кто это написал — неизвестно, но во всеобщий обиход стишок был вброшен Рязановым в «Гараже» — одном из лучших фильмов той самой эпохи. У Стругацких, наверно, у каждого было уже по четыре горба после всех баталий, через которые довелось пройти. Некоторые из этих новых баталий хорошо прослеживаются по дневнику Е.Л. Войскунского 1982 года (и уж простите Евгению Львовичу непарламентские выражения — поверьте, это не от хорошей жизни):

17 марта.

«Был я вчера у Аркадия Стругацкого. Аркашу ведь тоже этот подонок Казанцев в своей вонючей рецензии задевает — намекает, указывает на зарубежную публикацию „Гадких лебедей“… Аркаша хочет написать открытое письмо в „ЛГ“. Ясно, что не напечатают, но — разойдётся. А мне он кричит, чтоб я действовал по партийной линии — написал в КПК (Комитет партийного контроля при ЦК КПСС. — А.С.)… „Ты член партии с огромным стажем, фронтовик! Ты наступать должен, а не обороняться!“ И т. п.

Ох, надоело… Товарищи потомки, сможете ли вы понять, как трудно нам было? Какая мразь нас окружала, в какие скверные игры нам приходилось играть? Время, конечно, расставит всё по местам. Сгинут, уйдут в небытие казанцевы, а книги Стругацких будут жить. Думаю, что и мои книги не будут забыты».

22 марта.

«Ну вот, вчера в „ЛГ“ опубликован список лауреатов лит. премий-84, в том числе и я — премия им. К. Симонова за роман „Кронштадт“. Сподобился старик Войскунский на 62-м году жизни.

С интересом читаю рукопись Стругацких — новую повесть „Хромая судьба“, выданную мне Аркадием. Сильная, неординарная проза. Молодцы! (Войскунский немногим давал такие оценки. — А.С.).

А моя новая повесть — военная, о Ханко, — идёт туго. Всё ещё обдумываю. Поворачиваю так и этак сюжет, характеры… новые действующие лица вдруг возникают и требуют к себе внимания…

Опять звонил режиссёр Борецкий, просил всё же написать либретто на „Экипаж „Меконга““. Кажется, придётся сделать». (Кого только ни собирался экранизировать Юрий Борецкий! — А.С.).

26 марта.

«Главный погромщик в литературе — Госкомиздат, на этот раз всесоюзный („стукалинский“) учинил новый разгром фантастики. На днях на большом совещании редакторов издательств, издающих НФ („Мир“, „Мол. гвардия“, Детгиз, „Знание“), сделал доклад некто Сахаров, гл. редактор управления художественной литературы — как говорят, мрачный тип, антисемит, делающий себе карьеру поисками крамолы. Привёл в качестве образца четыре „произведения“: „Фантастику-80“ (на редкость серый сборник), „Вечное солнце“ (сборник дореволюционной вроде-бы-фантастики), „Здравствуй, галактика“ Рыбина (вздор, по поводу которого была реплика в „ЛГ“) и книгу В. Щербакова, забыл название, — всё это, конечно, издано в „Мол. гвардии“, где оный Щербаков состоит завотделом фантастики. Затем Сахаров подверг критике выпуски „НФ“ издательства „Знание“ — против них-то и был направлен главный удар, а точнее — против нас, писателей, сотрудничающих со „Знанием“. Им, этим подонкам, друзьям Ю. Медведева… прямо-таки глаза колет состав редколлегии „НФ“ в „Знании“.

Критика была, естественно, высосана из пальца: якобы неопределённость идейных позиций в повести Ларионовой, в рассказе Биленкина „Париж стоит мессы“, в очерке Гакова о роботах в фантастике. Поскольку две последних вещи были в моём, 23-м выпуске, был упомянут и я как составитель. Подвергся дурацким нападкам „Пикник на обочине“ Стругацких, напечатанный в книге „Неназначенные встречи“, вышедшей в „Мол. гвардии“ вопреки воле издателей (Аркадий не раз обращался в ЦК): дескать, неолуддизм, осмеяние НТР и т. п. глупости. Выводы сделаны далеко идущие: сосредоточить издание НФ в „Молодой гвардии“, а в других издательствах („Мир“, „Знание“, Детгиз) — прекратить. Так-то. Не припомню подобных разгромов фантастики. И даже удивляюсь: как „стукалинцы“ на такое решились.

Ну, Биленкин с Ковальчуком составили письмо Зимянину, вчера я его прочёл и подписал. Кроме нас троих подписал и Аркадий…

…Скучно всё это, джентльмены. В сущности, дрянная и пошлая игра».

11 апреля.

«…В „Технике — молодежи“ изрядный скандал. Захарченко во № 2 журнала начал печатать новый роман А. Кларка „Космическая одиссея — 2001“. И вдруг обнаружили: все советские члены смешанного советско-американского экипажа звездолёта носят имена и фамилии видных диссидентов. Болван Захарченко не рюхнулся. № 3 журнала, где шло продолжение, весь пошёл под нож. А Захарченко — снят решением секретариата ЦК — не комсомола, а КПСС! Снят и зав. отделом литературы „ТМ“ Пухов. Так Кларк подложил свинью Базилю. Это очень хорошо, что слетел краснобай Захарченко…».

В те годы начинает активно и регулярно (каждый месяц за исключением летних) собираться московский семинар фантастов. АН не ведёт его, но он периодически там присутствует, сначала в ЦДЛ, в зале над рестораном, где обычно проводились заседания комиссии по фантастике, потом — в «подвале у Романа», то есть в редакции журнала «Знание — сила», в переулочке за Театром кукол.

Точную дату первого заседания, как и вообще всё о московском семинаре молодых фантастов, безусловно, лучше других знает Виталий Бабенко, наш бессменный староста на протяжении всех одиннадцати лет. Надеюсь, когда-нибудь он опубликует эти интереснейшие архивы, а пока мы располагаем только воспоминаниями Алана Кубатиева (именно его обсуждали на первом семинаре в июне 1979-го):

«Аркадий Натаныч прокашлялся теперь академически и смолк. Выдержав красивую паузу, он спросил — меня:

— Какой это у вас рассказ? По счёту, я хочу сказать?

Речь шла о „Книгопродавце“. Это был мой третий рассказ. Не знаю почему, но я соврал.

— Пятый, — сказал я, вспотев.

Аркадий Натаныч опять удержал паузу. Какая у него была чудесно неправильная фонетика! „С“ он говорил, почти как английское „th“.

— Еthли б мы th братом написали не пятый, а пятьдесят пятый такой раthказ, мы могли бы гордиться, — величаво сказал он.

<…> Конечно, я понимал, что это говорит очень добрый, очень пылкий и увлекающийся человек, и я ещё не знал, сколько людей будут меня потом ненавидеть только за эту фразу. Но, Боже мой!.. Как мне хотелось, чтобы это было правдой…».

Полагаю, что это и было правдой, хотя о доброжелательности АНа к начинающим ходили легенды. В данном случае смею утверждать, что, во-первых, Кубатиев очень талантлив, а во-вторых, уже тогда он, аспирант филфака МГУ, писал действительно профессиональнее ранних Стругацких. АН ещё не раз подчеркнет это в самых разных своих интервью 80-х годов. Время было такое — молодым прорываться было намного труднее, чем в оттепель. И получалось примерно, как с евреями в черте оседлости: чтобы выйти в большой мир, требовались и ум, и талант, и упорство, и конечно, навыки, ремесло. Они все тогда были такими юными профессионалами — эти первые «семинаристы», считавшие своими учителями АБС.

В письме брату АН пишет о девяти молодых участниках на первом заседании в ЦДЛ. Могу с уверенностью назвать семь фамилий: Бабенко, Гопман, Ковальчук, Покровский, Руденко, Кубатиев, Силецкий. Если кто-то подскажет двух оставшихся, буду признателен.

Второе, дошедшее до нас письменное свидетельство московской семинарской жизни — это не однажды опубликованная расшифровка исторического заседания 17 марта 1982 года, точнее специальной встречи с классиком — коллективного интервью, как назвал его Виталий Бабенко. Конечно, там было много вопросов: и по секретам мастерства, и по биографии АНа, и просто по мучившим кого-то загадкам, связанным с отдельными произведениями АБС, но главное, сам того не желая, АН сформулировал для молодых по существу программу лет на десять вперёд. Если бы кто-то ещё мог знать, какими будут эти десять лет…

Когда читаешь это интервью сегодня, невольно обращаешь внимание на упорство, с которым Борис Руденко дважды под разным соусом пытается вытянуть из АНа, а не писал ли он вместе с БНом какую-нибудь вещь, абсолютно не проходимую. И классик на голубом глазу дважды поклянётся, что не было такого. И это при том, что помимо «Града обреченного» уже написана в стол и «Хромая судьба». Говорю я об этом лишь для того, чтобы ещё раз напомнить, какое было время, какая допускалась степень откровенности. Из присутствующих на той встрече о «Граде» знали Войскунский, Гуревич, Биленкин, Подольный, из молодых — только Ковальчук и Бабенко. О «Хромой судьбе» — наверно, и того меньше.

Примерно тогда же АН давал интервью знаменитому ныне Виталию Третьякову, долгие годы возглавлявшему «Независимую газету», а тогда корреспонденту «Московских новостей». Он был талантливым журналистом и вопросики задавал, скажем прямо, провокационные для брежневских времен. Но АН — тертый калач, — держался молодцом, и вот вам ещё один уровень откровенности, сниженный уже до минимальной отметки:

«— В Советском Союзе сейчас работают около двухсот фантастов третьего поколения, если считать от Ивана Ефремова, пишущих на хорошем литературном уровне. Во всяком случае гораздо лучше, чем мы с братом, когда начинали. А ведь первая наша рукопись была опубликована сразу. Конечно, не все пишут одинаково хорошо. Но есть десятки имен, которые украсили бы собой любую литературу. Назову хотя бы И. Варшавского и А. Громову (ныне покойных), В. Савченко и К. Булычёва, Г. Прашкевича и Г. Альтова, Е. Войскунского… Кстати, на Западе не так уж много фантастов очень высокого класса. Я бы мог назвать лишь несколько имен писателей действительно замечательных: Урсула Ле Гуин, Курт Воннегут, Рэй Брэдбери, Кобо Абэ, Теодор Старджон, ну ещё двоих-троих.

— Но ведь там выхолит огромный поток фантастической литературы…

— О космических войнах и всяких чудовищах?.. Это не фантастика. Это аттракцион, перенесение в космос или будущее современных ужасов, войн — что наиболее печально — и прочей ерунды. Фантастика, как и любое иное явление культуры, должна отражать стремление человечества к миру, счастью, совершенству. Поэтому я и не люблю западной фантастики в её массе.

— Значит, не считая себя специалистом по будущему, вы именно в понимании будущего расходитесь с большинством западных фантастов?

— Это естественно. Я сын своего отца, своего времени, своего народа. Никогда не сомневался в правильности коммунистических идей, хотя я и не член партии. Я впитал их с детства. Позднее, во время учёбы и самостоятельно, я познакомился с другими философскими системами. Ни одна из них не удовлетворяет меня так, как коммунизм. Ну и, кроме того, я основываюсь на собственном восприятии жизни. В нашем обществе, несмотря на некоторые недостатки, я вижу то здоровое, святое, если хотите, что делает человека человеком. У нас считается неприличным не работать. А ведь коммунизм — это занятие для всех голов и для всех рук. Коммунизм не представляется мне розовым бытом и самоуспокоенностью. Его будут сотрясать проблемы, которые человек будет решать.

— Вы имеете возможность писать обо всем, что хотите?

— Я понимаю, чем вызван этот вопрос. Так вот, если говорят, что советские писатели пишут то, что им приказывают или заказывают, — это чепуха. Мы с братом по крайней мере пишем то, о чем хотим.

— Тем не менее литературные критики частенько высказываются отрицательно о произведениях Стругацких…

— Нас с братом чаще всего ругают за стиль, усложненность наших повестей. Я, в отличие от иных критиков, люблю многих писателей, противоположных мне по стилю, пишущих в реалистической манере. Люблю, ценю, глубоко уважаю Даниила Гранина, Фёдора Абрамова, Булата Окуджаву… Но лично для меня точка зрения домового (хотя домовых и не существует) на мир интереснее, чем точка зрения обычного жильца дома. А раз мне так интереснее, я так и пишу».

В этих ответах добрая половина неправды. Или как раз лучше сказать, что это половина — злая?

Итак, на семинарах, коих состоялось в Москве около сотни, АН был всего-то раз пять или шесть — не больше. Зато он частенько встречается с молодыми фантастами у себя дома или у них, в неформальной обстановке. Ковальчук становится при «генерале» Стругацком этаким адъютантом. Что любопытно, Миша был одним из немногих в своём поколении, кто называл АНа на «ты». А соавтор Ковальчука Володя Гопман удостоился чести принимать классика у себя на дне рождения 31 мая 1981 года.

Праздник вышел славный, удовольствие от общения получилось, вне всяких сомнений, взаимным. Не только молодые писатели — Боря Руденко, Володя Покровский, Виталий Бабенко чувствовали себя просто счастливыми. (АН — это был настоящий водопад шуток, воспоминаний, литературных анекдотов, эпизодов из армейского прошлого, реминисценций из японской литературы…) Но и сам мэтр не считал для себя вечер потерянным. Он искренне симпатизировал молодым. И был у него такой грех — любил он чувствовать себя знаменитым, почитаемым, обожаемым. Тем более что в прежние годы совсем не был избалован этим.

Интересный вышел разговор о переезде в Ленинград, запомнившийся всем, потому что ребята встревожились: как же так? Неужели осиротеем?

А решение было принято в апреле на семейном совете у АНа.

Ещё за месяц до этого АН писал в грустном письме Гене Прашкевичу в марте 1981-го:

«Борис, кажется, оправился от инфаркта, сегодня должен был отбыть из больницы в санаторий, ещё месяц — и, возможно, начнём снова встречаться для работы. Хотя где встречаться… Живу вчетвером с малышом в двухкомнатной, сам понимаешь, каково это. Но Бог милостив, что-нибудь придумаем. Главное, оба мы с Борисом уже старые больные клячи, в Доме творчества работать боязно — без жены, чтобы присматривала за здоровьем, насчёт возможных приступов и т. д.».

И вот семья признала, что нет для них ничего важнее совместной работы АБС, а возраст и здоровье делают регулярные поездки всё более утомительными. Честолюбивых замыслов, связанных с какой-то общественной карьерой, у АНа не было, а сентиментальные соображения тем более не мешали — Москва так и не стала для него родной за все эти годы.

Тогда же, в апреле, был найден и конкретный вариант квартиры — понятно, попросторнее московской — и Маша ездила в Ленинград квартиру эту смотреть и с тетей Адой советоваться.

Так что по состоянию дел на конец мая переезд был более чем реальным. Но, забегая чуть вперед, сообщим, что не впервые обсуждавшиеся планы переезда рухнули в очередной и, наверно, уже в последний раз довольно скоро.

15 июня БН пишет брату ещё с надеждой:

«Тут при слухе о твоем переезде все страшно оживились и начали строить планы. Я имею в виду собратьев по секции во главе с Евгением Павловичем. Я, правда, все их восторги сразу же охладил, сказавши, что всё это вилами по воде… Разумеется, мне не поверили. Представляю, какое разочарованное „У-у-у!“ сейчас раздастся!

А может, ты всё-таки потом соберешься с духом и займешься этим делом снова — не спеша, спокойненько, хладнокровно… Как врач советовал моему соседу по палате: „Половой акт? Да, можно… Но, знаете ли, так — спокойно, без эмоций…“ Съехаться бы надо. Это, понимаешь ли, объективная необходимость».

А через неделю, 22-го, АН, по существу, уже хоронит эту идею:

«Насчёт нашего переезда в Ленинград. Объективная-то она необходимость есть, да мне её не одолеть. Здоровье, братец, не то. А я понюхал здесь, чем это пахнет — контейнеры, упаковки, да там ещё ремонт, да здесь ещё бумаги грязные всякие, и жаждущие хари… Нет, не судьба».

И, заметьте, последний, но явно решающий аргумент — «жаждущие хари». Уехать — означало бы сдаться, уступить врагам и бросить на произвол судьбы талантливых молодых ребят, ну вот хотя бы этих, собравшихся на дне рождения у Володи Гопмана…

О чем ещё говорили в тот день? Ну, конечно, о закончившейся месяц назад «Аэлите». Это было значительное событие.

24 апреля АН улетел в Свердловск — принять участие в первом советском «коне» (конвенте). Собственно, тогда его ещё не называли коном — эта американская терминология появилась позже. А тогда просто СП РСФСР, Совет по фантастике и журнал «Уральский следопыт» учредили первую в стране литературную премию по фантастике и дали ей имя, позаимствованное у столь любимого Стругацкими Алексея Толстого — «Аэлита». О том, кому и как была вручена премия, хочется рассказать подробно, изложив исторические события со слов не только очевидца, но и главного организатора первой «Аэлиты» — Станислава Мешавкина.

Идея «Аэлиты» пробивалась долго и мучительно. Просто удивительно, что в те глухие годы её вообще разрешили провести. Ещё удивительнее, что удалось сделать премию и праздник фантастики ежегодными. В Москве этим занимался энергичный председатель Совета по фантастике Сергей Абрамов, в Свердловске — ещё более энергичный главный редактор журнала «Уральский следопыт» Станислав Мешавкин. Наконец, всё определилось: статус «Аэлиты», её первые лауреаты — Казанцев и братья Стругацкие. К сожалению, БН не смог приехать после инфаркта. Был только АН.

Гости съехались 24-го, поздно вечером. На другой день Мешавкин отправился в гостиницу с визитом вежливости. С обоими лауреатами до этого он не был лично знаком, хотя, естественно, знал, что их отношения трудно назвать дружескими. Ему предстояла нелёгкая роль. Беседа с Александром Петровичем носила преимущественно светский характер. Когда речь зашла о ресторане, он тактично намекнул, что даёт обед как лауреат, и, вынув бумажник, отсчитал купюры. Мешавкин, внутренне стыдясь, порадовался: у организаторов каждый рубль был на счету.

Поднялся этажом выше, к Стругацкому, сообщил о предложении Казанцева. АН отреагировал мгновенно:

— А когда я смогу дать обед? Ведь мы с Борисом тоже лауреаты?

Был такой нюанс: вручались две «Аэлиты» равного достоинства — так задумали. Но два званых обеда в программу, согласованную с обкомом, никак не вписывались. АН нахмурился:

— Так дело не пойдёт! Вы ставите меня в крайне нелепую ситуацию: Казанцев кормит меня обедом, а я его — нет!

Но тут же сам и нашёл выход:

— Значит, так. Прошу вас передать Александру Петровичу, что сегодняшний обед дают лауреатЫ, подчеркиваю, не один, а все трое. Сколько с меня причитается?

Делать нечего — Мешавкин опять поплёлся к Казанцеву. Тот не порадовался, конечно, но вынужден был признать справедливость доводов и сказал:

— Я только очень прошу вас быть хозяином стола и первым произнести тост. Вы же знаете экспансивность натуры Аркадия Натановича.

Мешавкин, если честно, тогда ещё не знал. Но уже догадывался, что обед предстоит веселый, если два писателя-москвича общаются только через посредника. А так хотелось праздника, ради которого потратили столько сил и времени. Неужели всё будет испорчено из-за борьбы самолюбий двух мэтров?

И вот, все в сборе, Мешавкин на председательском месте нервно повторяет про себя первые слова столь ответственного тоста, малейшая ошибка — и всё, конфликт, скандал! И не успевает Станислав даже привстать со стула, как поднимается рывком Стругацкий с рюмкой коньяка в руке, решительный и непоколебимый, как скала.

— Вы позволите?

В глазах Казанцева собачья тоска и укоризна: «Ну, что же вы? А я предупреждал…» Мешавкин готов был провалиться, но вместо этого просто кивнул. Воцарилась нереальная тишина.

— Я был тогда пацаном, — начал АН бархатным голосом, — но до сих пор помню, с каким нетерпением ждал звонка, а нередко и убегал с последнего урока, потому что в обед домой приносили с почтой «Пионерскую правду», а в ней — «Пылающий остров» с продолжением. Понимаете? Меня снедало нетерпение: что дальше, что дальше?

Тут АН блеснул своей памятью — приводил мельчайшие детали, а если вдруг забывал, поворачивался к Казанцеву, и тот растерянно и тихо подсказывал ему. Тоска во взоре Александра Петровича медленно сменялась почти детской радостью, и воздух над столом, казалось затвердевший от напряжения, вновь шелестел и позвякивал естественными звуками.

В эту самую минуту Мешавкин и понял до конца, кто такой Стругацкий. Все его с братом книги он давно знал почти наизусть. Теперь он узнал Стругацкого-человека. И они быстро стали друзьями. Перешли на «ты», и это была не фамильярность, а дружеская норма общения.

Если бы Мешавкин ещё знал тогда, на какие подлости способен Казанцев, сколько здоровья, сколько лет жизни украл он в самом буквальном смысле у АБС — наверное, он бы ещё выше оценил уникальное благородство АНа. А может, догадывался всё-таки? Да нет, судя по тону, воспоминаний даже одиннадцать лет спустя… Какая-то всеобщая радость примирения, какая-то «борьба самолюбий» — это ж надо было такое сказануть! У них была борьба за выживание, причём, с одной стороны, жертвы режима, а с другой — его исполнительные слуги, самодовольные безжалостные палачи (не говоря уже об очевидной разнице дарований). Нет, конечно, времена были тяжёлые, застойные. Страшненькие были времена. Всем и всё диктовал обком, а тому ЦК, но вряд ли именно ЦК потребовал поставить их рядом, на одну ступеньку — Казанцева и АБС — мелко это даже для обкома. Допускаю, что какая-нибудь местная или московская писательская сволочь из особо натасканных не позволила дать премию сомнительным АБС за полуантисоветскую повесть «Жук в муравейнике», не уравновесив эту премию такой же, выданной за вклад правоверному Казанцеву. Допускаю. Но вместе с тем чувствую и даже знаю, что и сам Мешавкин, и молодые фантасты, и тем более фэны не ведали, что творят… Но вернёмся в апрельский Свердловск 1981-го. В заключение своего тоста АН поднял рюмку за патриарха советской фантастики, а Казанцев в ответной речи поднатужился и сумел найти хвалебные слова о книгах АБС. Конечно, он следил за их творчеством — а как же иначе! — он эти книги всегда с лупой читал. Просто до этого либо отмалчивался, либо ядовитой слюной плевался, либо доносы строчил, а тут жизнь заставила — и выдал вполне вразумительные комплименты. Не моргнув глазом, заявил, что всегда приветствовал новую волну советской фантастики, и даже сына приплёл — морского офицера и поклонника Стругацких, давно мечтавшего о книге с автографом. И тогда АН вспомнил свою встречу с «патриархом» двадцать лет назад, на следующий день после полёта Гагарина, и решил не поскупиться на «что-нибудь из своего барахла» и подписал старику для сына какой-то сборник АБС. Никто не запомнил, какой именно.

На пресс-конференции оба лауреата были в ударе — коньяк и первая в СССР премия по фантастике сделали своё дело. Всё-таки приятно получить заслуженную награду и видеть сотни сверкающих восхищённых глаз. Это дорогого стоит, даже на пару с Казанцевым. Да чёрт с ним, в конце концов. Будем же выше этого! АБС умели быть выше всего.

Вот что написал Мешавкин в заключение своих воспоминаний (заметьте, в 1992 году, без всякой оглядки на обком, которого уже не было):

«Произошла на радость почитателям НФ стыковка поколений, двух крупных писателей, каждый из которых, в меру таланта, вписал своё имя в историю советской фантастики. Воспроизводимый журналом снимок документально свидетельствует: лауреаты не позируют, сидя рядком да ладком, им уютно вместе, они улыбаются».

А вот что можно прочесть в письме АНа, отправленном брату в Ленинград ещё за неделю до отлёта:

«Насчёт премии сообщил мне лично Сергей Абрамов, и уж извивался он, как поганая ужака под вилами, и я всё не понимал, в чём дело, пока не открылось с его слов, что есть и ещё одна премия, и её получил А.П. Казанцев „за заслуги перед советской фантастикой“. Я-то по малоумию сказал было, что мне-то де какое дело, но потом сообразил, что придётся при получении стоять с ним рядом и ухмыляться и ещё жать ему руку… тьфу. Ну, ничего не попишешь».

Ну и для полной ясности освежим в памяти известные страницы из повести «Хромая судьба», к 1992 году переизданной уже не раз и не два:

«По правой стене коридорчика поставлено было несколько стульев, и на одном из них, скрючившись в три погибели и опираясь ладонями на роскошный, хоть и потёртый бювар, торчком поставленный на острые коленки, сидел сам Гнойный Прыщ собственной персоной.

При виде его у меня, как всегда, холодок зашевелился под ключицами, и, как всегда, я подумал: „Это надо же, жив! Опять жив!“

<…>…Все эти мрачные и отвратительные герои жутких слухов, чёрных эпиграмм и кровавых легенд обитают не в каком-то абстрактном пространстве анекдотов, чёрта с два! Вон один сидит за соседним столиком, порядочно уже захорошевший, — добродушно бранясь, вылавливает из солянки маслину. А тот, прихрамывая на поражённую артритом ногу, спускается навстречу по беломраморной лестнице. А этот вот кругленький, вечно потный, азартно мотается по коридорам Моссовета, размахивая списком писателей, нуждающихся в жилплощади…

<…> Как относиться к этим людям, которые по всем принятым мною нравственным и моральным правилам являются преступниками; хуже того — палачами; хуже того — предателями! <…>

Они ходили среди нас с руками по локоть в крови, с памятью, гноящейся невообразимыми подробностями, с придушенной или даже насмерть задавленной совестью, — наследники вымороченных квартир, вымороченных рукописей, вымороченных постов. И мы не знали, как с ними поступать. <…>…Казалось, пройдёт год-другой, и они окончательно исчезнут в пучине истории и сам собою отпадёт вопрос, подавать им руку при встрече или демонстративно отворачиваться…

Но прошёл год и прошёл другой, и как-то неуловимо всё переменилось. Действительно, кое-кто из них ушёл в тень, но в большинстве своём они и не думали исчезать в каких-то там пучинах. Как ни в чём не бывало, они, добродушно бранясь, вылавливали из солянки маслины, спешили, прихрамывая, по мраморным лестницам на заседания, азартно мотались по коридорам высоких инстанций, размахивая списками, ими же составленными и ими же утверждёнными. В пучине истории пошли исчезать чёрные эпиграммы и кровавые легенды, а герои их, утратив при рассмотрении в упор какой бы то ни было хрестоматийный антиглянец, вновь неотличимо смешались с прочими элементами окружающей среды, отличаясь от нас разве что возрастом, связями и чётким пониманием того, что сейчас своевременно, а что несвоевременно.

И пошли мы выбивать из них путёвки, единовременные ссуды, жаловаться им на издательский произвол, писать на них снисходительные рецензии, заручаться их поддержкой на всевозможных комиссиях, и диким показался бы уже вопрос, надо ли при встрече подать руку товарищу имяреку. Ах, он в таком-то году обрёк на безвестную гибель Иванова, Петрова и двух Рабиновичей? Слушайте, бросьте, о ком этого не говорят? Половина нашего старичья обвиняет в такого рода грешках другую половину, и, скорее всего, обе половины правы. Надоело. Нынешние, что ли, лучше? <…>

Этот мерзкий старик, что сидел через два стула от меня, мог сделать со мной всё. Написать. Намекнуть. Выразить недоумение. Или уверенность. Эта тварь представлялась мне рудиментом совсем другой эпохи. Или совсем других условий существования. Ты перешёл улицу на красный свет — и тварь откусывает тебе ноги. Ты вставил в рукопись неуместное слово — и тварь откусывает тебе руки. Ты выиграл по облигации — и тварь откусывает тебе голову. Ты абсолютно беззащитен перед нею, потому что не знаешь и никогда не узнаешь законов её охоты и целей её существования…».

Да, конечно, образ, как всегда, собирательный. Есть в нём что-то и от Немцова, и от Сытина, и от Тушкана… Или от кого там ещё? Сегодня этих имён всё равно никто не помнит. А вот Казанцева в Гнойном Прыще узнали тогда многие, и не о чем тут дискутировать. Цитата, конечно, длинная получилась при всех сокращениях, но без неё — никак: лучше АБС всё равно не скажешь об этом. А сказать надо было, ох, как надо! Особенно сейчас, когда молодые в истории ельцинских 90-х путаются, какой уж там сталинизм! «Отец народов» у них размещается где-то между Иваном Грозным и Петром Великим.

Стругацких надо чаще перечитывать, чтобы порядок в голове наводить.

А история отношений АБС и Казанцева была богатой, но, в общем, однообразной. Обо всех конфликтах вспоминать точно не стоит. Расскажем о наиболее ярких моментах.

Взаимное неприятие автора и редактора, возникшее при первом знакомстве, быстро переросло в откровенное противостояние поколений и мировоззрений.

Взять хотя бы знаменитое расширенное совещание секции фантастики в ЦДЛ в конце марта далёкого 1963 года, когда на волне хрущёвских нападок на творческую интеллигенцию, оживились все сталинские недобитки. Это именно тогда Казанцев ухитрился назвать еврея Альтова «фашистом» за его некорректное отношение к постулатам Эйнштейна. АН не выдержал и, преодолевая страх, кинулся в бой. И бой был выигран. Только Казанцев не успокоился и в том же году рвался написать разгромную статью про Альтова и Журавлёву, предлагал, как всегда, Ефремову поучаствовать, а тот, как всегда, отказался.

А дальше в письмах АНа (одно письмо БНа — помечено отдельно) открывается нашему взору такая мозаика мелких и крупных пакостей:

«8.12.64 — Были в гостях у Ивана Антоновича. Он посещал Казанцева, Казанцев тяжело болеет и точит на нас чудовищный клык — обвинение в издевательстве над священными фольклорными реликвиями русского народа, хотел писать статью, но Ефремов его отговорил, намекнув, что он станет посмешищем на весь Союз».

«05.07.65 — Казанцев прислал в „Известия“ письмо „О странной позиции изд-ва „Молодая гвардия““, в каковом письме обвиняет изд-во в уклонении от курса советской фантастики и в сплачивании вокруг себя молодых литераторов, пишущих в подражание худшим западным образцам и в большинстве нерусской национальности».

«14.01.66 — …Ким (Роман Николаевич. — А.С.) говорил, что Казанцева предупредили на партбюро за страсть к доносам. Но это ещё не проверено. Нравится мне наша московская организация».

«16.05.66 — От Казанцева ничего не слышно, если не считать нового доноса относительно зарубежной фантастики в Б-ке мировой фантастики. Уже опять мылили холку издательству. Но вряд ли Казанцев на этом успокоится. Он где-то за кулисами готовит новую пакость».

«05.06.66 — Позавчера состоялось отчётно-перевыборное собрание творческого объединения прозы Московского отделения Союза писателей, и меня выдвинули кандидатом, а затем избрали членом этого бюро 252 голосами против 50. Вот так. Прочувствовал? Если да, то продолжаю…».

Казанцев при этом орал не своим голосом, что он решительно протестует, что Стругацкий скомпрометировал себя идеологически порочными книгами, что о Стругацких, наконец, есть специальное постановление ЦК ВЛКСМ!

В тот раз он проиграл, хотя постановление и в самом деле было.

«9.01.71 (пишет БН) — Мееров был в декабре у Казанцева. Казанцев помнит Ал. Ал-ча ещё по „Защите-240“, а потому считает своим. Много было разговоров о том, что „вот мы с вами понимаем фантастику, а эти, новые, братья всякие, только всё изгадили…“».

И, наконец:

«19.06.76 — Стало известно, что Казанцев и Колпаков написали чудовищно мракобесные доносы в „Правду“ самому Зимянину (в то время — главный редактор первой газеты страны и без пяти минут секретарь большого ЦК. — А.С.). Суть — сионисты в фантастике заедают православных, с одной стороны, а с другой — интеллектуалы отлучают от издательств партийных. Бред, но отвратно».

По-моему, достаточно. Казанцев шёл в ногу со временем: статьи и выступления на собраниях всё чаще заменялись телефонными звонками наверх и письменными доносами. В общем, к моменту трогательного «братания» в апреле 1981-го отношения его с АБС были уже именно такими, как описано в «Хромой судьбе». Кстати, до плотной работы над ней оставалось тогда меньше года.

Эту повесть не принято зачислять не только в первую тройку, но даже в первую десятку книг АБС. Понятно. Она — первая, да по существу, и единственная их нефантастическая книга. Повесть о фантасте. Фантастические сюжеты только разбросаны по ней в изобилии — не реализован ни один. Но я люблю эту повесть как-то особенно нежно именно за этот её «сугубый реализм» и прозу жизни — Прозу с большой буквы. И ценю её саму по себе безо всяких вложений. Мне даже фрагменты из «Града обреченного» (по журнальному варианту) были там не нужны. Вполне самодостаточная вещь. А уж «Гадких лебедей», тем паче, не могу и не хочу смешивать с печальной историей Феликса Сорокина. «Хромая судьба» — это уникальная и, безусловно, удачная попытка АБС написать автобиографическую повесть. Правда, суженная до биографии одного АНа и потому единственная у них, где хоть краем глаза читатель видит Москву. Подметил это Михаил Шавшин из группы «Людены», а я прочёл и не поверил ему. Да что я — сам БН удивился, но теперь уже многие разобрались: Москвы больше нет нигде, только упоминания топонима, а так — ни описаний, ни воспоминаний, ни тем более сюжетов, развернувшихся на улицах столицы. Вот какая уникальная повесть. И сочинялась она долго-долго.

Идея — сначала в виде пьесы про заимствованную у Акутагавы Мензуру Зоили, она же Изпитал (измеритель писательского таланта) — впервые мелькнула ещё в ноябре 1971-го в Комарове, когда заканчивали «Пикник». Потом подвёрстывались к этому замыслу и война с «МГ» в реальных фактах и документах, и желание сделать вещь очередным продолжением «Понедельника», и «Охота на василиска» — погоня за человеком, которого было опасно обижать, и сюжет об эликсире бессмертия, так и застрявший в повести изящным осколочком… Примерно к концу 1980 года все эти раздумья и метания перерастают в решимость писать и опять, как «Град», без всякой надежды на публикацию. Что ж, не привыкать! Но… неласковый 1981-й спутает все планы. Только в октябре БН доедет до Москвы, где познакомится с доктором Черняковым, и доктор поставит ему полушутливый диагноз: «С сердцем всё в порядке — перед нами обыкновенный обожравшийся большой советский писатель». В этот приезд они ничего не напишут. Будут только обсуждать «Хромую судьбу», всё ещё называемую «Мензурой Зоили», а потом — закинутую Вайнерами идею сотворить в соавторстве (вчетвером!) фантастический детектив. Однако уже в январе 1982-го опять в Москве появляется новое рабочее название — «Торговцы псиной» — и начинается работа всерьёз.

Второй раунд состоится в феврале, третий — в марте, на апрель они сделают перерыв. А в мае уже будет закончен черновик. И всё это в Москве. Что ж, для данной вещи вполне логично, хотя на самом деле логика тут совсем другая — логика Елены Ильиничны. Вообще, со здоровьем у АНа всё более-менее сносно, за лето он дважды съездит пообщаться с читателями. В июне — в Горький, где ещё и запишется на местном телевидении для научно-популярного фильма «Тайна всех тайн» — о контакте с внеземным разумом, и в очередной раз нелицеприятно выскажется о вмешательстве инопланетян в наши проблемы. Кстати, примерно в это же время сочинялся и сценарий мультфильма о пришельцах. А в августе он по приглашению Общества любителей книги побывает в Саратове и в Энгельсе. Выступления пройдут при полном аншлаге, и вообще ему очень понравится тамошняя публика.

В начале осени АН вдруг расщедрится на редкую по длине запись в тетради дневника. И там так много интересных набросков и просто неординарных мыслей — грех сокращать хоть что-то!

«4.09.82 <…> Для ТП („Торговцы псиной“. — А.С.).

1. Реминисценции.

А. История первой любви.

Б. Эпизод с агрессивной глупостью (сортир и полковник Снегирёв) (очевидно, случай с дрожжами в канском сортире — в повесть эпизод, к сожалению, не вошёл. — А.С.).

В. Эпизод под Кингисеппом — убийство немца.

Г. Эпизод на Камчатке: увязшие в болоте танки, и танкисты уныло поют „А первой болванкой…“

2. Текущее чтение: Джеймс Клейвелл „Сегун“. <…> Книга неуклюжая, но интересная, множество ошибок, хотя автор и выразил благодарность ориенталистам.

3. Рассуждение о критике.

Ни как писателю, ни как читателю критика никогда и ничего мне не давала. Точнее, как писателю много вреда. По поводу „Новых сказок“: Желтобрыжейкин — „Сорокин-Воровкин настрекотал книжечку, редактор издал, вот и получилось обоим детишкам на молочишко…“ И Поросятников подхватил: „Чему учит Сорокин нашего молодого читателя?..“

Фонетически отвратные фамилии.

Маяковский: „Между писателем и читателем есть посредники, и вкус у этих посредников очень средненький“. Впрочем, это он, кажется, не о критиках, а об издателях. Всё равно верно.

4. О Рите надо упомянуть раньше. Однажды в порыве нежности и отчаяния: „Не надо писать книг, не надо рожать детей“.

5. Чачуа в подпитии, бряцая на гитаре и значительно поглядывая на захмелевшую Риту, поет: „Горела, падая, ракета, а от неё бежал расчёт…“ и „Скатертью, скатертью хлорциан стелется и забирается под противогаз…“

6. В связи с руководителем писательской организации: за всю жизнь не встречал ни одного начальника, к которому питал бы искреннее уважение. Разве что в училище зимой 43-го лейтенант, командир взвода, на лютом морозе с поднятыми ушами, ладный, лёгкий, зловещий. „Что вы ко мне как к спекулянту подходите? Что вы щуритесь, как коровья задница после случки?“ Он был из Бреста, один из немногих. Это о нашем председателе: принял делегацию писателей из Уругвая за делегацию писателей из Парагвая.

7. А вот создать бы такой аппарат — скажем, установить его в Бейруте под бомбами и снарядами, чтобы он транслировал на весь мир ужас, боль и отчаяние гибнущих, на стадионы, где вопят болельщики, на склады, где воруют кладовщики, в кабинеты к большим и малым бюрократам, — то-то все кинулись бы к посольствам, забросали бы окна камнями, забили бы бревнами в двери…

8. Мысли в метро: наверху началась война, термоядерные взрывы над Москвой, тьма, паника…

9. Кто правит судьбами мира: третьеразрядные актёры, недоучившиеся художники, несостоявшиеся поэты…

10. Меня ничто не удивит, я ожидаю всего, готов ко всему. То есть готов в том смысле, что приму с покорностью. Что угодно. Атомная война и убийство хулиганами дочери. Высадка марсиан и высылка из Москвы. Я только притворяюсь удивлённым, заинтересованным, испуганным или рассерженным. Таков ритуал, этого от меня ждут.

Гулял в дождь. Смотрел „Ураган“ (США). Выпивали с А. Черкасским и его женой Нелей».

На следующий день умер Илья Михайлович Ошанин. АН искренне считал тестя одним из лучших людей в своей жизни. У постели умирающего дедушки всю ночь просидела Маша.

К октябрю что-то изменилось в окружающем его пространстве, что-то смягчалось, безнадёга отступала.

8 октября он уезжает в Ленинград один, без Лены — работать над «Торговцами», которые уже через четыре дня станут «Хромой судьбой», обретут чудесный эпиграф из позднесредневекового Райдзана, найденный БНом в том же любимом красном томике японской поэзии, и, наконец, обработка черновика будет закончена.

В тот же приезд делаются наброски под названием «Встреча со Странниками». Понятно: это уже «Волны гасят ветер».

17-го АН уезжает. Вскоре приезжает вновь, и 24 ноября повесть будет закончена в чистовике, насколько вообще может быть закончена повесть, написанная в стол, тем более такая — о времени, о себе, о самых последних событиях.

Есть одна загадка в повести, которая для многих так и осталась неразрешенной, хотя авторы не раз давали по этому поводу объяснения — почему именно Булгаков стал для них символом верховного судьи в литературе, почему именно он держит в руках пресловутую «мензуру». Виталий Бабенко как-то даже спорил с АНом, доказывая ему, что этот пиетет неуместен: «Аркадий Натанович, да вы же вровень с ним, с Михаилом Афанасьевичем! Зачем же голову задирать?» А Стругацкий пыхтел в усы и говорил: «Ты ничего не понимаешь, Виталька, ничего ты не понимаешь…».

Задал и я свой вопрос об этом, уже БНу. Вот что он ответил:

«Впервые мне дали почитать Булгакова ещё в университете. Ни „Роковые яйца“, ни „Дьяволиада“ на меня, помнится, впечатления не произвели, хотя считались в те времена почти запретными. А может быть, именно поэтому — ведь я был правоверным комсомольцем. „Собачье сердце“ я прочитал уже в середине 60-х, в самиздате, и теперь оказался способен оценить Михаила Афанасьевича по достоинству, но настоящее обожание пришло, естественно, после „Мастера и Маргариты“ и, в особенности, после „Театрального романа“. Наша с АНом оценка Булгакова совпадала на сто процентов, разве что он больше, чем я, ценил „Белую гвардию“, но ведь и я её любил тоже, только поменьше — многое в ней мне казалось лишним (да и сейчас кажется — только что перечитал). Булгаков для нас был не просто великолепным писателем, носителем и источником лучшего в современной России языка (вместе с А. Толстым), — он был ещё и символом, кумиром, этическим образцом целой эпохи (чего никак нельзя было сказать об А. Толстом). Пушкин велик и любим, но — слишком далёк. Он — всё-таки Прошлое. Вечное, но Прошлое. Михаил же Афанасьевич — Настоящее. И даже в каком-то смысле Будущее. Он — существенная часть реальной жизни… Впрочем, всё это лишь слова, плохо передающие суть. А суть в том, что представить свою жизнь совсем без Булгакова я, разумеется, могу, но это будет — ущербная жизнь».

Закончив «Хромую судьбу», наверно, они оба догадывались, что к тексту ещё не раз и не два придётся вернуться — так, ради собственного удовольствия. Вряд ли могли они предположить, что уже через три года станут готовить рукопись к публикации.

Впрочем, учитывая, какую они написали следующую вещь, не удивлюсь, что и догадывались. Именно — догадывались, чувствовали, интуитивно, не логически. А предсказать, просчитать, спланировать перестройку не удалось никому.

Очень странное было время — начало 80-х. Рассказывая о нём, непрерывно сбиваешься с хронологии, словно и не было у него никакой хронологии. Всё монотонно, одинаково, тоскливо. А если и происходили какие-то события, их было очень трудно привязывать к этому рыхлому времени, и сегодня, спустя годы, нелегко вспоминать, что случилось раньше, что позже.

Вернёмся назад, в 1981 год. Там была не только «Аэлита».

АНу мечталось вновь и вновь возвращаться на Дальний Восток к навсегда полюбившимся местам. Однако преодолеть десять тысяч километров — не совсем простая задача. И времени, и денег, и сил хватало для этого далеко не всякий раз. Приморье — не Ленинград и даже не Крым, чтобы каждое лето туда ездить. Вот и не сложилось в 1978-м, когда планировал. Потом совсем не до того стало. И вот в 1981-м — повезло, и сразу с двух сторон. В Находке проводился Тихоокеанский международный семинар, одним из организаторов которого был Владимир Петрович Лукин. Он и предложил оплатить АНу дорогу туда. Кто оплачивал в итоге, сейчас уже трудно установить, потому что одновременно с этим АН договорился с обществом «Знание», и они вдвоём с Мирером поехали читать лекции по вполне официальной путёвке от Бюро пропаганды. Взяли и жён с собою. А заодно повидали дочку Миреров Варю — она там практику проходила. Ну и конечно, встретили Лукина, и опять Городницкого, который прибыл по приглашению Лукина. В общем, весёлая получилась поездка с массой счастливых совпадений. И отдохнули хорошо, как в молодости — будто второе дыхание открылось.

Прилетели во Владивосток 16 августа, вечером по местному времени и разместились для начала в одноимённой гостинице, ну а потом сразу началось путешествие — длиною больше чем в месяц (20 сентября — в Москву). Мелькают в путевом блокнотике АНа всякие имена и названия: база «Восток», биостанция «Витязь», остров Попова, корабли «Витязь» и «Гидронавт», какая-то Радуга без комментариев (уж не планета ли?)… Сутки им дали на акклиматизацию, а потом писатели начали выступать: у геологов, океанологов, гидрологов, биологов и прочих местных учёных. Варя Мирер, например, работала лаборантом на биостанции «Витязь», изучала эмбриологию морских ежей, а конкретно занималась их оплодотворением — романтическое занятие, которое привело в восторг Стругацкого: «Мартышка! (так он её звал и маленькую, и взрослую) Ты, стало быть, работаешь самцом морского ежа?».

У АНа всю жизнь был огромный интерес ко всяким морским тварям, особенно к гигантским головоногим. Он всё допытывался у научного сотрудника Кирилла Несиса: «Неужели так-таки и не осталось ни одного гигантского древнего кальмара? Ну, может быть, всё же где-нибудь есть хоть один?» И был очень разочарован уверенно отрицательным ответом.

На побережье они жили в специальном уютном домике — своего рода элитной гостинице для важных персон — с большими комнатами, с камином. Подружились с водолазами из Владика, с увлечением слушали их подводные истории и анекдоты. Много купались — там были чудесные пустынные пляжи: белый песок, прозрачная вода, а вокруг скалы, сосны…

На их лекции-выступления народу приходило невероятно много. То есть практически все, кто там жил, и приходили: по триста — по четыреста человек, залы набивались битком. Это называется «окраинный эффект»: пруд пруди поклонников, истосковавшихся по общению и событиям (заметим в скобках, что у Стругацких и в Питере, и в Москве полупустых залов не было никогда). Но, конечно, окраинная публика — совершенно особенная. Там была одна девочка, переписавшая всё собрание АБС от руки и принёсшая АНу на автограф всю эту гору тетрадок. А другой их поклонник, совсем уже дедушка, наоборот, книжек у себя дома не держал: что прочтёт — с удовольствием, сразу передавал другому, но читал страшно много, и АБС тоже знал почти наизусть.

Лукина встретили, будучи на одном из островов. Владимир Петрович находился на катере, проплывавшем мимо и вычислил место пребывания классика. Рассмотрев в бинокль его массивную фигуру, Лукин очень гордился, что правильно указал капитану маршрут. АН стоял на берегу величественный и красивый, как Робинзон Крузо или капитан Грант. Катер не мог подойти ближе из-за мели, и тогда Владимир Петрович прыгнул и поплыл навстречу. Это было чертовски эффектно, они там поснимались на память. Жаль, что пока так и не удалось найти ни одной фотографии, хотя их многие помнят.

Забавным заключительным аккордом стало происшествие в день отлёта. Кто-то подарил АНу отличный охотничий нож, да уж больно длинное было лезвие, и погранцы в аэропорту сразу сказали: это, мол, боевой клинок, на борт нельзя с таким, положено конфисковать. И тогда АН прочёл им целую лекцию о холодном оружии: современном и старинном, европейском, русском и японском, и так заболтал товарищей в форме, что те сломались в итоге и шепнули: «Бог с вами. Проходите, писатели!».

А ещё в 1981 — м выходит довольно любопытная книжица — «Трудно быть богом» и «Хищные веши века» (по тексту издания в «МГ», но с новым оформлением) в бакинском издательстве «Азернешр». Войскунский помог в минуту жизни трудную, связал с полезными людьми ещё в конце 70-х, и дело тянулось, как водится. Год на книге стоит 1980-й, но экземпляры авторские добрались до АНа только уже в январе. Один такой он и подарил Алексею Вольдемаровичу с супругой. Необычна надпись на титуле:

«Любимым Шилейкам сию книгу скорби, скорбя душою, повергаю к стопам».

Книжечка страшноватая, конечно — на «газетке», с отвратительным качеством печати, в дрянном картонном переплёте и картинки соответствующие. Но разве это повод для скорби? Поводом для скорби было другое. Бакинские ребята, как, впрочем, и многие жители кавказских и закавказских республик, при любых властях сохраняли рыночную экономику, поэтому главным было для них — денег заработать. Вот и экономили на всём. К сожалению, чуточку перестарались — решили сэкономить даже на авторском гонораре. Заплатили меньше, чем написано в договоре, потом шарахнули второй тираж и за него решили не платить вообще (вот когда появлялись первые контрафактные тиражи!). Но не на таковских нарвались! Закалённые в боях с чиновниками АБС вступили в сражение-переписку и, кажется, выцарапали из азербайджанских издателей почти всё, что им полагалось.

Но какой был реальный тиражу этой полукустарно изданной книги, теперь уже не узнает никто. Я только помню, что как раз тогда активно заработал чёрный книжный рынок на Кузнецком мосту в Москве, и я туда регулярно захаживал. Добрых полгода я раз в неделю, не реже, встречался там с одним и тем же человеком, приносившим полный портфель экземпляров этого азербайджанского шедевра. Я покупал (по 10 рублей за экземпляр при номинале 1 рубль 40 копеек) кривоватые блёклые книжки на все деньги, какие у меня были, вначале обеспечил ими всех друзей, а потом создавал обменный фонд, за счёт которого заметно приблизился к цели — полному собранию АБС. Перечитывать любимые повести по этому изданию сегодня немыслимо, но, всякий раз беря его в руки, я с теплотой вспоминаю бакинских аферистов, подаривших радость стольким людям в те годы.

Очень странное время.

10 ноября 1982 года умер Брежнев. Помню ощущение тревоги и вместе с тем надежды. У нас ведь со сменой лидера всегда менялись и эпохи. Хуже уже некуда — значит, будет лучше. Не угадали. Получилось, как в анекдоте. Пессимист: «Хуже уже не будет…» — Оптимист: «Будет! Будет!» Видимо, как раз тогда и придумали. До рассвета было ещё два с половиной года. Но странным образом для АБС это были далеко не худшие времена.

Прямо тогда же, в 1982-м появилось и первое книжное издание «Жука в муравейнике» в лениздатовском сборнике «Белый камень Эрдени». И «Отель „У погибшего альпиниста“», наконец, удостоился книжного формата у себя на родине (после доброго десятка изданий за рубежом) — вышел в «Знании» симпатичным таким, очень западным на вид покетом и нормальным тиражом в сто тысяч.

«Жук», взбаламутивший всех ещё в журнальном варианте, вызвал теперь новую волну критики и дискуссий в КЛФ.

Наверно, ни о какой другой их книге не спорили так много, как об этой. Да и по сей день продолжают спорить. Многие друзья АБС обижались на беспросветный мрак (хоть и понимали, с чем он связан) и доказывали братьям, что нельзя так плохо относиться к собственноручно и собственноголовно созданному миру. Критики обрушились, понятное дело и на пессимизм, и на отход от канонов марксизма, соцреализма и всех прочих правильных измов в сторону измов неправильных. А что касается фэнов, которых было уже много по всей стране, и члены КЛФ уже называли себя фэнами — так эти спорили не о литературе — они, как правило, устраивали диспуты этические, по самой сути проблемы. Они пытались решить вопрос, прав или не прав Рудольф Сикорски, убивший Льва Абалкина, как будто от этого зависела их личная судьба, а то и судьба страны. И сегодня вдруг понимаешь, что в каком-то смысле так оно и было: судьба Советского Союза, судьба России зависела и зависит от того, как мы все сделаем этот выбор между интересами личности и интересами общества. И, что любопытно, при ответе на вопрос возникает не два, а три полюса: на двух крайних те, кто не видит, о чем тут спорить. Одни — потому что убеждены в приоритете интересов общества (тут и коммунисты, и монархисты, и фашисты, и технократы), другие — потому что не менее свято верят в приоритет личности (либералы, искренне верующие христиане, буддисты, романтики, поэты, идеалисты всякого рода). Но есть ещё третьи. Их много. Они ни в чём не убеждены и ни во что не верят, они только знают, что проблема безумно сложна, почти не разрешима. Но решать её надо, и они готовы этим заниматься.

Мне кажется, что сами АБС относятся именно к третьей категории. Именно поэтому (вкупе с высочайшим художественным уровнем повести) «Жук в муравейнике» и производит на всех до сих пор такое ошеломляющее впечатление.

Даже не знаю, с чем сравнивать финал «Жука» по силе его воздействия на читателя. Идеально выстроена вся последняя глава, а последний эпизод и, конечно, последняя фраза: «И тогда Майя Тойвовна Глумова закричала» — это стопроцентный нокаут.

Я очень хорошо помню своё ощущение после того, как дочитал последний абзац и отложил журнал в сторону. К этому моменту лишь одно чувство, пожалуй, владело мною почти безраздельно — огромное, безграничное сожаление о том, что я всё это узнал и вынужден теперь принимать в этом участие.

Я высказал именно такую мысль вслух, и мой умный, мой ироничный друг Лёша Денисов, прочитавший повесть раньше меня — он любую книгу брал первым, потому что читал быстрее — ядовито подколол:

— Ни в чём ты не будешь принимать участия, забудешь всё через день.

Наши отношения с Лёшей всю жизнь чем-то напоминают мне отношения Стаса Красногорова с Виконтом («Поиск предназначения»).

Но он оказался не прав. Ведь я-то, к сожалению, не был нормальным человеком. И я понимал, что с этой тайной на плечах мне ходить теперь до конца жизни. Что, прочитав повесть, я принял на себя ответственность, о которой не просил и в которой, право же, не нуждался. Что отныне я обязан принимать какие-то решения, а значит — должен теперь досконально понять хотя бы то, что уже понято до меня, а желательно и ещё больше. А значит — увязнуть в этой отвратительной тайне… И какую-то совсем детскую благодарность ощущал я к Стругацким, которые до последней своей книги старались удержать меня на краю этой тайны. И какое-то ещё более детское, почти капризное раздражение против них — за то, что всё-таки не удержали…

Я ни о чём не забыл через день. И через год не забыл. Я и сегодня помню это ни с чем не сравнимое ощущение от могучего вторжения придуманного Стругацкими мира в реальную жизнь. Я перечитывал «Жука в муравейнике» много раз. Я не нашёл ответа на вопрос.

А потом через пять долгих лет было продолжение — в тех же любимых журналах огромного формата. И «Волны» ужасно разочаровали меня. И ещё многих — таких же, как я. Мы-то, дураки, ждали конкретного сиквела с объяснением всех чудес и загадок, с продолжением жизненных линий старых знакомых персонажей, с ответами на так давно висящие вопросы. А это была просто ещё одна повесть о мире Полудня, сюжетно не имевшая никакого отношения к «Жуку», да ещё и написанная как-то уж слишком экспериментально — сплошные документы! А где проза-то, ёлы-палы?! Сама идея о том, что Странники — это не пришельцы, а людены, то есть люди на новом витке эволюции, мне скорее понравилась. Но, если честно, я бы, конечно, предпочел остановиться на гипотезе, что Странники на Земле — прогрессоры, она была бы конструктивнее для будущих продолжений. Не мог я тогда понять, что продолжений уже не будет! Понять не мог, но чувствовал, что выбранный авторами вариант финала подводил жирную и окончательную черту под миром Полудня. Это было слишком грустно, вот и раздражало, вот и разочаровывало. И уж тем более не мог я увидеть второго смысла, глубокого подтекста «Волн». Да и где мне было его увидеть, если не сумели даже ушлые редакторы и цензоры! Больше скажу: не разглядели тогда собственного подтекста и авторы. Впрочем, такое с ними и раньше случалось.

Начнём, однако, с редакторов и партийного начальства.

Вспоминает Г. Зеленко из журнала «Знание — сила»:

«— Немедленно прекратите печатание Стругацких! Немедленно! Со следующего номера! — сказало высокое начальствующее лицо, и другие начальники, присутствовавшие в его кабинете в обществе „Знание“, дружно закивали головами. (Журнал был тогда изданием общества.) — Но это ещё не всё. В следующем же номере вы должны перепечатать очень глубокую аналитическую статью из последнего номера журнала „Молодая гвардия“, где полному разгрому подвергнуто всё творчество Стругацких, в том числе и эта повесть (как они могут громить неопубликованную повесть, подумалось мне. — Г.З.), а также вы должны подготовить 2–3 письма читателей с гневным осуждением этой повести (речь шла о последнем совместном произведении Стругацких — „Волны гасят ветер“. — Г.З.). А ещё вы должны в том же номере опубликовать редакционную статью с признанием своих ошибок и объяснением, почему вы порываете со Стругацкими… Вы готовы принять решение немедленно? Здесь, у меня, чтобы я мог тут же доложить наверх?

Ох. Положение моё было незавидным, вокруг меня сидели четыре моих начальника из Общества. Но я сильно разозлился: давно уже не было таких хамских, бесцеремонных наездов на журнал. К тому же у меня был один козырь, слабый, но был. Однако начал я не с него.

— Со следующим номером ничего не выйдет. Почему? Потому что он давно подписан в печать, сделаны формы, и я не исключаю, что печать уже началась.

Главный начальник тут же снял трубку, доложил, узнал, что наверху всё это известно, и приказал перенести акцию на один номер вперед.

Тут мне пришлось выложить свой козырь.

— Такое решение я принять не могу. Повесть Стругацких принимал главный редактор (тогда им была Нина Сергеевна Филиппова), и отменять её решение я не вправе. А она сейчас — в отпуске.

Не буду описывать реакцию присутствующих. Мнения были разные, но сходились в одном: надо снимать.

То был конец июля 1985 года. Прошел месяц после назначения Александра Николаевича Яковлева секретарем ЦК КПСС. И мне было ясно, что интрига затеяна его недругами против него и против Горбачёва, который вернул его из далёкой Канады в верхушку партии. В моём сознании смысл этой затеи отлился в чёткий, бронзовеющий девиз: „Вот вы, интеллигенция, обрадовались приходу Горбачёва и Яковлева — так посмотрите, с чего они начали? С разгрома ваших любимых Стругацких и журнала „Знание — сила““.

Кроме того, интрига совершалась с нарушением неписаных правил этикета: всё-таки журналом в первую очередь руководил сектор журналов отдела пропаганды ЦК. Я тут же позвонил заведующему этим сектором А.А. Козловскому, который, не скрою, был удивлен действиями руководства „Знания“. А ещё я немедля через Н.Б. Биккенина, благородного человека и соратника Александра Николаевича, довел до сведения Яковлева сообщение о развертываемой вокруг него интриги.

Через три дня я по обоим каналам получил известие о том, что дело прекращено, и журнал может без проблем печатать повесть Стругацких».

То есть страсти разгорелись тогда нешуточные, но вокруг самого имени АБС, а о чём, собственно, повесть — такое у меня ощущение, — никого даже и не волновало.

Меж тем это повесть о будущей перестройке и о Большом Откровении — о нашей бархатной революции 1991 года. Вся книга от первой до последней страницы написана на излёте застоя, в глухом 1983-м, когда дряхлеющий сатрап опускал цены на водку, мёл железной метлой по баням и кинотеатрам в рабочее время, с трудом удерживая эту метлу в трясущихся руках, и теми же трясущимися руками ронял в океан южнокорейский «боинг». И гласность существовала только для Генштаба, а ускорение только для «движения самолёта в сторону моря»… Признаюсь честно, я не перечитывал «Волны…» с тех самых пор, записав в разряд нелюбимых и не самых удачных повестей, тем более что многие мои авторитетные друзья подтверждали такое же мнение. Перечитал лишь год назад, уже работая над этой книгой. И у меня точно пелена с глаз упала. Ребята, да тут ведь даже спорить не о чем! Горбовский, Бадер, Сикорски, а также Сидоров, Комов и даже Каммерер — это же наше одряхлевшее Политбюро, весь наш ЦК и КГБ, организации, отжившие своё и уже не способные контролировать происходящее на планете. А новообращенные людены — это наши младореформаторы. Странники — их зарубежные друзья и консультанты. Так всё и случилось, и на первый взгляд удивительно, как АБС это всё угадали, даже не пытаясь вкладывать в свои образы и сюжеты вот такой политический смысл. А если вдуматься — ничего удивительного. Наоборот, абсолютно логично.

Мир Полудня создан был самой Оттепелью. Ощущение молодой силы и радости, царившее тогда среди значительной части советских людей, АБС сумели перелить в свои книги и сохранить его там навсегда. Однако уже в 60-х («Трудно быть богом», «Обитаемый остров») идеальный Полдень начинает сталкиваться с реальным сегодняшним жестоким миром. В 70-е Полдень впадает в спячку и просыпается только дважды: один раз его расталкивает Малыш, чтобы впервые поставить перед всесильными и добрыми дядями заведомо неразрешимую проблему и тем самым впервые внести минорную ноту в тотальный полуденный мажор; другой раз в этот мир грубо вторгается диковатый парень из преисподней, и снова — ничего хорошего: они так и останутся друг другу чужими. Полдень не дал ему умереть, но помочь жить — не способен. И, наконец, в весёлый муравейник Полдня вползает «Жук» со всей беспардонностью тупой и равнодушной машины…

Книги АБС всегда были зеркалом и общеполитических процессов — с одной стороны, и всевозможных личных коллизий авторов — с другой. Так что «Волны гасят ветер» — это грустная книга не о конце детства, как у Кларка, а о конце Полдня, о наступлении Вечера. Однако те, кто приходит на смену людям Полдня, уже прекрасно знают, как пережить и вечер, и ночь. Они — не люди Вечера, они — люди Утра.

И просто поразительно то, что вот с этой трактовкой повести мне ни разу не довелось столкнуться. Нигде. Конечно, я читал не всю критику на АБС и не все исследования их творчества, поэтому не претендую на первооткрывательство. Скорее, я грущу, что подобный взгляд не стал общим местом. И я даже догадываюсь почему. Слишком многие сегодня разочаровались в западном либерализме и, ничего не придумав лучше, тащат нас, близоруко спотыкаясь, падая и шипя от боли — обратно в сталинизм, в средневековье, лишь бы не видеть этих люденов — таких высокомерно спокойных, холодных, правильных и чужих.

В истории создания последней повести полуденного цикла была ещё одна очень оригинальная страница. Фукамизацию (в деталях) придумал по просьбе АБС Черняков. Саму же инструкцию, от которой обычно рябит в глазах у среднего читателя, даже уже слегка натасканного документальным стилем повести, — инструкцию эту от первого до последнего слова написал Юрий Иосифович. Бытует легенда, что была какая-то настоящая инструкция, переписанная под слово «фукамизация», и якобы именно она сохранилась в архивах и опубликована в четвертом томе «Неизвестных Стругацких». Но послушайте все, кому не лень, обратите внимание: там, в письме Чернякова, указан роддом имени Кола Бельды, а для родившихся сильно позже поясняю — это знаменитый эстрадный исполнитель советских времён, на тот момент ещё живой. Дело было так.

Вспоминает Юрий Черняков:

«В какой-то момент своих размышлений над поставленной мне задачей я сел за машинку и настукал полторы странички текста, стилизованного под наши мединструкции. Запечатал в конверт и послал, как настоящую, Аркадию Натановичу. Вот, мол, увидел под стеклом. Это была игра от начала до конца, ведь я у него бывал по три раза в неделю — почта с такой скоростью не работает. Наконец, звонок:

— Что ты мне прислал?

— Настоящую инструкцию по проведению квестрации.

— Отлично. Я её забираю. — И после паузы: — Единственное, Юрочка, твоей фамилии в соавторах не будет.

А при встрече сказал ещё конкретнее, наливая в стакан коньяку:

— Вот тебе твой гонорар.

Мы посмеялись дружно. Переводчику книг АБС на японский — господину Фуками повезло больше.

Зато я ещё не раз консультировал их по всем медицинским вопросам, не говоря уже о более серьёзном участии в „Дьяволе среди людей“. Помню, как они оба из меня буквально кишки вынули. Что такое гипоталамус? Какова вообще роль среднего мозга? Что такое физиологическая адаптация? А структура ствола мозга?.. Борис сидел на диване, Аркадий сидел за столом, а я сидел на велотренажере, который сам же и припёр для него. Но он, по-моему, так ни разу им и не воспользовался».

Уже в первой половине 80-х, не дожидаясь перестройки, Стругацких начали переиздавать в своей стране, действительно начали, как только они пробили брешь, как только вышли «Неназначенные встречи», словно там, в «МГ», было какое-то заколдованное место, какая-то особая точка — один точный удар в неё — и дальше всё само собою посыпалось, как горный обвал. А уж зарубежных изданий сделалось по-настоящему много, и даже с учетом государственного разбоя (около семидесяти пяти — восьмидесяти процентов государство забирало себе) денежки получались ощутимые, а к тому же они были не просто денежки, а чеки Внешпосылторга, на них можно было приобретать всякий дефицит. В том числе и очередной автомобиль БН покупает именно на эту «псевдовалюту». По существу, это была единственная возможность приобрести «Жигули» без очереди, хотя и совершенно невыгодная возможность. Люди деловые, оборотистые реализовывали чеки по рыночному «курсу», а потом с переплатой, но со значительной выгодой для себя доставали всё что надо. Вот такая кривая социалистическая экономика. БН был не по этой части. АН — тем более. Ему даже видеомагнитофон — а в середине 80-х это небывалая редкость, — где-то доставал за его чеки знакомый Костя Колтухчан.

Вернёмся к зарубежным гонорарам. Бела Клюева, которая уже несколько лет работает в ВААПе, находит прекрасный способ увеличить заработок АБС. Это случается ещё в 1978-м. Жаль, что так поздно, но лучше поздно, чем никогда. Вот что можно прочесть в письме БНа от 12 февраля:

«…Белочка меня сильно обнадежила насчёт поставки рукописей за бугор. Пусть даже никто у нас и не возьмет, скажем, СЗоД, но можно будет дать почитать Брандису, Дмитревскому и т. д., бюро выдаст бумагу с рекомендацией, и — в ВААП. Глядишь, какая-нибудь Аргентина и купит!».

Поясняю для тех, кто не понял — непосредственно со слов Белы Григорьевны. В это трудно поверить, но в советском законодательстве был такой пункт: если автор передавал за рубеж свою рукопись, прошедшую Главлит, но ещё не изданную здесь, с него удерживали не 75 процентов гонорара, а всего, кажется, 20 или вообще 15. (А цифры такие неточные, потому что налог с этих зарубежных изданий был прогрессивный и сильно зависел от суммы гонорара.) Поразительно, что об этом пункте почти никто не знал, и люди не пользовались этим. Точно так же, как, например, по сей день большинство не в курсе, что с автора (с любого и в любой ситуации!) полагается удерживать подоходный налог не 13 процентов, а 10,4 процента в силу профессиональных налоговых вычетов, которые с 30-х годов никто у нас не отменял. Но при советской власти подобная информация до конечного потребителя сознательно не доводилась, а после — все деньги стали платить вчёрную и о налогах знали и помнили только бухгалтеры. Но, вообще, очень полезно иногда изучать законы своей страны.

Бела Григорьевна успела лишь дважды помочь АБС по этой схеме. «Жук» был продан по полной стоимости, и не в Аргентину, а в США, и потом такой же контракт заключили они на «Волны». Дальше начались уже прямые договора, без всякого ВААПа, да и внутри страны стали печатать так много, что только успевай поворачиваться, чтобы не обманули где-нибудь. Какие уж там переводы за рубежом! За ними и следить стало некогда. Платят — и хорошо, если платят.

А теперь, как обычно, краткий обзор событий в жизни АБС за 1983–1985 годы.

В январе, встретившись в Москве, они ещё думали о реальном продолжении полуденного цикла, планировали написать тот самый роман «Белый ферзь» или «Операция „Вирус“», идея которого не покинет их до самой смерти АНа, и даже потом БН ещё пару раз взвесит возможность реализовать этот замысел. Сегодня есть версия, что сиквел по разработкам АБС пишет некий другой человек. Я не верю в перспективу такой работы. То есть роман под одним из этих названий может написать кто угодно. Андрей Измайлов уже написал. Но к Полдню это не имеет и не будет иметь никакого отношения. Полдень, как мир созданный АБС, уже не может продолжиться в литературе. Цикл полностью завершен. Да, было «Время учеников». Очень интересный проект. Я и сам не отказался поиграть в эту игру. Но все написанные учениками сиквелы — в лучшем случае, полемика с АБС, в худшем — их бледная тень. Продолжение как таковое невозможно.

Оно возможно и оно должно состояться в других форматах: кино, телевидение, Интернет и… далее везде. Наверняка будет что-то ещё, чему сегодня мы даже не сумеем дать названия.

В феврале 1983-го АН в Ленинграде, и принято решение писать не о приключениях Максима на Саракше, а заключительную повесть цикла — о Странниках. Разработан план. В конце марта — начале апреля в Москве пишутся первые страницы черновика.

15-го БНу ровно пятьдесят. Расскажем об этом его словами:

«Никаких торжеств не было (я сам не захотел). Но было поздравление от СП, и даже медаль дали — „За трудовую доблесть“. Вручали в Ленсовете, воспоминания — самые убогие. Помню только, что (к моему удивлению) присутствующие хлопали мне ну никак не меньше, чем Алисе Фрейндлих (которой тогда же и там же вручался какой-то орден)».

В конце апреля проходит семинар по кинофантастике в Репине. Начиная с 1982-го АБС посещают это мероприятие ежегодно. После семинара, уже в Ленинграде продолжается работа над «Волнами».

Весь год в рабочий дневник выписываются мрачноватые афоризмы — свои и чужие:

«Познание не обязательно будет обещанием успеха или выживания, оно может вести также и к уверенности в нашем конце». (Р. Том, «Теория катастроф»).

«Человек может научить медведя ездить на мотоцикле, но это умение вряд ли когда-нибудь понадобится медведю».

«„Муки совести переносимы“ — одно из маленьких открытий, которое делаешь с возрастом».

«Природа отняла у нас бессмертие, но взамен подарила нам любовь (Шмальгаузен, приблизительно). Отсюда: бессмертный теряет любовь».

Они работают и в июне, перерыв — только на июль и август. В сентябре возвращаются к повести и, наконец, 1 ноября черновик закончен. Достаточно продуктивно в целом, но подходов много, как никогда, и каждая встреча не дольше десяти дней — это очень характерно для периода 80-х. Причём БН гораздо чаще приезжает в Москву, чем АН в Ленинград. Разница в возрасте и в состоянии здоровья начинает сказываться.

«Отель „У погибшего альпиниста“» переиздаёт теперь ещё и «Детская литература». Не забыли любимых авторов насовсем, правда покалечили книгу сильно, якобы в угоду детям.

В кишинёвском издательстве «Лумина» выходит толстенный, почти шестисотстраничный том с четырьмя повестями под названием «Жук в муравейнике». Выходит, конечно, не без помощи Василия Загорского. Вот так общительность АНа и его многочисленные поездки по стране начинают реально помогать братьям в делах издательских. Собственно, они и раньше всегда помогали. Региональные издательства, журналы, газеты не упускали своих возможностей — одно перечисление их заняло бы несколько страниц. И это не только благотворительность — это взаимовыгодные акции. Главное пробить вопрос у начальства, а дальше… можно себе представить, насколько поднималась популярность любого издания после публикации АБС.

В 1984-м многие по понятным причинам вспомнили об Оруэлле. И Стругацкие, конечно, тоже, но ничего страшного, вопреки ожиданиям, не произошло. Ни на одном из фронтов.

Последняя переделка и доработка «Волн» завершена в конце мая. Наконец-то (через десять лет!) выходит в книжном варианте «Миллиард» — и всё-таки в «Советском писателе» в Москве, что весьма почетно, ведь там отродясь не издавали фантастики, значит, признали за писателей, значит, наконец, оценили по достоинству «квантовую энергию отраженного луча»!

В тот же год выходит в «Худлите» самая крупная, самая значительная работа Стругацкого-переводчика «Сказание о Ёсицунэ» — высоко оцененная специалистами и тогда, и позже, но выходит не без скандала. АН написал к средневековому роману не только комментарии, но и достаточно обширное предисловие, названное им «Инструкцией к чтению» и разъясняющее читателю, чем особенно ценна эта книга, как её следует читать и что это вообще за страна была такая — Япония двенадцатого века. Предисловие с литературной точки зрения написанное блестяще, полюбившееся впоследствии многим и теперь уже вошедшее в собрание сочинений АБС как оригинальное и весьма достойное произведение. Но тогда его не включили в книгу, как ни дрался за это включение АН. Многие друзья-литераторы (Ткачёв, Мирер, Ревич) были всерьёз обижены за него, сам Аркадий перессорился из-за этого со многими бывшими друзьями и просто знакомыми японистами — с Томой Редько, например. Но как объяснил мне уже сегодня Виктор Соломонович Санович, которому тогда выпала неблагодарная миссия сообщать АНу о зарубленном предисловии, не было в этом никакой политики и никаких личных счётов. Предисловие действительно туда не годилось. Мы-то все, дилетанты, читали его в отрыве от контекста, и нам страшно понравилось. А Вера Николаевна Маркова прочла и сказала: «Ужас! Аркаша — большой талант, но это же сплошная фантастика. Это нельзя печатать». Именно она поставила последнюю точку в этой дискуссий, только очень не хотела, чтобы АН узнал об этом, и переложила всю ответственность на Сановича — он молодой, ему легче.

Предисловие АНа опубликовал Виталий Бабенко в пятом выпуске альманаха «Завтра» издательства «Текст» — там я его и прочел в 1993 году. Строго говоря, первая публикация была в Тюмени годом раньше.

В двух летних номерах журнала «Знание — сила» печатается рассказ «Подробности жизни Никиты Воронцова». Вещь сильная, мрачная, многослойная. Впечатляющая вещь. Единственный у АБС серьёзный подход к теме путешествий во времени, и мне искренне жаль (в отличие от душанбинской сказки), что под рассказом стоит подпись — С. Ярославцев. Но так уж вышло, и вряд ли стоит рассказывать подробно, почему… А сказка, кстати, как раз в эти годы имела московское продолжение — её дополнительная часть датирована на последней странице 21.06.83 (для полного книжного издания 1988 года). Отдельно она была опубликована в «Уральском следопыте» тоже в двух летних номерах. Какое трогательное совпадение: и там и там у С. Ярославцева № 6 и № 7 за 1984 год. Было много споров, улучшило ли это дополнение «Экспедицию в преисподнюю» или нет. Ну, что сказать? Третья часть озаглавлена автором «Иван, сын Портоса» и написана специально для внука Ваньки — в этом её единственное отличие, а в остальном, на мой взгляд, все части одного достоинства и в контексте данной книги большого интереса не представляют.

По поводу псевдонима существует много гипотез. Сам АН серьёзного ответа не давал, отшучивался. Так, например, однажды сказал кому-то, уезжая в Питер с Ленинградского вокзала: «Видишь, вот Ярославский вокзал. Напротив — Казанский. Так и Ярославцев напротив Казанцева». Есть два скучных, однако наиболее реальных предположения. Тесть АНа был родом из Ярославля. А в молодости АН дружил с Геннадием Ярославцевым — хорошим поэтом и китаистом.

В январе 1985-го идёт работа в Москве над соединением «Хромой судьбы» и «Гадких лебедей» — разумеется, для души. А для реальной издательской перспективы они вновь обмозговывают «Белого ферзя». Выписывают интересную цитату из Апдайка:

«Если у тебя хватит пороху быть самим собой, то расплачиваться за тебя будут другие».

Любой творческий человек, а особенно в Советском Союзе, хорошо понимает, как это актуально звучит.

В феврале для «Операции „Вирус“» (такое название кажется им предпочтительнее) набрасывается некий план, в конце которого появляются две жутковатых формулировочки:

«Основа и отец нашей цивилизации — страх.

Совесть иногда тоже базируется на страхе».

Именно в этот момент у АБС забрезжит замысел «ОЗ», вначале — как очередное продолжение «Понедельника». С «Хромой судьбой» этот номер не прошёл, но уж очень им хочется вернуться в такой любимый в такой веселый и родной мир. Не выйдет и на этот раз. Грянет перестройка, и мир «Понедельника» станет окончательно несовместим со всем происходящим.

В марте Елена Ильинична попадает в больницу, ей делают полостную операцию, к счастью, всё благополучно, в начале апреля она уже дома — веселая и счастливая, как пишет АН в дневнике.

А летом они снова приглашены в гостеприимный Саратов, где будет выступление в ДК «Россия» и ещё много всяких приятных выступлений и встреч, и бесед с журналистами, и безумных идей по экранизации и инсценировке в театре. Кстати, в эту поездку с АНом будет не только жена, но и Маша с маленьким, шестилетним Ваней.

Примерно тогда же побывают они в Таллинне, во всяком случае, к 60-летию на эстонском ТВ будет записан монолог о фантастике Аркадия Стругацкого.

25 августа Мария Аркадьевна Стругацкая и Егор Тимурович Гайдар примут решение больше не расставаться, и все дети у них теперь будут общими (Петя и Маша-младшая — у Егора, Ваня — у Маши, в 1990-м родится ещё и Паша).

Ну а Аркадий Натанович, как всегда, на оба этих события «облокотится». Свой день рождения он частенько отмечал не дома. Вот и на юбилей решил уехать куда подальше. По приглашению своих армянских друзей вчетвером с Мирерами они улетают 22 августа в Ереван. Там поживут пять дней, а после до 15 сентября проведут время в Дилижанс, в Доме творчества композиторов. Красивейшие там места!..

Однако, вернувшись и узнав последние новости, АН всё-таки запишет в дневнике:

«Награжден к 60-летию Почетной грамотой Верховного Совета РСФСР».

Нейтрально запишет, без комментариев. О чувствах можно догадываться. Шестьдесят лет всё-таки, а ни медальки, ни орденочка, ни даже грамоты от ВС СССР. И «Литературка» поздравила АНа с 60-летием только через три месяца. Тот ещё получился юбилейчик!

И тогда же примерно, в сентябре, было действительно приятное событие — отправятся АН с Еленой Ильиничной на улицу Кирова (ныне Мясницкую), куда переедет чуть позже Маша с Ваней. Придут знакомиться с родителями Егора Ариадной Павловной и Тимуром Аркадьевичем — замечательной литературной семьёй. Она — дочь Павла Бажова, он — сын Аркадия Гайдара. К сожалению, им не слишком много довелось пообщаться, меньше шести лет, но все эти годы между ними были прекрасные отношения, отличное взаимопонимание. А к Егору, несмотря на его молодость, АН всегда относился с большим уважением, любил поговорить с ним о политике и особенно об экономике, в которой сам не понимал ничего (не научили за всю жизнь, а интерес был, тем более в перестройку). АН не уставал повторять и домашним, и друзьям: «Это вы у Егора спросите. Егор знает». Или: «Слушайте Егора. Он дело говорит».

В октябре — ноябре АБС в Репине на киносеминаре. Традиционно весеннее мероприятие вдруг смещено на осень. Потом, почти сразу, БН приезжает в Москву, и они готовят «Хромую судьбу» — пока без «Гадких лебедей», но для публикации (!) в «Неве». Горбачёв у власти всего полгода, чуть больше, но те, кому надо, уже почувствовали ветер перемен и дали Стругацким отмашку. Так начиналась их перестройка. Издержки тоже были, конечно — а как же без них? Из-за горбачёвской антиалкогольной политики (это перестроечное веяние ощутил на себе каждый советский человек уже летом того года) приходится и Стругацким пройти по тексту повести, убирая оттуда, по возможности, все упоминания алкогольных напитков. Но это уже не столько раздражает, сколько веселит — после всего-то, что было раньше!

В декабре в рабочем дневнике впервые появится название нового романа — «Отягощённые злом».

А журнал «Знание — сила» несмотря ни на что публикует повесть «Волны гасят ветер», закончит он это дело уже в третьем номере за 1986 год — при совсем других ветрах на улице.

Какой была жизнь в эти годы? Разной она была, слишком разной. Сложной. Путаной. Полосатой. И закончить хочется одной чудной лирической цитатой всё из той же «Хромой судьбы»:

«И как бы много горестей ни наваливалось на человека единовременно, всегда у него в запасе остаётся что-нибудь для согрева души. Внуки у него остаются, близнецы, драчуны-бандиты чумазые, Петька и Сашка, и ни с чем не сравнимое умилительное удовольствие доставлять им радость. Дочь у него остаётся, Катька-неудачница, перед которой постоянно чувствуешь вину, а за что — непонятно: наверное, за то, что она твоя, плоть от плоти, в тебя пошла и характером, и судьбой. И водочка под соленые грузди в Клубе… Банально, я понимаю, — водочка; так ведь и все радости банальны! А безответственный, вполпьяна, треп в Клубе, это что, не банально? А беспричинный восторг, когда летом выйдешь в одних трусах спозаранку в лоджию, и синее небо, и пустынное ещё шоссе, и розовые стены домов напротив, и уже длинные синеватые тени тянутся через пустырь, и воробьи галдят в пышно-зеленых зарослях на пустыре? Тоже банально, однако никогда не надоедает…».

Нет, это не Владлен Глухое из «Миллиарда», который сломался, и ничего, кроме этих тихих радостей, у него в жизни не осталось. Скорее уж это Горбовский из «Далёкой Радуги» с его отчаянным торжествующим купринским оптимизмом: «Жизнь прекрасна!».

Глава двадцать первая. ОТЯГОЩЁННЫЕ СЛАВОЙ.

«Что за странная мысль — считать нас с братом архитекторами? Мы совсем не способны проектировать будущее. В лучшем случае, мы можем лишь указывать дороги, которые ведут в тупик. Если вы построите дом таким вот образом, говорим мы, то у вас канализация будет соединена с водопроводом. Вот и вся наша работа. Положение осложняется ещё и тем, что строители, как правило, не обращают на нас внимания, а если и обращают, то делают очень странные выводы, например, отказываются от водопровода вообще».

Из Письма Бна Ю. Ковальчуку, 1969 Г.

Конец 80-х годов — это было удивительное, потрясающее время в жизни Советского Союза, время, перевернувшее взгляды миллионов людей. Поэтому на переднем крае истории оказались интеллектуалы, и ответственность в первую очередь легда на них, а не на политиков и учёных. Политики вступили несколько позже, учёные всё подготовили раньше, а в тот период ведущая роль досталась людям искусства и конечно, в наибольшей степени писателям и журналистам — мастерам слова. От написанного и произнесённого ими реально зависела судьба страны. Редчайший случай! В те годы едва ли не каждый день удивлял новыми событиями, да такими, о которых совсем недавно и фантасты мечтать не могли.

У фантастов, понятно, происходили свои бурные перемены. Борьба нового и старого из подковёрной стадии, когда главными средствами были жалобы и доносы, переходила в стадию открытую — в полном соответствии с духом времени всё активнее выплескивалась на страницы прессы. Вот почему, наверно, за весь тот замечательный период было создано совсем немного значительных, заметных, глубоких произведений — вообще в литературе и в фантастике в частности.

Растерянность, недоумение, непонимание происходящего пополам с надеждами и преувеличенной иногда эйфорией — всё это не давало писателям работать над большой прозой, над прозой вообще, как таковой. Это было время вовлечённости всех и вся в политику, время самозабвенных споров, время прекрасной, яростной публицистики. И одновременно это была славная эпоха всеобщих открытий, говоря словами Солженицына, эпоха литературы из-под глыб. Извлечённые на свет божий произведения и сами были такими глыбами, что они подавляли, особенно людей, более полувека лишённых даже права на свободную мысль, и конкурировать с этими произведениями было почти невозможно.

Даже Стругацким это оказалось не под силу. Им оказалось нелегко соревноваться в том числе и с собственными давно написанными книгами. У них была своя литература из-под глыб. И право же, в конце 80-х «Град обреченный» и «Гадкие лебеди», «Сказка о Тройке» и «Улитка на склоне» в полной авторской редакции прозвучали сильнее, чем их новые вещи. Они сумели создать за этот период только два произведения: роман «Отягощённые злом» и пьесу «Жиды города Питера». Конечно, они внесли свою — немалую и весьма достойную — лепту в литературу перестройки, но сегодня это представляется до обидного малым…

Вот как написал о том периоде сам БН уже совсем недавно, в своих «Комментариях к пройденному»:

«Новые времена внезапно наступили, и новый читатель возник — образовался почти мгновенно, словно выпал в кристаллы перенасыщенный раствор, — и возникла потребность в новой литературе, литературе свободы и пренебрежения, которая должна была прийти на смену литературе-из-под-глыб, да так и не пришла, пожалуй, даже и по сей день».

Стал ли последний роман Стругацких по-настоящему новой литературой? И да и нет. С одной стороны, работая над ним, АБС полностью, решительно и навсегда отключили внутреннего цензора, смело бросились на поиск новых форм и экспериментировали больше, чем в десяти предыдущих произведениях, вместе взятых. С другой стороны, они остались верны себе (а как иначе?) — своей манере, своим традициям, своим принципам, а значит, и своему времени. И в полном смысле новой литературы не получилось. Не могло получиться.

Я согласен с БНом: ни у кого не получилось. Ни у кого. До сих пор. Однако сегодня никто уже и не пытается прыгнуть выше головы или потявкать, как он не умеет. А тогда пытались — отчаянно, яростно, в чём-то наивно, бесстрашно. И Стругацкие попытались, но, отягощённые грузом собственных достижений, так и не вырвались за рамки, ими же установленные когда-то…

Замысел будущего романа, ещё под рабочим названием «Ловец душ», родился давно, в 1981-м, в процессе сочинения вместе с братьями Вайнерами мистико-фантастического детектива, мы уже говорили об этом вскользь. В январе 1985-го появляется новое название — «ОЗ». Но только в конце года замысел понемногу облекает форму той вещи, которая придет к читателю в 1988-м. Сознательная работа именно над «ОЗ» начнется в 1986-м, а плотная, результативная — и вовсе лишь в 1987-м, то есть через два года от начала (точнее от объявления) перестройки, когда уже станет ясно, что реформы Горбачёва — не трепотня, а новая генеральная линия партии, что демократизация и гласность — это всерьёз и надолго.

Однако начнём с года 1986-го.

В январе БНу звонил Даниил Гранин, делился впечатлениями от «Хромой судьбы». Пожурил за тягучее начало и за историю с Кудиновым, которая оставляет явную неудовлетворенность. Но в целом оценка положительная. «Ослепительный конец!» — так он сказал.

25 января приехал АН, и сразу начали работать над «ОЗ», однако всего дней пять, а продолжить удалось только уже в апреле — с 9-го по 15-е в Репине. Потом прервались на день рождения БНа, потом ещё на что-то, началась всяческая суета, перешедшая в традиционно нерабочее лето, и съехались они вновь уже в октябре опять в Репине, где теперь предпочитают работать, вместо привычного ранее Комарова, но вообще это всё рядом.

С 21 октября приходится писать сценарий для Лопушанского. Работа идёт как-то лениво. 23-го отмечали день рождения Аделаиды Андреевны. Понятно, работа побоку. 26-го встретились с Эдуардом Успенским, весь вечер проболтали. 28-го АН подцепил какую-то простуду, и несколько дней работа совсем не шла. Вторую попытку совершили в ноябре — снова Репино, теперь заодно и семинар по кинофантастике. Закончили первый вариант сценария «Тучи», Лопушанскому он не понравился, и приняли решение взять за основу «Гадких лебедей» в чистом виде. Смело, но решение это никак реализовано не было, а вот сценарий в итоге опубликован в журнале «Химия и жизнь» с 8-го по 10-й номер 1987 года — ну, хоть что-то… В декабре эпопея с Лопушанским завершается извинениями молодого режиссёра и признанием его в собственной неготовности. Жаль, конечно, всем троим жаль.

Ведь в том же году вышел на экраны фильм «Письма мёртвого человека» — событие! Даже официально картина была оценена по достоинству — Государственной премией в начале 1987-го. А в сентябре 1986 года в «Советском экране» печатается статья-рецензия АНа на этот фильм, где он лаконично и весомо напишет: «Успех. Несомненный успех». И проанализирует слагаемые этого успеха. АБС очень хотелось подчеркнуть, что этот прекрасный фильм сделали Костя Лопушанский и Слава Рыбаков — сами, без реального соавторства. Сколько раз приходилось объяснять, что роль БНа сводилась там практически к тому, что сегодня назвали бы пиаром! В фильм вошла лишь одна сцена (медосмотр в самом начале), реально написанная мэтром. Костя даже придумал дежурный ответ для прессы: «Участие Бориса Стругацкого заключалось в его участии».

Что ещё было в 1986-м, помимо всяческой суеты?

Было 21 апреля — пленум Совета по приключенческой и научно-фантастической литературе правления СП СССР на тему: «Роль научно-фантастической литературы в ускорении социального и научно-технического прогресса в свете решений XXVII съезда КПСС». О, как завернули! Но дело не в этом. Дали выступить АНу, и он прочитал по существу программный доклад «О положении в литературной фантастике», где поимённо назвал всех, кто ускоряет прогресс, а кто его тормозит. Собственно, он поведал собравшимся печальную историю о редакции фантастики в «Молодой гвардии», про лучшие её годы, про разгром, учинённый Медведевым, и про Владимира Щербакова, который, возглавив редакцию, наладил лишь количественный выпуск фантастики, а что касается качества, так новый завред не допускал ничего, превышающего уровень его собственных творений, самоизданных уже не однажды (романы эти не только с книгами АБС, но и с рукописями их учеников сравнивать как-то неловко). Учеников своих, чтобы не быть голословным, АН назвал десятка три — по-настоящему талантливых молодых фантастов, участников постоянно действующих ленинградского и московского семинаров, а также ежегодных малеевских. Никого из них «МГ» категорически не печатает и вообще замечать не хочет. Или замечает, но только с одной целью: вывести из игры убийственными рецензиями.

Далее был назван ещё один враг новой фантастики в СССР — Госкомиздат, занимающийся почему-то этим самым рецензированием и замеченный в родственных связях всё с тем же бывшим руководством «МГ». Упомянул АН и восьмилетнюю эпопею с их собственным сборником «Неназначенные встречи», издать который помогло лишь «прямое вмешательство ЦК». Это было лёгким преувеличением, как мы знаем, но здесь хочется подчеркнуть: год-то на дворе 1986-й, партии осталось добрых четыре года уверенно рулить страной, а потом ещё год — уже неуверенно. Ни АНу, ни даже самым продвинутым диссидентам в голову не приходит сомневаться в руководящей и направляющей роли пусть и давно ненавидимой КПСС. Весь пафос выступления АНа сводится к тому, что «МГ» и Роскомиздат — плохие, а наш ленинский ЦК и, наверно, Госкомиздат — хорошие. По-другому нельзя было говорить. И не надо обращать внимания на «совковую» лексику, надо прочесть финальный абзац этого доклада. Там последняя фраза важна и даже последнее слово:

«Если мы хотим, чтобы фантастика занимала в советской литературе и мировой культуре место, принадлежащее ей по праву, место действенного пропагандиста самых передовых идей, была бы на деле могучим средством воспитания молодого поколения и действительно острым оружием в идейной схватке двух миров, если мы хотим, чтобы наша фантастика развивалась и совершенствовалась качественно, мы должны обеспечить ровный, систематический поток её публикаций. Другого пути просто не существует. У нас есть массовый читатель, умный и благодарный, ждущий этого потока с нетерпением. Но высятся ещё на пути этого потока завалы равнодушия, безответственности, дурных предрассудков, незрелых и злобных мнений. Именно они, эти завалы, лишают нас того, что так остро, до душевной боли нам сейчас необходимо — лишают нас издателя».

АБС и раньше были против монополии на издание фантастики и всюду, где могли, говорили об этом. Теперь же они окончательно понимают, что необходимо создать независимое, частное, свободное от цензуры издательство. А ещё — это чуть раньше тоже прозвучало открытым текстом — нужен свой толстый журнал. Вот так: всё, о чём раньше и подумать было страшно (крамола!), теперь представляется почти реальным.

В августе и сентябре была «Хромая судьба» в «Неве». Примерно тогда же в Москву приезжает из Риги Владимир Михайлов и предлагает опубликовать в своём журнале «Даугава» «Гадких лебедей». Вот это да! Правда, Владимир Дмитриевич предлагает на всякий случай дать повесть под замаскированным названием «Время дождя». Чтобы не дразнить гусей (дразнить гусей лебедями — хм, это сильно!), АБС, конечно, соглашаются. Повесть начнет печататься прямо с первого номера и заканчивается в июльском. А настоящей первой ласточкой перестройки становится публикация отрывка из «Лебедей» под названием «Прекрасный утёнок» в «Изобретателе и рационализаторе» № 9 за 1986-й с предисловием Всеволода Юревича.

Процесс пошёл, как любил говаривать тогда Михаил Сергеевич Горбачёв.

Но, конечно, главным событием года 1986-го стал Чернобыль, 26 апреля. Другие катастрофы — даже затонувший 31 августа в Цемесской бухте пассажирский лайнер «Адмирал Нахимов» (больше четырехсот жертв), — рядом с этой поблекли.

8 мая БН приехал в Москву, и в основном о Чернобыле они и говорили. Были и другие темы, но все скучные, организационно-финансовые. Ну и ещё в очередной раз обсуждался «Роман в письмах» (про борьбу с «МГ»). Перестройка всё-таки, вроде теперь можно… Увлеклись настолько, что АН даже не пошёл на съезд кинематографистов, хотя уже давно являлся членом СК. А съезд-то был примечательный, пятый по счёту, вошедший в историю под печальным названием «Съезд побеждённых». Это тогда вместо смещенного Льва Кулиджанова (хорошего, кстати, режиссёра) председателем был избран Элем Климов (тоже хороший режиссёр), сменилось в одночасье всё руководство Союза, сменилась идеология, сменились подходы… Не все последствия этого слишком стремительного переворота были положительными, но тогда случившееся было неизбежным и радостным. Кинематографисты бежали немножко впереди паровоза — другие творческие союзы, да и сама команда Горбачёва ещё не успели так лихо перестроиться. Но почему бы и не начать с кино? Зря, что ли, называлось оно важнейшим из искусств? А к тому же у киношников процесс долгий, и чтобы, скажем, «Асса» Соловьёва или «Холодное лето пятьдесят третьего» Прошкина вышли в 1987-м вместе с «Покаянием» Абуладзе, снимать их надо было уже теперь.

Фантасты пока отставали. Писатели в целом — ещё сильнее. И вообще за реальной действительностью не успевал никто. Жизнь во всём её многообразии — и позитивные сдвиги и страшные беды — как обычно, опережала самые смелые фантазии.

К чернобыльской катастрофе у Стругацких будет особое отношение. Ведь многие станут говорить, что в «Пикнике» они якобы предсказали, предвидели Чернобыль. Это, конечно, неправда. «Пикник» и по сюжету, и по теме, и по сути — повесть совсем о другом. Скорее уж предсказанием Чернобыля является их ранний рассказ «Забытый эксперимент» — там действительно люди сами себе устроили жуткую Зону на Земле. Но дело в другом: среди чернобыльских ликвидаторов «Пикник на обочине» — хотели этого авторы или нет, — становится культовой книгой, и эти специалисты начинают друг друга именовать сталкерами. Вот чем АБС могли и могут по праву гордиться. Они ничего не предсказывали, они просто как всякие большие писатели точно изобразили переживания и поступки человека, поставленного в чрезвычайные обстоятельства. И ещё — особым чутьем художника они элементарно угадали некоторые мелочи, иногда чисто внешние, что, как известно, поражает особенно сильно. И эта невидимая угроза, притаившаяся где-то за вполне обычными с вида предметами, и дети-мутанты, и болезненная привязанность к Зоне, и наш отечественный бардак в системе оцепления с традиционными дырками в заборе, и санобработка, и спецтехника, и даже загадочное мочало на антеннах в Чумном квартале, описанное в первой главе «Пикника»… Ликвидаторы рассказывали, что они своими глазами видели в Припяти точно такое же «мочало» на электропроводах и на телевизионных антеннах — да-да, на антеннах тоже! Лезть наверх и трогать его руками никому и в голову не пришло, а как в итоге объяснила это явление современная наука, мне, по всяком случае, неизвестно. Я только знаю, что химические и физические процессы, идущие под саркофагом в недрах разрушенного четвёртого блока станции, современная наука по сей день внятно описать не способна.

Так вот, среди друзей АНа, причём друзей весьма близких как раз в последние годы, был один чернобыльский ликвидатор, при том не просто офицер химвойск, призванный туда на месяц-другой военкоматом (таких полно было среди моих знакомых в силу нашего общего химического образования), а серьёзный специалист, окончивший мехмат МГУ, потом работавший в разных местах и ставший ветераном подразделения особого риска — как участник испытаний ядерного оружия на Новой Земле. Зовут его Юрий Зиновьевич Соминский. К АНу еще году в 1978-м его привел Шура Мирер. А Юрий (примерно так же, как его тезка Манин) — не только математик и специалист по всяким радиационным ужасам — он ещё и большой любитель, а потому знаток литературы, живописи, вообще искусства. Среди его друзей, например, художник Михаил Шемякин и сестра Андрея Тарковского Марина. Так что он хорошо знал и Владимира Семёновича, и Андрея Арсеньевича. В общем, мир, как всегда, оказался тесен. И, несмотря на большую разницу в возрасте (восемнадцать лет) АН и Соминский, которого тот звал как-то на еврейский манер — Сомскин, — быстро нашли общий язык и часто встречались. Даже когда Юра жил ещё на Коровинском шоссе, а уж когда переехал почти в соседний дом на улице Двадцати шести Бакинских комиссаров, он просто вошёл в число самых близких друзей. В 1991-м Юрий Зиновьевич стал одним из шести человек, участвовавших в церемонии развеивания праха Аркадия Натановича.

Показателем их отношений, причём в динамике, являются два таких факта: с 79-го и, наверно, до 1981-го Соминский выпрашивал у АНа «Град обреченный», а тот держался как Зоя Космодемьянская, мол, книги такой нет вообще; а первый вариант «Хромой судьбы» был выдан Миреру с обещанием не давать никому, даже Соминскому. Почувствуйте разницу.

Литературные вкусы у них различались, АН, например, страшно любил Пикуля и всегда обижался, если кто-то поносил его. Но в то же время, когда Юра принес ему Льва Гумилёва — «Поиски вымышленного царства», АН был в восторге: «Я так много узнал нового, а ведь вроде востоковед!».

Ну а Чернобыль — это была одна из любимых тем в их разговорах. АН мог задать какой-нибудь один вопрос и получал в ответ длинный рассказ с уникальными подробностями.

Например, спросил однажды:

— А у вас там многие сходили с ума?

— Никто не сходил, — честно ответил Юра. — С чего бы вдруг? Солнышко светит. Листики шелестят. Птички, правда, не поют. Это одна из чернобыльских странностей. Птицы оттуда улетели все. Вообще, когда попадаешь в Зону, сразу чувствуешь какую-то необычность, но не сразу понимаешь, в чем она. Город как город, деревня как деревня. Только потом, постепенно начинаешь замечать: отсутствие птиц, отсутствие детей, женщин маловато, военных многовато, и все (почти все) с марлевыми повязками или в респираторах. Это, кстати, самое главное. Пострадали в основном молодые дураки, пацаны, им невозможно было объяснить, что такое инструкция, а мы, получившие хорошую школу, ни на грамм, ни на йоту лишней опасности на себя не брали. Мы намордники надевали всегда сразу и не снимали до упора, и меняли регулярно, два раза в день минимум, потому что пыль — это самое страшное. То, что съешь, — выйдет, а в лёгкие — это навсегда.

Забавный был у нас паренек. Он очень любил клубнику и собирал сё там по заброшенным огородам. А клубника в то лето созрела размером с хорошее яблоко. Так вот, паренёк грамотный был, он с этой клубники кожицу аккуратно срезал — вся дрянь концентрируется именно во внешнем слое любого фрукта или ягоды. Потом сваливал её в тазик, заливал теплой водой, кажется, даже с добавлением альгината натрия — дезактиватора, выдерживал сколько-то часов, сливал, и так раза три. В общем, получался в итоге целый таз этой бледно-розовой отвратительной на вид массы, а он брал столовую ложку и, с наслаждением чавкая, ел. Обычно все говорили: «Иди отсюда, смотреть противно». Ну и водку, конечно, пили, потому что… как там у Галича: «Истопник сказал, что „Столичная“ очень помогает от стронция». Истопник прав: помогает. Перистальтику усиливает, все выделительные процессы ускоряет, и стронций-90 быстрее выводится из организма. Но то, что выдавали всем по сто граммов ежедневно, — это фуфло. Сами доставали всеми правдами и неправдами водку или спирт. А вообще-то был сухой закон: армейский режим плюс горбачёвская борьба с алкоголизмом. Вот такая жизнь. Но с ума никто не сходил.

Так что своего сумасшедшего в «Дьяволе среди людей», который песню поёт на крыше, АН придумал сам, но всё остальное там очень точно записано по рассказам именно Соминского. Юра, кстати, бывал и в Припяти, но там долго задерживаться было нельзя, слишком высокий уровень заражения, и жили все ликвидаторы летом 1986-го в Чернобыле.

Спрашивал АН и о здоровье Соминского, мол, не повлияла ли как-то такая работа. Юра в ответ улыбался: «Вскрытие покажет».

Прошло больше двадцати лет, и пока — тьфу-тьфу! — всё нормально. Дай ему Бог долгих лет, Юрию Зиновьевичу.

И раз уж мы рассказываем о 1986-м, грех не процитировать одной надписи на книге, сделанной АНом Соминскому, правда, ещё до Чернобыля. Подарен был замечательный том — «Стажёры», переиздание 1985 года в «рамочке» («Библиотека приключений» «Детлита»), туда вошли ещё «Путь на Амальтею», «Малыш» и «Парень». А надпись такая:

«Дорогому Юре Соминскому с наилучшими пожеланиями в Новом 86-м г.

…Ёлки-палки, мы-то считали, что в этом примерно году Быков полетит по Солнечной системе, ан нет!..

Тебя же попрошу и впредь не оставлять меня своей дружбой и расположением».

Из первой же поездки в Чернобыль Юра привез АНу сувенир — флакон шампуня-дезактиватора, на котором было написано: «Средство для дезактивации рук. Аркадию Натановичу Стругацкому вiд сталкирiв, такого-то серпня 1986 року». Не поленились даже сходить в райисполком, где выдавали командировочные, и там поставили печать. АН был ужасно польщен и сразу поставил флакон на книжную полку, присовокупив его к прочим своим наградам.

Уже в январе 1987-го стало ясно: теперь напечатают всё, что было ими написано, и всё, что они ещё успеют написать. Пока перестройка не кончилась. Работать хотелось отчаянно, но и отвлекающих моментов становилось всё больше.

16 января съехались в Репино работать над «ГО», быстро пришли к выводу, что надо не перепечатывать, а просто редактировать. Нечего за издателей их работу выполнять — время АБС теперь особенно дорого.

Давно ли шутил АН о книгах, написанных в стол: «Мой стол — моя крепость. А крепость — сорок градусов. Без стоимости посуды». И вот свершилось: издатели сами звонят и просят хоть что-нибудь, и можно ВЫБИРАТЬ, кому отдать рукопись!

«Град обреченный» был напечатан в «Неве» в сентябре — октябре 1988-го (отрывки публиковались в таллиннской «Радуге», в газете «Ленинградский рабочий» и в журнале «Знание — сила» ещё в 1987-м), а потом, в 1989-м, роман вышел отдельной книгой в ленинградском отделении «Худлита» и во втором томе «Избранного» в «Московском рабочем» не без участия зав. редакцией Софьи Александровны Митрохиной — четверть века назад совсем юной девочкой работала Соня у Жемайтиса, там и познакомилась с АБС. Допечатан был и ещё один тираж — в СП «Вся Москва» — совместном предприятии, созданном при издательстве, и всё равно книжки до магазинов не доходили. Популярность была всё такая же бешеная. А кстати, следует объяснить, что двухтомник — это была ещё одна важная ступенька в советской писательской иерархии на пути официального признания. По инерции это по-прежнему казалось важным, на самом деле — не имело уже никакого значения. Тем более для Стругацких.

Я познакомился с «Градом», как и большинство советских людей, именно тогда. И, каюсь, недооценил его, был откровенно разочарован. Нет, конечно, это были настоящие Стругацкие, но… так восхищавший раньше эзопов язык, и это показавшееся неоправданно робким желание рассказать правду о нашей истории, и эта их традиционная недоговоренность — ничто не радовало теперь, на фоне только что прочитанных Оруэлла, Замятина, Солженицына, Анатолия Рыбакова, Венечки Ерофеева и прочих, и прочих… Я перечитал «Град» недавно. Сильный роман. Прекрасный роман. Добротный роман зрелых АБС. Я многое в нём увидел и прочувствовал по-новому. Но горький след первого разочарования уже ничем, к сожалению, не вытравить. И боюсь, эта книга никогда не попадет в разряд моих самых любимых. Поэтому я завидую всем, кто впервые читает роман сегодня, ни с чем не сравнивая его. И ещё больше завидую тем, другим, кто имел счастье прочесть его в 70-е годы. Ибо каждая книга должна читаться тогда, когда её написали. Это — истина, справедливая почти для всех. АБС и сами признавали её.

Уже в феврале 1987-го в Комарове они вплотную приступают к работе над «ОЗ». Пишут не в том порядке, как это увидит читатель, а по частям — сначала именно «рукопись ОЗ», и главы исторические, а уж потом — как отдельную повесть о нашем недалёком будущем, — «Сорок лет спустя».

Очень любопытно читать в рабочем дневнике отдельные выписанные туда фразы, очевидно, самые важные для авторов — своего рода центры кристаллизации всего текста. Я с удивлением отмечал, что почти двадцать лет назад выделил для себя как читатель и запомнил на всю жизнь те же самые мысли:

«Иуда все эти 2 тыс. лет занимался самооправданием. „Если бы не я, вообще бы не было христианства. И вообще, Иисус сам попросил, чтобы я его предал“» (февраль).

«— А как же проповедь?

— Во-первых, почти не было народу. А во-вторых, ему было очень больно!» (апрель).

Они встречаются каждый месяц. Март — Репино. «Сорок лет спустя». Апрель — опять Репино. Продолжают, но прерываются на сценарий «Жука в муравейнике» и прочую мишуру: статьи, рецензии, письма — ну, никак без этого!

Май — Репино, «ОЗ».

И 23 мая 1987 года подводятся итоги сезона — ну, прямо как в театре — не на конец года, а перед летом:

Братья Стругацкие

Результат для этих лет совсем неплохой. Они работают на подъёме, они торопятся написать этот роман для сегодняшнего читателя. Во-первых, всё слишком быстро меняется. Во-вторых, кто его знает…

Хочу ли я сказать, что «Отягощённые злом» в итоге получатся торопливо написанной книгой? Нет, конечно. В смысле работы над языком, в смысле продуманности сюжета и выстроенности композиции — это, безусловно, одна из вершин творчества АБС. Но на уровне философии, на уровне идеологии, на уровне общей концепции вещь получилась слишком сложной, переусложнённой, что называется, не для средних умов и, на мой взгляд, даже внутренне противоречивой. Чего никогда раньше не было в книгах АБС. У каждой их повести, начиная с «Попытки к бегству», а в каком-то смысле даже со «Стажёров», был подтекст, были второй и третий слой, была возможность индивидуального восприятия и различного истолкования в зависимости от возраста, взглядов, уровня эрудиции и уровня интеллекта. Но первое прочтение было простым и увлекательным для каждого. Этим они и были сильны — умением говорить просто о сложном. В «ОЗ» они заговорили о сложном сложно. И думается мне, не потому, что разлюбили вдруг своего читателя, зазнались, забронзовели и пустились во все тяжкие. Нет. Думается мне, всё было проще и в то же время печальнее. АБС сами не успели разобраться в происходящем, в том числе и в собственном романе, ставшем естественным отражением этого бурного и неоднозначного времени. Роман получился — как бы это помягче? — несбалансированным: одни фрагменты совершенно блестящие, другие — рангом ниже, в одних спокойная уравновешенность, отстраненность, почти эпичность, в других — горячность, нервозность, публицистичность, несовместимая с эпичностью… И всё по отдельности здорово, а в целом — ну, не срастается в голове. Поразительно, что и сегодня при перечитывании не срослось.

Конечно, это моё личное мнение, но ещё не хватает мне в «ОЗ» привычной иронии и самоиронии, не хватает взгляда на себя со стороны, не вижу я этого мира, не вижу. Ясно, что через сорок лет (а теперь уже через двадцать) мы шагнём совсем не в сторону Полдня, ясно, что опять многое угадано, в частности, этот трагически точный намёк на новую однопартийную систему, но ведь это скорее случайное совпадение, чем политический прогноз, да и вообще не совпадение, а промах на два десятилетия… В «Хищных вещах века» уже был альтернативный Полдню мир, и он куда более осязаемый и куда сильнее напоминает сегодняшнюю Россию. Мир «Сорока лет спустя» остался для меня абстракцией, если не сказать декорацией, выстроенной для одного единственного актёра — учителя Носова. Но может быть, так и было задумано? Учитель — всё-таки главный в романе. Или нет?..

Вернёмся к истории написания «ОЗ». Следующие этапы (после весны) были такие: в конце октября в Репине закончен черновик второй части — как раз «Сорок лет спустя», в конце ноября там же — черновик всей вещи целиком. В декабре они встретились, чтобы писать чистовик. Хорошо потрудились, но прервались 26-го. Устали. Скоро Новый год. А не доделали-то, как выяснилось, совсем чуть-чуть: встретившись 15 января всё в том же Репине, уже 18-го поставили последнюю точку в рукописи романа. И с чистой совестью взялись за сценарий «Жука», за рецензию на Славу Рыбакова (теперь и не вспомнить, на что конкретно) и за прочие не самые главные, но тоже обязательные дела. А настроение скверное: во-первых, заболела Елена Ильинична, а во-вторых, с Калямом совсем беда: ясно уже, что любимый зверь долго не протянет. Что поделать — кошачий век короче человеческого! Об этом прекрасно знают все любители домашних животных, но как-то забывают до срока.

И ощущение возникает, будто закончилась целая эпоха. Время было такое — каждый год, как эпоха. 1987-й, например, отмечен многими судьбоносными событиями. Это не слишком благозвучное словечко, с подачи Горбачёва, вдруг становится модным.

Законодательно разрешено частное предпринимательство. Начинается эра кооперативов.

Иосиф Бродский получает Нобелевскую премию, его стихи возвращаются на родину.

Но, безусловно, аттестатом зрелости, выданным нашей перестройке, стали фильм «Покаяние» и параллельно в литературе — «Дети Арбата» Анатолия Рыбакова в «Дружбе народов». Читали все, передавая из рук в руки, а через год или два переведённый на английский роман вошёл, если не ошибаюсь, в двадцатку бестселлеров США — неслыханный результат. И, наконец, в своём докладе к 60-летию Великого Октября Михаил Сергеевич подвёл черту, выдав столь суровую оценку сталинизму, на какую не решался даже Хрущёв четверть века назад. Пожалуй, именно в этот момент перестройка и сделалась необратимой.

И у Стругацких год получился насыщенным. Из публикаций отметим ещё «Сказку о Тройке», напечатанную впервые в изначальном полном авторском варианте — в журнале «Смена» сумасшедшим тиражом в 1 миллион 300 тысяч экземпляров.

И очень много было всяких собраний, заседаний и совещаний. Про интервью и встречи с читателями уж и не говорим.

В начале марта в ЦДЛ состоялся очередной пленум Совета по фантастике на тему «Роль приключенческой и научно-фантастической литературы в борьбе против реакционной пропаганды». Сильная тема. Заседание открывает не Алим там какой-нибудь Пшемахович Кешоков, а сам великий и могучий утёс с рукой в ЦК и ногой в КГБ Юрий Николаевич Верченко. Зато в прениях разрешают выступить уже не только АНу, но и молодым — Владимиру Гопману и Виталию Бабенко. Гопман в силу темперамента выскочит первым, за что получит после нагоняй от опытного политика Еремея Парнова. Но всё равно здорово: они все не преминут воспользоваться случаем, чтобы лягнуть по делу и закосневшую «Молодую гвардию», и роскомиздатовское карательное рецензирование. Борьба на этом фронте становится всё более острой и непримиримой — в полном соответствии с накалом страстей по стране в целом.

14 мая происходит весьма примечательное событие. Академия наук СССР приглашает АНа в один из главных залов страны — Колонный зал Дома союзов на проспекте Маркса (ныне Охотный ряд), — для торжественного вручения почетного свидетельства о присвоении имени Strugatskia (в честь братьев Стругацких) малой планете № 3054 в главном поясе астероидов между орбитами Марса и Юпитера, открытой 11 сентября 1977 года. Почётно, радостно. Приятно осознавать, что ценят, что не забыли, и можно ностальгически вспомнить о далёких теперь уже временах увлечения астрономией и космической фантастикой. АН бодр, улыбается камерам, шутит, прекрасно выглядит на сцене в своём простеньком вельветовом костюме и белой рубашке, но, конечно, без галстука.

В этот же вечер он уедет к брату в Питер, значит, энергии ещё много, и они славно (или, как любил говорить АН, смачно) поработают над «ОЗ».

А вот когда закроют сезон, подведут итоги и сделают перерыв на лето, он словно сдуется вдруг и, вернувшись в Москву, будет чувствовать себя отвратительно. К сожалению, это уже обычное состояние после завершения очередного этапа работы. А тут опять всякие мероприятия, и не пойти на них ну никак нельзя.

29 мая в ЦДЛ чествовали Георгия Иосифовича Гуревича. Семьдесят ему исполнилось 11 апреля, но в Союзе писателей только теперь очередь дошла до юбиляра. На торжественную часть все собрались в помещении парткома — в красивой просторной гостиной с высоченными потолками, там, бывало и семинары проходили, если другие залы случались заняты. Народу набилось много, потому что по новым демократическим правилам и молодёжь пускают. Вот это и был тот единственный случай, когда ваш покорный слуга лично «виделся» с Аркадием Стругацким. Помню его угрюмое лицо — за вечер всего-то два или три раза улыбнулся (одна улыбка точно была адресована Гопману, Володя хорошо помнит, как выступал среди первых, и сразу внёс оживление в публику); помню, как тяжело сидел АН, словно всей позой своей вопрошая: «Можно я лягу?»; помню, рядом с ним невероятно длинного сухощавого Мирера, бдительно охранявшего покой классика. Они карикатурно напоминали Дона Кихота и Санчо Пансу, поменявшихся ролями. А вставший во весь рост АН оказался не сильно ниже своего «оруженосца». Там, на публике, он так и не сказал ни слова. Полагаю, то есть даже знаю, что Гуревич нисколько не обиделся — он уже слишком много лет знал Аркашку, да и потом они все пошли ещё в ресторан. Возможно, там классик взбодрился — не знаю, меня там не было. Зато знаю, что через два дня ему пришлось выступать перед огромным залом в гостинице «Космос», где проходил VII Международный конгресс «Врачи мира против ядерной войны» и в рамках конгресса впервые — специальный коллоквиум «Научная фантастика и ядерная реальность». Ведущим назначили уже небезызвестного нам Михаила Ковальчука, вот он и уболтал АНа. Классик наш был категорически не в форме и рядом с весьма говорливыми фантастами чехом Йозефом Несвадбой, шведом Пером Кристансом Йершилдом, американцем Полом Брайансом выглядел совсем бледно. Сказал Стругацкий буквально следующее: «Тут, видите, какое дело — рассуждать о ядерной войне в сущности бессмысленно. А к угрозе ее следует относиться философски. Если ядерная война случится, мы все погибнем, и будет уже некому о ней рассуждать. А если не случится, тогда тем более — о чём говорить, товарищи?» Тишина в зале. «Собственно, у меня всё». И тогда — аплодисменты, вначале робкие, но всё нарастающие и под его уход за кулисы уже достаточно бурные. От него ждали чуда. Это же сам Стругацкий! У них и книги такие: сразу всего не поймёшь. Перечитывать надо. И потому, я думаю, не случайно в ближайшем номере знаменитого американского журнала, посвящённого фантастике, «Локус» появился такой абзац в новостях:

«Самым ярким событием дискуссии оказалось выступление Аркадия Стругацкого. Оно было коротким, афористичным, парадоксальным, в лучшем смысле этого слова провокационным и глубоко философским. Аркадий Стругацкий произвёл неизгладимое впечатление на публику».

Если им не важно, что ты говоришь — это уже настоящая слава.

Между прочим, в день открытия того конгресса (не совсем случайное совпадение) по советскому телевидению показали американский фильм «День после» (The Day After) — о той самой ядерной войне. Вся страна прилипла к экранам. Сохранилась запись в моём дневнике: «Фильм интересен, безусловно, и ярок, особенно в первой части, но в целом разочаровал. „Письма мёртвого человека“ намного сильнее сделаны». Я и сегодня так считаю. А к ядерной войне отношусь строго по Стругацкому: чего о ней рассуждать?

Не менее шокирующим было и другое выступление АНа — на этот раз в эфире, на всю страну — 3 октября 1987 года его пригласили на телемост СССР — США «Вместе к Марсу». И не поддержав мальчишеского задора солидного американского астрофизика Карла Сагана, АН прямо заявил, что нечего нам делать на Марсе, пока земные проблемы не решены.

Много потом нашлось дураков, укорявших советского фантаста в отсутствии фантазии и романтики, чуть ли не опозорившего нашу космическую державу. Но, видно, эти люди и не читали никогда книг АБС, ведь братья с 1962 года только об этом и пишут: «Главное — на Земле».

Любопытно, что в тот же день утром была ещё передача о совещании писателей-фантастов. Цитирую по дневнику, и, о чём конкретно речь, восстановить ныне непросто. Но замечателен сам факт такой высокой концентрации фантастов на телевидении. Горбачёвская перестройка была временем не менее удивительным и приятным, чем хрущёвская оттепель.

Было ещё одно событие в том году. Печальное. 28 июля скоропостижно умер Дмитрий Биленкин — было ему всего-то пятьдесят четыре года. На похороны АН, понятно, не приехал, смерть друга и без того произвела на него тяжелейшее впечатление. Татьяна Юрьевна (вдова Биленкина) вспоминает, как Елена Ильинична ей сказала: «Не надо звонить. Не надо ни о чём разговаривать, Алечка очень нервничает, когда всплывает это воспоминание». Не известно, была ли это правда, но разговор был, и общаться они действительно перестали.

И, наконец, пришло время рассказать о самом невероятном событии в жизни АБС. Летом 1987-го пришло им на адрес СП СССР приглашение в Брайтон (Великобритания), где проводился очередной, 45-й (задумайтесь на секундочку!) Всемирный конвент фантастов Worldcon-87. В самом приглашении ничего невероятного не было — их уже добрую четверть века присылали Стругацким по нескольку штук за год. И начальство писательское по старой привычке сунуло бумажку под сукно. Но времена-то переменились. Железный занавес, если ещё и не рухнул, то сильно проржавел, и через зияющие в нем дыры информация просачивалась уже неплохо. Трудно сказать, кто первый в окружении АНа услышал об этом приглашении, но Михаил Ковальчук переписывался в то время с Чарли Брауном — главным редактором «Локуса» и одним из организаторов Worldcon'а. Поняв, что происходит, Миша попросил Чарли выслать повторное приглашение и акцентировать внимание советской стороны на том, что Стругацкие приглашаются в качестве почётных гостей праздника, то есть их принимают на полный кошт. Браун так и сделал, и был создан прецедент. Как-то реагировать надо. Да и смешно уже было говорить о «невыездных» Стругацких в обстановке демократизации и гласности. Гласность у этой истории получилась и впрямь широкая.

Тогда АНу позвонили вполне официально из секретариата СП, и вот тут уже началась вторая серия — для Ковальчука и всех прочих друзей. АН сказал: «Не поеду никуда, ну их всех к чёрту, чего я в этой Англии не видел, говна-пирога! Когда хотелось, не пускали. А теперь я не хочу». Миша стоял насмерть и убеждал АНа, что это абсолютно необходимо нашей советской фантастике. Мариан Ткачёв грозил всеми карами небесными за отказ от такого шанса и уверял слёзно: «Натаныч, дуралей, ты себе сам потом не простишь!» Решающим аргументом стала мысль: «Борька, наверно, хочет поехать. Как же он без меня?..».

И они поехали. Об этом не пожалел никто.

Юрий Иосифович Черняков, отвозивший их на своей машине в Шереметьсво-2, вспоминает, как братья стояли в зале отлёта с сумками через плечо, оба в одинаковых серо-голубых серебристых костюмах — два красивых, сильных мужика, победивших время, и отсветы закатного солнца ложились на чёрный мрамор пола и стен…

Для рассказа об этой поездке мы располагаем путевым блокнотиком БНа и «отчётом» АНа, сделанным для журнала «Уральский следопыт». АН тоже черкал что-то в своём блокноте, но эти записи, к сожалению, пока не найдены.

Итак, БН:

«24 августа — Шереметьево-2. Обычный бардак. Очередь к таможеннику, очередь к пограничнику, очередь за кофе, длинная очередь на посадку (транзит, пластик кардс, на Лондон — одни японцы!). Но — великолепный сортир!!! (Шервметьево-2 в 1987-м — это уже кусочек Европы. И как же мало нужно, чтобы порадовать советского человека! Это не смешно, это грустно. — А.С.).

В самолёте полно японцев и англичан. Русских за ними не видно вовсе. Взлетели в 19.02. По расписанию полёт длится 3.30, расстояние 2700 км. Курить можно. Две девушки с тележкой. Арк оживился чрезвычайно: „Коньяк! Пиво!“ Оказалось — фигу. Только за валюту. Икра, крабы, шоколад, „Кент“. Вокруг иностранцы пьют пиво из банок. (Банки — это была тогда экзотика для нас. — А.С.) Унизительно всё-таки. Но ведь у Парнова есть 50 фунтов. Так ведь жалко! Скупость заедает.

Ужин: рис, горошек, ложка чёрной икры, пол-яйца. Соль, перец, сахар — в очаровательных пакетиках, кура (из-за которой линии Аэрофлота называют blue chickens lines), вино, чай (или кофе). Спецсалфетки. Билет (туда обратно) 1114 р.».

Ирония в адрес «Аэрофлота» — «авиалинии синих кур», — несколько меняет тон записи, но вообще я специально цитирую всё это полностью. Во-первых, просто поразительна свежесть восприятия всего 54-летним писателем, впервые летящим в капстрану. Во-вторых, здесь и далее большая часть записей посвящена еде. И это не только потому, что БН всю жизнь весьма неравнодушен именно к этой простой человеческой радости, но ещё и потому, что мы всегда жили в полуголодной стране: блокада, карточки, талоны, очереди, продуктовые наборы, пустые полки магазинов и вечная нехватка денег. Практически каждый советский человек именно так воспринимал заграницу: первое — всюду невероятно чисто, второе — очень много разной еды. Потом — всё остальное, в зависимости от.

Уже там, в Лондоне, БН восхитится ярко освещённым вокзалом в час ночи, мягкими креслами в электричке, замечательным душем в отеле и тем, что чай, который на завтрак разносят в чайниках в ресторане, очень хороший.

«25 августа — <…> Идём пить пиво. Толпа любителей фантастики, поют песни, горланят, почти все молодые и веселые. Я почти ничего не понимаю. Арк треплется очень бодро. Кружка пива — 1.10 фунта. (Цены он все записывает, потому что обещал рассказать друзьям. — А.С.) Дают блюдо с бутербродами, сыр, ветчина. Странные булки, очень белые, сыроватые. Не столько вкусно, сколько ново и странно.

Телевизор. 4 канала или кино по внутриотельной связи (3 ф. за ночь) <…> Получили по чеку деньги — около 30 ф на рыло. Хотели погулять. Дождь. По ТВ 4 канала. Новости идут в виде газеты. Teletext».

С погодой им очень сильно не повезло. Проклятый дождь шёл несколько дней подряд. Зато во время ленча делается открытие: можно сколько угодно выпивать и закусывать за счёт заведения.

«Сэм Люндваль кормил нас обедом в итальянском ресторане.(Гарри Гаррисон с супругой, Брайан Олдисс и мы). Обед 120 фунтов. Фрю-де-мер (салат из сырых морепродуктов. — А.С.). Вкус странный. Stake — вкусно, но ничего особенного. Попытались нас поселить в номере получше — мы отказались (неохота тащить одежду)».

АН:

«На Конвент приглашаются несколько почетных гостей, которые пребывают там на полном иждивении Конвента. На нынешний, 45-й Конвент такими гостями были приглашены: Дорис Лессинг — почти неизвестная у нас, но чрезвычайно популярная в Англии писательница; Альфред Бестер — писатель-фантаст, довольно хорошо известный нашим любителям (он в Брайтоне не присутствовал по болезни); Аркадий и Борис Стругацкие — очевидно, известные не только читателям „Уральского следопыта“, от кино — режиссёр Рэй Харрихаузен и артист Джим Бернс; от фэнов — супруги Джойс и Кен Слейтеры, Дэйв Лэнгфорд. Представительствовал от всех почетных гостей известный писатель Брайан Олдисс.

Очень смешно (как нам показалось), что „прозвищем“ 45-го Конвента было объявлено выражение: „Конспирэси-87“. Понятно, почему 87, но почему „Конспирэси“, что по-русски означает „заговор“? Оказывается, шутка. Взят первый слог от слова „Конвент“, и образовано от него „ударное“ слово. Я задал вопрос нашему хозяину, руководителю известного издательства „Голланц“ Малкольму Эдвардсу:

— А не привлечёт ли такое вызывающее название внимание Интеллидженс сервис?

Малкольм небрежно махнул рукой и ответил:

— А! Они уже привыкли. И без нас хлопот полон рот».

БН:

«26 августа — Проливной дождь. <…> Подсчитал точно: 30 видов закусок, 10 горячих блюд, 8 разных десертов, около 30 видов сладостей и булочек, сэндвичей 15 видов. (Сегодня-то мы понимаем, что это ассортимент скромного трёх-, ну, четырёхзвёздочного отеля. — А.С.) <…> Книжный магазин неописуем. <…> Предложили ещё более шикарный номер. Отказались, но фрукты упёрли». (А вот это по-нашему! — А.С.).

АН:

«Для нас с Борисом Натановичем „гвоздём“ всего Конвента была гигантская выставка-распродажа НФ литературы. Представьте себе несколько залов, каждый из которых не уступает по величине большому залу свердловского ДК автомобилистов (хорошо знакомому участникам ежегодного праздника — вручения приза „Аэлита“), в которых расположились бесчисленные прилавки и полки, битком забитые сотнями тысяч, а может, и миллионами книг (все на английском языке). И не только книг. Здесь журналы, сборники комиксов, настольные игры с НФ тематикой…

Насколько можно было судить, всё это издательское богатство — и новенькое с иголочки, и букинистическое — представляло едва ли не всю историю изданий англоязычной фантастики (точнее, фантастики на английском языке) от первых, ещё конца прошлого века изданий Уэллса и до завтрашнего дня. Я не оговариваюсь — на распродаже были представлены книги и журналы, ещё не поступившие в розничную продажу в США и Англии».

БН:

«27 августа — <…> На скамье спит пьяный. Рядом НЕ ПУСТЫЕ бутылки.

Церемония открытия: дымы, музыка, лазерные лучи. Всё в гигантском зале, 3500 чел. <…> Все ходят поддатые. Непрерывные джин-тоники».

Для справки: общее число участников конвента — около пяти тысяч человек.

АН:

«По сути дела весь Конвент представлял собой непривычно (для нас) огромное, шумное и несколько безалаберное шоу. Все друг с другом встречались, все друг с другом разговаривали (язык Конвента был английским), и что самое поразительное — все чувствовали себя как дома. Ещё более поразительно — все, как нам показалось, понимали друг друга с полуслова. Кроме англичан и американцев, съехались в Брайтоне фэны из Японии, ФРГ, Польши, Чехословакии, Югославии. Был даже тамилец с Цейлона, арабы, негры, мулаты, метисы. Тамилец с тревогой меня спросил, не собирается ли Советский Союз угнетать другие народы. Я сказал, что нет, а к тамильцам мы особенно доброжелательны. Он вскочил и бросился меня лобзать… Поражала и бодряще действовала простота в обращении, простота в одежде, удивительная неприхотливость в бытовых условиях. И ещё жадный, неподдельный интерес к происходящему, а также неутомимое, чистосердечное стремление не только принять участие в как можно большем числе мероприятий, но и оказывать посильную помощь устроителям Конвента».

И начинаются бесконечные интервью (газеты, радио, ТВ — местные, а так же: Италия, Польша, Финляндия, Швеция, Швейцария, Югославия…); выступления перед фэнами и вечеринки (party), на которые их не то что охотно, а просто наперебой приглашают издатели, писатели, журналисты и даже официальные лица. Так что карманные деньги были не очень-то и нужны. Печалило другое: в их возрасте и в их положении как-то некрасиво чувствовать себя всё время халявщиками, но тут уж ничего не поделаешь — даже на один званый ужин родная страна им денег не выделила.

Что ещё можно отметить отдельно? В качестве переводчика сопровождал АБС, как правило, Виктор Букато из Польши.

29 августа БН прошёлся с экскурсией по магазинам, в шутку назвав это шопингом. С удивлением обнаружил советские бинокли с восьмикратным увеличением по 26 фунтов. Не купил ничего. Те крохи, которые у них были, опытные люди, посоветовали истратить в аэропорту, в Duty Free.

29-го в течение часа они подписывали книги — около трехсот подписей сделали. А продано было всего-то полсотни штук «Обитаемого острова» на английском, изданного «Пингвин-букс». Выходит, большинство читателей со своими книгами приходили!

30-го вручали премию Хьюго, тоже красивая церемония с яркими и шумными фейерверками.

31-го — выступление в «Брайтон-центре» с обязательной для почетных гостей речью и ответами на вопросы.

АН:

«Должен сказать, что принимали нас очень радушно. Борис Натанович как человек скептический и осторожный склонен относить это радушие за счёт некоторой экзотичности для участников Конвента наших фигур. А мне кажется, что радушие это объясняется и неподдельным интересом к тому, что происходит в Советском Союзе вообще и в советской фантастике в частности. Соответственно были и вопросы, которыми нас засыпали: о перестройке, об Афганистане, о видах на отношения СССР и США. Естественно, о перспективах совместных космических исследований. И всё же большая половина вопросов (Конвент-то — мировой научной фантастики!) касалась наших издательских дел в области НФ литературы, интереса к фантастике у советской читающей публики, положения наших любителей фантастики. Не скрою, мы были откровенны. И когда Борис Натанович рассказал о том, что потребность советских читателей фантастики удовлетворяется не более чем на 10 %, в зале пронесся рев мистического ужаса, после него наступила минутная тишина, немедленно напомнившая мне печальную минуту молчания…».

БН:

«1 сентября — Прощай, лето! Прощай, Брайтон! Сутки в отеле в Лондоне. Выступали в посольстве».

«2 сентября — Летим обратно. Оборваны все ремни на сумках».

Это они во «фри-шопе» отоварились. Правильно товарищи подсказали: на полсотни фунтов там можно было немало гостинцев набрать для всех домашних. А до этого АБС ещё книг понадарили кучу и журналов. Вот сумки и не выдержали.

АН:

«Конечно, Конвент — это не самый здоровый способ времяпрепровождения для пожилых людей. Очень всё это было утомительно. Спали по 5–6 часов в сутки, не больше. Выматывались до изнеможения. Но я всё же испытываю огромную благодарность организаторам Конвента за их любезное приглашение, за их несравненное гостеприимство, за то, что они дали нам возможность своими глазами увидеть, кто он такой — молодой любитель фантастики на Западе. Очень, очень хорошая фигура.

И ещё. На 45-м Конвенте нам с Борисом Натановичем вручили приз Всемирной организации научной фантастики с девизом: „За независимость мысли“».

Пожалуй, это была самая дорогая награда из всех, какие получали АБС. Независимость мысли — это именно то, чем они были щедро наделены от природы, и это главное, чему они учили своих читателей всю жизнь.

А закончить хочется вот какой записью БНа от 28 августа:

«Концерт рок-фант-музыки. Потрясающая музыка, требует огромных теней и мощного света. Впервые захотел быть молодым, чтобы впитать это в себя полностью.

Какие суки смели лишить нашу молодежь этих впечатлений?!!».

Давайте спросим: а какие суки лишили Стругацких вот этих впечатлений от всех предыдущих «Евроконов» и «Ворлдконов», от общения с фантастами и читателями других стран? В общем-то, мы знаем какие. Но поскольку многие из них ещё живы, во избежание судебных исков не станем называть никого поимённо.

Соответствующий номер журнала «Локус» был целиком посвящён завершившемуся в Брайтоне конвенту. Там было немало о Стругацких. Но вот что написал о них сам Чарли Браун:

«Братья Стругацкие были великолепными почётными гостями, общались, выпивали и умудрялись изъясняться по-английски либо напрямую, либо с помощью польского фэна и автора Виктора Букато, выступавшего в роли их переводчика на протяжении всего конвента.

В один из вечеров мы обедали со Стругацкими, и беседа приняла удивительный и восхитительный оборот. Они очень интересовались экономикой издательского дела — в особенности экономикой издания журналов и листков новостей (newsletters — сегодня это так и называют — ньюслеттеры. — А.С.).

Новая, ставшая более свободной советская политическая обстановка делает впервые за всё время возможным появление советского журнала фантастики. Стругацкие боролись за него в течение многих лет и считают, что он очень важен для развития советской научной фантастики.

Они тщательно записывали (и пили много джина с тоником), пока я читал им лекцию о производстве и ценовой политике! Позже мы вернулись ко мне в комнату, и я расспрашивал их, по большей части, о философии научной фантастики. Запись получилась не самой чистой — русский слышен куда лучше, чем перевод Виктора Букато — но я надеюсь сохранить достаточно для будущего интервью. Одно я понял наверняка: сколько не заготавливай Стругацким джина с тоником, его всё равно будет мало».

Согласитесь, ну просто навязчивый мотив — журнал фантастики, издательство, экономические проблемы… Всё не случайно. Ещё в 1986-м на пленуме в ЦДЛ АН свёл своё выступление именно к этой теме.

Так вот, в новом, 1988-м году именно создание нового издательства и стало по существу главным событием в жизни АБС, наряду с публикацией в «Юности» их нового романа «ОЗ» и публикацией в «Смене» полного варианта «Улитки на склоне».

Что же это за издательство такое? Рассказываем вкратце: не первый, но один из первых редакционно-производственный кооператив «Текст», зарегистрированный весной 1988-го, выпустивший свою первую книжку — «Глубокоуважаемый микроб» Кира Булычёва в самом конце того же года и выпустивший первую книгу АБС летом 1989-го. Ну и чтобы сразу объяснить, кто есть кто, добавим, что в 1990-м именно «Текст» начал работу над первым собранием сочинений АБС в десяти (а в итоге в четырнадцати) томах.

У истоков «Текста» стояли уже знакомые нам Виталий Бабенко, Владимир Гопман, другие члены семинара — Валерий Генкин, Александр Кацура, Владимир Покровский, Борис Руденко, а также сотрудники журнала «Химия и жизнь» Ольгерт Либкин, Михаил Гуревич, Владимир Любаров. Нельзя не упомянуть и ещё двоих — Давида Фельдмана и Андрея Гаврилова, — а вообще в первом списке учредителей значилось восемнадцать физических лиц. Но в дальнейшем состав участников менялся сильно и часто. Дело-то новое, непростое и многим оказалось не по зубам. Впрочем, об истории этого весьма неординарного издательства, надеюсь, ещё напишет когда-нибудь сам Виталий Бабенко — безусловный его отец-основатель и первое лицо в течение многих лет. Мы же в контексте данной книги подчеркнем лишь то, что в члены кооператива изначально были приняты как АН, так и БН — не для работы, конечно, а для придания весу, ну и ещё потому, что идея частного независимого издательства рождалась и крепла у Виталия именно в ходе общения со Стругацкими.

В общем, мечта о своём издательстве у АБС сбылась. А вот с журналом всё получилось гораздо сложнее и печальней.

«Текст» сумел только в 1991 году наладить выпуск и то не журнала, а не очень-то периодического альманаха, к первому номеру которого АН написал выдающееся предисловие, именуемое сегодня его духовным завещанием. Однако само издание, будучи слишком интеллектуальным и эстетским, угодило в не лучшие времена — Бабенко с ним то ли опоздал, то ли поторопился, но так или иначе альманах с красивым и многомысленным названием «Завтра» выдержал всего пять выпусков и почил в бозе, а его имя — о, жестокая ирония судьбы! — было узурпировано позднее небезызвестной газетой более чем сомнительной репутации.

А первый настоящий журнал фантастики возник на постсоветском пространстве только уже в середине девяностых (если не считать нескольких смелых, но не совсем удачных попыток в Белоруссии и Украине). Но это действительно совсем другая история. Мы к ней ещё вернемся чуть-чуть в последней главе.

А сейчас вынуждены будем сообщить читателю, что не только Виталий Бабенко и его друзья думали о создании собственного издательства — их враги тоже не дремали.

При ИПО (издательско-полиграфическом объединении) «Молодая гвардия» создана была новая структура с длинноватым и кривоватым названием — Всесоюзное творческое объединение молодых писателей-фантастов (ВТО МПФ). Если полностью, то вообще чёртова гибель прописных букв получается: ВТО МПФ при ИПО МГ ЦК ВЛКСМ (!). Структура была большая и перспективная, коммерческая, между прочим, потому как шёл уже четвёртый год горбачёвской эры, и первая модель хозрасчёта работала вовсю. А там и вторая появилась. Деньги через это ВТО МПФ потекли колоссальные — от массовых тиражей быстро состряпанной фантастики на плохой бумаге и в дрянных обложках. Сама фантастика была разной — и плохой и хорошей, без разбору — а хватали её жадно, в любом виде, потому что за годы малокнижья, за годы казанцевщины и медведевщины народ по фантастике изголодался. Вот тут бы старикам-коммунистам с националистическими замашками и развернуться — миллионерами стать, будущими олигархами, а попутно учениками обзавестись, идеологию свою двигать, а там и во власть шагнуть… Но нет, одним из четырёх фюреров во главе этой структуры стал наш старый знакомый Ю. Медведев, похоже, он даже претендовал на лидерство и диктовал остальным (В. Щербакову, Е. Гуляковскому и С. Павлову). Но лидер оказался мелок во всем и маниакально предан одной единственной цели — нагадить АБС. Потому весь свой административный ресурс на новом месте употребил на выпуск сборника с удивительно скромным для того времени тиражом в 75 000 (то ли накладка какая-то вышла, то ли просто комсомольцы-добровольцы деньги отмывали, нарисовав липовую цифру) и с символическим названием — «Простая тайна». Тайна оказалась и впрямь простая.

Центральным произведением сборника являлась фантастически бездарная, написанная ни о чём повесть «Протей», а центральным абзацем этой повести стал некий пассаж, в коем, ни много ни мало, братья Стругацкие обвинялись в доносительстве на Ивана Антоновича Ефремова.

Тут следует коротко пояснить для непосвящённых, что осенью 1972 года через месяц после смерти Ефремова к нему на квартиру явилась с обыском большая бригада из КГБ. И до сих пор нет однозначного ответа, почему, зачем и что искали в течение полусуток и с применением сложной техники. А уж тогда, в эпоху только зарождавшейся демократии и самых первых разоблачений коммунистического режима, врать можно было беззастенчиво о чём угодно.

Но трудно было придумать что-то более мерзкое, лживое и подлое. Расчёт был на то, что времена ещё почти советские, что многие по инерции печатному слову продолжают верить, да и вообще, столько всяких слухов, сплетен, разговоров поползёт — уже само по себе приятно, независимо от результата. Однако кляузник и наветчик сильно просчитался. Широкая публика как была, так и осталась далека от проблем фантастики. На телевидение, например, подобные дебаты выплеснуться не могли по определению. Так что, в высоких инстанциях эту гадость разбирать? Бог мой! До того ли им было за три года до полного развала? Ну а широкую известность в узких кругах Ю. Медведев получил в полном объёме. Если раньше его как автора знали лишь отдельные уж очень задвинутые фэны, читающие всё подряд, то теперь он стал известен буквально каждому любителю фантастики — как подонок, посягнувший на АБС. А какие ещё слова умел он раньше складывать из букв, не интересовало теперь никого. Раз и навсегда. Фэны оказались страсть какими бедовыми ребятами! Они очень точно поняли всю ситуацию и с морально-этической и с формально-юридической точки зрения. Они написали (от имени своих клубов из многих городов СССР) открытые письма и Ю. Медведеву, и руководству ВТО МПФ, и в «МГ» и, кажется, в ЦК ВЛКСМ. И ни один — ну, ни один! — из сотен тысяч фэнов не усомнился в честности АБС, которые, кстати, тоже написали своё письмо, слишком эмоциональное и поспешное. Потом многие говорили, что ИМ не надо было вообще писать. Мол, дело того не стоило. Но уж больно руки чесались, и, в конце концов, ребятушки, кому от этого хуже?

Блестящей иллюстрацией единодушного отношения к случившемуся стала «Аэлита-89», где все без исключения любители фантастики, приехавшие в Свердловск, носили значки с олимпийским мишкой, перевернутым мордой вниз — в знак презрения к Ю. Медведеву. А ещё через год была проведена другая, не менее эффектная акция. На III Ефремовских чтениях весной 1990 года, проходивших в Ленинграде, Ю. Медведев поднялся было на трибуну для выступления, но тогда Володя Гопман встал со своего места и быстро-быстро пошел к сцене, при этом весьма зычно прося у председательствующего Анатолия Фёдоровича Бритикова предоставить ему — Гопману — слово. Ошарашенный Бритиков согласился, после чего Гопман, дойдя до сцены, повернулся к залу и кратенько, но внятно изложил историю с «Протеем», знакомую, как выяснилось, далеко не всем из присутствующих. Фактически он высказал Ю. Медведеву то, что думали о нём в подавляющем большинстве и советские фантасты, и весь отечественный фэндом. Тут же фэны и молодые фантасты устроили Медведеву форменную обструкцию, топоча ногами, выкрикивая «Долой!», «Позор!» и тому подобное. Выступление было сорвано.

Так Медведев похоронил себя как писателя-фантаста. Но помимо фэновской реакции, были и другие последствия приснопамятного «Протея». Многие молодые авторы, только вступившие в ВТО МПФ или ещё размышляющие о вступлении, предпочли вообще не связываться с подозрительной конторой, просто побрезговали печататься рядом с такими нечистоплотными деятелями…

Не скажу, что таких было много. Но лично я прошёл именно этот путь. Каюсь, будучи членом московского семинара, но не зная почти ничего о бурных страстях внутри фантастического сообщества, я, конечно, польстился на предложение печататься в коллективных сборниках ВТО МПФ, да ещё за двойной по сравнению с общепринятым гонорар. Печататься тогда вообще было негде, только в журналах, и на момент возникновения ВТО у автора этих строк было три или четыре опубликованных рассказа. Друзья по семинару намекали мне, что не стоит путаться с «МГ», и я чувствовал, что не стоит, но хотелось славы, и денег хотелось. В общем, спасибо АБС! Как только грянул скандал с «Протеем», ВТО перестало для меня существовать. Я даже сам в феврале 89-го разразился открытым письмом руководству издательства и фэндому. Из-за этого письма я со многими поругался, но со многими и сблизился. Собственно, уже через год я стал сотрудником «Текста». А первая книга рассказов вышла у меня ещё раньше, без всякой, помощи «Текста» и семинара. Любопытно, что этот сборник в ряду авторских книг фантастов так называемой «четвёртой волны» — то есть учеников Стругацких, стал именно четвёртым. Обогнали меня только трое: Борис Штерн, Михаил Веллер и Виталий Бабенко, даже у Вячеслава Рыбакова книга вышла после Скаландиса…

Вот так и знал, начиная писать о годах перестройки, что не избегу соблазна и начну рассказывать о себе. Но просто вдруг показалось, что никак не выдернуть этих фактиков из контекста эпохи. А вот и ещё один факт, который непременно надо упомянуть.

Были фэны, были молодые авторы, а были ещё ученики АБС, которые считали себя журналистами. Например, Андрей Измайлов в ленинградском семинаре БНа. И он понял, что как честный журналист обязан сделать то, к чему его призывают Учители. Ведь АБС в своём письме потребовали тщательного расследования обстоятельств смерти и посмертного обыска у Ивана Антоновича — вплоть до запроса в КГБ. Ну, Андрей и занялся этим. Испросив согласия БНа, двинулся в Москву, взял большое интервью у старшего брата, пообщался со вдовой Ефремова, даже с главным мерзавцем, заварившим всю эту кашу встретился и, наконец — вот вершина журналистского расследования! — сумел найти следователя КГБ, проводившего тогда обыск — товарища Хабибуллина Ришата Рахмановича. И товарищ Хабибуллин конкретно заявил: не было доноса. Обыскивали не по доносу. То есть доноса не было в явном виде. Ещё раз: такого доноса, о котором пишет Ю. Медведев, не было вообще. Что и требовалось доказать. Всё? Да нет, не всё… Потому что уже заело: а что же там было? Измайлов продолжил своё расследование. Окончательного ответа не нашёл, но вопросы задал очень правильные. Что такое донос в неявном виде? Ну, создание ситуации, при которой у КГБ возникает необходимость совершить обыск именно в этой квартире, именно в это время и т. д., и т. п. Кому это могло быть выгодно? Ну, наверно, тому, кто рано или поздно эту тему озвучит в удобное время и станет муссировать для создания собственного имиджа…

А впрочем, ну их всех!.. Гораздо интереснее мнение, высказанное АНом в разговоре с Измайловым. Более парадоксальной, но и более убедительной гипотезы, объясняющей всё случившееся, никому другому дать не удалось:

«Все терялись в догадках о причинах обыска. Почему он был ПОСЛЕ смерти писателя? Если Иван Антонович в чем-то провинился перед государством, почему никаких обвинений ему при жизни никто не предъявил? Если речь идёт о каких-то крамольных рукописях, то это чушь! Он был чрезвычайно лояльным человеком и хотя ругательски ругался по поводу разных глупостей, которые совершало правительство, но, что называется, глобальных обобщений не делал. И потом — даже если надо было найти одну рукопись, ну две, ну три, то зачем устраивать такой тарарам с рентгеном и металлоискателем?!

Вот, сочетав всё, я, конечно, как писатель-фантаст, построил версию, которая и объясняла всё! Дело в том, что как раз в те времена, конце 60-х и начале 70-х годов, по крайней мере в двух организациях США — Си-Ай-Си и Армии (аббревиатура C.I.C. встречается в различных источниках для обозначения военной контрразведки США, но что имелось в виду под словом „Армия“, понять трудно. — А.С.) были созданы учреждения, которые серьёзно занимались разработками по летающим тарелкам, по возможностям проникновения на Землю инопланетян. У наших могла появиться аналогичная идея. И тогда же у фэнов, то есть любителей фантастики, родилась и укрепилась прямо идея-фикс какая-то: мол, ведущие писатели-фантасты являются агентами внеземных цивилизаций. Мы с Борисом Натановичем получили не одно письмо на эту тему. Нам предлагалась помощь, раз уж мы застряли в этом времени на Земле, приносились извинения, что современная технология не так развита, чтобы отремонтировать наш корабль. И в том же духе.

Иван Антонович Ефремов безусловно был ведущим писателем-фантастом. Можно себе представить, что вновь созданный отдел компетентных органов возглавил чрезвычайно романтически настроенный офицер, который поверил в абсурд „фантасты суть агенты“. И за Ефремовым стали наблюдать. Но одно дело — просто следить, а другое дело — нагрянуть с обыском и, не дай бог, попытаться взять его самого: а вдруг он шарахнет чем-нибудь таким инопланетным! Именно поэтому как только до сотрудников того отдела дошла весть о кончине Ивана Антоновича, они поспешили посмотреть. А что смотреть? Я ставлю себя на место гипотетического романтического офицера и рассуждаю здраво: если Ефремов — агент внеземной цивилизации, то должно быть какое-то средство связи. Но как выглядит средство связи у цивилизации, обогнавшей нас лет на триста-четыреста, да ещё и хорошенько замаскировавшей это средство?! Поэтому брали первое, что попалось. Потом, удовлетворенные тем, что взятое не есть искомое, всё вернули».

Комментарии, по-моему, излишни.

А теперь вернёмся к хронологии событий.

Начало марта 1988-го. Страна постепенно приходит в себя после шока от армянских погромов в Сумгаите 27 и 28 февраля. Кто-то уже витийствует — мол, вот она расплата за свободу! А 13 марта в газете «Советская Россия» появляется знаменитое письмо преподавательницы Ленинградского технологического института Нины Андреевой «Не могу поступаться принципами», названное впоследствии антиперестроечным манифестом. Понятно, что подобные письма готовят не в технологических институтах, а на Старой площади в Москве. Всем делается тревожно.

А теперь внимание!

26 февраля 1988-го (то есть раньше всех вышеназванных событий) появляется интересная запись в рабочем дневнике АБС:

«Составляем планы изданий и вообще подбиваем всякие бабки.

1. Человек, который мог всё.

2. Антиутопия. Конец перестройки».

Понятно, что это первое упоминание замысла будущей пьесы «Жиды города Питера, или Невесёлые беседы при свечах». Но какова сила предчувствия!

Сразу вспоминается один разговор на Всесоюзном семинаре фантастов в Дубултах в декабре 1987-го, где как-то за обедом Боря Руденко поведал к слову:

— Перестройка закончится летом.

— Ближайшим? — быстро спросил я.

— Да нет. Попозже. Но обязательно летом, когда все в отпусках и всем не до того…

А вы говорите, фантасты предсказывать не умеют. Ещё как умеют!

В «Жидах города Питера» Стругацким удалось самое точное, самое грустное, самое пронзительное предсказание именно социальных процессов вопреки всем заверениям футуролога Бестужева-Лады.

В «Жидах города Питера» Стругацким вообще всё удалось. Они создали свой последний маленький шедевр.

Давайте посмотрим, как они это делали.

С 1988-го по 1990-и в рабочем дневнике есть немало и других весьма любопытных записей. Быть может, они и не вели впрямую к написанию пьесы, но, безусловно, помогали думать в нужном направлении, Замыслов было много. Реализованы, мягко говоря, не все. Но ведь и раньше бывало так же…

«Хорошо бы написать статью „Поговорим о будущем“ (см. мой дневник)».

«Откуда преклонение, жажда преклонения перед Сталиным?».

«Доброволец по испытанию каких-то военных средств. Что-то с ним случилось в результате, и начинается на него охота. И всесилье мафии».

«Тройке поручено решать межнациональные отношения методом моделирования в НИИЧАВО».

«В мир ПХХIIВ вторгаются уэллсовские марсиане. Что делать?».

«Страшный Суд — Ад — Рай. Ад и Рай — это одно и тоже. Мученики в Аду, а мучители — в Раю».

1 декабря 1988-го появляется название: «Весёленькие беседы при свечах».

2 декабря возникает план пьесы и отдельные наброски.

27 февраля 1989-го БН приезжает на очередной Пленум Совета по фантастике, но, конечно, они обсуждают и пьесу тоже.

1 сентября АН пишет короткое письмо Ревичу-младшему по поводу его заметок о статьях Сербиненко («Новый мир») и Васюченко («Знамя»). Теперь уже не только отец, но и Юра, что особо ценно, встаёт на защиту АБС от идиотских нападок дружественных, казалось бы, журналов. Критики вообще становится больше, чем надо. Не было ни гроша — и вдруг алтын. Но это алтын фальшивый: некоторым хочется быть святее папы, и вот уже они обвиняют Стругацких в замшелой идеологии. Вроде как АБС со своим Полднем воспевают коммунизм и тормозят тем самым демократические реформы. Это тоже противно, но с такими всё-таки можно дискутировать, в отличие от зоологических антисемитов, с которыми спорить не о чём — там не дискуссия нужна, а дезинфекция.

6 октября появляется название «Ночь страха» и рядом — наброски, наброски, планы… Тут же мелькает и другой вариант заголовка — «Жиды города Москвы».

Любопытная есть запись 7 октября:

«Трепались. Смотрели видео. Про титьки».

Эротика — не их любимый жанр. Но приобщиться к новым (для советского человека) направлениям в киноискусстве — тоже не лишнее, особенно когда размышляешь над проблемами молодого поколения.

В двадцатых числах ноября — традиционное общение по ходу киносеминара в Репине. И чего-то они там важного напридумывали, потому что 7 декабря БН приезжает в Москву прицельно — писать «ЖГП» — уже и название окончательное. Они распишут действующих лиц и за четыре дня сделают 26 страниц. Это и по прежним временам было нормально, а для конца 1989-го просто ударные темпы. Ну, прямо вдохновение накатило.

И, наконец:

«12.12 — Б. уезжает весь в соплях».

А это уже гомеостатическое мироздание вдруг вспомнило, что давно сидит, сачкует и решило на прощание угостить БНа насморком. АНу и без того хватает — он просто как выжатый лимон.

Восстановление сил затянется до конца февраля, потому что вмешаются очень серьёзные обстоятельства — о них позже. А пока — снова рабочий дневник:

«25.02.90 — Вчера Б приехал (с Адочкой и с прострелом) писать ЖГП.

Разбирали дела.

Идея: в конце — драка. Молодые жестоко избивают посланца (потом остаётся только плащ — a la Пристли?).

26.02 <…> Палачи (?) наносят удары, раздвигаясь и складываясь, как огромные циркули.

27.02…И ЗАКОНЧИЛИ ЧЕРНОВИК на 39 стр.

28.02 Трепались про будущее».

3 апреля БН приедет в Москву и 7-го будет закончен чистовик (на десять страниц длиннее черновика), называемый первым вариантом. Не совсем понятно, когда, кем и как делался второй вариант, если учесть, что пьесу опубликовала «Нева» в сентябрьском номере, значит, скорее всего, в июне рукопись была сдана в редакцию. Очевидно, туда и пошёл этот первый, он же последний вариант. Больше никаких записей о пьесе в рабочем дневнике нет, а писем, как известно, братья друг другу уже давно не пишут.

Подведём итог. Чтобы создать сорок девять машинописных страниц довольно реденького (диалоги же сплошные!) текста, они работают два года, месяц и ещё десять дней. Много? Изрядно. Встречаются за это время двенадцать раз. Дни посчитать труднее, потому что непосредственного писания было всего-то неделя, а вот обсуждений и размышлений… Но ведь именно это и есть главная работа. Последний шедевр АБС рождался действительно долго, но вспоминается невольно в связи с этим старый еврейский анекдот. Известному портному заказывают брюки. И он их шьёт месяца полтора. Наконец, возмущённый клиент пришел на примерку — всё нормально, то есть просто идеально, лучше не бывает, но он продолжает ворчать. «У вас какие претензии к брукам?» — спрашивает портной. «Претензий никаких, но послушайте, Господь мир сотворил за семь дней, а вы сколько провозились?!» «О да! — соглашается портной. — Но вы посмотрите на этот мир и посмотрите на эти бруки!».

А вы, читатель, посмотрите эту пьесу. Не знаю, как в других городах, а в Москве она по-прежнему идёт в театре на Малой Бронной и даёт стабильно высокие сборы.

Борьба между новым и старым становилась с каждым годом всё более ожесточённой. И году к 1988-му стало отчётливо видно, кто берёт верх. Перестройка, гласность, новое мышление наступало на всех фронтах: и в политике — всё смелее, всё решительней становятся заявления с трибун всех уровней, от советов трудовых коллективов до ЦК КПСС; и в экономике — не только бурно развивается частный сектор, но и госпредприятия начинают вести себя гибко, дают людям возможность по-настоящему заработать; наконец, идеология — в условиях «разгула свободы» «Огонёк» и «Новый мир» уверенно берут верх по тиражам над «Молодой гвардией» и «Нашим современником».

А интеллектуальное превосходство одной стороны над другой очень хорошо иллюстрирует, например, ответ АНа авторам «Нашего современника». Искренне жаль, что мы не можем привести всё письмо целиком, но вот его яркий финал:

«О. Казанцева упрекает Тихомирова в том, что он предоставил слово Окуджаве и Стругацкому, а не РУССКИМ писателям или, на худой конец, писателям народов ханты, манси и ненецким.

Упрёк опять несостоятелен. Я, например, именно РУССКИЙ писатель. Мои предки жили в России. Я думаю и пишу именно на русском языке, а не на английском и не на японском. И, если я правильно понял Ваш любезный намек, О. Казанцева, не на еврейском, из которого знаю всего одно предложение: „Киш мир ин тохес унд зай гезунд“, что означает, кажется, „поцелуй меня в… и будь здоров (здорова)“. Это предложение я выучил недавно со слов одного моего приятеля-украинца.

О. Казанцевой вторит З. Тоболкин: „…я не понял, это наша газета или чья? Почему мне, русскому литератору, приводят сплошь нерусских божеств?“ (Бог знает что. Где З. Тоболкин учился русскому языку? В Одессе на Привозе? Или это такой юмор?).

Оно, пожалуй, и лестно, когда тебя публично обзывают божеством. Но опять-таки, зачем же нерусским? Нет уж, лучше я не буду божеством, а останусь, как и был, простым русским литератором. И что означает слово „сплошь“ в применении к двум индивидуумам? „Иванов и Петров были сплошь членами кооператива“? <…>

Как ни посмотри, нелепая получилась статья. И я повторяю: мне приятно, что авторы её меня не любят. Должен признаться, мне они тоже не нравятся. Истеричные они какие-то. И с большими претензиями при ограниченных данных. Если все литераторы, выступающие за „Наш современник“, на таком уровне… Но этого, конечно, быть не может. К счастью для „Нашего современника“.

На этом и заканчиваю.

Спасибо за внимание.

Г.  Москва 31. 08. 88».

Это лишь одно из публицистических выступлений АБС того времени. Как никогда много дают они в этот период интервью, как никогда много пишут статей, не жалеют времени на выступления перед публикой, соглашаются возглавлять всевозможные организации, участвовать во всяких советах, комиссиях, редколлегиях, иногда — свадебными генералами, а иногда и реальными работниками, потому что знают: сегодня это действительно важно; как никогда много жарких споров и на семинаре БНа в Ленинграде, и на московском семинаре фантастов. Что-то происходит с этими семинарами: если раньше люди приходили просто общаться, учиться чему-то, приходили с целью повзрослеть и поумнеть, то теперь уже брезжат иные цели: напечататься, достичь чего-то, стать кем-то… Это не хорошо и не плохо, это — просто тенденция нового времени. Но учителям тяжело.

АНу особенно тяжело, хоть он и не учитель в полном смысле. Он уже серьёзно болен, ему в Питер-то нелегко ездить, по Москве мотаться тяжко, но он заставляет себя выбираться и в другие города — ради молодых, ради того чтобы поддержать их, сказать свое веское слово, напутствовать. Конечно, здесь не только альтруизм, он и сам получает массу удовольствия. Вот как сказано об этом в «Хромой судьбе»:

«Это может показаться странным, но я, пожилой, замкнутый, в общем-то, избегающий новых знакомств человек, консерватор и сидун, — я люблю публичные выступления.

Мне нравится стоять перед набитым залом, видеть разом тысячу физиономий, объединенных выражением интереса, интереса жадного, интереса скептического, интереса насмешливого, интереса изумленного, но всегда интереса. Мне нравится шокировать их нашими цеховыми тайнами, раскрывать им секреты редакционно-издательской кухни, безжалостно разрушать иллюзии по поводу таких засаленных стереотипов, как вдохновение, озарение, божьи искры.

Мне нравится отвечать на записки, высмеивать дураков — тонко, чтобы никакая сука, буде она окажется в зале, не могла бы придраться; нравится ходить по лезвию бритвы, лавируя между тем, что я на самом деле думаю, и тем, что мне думать, по общему мнению, полагается…

А потом, когда выступление уже позади, нравится мне стоять внизу, в зале, в окружении истинных поклонников и ценителей, надписывать зачитанные до дряхлости книжки „Современных сказок“ и вести разговор уже на равных, без дураков, крепко, до ожесточения спорить, всё время испытывая восхитительное чувство защищенности от грубого выпада и от бестактной резкости, когда не страшно совершить ложный шаг, когда даже явная глупость, произнесенная тобой, вежливо пропускается мимо ушей…

Но особенно я люблю всё это не в Москве и не в других столицах, административных, научных и промышленных, а в местах отдаленных, где-нибудь на границе цивилизации, где все эти инженеры, техники, операторы, все эти вчерашние студенты изголодались по культуре, по Европе, просто по интеллигентному разговору».

И он ездил, не взирая на все свои хвори. В марте 1988-го — на Всесоюзную конференцию КЛФ в Киев. И согласился потом стать председателем Всесоюзного Совета КЛФ. В мае 1988-го — в любимый уже Свердловск на праздник «Уральского следопыта» и очередную «Аэлиту». В сентябре 1989-го — в Коблево Николаевской области на берегу Чёрного моря, на первый и последний в истории уникальный международный слёт фантастов социалистических стран «Соцкон-89». Правда, «международность» этого мероприятия была весьма условной: приехали фэны из Болгарии, Польши, Румынии общим числом чуть более десятка. Понятно: всем остальным было как-то не до того, да и не причисляли они уже свои страны к социалистическим, в конце концов, до разрушения Берлинской стены оставалось всего два месяца. Но праздник фантастики получился хорошим, несмотря на все происки стихий — были и буря на море, и какая-то крупная авария, в результате которой в пансионате отключили не только электричество, но и воду. Сам АН ходил с ведром за водой на какой-то родник, и говорят, даже была такая фотография. А Гена Прашкевич пошутил тогда, что он шёл с этим ведром задумчивый, как жук в муравейнике.

«Жук» выступил перед «коблевским» муравейником дважды — на открытии и на специальном вечере вопросов и ответов. Беседа была снята на любительскую видеокамеру (дорогая экзотическая игрушка по тем временам), и расшифровка через пять лет опубликована в газете «Книжное обозрение». Много было дежурных вопросов и дежурных ответов на них, были и неожиданности, вспоминается почему-то один — самый необычный — вопрос:

— Аркадий Натанович, вот вы столько лет пишете в соавторстве со своим братом. А не думали написать с кем-нибудь ещё в соавторстве, например, с Прашкевичем или Гопманом?

И совершенно не важно, что ответил классик. Ведь мы прекрасно знаем, что планов таких не было. Гена Прашкевич — просто один из любимых учеников, который в последние годы частенько бывает у АНа дома, ему даже благоволит Елена Ильинична (а это, поверьте, очень узкий круг людей); а вот в соавторстве с Гопманом АН действительно кое-что пишет — судьбоносные письма в высокие инстанции. Нет, конечно, не в четыре руки — пишет сам Гопман, но согласуется это всё с АНом непременно. Или вот ещё пример. Собрался Володя в июне 1990-го сделать интервью для «Советской библиографии», взял с собой небольшой магнитофончик «Санио» и поехал к АНу. Классик встретил его, хмыкнул, покрутил машинку в руках и проговорил задумчиво:

— Хорошая фирма. И ты будешь эту хреновину включать? Не стоит. Всё равно ничего не получится. Напиши сам. Ты же лучше меня знаешь, что я отвечу. А собирался ко мне на сколько? На часик. Ну вот, как раз хватит.

И он достал початую бутылку коньяка.

Когда Гопман приехал с текстом, они ещё раз выпили. АН прочёл, подписался и сказал:

— Нормально, пусть так и будет. Ты и в интонацию попал, и в стиль попал. Молодец.

Что ж, это тоже своего рода соавторство.

А война с идеологическим противником продолжается не на шутку. Конечно, к 90-му году всё уже было иначе, а вот в декабре 86-го «Молодая гвардия» подставилась. Кто-то из них выступил в «Комсомолке», дескать, с удовольствием услышим мнение читателей о нашей фантастике. Ну, кандидат филологических наук В.Л. Гопман и высказал всё что думал. «Комсомолка» ему своих площадей не предоставила, поэтому он напрямую в издательство написал — вполне официальное письмо, на которое входящий номер ставят. Получил ответ главного редактора, скорее отписку, чем ответ. Написал выше — в Госкомиздат — товарищу Ненашеву. Вообще ничего не получил в ответ и написал ещё выше — товарищу Яковлеву А.Н. Вот теперь уже Госкомиздат вынужден был реагировать, таким образом Александр Николаевич второй раз в своей биографии оказался причастен к судьбам отечественной фантастики, правда теперь уже в положительном ключе.

На первый взгляд, вся эта переписка, завершившаяся весной 87-го, мало повлияла на дальнейшие события. Однако в мае 87-го Гопман получил ответ из ЦК КПСС, где говорилось, что письмо расписано на Госкомиздат и ЦК ВЛКСМ. Из Госкомиздата был ответ, и даже вполне разумный, мол, всё так и есть, будем работать над ошибками. Из цекамола ответа не было, но осенью 87-го была сходка фэнов в Ново-Михайловском (Краснодарский край), наделавшая шуму (вплоть до письма Горбачёву), в январе 88-го в ЦК ВЛКСМ собрали инициативную группу фэнов и к весне был образован Всесоюзный совет Клубов любителей фантастики (ВС КЛФ). А уже только в мае 88-го появилось ВТО. Так что бороться стоило. Это особенно хорошо понимаешь, если читаешь все письма целиком, а они были опубликованы ещё в 91-м и сегодня доступны в Интернете под названием «Zoo, или Письма не о любви», позаимствованным Володей у Виктора Шкловского.

Нельзя было молчать ещё и потому, что «МГ» продолжала огрызаться. В 1989 году массовым тиражом в сто тысяч экземпляров выпустили они сугубо специальный сборник литературно-критических статей и очерков «В мире фантастики». С трудом представляю себе такую армию интересующихся этим междусобойчиком. Полагаю, что многие (а дефицит на книги ещё сохранялся) просто клюнули на название и фантастическую обложку — вот и купили сдуру сборник, как беллетристику. Представляю, как они потом материли издателей. Но одного «благодарного» читателя этого сборника я знаю наверняка. Володя Гопман с большим интересом изучил всю книгу, а особенно последний её раздел «Беспокойство о завтрашнем дне», где были собраны не только статьи, но и письма читателей, скорее всего, написанные авторами тех же статей. И получалось, что «МГ» издает превосходную фантастику, за ней — будущее, но вот беда, читателей всё время сбивают с панталыку враги издательства и всего прогрессивного человечества: Стругацкие, Булычёв, Ревич и Гопман. Приятно оказаться в такой компании!

В 80-е годы Стругацкие познали настоящую славу — такую, которая уже превращается в груз, с которой нелегко жить. Каждый решает по-своему как поступить с такой славой, как ее использовать.

Есть люди от природы тщеславные. Они получают колоссальное удовольствие от известности, купаются в лучах славы. Слава — для них самоцель. И в общем-то, нет в этом ничего плохого, если слава заслуженная, но это не Стругацкие.

Если люди практические, которые славу превращают в деньги — грамотно, высокопрофессионально, требуя максимальных расценок за всё. Тоже не плохо. Я очень уважаю таких людей. Но и это не Стругацкие.

Есть люди, умеющие превратить славу во власть. Вот тут уже я поостерегусь говорить об уважении, замечу лишь, что это тем более не Стругацкие.

На что же они, АБС употребили свою славу? Понятно, было всякого понемножку, да и нельзя говорить о двух разных людях, как об одном. Но общим было вот что: слава для АБС — это прежде всего ответственность. Они поняли, как многое теперь зависит от них, от каждого их слова, вот и не торопились поэтому произносить слова или тем более записывать. Теперь требовалось думать с каждым днём всё больше и больше.

Но в некоторых случаях надо было не только думать, но и действовать. Например выступать с протестом или наоборот в поддержку чего-то и кого-то. Времена-то бурные наступали, революционные. На том же Соцконе задали АНу ещё один любопытный вопрос: «Как вы относитесь к партии „Демократический союз“? Вы же подписали письмо против их ареста». Особенно любопытен ответ: «Мы просто не любим, когда арестовывают по политическим причинам».

А партия «ДС» к Стругацким относилась очень хорошо. Я всегда знал, что Новодворская тоже воспитывалась на их книгах. И недавно позвонил Валерии Ильиничне. Вот какой текст она охотно продиктовала мне, практически не задумываясь:

«Братья Стругацкие меньше всего интересовались техникой и звёздами. Собственно, они с самого начала писали о людях и о Земле. Скованные цепями соцреализма, рискующие всякий раз вообще не попасть в тираж, а скорее попасть в крупный переплет, они изобрели замечательную модель: в ближнем или дальнем космосе на неведомых мирах разворачивались вполне узнаваемые советские события, только с инопланетными фигурантами, и власть из-за этой ширмы иносказания получала сокрушительный удар. „Обитаемый остров“ — удар по советской пропаганде. „Сказка о Тройке“ — удар по советскому бюрократизму. „Трудно быть богом“ — удар по советской диктатуре в целом… Какое дивное сравнение реального арканарского тоталитаризма и мифического идеального мироустройства на земле! Да, этот желаемый фантастический коммунизм с человеческим лицом становился у Стругацких прекрасной площадкой для социологических экспериментов, он предвосхитил и Пражскую весну, и нашу перестройку. Но даже если вынести за скобки все эти иносказания и прозрения, братья Стругацкие останутся единственными советскими фантастами, которые по достоинству занимают место на книжных полках рядом с Брэдбери, Лемом, Воннегутом, Саймаком, Шекли — равные им по мастерству и свободе мысли».

Заметьте, как изящно эта оценка перекликается с названием того приза, что получили АБС в Брайтоне — «За независимость мысли». Теперь это становилось особенно актуально — мыслить независимо и помнить, что думать — не развлечение, а обязанность.

И они думали, они ни на минуту не давали себе расслабиться. Время было радостное, но непростое, трудное время.

Декабрь 1988-го — землетрясение в Армении. Только этого еще и не хватало в придачу к проблеме Нагорного Карабаха!

Апрель 1989-го — кровавый разгон демонстрации в Тбилиси.

Май — июнь 1989-го — Первый съезд народных депутатов. Горбачёв, кричащий на Сахарова.

Ноябрь 1989-го — ломают Берлинскую стену и вообще бархатные революции по всей Восточной Европе.

Январь 1990-го — армянские погромы в Баку.

Март 1990-го — отменена 6-я статья Конституции о руководящей и направляющей роли КПСС.

Лето 1990-го — декларации о суверенитетах республик СССР («парад суверенитетов»).

Январь 1991-го — танки в Баку, кровь в Вильнюсе, стрельба в Риге, война в Ираке…

Апрель 1991-го — референдум о сохранении СССР.

Август 1991-го — путч ГКЧП.

Всё это не могло не повлиять на взгляды Стругацких, на пересмотр многих привычных представлений о мире. Особенно резко всё менялось именно в последние два-три года перестройки. Конечно, какие-то базовые вещи они понимали уже давно и просто теперь получили возможность их озвучить:

«Красный свет старому мерзкому лозунгу: государство превыше всего. Мы уже знаем, к чему это приводит. Нет, нашим нынешним лозунгом должно быть: личность превыше всего!» (Из интервью АНа газете «Советская молодежь», Рига, 9.9.88).

Но вот ещё один кусочек из того же интервью:

«— Как вы думаете, может ли у нас в стране быть несколько марксистско-ленинских партий? Если вспомнить историю, при едином методологическом подходе, единой стратегии лидеры большевиков существенно различались во взглядах на тактику революции и Советской власти…

— Нет. Давайте не будем заниматься маниловщиной. В реальных конкретных условиях, с нашим историческим багажом и нашими демократическими рефлексами этого, на мой взгляд, быть не может. Изобретать велосипед не возбраняется, но лучше отремонтировать старый. Моё мнение: сегодня и далее должна быть руководящая роль истинно коммунистической партии — сосредоточенной главным образом на вопросах воспитания, образования, науки и здравоохранения. Плюс — хозрасчётная, основанная на сметке и предприимчивости экономика, плюс классическая, веками испытанная (жаль, не у нас) демократия, плюс широчайший спектр мнений и взглядов…

Как видите, путь вперёд на уровне программных лозунгов мы все выучили. Весь вопрос в том, когда и как это случится? А тогда, когда под демократией мы научимся понимать не сумму голосов, а неисчерпаемую по богатству совокупность личностей. Без учёта мнений даже одной из них наш общий взгляд на мир станет беднее. Есть у одного прибалтийского поэта прекрасная мысль: „Чем талантливей мы порознь — тем гениальней сообща“».

Последний абзац прекрасен, но о марксистско-ленинских партиях… Как странно читать это сегодня! Что это было: привычка, инерция, нежелание фантазировать на политическую тему или всё-таки подсознательный страх?

И вот за каких-нибудь два года, за несколько десятков статей и интервью они пройдут колоссальный путь и в своей программной статье «Куда ж нам плыть?», опубликованной в «Независимой газете» 3 января 1991 года, сформулируют чётко и ярко уже абсолютно сложившееся либеральное мировоззрение. Я хочу процитировать оттуда достаточно большой фрагмент уже хотя бы для того, чтоб развеять один из весьма распространённых мифов: дескать, с БНом всё понятно — диссидент со стажем, «конченый» демократ и оголтелый либерал, а вот АН, он не такой, он хороший был, вполне советский человек и до самых последних дней верил в социализм с человеческим лицом. Как же это несправедливо по отношению к нему! Ведь к 1991 году верить в социализм с человеческим лицом могли только очень неумные люди. Вот что говорит по этому поводу Егор Гайдар:

«Вообще, мы всегда были принципиальными политическими единомышленниками. И не надо спекулировать на их „коммунизме“ времён оттепели. К 85-му году от умиления социализмом не осталось у них уже ни капли. Впрочем, не скажу, чтоб Аркадий Натанович хорошо представлял себе установление у нас капитализма. И потому был у нас один спор, когда прав оказался я. Именно в 85-м я сказал ему, если меня не подводит моё рациональное видение мира, то лет через пять все их книги, написанные в стол, будут напечатаны. А он сказал, что этого не может быть.

Мы с Аркадием Натановичем прекрасно друг друга понимали, хотя у него был очень своеобразный стиль мышления. Он не был рационалистом. Это я привык структурировать проблему, учитывать все факторы, разрабатывать альтернативную стратегию, а он ничего подобного не делал — чисто интуитивно высказывал гипотезу, и она подтверждалась. Вот так они написали „Жидов города Питера“. 19 августа утром это было первое, о чём мы с Машей вспомнили. И я ещё сказал тогда: „Вот только хэппи энда в жизни не будет“. А он был — через три дня!

Они не были диссидентами, но сделали для подрыва этой системы больше, чем все диссиденты, вместе взятые».

Сходные мысли, но только очень по-своему высказывает и Владимир Лукин:

«Стругацкие не политики и не философы — они писатели. И говорить, например, о том, что они сторонники социализма с человеческим лицом, могут только люди очень недалекие или находящиеся вне исторического контекста. Это всё равно что о Свифте сказать, будто он, вообще-то, был монархистом. Да нет же! Он писал утопии, картины будущего, он гениальный творец, выразивший исторические закономерности своего времени.

Вот так же и Стругацкие. Они отразили очень существенные черты как временного, так и всеобщего, и в этом их великая сила. А во что мы верили… Так это была примерно одна у всех эволюция. Я допускаю, что эволюция эта была медленнее и тяжелее у Аркадия, нежели чем у Бориса, просто потому что он старше, а чем старше человек, тем труднее ему ломать какие-то клише, с которыми сросся в детстве. Общее же направление одно и то же у всех — это освобождающиеся люди.

Они выразили с огромным талантом, с огромной силой сам процесс освобождения сознания от схематических, догматических, тоталитарных пут — освобождение и взлёт к свободе. Как они двигались, какими этапами, с какой скоростью, где застал их конец жизни — это лишь конкретные обстоятельства. Главное, они шли вот этим путём — путём освобождения. Их книги, как скульптуры Эрнста Неизвестного — это символы освобождения, отчаянного рывка из рабства в свободу. Вот это самое существенное в их творчестве, в их жизни, и одно переходило в другое, как это бывает у талантливых людей. А какие формы оно обретало, как Стругацкие относились к тому, кто лучше Дубчек или Гавел в Чехословакии — это вторичное дело».

А теперь читайте самих АБС и делайте выводы. Статья, между прочим, ничуть не устарела и сегодня.

«Тридцать лет назад всем и всё было ясно. Впереди (причём сравнительно недалеко) нас ждал коммунизм. Каждый понимал его в меру своих возможностей и способностей (один наш знакомый маркер говаривал: „При коммунизме лузы будут — во!“ и показывал двумя руками, какие замечательно огромные будут при коммунизме лузы). Однако всем и каждому было совершенно ясно, что коммунизм неизбежен — это было светлое будущее всего человечества, мы должны были прибыть туда (как на поезде — из пункта А в пункт В) первыми, а за нами уже и весь прочий (полусгнивший) западный мир. Как сказал бы герой Фейхтвангера, бог был в Москве.

Пятнадцать лет назад каждому (мыслящему) индивидууму сделалось очевидно, что никакого светлого будущего — по крайней мере в сколько-нибудь обозримые сроки — не предвидится. Весь мир сидит в гниющей зловонной яме. Ничего человечеству не светит — ни у них, ни у нас. Единственная существующая теория перехода к Обществу Справедливости оказалась никуда не годной, а никакой другой теории на социологических горизонтах не усматривается. Бог в Москве умер, а там, „у них“, его никогда и не было…

И вот сегодня мы, испытывая некоторую даже оторопь, обнаруживаем, что живем в глухой провинции. Оказывается, бог таки есть, но не в Москве, а, скажем, в Стокгольме или, скажем, в Лос-Анджелесе — румяный, крепкий, спортивный, энергичный, несколько простоватый на наш вкус, несколько „моветон“, но без всякого сомнения динамичный, без каких-либо следов декаданса и, тем более, загнивания, вполне перспективный бог, а мы, оказывается, — провинция, бедные родственники, и будущее, оказывается, есть как раз „у них“, не совсем понятно, какое, загадочное, туманное, даже неопределённое, но именно у них, а у нас — в лучшем случае — в будущем только они — румяные, спортивные, несколько простоватые, но вполне динамичные и перспективные…

Семьдесят лет мы беззаветно вели сражение за будущее и — проиграли его. Поэт сказал по этому поводу:

Мы в очереди первые стояли, А те, кто после нас, — уже едят…

Идея коммунизма не только претерпевает кризис, она попросту рухнула в общественном сознании. Само слово сделалось срамным — не только за рубежом, там это произошло уже давно, но и внутри страны, оно уходит из научных трудов, оно исчезает из политических программ, оно переселилось в анекдоты.

Однако же коммунизм — это ведь общественный строй, при котором свобода каждого есть непременное условие свободы всех, когда каждый волен заниматься любимым делом, существовать безбедно, занимаясь любимым и любым делом при единственном ограничении — не причинять своей деятельностью вреда кому бы то ни было.

Да способен ли демократически мыслящий, нравственный и порядочный человек представить себе мир более справедливый и желанный, чем этот? Можно ли представить себе цель более благородную, достойную, благодарную? Не знаю. Мы — не можем.

<…> Три вопроса занимают и мучают последнее время, и с ними мы пристаём ко всем встречным и поперечным.

Почему началась Перестройка? Как случилось, что в ситуации абсолютного равновесия, когда верхи могли бы изменить ход истории, но совершенно не нуждались в этом, а низы — нуждались, но не могли, как случилось, что в этой ситуации верхи решились сдвинуть камень, положивший начало лавине?

Почему всё-таки невозможно общество, лишённое свободы слова, с одной стороны, но вполне материально изобильное — с другой? Почему всё-таки „свобода и демократия рано или поздно превращаются в колбасу“, а тоталитаризм — в нищету и материальное убожество?

И, наконец — куда ж нам плыть?..

Все три эти вопроса теснейшим образом переплетены и представляются нам актуальнейшими. Ответов мы не знаем. Во всяком случае, мы не знаем ответов, которые удовлетворили бы нас самих…».

Глава двадцать вторая. МНОГО ВСЕГО И ТОСКА.

Всё приходит слишком поздно, И поэтому оно Так безвкусно, пресно, постно. Временем охлаждено.
Слишком поздно Даже слава, даже деньги на счету, Ибо сердце бьётся слабо, Чуя бренность и тщету…
Александр Межиров.

— К счастью или к несчастью, потребности мои убывают катастрофически. По сути, потребностей у меня уже нет как таковых.

— И даже читать не хочется? А писать?

— Даже и того хочется всё меньше и меньше. Это физиологическое явление. Возраст. А бытовых потребностей у меня никогда не было. Ну, в смысле, всего этого — машина, дача, уют.

Из Интервью Аркадия Стругацкого, «Комсомольская Правда», 25. 03. 90.

Знаменитую статью «Куда ж нам плыть?» написал целиком БН ещё летом 1990 года. Тезисы её и пресловутые три вопроса без ответов, конечно же, придумывались и обсуждались вдвоём. Но записал всё целиком БН, в одиночку. АН только прочёл, одобрил и отнёс Виталию Третьякову. В 1990 году уже действительно ни над чем не хотелось работать. И не думаю, что это было всё то же растерянное «не представляю, о чём сейчас можно писать», высказанное в каких-то интервью и в личных разговорах двумя годами раньше и не один раз. Но тогда это было как лёгкое кокетство — они как раз написали «ОЗ» и придумали «Жидов». Теперь это была элементарная усталость.

Незаметно подступали со всей неизбежностью те времена, когда их жизненные линии вновь разбегались так же далеко, как это было на стартовом этапе. Например, когда БН был первоклашкой, а старший брат творил вместе с Игорем Ашмариным свои первые опусы. Или — более точная аналогия, — когда АН писал на Дальнем Востоке свои первые рассказы, а БН был студентом и сочинял что-то в Ленинграде. То есть оба уже писали, во всяком случае, могли писать, но соединить это было ещё невозможно.

Соединять то, что они придумывали и писали теперь, стало окончательно невозможно в январе 1991-го.

Мы начали эту главу ровно с того, чем закончили предыдущую. Мы ничего подобного ещё ни разу не делали, следуя принципу дискретности повествования (назовём его так), открытому самими же Стругацкими. Но именно в этой последней главе из жизни писателя Братья Стругацкие хотелось напомнить о непрерывности жизни, именно в этой, чтобы она не получилась в чистом виде некрологом.

Мне и так очень непросто, тяжело и больно писать эту главу.

Друзья и особенно женщины частенько выговаривали АНу за его безобразное отношение к самому себе (я собрал этот диалог по кусочкам из разных воспоминаний, получилось вроде складно):

— Аркаша, ты всё делаешь неправильно, ты живёшь как-то без остановки.

— Это неправда, я очень даже умею отдыхать.

— Я сказала, не без отдыха, а именно без остановки. Понимаешь разницу? Ты отдыхаешь так, что изматываешь себя ещё сильнее, чем работой.

— Ну, ты и сказанула! А, впрочем… да, так примерно и выходит.

— Аркаша, ты сжигаешь себя. Сознательно, целенаправленно сжигаешь себя…

— Зато горю ярко. И всем светло.

— Тоже мне Данко нашёлся! А ты у них спрашивал? Может, они хотят пожить немножко в темноте. И ты передохнёшь заодно… Почему ты не жалеешь себя?

— Не знаю, мне это неинтересно.

Ему было неинтересно жалеть себя. Он никогда не думал специально о своём здоровье. Убедить его принять лекарство или пойти к врачу умели считаные люди за всю его долгую жизнь. В последние двенадцать лет первым среди таких людей стал Юрий Иосифович Черняков. Ему и предоставим слово прямо в начале этой главы.

Вспоминает Юрий Черняков.

«Как начинались наши отношения? Ну, про больницу вы знаете, а потом… Мы жили ещё на Новослободской. Мне позвонил утром АН: „Уезжаю в Ленинград, мама умерла“. Что заставило его позвонить? Не такие были близкие отношения, он ничего не просил, ни о чём не спрашивал. Машины у меня тогда не было. Не мог ни проводить, ни встретить, у нас даже не было намечено ещё той первой масштабной выпивки. Вот надо было ему поделиться с кем-то, и он выбрал меня. Не помню, что я там промямлил в ответ. И до сих пор не понимаю, почему он позвонил. (А я, мне кажется, понимаю. Могучая была интуиция у АНа. Он всегда чувствовал близких ему по духу людей, почти с первой встречи. А к концу жизни это умение отличать своих от чужих сделалось особенно острым. — А.С.).

В доме ко мне очень и очень присматривались, особенно Елена Ильинична боялась, что я „приставлен“. АН, как правило, знал или мгновенно вычислял своих стукачей, он понимал, что окружен ими, но чутье обычно не подводило его. (Вот! Я же говорю: могучая интуиция. — А.С.).

Как проводили время? В основном в разговорах. А ещё в 1985-м увидев у кого-то в Армении видак, он загорелся и купил себе, как сейчас помню, „JVC“ на сертификаты. Смотреть он любил боевики, фантастику и ужасы. Не только для отдыха, но и в работе это помогало. Насчёт ужастиков многие удивлялись, дескать, какая гадость! Но, во-первых, это тоже своего рода фантастика, а во-вторых, была у него и особая причина. Тогда они с Борисом уже мечтали написать сценарий компьютерной игры, а к тому же во время работы над „ОЗ“ проснулся интерес к эсхатологии и психологическим аспектам страха, омерзения. Он у меня допытывался: „А что, действительно все с таким интересом рвутся на вскрытие?“ „Да, ещё как! Предупреждаешь: вырвет, голова закружится. Нет, всё равно рвутся. Почему?..“ Ему очень хотелось это понять. Свои любимые фильмы он смотрел увлечённо и по несколько раз: „Воспламеняющую взглядом“ (Firestarter) по роману Кинга, „Диких гусей“, особенно первых, ещё с Ричардом Бёртоном, „Рэмбо“, тоже особенно первого… (Гена Прашкевич рассказывал мне, как они, всякий раз встречаясь с АНом, смотрели вместе именно „Рэмбо“, даже не целиком, а прокручивая до любимых эпизодов и, в нужном месте, приготовившись, дружно кричали, подражая манере популярных переводчиков Андрея Гаврилова или Леонида Володарского: „Не делай этого, Рэмбо!..“ Ну, прямо как дети в театре на утреннем спектакле. И это было здорово. — А.С.).

С другой стороны — сколько раз помню: прихожу, он мне ставит кассету, я смотрю, а сам сидит у меня за спиной, вполоборота к экрану, попивает коньячок и параллельно с фильмом читает что-то, пишет… Эротику смотрел редко — так, несколько раз из любопытства. Отношение к ней было у него скорее женское, без вуайеризма. Он был всю жизнь не наблюдатель, а действователь.

Семейная кличка у АНа была „мэтр“, но это до 1984-го, до выхода в свет „Ёсицунэ“, а после я стал называть его сэнсеем, ему понравилось, так и повелось впредь.

А свою роль в их семье я потом определил для себя довольно точно. Оценка Елены Ильиничны и оценка самого сэнсея совпали. Я оказывал на них транквилизирующее, успокаивающее действие. Наши встречи с АНом потому и сделались регулярными и всё более частыми. Есть ли тут какое-то особое биополе, или это просто сумма многих обычных и всем известных факторов, редкое совпадение — не знаю. Но могу сказать вам как врач: явление такое существует. Хоть и встречается не часто.

(Это даже Маша признает сегодня. И признавала тогда. Юрий Иосифович не просто обследовал и лечил её папу, он благотворно влиял на него и реально продлил ему жизнь. — А.С.).

Я наблюдал его все эти двенадцать лет на фоне приёма нитратов в пролонгированной форме — он принимал сустак для расширения коронарных сосудов. И я могу поклясться, что до самой смерти у него не было ухудшения в плане кардиологии.

Я относился к нему с восторгом и преклонением как к писателю, он ко мне — с уважением и покорностью — как к врачу. Мне кажется, ему очень не хватало вот такого, именно мужского взгляда снизу вверх. Я часто приезжал к нему просто за моральной поддержкой — поговорить, посоветоваться, припасть к источнику мудрости, а когда проводил очередной „чек-ап“ (он любил называть эти краткие осмотры по-английски), мы как бы менялись ролями.

И вот когда у нас сложились эти отношения, и даже Елена Ильинична убедилась, что здесь всё по-дружески, и полюбила меня, тогда он и сказал:

— Я полностью отдаюсь в твои руки, мне не надо больше врачей, и ни в какую больницу я никогда не поеду.

— Аркадий Натанович, а если…

— Ну, исхитряйся.

Вот я и исхитрялся. Эпизоды были. Серьезные эпизоды…

Например, в сентябре 1990-го, когда Елена Ильинична сорвалась вместе с Машей и новорожденным Пашкой на дачу, и мне пришлось жить у него почти целый месяц. В 90-м уже нельзя было оставлять АНа одного надолго».

Эра 1990-х начиналась для АНа с тяжелых проблем, свалившихся, как всегда, некстати. У старшей дочери Натальи, которой не исполнилось ещё и сорока, вдруг возникли серьёзные проблемы с сердцем. Врачи, включая Черникова, подтвердили: нужна операция, причём такая, какую у нас не делают и вдобавок, разумеется, безумно дорогая. Эдик уже планировал свой отъезд в Штаты, но это дело долгое, а оперироваться надо было в ближайшее время. Вот тут и возник, как Санта-Клаус, как волшебный избавитель, Петер Фляйшман со своим настоятельным предложением к братьям Стругацким поучаствовать в презентации и вообще в продвижении фильма в Германии. И трогательно совпали цифры гонорара за это участие с объявленной стоимостью операции на сердце. Никто не назвал мне точных цифр, но порядок величины известен — двадцать тысяч то ли марок, то ли долларов, но учтите, что даже покупательная способность тогдашней марки явно превосходила покупательную способность сегодняшнего евро. Нечего и говорить, что ради себя АН не поехал бы в этот Мюнхен ни за какие деньги, но ради дочери… Он даже БНа убалтывал. И БН уж было задумался. Вообще, всё страшно долго тянулось: обговаривание нюансов, подписание контрактов, оформление паспортов, виз, обмен валюты — скучно, утомительно, тяжко.

22 января они втроём с Еленой Ильиничной и Наташей вылетели в Германию из Шереметьево-2. Уверен, что почти двадцать дней в Баварии произвели на АНа куда более сильное впечатление, чем суматошная неделя в дождливом курортном Брайтоне и торопливое знакомство с огромным Лондоном, который не то что за день, за год толком не посмотришь. А Мюнхен — это удивительный город, где даже в воздухе разлито ощущение богатства и респектабельности. Что мог увидеть и запомнить в Баварии АН? Потрясающе органичное сочетание седой старины и дней сегодняшних (а для советского человека — так, безусловно, завтрашних). Средневековые узкие улочки, мрачноватые готические кирхи, Английский сад, две ратуши на Мариенплатц, роскошный замок Нимфенбург, знаменитую картинную галерею — Старую Пинакотеку — это всё с одной стороны; а с другой — совершенно фантастического вида музей «БМВ» — дом, символизирующий автомобильный двигатель, ещё более невероятный «Хипо-хаус», офис банка — единственный мюнхенский небоскрёб, прочие ультрасовременные здания, и конечно, шикарные машины, и вообще, новейшую технику высочайшего класса повсюду, и рекламу, и всё блестит, сверкает, крутится, светится… Видел он всё это? Запомнил? Скорее всего. Ну, и вообще — это же Германия с её немыслимой чистотой улиц, с её горожанами, стоящими перед красным светофором на абсолютно пустой улице, с её пунктуальностью в раскладывании мусора по разноцветным контейнерам специального назначения каждый… И, наконец, если в Брайтоне братьям Стругацким попадались солидные люди и солидные рестораны, но в целом там были толпы местных маргиналов и полунищих иностранцев, то здесь супруги Стругацкие весь срок общались только в самых настоящих великосветских кругах. Ну и сама премьера фильма 25 января не могла не запомниться — ничего подобного у нас тогда ещё и близко не было. Запомнилась наверняка. Только он никому не рассказал о ней. В Москву вернулся усталый и злой.

В дневнике осталась только одна коротенькая запись, от которой сводит скулы и хочется волком выть:

«22.01–11.02. Мы с Крысой в Мюнхене. И с Наташкой. Много всего и тоска. Большие деньги. Советские и марки. Очень подружился с Флейшманом, с Витей».

Добавляет «радости» и БН. Он комментирует мне:

«Кто такой Витя, неясно. Замечательно, что я ничего об этой поездке не помню. А ведь судя по дневнику АНа, он очень уговаривал меня поехать, но я, поколебавшись, в конце концов, отказался. Ничего не помню!».

Ещё несколько записей 1990 года:

«17.06.90 — <…> Вчера были Дарко Сьювин и Володя Гопман. Присутствовал ещё Станислав Агрэ. Болтали, выпивали. Подарил Дарко двухтомник и ленинградский ВГВ».

«9.08.90 — Машка родила парня. Павел его имя. Дай Бог ему счастья».

«25.08.90 — Приезжали ребята из Ленинграда, привезли первые номера „Измерения-Ф“».

Речь идёт о специальном выпуске (№ 3) питерского фэнзина, посвящённого целиком 65-летию АНа. А 26 августа записи нет, но именно в этот день к АНу приезжали пятеро ребят и одна девушка: Игорь Евсеев, Вадим Казаков, Сергей Лифанов, Юрий Флейшман, Михаил Шавшин и Светлана Бондаренко — шестеро из совсем недавно образовавшейся группы «Людены». Это была их первая и последняя, но очень важная встреча с АНом. Фрагменты того коллективного интервью я уже не раз цитировал в данной книге. Прекрасно, что сохранилась и фонозапись, их вообще очень немного. И хотя в некоторых ответах АНа, как выяснилось, есть неточности, в целом этот материал представляет уникальную ценность. Ну и конечно, надо пояснить, что в тот же вечер Флейшман и Шавшин увезли по просьбе БНа в Питер значительную часть московского архива АБС. Жаль, что ребята не смогли забрать всё. Думается, многое пропало потом безвозвратно, хотя надежда ещё теплится…

Особого комментария требует июньская запись. Дарко Сьювин (чаще у нас писали Сувин) — канадец сербского происхождения, профессор из монреальского университета Мак-Гил, оказался в Москве пролетом из Японии, где пару лет преподавал по контракту в Токийском университете. Литературовед, интересующийся театром и фантастикой, он знал русский, писал о русской литературе и всю жизнь мечтал увидеть Стругацких, ну, хоть одного Стругацкого.

Вспоминает Владимир Гопман.

«Дарко попросил меня организовать встречу. Я набрал номер, было часа два пополудни.

— Аркадий Натанович, можно приехать с Дарко Сувином? Он писал предисловие к „Улитке“.

— Давай привози. Сейчас нормально.

Приехали. АН сидел вдвоём с неким человеком, чуть постарше меня — под пятьдесят где-то. В очочках. Небольшого росточка. Назвал его АН тем самым святым Микой, до того как он стал святым, а напротив когда был сквернословом, богохульником, женолюбом и пьяницей. Фамилию тоже назвал, но я её не запомнил. (Странно, что не запомнил, такие фамилии обычно запоминают, и вторая странность: „святой Мика“ — мы расскажем о нём чуть позже, — на три года моложе Гопмапа. — А.С.) Стояло там две бутылки коньяка (одна уже пустая на полу) и пепельница с окурками — больше ничего. Дарко сразу было налито полстакана. А это было всё равно что налить язвеннику или тибетскому монаху. Он стал отбрыкиваться, объясняться, но АН настоял. Выпил он, конечно, не целиком, но разговор начался. По-русски. Наверно, АН не хотел в том состоянии говорить на английском. Мы посидели, думаю, часа полтора разговор был о том, почему Дарко начал читать, переводить, писать, какое влияние оказала Япония, о гонорарах, в общем, поверхностный такой разговор. Но бедняга Дарко всё-таки допил потихонечку свои полстакана и попросил жалобно: „Слушай, Владимир, мне лучше идти“. АН достал третью бутылку. Мы поднялись и пошли к двери. Лена чем-то гремела на кухне, и она понимала, конечно, что мы там не хокку в оригинале читаем и не в шахматы играем. АН вышел нас провожать, уже прилично пошатываясь, но это был ещё не конец. Для него. На улице я поймал машину, и Дарко говорил всю дорогу:

— Я потрясён! Такая фигура! Такая мощь — человек ренессанса! Я бы хотел ещё с ним поговорить, встретиться.

— А тебя не пугает, Дарко? Он опять будет с другом и опять будет коньяк.

— О, я готов пожертвовать собой, чтобы только посидеть с ним рядом!

Вот так. У АНа был потрясающий магнетизм.

Однако наутро звоню я Дарко:

— Ну как, пойдем?

— Извини, но сил у меня больше нет. Плохо мне что-то…».

Хилые они, эти канадцы сербского происхождения!

После завершения работы над пьесой записей в рабочем дневнике АБС становится совсем мало, и хочется цитировать их практически все подряд:

«17.05.90 — Вчера Б. приехал думать о будущем.

19.05.90 — Обсуждали „несчастного мстителя“.

20.05.90 — Философия как НФ.

Нужна биография НМ, с родословной, подробная. История, как человек обнаружил в себе дьявола.

21.05.90 — Вчера приехала Адка. Ездили с Адоней в валютный.

22.05.90 — Ким Волошин. Делает окружающих несчастными:

1. Убивает.

2. Калечит.

3. „Просветляет“, и они гибнут в этом мире».

Что ж, «Дьявол среди людей» задуман очень близко к окончательному тексту. Однако в следующий, октябрьский приезд БНа в Москву появятся несколько иные записи:

«24.10.90 Б. приехал в Мск обсуждать ситуацию.

1. Чем кончил?

2. Этапы проявления силы.

3. Эпизоды? Война, блокада, эвакуация, детдом… диссидентство <вставлено сверху>, лагерь? Чернобыль.

3. <это описка: должно быть 4> Эволюция: непонимание — удовольствие — ужас».

Прелюбопытнейший план из четырех пунктов. Какой повести? Про Кима Волошина — «Дьявол среди людей»? Не торопитесь с ответом. Потому что это и про Стаса Красногорова тоже — «Поиск предназначения». Иначе откуда там блокада? Да и диссидентство у Кима эпизодическое… А всё остальное (не считая Чернобыля) — оказалось общим для обеих вещей.

Но на этом этапе замысел был один, и повесть предполагалась одна. Получилось в итоге две, и очень разных.

«Дьявол среди людей» — самая угрюмая, самая мрачная, самая беспросветная вещь в творчестве АБС. У главного героя нет светлых страниц в биографии, с самого детства череда кошмаров. И у жуткого мира, в котором довелось родиться герою, нет никаких шансов на спасение. Человек здесь нужен только спецслужбам, и только для того, чтобы взять его под контроль или уничтожить. А всякая перестройка оборачивается исключительно Чернобылем (Полынь-городом) или другой масштабной катастрофой. Шокирующие эпиграфы к каждой главе ещё усиливают ощущение безнадёжности. И смелая философская попытка автора персонифицировать мировое зло заканчивается признанием его непобедимости. А три варианта шуточных эпилогов — это совсем не катарсис и вызывают они только грустную мысль о явной неоконченности этой повести. Время у АНа ещё было — от апреля до октября, целых полгода, — но желания что-то переделывать уже не было, и он в конце июля передал рукопись в «Текст», поняв, что не будет больше над ней работать.

Особого внимания заслуживает образ второго главного героя — рассказчика в повести, — целиком списанный с Юры Чернякова. Включены в текст и его медицинские знания, и манера говорить, и какие-то чёрточки характера. И образ пожилого еврея-патологоанатома тоже он АНу подсказал. Так что я, наверное, не ошибся, когда предложил Юрию Иосифовичу прочесть эту повесть для современного аудиокнижного издания в рамках полного собрания АБС. По-моему, здорово получилось. Опыт дикторского чтения у Чернякова есть, а актёрское чтение — это вообще не обязательно. Куда важнее — понимание текста. А более глубокого понимания этой вещи, чем у Юрия Иосифовича, ни у кого нет и просто быть не может.

Вторая «инкарнация» этой последней повести АБС (рабочее название было замятинским — «Бич Божий») явилась миру как роман с длинным названием «Поиск предназначения, или Двадцать седьмая теорема этики» и шла к читателю намного медленнее. На то были свои причины. БН не помнит сегодня, когда им написаны первые страницы будущего романа, потому что это уже не страницы, а файлы в компьютере, а компьютеры как раз в те годы совершенствовались стремительно и менялись часто. Так что файлы черновиков сохранились (и то не все), но даты их создания невосстановимы — типичное горе от ума. Однако ясно, что уж никак не позже 1990 года появились какие-то наброски, сцены, персонажи. Летом 1991-го идёт уже вполне серьёзная работа над текстом. БН догадывается, что от АНа теперь, в лучшем случае, сможет получить полезные советы, о традиционной работе вдвоём речь уже не идёт.

Смерть брата надолго выбивает БНа из колеи, но он берёт себя в руки, понимает, что это дело чести, что это его долг — не важно кому, не важно почему — просто он ДОЛЖЕН написать эту книгу — и всё! И он её заканчивает к 1995 году. На мой взгляд, роман совершенно блестящий, на уровне лучших вещей АБС, и выгодно отличающийся от «Дьявола» продуманностью, завершённостью и светом в конце туннеля. Да, там тоже много «мракухи» и финал очень тяжёлый. Но у героя есть счастливое детство — несмотря на блокаду, есть счастливая юность и молодость — несмотря на страшную советскую мясорубку, и даже счастливая зрелость — несмотря ни на что. Стас Красногоров, даже становясь убийцей для кого-то, продолжает верить в свою благородную миссию. И потому, закрыв книгу, тоже веришь, что всё, всё, даже смерть, было не зря, а главное, хочется не выть от тоски, а думать, думать и думать — как всегда после книг АБС.

Что же касается языка этих двух вещей, да простят меня литературоведы и слишком рьяные московские и питерские фанаты, отстаивающие приоритет одного из братьев, я абсолютно убеждён, что обе они написаны одним автором — АБС. И АНу некуда было деваться от принципов, давно ставших привычными и единственно возможными. И БНу ничего не оставалось, как только следовать общим традициям, устоявшимся за десятилетия. Такое не растеряешь ни за три года, ни за тридцать три. Это уже на всю жизнь. Так что правы в итоге сегодняшние издатели, загнавшие все произведения — и АБС, и Ярославцева, и Витицкого под единые обложки с единым брендом. И это не только коммерческий подход. Это — принципиально верно.