Бермудский треугольник черной вдовы.

© Донцова Д. А., 2015.

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015.

* * *

Глава 1.

– За одним мужчиной – как за каменной стеной, за другим – словно за гипсокартонной перегородкой.

Я оторвалась от компьютера и посмотрела на полную брюнетку, которая продолжала самозабвенно жаловаться на своего супруга:

– Я совсем не конфликтная, много от Сергея не требую. Не умеет он деньги зарабатывать? Ладно, сама кручусь-верчусь, изо всех сил стараюсь, копеечку в дом тащу. Не способен он гвоздь забить, машину не водит? Плевать, я отлично и с молотком, и с дрелью управляюсь, и на дачу супруга сама доставлю, за рулем я почти десять лет. Но его вообще ничего попросить сделать нельзя. Отправила в пятницу Серегу на родительское собрание, в понедельник приходит Костик из школы, а там «два» по поведению и запись: «Родителей Нечаева более для беседы не вызываю, после родительского собрания поняла: сын пошел в отца». Я давай мужа трясти, вопросы задавать: «Что ты классной сказал? По какой причине она вызверилась?» Сергей руками разводит: «Зая, я молчал всю дорогу, ни слова не произнес». Но я-то понимаю, что Алевтина Леонтьевна не просто так обозлилась! Позвонила Нинке, матери одноклассницы Костика. Ну вы не поверите!

Брюнетка схватила со стола бутылку минералки и принялась жадно пить прямо из горлышка.

– Чего случилось-то, Светлана Алексеевна? – полюбопытствовала стройная блондинка, сидящая у окна.

Толстушка закатила глаза:

– Классная, как обычно, начала детей ругать, добралась до Костика и вещает: «Нечаев издевается надо мной. Я рассказывала ребятам: «Если с вами летом в сорокаградусную жару случился солнечный удар, надо расстегнуть одежду, а еще лучше снять ее, умыться холодной водой, уйти в тень, но ни в коем случае нельзя бросаться в реку или озеро, может произойти спазм сосудов, который приведет к смерти». Все поняли, в тетради записали, а Константин руку тянет: «Алевтина Леонтьевна, а зимой как при солнечном ударе поступить? Без одежды на морозе холодно, и речка подо льдом». Родители захихикали, а муж глаза выпучил и выдал: «Не вижу ничего смешного. Мальчик правильно поинтересовался. Он не знает, что на морозе делать. Да и я не в курсе, как с солнечным ударом зимой бороться. Надо детям доходчиво материал объяснять, а не злиться, что они вас не поняли». Каково?

Все присутствующие в комнате засмеялись, никак не отреагировала лишь молодая женщина с копной огненно-рыжих кудряшек, она сосредоточенно смотрела в компьютер.

– Весело, конечно, – надулась Светлана Алексеевна, – но я и эту глупость Сереже простила, хотя такие проблемы в школе начались! Классуха вредная, злопамятная, третий день подряд мальчику замечания в дневник пишет. «Войну и мир» уже нафантазировала. Ладно, я и это переживу, надоест когда-нибудь злобине ребенка гнобить. Но котлеты я Сергею не прощу. Никогда. Лопнуло мое бесконечное терпение.

– А чего ваш супруг с котлетами сделал? – поинтересовалась дама, замотанная в бесчисленные жемчужные ожерелья.

Светлана повернулась к ней:

– Прикинь, Кира! Вчера приползаю домой около одиннадцати вечера, устала как савраска. Есть хочу, сил никаких. Впервые в жизни мужа попросила: «Сережик! Я пойду в душ, а ты пока подогрей мне котлетки. Кастрюлю я только что из холодильника вынула». Выхожу из ванной, СВЧ-печка пищит, Сергея на кухне нет. Я, дура, обрадовалась, значит, муж про ужин не забыл, сейчас наконец-то перекушу спокойно. Открываю печку, вынимаю тарелку, а в ней… Какие-то круглые штучки, коричневые… Я не поняла, что это такое. Открываю кастрюлю, в которую котлеты вчера после жарки сложила, а там…

Светлана обвела всех взглядом:

– Суп!

– Суп? – повторила блондинка у окна.

– Да, Лена, – заныла рассказчица, – я сварила утром щи с фрикадельками. Сергей их выловил и мне на ужин подал. Все. Последняя капля. Развод.

Рыжеволосая девушка встала:

– Вы кастрюли перепутали? Достали вместо котлет суп?

– Очень ты, Вера, умная, – скривилась Светлана Алексеевна, – да, от усталости внимание притупилось. И у меня кухонная утварь из одного набора, вся красная с цветочным орнаментом.

Вера пошла к двери:

– Тогда зря на супруга гневаетесь, сами виноваты. Велели ему подогреть то, что вытащили. Вот он и постарался.

– Каким же идиотом надо быть! – заголосила Светлана. – Неужели не ясно, что котлеты большие, они в супе не плавают.

Вера молча выскользнула в коридор, Света всхлипнула:

– Вы все тоже так думаете, как она? Сергей молодец, а я вредная дура?

Присутствующие наперебой начали утешать коллегу.

– Нет, конечно.

– Зачем дома мужик, от которого пользы нет.

– Найдете свое женское счастье. Вон у Верки восемь мужей было, сейчас за девятого собирается и не переживает.

– Моя личная жизнь окончена, – зарыдала Светлана Алексеевна, кидаясь к выходу, – посвящу себя сыну и отцу! Никаких мужиков больше. Хватит!

Дверь кабинета со скрипом отворилась, потом со стуком захлопнулась. Блондинка бросилась за убежавшей. Кира посмотрела на меня:

– Цирк, да?

– Похоже, Светлане Алексеевне не очень повезло с супругом, – дипломатично ответила я, – но, с другой стороны, как я успела понять из ее рассказов, он не пьет, не гуляет, любит жену. И у них ребенок. Прежде чем окончательно подавать на развод, надо как следует подумать. Но я здесь недавно работаю, всех семейных перипетий владелицы турагентства не знаю. Окажись я на месте Светланы Алексеевны, посмеялась б от души над мужем. Бедолага фрикадельки из супчика вылавливал. Мог заодно и картошку вытащить, к котлеткам гарнир нужен. Реально смешно, почему Света так переживает? Наверное, дело не в глупости Сергея, а в том, что клиентов меньше стало, Светлана боится разориться, вот и дергается.

Кира глянула на дверь и зашептала:

– Тань! Мужик у Светки дятел, лентяй, каких поискать. Но, знаешь, она сама его выбрала. И везде хорошо не бывает, Светлане с отцом подфартило, значит, муженек должен кретином быть для баланса.

– А кто у нас папа? – поинтересовалась я.

– Алексей Валерьевич Нечаев, – на едином дыхании выпалила Кира, – владелец социальной сети «Друзья», денег у него вагон с прицепом.

– Он вроде молодой, – удивилась я, – а Светлане за тридцать.

– Папаньке полтинник в прошлом году стукнул, – с удовольствием принялась сплетничать коллега, – Светке тридцать три. Она от школьной любви на свет появилась. Мать ее в родах скончалась, родители отца девочку воспитали. Алексей к дочке скорей как к младшей сестре относится. Любит сильно, несмотря на всю ее никчемность. Светка врет всем, что в МГУ училась, потом переводчицей работала. Вот нет ума, чтобы сообразить: прогуглят тебя в пять минут, вся инфа в Интернете есть. Из универа Нечаеву со второго курса выперли, высшего образования у «принцессы» нет. Что она делала до того, как ей пять лет назад контору «Светатур» на блюдечке в кровать принесли, не знаю, но, думаю, на шее у папани сидела и личной жизнью занималась: замуж выходила, ребенка рожала. Не парится она об оттоке клиентов. Нечаев дочкин бизнес на плаву держит. У Светы головы нет, наняла в штат Ленку, та прежде в салоне маникюршей служила, ее уволили за то, что с мужьями клиенток спала. Воробьева богатого окрутить хочет, вот и не стесняется. Еще увидишь, как она выделывается перед парнями, которые тыщ за пятьдесят долларов тур на Мальдивы берут. И плевать нашей Барби, что мужик со своей бабой в отпуск рулит. Вот на тех, кто за маленькие еврики по Европе на автобусе прокатиться решил, она даже не взглянет. Но бодливой корове бог рогов не дает. Спят с Ленкой охотно, а в загс не зовут. Все ее романы на пару недель, ну от силы на месяц. А потом чао, бамбина, сорри, с тобой прикольно, но у меня жена есть. Разве можно такую проститутку на службе держать? Рано или поздно скандал из-за нее случится. А Светка ее не увольняет. Елена хитрющая, втерлась к хозяйке в доверие, ездит к ней домой, маникюр-педикюр по дружбе делает, денег с Нечаевой не берет, типа, они приятельницы. Мне ее расчет за десять километров виден. Алексей Игоревич не женат, Воробьева жирную утку подстрелить замыслила. Понятно тебе, ху из Елена? Верка еще хуже. Знаешь, сколько у нее бывших мужей? Восемь. И все умерли.

– Да ну? – поразилась я. – Бедная Лазарева, не везет ей.

Кира постучала кулаком по лбу:

– Сергеева, активируй батареи мозга. Она черная вдова. Откуда у Верки шикарная квартира, иномарка? Она с мужиком расписывается, год с ним живет, а потом бедолага на тот свет уезжает. Фамилию она никогда не меняет, понимает, что недолго ей с ним жить.

– Ужас! – ахнула я. – Хочешь сказать, что Вера… даже произнести не могу!

– Она самка богомола, – зашептала Кира. – Ты в курсе, что та после секса с партнером делает?

Я заморгала:

– Нет, я не сильна в биологии, у меня филологическое образование.

– Сжирает богомолиха своего мужика, – просветила меня Кира, – ням-ням, и усе. Угадай, какую часть на десерт оставляет?

– Мамочка, – прошептала я, – кошмар. Почему же Веру до сих пор не посадили за решетку?

– Хитрая она очень, – вздохнула Кира, – от мужей профессионально избавляется. Они все от инфаркта загибаются, не подкопаешься.

– Согласись, если у женщины постоянно умирают супруги, это настораживает, – возразила я. – Отчего полиция до сих пор не вмешалась?

Кира навалилась грудью на стол:

– Может, Лазарева участковому башляет, взятки дает. Денег у нее океан.

– Ты не права, – снова возразила я, – богатой даме незачем в турагентстве пахать.

Кира выпрямилась:

– Ты мне нравишься, не выскочка, без закидонов, высшее образование имеешь…

Я молча слушала коллегу. Так-так, похоже, она и про меня начиталась сведений в Интернете. Спасибо Роберту, который сочинил мне в Сети хорошую легенду. Любопытная Ручкина выяснила, что новенькая Сергеева была замужем, развелась, детей нет, преподавала русский язык и литературу в школе, потом работала частным репетитором, секретарем в небольшой фирме, а когда та лопнула, устроилась в «Светатур», где как раз искали новую сотрудницу.

– …но мыслить в правильном направлении не умеешь, – продолжала собеседница. – Верка прожирает наследство, деньги имеют обыкновение заканчиваться. Где ей новую, нафаршированную валютой жертву найти? Раньше она в частных медцентрах пахала, там дурачков, тащивших ее в загс, находила. Вот ты куда двинешь, если замуж за обеспеченного захочешь? Где жениха искать будешь?

– В ночном клубе? – робко предположила я. – Там многие тусят.

– Балда, – снисходительно заметила Кира, – под дикую музыку пляшут малолетки, деньги не у них, а у родителей. Солидные мужики в балаган не пойдут. Их адреса: элитный фитнес, дорогая частная лечебница, ресторан, куда только по предварительной записи попадают.

– Супермаркет «Территория вкуса», – подсказала я, – там цены для олигархов.

– Дурында, – засмеялась Кира, – мыслишь как голодранка. Знала я одну кретинку, фанатку поп-звезды Буркина, та вычитала, что кумир обожает сыр с плесенью, и стала его у дверей этого магазина караулить. Небось до сих пор там скачет, никак с Буркиным не встретится. Богатые-знаменитые сами за едой не ходят.

– Им же кушать тоже хочется, – возразила я, – без продуктов не прожить.

– Эх, святая простота, – вздохнула Ручкина, – за покупками шофера, охранника или домработницу пошлют, сами мараться не станут. Вот в ресторане их встретить можно, в СПА, в салоне красоты. Но обычного человека в элитные заведения не пустят. Да и что тебе делать там, где стрижка тысячу евро стоит? И в турагентство, чтобы отель подобрать для отдыха, они тоже сами придут. У нас много ВИПов, в тусовке знают, что «Светатур» дочери Нечаева принадлежит, поэтому сюда бегут, думают, своя не обдурит. Ну, теперь сообразила, чего здесь Ленка-проститутка и Верка – черная вдова делают? Мужиков себе найти хотят. Держись, Сергеева, около меня, тогда не пропадешь, с другими нормальные отношения поддерживай, но не дружи, а меня слушайся. Алло, «Светатур». Да, конечно, работаем с Мальдивами, приезжайте.

Глава 2.

Ручкина начала объяснять потенциальному клиенту, как побыстрее добраться до офиса, а я сделала вид, что погрузилась в изучение тура по Золотому кольцу. Светлана Алексеевна велела придумать интересную программу для не очень обеспеченной семьи. Мне, только-только принятой на службу, достаются пока самые невыгодные клиенты, тех, кто побогаче, расхватывают Кира, Лена и Вера.

Наверное, настал момент объяснить, что я делаю в замечательном месте под названием «Светатур».

Некоторое время назад к нам в офис приехала Инна Валерьевна Голикова и, не успев сесть за стол в переговорной, объявила:

– Мой сыночек, мой Лешик умирает. Спасите мальчика, он юный, неопытный, наивный.

– Алексей болен? – уточнила я.

Посетительница перекрестилась:

– Упаси Бог. Сын здоров.

– Что случилось? – спросила я.

Инна Валерьевна набрала полную грудь воздуха и принялась говорить. Начала издалека, поведала, как она одна, не имея ни копейки алиментов, поднимала мальчика.

– Где только я не работала, – частила Голикова, – я из многодетной семьи, высшего образования получить не смогла. Поэтому решила: рожу одного ребенка, ему достанется все, чего я лишена была: игрушки, вкусная еда, музыкальная школа, красивая одежда. Бегала как савраска, хотела Лешеньку обеспечить по-царски.

Глеб Валерьянович, услышав последнюю фразу, кашлянул, а Денис улыбнулся. Инна Валерьевна мгновенно напала на Жданова.

– Что смешного? Я утром разносила почту, днем работала санитаркой в больнице, вечером мыла полы в подъездах, а по выходным драила квартиры обеспеченных людей.

– Но сейчас у вас, похоже, хорошее материальное положение, – вставила Антонина Юрская.

– Да, – гордо ответила дама и поправила свои дорогие бусы. – Лешик вырос, у него теперь фирма, четыре магазина, сеть называется «Алфавит», потому что в ней представлены товары от «а» до «я».

– О-о-о-о! – обрадовался Жданов. – У меня около дома один такой открыли, в нем хорошие, совсем не дорогие футболки. Если берешь две, третью получишь бесплатно.

Я пнула Жданова под столом ногой.

– Так почему вы решили, что Алексей умирает? Бизнес его процветает, со здоровьем проблем нет.

– Мальчику сорок лет, – всхлипнула Инна, – а мы никак не устроим его личную жизнь. Девушек вокруг Лешика крутится много, но достойной нет, все хищницы, которым нужны деньги сына. А мне хочется внуков понянчить. Лешенька мне роскошную жизнь обеспечил, на курорты отправляет, золото-бриллианты-шубы покупает, говорит: «Мамочка, ты на меня молодость потратила, замуж не вышла, позволила мне университет окончить, сама недоедала, а сыну модную одежду покупала, теперь я тебя баловать хочу». А у меня одна мечта: женить ребенка на хорошей девочке. Но не везет нам!

Я заерзала на стуле. Надеюсь, что хлопотливая мамаша не перепутала офис особой бригады с брачным агентством?

– Наверное, Алексей советуется с вами при выборе невесты? – предположила Антонина.

Инна Валерьевна моментально начала размахивать саблей над ее головой.

– У вас дети есть?

– Пока нет, – улыбнулась Тоня.

– Вот когда родите, тогда перестанете глупые вопросы задавать, – заявила Голикова. – Неужели мальчик один должен свою судьбу выбирать? Лешенька всегда…

Инна всхлипнула и разрыдалась. Глеб Валерьянович налил в стакан воды, накапал туда микстуры из пузырька и подал ей со словами:

– Ну, ну, голубушка, слезами горю не поможешь, выпейте, и поговорим спокойно. С любой ситуацией можно справиться, если анализировать ее без нервов.

– Хорошо вам говорить, – сквозь слезы огрызнулась дама, – не у вас болит.

– Пожалуйста, возьмите себя в руки, – попросила я, – мы не сможем вам помочь, если не узнаем, что случилось.

Комкая бумажную салфетку, Инна Валерьевна продолжила вещать, перемежая слова жалобными всхлипываниями. Минут через пятнадцать мне стала понятна суть дела.

Некоторое время назад любимый Алешенька стал задерживаться на работе, домой возвращался за полночь, по выходным тоже спешил в офис. Времени, как раньше, спокойно попить с маменькой чай, поиграть с ней в нарды у него теперь совсем не было. Инна не глупа, да и подобное поведение Лешенька уже несколько раз демонстрировал. Голикова живо сообразила, что сын завел очередную пассию, но расспрашивать его не стала. Испытывая к сыну безграничную любовь и считая его малышом, Инна все же понимает, что неразумному дитятке надо оставить немного свободного пространства, у Лешика ведь есть мужские потребности. Не к проституткам же ему ходить? Прекрасно, если у мальчика появится постоянная любовница, это полезно для здоровья. Мать не собирается конфликтовать с гетерой, наоборот, станет радушно поить ее чаем, угощать конфетами, проводит парочку на отдых… Все будет чудесно, пока девице не взбредет в голову стать супругой Алешеньки. Брак – это серьезно, жена сына – мать ее будущих внуков. А какие младенцы появятся от особы, которая позволила себе спать с мужчиной, не вступив с ним в законный брак? Инне Валерьевне развратная невестка не нужна, под венец Лешик поведет невинную, нецелованную девочку. Свекровь научит новобрачную, как правильно заботиться о муже, и с легкой душой передаст ей бразды семейного правления. Алешенька целиком и полностью разделяет мнение мамы. Едва очередная пассия начинала делать намеки насчет покупки ей обручального колечка с бриллиантом, владелец торговой сети быстро приобретал любовнице набор серьги – браслет и расставался с ней без сожаления. Вот почему, когда Лешик зимой стал работать в три раза больше, чем обычно, Инна усмехнулась про себя и совершенно не встревожилась. Все шло своим чередом до начала августа, когда Голикова уехала в Германию на курорт.

Вернулась она двадцать первого числа, и верная домработница Клава тут же доложила хозяйке:

– Стоило вам в самолет сесть, как Алексей Игоревич из дому смылись и лишь вчера назад прикатили. Похудел он! Похоже, новая баба его в постели заездила. Бледный весь, аж синий! Привез с собой свадебный каталог.

– Что? – насторожилась Инна.

– Журнал толстый, – пояснила Клавдия, – в нем платья и аксессуары для бракосочетания представлены. У его любовницы размер маленький, нашенский сорок второй, рост где-то метр шестьдесят шесть – шестьдесят восемь, а грудь большая, небось силикон вшила.

– Откуда ты столько знаешь? – поразилась хозяйка.

Клава приложила палец к губам:

– Тсс. В журнале напротив некоторых моделей крестики стоят, размер сорок два отмечен. Сегодня утром Алексей Игоревич по телефону тихо разговаривал, я случайно мимо двери его спальни шла и ненароком беседу услышала, он говорил: «Верушка! Ты слишком скромная, выбрала дешевые платья. Моя невеста в таких перед гостями не появится. У тебя нестандартная фигура, талия осиная, грудь пышная, разве на такую красоту массовый пошив годится? Мы приобретем лучший наряд в Америке. Закажем у модельера. Да, просмотрел. Все отобранное тобой не годится. Дешево. Не по статусу моей любимой жене».

Инна Валерьевна схватилась за сердце и еле-еле дождалась сыночка с работы. Едва он вошел в холл, мать наскочила на него с вопросами. Алексей сначала отнекивался, прикидывался непонимающим, но мать загнала его в угол, а сын неожиданно оскалил зубы и разразился пламенной тирадой, суть ее такова: он встретил девушку своей мечты и женится на ней непременно. Свадьба планируется в декабре. Даже если маму увезут с инфарктом-инсультом-колитом-гастритом-менингитом-туберкулезом и прочими болячками в реанимацию, бракосочетание состоится.

Инна Валерьевна сообразила, что дело совсем плохо, Лешенька выполз из-под камня послушания, которым она его придавила, и живо сменила тактику.

– Дорогой, почему ты решил, что я приму в штыки любимую невестку? Нет! Я счастлива с ней увидеться, совет вам да любовь. Познакомь меня с девочкой, и давай переоборудуем дом, чтобы вам с женой было комфортно. Мне лучше переехать в гостевой коттедж, молодая жена захочет одна хозяйничать на кухне.

– Нет, мама, – спокойно ответил Алексей, – я построю новый особняк, а пока поживу у Веры. Этот дом весь останется в твоем распоряжении.

– Как?! – ахнула Голикова. – Зачем вам ютиться в квартиренке на окраине? Неужели ты опасаешься, что я вам помешаю? Сказала уже: переберусь в коттедж для гостей, без приглашения к вам не сунусь.

– У Веры не квартиренка на выселках, – пояснил Лешик, – а шесть комнат на Старом Арбате, триста квадратных метров в старинном доме, где всего десять квартир.

У Инны перестали дрожать ноги.

– Девочка из хорошей семьи? Кто ее родители?

Алексей слегка смутился:

– Вера сирота.

– О! Бедняжка, – всплеснула руками Голикова, – изо всех сил постараюсь заменить ей мать.

– Апартаменты достались Вере от покойного мужа, – продолжил сын, – Верушка вдова, она небогата, раньше служила медсестрой, сейчас работает в туристической фирме.

Инна Валерьевна ощутила, будто ей в спину аккурат между лопаток вбивают острый кол.

– И сколько лет нашей красавице?

– Тридцать пять, – после короткого колебания ответил сын.

Оцените самообладание Голиковой. Она, мечтавшая видеть рядом с Лешенькой исключительно девственницу не старше девятнадцати лет, дочку обеспеченных интеллигентных родителей, узнав про вдову второй свежести, едва не заорала: «Да она старуха!» Но сдержалась, навесила на лицо улыбку и прочирикала:

– Буду рада познакомиться с Верочкой, привези ее сюда скорей.

– Нет, мама, – отрезал Алексей, – вы встретитесь на свадьбе, после того как мы поставим печати в паспорта. Я тебя знаю, ты способна с ласковой улыбкой такого наговорить, что Верушка убежит и не вернется. Ты уже не раз это проделывала.

– И никогда не слышала от тебя ни слова упрека, – взорвалась Голикова.

– Верно, – согласился Алексей, – видишь ли, я приводил в дом очередную девицу тогда, когда решал с ней расстаться. Самому говорить: «Нам лучше не жить вместе» – не особенно комфортно. Но я знал: тебе кандидатка в невестки никогда не придется по сердцу, ты найдешь нужные слова и моя любовница, уходя, объявит: «Извини, Леша, но иметь твою мать свекровью – это ад, поэтому прощай, не сложится у нас семья».

– Ты мной манипулировал, – возмутилась Инна Валерьевна.

– Нет, просто применял тактическую хитрость, – усмехнулся сынок, – не люблю скандалов, предпочитаю решать проблемы мирным путем.

Инна Валерьевна тоже не хотела конфликтовать с сыном, поэтому не стала спорить с ним, сказала:

– Дорогой, ради твоего счастья я готова на все, полюблю твою жену, как родную дочь. Когда сочтешь нужным, тогда и познакомишь меня с Верочкой.

А сама решилась на хитрость.

Глава 3.

Для начала Инна наняла частного детектива, велела ему узнать, с кем встречается неразумный мальчик, и собрать о перестарке как можно больше сведений.

Сыщик легко справился с заданием. Голикова изучила собранный материал и сначала даже почувствовала некоторое облегчение. На первый взгляд все выглядело не так уж страшно. Слава богу, побитая молью невеста была не провинциалкой, она не прикатила в столицу из какого-нибудь Задрипанска. Отец девицы, Петр Михайлович, преподавал математику в Высшей школе милиции, мать, Евгения Федоровна, вела домашнее хозяйство. У них было двое детей: дочь Вера и сын Федор, младше сестры на год. Когда детям исполнилось четырнадцать и тринадцать лет, случилась трагедия. Летом, живя на даче в деревне Гуськово, Федя решил покататься на мопеде, упал с обрыва в реку и утонул. Евгения Федоровна не пережила смерть ребенка: через день после того, как тело сына достали из воды, она умерла от инфаркта. Спустя несколько месяцев скончался отец. Вера осталась с бабушкой Анной Ивановной. Наверное, у пенсионерки начались проблемы с деньгами, потому что она обменяла просторную, расположенную в элитном районе квартиру дочери и зятя на меньшую в малопрестижном околотке. Получив аттестат, Вера подала документы в медицинский институт, но срезалась на первом экзамене. Девочка отнесла заявление в медучилище, отучилась там и некоторое время работала в разных муниципальных больницах. Места службы она меняла часто.

Детектив, нанятый Голиковой, оказался опытным и неленивым. Он отыскал кое-кого из бывших коллег Лазаревой тех времен и узнал, что она была старательной, аккуратной, хорошо справлялась со своими обязанностями, а частые увольнения оказались связаны с желанием получать большую зарплату. Но, увы, в городских больницах средний медперсонал не имеет приличных окладов. В две тысячи четвертом году Вера устраивается на службу в частную клинику. Через два года она очень удачно выходит замуж за Бориса Виноградова, владельца коммерческого банка, и переезжает к нему жить. Лазарева бросает работу, становится домашней хозяйкой. Но, к сожалению, долгого семейного счастья не получилось, пара провела вместе всего год, а потом Виноградов скончался от инфаркта. Вере досталась в наследство многокомнатная квартира на Арбате. Вдова опять нанялась в частную больницу и через год расписалась со Степаном Щипачевым, нигде не работающим, недавно справившим пятидесятилетие. Это был странный безработный: он ездил на элитной иномарке, обедал в лучших ресторанах, одевался в дорогих магазинах. Вера уволилась и ухаживала за мужем. Через двенадцать месяцев Степан умер от инфаркта.

Вдова опять устроилась в коммерческую больницу. Далее события развиваются как под копирку. Свадьба с риелтором Макаром Ремизовым, увольнение, год счастья и… похороны супруга, скончавшегося от инфаркта.

Три неудачные попытки устроить личную жизнь не сломили медсестру. Она затевает четвертый забег, на сей раз с композитором Павлом Касаткиным. И вновь через год становится вдовой.

Поплакав на четвертой могиле, Лазарева решает кардинально изменить свою жизнь. Некоторое время она нигде не работает, чем занимается, непонятно, вероятно, живет на накопленные средства, все мужья Веры были обеспеченными людьми. Спустя некоторое время Лазаревой делается скучно или у нее заканчиваются деньги. Она устраивается на работу в «Светатур» и в офисе знакомится с Алексеем, сыном Инны Валерьевны. Бизнесмен приехал заказать путевку в теплые края.

Сыщик не поленился побывать на всех местах работы медсестры, но ничего криминального ни от кого не услышал. О профессиональных качествах Веры коллеги отзывались хорошо: аккуратная, умелая, не допускает ошибок, нравится пациентам, дисциплинированная, никогда не опаздывает. Как к человеку к ней тоже не было претензий: спокойная, улыбчивая, если ее попросят поменяться сменами, всегда пойдет навстречу. Не берет денег у родственников пациентов, но и не ябедничает на тех, кто принимает мзду. Когда видит, что кто-то из коллег топчется на остановке маршрутки, всегда притормозит, предложит довезти до метро. Не жадная: если коллектив сбрасывается кому-то на подарок, без спора отдает нужную сумму.

– Жаль, что она ушла, – в один голос твердили везде ее коллеги.

Но сыщик хотел найти нечто «жареное», и единственную странную деталь сообщила ему Лидия Ефимовна Катанина, живущая дверь в дверь с Верой.

– Тихая женщина, – сказала соседка, – ни малейшего шума. Вежливая, воспитанная, всегда здоровается, улыбается. Грязи не разводит, гостей не собирает. Раньше у нее бывали компании, но после смерти последнего мужа Вера праздников не затевает. Утром – на работу, вечером – домой. Я за ней не слежу, стены в нашем доме старинные, метровые, звуконепроницаемость не та, что в современных зданиях, никаких шумов не проникает. Может, и есть у Лазаревой кто, но я его не встречала. Мне ее жаль. И Борис, и Степан, и Макар, и Павел казались мне приличными людьми. Ну почему ей так не повезло? Четырежды вдова. Дружбы меж нами нет, чай вместе по вечерам никогда не пили, но сталкивались иногда в лифте или у дверей. Надеюсь, Вера еще найдет свое счастье.

– Вы не один год живете рядом, неужели ни разу не поспорили? – попытался найти хоть какой-то негатив детектив.

Катанина развела руками:

– Уже сказала: мы не подруги, пирожные вместе не едим, поздороваемся и разойдемся.

– Может, что-то странное приключалось? – не терял надежды сыщик. – Необычное.

– Да нет, – протянула Лидия, – все было тихо… хотя…

Соседка примолкла.

– Говорите, говорите, – обрадовался детектив.

– Знаете, – смутилась Лидия, – у Веры незадолго до кончины второго мужа начались провалы в памяти. Один раз я поднялась на наш этаж, стала рыться в сумке, ключи искала. Дверь Лазаревой открылась, она наружу выскочила, увидела меня и к ступенькам рванула. Меня ее поведение немного удивило, выглядело так, словно она со мной здороваться не хочет, я крикнула ей в спину: «Верочка, добрый день, как дела?» А она, не обернувшись, рукой махнула и убежала. Я даже обиделась. На следующий день решила свою входную дверь снаружи вымыть. Над нами живет семья Панюковых, хорошие люди, у них семилетний сын Юра. Мальчик бегает во двор в футбол играть, мячик по пролетам ногой гонит. Он так тренируется, мечтает профессионалом стать. Мяч часто в мою створку попадает, грязный след остается. Тру я дверь щеткой, и тут Вера появляется.

– Здрасте, Лидия Ефимовна, как дела?

Меня черт за язык дернул:

– Добрый день, дорогая! Вижу, вы сегодня в хорошем настроении, а давеча злились.

Она ресницами захлопала:

– Я? Сердилась? На вас?

– Да, – подтвердила я, – мимо меня прошмыгнули, поздороваться не пожелали, я не поняла, чем такое отношение к себе вызвала.

Лазарева улыбнулась:

– Вы перепутали меня с кем-то.

Я решила ей подыграть:

– Наверное.

А сама думаю: никогда не видела женщин с таким стогом рыжих кучеряшек на голове, просто овца, которую в хне искупали. Перепутала я! Как бы не так. Такие волосы только у тебя, дорогая! Но Вера так удивленно-растерянно выглядела, что я решила, может, она ку-ку? Дом стоит, а крышу унесло?

– Давно это случилось? – полюбопытствовал детектив.

Лидия призадумалась:

– Точно не скажу, но незадолго до смерти Степана. Когда он скончался, я подумала: «Вот почему Лазарева так странно себя вела. Небось супруг болел, она испугалась, что и он умрет, стала таблетки от нервов пить». Мне доктор успокаивающие прописал, я их недолго принимала да бросила, совсем дурой от лекарства стала. О! Вспомнила, она еще чужих тогда бояться начала.

– Чужих? – переспросил сыщик.

Лидия Ефимовна кивнула.

– Через день после того, как Лазарева забыла, что не поздоровалась со мной, она ко мне в квартиру позвонила. До этого в гости никогда не рвалась, а тут скромно спрашивает: «Можно зайти?» Я подумала, что она извиниться хочет, приготовилась сказать, что происшествие смятого фантика не стоит, забыла я о нем и нисколечки не обижаюсь, что она ко мне спиной повернулась. А Вера вдруг спросила:

– Лидия Ефимовна, у вас никогда не складывалось ощущения, что дома кто-то посторонний побывал? Зашел в ваше отсутствие? Без разрешения?

Я удивилась:

– Нет. К тебе вор залез?

Она в пол уставилась:

– Ничего не пропало, но у меня на кухне, когда я уходила, был чайник ручкой к окну повернут, а сейчас наоборот. И на боку у него вмятина появилась, а утром ее не было.

Вот тут я поняла: шиза у Веры! Ручка от чайника не там! Анекдот. Это кто же в квартиру полезет, чтобы электроприбор вертеть? Смехота. И так мне ее жалко стало, свихнулась, бедняжка, совсем. Но больше она глупости не спрашивала, наверное, лечиться стала. Сейчас нормальной выглядит.

Кроме этого, Шерлок Холмс ничего не узнал, но и полученной информации хватило, чтобы Инна Валерьевна ударилась в панику. Сын-то переехал в первых числах сентября к черной вдове, наметил на декабрь свадьбу. Сколько он проживет в качестве счастливого молодожена? Двенадцать месяцев, как и его предшественники!

И вот сейчас Голикова, обмахиваясь бумажной салфеткой, сидит в нашем офисе и твердит:

– Вера – черная вдова. Она убила четырех богатых мужей, завладела их деньгами. А теперь нацелилась на моего наивного мальчика.

– И что вы от нас хотите? – задал вопрос Денис.

Инна стукнула кулаком по столу.

– Откройте сыну глаза. Поговорите с ним. Расскажите о прошлом Лазаревой. Я уверена, что мерзавка ничего Лешеньке о себе не сообщала.

– Если они пойдут подавать заявление в загс, Алексей Игоревич увидит паспорт невесты с четырьмя штампами о бракосочетании и насторожится, – сказал Жданов.

– Вы тут, наверное, второй день служите, – прищурилась Инна.

– Нет, почему вы так решили? – удивился Денис.

– Потому что не знаете, что паспорт легко поменять! – заорала Голикова. – Перед тем как начать сафари на моего заиньку, гадина небось пошла в полицию, наврала, что потеряла удостоверение личности, и получила новое, безо всяких отметок. Я уверена, что она именно так и поступила.

– Если Лазарева на самом деле отправляет на тот свет законных супругов и до сих пор не попалась, она совсем не глупа, – заметила Антонина. – Вера убивает мужей так, что ее не заподозрить.

Глеб Валерьянович кашлянул:

– Есть яды, о которых мы ничего не знаем. И можно довести человека до могилы усиленной заботой. Было у меня когда-то дело бизнесмена, которого молодая жена вкусно кормила свиными отбивными, жареной картошкой, пирогами-тортами, наливала ему коньяк-вино-пиво, а потом вела в кровать. Энергичные постельные упражнения после плотного ужина и в молодости-то не полезны, а после пятидесяти вообще нельзя заниматься сексом на полный желудок. Инфаркт не заставил себя ждать. Обильная жирная еда – это повышенный холестерин, бляшки, сужение сосудов. Секс – сильная физическая нагрузка. Оба фактора сложились и дали результат. Очень грамотно дама поступила. И в чем ее можно обвинить? В желании угодить супругу?

– Расскажите эту историю Лешеньке, – потребовала Инна, – сообщите ему, что Лазарева таким образом со всеми своими мужьями расправилась.

Борцов опешил:

– Но мы же не знаем, так ли это. Вероятно, Вере просто не везло. Ей на жизненном пути попадались здоровые с виду, но на самом деле больные мужчины. Они покинули бренную землю по естественным причинам.

– Нет! Она убийца! – уперлась Голикова. – Могу предоставить вам отчет детектива, где написано, что четверо ее мужей умерли вскоре после свадьбы. Больше года с ней никто не продержался. Инфаркты у всех.

– Но мы не знаем, чем они были вызваны, – попытался образумить клиентку Глеб Валерьянович. – Может найтись много причин, спровоцировавших ненасильственную смерть. И почему бы вам самой не поговорить с сыном, аккуратно…

Инна Валерьевна не дала эксперту продолжить, она вскочила и закричала:

– Он мне не поверит! Скажет, что в каждой его девушке я нахожу гнильцу. А кто виноват, что Алешеньке всегда попадаются глупые жадные шлюхи? Я ему сто раз внушала: не на том берегу рыбу ловишь! Не надо в клубе знакомство заводить или в ресторане. Приличные девушки вечера с родителями проводят. Пойдем со мной в гости к Меркуловым или Назаренко, у них дочери на выданье, прекрасные домашние девочки. Нет же! Подавай Алексею крашеную выдру в юбке до пупа! Но пока о свадьбе речи не шло, я терпела, а сейчас беда подползает. Я попыталась сыну на Веру глаза открыть, только начала, а он меня оборвал: «Если не хочешь со мной отношения навсегда испортить, ни слова о Верушке. И чтобы ты успокоилась, объясню: я познакомился с ней не в клубешнике, а в офисе. Приехал тур по экзотическим островам купить, вошел в агентство, а там Вера. Я сразу забыл, с кем отдыхать собрался. Мама, я люблю ее. Тебе сейчас лучше молчать». Лешик меня слушать не станет. Мать теперь побоку. Вера колдунья. Она мальчика приворожила, зельем опоила, вот он ей в рот и смотрит. Никогда такого раньше не было.

Голикова рухнула на стул.

– Помогите. Спасите моего ребенка. Докажите, что Вера убийца, узнайте, как она своих мужей на тот свет отправила, расскажите Алешеньке правду, пока он ее пятой жертвой не стал, предоставьте ему подтверждение преступлений Лазаревой.

Глава 4.

Когда клиентка уехала, я пошла к Ивану Никифоровичу и сказала:

– Не стоит нам связываться с Голиковой.

Иван отложил в сторону папку:

– Почему? Обоснуй.

Я села в кресло:

– Обрисую ситуацию вкратце. Сын Инны Валерьевны, успешный сорокалетний бизнесмен, влюбился в некую Веру Лазареву.

Босс поднял руку:

– Я знаю эту историю.

– Ты подробно беседовал с Голиковой? – удивилась я. – Обычно не любишь общаться с клиентами, сразу их ко мне посылаешь.

– Объясни, по какой причине ты не хочешь браться за это дело, – попросил Иван.

– Вопрос не в моих желаниях, – возразила я. – Инна производит впечатление сумасшедшей мамаши, такие женщины не способны трезво оценивать обстановку. Ее сын давно не мальчик, а она его то малышом, то заинькой именует. Дама обвиняет Лазареву во всех смертных грехах: та и убийца, и ведьма, опоившая ее сына приворотным зельем. Алексей ни разу не был женат, полагаю, что излишне заботливая маменька просто-напросто не давала сыну создать семью. Встречаются эгоистичные женщины, считающие, что ребенок принадлежит только ей, что лучше мамочки никто о сыночке не позаботится. Может, оно и так, но парню-то хочется жить самостоятельно. У Алексея просто закончилось терпение, вот он и сбежал из дома. Умершие мужья Лазаревой, наверное, имели родственников, те не поднимали шума после их кончины. Скорее всего, Вере просто фатально не везло.

– Четырежды вдова, – протянул Иван, – на мой взгляд – это многовато. Пусть Роберт соберет всю информацию о покойных, а потом мы подумаем.

– Ладно, – согласилась я и ушла.

В районе пяти вечера Иван сам спустился на наш этаж с вопросом:

– Троянов нарыл сведения?

Именно в эту секунду в зал заседаний вошел компьютерщик и заявил:

– Интересная картина получается. Похоже, Лазарева та еще штучка.

– Рассказывай, – незамедлительно приказал босс.

Роберт открыл ноутбук.

– Первый раз Вера расписалась с Борисом Игоревичем Виноградовым. Тот весил сто пятьдесят кило, имел стенокардию, повышенное давление, плохо перенес операцию, долго восстанавливался. Вера за ним в палате реанимации ухаживала, видно, она очень хорошо это делала, потому что Борис, ранее никогда себя брачными узами не обременявший, сделал медсестре предложение.

– Кое-кто из холостяков, серьезно заболев, пугается остаться один на один с недугом и заводит супругу, – перебила я, – хочет иметь постоянный уход.

– Но старания Веры не помогли, через год Боря уехал в лучший мир, – продолжил Троянов. – Лазаревой досталась шикарная квартира, в ней она сейчас и живет.

Второй муж, Степан Яковлевич Щипачев, безработный, был выловлен Верой в похожем пруду. Мужик лежал в частной клинике после шунтирования, считался очень тяжелым, балансировал на грани жизни и смерти, а наша Флоренс Найтингейл[1] около него хлопотала и дохлопоталась до марша Мендельсона. Щипачев был пациентом небольшого частного учреждения. Маленькая деталь: один день пребывания в нем стоит семьсот евро. И это без лечения, просто плата за палату.

– У мужика нет работы и зарплаты, а он лечится в дорогой клинике, – протянул Иван Никифорович, – похоже, с деньгами у него был порядок.

Роберт откашлялся:

– Инна Валерьевна поступила опрометчиво, наняла в качестве частного детектива некоего Григория Апраскина. Тот пишет о себе в Интернете: «Высококлассный специалист, генерал полиции, главный следователь России в отставке, владелец бюро «Розыск» выполнит любое ваше задание. Стопроцентный успех. Надежно. Дорого».

– Да уж, – засмеялась я, – жаль, врун не указал, что он президент земного шара.

– Не знаю, кто ей Апраскина посоветовал, – пожал плечами Троянов.

– Нет пророка в своем отечестве, – мрачно произнес шеф.

Я посмотрела на Ивана, а Троянов продолжал:

– Я наслышан о нем. Мужик на самом деле бывший полицейский, ушел на пенсию в звании капитана, служил в паспортном столе, разыскной работой не занимался. А когда его на пенсию отправили, решил стать сыщиком. Агентства у него нет, работает один, берется за всякие пустяки вроде слежки за неверным мужем. У Апраскина есть кое-какие связи в полиции, и он аккуратен, неленив, старателен. Разузнал для Инны кое-что, но далеко не все. Григорий выяснил, что Щипачев нигде не работал, зарегистрирован в однушке в Северном Чертанове, и успокоился, глубже рыть не мог. Руки у него коротки. А я начал копать и вытащил сундук с секретами. Степан Щипачев, он же Леонид Храмов, Георгий Малкин, Сергей Образов, имеет еще с десяток имен-фамилий, но настоящее имя красавчика Владимир Шмаков, он был киллером организованной преступной группировки, на совести мужика не одно убийство. В самом начале девяностых Шмаков вышел из ресторана «Гудок», сел в свой автомобиль и… бумс! Машина в клочья, от Вовочки кровавая лужа осталась. Конец истории Шмакова! Останки зарыли и забыли. А через несколько лет Владимир под именем Щипачева очутился на операционном столе, ему сделали шунтирование.

– Интересно, – протянул босс. – Но как ты все это установил?

Троянов погладил клавиатуру ноутбука:

– До меня основную работу другие люди сделали. Незадолго до взрыва Владимир пристрелил одного бизнесмена, но сработал не чисто, в машине оказалась еще жена жертвы. Шмаков, недолго думая, в нее пулю всадил, сделал контрольный выстрел. А тетка выжила.

– Случается такое, – вздохнула я, – правда, очень редко, женщине феерически повезло.

– Дама работала врачом в больнице, куда лег на шунтирование Степан Щипачев, – продолжал Роберт, – она узнала киллера, а тот ее нет.

– Наемный убийца работал с открытым лицом, – протянул Иван Никифорович, – знал, что свидетелей не останется, он уберет всех, зачем морду закрывать.

– Добавь сюда ухарство, – поморщился Роберт, – Шмаков отличался бесшабашностью, дразнил ментов, бросал на лицо убитым бумажную розу, на дело ходил в белой рубашке, на шею повязывал яркий платок. У него была кличка Модник. Врач повела себя умно, кричать, увидев в своем кабинете преступника, не стала, спокойно поговорила с ним и обратилась в полицию. Ребята поехали по адресу прописки Щипачева, а там в однушке глухая бабка, которая за деньги к себе черта пропишет. Но подняться к старухе оперативники не успели, их тормознули мужики в костюмах, показали ксивы. Выяснилось, что фээсбэшники Щипачева уже пару месяцев пасут, хотят узнать все его связи, на кого Модник теперь работает, а он возьми да и свались с сердечным приступом. Полицейских попросили не вмешиваться, с врачом побеседовали. Щипачева прооперировали, перевели в реанимацию, там за ним ухаживала Вера, и дело закончилось браком. Все это время агенты не спускали со Степана глаз. Они понимали, что наемный убийца перенес тяжелую операцию, после которой требуется длительный восстановительный период, но в конце концов Степан оклемается и примется за старое. И к нему, перебравшемуся жить к Вере, могут заглянуть в гости разные люди. Поэтому в соседнем доме сняли двушку, которая смотрела окнами на подъезд Лазаревой, и начали круглосуточную слежку. Агенты тщательно фиксировали, кто и когда заходил в дом. В подъезде огромные окна-фонари, наблюдатели видели, как поднимается лифт и в чьи апартаменты идут чужие. Это здорово облегчало их жизнь. А вот то, что все комнаты квартиры Веры, кроме кухни, выходят окнами в узкий двор-колодец, окруженный с трех сторон глухими стенами соседних зданий, не позволяло подсмотреть, чем Щипачев занимается дома. Знали только, что происходит на кухне, а там все было обычно: жена готовила еду, муж ел, смотрел телик. Степан сидел тихо, на улицу почти не выходил, они с Верой выбирались только к врачам. Лазарева без супруга исправно бегала в магазины. За ней тоже следили, полагая, что муж может велеть ей отправиться на свидание к нужному ему человеку. Но ничего странного оперативники в поведении медсестры не заметили. Через год после церемонии в загсе Щипачев умер. За Лазаревой еще некоторое время наблюдали, но потом перестали. Стало понятно, что она ни в чем не замешана.

– Теперь про третьего мужа, – потребовал Иван.

Глава 5.

Троянов продолжил рассказ:

– Следующий муженек Веры – Макар Ремизов, владелец маленького агентства по сделкам с недвижимостью. У Ремизова не было ни родителей, ни бывших жен, ни детей. Этакий классический холостяк, который согласился пойти в загс, когда почуял, что смерть стоит за плечами. Макар тяжело реабилитировался после операции, небось испугался, что один в квартире останется, кто ему тарелку супа подаст? Вот он и повел под венец Веру, которая ухаживала за ним в клинике.

– Так, – протянул Иван, – Лазарева сидит с удочкой на одном берегу. После каждых похорон меняет работу, насаживает на крючок очередного червячка и ловит новую рыбку.

Роберт оттянул воротник водолазки.

– Прямо дежавю. Ремизов прожил с ней год и умер от инфаркта.

Следующим счастливым молодоженом оказался композитор Павел Касаткин. Ситуация до боли знакомая: холостяк, родни нет, операция, палата и Лазарева со шприцем. Павел не входил в когорту крупнейших шлягеросоздателей, но много работал, писал гимны для разных корпораций и провинциальных городов, песни для свадеб. Он неплохо зарабатывал. Вера стала его первой и единственной женой, через год после свадьбы Павел очутился в могиле. Инфаркт.

Теперь о материальном. От Виноградова у вдовы квартира, от Ремизова трешка в Сокольниках, от Касаткина двушка. Еще ей достались четыре дорогие иномарки. Лазарева машины продала, а недвижимость сдает. Официально. Платит налоги. Вот от Щипачева ей остался только «Мерседес». У бывшего киллера не было ничего, кроме колес, но, полагаю, он в свое время припрятал кубышку.

Похоронив композитора, Лазарева резко меняет жизнь. Некоторое время нигде не работает, потом приходит в «Светатур», и там происходит встреча с Алексеем, сыном Инны Валерьевны.

– Фото роковой дамы есть? – спросил шеф.

Троянов подал боссу ноутбук:

– Любуйтесь. Профиль, анфас, вид сзади.

– Ничего особенного, – пожал плечами Иван Никифорович, – не красавица. Простецкое лицо. Таких бабенок полное метро. И фигура самая обычная. У нее только волосы приметные, рыжий стог кудрей. Почему на нее столько мужчин клюнуло? Что Алексея в серой мыши привлекло?

– Не знаю, – ответила я.

Роберт собирался еще что-то добавить, но у него зазвонил телефон, и Троянов, глянув на экран, быстро вышел в коридор.

– Испытываешь к этому делу особый интерес? – напрямик спросила я, когда мы остались с боссом одни.

– С чего ты так подумала? – удивился Иван.

– Ты, услышав про нанятого Инной Валерьевной частного детектива, пробурчал: «Нет пророка в своем отечестве», – пояснила я. – Подумала, что ты хорошо знаком с Голиковой, предлагал ей свою помощь, а она отказалась и обратилась к «генералу полиции».

Босс крякнул:

– М-да! Инна много лет служила у моей матери домработницей. Постоянно она в квартире не жила, отца раздражали посторонние, приходила несколько раз в неделю, мыла полы, стирала-гладила. Иногда приводила сына, он меня лет на пять младше. Алексею доставались вещи, из которых я вырос. Понимаешь…

Иван потер ладонью затылок:

– Мой отец занимал при коммунистах очень высокий пост, находился под бдительной охраной, на работу и с работы его возил шофер, а дома у нас жил малоразговорчивый дядя Петя, младший брат папы. Петр никому не мешал, мне нравился, научил меня ножи в цель метать, показал кое-какие приемы борьбы, посоветовал матери в спортивную секцию меня записать, в самбо. Когда папа умер, дядя Петя от нас уехал. Мне было двадцать лет, я учился в вузе, но оставался по-детски наивным. Мама сказала, что Петр женился и отправился к супруге. Я тосковал по отцу, и без дяди Пети мне тоже было плохо, потому что я привык с ним свои проблемы обсуждать. Следует признать, что в двадцать лет твой грозный босс был инфантилен, сидел за спиной у родителей, не задумывался ни о смысле жизни, ни о бытовых вопросах, не интересовался, откуда берутся деньги на еду, одежду, оплату квартиры. Меня не удивило, что после смерти отца наше с мамой материальное положение не сильно пошатнулось. На столе были те же продукты, что раньше, я ходил в особую секцию ГУМа, где покупал себе импортную одежду, мать по-прежнему ездила на работу в «Волге», и летом мы с ней отправлялись на море, в санаторий, где отдыхали при жизни папы. Следовало, наверное, удивиться: я не работаю, мама простая учительница, откуда у нас деньги? Но я жил как стрекоза. Когда я справил двадцатилетие, мы с мамой опять приехали в санаторий. Территория вокруг была закрытой, посторонних туда не пускали, отдыхающие загорали на своем пляже. А вечером все ходили на набережную, у мамы образовалась своя компания, какие-то тетки, а я подружился с ребятами из Москвы, мы часто сидели в кафе, официанткой там была хорошенькая Марина. Мне двадцать, ей девятнадцать, у нас вспыхнул роман. Девушка рассказала, что она студентка, учится в Киеве, на лето приезжает на море к маме и подрабатывает в кафе.

– Неужели тебе не хочется просто отдохнуть? – удивился я.

– Хочу купить осеннее пальто, – объяснила Марина, – оно дорогое, немецкое. Когда был жив папа, мы хорошо жили, а после его смерти с деньгами стало плохо. Мама преподает в школе, учителя не очень большие деньги получают.

И тут меня стукнуло! Мы-то по какой причине не нуждаемся?

На следующий день я напал на мать с вопросами, та сказала про оставшиеся от отца накопления, но у меня уже открылись глаза.

Иван Никифорович отложил нож.

– Мама сначала несла какую-то чушь, но потом призналась. Я был шокирован. Дядя Петя на самом деле нам никакой не родственник, просто у них с моим отцом было одинаковое отчество: Иванович, что не редкость для России. Петя служил охранником папы. После его смерти надобность в секьюрити отпала. Мне не хотели сообщать о том, кем на самом деле работал отец. Да, он изредка читал лекции, но не в Высшей школе милиции, а в учебном заведении, где готовили кадры для другой структуры. Ну ты меня понимаешь.

Я кивнула.

Иван начал перекладывать на столе папки.

– После кончины отца маме в знак особого уважения к покойному оставили все льготы, платили за мужа пенсию. Вот почему мы жили безбедно. Статус супруги ответственного сотрудника серьезной организации налагает ряд обязательств. У мамы никогда не было закадычных подруг, из приятельниц у нее одна домработница Инна Валерьевна. Только с Голиковой, которая проверена спецслужбами со всех сторон, мама могла обсудить какие-то личные проблемы, просто поболтать, попить вместе кофе. Я к Инне всегда хорошо относился, а она меня любила, я же вырос почти у нее на глазах, Голикову к нам направили, когда мне восемь лет исполнилось. Инна прекрасный человек, очень мою мать после смерти отца поддержала. Я знал, что она одна сына воспитывает, Инне трудно, но ни одной жалобы от нее на жизнь не слышал, она всегда улыбалась. Когда Алексей стремительно разбогател, Инна Валерьевна перестала у чужих людей полы мыть, сын заботится о ней, исполняет любые ее желания. Но Инна не прекратила отношений с нами. Другая бы задрала нос, не стала общаться с теми, на кого работала, но Голикова не из этой стаи. Они с мамой часто ходят по магазинам, в кафе, болтают. Я очень этому рад, мама, несмотря на возраст, по-детски эмоциональна, Голикова умеет гасить порывы близкой подруги.

Иван замолчал.

– Инна Валерьевна рассказала твоей матери о том, что ее «малыш» хочет жениться, – догадалась я.

– Ну да, – смущенно подтвердил шеф, – я лично заинтересован в расследовании. Поэтому и попросил заняться этим делом тебя, а не начальника какой-нибудь другой бригады. Тебе я доверяю полностью.

– Конечно, мы постараемся, – заверила я босса, – но истина может оказаться не такой, как считает Инна Валерьевна. Вполне вероятно, что Лазаревой просто фантастически не везло. Есть один нюанс, который заботливая мать не учитывает. Вера служила медсестрой, со всеми мужьями знакомилась в палате, куда их отвозили после операций на сердце. Шунтирование совсем не простое вмешательство. Понимаешь?

– Умершие были очень больными людьми, – резюмировал Иван.

– Да, – кивнула я, – и они все погибли от инфаркта. Возможно, никакого криминала и в помине не было.

– Или Лазарева, будучи медработником, понимала, что кончина человека, с большими проблемами в плане здоровья, никого не удивит. Таня, моя мама приглашает тебя в пятницу на ужин.

Я чуть не свалилась со стула и от растерянности задала идиотский вопрос:

– Куда?

– К нам домой, – улыбнулся босс. – Восемь вечера тебя устроит?

– Ага, – пробормотала я, – конечно. То есть спасибо.

– Отлично, – обрадовался Иван, – договорились. Ну а теперь за работу.

– Слушай, – пробормотала я, – понятия не имею, сколько бригад входит в нашу структуру, знаю лишь сотрудников трех коллективов, которыми руководишь ты, мы сидим в одном здании. Но, по слухам, которые иногда доползают до моих ушей, наша организация очень мощная, охватывает разные города России. Я не знаю, кто ее основал, на чьи деньги ведутся расследования, однако понимаю, что этот человек (или люди) сказочно богат, мы получаем достойные оклады и такое техническое оснащение, что Джеймс Бонд от зависти свой навороченный автомобиль съел бы. Человек, обладающий огромным капиталом и руководящий всеми нами, наверное, имеет непростой характер. Как и любой царь, наш владыка, наверное, авторитарен и совсем не добр. Я его никогда не видела, но разве можно быть добрым, сидя в таком кресле?

– И что? – перебил меня Иван. – Задавай свой вопрос. Не ходи, как кот вокруг блюдца с горячим мясом.

– Хорошо. Тебе не влетит от самодержца за личный интерес в деле Инны? – поинтересовалась я. – Вдруг это ему не понравится?

– Он в курсе, – улыбнулся шеф. – Теперь послушай, что я придумал.

Глава 6.

Через некоторое время после беседы с боссом я очутилась в офисе «Светатура», где прикидываюсь бывшей секретаршей Таней Сергеевой, решившей сделать карьеру на ниве обслуживания отдыхающих. Ивану Никифоровичу пришлось проделать немало усилий, чтобы пристроить меня стажером в агентство. Штатное расписание в конторе было укомплектовано, но одна сотрудница соблазнилась предложением другой крупной фирмы перейти на больший оклад и, помахав Светлане Алексеевне ручкой, сменила работу. Интересно, каким образом Иван ухитрился организовать все это? Как он выбил ставку для перебежчицы? Босс подробностей мне не сообщил, просто сказал:

– Нанимайся в «Светатур», изучи ситуацию изнутри. Вера очень закрытый человек, ни подруг, ни родственников не имеет, к ней не подступиться.

И это правда. В наше время трудно представить молодую женщину, у которой нет аккаунта ни в одной социальной сети, но Лазарева нигде в Интернете не представлена, она не общается с одноклассниками, не помещает фото в инстаграм, не пишет в фейсбук. У Лазаревой есть имейл, но это адрес «Светатура», Вера общается по нему с клиентами.

– Испытательный срок длится месяц, – объяснил мне Иван, – тебе надо внимательно присмотреться к Лазаревой, слушать, о чем и с кем она говорит по телефону, в идеале сблизиться с ней. Нам необходимо найти человека, с которым Вера откровенна, или выяснить, кто про нее много знает. К сожалению, стандартные методы получения информации не сработали.

И это тоже правда. В Интернете, как я уже говорила, Лазаревой нет. Денис старательно объехал прежние места работы черной вдовы и поговорил с бывшими коллегами Веры. Все они твердили одно и то же: работящая, старательная, аккуратная, никаких претензий к ней не было, больные часто писали медсестре благодарности. Когда Вера подавала заявление об уходе, начальство всегда пыталось ее отговорить, но она оставалась непоколебимой. Почему Лазарева внезапно решала поменять службу и не желала остаться на прежнем месте даже тогда, когда ей обещали повысить оклад, выяснялось постфактум. Вера выходила замуж за бывшего больного и приезжала в медцентр уже не как сотрудница, а как жена, которая сопровождает супруга на плановое обследование.

О личной жизни Лазарева никогда никому ничего не рассказывала, друзей-приятелей среди персонала не заводила. Пить чай со всеми вместе она садилась лишь в случае крайней необходимости, ну, например, в день рождения завотделением, когда отказаться от общения просто невозможно. Сидя за столом, Вера никогда не расслаблялась, слушала чужие разговоры, а о себе помалкивала. Мужчины среди среднего медперсонала редкость, а в женском коллективе принято совместно обсуждать личные проблемы, но о Вере никто ничего не знал. Поскольку она охотно соглашалась меняться сменами, не делала трагедии, когда ей приходилось работать в праздники, ни разу не отпросилась со службы, сказав: «Мама заболела» или «У мужа день рождения, гостей ждем», многие считали Лазареву сиротой, у которой нет ни супруга, ни ребенка, ни любовника. В отделе кадров хранились заполненные Верой анкеты, но посторонним их не изучить, а менеджеры по персоналу в местах, где служила Лазарева, оказались неболтливы, о том, что она вдова, коллеги не знали.

Пока Денис носился по медцентрам, Антонина изучала детство и юность Лазаревой. Выяснилось, что девочка несколько раз меняла школы. Впервые это случилось, когда погиб Федя. Брат утонул летом, а первого сентября Верочка пошла в другое общеобразовательное заведение. Несмотря на год разницы в возрасте, сестра и брат сидели в одном классе, наверное, отец решил, что дочери будет тяжело учиться там, где все напоминает о Федоре. В новой школе Вера провела год, потом сменила ее на другую, в которой задержалась до получения аттестата. Большинство педагогов из заведения, куда Вера перешла сразу после потери брата, закатывали глаза и бормотали:

– Вера… Вера… Лазарева, простите, не помню… совсем. Много лет прошло, столько детей перед глазами пробежало. В уме держишь либо отъявленных хулиганов, либо очень талантливых, ярких ребят. Похоже, девочка, что вас интересует, середнячок, ни плохая, ни золотая отличница, а такие в памяти не остаются.

А вот классная руководительница школы, в которой Лазарева доучилась до выпуска, сказала:

– Вера… Апатичная девочка, получала одни тройки, с поведением, правда, проблем не было, она отличалась идеальным послушанием. Господь ей никаких талантов не отсыпал. Лазарева была невидимкой. Учителя о ней забывали, сидит девочка, скрипит ручкой, сложностей с ней нет, домашние задания всегда выполнены на твердую троечку. Ну, вызовешь ее для порядка пару раз за четверть к доске, она там что-то тихо ответит. Просто мышка. Ни в один кружок не записывалась, в самодеятельном театре не участвовала, в хоре не пела, часто болела, пропускала занятия. Дети ее не любили. Только не подумайте, что Верочку травили. Нет. Она ни для кого не представляла интереса, друзей у нее не было, ни к одной компании она не примыкала и ни разу не приходила на наши праздники. Вероятно, у нее были приятели, но они точно не обучались в нашей школе.

Так получилось, что в гимназию, куда Вера и Федя пошли в первый класс, Антонина поехала в последнюю очередь. И там классная руководительница рассказала о Верочке совсем иное: веселая, ни секунды не могла усидеть на месте, получала одни пятерки, а вот поведение было безобразное. На уроках Вера постоянно вертелась, на переменках являлась заводилой разного шкодства. Любимица детей, лидер, способный повести за собой коллектив. Авантюристка, готовая на любые приключения. Очень живая, азартная, на ее фоне остальные дети казались тусклыми. Прекрасно пела, танцевала, умело передразнивала учителей, звезда школьных концертов. В школе вечера для младших и старших классов устраивали раздельно, когда пятиклассницу Лазареву впервые допустили на празднование Нового года для старшей школы, девочка так отплясывала рок-н-ролл, что с ней в пару встал одиннадцатиклассник Павел Нутов, по которому сохли все ученицы.

На вопрос Юрской, кто был закадычной подругой Веры, учительница ответила:

– А все. Ребята за Лазаревой хвостом бегали, причем не только маленькие, но и старшеклассники. Верочка умело всеми командовала, ей всегда подчинялись, она прирожденный полководец, только моргнет – и все за ней гуртом.

После этой беседы у Антонины создалось впечатление, что речь шла не о Лазаревой, а о каком-то другом ребенке. В медучилище о Вере говорили сухо: ничем не примечательная, тихая, скромная. Училась на одни пятерки, всегда блестяще отвечала как на семинарах, так и на зачетах-экзаменах. Была первой на теоретических и практических занятиях. Все свободное время просиживала в библиотеке. Со студентками общего языка Вера не нашла по причине своего резко отрицательного отношения к лентяям и прогульщикам. Один раз она пришла в деканат с заявлением:

– Оля Нефедова не ходила на практику в больницу. Вместо нее там отмечалась Катя Терентьева. Ольга ни разу не появилась в клинике, а ей поставили за обучение «отлично».

Декан курса затеяла расследование, выяснила, что Лазарева говорила правду, и Нефедову отчислили. На следующий день после того, как приказ об исключении Ольги вывесили на доску, все учащиеся объявили Вере бойкот. С ней демонстративно не разговаривали, не садились рядом на лекциях и в столовой. Спустя неделю Вера перед началом очередной лекции встала и громко сказала:

– Мы будущие медики. От нашего умения делать уколы и того, как мы будем выполнять указания врачей, зависит состояние, а подчас и жизнь больного. Нефедова пропустила все занятия в клинике, во время которых объясняли, как делать интубацию, и тренировали манипуляции. Ольга не способна провести эту процедуру, но благодаря добренькой Терентьевой учителя считали, что Нефедова получила нужные знания. Что Ольга скажет больному, если ей для его спасения придется вставить ему в горло трубку? Какие слова она найдет для его родных: «Простите, ваш сын-брат-муж умер, потому что вместо практики по интубации я сидела в кино». Мы медики, в наших руках чужие жизни. Учись Ольга на журналиста, я бы не пошла в деканат, ну напишет дура вранье, никто от этого не умрет. А попробуй выжить, если дышать не можешь. Вам жаль Нефедову? Мне нет. Ей не место в профессии. Если узнаю, что кто-то из вас ведет себя, как Ольга, незамедлительно сообщу декану.

После этого заявления в аудитории повисла могильная тишина, а с места поднялась всеобщая любимица Рита Богданова и сказала:

– Ребята, она права. Стучать друг на друга некрасиво, но по сути Вера поступила правильно, мы не имеем права прогуливать, от нас человеческие жизни зависят.

После выступления Богдановой студенты отменили бойкот Веры, но дружить с ней не стали.

Когда Тоня рассказала нам о своих беседах с учителями, у меня сложилось впечатление, что она докладывала о трех разных девочках. Одна, самая маленькая, была веселой, шкодливой, безалаберной, но умной и талантливой, лидером с кучей приятелей; вторая – испуганной, депрессивной, мрачной, не очень хорошо соображающей, не имеющей друзей, неуспевающей ученицей, а третья – классическим ботаником, отличницей, борцом за правду и справедливость. Как это все могло ужиться в одном человеке?

Остальные члены бригады тоже были удивлены.

– В юные годы у девочки обязательно есть близкая подруга, – отметил Глеб Валерьянович, – другой вопрос, как долго длятся эти отношения. Некоторые женщины проносят дружбу через всю жизнь, знакомятся в детском саду, а став пенсионерками, по очереди гуляют с внуками. Другие садятся в первом классе за одну парту, а на втором году обучения становятся врагами. У звезды школы и у той, с кем не хотят играть на переменах, у всех должна быть лучшая подружка, с которой делятся тайнами. Она не обязательно одноклассница и одногодка, может быть, соседка или родственница. Просто мы ее пока не нашли.

– После смерти брата Лазарева осталась одна, – напомнил Денис, – кроме бабушки Анны Ивановны, других близких не было.

Глеб Валерьянович побарабанил пальцами по столу:

– В то лето, когда погиб Федор, с девочкой явно случилось что-то нехорошее, она резко изменилась. Из жизнерадостной малышки превратилась в мрачное существо.

Меня немало удивили слова Борцова.

– У Веры погиб брат, она испытала сильный стресс.

– Детская психика пластична, ребенку не свойственно погружаться с головой в пучину отчаянья, – возразил эксперт. – Конечно, смерть Феди больно ударила по Вере, но думаю, что тем летом случилось еще какое-то более страшное событие, это оно перепахало Лазареву. Мы располагаем не всей информацией, надо выяснить правду. Где умер Федя?

Роберт глянул в ноутбук.

– Неподалеку от деревни Гуськово, там у Лазаревых была дача, она сгорела вскоре после гибели Феди. Надо скататься туда и расспросить местных стариков. На селе долго помнят происшествия, найдется человек, который расскажет про Лазаревых.

– Хорошо, сделаю, – кивнула я.

Иван Никифорович, стоически молчавший во время совещания, не выдержал:

– Нет! Ты устроишься в «Светатур», понаблюдаешь за Верой и постараешься подружиться с ней.

Я нахмурилась.

Глеб Валерьянович тихо кашлянул, и босс быстро дал задний ход.

– Таня, это твое расследование, я не вмешиваюсь в него, просто даю совет. Посидишь с черной вдовой в одном офисе, попьешь с ней чай, поболтаешь о том о сем.

– Сомневаюсь, что Лазарева станет откровенничать с малознакомой женщиной, – засопротивлялась я, – только зря время потеряю.

– Вовсе нет, – начал отстаивать свою позицию босс, – коллеги привыкают друг к другу, перестают замечать тех, кто постоянно находится рядом, могут затеять личную беседу по мобильному.

Я, понимая, что спорить с Иваном в присутствии подчиненных не стоит, решила сгладить острые углы:

– «Светатур» небольшая контора, сотрудников в ней раз-два и обчелся, штатное расписание заполнено. Как туда проникнуть?

– Не волнуйся, – обрадовался Иван, – я все устрою.

Я постаралась не заскрипеть зубами. Шеф настоящий профессионал, но иногда ему в голову приходят странные идеи. И, как он сам только что отметил, делом Лазаревой занимается бригада под моим руководством. Не следует начальнику выхватывать у меня из рук вожжи правления.

Глава 7.

– И чем ты недовольна? – усмехнулся Глеб Валерьянович, когда все ушли.

Я похлопала себя по щекам:

– Теряю квалификацию, мне казалось, что на моем лице не отображаются негативные эмоции.

– Ты выглядишь прекрасно, – заверил Борцов, – но старого лиса не проведешь, это я о себе говорю.

– Все в порядке, – сказала я.

Глеб Валерьянович встал:

– Танюша! Тебе не по нраву идея Ивана о внедрении в турагентство. Между нами говоря, я тоже не в восторге от этого предложения. Но учти несколько факторов. Первый. Инна Голикова не простой клиент, она…

– Старая и, похоже, единственная подруга матери шефа, – перебила я.

На лице Борцова отразилось искреннее удивление.

– Откуда ты знаешь?

– Босс сказал, – ответила я.

– Да ну? – поразился эксперт. – Интересно. М-да. Тогда сразу перейду ко второму пункту. Иван любит мать, а та тревожится за Голикову, Инна очень близкий Рине человек, та хорошо понимает, какой тяжелый характер у подруги.

– Рина? – удивилась я. – Это кто?

Глеб Валерьянович подошел к окну.

– Мама Ивана.

– Мне казалось, у нее другое имя, – пробормотала я.

Борцов прищурился:

– Ей очень не нравится имя, которое ей дали при рождении, поэтому она еще в студенческие года нарекла себя Ириной. Хорошие знакомые называют ее Риной, совсем близкие величают Ирикой. Не Ириша. Ирика, через «к». Это Ваня придумал, в детстве у него были проблемы с произношением ряда звуков, вместо «ш» у ребенка получалось «к». Никифор обращался к супруге – Ириша, сын копировал папу, но у него выходило «Ирика».

– Забавно, – улыбнулась я, – невозможно представить шефа картавящим мальчиком.

– Все когда-то были детьми, – вздохнул Борцов, – даже я. Уверен, что Рина, отлично зная, как Инна обожает Лешу, очень хочет помочь Голиковой и клюет мозг Ивану. А он почтительный сын и тревожится о здоровье мамы, не желает, чтобы та нервничала. Танюша, у тебя на лице появилось выражение ужаса. Чем я тебя так напугал?

– Простите, Глеб Валерьянович, – вздохнула я, – ужас я испытываю не от работы. У меня качается зуб, он на штифте, надо идти к дантисту. До паники боюсь стоматологов. Все надеюсь, что обойдется, не потребуется встречаться с бормашиной. А потом задеваю коронку языком – и ужас-ужас-ужас.

Эксперт пошел к двери:

– Если когда-нибудь встретишься с Риной, знай, дама терпеть не может обращения по отчеству. И она слишком хорошо воспитана.

– Воспитание может быть слишком хорошим? – усмехнулась я.

Глеб Валерьянович взялся за ручку:

– Я знаком с Ирикой давно, бываю у них в доме, сейчас реже, чем раньше, когда был жив Никифор Иванович, но раз в два-три месяца забегаю. За долгие годы общения я ни разу не видел Рину в халате, с растрепанными волосами, без легкого макияжа. На столе в гостиной всегда кружевная скатерть, чай подается в красивых чашках, никаких кружек. Ирика не позволяет себе закричать, устроить истерику, она всегда в ровном настроении.

– Тетя-робот, – вздохнула я, – наверное, у дамы никогда штифтовые зубы не качаются.

– Нет, – возразил Глеб Валерьянович, – она человек, идеально владеющий собой. У меня Рина вызывает чувство уважения. А зубы надо лечить, штифт не прирастет, если закачался.

– Ясно, – кивнула я, – босс побаивается авторитарную мамашу. Что-то мне подсказывает: идея превратить меня в сотрудницу «Светатура» принадлежит Ирине.

– Рина не вмешивается в рабочие дела единственного сына. Ей это даже в голову не взбредет, – возмутился Борцов. – Ты ошибаешься. Поверь, Ирика просто нервничает из-за подруги, а Иван попадает с ней в резонансные колебания. Мысль о причастности Иры к расследованию – абсурд. Она немолода и понятия не имеет, чем занимается сын… Разболтался я, надо работать. Пороюсь в результатах вскрытий всех покойных мужей Лазаревой, авось что-то занимательное выплывет. Танюша, идея о временной работе в турагентстве не особенно хороша, но Рина к ней отношения не имеет.

Борцов дернул дверь и спешно ретировался в коридор. Я осталась в кабинете одна, в голове толкались острыми локтями разные вопросы. Почему Глеб Валерьянович, услышав мое предположение насчет того, кто придумал отправить меня поработать в турагентство, так занервничал? Борцову совершенно не свойственна экзальтация, он должен был просто сказать: «Рина не из тех, кто сует нос в дела сына». А он принялся бурно возражать. Странно, однако. И в отсутствии логики до сих пор Глеба Валерьяновича нельзя было упрекнуть. Но пару минут назад он обронил фразу: «Мать понятия не имеет, чем занимается сын». Может, это и так, сотрудники особой бригады не имеют права сообщать о своей работе никому, даже близким родственникам. Но, если Ирина не в курсе, где служит Иван, почему она попросила его выяснить, убивала ли Вера своих мужей? Думаю, шеф докладывает мамочке все рабочие новости, а в ее голове созревают «ценные» идеи, ну, например, такая, как направить Сергееву в «Светатур»…

– Эй, ты спишь? – спросила Кира.

– Нет, – быстро ответила я, выплывая из своих мыслей, – внимательно тебя слушаю.

– Согласна?

– На что? – не поняла я.

– Не надо врать, что мои слова достигли твоих ушей, – надулась Ручкина, – но я не гордая, повторю. Хочу сгонять на часок в магазин. Посидишь пока одна?

– Светлана Алексеевна и Лена в офисе, – напомнила я, – только Лазарева куда-то смылась.

– К ВИП-клиентке на дом отправилась, – пояснила Кира, – есть у нас особо звездные, западло им самим в контору приехать. Если Светка тебя после испытательного срока оставит, познакомишься с ними. Жесть! Нечаева и Ленка сейчас кофе пить порулили, не скоро вернутся. Так я сношусь туда-сюда? Если придет выгодный клиент, сама с ним не занимайся, напортачишь – и тебя в фирме не оставят, скажи: «Я секретарь. Оставьте свой номер телефона, наш самый опытный сотрудник Кира с вами свяжется». Принести тебе пончик?

– Спасибо, не люблю сладкое, – ответила я.

– Ясненько, – захихикала Кира, – на диете сидишь. Ну, успеха тебе на ухабистом пути самоограничения и истязания голодом. Я вот не заморачиваюсь, ем, что хочу. Если кому-то моя фигура не нравится, это его проблема. Меня все устраивает.

Ручкина ушла, а я окинула кабинет взглядом. В офисе сейчас ни души, отличный момент пошарить в письменном столе Лазаревой, вдруг у нее там нечто интересное припрятано? Вера единственная из служащих, кто тщательно запирает ящик и дверцу. Но ни один замок для меня не проблема.

Я вынула из сумочки отмычку и на раз-два открыла запоры. Ну-ка, скажите честно, что лежит в ящиках вашего рабочего стола? У меня там полно всякого беспорядочно сваленного барахла. Каждый раз, роясь в выдвижном ящике, я говорю себе: «Завтра непременно выкину ненужные вещи, все необходимое сложу в стопочки». Но на следующий день времени разгрести кучу, состоящую из ластиков, скрепок, шариковых ручек, карманных календариков, карандашей, фантиков, бумажек, опять не находится. А вот внутренний мир письменного стола Веры оказался другим. Справа лежала толстая тетрадь в черном кожаном переплете, на обложке не было изображений котят-щенят-медвежат-утят. Я открыла находку и увидела множество красивых рисунков. Картинки были выполнены цветными карандашами, они поражали тщательно выписанными деталями, у всех человечков были лица, пальцы на руках, волосы, одежда с пуговицами, ремнями, карманами. Художник очень старался, похоже, потратил на создание картинок немало времени. И на каждом листочке вверху было название: «Пьем чай в сентябре в чуланчике. Федя, Гена Волков и я», «Катаемся на мопедах в сентябре. Гена Волков и я», «Толя Паскин, Семен Кратов, Гена Волков и я занимаемся в январе танцами», «Гена Волков поступает в университет», «Володя Сачков, Гена Волков, Толя Паскин, Семен Кратов и я летим на самолете в октябре на море». Героями всех рисунков были одни и те же четыре мальчика и Вера с братом Федором. В тетради оказалась уйма листов с жанровыми сценками. По слегка обтрепанным уголкам мне стало понятно, что ее часто листают. И последний рисунок еще не закончен, на нем пока изображены лишь лес и избушка без крыши. Над этим сюжетом Вера еще трудится. Похоже, Лазарева самодеятельная художница, очень аккуратная, дотошная к деталям, но не особенно талантливая.

Мне показалось, что тетрадь не представляет интереса, но я старательно сфотографировала все страницы. На внутренней стороне обложки нашлась запись, сделанная ровным круглым почерком аккуратистки: «Если вы нашли этот альбом, верните его Вере Лазаревой за солидное вознаграждение, он мне очень нужен». Далее шел номер телефона.

Я закрыла тетрадь с рисунками и продолжила ревизию сусеков стола черной вдовы. Слева обнаружила линейку, ластик, карандаш и… Ни в ящике, ни в тумбе на полках более ничего не было.

Дверь кабинета тихо заскрипела, я метнулась на свое место и, лишь плюхнувшись с размаха на стул, сообразила, что не заперла стол Веры. Но исправлять промах уже было поздно. Створка распахнулась. И в комнату вошла Лена.

Глава 8.

Из моей груди вырвался вздох облегчения. Слава богу, это не Лазарева, сейчас соображу, как выманить блондинку из комнаты и закрыть ящик с тумбой.

– Спишь? – весело спросила Лена. – Народу нет.

– Пытаюсь понять, где в городе Михайловске пятизвездочный отель, – пробормотала я, уставившись в компьютер.

Лена засмеялась:

– Его там нет. Российские гостиницы – это жуть. Те, что именуются элитными, в Париже бы и две звезды не получили. Правда, в Москве-Питере-Екатеринбурге еще можно найти приличный номер, но стоить он будет о-го-го сколько. А в каком-нибудь Нижнеглуповске или Верхнеидиотске жесть прямо. И дорого непомерно, и номера гадкие.

Лена, продолжая возмущаться, села за свой стол.

– Вот, например, городок Макин. Чем он знаменит? А ничем! Но через него автобусы с паломниками едут, потому что в двухстах километрах от Макина остров расположен посередине гигантского озера, просто моря. На нем стоит старый монастырь, там есть чудотворная икона. К святыне спешат приложиться верующие. Дорога к богоугодному месту долгая, в Макине паломники ночуют, для них есть три гостиницы. Одна обычное общежитие, его монахини держат. Там общий душ, спать предложат в комнате на двадцать человек, но белье на постели чистое, и завтрак дадут бесплатный: кашу, хлеб и чай с сахаром. Переночевать стоит девяносто пять рублей. Но в хостеле всего сорок мест, а паломников в разы больше. Куда им деться? Рулить в две другие гостиницы, в «Макин-Плаза» и «Макин-Империал». По пять звезд на фасаде у каждой. Самый дешевый номер сто пятьдесят евро в сутки, завтрак оплачивается отдельно, за него десять евриков отстегнуть надо. И с какого перепуга в этом городе цены в валюте? Где Европа и где Макин? На что хозяева рассчитывают? На приезд звезд Голливуда?

– Тур за границу здесь купить можно? – раздался звонкий женский голос.

Мы с Леной обернулись и увидели колоритную троицу: полного мужчину лет сорока в рваных джинсах и слишком узком пуловере, остроносую тетку в норковой шубке и девочку лет четырнадцати в розовом коротком пуховичке, красной юбке и зеленых сапожках, усеянных стразами.

– За границу хотим поехать на Новый год, – продолжала женщина, – семьей. Муж, я и Галочка.

Девочка вытащила из сумочки наушники, надела их на голову и закатила глаза.

– Шестьдесят пять тыщ – и больше ни копейки, – объявил глава семейства и громко икнул.

По офису поплыл сложный аромат, в котором преобладали ноты перегара и чеснока.

Я посмотрела на Лену, та навесила на лицо самую сладкую улыбку и запела:

– Добро пожаловать в «Светатур», вы обратились по лучшему адресу. Сейчас вами займется наша опытнейшая сотрудница, победитель конкурса «Турагент года» Татьяна Сергеева. Вот она!

Клиентка посмотрела в мою сторону.

– Здрасте! Куда сесть можно?

Мужчина молча плюхнулся на один из стульев у моего стола и снова икнул. На сей раз на меня повеяло чем-то вроде лаванды, смешанной с сахаром и алкоголем. Я чихнула. Может, посетитель употребил в качестве аперитива ополаскиватель для белья под названием «Аромат Эвереста»? Помнится, когда я его первый раз понюхала, то решила, что никогда не поеду в горы, уж очень противно они пахнут.

– У нас есть требования, – затараторила жена, – но сначала скажите, для семьи с тремя детьми скидка будет?

– Секундочку, – попросила я, встала, подошла к Лене и шепнула: – Светлана Алексеевна приказала мне заняться организацией тура по России для небогатой клиентки. С заказчиками, которые хотят за границу, должны разбираться опытные сотрудники.

Лена скорчила мину:

– Скажи спасибо, что даю возможность потренироваться на кошках, – когда настоящий солидный клиент появится, ты уже обучена будешь. Поглядывай на меня, буду подсказывать. Тебе же все рассказали, программа на компе есть?

Я кивнула.

– Тады вперед, – приказала блондинка, – пришла пора применить теоретические знания на практике. Начинай.

Я вернулась на свое рабочее место, поводила мышкой по коврику и начала общение с клиентами.

– Как вас зовут?

– Кого? – заморгала тетка. – Меня?

– Вас, – повторила я.

– Я это я, – ляпнула клиентка.

– Мама, – пробурчала дочь, – ей нужно твое имя.

– Наталья Позднякова, – представилась посетительница, – дочь у меня Галя, муж Жора. Так как насчет троих деток?

Я посмотрела на экран:

– Есть отели, которые предлагают хорошие условия семьям. Но сначала давайте выясним, где вы желаете отдохнуть?

– За границей, – заявила Позднякова.

– Шестьдесят пять тысяч, – икнул мужик, – и больше ваще ни копейки.

– За границей, – попугаем повторила его спутница, – мы завсегда в жарких странах отдыхаем, в России не хотим. Дорого, сервиса нет, кормят плохо. Никогда еще у нас на пляже не лежали, но знаем, что там гадко будет.

– Хочется понять, в какую страну вы собираетесь, – терпеливо уточнила я.

– Нам по фигу, – проворчала девочка, – только не в старперский отель, в прошлом году родители поперлись хрен знает куда, так я чуть не сдохла от скуки. В десять вечера все закрывалось, ни клуба, ни дискотеки, валите дрыхнуть, пожалуйста. Завтрак в шесть! Взбеситься можно. Потом на рецепшен узнала: гостиница из разряда «Терминатор вернулся». Одни старики в ней селятся, для них такой режим. Если опять такое дерьмо купят, то без меня. Я с Машкой в Крым махну.

– Через мой труп, – отрезала мать.

Дочь показала ей язык, Позднякова открыла было рот, но ее опередил папаша:

– Слушать меня. Чьи деньги? Мои. Значит, я парадом командую. Летим на Новый год. Тридцать первого будем за границей. Чего хотим: море теплое, солнце, пляж-песок, номер с окнами на воду. Еда… эта… ну… от Аллы… Как ее… черт… Алла…

Я посмотрела в компьютер, потом исподтишка на Лену, та округлила глаза. Похоже, Воробьева тоже понятия не имеет, о какой Алле ведет речь мужчина.

– Папа, – с презрением в голосе протянула дочь, – сколько повторять можно. All inclusive. То есть все включено. Хоть два слова по-английски-то выучи.

– Во! – обрадовался дядька. – Точняк. Чтобы жрачка без ограничений и пивасика залиться.

– С этим проблем не будет, – сказала я.

– Тогда говорите, какой отель, – потребовал мужик.

– Остынь, Жора, – велела жена, – у тебя на уме только поесть, выпить и еще кой-чего.

– Чем на отдыхе-то еще заниматься, – искренне удивился муж, – ну, могу Смолякову почитать. Для культурного развития.

Дочь закатила глаза:

– Отстой в стакане! Хуже Смоляковой только учебник по ОБЖ.

Наталья легла грудью на мой стол:

– Теперь мои пожелания. Одной гулять охота, другому тело ублажать. О душе они не думают. Я экскурсии обожаю. Лувр. Там картин много. Сделайте нам туда билеты.

Лена издала звук, похожий на сдавленный смешок, а я поняла, что мои первые клиенты сложные люди.

– Музей Лувр находится в Париже.

– И чего? – нахмурилась Наталья. – Наши соседи там были, им понравилось. Правда, говорят, народу много, и Петьку с мороженым в зал не пустили, но интересно. Вера там красивую тетку увидела, из камня. Потом она ее внизу в магазине купила, совсем недорого. И эту, ну… такую… без рук.

– Венеру Милосскую, – подсказала я.

– Мама, – простонала дочь, – тетя Вера купила постер с теткой, сидит такая загадочная, с улыбкой.

– Джоконда? – предположила я. – Но у нее есть руки.

– И у той они есть, – зачастила школьница, – мама все путает. Ту, которая стоит полуголая, тетя Вера из Греции приперла, а эту Лизу из Парижа.

– Мона Лиза, – вздохнула я, – картина Леонардо да Винчи.

– Не-а, – потрясла головой девочка, вынимая телефон, – другой автор, ща покажу.

Я откашлялась:

– Если есть желание походить по музеям, то можно слетать в столицу Франции. Но там нет моря.

– Почему? – удивилась Наталья.

Отличный вопрос!

– Потому что так исторически сложилось, – нашла я ответ. – Париж стоит на Сене.

– Господи, как же дома на сухой траве держатся? – изумилась Позднякова. – Нет, туда не надо. Теплый океан, пятизвездочный отель…

– Во, позырьте, – обрадовалась Галя и сунула мне под нос свой дорогой айфон, – фотка.

Я посмотрела на экран, там был снимок постера Джоконды, внизу напечатано по-русски: «Моня Лизавета. Автор Ван Гог».

– Тетя Вера в Париж летала, – перекатывая языком жвачку, объяснила девочка, – в музее там можно все картины купить, на разных языках. Иностранцы о туристах заботятся, не то что у нас, где на всех плевать.

Я постаралась сохранить спокойное выражение лица. «Можно все картины купить, на разных языках». Да Галя златоуст, не всякий человек так выразится. А младшая Позднякова продолжала:

– А перед музеем та же мазня, но в три раза дешевле. Тетя Вера не дура, взяла, где денег меньше просили. Ван Гог автор, а не тот, про кого вы говорили.

– Джоконду написал Леонардо да Винчи, – ввязалась я в глупый спор, – еще эту его картину называют Мона Лиза, а не Моня Лизавета. Уличные продавцы постеров в Париже люди не особо образованные, вот и ошиблись.

– Зато вы самая умная, – надулась Галя, – написано: Ван Гог. Чего возражать? И мы клиенты. С деньгами. А клиент что? Всегда прав!

– Замолчи, – приказала мать.

– Алла Клюзив, – ожил Жора, – с пивасиком.

– Папа! – простонала девочка.

– Замолчи, Галка, – велел отец, – у кого деньги, тот и банкует. Ты сколько зарабатываешь?

Дочка поджала губы.

– Вот и сиди так, – приказал папенька.

– Я говорю сейчас, – обозлилась Наташа, – нам нужно туда, где запрещено купаться топлес, а то в прошлом году Жорка только на баб пялился. И чтоб быстро лететь. А то мы сидели в самолете девять часов с гаком, у меня ноги в тумбы превратились. А потом на пляже разговорились с другими русскими, они давно в Испании живут, и представьте, они летели всего два с половиной часа. Разве это честно? Обманули нас в турагентстве, купили билеты на тупой рейс, он во много раз медленнее летел, пешком шел.

– А где вы отдыхали? – поинтересовалась я.

– На Канарах, – протянула Галя, – не парьтесь. Матери бесполезняк объяснять, что из Испании туда лететь быстрее, чем из Москвы. А в отеле она бучу подняла, нажаловалась на рецепшен, что в номере свч-печка не работает. Ей администратор говорил: «Простите, номера не оборудованы подобной техникой». Но разве мать убедить? Она ему в ответ: «А у нас есть! Идите и посмотрите». Портье попер, и чего?

Галя расхохоталась:

– Мать его привела и злится: «вот, любуйтесь, поставила суп в стакане, жму на кнопки, жму, а она не пашет!».

Галина согнулась пополам от смеха.

– А он… он… он в ответ: «Простите, это сейф, он еду не подогревает».

Наталья покраснела:

– Вам понятны наши желания?

– Еще! – встрепенулся Жора. – Только не Венгрия!

– Почему? – удивилась я. – Прекрасная страна.

– Там очень много обезьян, – ответил папаша, – они у меня кошелек украли.

– Папа, – хихикнула Галя, – деньги у тебя свистнули на Маврикии.

– И все равно не хочу в Венгрию, – заявил отец, – раз я сказал, так и будет, потому что…

– У тебя деньги, – договорила дочь.

Я сгребла в кучу остатки самообладания:

– Если сложить ваши предпочтения воедино, то лучше всего вам отправиться в Египет, Арабские Эмираты или Таиланд. Там будет тепло, вкусно, весело и можно съездить на экскурсии. Вот только Лувра нет, а все остальное в наличии.

– Шестьдесят пять тысяч, больше ни копейки, – попугаем твердил отец семейства.

Я глянула на экран ноутбука и забубнила:

– Бюджет не очень велик. Что могу предложить? Берите Таиланд, лететь далеко, но жизнь там дешевая. Сходите на массаж, на разные шоу… Вот, например, отель «Брах». Три звезды, завтрак включен. За новогоднюю ночь, правда, отдельная плата, но дорого не берут. Есть бассейн с морской водой. По вечерам дискотека, открыт клуб, танцы до утра.

– Супер! – заликовала Галя.

– Если возьмете один семейный номер, то сэкономите, – пела я, – а с билетами можно так. Давайте проложим маршрут с пересадками. Получится дольше, но в финансовом плане выгода ощутимая. Правда, проездные билеты будут без возврата…

– Эй, эй, – забеспокоилась Наташа, – это чего, нас обратно не вернут? Не хочу в Таиланде навсегда оставаться, у меня планы кошку в январе окотятить. Жених к ней из Красноярска прилетит, моя Муська лучшая в Европе.

– Мама, – протянула Галя, – давай обойдемся без рассказов о животных, надоело.

– Вы непременно вернетесь домой, – заверила я, – просто эти билеты нельзя сдать, если передумаете отдыхать.

– И скока платить окончательно? – надулся Жора.

– Где-то семьдесят тысяч за неделю получится, – осторожно произнесла я, – но это не точно, окончательно цифра определится, когда мы побеседуем с отелем и авиакомпанией.

– Ни фига се цены стартанули, – почесал затылок Жора, – хочу в шестьдесят пять втиснуться.

– Стойте! – подпрыгнула Наташа. – А семейная скидка! У нас трое детей.

Я замялась:

– Какой возраст ребят?

– Галке тринадцать, Кольке тридцать один, Аньке двадцать восемь, – отрапортовала Позднякова.

Лена рассмеялась, потом сказала:

– Ой, чего только в Интернете не напишут, кругом одни сумасшедшие.

– Сомневаюсь, что отель вам скидку даст, – пробормотала я.

– Почему? – набычилась Наташа. – Везде в гостиницах указано: с детьми льготы.

– Тридцатиоднолетнего мужчину и женщину младше его на три года не причислят к категории детей, – пояснила я.

– А кто же они? – рассердилась мать семейства. – Коля мой сын от первого брака, я его рано родила, Аня жена ему, она мне как дочь. Дети они. Скажи, Жора!

– Угу, – кивнул муж, – спиногрызы. Мозгоеды. Ну и цены! На Канарах мы за пятьдесят тыщ отдохнули!

– Это невозможно, – не выдержала Лена, – если вчетвером летали, то просто фантастика. Туда-назад одни билеты в триста штук встанут.

– Не, – возразил Жора, – загнули вы. Мама, сколько мы за самолет отдали?

Наташа сдвинула брови:

– Уж не помню.

– Не одну штуку евро, – подсказала Галя, – ты еще в самолете кричала: «Что за обслуживание? Почему в бизнес-классе окна не открываются, мне душно, хочется свежего воздуха, поднимите раму».

– Вы летели бизнесом? – уточнила Лена.

– А чем еще? – хмыкнул Жора. – Не в экономе же тащиться? Там выпивку не разносят на халяву, еда парашная, ноги не вытянуть. Я все детство с родителями в плацкарте в Крым катался. Наелся дороги. Теперь хочу красиво отдыхать. Но больше шестидесяти пяти тысяч не потрачу!

– Долларов? – осенило меня. – Вы не о рублях говорите?

– Евриков, – уточнил Жора. – А че?

Лена вскочила и ринулась к моему столу.

– Стыковочные рейсы неудобные. И трехзвездочный отель, который Татьяна предложила, э… на ремонте тридцать первого декабря будет. Только что они нам сообщили. Пересаживайтесь ко мне! И скидочку вам сделаю, и подарочек получите от нашей фирмы.

– Хороший разговор пошел, – обрадовалась Наталья.

Поздняковы перебрались к столу Воробьевой, а я выдохнула и уткнулась в компьютер. Но через пять минут оторвалась от монитора, хотела налить себе кофе, и тут дверь распахнулась, появилась женщина в сером пальто. Она оглядела кабинет, потом громко и четко произнесла:

– Где эта дрянь?

Глава 9.

– Таня, займись, – буркнула Лена, страстно убеждавшая Жору, что его семья просто обязана жить в президентском номере.

Я заулыбалась:

– Вы кого-то ищете?

– Кошку драную, – заявила женщина лет тридцати пяти, – белую с черными полосами, рыжими волосами на голове.

– У нас в офисе нет животных, – пояснила я, – на первом этаже расположен зоомагазин, вероятно, там…

– Издеваешься? – прищурилась посетительница. – Сама такая, да? Вы тут все кошки? Прикрылись вывеской турагентства, а сами над людьми издеваетесь? Я найду на вас управу!

Лена посмотрела на меня и повертела пальцем у виска, но я уже и сама поняла, что клиентка не совсем здорова. Следовало позвонить охране, попросить вывести скандалистку, я потянулась к телефону, а незнакомка вдруг заплакала, да так горько, что меня укусила жалость. Я встала.

– Как вас зовут?

– Любовь Павловна, – вытирая слезы, вполне разумно ответила больная.

– Пойдемте в нашу комнату отдыха, – предложила я, быстро засовывая в карман жакета трубку местного телефона, – она маленькая, но уютная, попьем чайку или кофе. Вы что предпочитаете?

– Мне теперь вообще все безразлично, – устало ответила Люба.

Я фамильярно взяла ее под руку, ощутила, как она дрожит, и продолжила:

– В офисе слишком много народа, не пообщаться по-человечески. А в соседнем помещении есть зефир, конфеты, булочки, там тихо и уютно.

Продолжая нести ерунду, я вывела несопротивляющуюся клиентку в маленький холл, толкнула соседнюю дверь и сделала приглашающий жест.

– Прошу вас, устраивайтесь. Хотите бутерброд с сыром? Хлеб свежий, когда я его утром покупала, еще горячий был. Масло отличное, «Вологодское», родное, всегда внимательно читаю упаковку. Если написано «Вологодское», а ниже стоит «произведено в Москве», я его не беру, а вот ежели вижу «сделано в Вологде», хватаю сразу…

– Думаете, сумасшедшая к вам пришла? – перебила меня дама. – Дурдом по мне плачет? Поэтому сюда привели и угощать собрались?

– Что вы! – слишком бурно возразила я. – Конечно нет. Психически нестабильные люди совсем иначе выглядят.

– Может, у меня и правда с головой непорядок, но эта кошка… – продолжила Любовь Павловна и замолчала.

Я села к столу, пододвинула к клиентке вазочку с пряниками, кружку с чаем и спросила:

– Значит, вас напугало животное. А почему вы приехали в «Светатур»?

– Она тут работает, – ответила Любовь, – дрянь!

– Кто? – продолжала я беседу, незаметно доставая из кармана трубку.

Сейчас больная начнет есть и отвлечется, а я воспользуюсь моментом, быстренько соединюсь с охраной, скажу какую-нибудь чушь вроде: «Принесите нам срочно варенье». Надеюсь, парни сообразят и мигом прибегут сюда. Сумасшедших лучше не злить, Любовь Павловна не должна догадаться, что я вызываю подмогу, в противном случае она может впасть в агрессию.

– Вера Лазарева, – прошептала гостья, – она убила моего мужа.

Я запихнула трубку назад в карман.

– Вера лишила жизни вашего супруга?

Любовь Павловна вздрогнула, схватила чашку, залпом опустошила ее и обхватила голову ладонями.

– Господи, зачем я сюда приперлась? Похоже, на самом деле умом тронулась. Как вас зовут?

– Татьяна Сергеева, – представилась я, – готова вас выслушать и помочь.

Любовь Павловна опустила руки:

– Вы добрый, сострадательный человек. Можете оказать мне услугу?

– Смотря какую, – предусмотрительно ответила я, – но постараюсь выполнить вашу просьбу.

– Не говорите ей, что я приходила, – протянула Любовь Павловна, – у меня просто… просто… пожалуйста, забудьте. Господи, я и впрямь с ума сошла. Зачем? Зачем приехала? Да еще ее имя назвала. Я вовсе не дура – и вот так поступила. Боже. Все! Ухожу. Прощайте. Я просто больна, у меня… э… шизофрения. Вот. Скажите своей коллеге, что… ну… прибегала идиотка. И меня зовут не Любовь Павловна. Нет, нет, совсем не так. Вера Лазарева ни при чем. Володя с собой покончил.

Собеседница встала и сделала шаг к двери.

– Любовь Павловна, – остановила я ее, – не имею права это говорить, но вам скажу. Я сотрудник полиции, а устроилась в агентство, чтобы проследить за Верой. Расскажите, пожалуйста, что случилось с вашим супругом? Как его звали? Володя?

– Думаете, я поверю вам, – скривилась посетительница. – Да, я сорвалась, совершила глупость, примчалась сюда на пике негативных эмоций. Но я же не идиотка. Вы в одной комнате с Лазаревой сидите, дружите с ней. Имейте в виду, она преступница! Кошка! Она и вас убьет. Прощайте.

Гостья повернулась ко мне спиной и схватилась за ручку двери.

– Ой! – воскликнула я. – Господи, что это?!

Посетительница, как и ожидалось, обернулась. Я быстро нажала на значок фотокамеры на экране айфона, раздался тихий щелчок. Любовь Павловна вскрикнула и убежала.

Я моментально отослала фото Роберту и тут же соединилась с Трояновым:

– Немедленно отложи все дела и найди эту женщину. Ее имя Любовь Павловна, отыщи все, что на нее есть. Она говорит, будто Вера убила ее мужа.

– Понял, – коротко ответил наш компьютерный шаман и отсоединился.

Первая, на кого я наткнулась, выйдя через пять минут в холл, оказалась Лазарева.

– Ты где была? – неожиданно спросила она.

– К нам сумасшедшая заявилась, – захихикала я, – такую пургу гнала! А у Лены сидел жирный клиент, она велела мне увести тетку. Пришлось психованную пряниками угощать.

– Долго чаепитие в Мытищах длилось? – насупилась Лазарева.

Я пожала плечами:

– На часы не смотрела, может, полчаса, а что?

– Ничего, – буркнула Лазарева и ушла в общий коридор.

Не понимая, по какой причине Вера, демонстративно не замечавшая ранее новенькую, сейчас затеяла этот разговор, я вернулась в рабочую комнату.

– Дура! – выпалила Лена. – Хамло!

Я попятилась:

– Что я сделала плохого? Уговаривала сумасшедшую уйти, она не сразу согласилась, пришлось ее чаем поить.

– Да не о тебе говорю, – отмахнулась Воробьева, – о Лазаревой. Сегодня полнолуние? Или солнечное затмение?

– Вроде нет, – еще сильнее удивилась я, – хотя я не слежу за астрономическими явлениями, не верю, что волосы надо стричь…

– Лазарева взбесилась, – перебила Лена. – До сегодняшнего дня сидела тихо, ничем личным не занималась, только работой, на нас с Киркой ноль внимания, перед Светкой лебезила. Обычная карьеристка, пришла в сложившийся коллектив, решила выше всех взлететь, чтобы моих ВИП-клиентов себе захапать. А вот ей!

Лена сделала неприличный жест рукой.

– Прости, ничего не понимаю, – пробормотала я. – Что произошло?

– Не успела я Поздняковых проводить, как эта дрянь появилась, – повысила голос Елена, – села за свой стол, а я на компьютере работаю. И вдруг эта… мурлычет: «Леночка, а почему ты в комнате одна?» Я, наивная, подвоха не ожидая, отвечаю: «Светлана по делам порулила, Кирка небось обедать пошла, она всегда в это время хавает, а новенькой я велела с идиоткой разобраться. Приперлась сюда, на всю голову стукнутая, а у меня семья олигарха сидела!» Верка встала, подошла к моему столу и сладко-сладко спрашивает: «Значит, ты тут одна восседаешь?» Потом раз! Все бумаги, что на столешнице лежали, на пол смела и прошипела: «За каким… ты в моем столе рылась? Замок открыла. Чего искала?» Я ничего не понимаю, а она! Хвать меня за плечи и как затрясет: «Сейчас полицию вызову! В столе лежал конверт, а в нем полмиллиона долларов. Теперь он исчез! Ты воровка! Тебя посадят!» Я сначала онемела, потом от растерянности оправдываться стала. Дескать, никогда чужого не возьму, в сумки-столы коллег не заглядываю. Лазарева меня отпустила, к двери пошла, обернулась и заявила: «В другой раз, когда решишь покрысятничать, запирай то, что отперла». И в холл выскочила. Что это было, а? Она с ума сошла? Клиенты в кассу платят! И разве пол-лимона баксов в конверт влезет? Верке надо мозг лечить. Бред!

У меня в кармане заворчал мобильный, это был Роберт. Я поднесла трубку к уху:

– Привет, Катюша.

– Вокруг народ развесил любопытные уши? – сразу догадался Троянов. – Можешь смыться?

– Конечно. Я на работе. Ой! Неужели! Боже, сейчас попробую отпроситься, – на одном дыхании выпалила я. – А ты уверена? Ой-ой-ой!

Лена сразу забыла о странном поведении Веры.

– Тань, что случилось?

Я постаралась изобразить смятение.

– Соседка звякнула. Дверь в мою квартиру открыта, а я хорошо помню, что утром запирала ее, всегда за ручку дергаю, проверяю, защелкнулся ли замок. Катя предположила, что ко мне залез вор.

– Езжай скорей домой, – велела Лена, – если чего пропало, вызывай полицию.

– Светлана Алексеевна ругаться будет, – вздохнула я.

– Не переживай, я все Нечаевой объясню, она хороший человек, – успокоила меня Лена. – Давай, не тормози, беги к метро.

Я поблагодарила Воробьеву, поспешила в сторону подземки, но не спустилась вниз, забежала в торговый центр, села на парковке в свой джип, выехала на проспект и набрала номер Троянова.

Роберт заговорил без долгого вступления:

– Любовь Павловна Сачкова, домохозяйка. Вдова Владимира Николаевича Сачкова.

– Знакомая фамилия, – протянула я, вспомнив тетрадь с рисунками.

– Мужчина покончил с собой два месяца назад, – продолжил Троянов, – прыгнул под поезд метро. О суициде не написал только ленивый. Владимир известный актер, снимался в сериалах.

– Точно, – вспомнила я, – еще он на каком-то канале вел развлекательное шоу.

– Сачков оставил традиционную записку: «В моей смерти прошу никого не винить». Предсмертное послание нашли в кармане его пиджака вместе с паспортом. Целый месяц пресса строила версии, борзописцы пытались сообразить, почему известный артист решился на столь отчаянный шаг. Владимир Николаевич еще в юности женился на Любови Филимоновой, детей у них не было. Пара считалась одной из самых крепких среди селебритес. Никаких слухов о загулах Владимира не циркулировало, шашни с партнершами по съемочной площадке он не заводил. Любовь Павловна ни в чем плохом не замечена, никогда не попадала в зону внимания полиции. Проживает в Горбатом переулке, имеет новую иномарку, совсем недорогую. Отец ее, Филимонов Павел Михайлович, был известный художник, обласканный советской властью. Сачкова до сих пор занимает квартиру, которая ей от него осталась. Это все. Сбросить тебе адрес?

– Да, – ответила я, получила эсэмэс, включила навигатор и забила в него адрес Сачковой.

Глава 10.

Удивительное дело, но на двери подъезда не было домофона, а у лифта не сидела консьержка. Я вошла в парадное, увидела широкую старинную лестницу с чугунными перилами и решила подняться на второй этаж пешком. На третьей ступеньке в кармане затрясся телефон.

– Ты где? – спросил Иван Никифорович.

Я быстро рассказала шефу про Любовь Павловну.

– Интересно, – обрадовался начальник. – Ты помнишь, что сегодня приглашена на ужин к Рине?

– Конечно, – заверила я, совершенно забыв о визите к матери босса.

– Адрес я тебе отправил, – сказал Иван, – не опаздывай, Ирика очень не любит, когда гости задерживаются. Она сама готовит, запланировала омлет Ньютона, а он имеет обыкновение терять вид и вкус, если его не съесть сразу после того, как из духовки вынули. Надеюсь, ты не против такой еды?

– Обожаю блюда из яиц, – заверила я, понятия не имевшая, что за зверь такой омлет Ньютона. – Приеду вовремя.

– Давай разузнай все у Сачковой, – потребовал Иван и отсоединился.

Я нажала на звонок, услышала веселый птичий щебет и приготовилась долго объяснять хозяйке через дверь, кто к ней рвется в гости. Но мне открыли сразу.

– Вы кто? – прищурилась Любовь Павловна. – Простите, лица не различу, наш экономный ТСЖ ввернул в подъездах лампочки… О господи! Как вы узнали мой адрес?

Я вынула из сумки служебное удостоверение.

– Госпожа Сачкова, пожалуйста, не волнуйтесь, посмотрите документ.

– Татьяна Сергеева, начальник особой бригады, – прочитала Любовь Павловна. – Так вы правда из полиции?

– Разрешите войти и все объяснить, – попросила я.

– Ладно, – протянула хозяйка, – сапожки снимите.

Я покорно скинула обувь и двинулась за Сачковой по длинному коридору, все стены которого оказались забиты книжными полками. Похоже, библиотека составлялась еще в советские времена, за стеклами стояли собрания сочинений русских и зарубежных классиков, произведения В. Катаева, Л. Леонова, К. Федина, К. Паустовского, С. Есенина, В. Маяковского. Современных авторов я не заметила.

– Присаживайтесь, – без особого радушия предложила Любовь Павловна, показывая на кресло. – Почему вы меня преследуете?

Я решила наладить со вдовой контакт:

– Как у вас уютно, очень необычная комната, огромная, восемь окон. Наверное, раньше это было не одно помещение?

Сачкова сложила руки на груди:

– Квартира принадлежала моему отцу, он ее получил после войны, то ли в сорок шестом, то ли сорок седьмом году. Раньше здесь была коммуналка, а до революции жил богатый купец. Павел Михайлович вернул апартаментам первозданный вид. Но вы же приехали не для того, чтобы беседовать об архитектуре?

– Сейчас мы занимаемся делом о кончине четырех мужчин, – начала я, – нить привела нас к одной женщине, которая связана со «Светатуром», мы незаметно проверяем всех сотрудников агентства, именно поэтому я и нахожусь в офисе. Мы не хотим открыто вызывать людей для разговора, зачем их травмировать? Ваши слова о том, что Лазарева виновата в кончине Владимира Николаевича, меня насторожили. Вера Петровна не криминальный человек, по нашим данным, она никогда никому не причинила зла, но вы, похоже, владеете информацией, которая неизвестна моей бригаде. Господин Сачков совершил самоубийство, а вы обвиняете Веру в его смерти.

– Если вы узнаете правду, Лазареву накажут? – с надеждой спросила хозяйка.

– Смотря что выяснится, – ответила я. – Почему вы приехали в «Светатур»?

Любовь Павловна молчала, я тоже не произносила ни слова, тишина стала тягостной.

– Поклянитесь, что никто, кроме вас, ничего не узнает, – вдруг потребовала Сачкова.

– Не могу, – возразила я, – члены бригады обязаны докладывать на совещании о всех собранных фактах. Но они умеют держать языки за зубами, дальше нашего офиса сведения не вытекут.

Сачкова вздохнула и начала:

– У нас с Володей была очень хорошая семья. Мы полюбили друг друга в юные годы, встретились на школьном вечере и больше не расставались. Я училась в восьмом классе, а Вова в десятом.

Любовь Павловна тихо засмеялась:

– Я чуть от радости не умерла, когда он предложил меня домой проводить. Володя в школе считался первым парнем, на всех концертах читал стихи, пел, играл в самодеятельном театре. Звезда. Любая девочка с ним пошла бы, а Сачков выбрал меня, восьмиклассницу. Когда он в театральный институт поступил, подружки злорадствовали: «Ну, Любка, закопай свое чувство. Ты за партой чахнешь, а он студент. Знаешь, какие красавицы в его вузе толпятся? Ты рядом с ними и не сидела!».

Я очень расстраивалась, плакала, не понимала, что они из зависти меня достают. Володя смеялся и говорил: «Любанечка, мне никто, кроме тебя, не нужен». А я ему: «Докажи». И он доказал. На следующий день после моего восемнадцатилетия мы сходили в загс и поставили печати в паспортах. Отец меня чуть не убил. Сначала, когда мой паспорт увидел, за сердце схватился, Володю на улицу выгнал и давай меня чистить:

– Нашла голодранца из нищей семьи. Да у него мать поломойка. Сын швабры в артисты полез! В театре-кино все решают связи, а что есть у Сачкова? Тряпка его мамаши?! Выгонят дурака из института. Да это и хорошо, если он вуз закончит, его в Москве не оставят, отправят в Хренкаковск. Будет он там «кушать подано» играть, спиваться и жену бить. Не такой судьбы я для любимой дочки хочу, разведись немедленно. Владимир тебя не любит, рассчитывает, что тесть-художник всю интеллигентную Москву знает и зятю поспособствует, с кем надо пошушукается и пристроит его во МХАТ. Помяни мое слово, едва хлыщ в известном театре окажется, сразу тебя бросит. Прощелыга он.

Мои попытки защитить мужа окончились неудачей. Я была молодая, обладала независимым характером.

– Куда намарафетилась? – спросил отец.

Я ему в ответ:

– Без тебя проживем! Ты деспот!

Папа у меня чемодан отнял:

– Ну тогда беги к мужу без ничего, не надо уносить с собой то, что отец-сатрап купил. Супруг тебя оденет-обует, в шубу укутает, бриллианты на шею повесит.

Я за порог, а папа в спину кричит:

– Покойная мать в гробу переворачивается. Если сейчас уйдешь, назад не пущу, пойми, не любит тебя Владимир.

И так меня его последняя фраза задела, что я обернулась и заорала:

– Откуда тебе знать про наши отношения? Это дело двоих, третьему там не место!

Павел Михайлович вдруг тихо произнес:

– Любаша, ты его любишь, а он тебя нет. Знаю, как мужик на бабу смотрит, в особенности спустя два дня после свадьбы. На лбу прямо написано: как бы ее поскорей в постель уложить. А у Сачкова страсти во взгляде нет, огонь не пылает. Не получится у вас семьи, карьера у Владимира не сложится. А что касается третьего, то вдвоем вы в браке никогда не останетесь. Третий рядом всегда за спиной будет!

Любовь Павловна пересела на диван и закуталась в плед.

– Я дверью хлопнула и убежала. Три месяца мы с Володей жили нищими, но я на поклон к отцу не шла. Потом мужа пригласили на небольшую роль, он начал сниматься – и бац! Актер, игравший главного героя, умер. Ну прямо расхожий сюжет для пьесы. Звезда скоропостижно скончалась, съемочная группа в панике, спешно ищут того, кто текст назубок знает. А память у Володи отменной была, другой исполнитель говорит, а у мужа мигом его слова в мозгу отпечатываются. Вова оказался в нужном месте в нужный час. Да, он был щедро одарен, но к таланту надобна удача, и она мужу улыбнулась. Он прекрасно сыграл вместо покойного, вся страна вмиг влюбилась в него. Режиссеры после демонстрации той ленты к Володе в очередь выстроились, отец ко мне приехал, прощения попросил, отношения у нас наладились, но холодок остался. Я ему не могла злых слов про третьего, который всегда за спиной маячить у нас будет, простить, а папа старался быть с зятем приветливым, но тепла не ощущалось. Хотя, повторяю, никаких скандалов не было, общались мы мирно. Лишь один раз уже перед самой смертью в больнице папа сказал: «Детей у вас нет». «Мы от этого не страдаем», – ответила я. «Не получаются?» – вдруг спросил отец.

Любовь Павловна выпуталась из пледа.

– Заведи он этот разговор раньше, я бы возмутилась его неделикатности, ненужному любопытству. Но папа уходил на тот свет, поэтому я ответила: «У меня проблема, Володя полностью здоров». Отец прищурился: «Не ври, дочка. Оба вы в норме. Просто у зятя страсти к тебе нет, огонь в глазах не горит. Вы хоть спите вместе? Или он супружеские обязанности не выполняет?».

Это было уже слишком. К счастью, именно в эту минуту в палату вошла медсестра, а я в коридор выскочила. Понимаете, папа угодил в точку. Дети у нас получались, я забеременела почти сразу после свадьбы, но мы с Володей тогда приняли решение подождать, хотели пожить для себя. Если уж совсем откровенно, муж наследников не хотел, говорил: «Как только ребенок появится, любовь умрет. Ты уйдешь в пеленки, забудешь про меня, так всегда бывает». А я от природы не чадолюбива. Моя лучшая подруга родила первого в девятнадцать, потом еще двоих подряд. Насмотрелась я на ее житье-бытье: готовка-стирка-уборка, школа-уроки, детские болезни бесконечные. Нет, мне таких радостей не хотелось. И наш брак основывался не на страстном сексе, а на духовном единстве. Нас объединяли общие интересы, любовь к классической музыке-балету. Мы часто ходили на концерты, на спектакли, даже цирк подчас посещали, хотя это, конечно, не высокое искусство. Разве такое позволит себе пара, обремененная детьми? А секс… Володя считал, что он отнимает энергетику, губит сердечно-сосудистую систему, а я не настаивала, всегда больше всего ценила душу, а не тело. Мы и в еде умеренность соблюдали, и в питье, и квартира осталась прежней, всего один раз, перед тем как сюда после смерти отца въехали, ремонт сделали и более с покраской стен-потолков не связывались. Мы жили очень и очень счастливо, только для себя. Могли принимать смелые решения, не думая о детях. Вы же знаете, какой успех пришел к мужу в Америке?

– Нет, – смущенно ответила я.

– Неужели? – всплеснула руками хозяйка квартиры. – Володей заинтересовались в Голливуде. Его пригласили на съемки, предложили работу в США. И мы согласились. Имея детей, это было бы невозможно, с малышами с места не сдвинешься. В Голливуде муж стал лучшим! Активно снимался, мы купили дом. Жили роскошно. Но режиссеры из России не отставали, супруга позвали на главную роль в культовый сериал «Домоуправ». Вова думал, что дело на один сезон, заработает денег, и все. Но проект растянулся на годы. Мой бедный супруг жил в самолете, мотался туда-сюда, у меня аэрофобия, я не могла его сопровождать. В Москве Володя жил на съемной квартире, в ужасной халупе, эту мы сдавали. Ему было некомфортно, тяжело. И в конце концов мы вернулись домой, бросили море американских фанатов ради российских зрителей…

Я молча слушала, как вдова повествует о невероятной славе Сачкова за океаном. Все понятно. Владимир Николаевич решил, что станет звездой Голливуда, эмигрировал в США, но потом понял: в Америке он карьеры не сделает. Зачем соглашаться на роль в российском сериале, если тебе на «Юниверсал» предложения сыплются. И фраза Любы «Хотел денег заработать» свидетельствует о том, что финансы семьи пели романсы. Сачкову очень повезло, но не с Голливудом, а с сериалом «Домоуправ». Конечно, вдова никогда не признается, что они с мужем за океаном оказались никому не нужны, но я знаю, что российским артистам редко везет за границей, им в основном достаются роли русских бандитов.

– Давно вы вернулись? – остановила я хозяйку.

– В прошлом году, – уточнила она, – но мы никогда не теряли связи с родиной, жили в США, но Вова постоянно летал в Москву на съемки, во многих фильмах участие принимал, некоторым режиссерам отказывал из-за занятости в Голливуде. А потом муж прыгнул под поезд. Вера Лазарева заставила его с собой покончить.

Глава 11.

– И как ей это удалось? – осторожно осведомилась я.

Сачкова прикрыла лицо ладонью:

– Незадолго до смерти Вовы мы с ним вернулись домой около полуночи. Ходили в католический собор на Красной Пресне, там давали концерт для органа с флейтой. Потрясающе! Подъезд у нас открыт, заруливай кому не лень, лампочки еле светят. Мы двинулись к лестнице, и вдруг из-за лифта вышло странное существо с длинным хвостом, рост у него оказался примерно мой. Я сильно испугалась, а кто бы не струсил, увидев, что на него надвигается идущая на задних лапах гигантская кошка. Я от неожиданности ее за настоящее животное приняла, но очень быстро сообразила: нет, это женщина, у нее на лице маска кошки, закрывавшая все от лба до подбородка, а вот волосы торчали наружу. Немыслимые кудри, рыжие, горели огнем, их было невероятно много, копна, нет – стог! Девица в маскарадном костюме вдруг запела: «Я, кошка Василиса, правду знаю. Я, кошка Василиса, правду сообщу. Вспомни кошку Василису! Правда, правда, правда-а-а! Хочешь узнать то, что знаю я? Хочешь прочитать то, что знаю я? Хочешь, чтобы все это узнали? Вспомни кошку Василису». Я оторопела, не понимая, что происходит. Да еще от бабы несло какими-то въедливыми духами. Навязчивый аромат, он мне прямо весь нос забил. Володя здорово растерялся. А кошка ему конверт протянула. Мы так ошарашены были, что и сказать ничего не успели. Володя машинально послание взял, а Василиса эта шмыг! И на улицу. Володя опомнился первым.

– Во дают! Чего только ради рекламы не сделают.

– Она какой-то фирмой нанята, – догадалась я, – листовки раздает. Мир сошел с ума. Вчера я видела на МКАДе инопланетянина, который предлагал купить ершики для бутылок. Стоит зеленый человек, весь кухонной утварью обвешан. Сюр! Выбрось дрянь, что кошка тебе всучила.

– Дома выкину, – сказал Володя, – не хочу в подъезде мусорить.

Через два дня мужу предложили очередную роль в телесериале, он начал работать, был очень увлечен и… прыгнул в сентябре под поезд.

Любовь Павловна встала, открыла резной секретер, достала оттуда несколько листков и протянула мне:

– Читайте. Вслух.

Я начала озвучивать текст, написанный аккуратным разборчивым почерком:

– «Дорогая Любанечка! Прости за то, что я совершил, но, поверь, альтернативы нет. Этим поступком я уберег тебя от большого позора. Не спрашивай какого, просто знай: я ухожу из жизни не потому, что болен, устал, пал духом или разлюбил тебя. Нет. Меня заставили это сделать. Мы с тобой прожили много счастливых лет, помни о них и не плачь обо мне. Может быть, когда-нибудь моя тайна вылезет на свет, но что бы и кто тебе ни говорил, не верь и знай: я всегда любил тебя. Только тебя. Одну тебя. Просто некоторые желания сильнее человека. Если к тебе вскоре после моей кончины обратится женщина по имени Вера Лазарева, начнет говорить глупости, требовать денег, гони ее вон. Это она «кошка Василиса», она передала мне в подъезде письмо. Она меня давно преследовала. Сяду в кафе, глядь, а она в одежде официантки по залу ходит; припарковал машину на стоянке – ко мне эта мерзавка в форме сотрудницы ДПС спешит; заглянул в клинику – и кто там в халате медсестры в холле маячит? А уж когда негодяйка появилась перед нами в костюме кошки! Кошка Василиса! Господи! Это меня доконало! Я совершил ошибку, давал ей денег, наивно думал, будто кошмар закончится, но он длился, длился, длился. Не спрашивай, как я узнал, что она Вера Петровна Лазарева. Поверь, эта дрянь никогда бы меня не отпустила. Она хотела сожрать все мои деньги и выставить потом на позор. И я решил уйти. После моей смерти все будет хорошо. Я любил только тебя! В кармане моего пиджака обнаружат стандартную записку самоубийцы. Никому не показывай это письмо. Уничтожь его. Зачем я его составил? Зная тебя, понимаю, что ты, узнав о суициде, начнешь винить себя в произошедшем, мучиться от неопределенности, не зная, почему муж поступил подобным образом. Я говорю: любимая Любанечка, бесконечна моя благодарность тебе за счастливые годы вместе! Я любил только тебя! Ты ни в чем не виновата. Пойми меня и прости. Любашечка, ты еще молода. Вот тебе мой последний совет: продай квартиру, драгоценности, которые достались от мамы, купи домик в Испании и уезжай отсюда побыстрей. Мы с тобой мечтали на старости лет поселиться в стране Дон Кихота. Осуществи наши планы. Тогда я буду спокоен, потому что там Вера Лазарева мою Любашечку не тронет. Милая, помни, она мерзавка, негодяйка, убийца, она мрак, она смерть. Я любил только тебя, одну тебя. Володя».

– Вот такое послание, – мрачно произнесла Любовь Павловна, – упало, как топор на голову. Я чуть с ума не сошла, попросила соседа, он компьютерщик, очень милый человек: «Сделайте одолжение, помогите мне найти Веру Лазареву, ничего про нее не знаю, только имя и фамилию. Она вроде работает журналисткой».

Алеша на следующий день сказал:

«В Москве есть две Веры Лазаревы. Может, их больше, но официально зарегистрированы две. Одной четыре года, это определенно не та, что вам нужна. А другая не имеет ни малейшего отношения к прессе, она медсестра, работала в разных местах, сейчас служит в агентстве «Светатур», живет в центре города, вот адреса квартиры и офиса.

У меня в голове прямо помутилось. Я, недолго думая, бросилась к кошке домой. Дверь никто не открыл, мне стало понятно, что дрянь на работе, вот я и ринулась туда. Представляю, что вы думаете.

Я пожала плечами:

– Человек в состоянии стресса может вести себя неадекватно. Вера Лазарева не такое уж редкое сочетание имени и фамилии. И ваш сосед прав: если официально зарегистрированных двое, то нелегалов-то, возможно, больше. Я понимаю, что вы сильно нервничали, держали в голове лишь одну мысль: отомстить Вере и поэтому, потеряв способность рассуждать здраво, бросились в «Светатур». Удивляет другое: Владимир скончался два месяца назад, почему вы только сегодня поспешили к Лазаревой?

Любовь Павловна поежилась:

– Володя погиб утром. Из дома он уехал в десять тридцать. Как мне потом объяснили, муж припарковался около ближайшей станции метро, ну и… Супруг тщательно подготовился, в его кармане нашли документы: паспорт, пропуск на киностудию, кроме того, там обнаружили две записки. Одна со словами: «В моей смерти прошу никого не винить», а вторая: «Прошу позвонить Кириллову Олегу, сказать ему о самоубийстве. Пусть он предупредит мою жену. Не хочу, чтобы Любе новость сообщила полиция». Олег друг Володи, очень близкий. Кириллов мне позвонил около часа дня, спросил:

– Любаша, ты в каких краях находишься? Почему трубку домашнего телефона не снимаешь?

Я ответила:

– Я в салоне, делаю маникюр.

А мой мастер очень любит телевизор, он у нее всегда включен, в особенности Регина обожает криминальные программы. В момент нашей беседы с Олегом она переключила канал, раздалась музыка, затем мужской голос: «События Москвы. Новость часа». Кириллов вдруг закричал:

– Любаня! Немедленно выключи, сию секунду!

Я поразилась. Олег интеллигентный человек, я впервые услышала, как он повысил голос, да еще на меня. А Регина ахнула:

– Боже! Любовь Павловна! Ваш муж… погиб!!!

Я посмотрела на экран. Там какие-то парни тело в мешок упаковывают, а журналист гундит: «Сегодня утром известный артист Владимир Сачков покончил с собой, бросившись под поезд метро. В кармане покойного обнаружена записка, подтверждающая суицид…».

Регина закричала:

– Любовь Павловна! Только не волнуйтесь.

И тут мне на темечко словно молоток упал. Бах! Больше ничего не помню. Очнулась я в больнице. Инсульт. Слава богу, такой, после которого восстанавливаются полностью. Хотя… может, лучше бы мне умереть сразу. Как без Володи жить? Олег, правда, очень помогает, в больницу приезжал. В понедельник меня домой доставил, сказал:

– Уж извини, похозяйничал я тут без тебя, квартиру убрал, продукты купил, обед сварил, боюсь, порядок твой нарушил, впервые был в гостях у вас, не знал, где что лежит.

Это правда. Он раньше к нам не приезжал, они с Вовой на рыбалку катались. Я Олега отлично знаю, по телефону с ним часто говорила, а вот лично до трагедии не видела. Володя не приглашал никого домой, они с Кирилловым на нейтральной территории пересекались. Может, вам это странно, но Вова людей близко не подпускал, даже Олега в семью не звал. Я Кириллова поблагодарила:

– Езжай к себе, постараюсь жить дальше.

Олег ушел, приказал звонить, если что, а я приняла душ, легла в кровать, взяла новую книгу Смоляковой – она меня всегда успокаивает, – начала читать, увлеклась и вдруг вспомнила про пастилки. Я на ночь ем фруктовые конфеты. Коробочка с ними была в тумбочке. Понимаете, это мой ритуал: почитать Миладу и съесть несколько «подушечек», я ему никогда не изменяю. Муж надо мной посмеивался, называл сладкоежкой и детективоманкой. Открыла я первый ящик, а под жестянкой с пастилками конверт.

Любовь Павловна закрыла глаза:

– Володя специально там письмо спрятал, не хотел, чтобы оно на виду было, знал, что я непременно перед сном полезу в тумбочку. Кроме конфет, там еще слабительное лежит. Если не в день беды, но потом-то я непременно открою ящик. Володя же не предполагал, что меня инсульт в салоне свалит и я окажусь дома спустя длительное время. Родственников у меня нет, домработницы тоже. Кириллов в квартиру заходил, вещи мне в клинику привозил, но Олег интеллигентный человек, он никогда не станет по ящикам без разрешения шарить, взял в ванной халат, косметику и ушел. Все лекарства, включая слабительное, мне в больнице давали. Письмо попало к адресату далеко не сразу. Вы правы, мне не следовало очертя голову нестись в «Светатур». Я поступила донельзя глупо. Володя бы меня отругал.

Сачкова тихо заплакала.

Глава 12.

Мне стало очень жаль вдову.

– Любовь Павловна, если Вера на самом деле подтолкнула Владимира Николаевича к суициду, я сделаю все возможное, чтобы она понесла наказание. Но дайте честное слово, что больше не станете искать встречи с Лазаревой. Это опасно и бессмысленно. Если Вера преступница, она, увидев вас, воскликнет: «Господи! Сожалею о вашей потере, но никогда не общалась с господином Сачковым. Любила его, как актера, но и только. Кто-то ввел вашего мужа в заблуждение, назвался мною». И все. Какие у вас есть доказательства того, что именно Лазарева, нарядившись кошкой Василисой, настигла вас в подъезде?

– Никаких, – всхлипнула Сачкова, – лишь письмо Вовы.

– Задумав уйти из жизни, люди сильно нервничают, – вздохнула я, – любой адвокат, нанятый Верой, это скажет. Назовет Владимира не совсем адекватным. Давайте договоримся: вы будете нам помогать, но самостоятельно более ничего предпринимать не станете. Хорошо? Лучше вам идти рука об руку с профессионалами с опытом и возможностями, которых нет у обычного человека. Для начала вот вам первое задание: позвоните Олегу Кириллову и попросите его встретиться с начальником особой бригады Татьяной Сергеевой. Как можно быстрее.

– Да, да, да, – закивала хозяйка квартиры, – конечно, прямо сейчас позвоню. Но Олег работает с пациентами; если у него в кабинете человек, то мобильный его отключен. Он психотерапевт.

– Не страшно, – улыбнулась я, протягивая Сачковой свою визитку, – здесь номер моего телефона, он всегда включен. Как только переговорите с приятелем, сообщите мне. Ладно?

– В ту же секунду, – заверила собеседница. – Танечка, наверное, нужно приехать в «Светатур», извиниться перед вашей коллегой, которой я помешала работать?

– Любовь Павловна, мы же договорились, что вы не предпринимаете никаких шагов, – терпеливо повторила я, – забудьте про турагентство. Разрешите сделать снимок письма Владимира Николаевича?

– А он не попадет в прессу? – забеспокоилась Любовь.

– Исключено, – отрезала я, – из нашего офиса даже муравей не уползет.

– Ладно, – после небольшого колебания согласилась вдова, – но оригинал не отдам. Ох! Я вас даже чаем не угостила. Или кофейку хотите? Есть прекрасное печенье.

– Спасибо, – остановила я засуетившуюся хозяйку, – я приглашена сегодня в гости к одной даме, говорят, она замечательная кулинарка. Обещан омлет Ньютона. Я его никогда не пробовала, не хочется аппетит перебивать.

– Омлет Ньютона? – удивилась Сачкова. – Неужели?

– Вы знаете это блюдо? – улыбнулась я.

– Да, но полагала, что это изобретение матери моей одноклассницы, – пояснила Любовь Павловна. – В детстве я дружила с Раей Красновой, ее отец был то ли математиком, то ли физиком. Мама Раечки делала блюдо из яиц, оно печется в специальной форме, получается размером с кулич, очень высокое. Вкусно невероятно. Там всякие специи и сыр. Я обожала его. Даже сама пыталась омлет готовить, но ничего не получалось. Не имела нужной посуды, ну и неаккуратно отмеряла ингредиенты. Жаль, рецепт не записала. Один раз спросила у Раи: «Почему он называется омлет Ньютона?» Та ответила: «Его папа так назвал, потому что на него земное притяжение не действует, не опадает он!» Последние слова неправда. Алевтина Сергеевна очень сердилась, если кто задерживался и за стол не сразу садился, выговаривала: «Я старалась, готовила, а ты нога за ногу бредешь. Теперь вместо вкусного омлетика получаешь малосъедобный блин». Вы не опаздывайте в гости: если там действительно подать омлет собрались, надо сесть за стол вместе со всеми. Удивительно, что кто-то готовит, как мама Раечки. Танечка, вы замужем?

– Нет, – ответила я.

По лицу Любови Павловны пробежала улыбка.

– Уж не на смотрины ли вас позвали? Молодой человек решил познакомить вас со своей семьей?

– Не совсем так, – поддержала я пустую беседу, – действительно иду впервые на встречу с матерью моего шефа, но у нас рабочее свидание.

Сачкова прищурилась:

– Служебные дела решают в офисе. Вы нравитесь начальнику как женщина, вот он и нашел повод подчиненную к себе зазвать. А любящая мать решила расстараться ради сына, подать свое коронное блюдо.

Я встала:

– У нас с боссом нет личных отношений. Ну, мне пора, я жду звонка.

– Танечка, – остановила меня Любовь Павловна, – разрешите дать вам чисто женские советы? Вы красивы, брючки и пуловер хорошо сидят на вашей фигуре. Но, думаю, родительница вашего начальника немолода. У пожилых дам свои заморочки, увидит гостью в простой одежде, без укладки-макияжа и решит, что вы проявили к ней неуважение.

– Сейчас в джинсах можно явиться даже на вечерний прием, – возразила я.

– Вероятно, – не сдалась Любовь Павловна, – но люди элегантного возраста не очень хорошо относятся к изделиям из денима. Наденьте красивое платье, у вас чудесный бюст, так покажите его, не вульгарно, но пусть будет маленькое декольте. На шею украшение, на талию поясок. Укладка, пудра, румяна. Зайдите в салон, вам сделают макияж, преподнесите себя в выгодном свете. Даже если с шефом ничего нет и встреча на самом деле служебная, она проходит у него дома вечером, это позволяет появиться при полном параде. Пусть начальник поймет: вы не только умны, но еще и красивы. Это никогда не помешает, к интересным женщинам мужчины относятся иначе, чем к дурнушкам. Поверьте, это так. И вы дадите понять матери босса, что уважаете ее, принарядились ради нее. Танюша, мы с вами, похоже, одного возраста, но я вас по-женски хитрее, воспользуйтесь моими советами.

Я слегка растерялась:

– Платье с декольте я не ношу, пояс на талии тоже. В моем гардеробе в основном брюки, рубашки, пуловеры, футболки. А вот обуви много, я обожаю покупать новые туфли, есть и лодочки с каблуками, но надеваю их редко.

– У вас совсем нет ни юбок, ни красивых блузок? – удивилась вдова. – Когда вам надо быть у начальника?

– В восемь, – уточнила я.

– Времени вагон, – обрадовалась Любовь Павловна. – Ну-ка запишите телефон моего мастера, его зовут Дима. Он работает в салоне на Остоженке, в самом центре.

– Надо же, – улыбнулась я, – шеф живет в переулке, который выходит на эту улицу.

– Это судьба! – обрадовалась Сачкова. – И я подскажу, где купить новое платье. Неподалеку от моего дома расположен торговый центр «Виноград», ступайте в магазин «Ротонда», спросите Аню Круглову. Она вам подберет замечательный комплект и сделает скидку. Сейчас ей позвоню, скажете, Любовь Павловна меня прислала. Диме велю вас в восемнадцать тридцать ждать. Спокойно, без спешки сделаете укладку, макияж. Платье привезите в салон, там и наденете.

– Спасибо, – пробормотала я, – как-то не подумала, что необходимо принарядиться, а сейчас поняла: вы правы. Но мне неудобно, я доставила вам столько хлопот.

– Ерунда, – отмахнулась Люба, – всего-то пару звонков сделать. И цветы! Обязательно прихватите букет. Некоторые девушки приносят потенциальным свекровям шоколадные конфеты, но это ошибка. У пожилых дам проблемы со здоровьем, возможно, диабет. И когда им суют обычное ассорти, они сразу понимают: гостья зарулила в ближайший супермаркет, схватила первую попавшуюся под руку коробку. Спору нет, сладости дарить можно, но оригинальные, например, заказать на фабрике набор шоколадок с фото любимой собаки свекрови. Вот это да! Такое оценят по достоинству. Говорите, мать начальника кулинарка?

Я кивнула.

– Чудесно! – обрадовалась Любовь Павловна. – Рядом с салоном находится цветочный магазин. Звякну Леночке, его хозяйке, она уникальный флорист! Соберет для пожилой дамы авторский букет на тему кухни. Как зовут женщину?

– Ирина Леонидовна, но она не любит это имя и отчество, ей приятно, когда к ней обращаются «Рина» или «Ирика», – ответила я. – Вы просто добрая волшебница, решаете все проблемы в секунду.

Любовь Павловна прислонилась к стене:

– Владимир звал меня «Фея Всеумеющая». Идите, Танюша, я уверена, что вы подружитесь с пожилой дамой. Ой, чуть не забыла! Перед тем как есть омлет Ньютона, проткните его острым ножом посередине, если вилкой ткнете, он может разлететься на кусочки.

Глава 13.

– Вам очень пойдет голубое, – застрекотала хорошенькая Анечка, внося в кабинку гору вешалок, – но на всякий случай я прихватила еще розовое. Оранжевое не советую, оно перетянет внимание на себя, все станут на платье пялиться, никто лица вашего не заметит. Цветы, полоски, клетку не надо, рекомендую поиграть с аксессуарами. У вас есть красные туфли? На каблуке?

– Да, – кивнула я.

– А пояс к ним?

– Нет, не люблю подчеркивать талию, – призналась я.

– Зря, – щелкнула языком Аня, – у вас она тонкая и грудь роскошная. Мне бы такую.

– Бюст идет в комплекте с попой, – вздохнула я, – вторая часть набора вам не понравится.

Аня сняла с вешалки голубое платье.

– Мой парень фитнес-тренер, он любит повторять: «В организме человека две главные мышцы: миокард и ягодичная. Пока они хорошо работают, все прекрасно. Если одна скукожится, жди беды». И бразильская попка убивает мужиков наповал.

– Но у меня-то простая московская толстая задница, – заметила я, натягивая платье. – Ой, оно мне мало.

– Нет, – возразила Аня, – прекрасно сидит по фигуре.

– Надо на размер больше, – закапризничала я, – талия в обтяг, грудь тоже, и руки поднять не могу.

– В гости собралась? – уточнила Аня.

– Да.

– Вас там заставят занавески вешать?

– Наверное, нет, – улыбнулась я.

– Зачем тогда руки к потолку тянуть? – спросила Аня. – На вас модель пин-ап. Верхняя часть обтягивает фигуру, нижняя имеет широкую юбку. Фасон подчеркивает достоинства, камуфлирует то, что вы считаете недостатком. Хотя, на мой взгляд, попа у вас супер.

– Декольте слишком глубокое, – смутилась я.

– Не видели вы на самом деле больших вырезов, – заспорила Аня, – у некоторых пупок на обозрение торчит. Постойте смирно. Застегну поясок, на шею вот это ожерелье наденем. Туфельки по цвету не подходят, но каблук и форма носа правильная. Ну как?

Я уставилась в зеркало. Непривычно, но Анна права: я выгляжу стройнее, чем обычно, и, оказывается, у меня тонкая талия. Бюст, правда, мне категорически не нравится, он большой, но раз уж вырос, придется его носить.

– Некоторые идут на операцию, импланты вшивают, а вам задаром такая красота досталась, – вздохнула Аня. – И колье сюда идеально подходит, неброское, элегантное. Бижутерия сейчас на пике моды.

– Ань, – закричал из зала мужской голос, – где ты застряла? Киллер тут.

– Простите, – пробормотала девушка и выскочила из кабинки.

А я, встревоженная словом «киллер», последовала за ней и увидела у прилавка парня лет тридцати с ярко-зеленой коробкой в руках.

– Держи, – сказал он, протягивая Ане упаковку, – с трудом достал. Их поставлять перестали. Тебе повезло, успела киллер купить.

Я поняла, что речь идет о каком-то устройстве, и перевела дух. Танюша, профессия может деформировать сознание человека, держи себя в руках и думай. И навряд ли убийца, войдя в магазин, громко заявит о своем появлении криком «киллер тут».

– Вау! – воскликнул посетитель. – Какие у тебя клиентки шикарные. Девушка, вы что вечером делаете? Не хотите в кино сходить?

Аня достала из-под прилавка кошелек.

– Костя, прекрати. Спасибо тебе за убийцу тараканов, а теперь уходи.

– Убийца тараканов? – переспросила я, тут же вспомнив наглого прусака, разгуливавшего утром по моей кухне.

– Замучили прямо, – пожаловалась Аня, – я живу на втором этаже, под моей квартирой супермаркет. Чего только ни делала, дезинфекторов вызывала, а толку ноль. Совсем отчаялась от насекомых избавиться, и тут подруга посоветовала купить «Киллер Бум».

Аня быстро открыла коробку и вытащила оттуда нечто смахивающее на тройник.

– Вставляешь в розетку, и все таракашки удрапывают за сутки, – вступил в разговор парень, – крутая фенька.

– Спасибо, Костик, – поблагодарила Аня, отдавая парню тысячу рублей. – Этот прибор все хвалят, для домашних животных он не вреден, ничем не пахнет, работает вечно и недорогой.

– Супервещь, – кивнул Костя, – жаль, ее больше к нам поставлять не станут.

– Почему? – удивилась Аня.

Парень пожал плечами:

– Политика. Как с кем поругаются, мигом товарам из этой страны красный свет. Чего только не запрещали: вино, творог, окорочка, конфеты, обогреватели, одеяла-подушки… Запретят ввоз и орут: «Из-за угрозы здоровью граждан меры приняты». А потом, упс, помирятся, и опять творогом и прочим прилавки полны. Чего, теперь снова оно полезным стало? Анекдот! Политика такая. Теперь до «Киллера» добралась. Я успел подсуетиться, схватил последнюю партию, сто штук. За три дня ушла, осталась пара приборов в багажнике. Вы не хотите взять?

Последний вопрос адресовался мне.

– Пока единственного прусака видела, – протянула я.

– Значит, рядом его братья расположились, – деловито пояснил Костя, – гад один не живет. Лучше с насекомыми разобраться, пока они в армию не расплодились.

– Точно, – вздохнула Аня.

Я вынула из кошелька деньги.

– Сейчас принесу, – пообещал Константин и ушел.

– Берите платье, – насела на меня продавщица. – Видели, как Костя среагировал, едва вы из кабинки вышли? Сразу клеиться начал.

– Узковато оно, – засомневалась я.

– Сядьте, – велела девушка.

Я опустилась на стул.

– Удобно? – прищурилась Анна.

– Вполне.

– Значит, размер ваш.

– В груди тесно, – колебалась я, – вдыхаю полной грудью, и сразу ткань натягивается.

– Просто вы привыкли в чехле от рояля разгуливать, чтобы везде висел, – скривилась Аня, – прячете свою красоту в мешок. Не размахивайте руками, не делайте глубоких вдохов, и все будет о’кей.

– Если наклоняюсь, то бюст вываливается наружу, – не успокаивалась я.

– Вовсе нет, – терпеливо возразила Круглова, – просто видно, какая вы аппетитная.

– Но видно то, что я не хочу демонстрировать, – продолжала я.

Аня взяла с полки коробочку.

– Вот. Двусторонний одежный скотч. Приклеиваете кусочек к ткани, затем к телу. Стоит насмерть, им все женщины пользуются.

– Не слышала о таком, – удивилась я.

– Когда в последний раз покупали платье с декольте?

– Никогда, – призналась я.

– Вот поэтому и не знаете, – засмеялась Аня.

* * *

В девятнадцать пятьдесят я, держа в руках пудовый букет, позвонила в дверь и, понимая, что меня сейчас разглядывают на экране домофона, широко заулыбалась.

– Вы к кому? – раздался из динамика голос Ивана. – Представьтесь.

Вопрос меня удивил, но, вероятно, задавать его даже тем, кого прекрасно знают, велит Ирина Леонидовна.

– Таня Сергеева, – громко сказала я.

Дверь распахнулась, на пороге возник шеф.

– Это ты? Не узнал тебя сначала.

Я улыбнулась:

– Привык видеть меня в офисной одежде?

– Ну да, – пробормотал Иван, – очень красивое платье, тебе идет.

Я смутилась:

– Ничего особенного.

– Вы Танечка? – произнес за спиной шефа приятный женский голос.

Босс сделал шаг в сторону, и я увидела пожилую даму с приветливой улыбкой на лице. На Ирине Леонидовне красовался нежно-зеленый костюм с коротким жакетом, на шее сверкало не очень длинное жемчужное ожерелье, в ушах серьги в пару к нему, на ногах лаковые туфельки. Седые волосы Ирины Леонидовны были уложены, как у английской королевы. Мать шефа вообще оказалась похожей на монархиню Великобритании: рост, манера одеваться, прическа – все делало ее почти клоном Елизаветы.

Мысленно благодаря Любовь Павловну, отсоветовавшую мне идти в гости в джинсах, я протянула хозяйке дома букет со словами:

– Очень рада знакомству.

Ирина Леонидовна всплеснула руками:

– Какая красота! Ваня, посмотри, композиция сделана из овощей! Ничего подобного я ранее не видела.

Я откашлялась:

– Иван Никифорович как-то вскользь упомянул, что вы увлекаетесь кулинарией, поэтому я сделала тематический букет. В нем цветы из моркови, свеклы и репы. Они символизируют здоровое питание, в центре семь разноцветных лилий, которые принесут вам полнейшее благополучие, а бордюр выполнен из декоративного укропа и петрушки. А вот тут прикреплена небольшая коробочка конфет, в ней открытка от предсказателя будущего. Я не знаю, что там написано, но думаю: самые хорошие пожелания.

Ирина Леонидовна взяла подарок, чихнула, посмотрела на меня со слезами на глазах и сдавленным голосом произнесла:

– Спасибо. Никто никогда не дарил мне тематических, специально собранных для меня композиций. Очень тронута, пойду поставлю эту красоту в вазу. Ваня, веди Танюшу в столовую.

Мы с шефом пошли по длинным коридорам, куда выходило множество дверей.

– Кажется, твоей маме понравились овощные цветы, – начала я светскую беседу, – она даже прослезилась.

– М-да, – протянул босс, – мама ценит внимание, ей по сердцу, что ты не схватила три чахлых цветочка у метро, а придумала оригинальный букет.

Я опять мысленно похвалила Любовь Павловну.

– Слушай, что у тебя на голове? – спросил босс.

– Праздничная прическа от лучшего стилиста Москвы, – радостно пояснила я, – тоже тематическая, называется: «Приятный вечер с друзьями». Тебе не нравится?

– Очаровательно, – воскликнул шеф, вводя меня в большую комнату, – сначала я подумал, что ты в парике. Всегда удивлялся, как из волос можно соорудить целый замок?

– Дима мастер, – пояснила я, – в особенности ему удаются парадные прически.

– М-да! – крякнул босс. – А чего там справа и слева торчит? Вроде игрушки… О-о-о-о! С одной стороны собака, с другой кошка!

Я вновь вспомнила добрым словом Сачкову, отправившую меня к Дмитрию. Стилист оказался волшебником, и мне понятно удивление Ивана, сама разинула рот, когда увидела свое отражение в зеркале. Дима причесывал меня и накладывал макияж в комнате, где не было зеркал. Полюбоваться собой я смогла лишь после того, как Света, личная секретарша модного парикмахера, помогла мне аккуратно надеть платье и подвела к большому, от пола до потолка, зеркалу. Сначала я не поняла, что это за женщина стоит напротив. У незнакомки были огромные глаза, окруженные длинными, загнутыми вверх ресницами, нежный румянец, фарфоровая кожа, алый рот, а ее забранные вверх волосы блестели, словно мех сытой нутрии. Но потом я увидела голубое платье, свои красные туфли, сумочку и ахнула.

– Это я? Как Диме удалось сотворить со мной такое?

Светлана начала загибать пальцы.

– Он гений. Пользуется лучшими средствами, которые способны закрепить пряди в парадную укладку. Накладные ресницы, несмываемые румяна-чернила…

– Ну как? – спросил стилист, возникая за моим плечом.

– Потрясающе, – выдохнула я.

– Это вам небольшой подарочек от меня, – пропел он, вынимая из коробки длинную булавку, на одном конце которой была фигурка болонки. – Прическа называется «Приятный вечер с друзьями», поэтому, по логике, справа у нас появится собачка, а слева…

Дима взял вторую булавку.

– Кошечка. Животные – наши лучшие друзья. Я привез украшения вчера из Лондона, ни у кого в Москве пока таких нет. Пины[2] многоразовые. Перед сном вынете их и можете потом снова втыкать. Душенька, сегодня на тусовке с этими бижу вы станете центром внимания, к вам ринется вся пресса. Надо лишь подождать, пока раздастся стук или хлопок. Желаю отлично провести время, приходите почаще, вы очень красивая женщина, стоит лишь поработать над созданием достойного образа, и все мужчины будут вашими.

Я не поняла фразу про стук и хлопок, но не стала уточнять, что Дима имел в виду. Ну и конечно, не сообщила стилисту, что моя тусовка будет состоять из Ирины Леонидовны и Ивана Никифоровича, журналистов в компании не ждут. Но Дима-то оказался прав! Украшения заинтересовали босса.

– Животные – наши лучшие друзья, – повторила я фразу модного парикмахера, – приятно украсить такими булавками голову.

– Голову? – дернулся босс. – Их воткнули тебе в череп?

Мне стало смешно, даже по-настоящему умные мужчины становятся дураками, столкнувшись с миром женской красоты.

– Нет, конечно, собака и кошка прикреплены к волосам.

– Садитесь скорей, – велела Ирина Леонидовна, входя в столовую с высокой емкостью в руках, – не хочу, чтобы омлет Ньютона опал. Танюша, ваша тарелка слева.

Глава 14.

Я уселась на указанное место и растерялась. Не надо считать меня невоспитанной особой, которая всю жизнь ест на газете неочищенную селедку. Я умею пользоваться столовыми приборами, знаю, что рыбу режут особым ножом, а суп нельзя пить из тарелки, для употребления его человечество в незапамятные времена изобрело ложки, но сейчас передо мной находились странные столовые приборы: железный крючок с деревянной ручкой и нечто, напоминающее помесь ложки с вилкой: на конце длинной ручки красовалась небольшая черпалочка, а над ней были прикреплены зубья.

Ирина водрузила принесенную кастрюльку в центр стола, провела рукой по ее бокам, кухонная утварь развались на две части. Я увидела светло-желтый высокий столб с темно-коричневой верхушкой.

Иван захлопал в ладоши:

– Мама!

– Гав-гав-гав, – пролаяла из-под стола собака.

– Ваня, тише, – велела Ирина и чихнула, – омлет может обвалиться от шума.

– Извини, не сдержался, – потер ладони шеф, – Ньютон сегодня выглядит потрясающе.

– Надеюсь, и на вкус он ничего, – протянула его мать и постучала ладонью по спинке стула.

– Гав-гав-гав, – снова донеслось из-под скатерти.

Хозяйка чихнула.

– Таня, у тебя в сумке собака? – поинтересовался Иван.

Я удивилась:

– Нет. Думала, у вас живет собачка.

– У мамы аллергия на шерсть, – пояснил Иван.

– Апчхи, – издала Ирина, – апчхи. И кто тогда лает?

Мы переглянулись.

– Телевизор! – вдруг засмеялась хозяйка. – Он на кухне включен.

Иван встал.

– Нет-нет, – возразила его мать, – сначала надо съесть омлет. Ну я-то хороша! Начала чихать даже на звук лая. Вот оно, действие психосоматики. Уши слышат гавканье, мозг командует: аллергия. И… апчхи, апчхи.

Посмеиваясь над собой, дама ловко ввинтила в верх незнакомого мне яства нечто похоже на колпачок, сделала вращательное движение, вытащила кусок омлета, быстро подхватила его лопаткой и перенесла в мою тарелку.

– Испечь «Ньютон» искусство, но разрезать его еще труднее, – отметила я, разглядывая кусок, по форме напоминающий цилиндр.

– В принципе ничего сложного, – сказала Рина, – нужен специальный нож, вот он, смахивает на гаситель. Обычным лезвием резать нельзя, омлет мигом осядет. Но блюдо непростое. Сначала «Ньютон» у меня не поднимался, затем исправно рос в духовке, но падал, когда его оттуда вытаскивали. Когда я научилась справляться и с этой проблемой, возникла новая: разрезания. Но сейчас руки действуют автоматически, попробуйте, Танечка.

Я глянула на Ивана, увидела, что шеф взял вилко-ложку, подцепил ею кусок омлета, и быстро повторила его действия. Когда металлическая конструкция очутилась во рту, я попыталась снять с нее угощение и поняла, что сделать это невозможно. При зачерпывании пористая воздушная масса легко проникла сквозь частые зубья на ложечку, но теперь омлет категорически не желал покидать «домик». Держа симбиоз двух столовых приборов во рту, я тщетно пыталась соскрести с него языком еду, но, увы и ах, успеха не достигла.

А вот Иван быстро и ловко расправлялся с содержимым своей тарелки. Ирина Леонидовна посмотрела на сына.

– Ванюша, неужели тебе удобно пользоваться лефелегабелем? Я предпочитаю хакен.

С этими словами Ирина воткнула в кусок на тарелке крючкообразную палочку, навертела на нее омлет и отправила в рот.

Из глубины памяти всплыли обрывки знаний немецкого языка, полученные троечницей Сергеевой в школе. Вроде ложка на басурманском языке – лефель, вилка – габель, а хакен – крючок. Вот какой артикль – дер, ди или дас надо перед ними ставить – не спрашивайте. Значит «лефелегабель» – это объединение ложки и вилки.

– Танечка, вам нравится? – поинтересовалась хозяйка.

Неприлично мычать в ответ, но еще хуже вытащить изо рта набитую омлетом конструкцию. Я кивнула.

– И вам тоже удобнее с лефелегабелем, – протянула Ирина. – Конечно, классический прибор, придуманный самим Ньютоном, наиболее правилен при этой трапезе. А я беру изобретенный в двадцатом веке хакен. Лень нажимать постоянно на кнопку: открой решетку, закрой решетку. Великих ругать нельзя, но Исаак явно чего-то недодумал.

Услышав слово «кнопка», я обрадовалась и начала аккуратно ощупывать пальцами ручку прибора, нашла бугорок, нажала на него… и железные прутики исчезли. Я подпрыгнула от радости, мой стул сдвинулся, и послышался громкий стук.

– Мяу-мяу-мяу, – пронзительно заныла кошка.

– Надо же, программа по телевизору еще не закончилась, – удивилась хозяйка.

Я проглотила омлет, не ощутив его вкуса, снова нажала на пупочку, прутики вернулись в исходную позицию. Ура! Лефелегабель укрощен, пользоваться им проще простого. Чик – закрыто, набираем еду, кладет ложко-вилку в рот, опять давим на кнопочку…

Иван начал наливать матери в бокал минеральную воду и случайно задел его горлышком.

– Дзынь, – громко пропел хрусталь.

– Гав-гав-гав. Мяу-мяу-мяу, – хором взвыли животные.

– Апчхи! – на сей раз не деликатно, а оглушительно громко чихнула Ирина. – Апчхи!

Я вздрогнула от резкого звука и от неожиданности отпустила кнопочку. Железные прутики незамедлительно выскочили из пазов и воткнулись мне в язык. От резкой боли я снова подскочила на стуле, ножки его издали стук.

– Мяу-мяу-мяу, гав-гав-гав…

– Апчхи, апчхи, – отреагировала Ирина.

Иван Никифорович встал:

– Пойду выключу телик.

– Ох! Пирог с лимоном! – засуетилась хозяйка. – Совсем про него забыла. Танюша, разрешите вас на секундочку одну оставить?

Я, безуспешно нажимая на пупочку, судорожно кивала.

Ирина Леонидовна взяла пустую форму из-под омлета и сложила ее. Раздался звук «трик-трак».

– Гав-гав-гав, мяу-мяу-мяу, – пропел дуэт.

– Апчхи-апчхи-апчхи, – вторила им мать босса, покидая столовую.

Едва Ирина Леонидовна исчезла в коридоре, как я схватила со стола салфетку, сгребла ею с тарелки недоеденный омлет, тщательно завернула его, запихнула в свою сумку и начала вертеть ручку ложко-вилки, одновременно давя на кнопку. Минуты бежали, вот-вот должны были вернуться Иван с Ириной, но хваткая конструкция не собиралась отпускать мой несчастный язык. Дойдя почти до отчаянья, я что есть силы крутанула длинную палочку, на которой держалась черпалка. Послышался тихий щелчок, капкан разжался.

Не веря своему счастью, я положила прибор на стол, пошевелила языком, тихо взвизгнула, вытащила из сумочки маленькое зеркальце, изучила масштаб повреждения и тихо сказала:

– Ля-ля-ля.

Из груди вырвался вздох облегчения. Все не так плохо, как казалось. Мой язык похож на дуршлаг, но крови почему-то нет, говорить я способна. Правда, им не очень приятно шевелить, но это ерунда. Я убрала зеркальце и увидела положенную на скатерть ложко-вилку. Ее ручка была сломана, верхняя часть соединилась с нижней.

– А вот и лимонник, – весело произнесла из коридора Ирина Леонидовна.

Прежде чем я решила, как поступить, рука схватила лефелегабель и запихнула в сумку.

– Еще никто не ушел из моего дома, не съев пару кусков моего фирменного пирога, – объявила Рина, водружая в центр стола блюдо с выпечкой.

– Телевизор работал, но там шел документальный фильм об архивах, – сказал шеф, возвращаясь в столовую.

– Наверное, передача о животных успела закончиться, пока ты по коридорам ходил, – улыбнулась мать. – Танюша, вам чай покрепче?

– Да, спасибо, – ответила я, ощущая, как при каждом движении языка в него вонзается легион острых иголочек.

– Ну-ка, попробуйте, – попросила Рина, подавая мне тарелку с десертом. – Теста почти нет, одна начинка.

Я с подозрением покосилась на чайную ложку, с облегчением удостоверилась, что она самая обычная, и со спокойной душой положила в рот порцию пирога. Язык немилосердно защипало. Вы когда-нибудь намазывали на свежую ссадину теплую массу, состоящую из тертого лимона и небольшого количества сахара? Нет? Вот и не пробуйте, вам не понравится. Я схватила чашку и попыталась потушить полыхающий во рту пожар чаем. Стало еще хуже.

– Варенье! – спохватилась хозяйка. – Ах я, голова садовая. Сейчас открою баночку.

Мать шефа убежала.

– Ты какая-то грустная, – заволновался Иван, – не нравится ужин? Не любишь омлет?

Я постаралась изобразить на лице безграничный восторг.

– Еда потрясающая.

Язык свело судорогой, пришлось замолчать. Вот уж не думала, что сей орган может скрутить, как икроножную мышцу.

Босс расцвел в улыбке:

– Мама гениально готовит. Она постоянный посетитель кулинарных сайтов, отбирает самые интересные рецепты.

Я собрала в кулак всю силу воли и задала вопрос:

– Где у вас можно э… э… помыть руки?

Немного странно спрашивать про ванную в процессе ужина, но не говорить же правду: мне надо срочно прополоскать рот!

– Я тебя провожу, – пообещал шеф, повел меня по коридорам и, остановившись около створки, на которой, как во многих домах, висела табличка с изображением писающего мальчика, поинтересовался:

– Назад дорогу найдешь? Сначала налево, потом направо, затем прямо до последней двери.

Я кивнула.

– Санузел для гостей, все полотенца чистые, – объяснил начальник.

Я вошла в просторное помещение и кинулась к рукомойнику. Минут через пять после полосканий холодной водой жжение во рту прекратилось. Я перевела дух и резко опустила рычаг крана. Раздался стук.

– Гав-гав-гав, – залаяла собака.

Я насторожилась. Минуточку. Если я правильно поняла географию бесконечных апартаментов, то сейчас нахожусь довольно далеко от жилых комнат, – звук телевизора, работающего в кухне, до санузла не долетит. И, по словам Ивана, телик демонстрирует совершенно не связанный с животными фильм. Домашних питомцев в семье шефа нет. Откуда лай?

Я опять открыла верхнюю часть крана, затем закрыла ее, раздалось четкое: «тук».

– Гав-гав-гав, – немедленно залаял пес.

– Мяу-мяу-мяу, – подхватила кошка.

И только сейчас я сообразила: звук исходит от меня и идет откуда-то от моей головы. И что может тявкать и мяукать у начальницы особой бригады на макушке? А? Украшения для прически, которые стилист Дима мне подарил! Помнится, вручая их, парикмахер произнес загадочную фразу: «Станете центром внимания, к вам ринется вся пресса, надо лишь дождаться, пока раздастся стук или хлопок».

Я шлепнула рукой по мойдодыру.

– Гав-гав-гав!

– Мяу-мяу-мяу! – полетело по ванной.

Я выдернула булавки, положила «говорливую» бижутерию в сумку и пошла в столовую.

Глава 15.

Коридор показался мне бесконечным, я повернула направо, затем налево, продвинулась вперед, толкнула дверь и увидела квадратную комнату, смахивающую на кабинет Роберта.

Посреди громоздился большой полукруглый письменный стол, возле него стояло кожаное офисное кресло. Часть столешницы была сделана из стекла, под ней моргали лампочки, а слева на деревянном крыле стояла фаянсовая кружка с рисунком из сердечек и цветочков, из нее свисала ниточка с бумажным квадратиком сине-зеленого цвета. Хозяин кабинета любил побаловаться недорогим пакетированным чаем. На двух стенах мерцали мониторы. Я присмотрелась к изображениям и ощутила легкий озноб. Я вижу Троянова, он сидит около ноутбуков, сосредоточенно что-то читает и одновременно ковыряет в ухе карандашом. На другом экране мой друг Димон, компьютерщик из бригады, в которой я раньше работала, он болтает по телефону. На третьем экране пустая комната для совещаний, на четвертом Коля Малышев общается с толстой теткой в пронзительно-желтом платье. В комнате стояла тишина, звук был выключен или шел в большие наушники, которые висели на спинке кресла.

Я поежилась, повернулась и увидела Ивана. Шеф стоял на пороге и молчал.

– Перепутала коридоры, – заблеяла я, – повернула не туда. Не собиралась рыскать по вашей квартире. Случайно попала в этот кабинет. Простите.

– Разве мы на «вы»? – спросил босс.

– Нет, – пробормотала я, – давно отбросили церемонии, но… теперь…

– Что изменилось? – остановил меня Иван.

Я сделала глубокий вдох и показала на многочисленные компьютеры:

– Это командный пульт большого организма. Убедись я сейчас, что вы присматриваете за тремя вверенными вам бригадами, то не удивилась бы. Боссу необходимо быть в курсе всего происходящего. Но и Димон, и Малышев не ваши сотрудники, они служат в подразделениях, подведомственных другому начальнику. Стекло на столе является панелью управления компьютерами, Троянов о такой мечтает, он мне весь мозг проел, прося, чтобы ты… вы… выпросили у царя-батюшки подобную для него… Думаю, вы легко переключаетесь на любое помещение нашего совсем не маленького здания. А множество часов под потолком показывает разное время, и над ними написаны названия городов. Екатеринбург, Владивосток, Пермь, Петербург, Уфа, Вязьма… Полагаю, там работают филиалы нашей конторы.

– Ты, как всегда, права, – усмехнулся босс, сел в кресло и нажал пальцем на стекло. – Хочешь увидеть коллег в Питере? Вот они. Маленькое уточнение. Я не слежу постоянно за людьми, просто хочу быть в курсе событий. Или тебе интересно посмотреть на Петра Степановича?

Иван ткнул пальцем в стекло, передо мной появилось изображение второго нашего руководителя.

– Вы и есть царь-батюшка, – выпалила я, – таинственный, никому не ведомый правитель, создавший государство особых бригад. Даже Петр Степанович не в курсе, кому подчиняется, поэтому он пытался интриговать против вас, когда вы впервые появились на работе.

– Сейчас уже нет, – заметил шеф, – он понял, что глава структуры ко мне благоволит, и сменил тактику поведения. Нынче мы с Петром лучшие друзья. Он может позвонить своему начальнику, у него есть такая привилегия.

Босс улыбнулся:

– Петр Степанович знает, что я тоже имею право на общение с главным руководителем. Петя уверен, что только два человека выходят на самый верх, но на самом деле он один беседует с большим шефом по телефону. Мне, как понимаешь, звонить себе необходимости нет. Ну-ка сядь.

Я опустилась в кресло, стоящее у стены.

В голове роился вихрь вопросов.

– Задавай, – кивнул шеф, – но только один.

– Зачем вам, очень богатому человеку, судя по тому, сколько денег вкладывается в структуру, возиться со всякой грязью и мразью? – выпалила я. – Можете спокойно жить, коллекционировать произведения искусства, путешествовать. Вместо этого гоняетесь за отбросами человечества. И почему решили лично руководить несколькими бригадами? Вы же рулите всем процессом. И…

– Стоп, стоп, – засмеялся босс, – ты получила разрешение на один вопрос, задала уже два и собралась озвучить третий. Когда-нибудь я расскажу тебе историю создания нашей организации, но не сегодня, ты в гостях у мамы, она хочет попросить тебя непременно помочь Инне Валерьевне, да все стесняется. Рина крайне деликатна. А по поводу того, что я схватил вожжи и сел на место своего уволенного тезки, то тут все очень просто. Захотелось полевой работы, я опытный следователь, азартная охотничья собака. Бигль. Знаешь, бигль способен, преследуя дичь, бежать без еды и сна трое суток по любому ландшафту, он заточен на поиск и погоню. А теперь представь, что этого гончего пса посадили в гостиной у камина руководить борзыми, спаниелями, фокстерьерами. Сколько он в кресле подушку давить станет? Боюсь, недолго, живо взбесится. Вот я такой бигль.

– Вы меня не уволите? – пробормотала я.

– За что? За случайный визит в мой кабинет? – уточнил Иван. – Ну, я сам виноват. Наша с мамой квартира составлена из четырех, в ней сложно ориентироваться. Мне следовало подумать, что ты можешь заблудиться. И я не запер рабочую комнату. С какой стороны ни смотри, это я лопух, а ты ни при чем. А теперь пошли в столовую.

– Не могу больше есть, пирог в меня не влезет, – соврала я. – Ирина Леонидовна обидится, что я не слопала десерт.

Иван встал:

– Не беспокойся, мама никогда не дуется, просто скажи: «Спасибо, очень вкусно, но я наелась». И все.

– Вы уверены? – усомнилась я. – Не хочется обижать Ирину Леонидовну, она очень милая.

– Пошли, – скомандовал шеф, – сделай одолжение, перестань «выкать», мы давно на «ты». Если завтра в офисе назовешь меня по отчеству, да еще на «вы», сотрудники удивятся и начнут строить догадки, почему Сергеева вновь стала общаться с боссом официально.

– Ладно, – кивнула я, – ты прав.

Мы вернулись в столовую. Иван, еще стоя на пороге, сказал:

– Мама, я поговорил с Сергеевой, она изо всех сил постарается помочь Голиковой. Правда, Таня?

– Конечно, – заверила я.

– Спасибо вам, – поблагодарила Ирина Леонидовна, – Инна очень дорогой мне человек.

Я смутилась:

– Просто я выполняю свою работу. Уже поздно, мне пора домой, завтра рано в офис.

– Чашечку травяного напитка на дорожку, – засуетилась хозяйка дома, – всего одну.

– С удовольствием, – вежливо согласилась я и села к столу.

– Представляете, – засмеялась Ирина Леонидовна, беря заварочный чайник, – я начала составлять сервиз в посудомойку, нет одного лефелегабеля. Два на месте, третий отсутствует. Куда он подевался?

– Ерунда, купишь новый, – произнес Иван, – ты, наверное, его в мусор вместе с использованными салфетками бросила.

– Точно! – воскликнула Рина. – Водится за мной такой грешок. Скольких ложек таким образом лишилась! Можно было пошарить в мусорном ведре и найти пропажу.

– Но это не наш вариант. Дом старый, мусоропровод проведен прямо в кухню, если что выкинули, скажите вещи «прощай», – пояснил Иван, – около мойки открывается дверка. Поэтому отец не объединил столовую с кухней.

– У нас прекрасные, аккуратные соседи, – затараторила Рина, – но все равно тараканы приходят! Так их боюсь!

– Мама, они не кусаются, – улыбнулся босс, – тихие, ни в чем плохом не замечены. Комары намного хуже, но они тебя не напрягают. Все-таки женская логика загадочная вещь.

Ирина подвинула ко мне сахарницу.

– Не нравятся мне незаметные и тихие, ни в чем плохом не замеченные. Непонятные субъекты, себе на уме. Уж лучше откровенный хулиган и балбес, от него понятно чего ожидать. А таракан молчит, лапками перебирает, а потом раз – и нож тебе в спину.

Иван рассмеялся:

– Мама, ты просто писатель-фантаст. Тебе надо писать книги о внеземных насекомых, напавших на Землю.

Мать босса поставила передо мной чашку и чихнула.

У меня тоже зачесалось в носу, и я чихнула, на секунду прикрыв глаза, а когда снова открыла их, на красивой тарелке около моей чашки лежал большой бесформенный кусок то ли шоколадного мусса, то ли пирога. Я решила последовать совету шефа и честно сказала:

– Рина, вы чудесно готовите, и омлет, и лимонник необыкновенно вкусны, но я больше не могу есть.

Хозяйка вскочила:

– Да, да, не надо! Ой, кажется, я забыла духовку выключить! Беспамятная совсем!

– Я что-то не так сказала? – испугалась я, провожая взглядом убежавшую Рину. – Ты ошибся, она все-таки обиделась, услышав мой отказ от десерта.

– Таня, это не сладкое, – странным голосом произнес босс.

Я посмотрела в тарелку. Действительно. Вещь несъедобная, это куча чего-то… похожего на волосы, они завиты колечками… Шиньон!

В полном изумлении я осторожно пощупала его пальцами.

– Не понимаю… откуда взялась накладка? Она появилась в тот момент, когда я, чихнув, на секунду перестала видеть. Кто ее сюда положил?

– Никто, – сдавленно произнес босс, – сооружение свалилось с твоей макушки.

Я схватила сумку, чтобы достать зеркальце, резко открыла ее, изнутри выпала салфетка, развернулась и обнажила руины омлета Ньютона. Следом за ней выскользнула ложко-вилка.

– Лефелегабель нашелся, – обрадовался босс, – мама будет в восторге. А вот остатки омлета спрячь поскорей назад.

Сказать, что я смутилась, значит ничего не сказать. Я ощутила, как к щекам приливает горячая волна.

– Иван Никифорович, я не краду в гостях столовые приборы.

– Улики свидетельствуют об ином, – захихикал босс.

Я начала оправдываться:

– Впервые в жизни увидела этот столовый прибор, не хотела признаваться в своей дремучести, поэтому попыталась научиться пользоваться им на ходу. А железные прутики воткнулись в мой язык и никак не хотели его отпускать.

– Ужасно, – пробормотал шеф.

– Кнопочку заклинило, – жаловалась я, – потом она заработала, но ручка сломалась. Я испугалась и спрятала прибор, поступила по-детски, крайне глупо.

Иван молча взял лефелегабель и сделал быстрое движение пальцами. Длинная палочка издала щелчок и вновь стала прямой.

– Он складной, – пояснил начальник.

– Не может быть! – ахнула я. – Чуть не скончалась, когда поняла, что испортила необычную и небось дорогую вещь. Хотела попросить Троянова найти в Интернете адрес магазина, где такую купить можно. Я хотела сделать фото и отослать, но как сказать твоей маме про случившееся? Как? А от лимонной начинки во рту у меня начался пожар.

– Катастрофа прямо, – всхлипнул Иван и прикрыл подбородок рукой, – жуткая история.

Я покосилась на Ивана; не похоже, что ему жалко меня, но продолжила:

– В ванной я стукнула по крану, а в голове залаяла собака, замяукала кошка.

Босс издал странный звук.

– Гавкающий в мозгу пес – страшное испытание для психики.

– Это украшения в моих волосах издавали во время ужина те звуки, – каялась я, – стилист Дима сделал мне подарок, но не предупредил, что булавки лают и мяукают. Я вытащила их, а они, наверное, придерживали шиньон. Между прочим, ни Дима, ни его помощница даже не намекнули, что прическа сделана с помощью накладки, они упоминали особые средства, которые держат волосы. А потом я чихнула… и вот…

Мне стало совсем нехорошо. Да уж, весело поужинала: спрятала омлет в сумку, сперла столовый прибор, влезла в кабинет шефа без разрешения и до кучи потеряла шиньон. Левый глаз закололо, я потерла его кулаком и посмотрела на Ивана, который сидел со странным выражением лица. Он расхохотался во весь голос:

– Тань! У тебя ресницы отклеились.

Мне захотелось провалиться сквозь землю. Шеф встал, подошел к стулу, на котором сидела потерявшая весь кураж подчиненная, и обнял меня. Я уткнулась носом ему в живот и всхлипнула.

– Тебе нет необходимости пришпиливать к макушке мочалку и рисовать на лице картины, – тихо сказал Иван.

– Я хотела произвести на твою маму наилучшее впечатление, – призналась я.

Босс протянул мне бумажную салфетку, я схватила ее и начала промокать глаза.

– Травяной напиток, – пропела Рина, внося поднос. – Ой, Танечка, почему у вас лицо красное? Боже! Аллергия! На что? На яйца? Лимон? Сахар? Господи! Сейчас принесу замечательное лекарство. Не волнуйтесь, оно давно на мне проверено, я страдаю непереносимостью лилий. Апчхи! Вот видите? Только об этих цветах подумаю и… чихаю! Уже ушла за таблетками.

Ирина быстро поставила свою ношу на стол и умчалась.

Я взглянула на шефа:

– У твоей мамы аллергия на лилии?

– Угу, – подтвердил Иван.

– В дизайнерском букете этих цветов много, – прошептала я, – и они крупные. Вот почему Ирина постоянно чихает. И…

Продолжить я не успела, из глубины квартиры раздался истошный вопль:

– Ваня! Таракан! Скорее, он на меня нападает.

Иван Никифорович поспешил к матери, я осталась одна и попыталась сообразить, как лучше поступить. Воспользоваться отсутствием хозяев и ускользнуть, так сказать, по-английски, не прощаясь? Или выпить порцию травяного настоя, сделав вид, что ничего необычного не произошло. Ну принесла глупая Сергеева лилии женщине, у которой от них начинается золотуха, ну потеряла я шиньон, ну гавкала-мяукала у меня прическа, с кем не бывает? Ох, думаю, Рина объявит меня персоной нон грата.

– Враг повержен, – заявил шеф, входя в столовую, – никак не могу объяснить маме, что тараканы ей вреда не принесут.

Я встала.

– Ты куда? А травяной чай? – спросил Иван.

– Сейчас вернусь, – пообещала я, – у меня в машине лежит замечательный прибор, воткнешь его на кухне в розетку, и прусаки навсегда уйдут.

– Да ну? – удивился Иван Никифорович. – Не слышал о таком. Буду очень тебе благодарен, а мама в восторг придет. Пошли вместе, помогу донести агрегат.

Я заторопилась в коридор. Очень надеюсь, что отпугиватель противных насекомых изменит в лучшую сторону мнение Рины о гостье, притащившей ей нелепый букет и потерявшей во время ужина добрую половину прически. Если это, конечно, после всего произошедшего возможно.

Глава 16.

– Ты не в агентстве? – удивился Роберт, рано утром увидев, как я вхожу в комнату.

– Удрала из «Светатура» под благовидным предлогом, – пояснила я. – Ты нашел Олега Кириллова, друга Сачкова?

Троянов потер глаза:

– Телефон хоть иногда проверяешь? Все давно лежит у тебя на ватсапп.

– Отлично, – обрадовалась я. – А что с людьми, которые были упомянуты на рисунках Веры? Анатолий Паскин, Семен Кратов, Гена Волков и Володя Сачков? Я тебе отправила снимки всех картинок.

Троянов глянул на экран ноутбука.

– Внимательно их рассмотрел, сначала создалось впечатление, что речь идет о детях-подростках, все сюжеты будто про школьников: катание на мопедах, игра в мяч и так далее. Но есть несколько работ, где они взрослые, и там упомянуты профессии и отчества, правда, не у всех. Вот, например, Семен Кратов. Он, судя по картинкам, стал кинорежиссером, снял фильм и получил «Оскара». И на самом деле в Москве жил Семен Кратов. Он работал на телевидении, но наград американских не имел, не был широко известен, как Владимир Меньшов с культовой лентой «Москва слезам не верит». Кратов снял короткий сериал из трех частей, его показали по каналу «Говорун».

– Впервые о таком слышу, – удивилась я.

Роберт махнул рукой:

– Сейчас кабельных телеканалов как собак нерезаных. После того как фильм один раз продемонстрировали, Кратов с работы уволился, официально нигде не служит, зарегистрирован в Москве, вероятно, он где-то работает, просто не оформляется официально. В квартире с ним прописана Ливнева Анна Сергеевна. Я навел о ней справки, ей шестьдесят восемь лет, сорок пять из них проработала у Кратовых. Сначала у отца Семена, тот был писателем, затем у его сына. Ничего дурного о тетушке найти не смог. Под следствием не была, плохого не совершала, замуж не выходила, детей не имеет. Живет в квартире Кратова, имела дачу в Подмосковье в деревне Гуськово. Дом Анне достался по завещанию, его отписал ей отец Семена. Став владелицей фазенды, Ливнева ее мигом продала, купила двушку в Москве. Дама квадратные метры сдает, соблюдает все формальности, заключает с клиентами договор, оплачивает налоги. Абсолютно законопослушная гражданка. Далее у нас Анатолий Паскин. Тут совсем другая картина. Масса приводов за мелкое хулиганство. Все деяния совершал под действием алкоголя, полно жалоб от соседей на безобразное поведение мужчины. Сведений о работе нет, на что он жил? Пускал к себе постояльцев, сдавал две комнаты своей трешки, но делал это умно. Постоянных жильцов не заводил, пускал народ на день, максимум на сутки. Соседи строчили жалобы участковому, тот в первое время реагировал, заходил к Паскину. Цитирую одно объяснение полицейского: «В квартире находятся друзья хозяина, прибывшие на день из другого города». Ежу понятно, что деньги Анатолий получал за организованный им дом свиданий, но участковый разбираться не стал. Может, алкоголик с ним в доле был? Не знаю. Думаю, что весь дом с облегчением вздохнул, когда Паскин зимой заснул пьяным на улице и умер.

Следующий фигурант – Владимир Сачков. О нем ты, Таня, уже знаешь от его жены. Что же касаемо Геннадия Волкова, то у него единственного не указано отчество. Поэтому я составил список всех Геннадиев Волковых. Предположил, что он является примерно одногодком Паскина, Кратова и Сачкова, и отмел пожилых и подростков. Но, понимаешь, Геннадия Волкова примерно от тридцати пяти до сорока пяти лет в Москве нет.

– Значит, ищи по всей России, – велела я.

– Хорошо, что он не Александр Кузнецов, – вздохнул Троянов, – этих тьма. Волковых значительно меньше. Еще на рисунках есть Федор Лазарев, погибший брат Веры, на картинках он жив, некоторое время назад гулял с сестрой по Арбату.

– Вера Лазарева хранит тетрадь на работе под замком, – продолжала я. – Судя по потрепанным углам страниц, их часто листают. Рисунки очень важны для черной вдовы, она их постоянно просматривает. Возможно, герои картинок ее лучшие друзья. Мы могли бы от них что-то узнать про Лазареву, но смотри, какая штука. Паскин спился и умер, Сачков покончил с собой, слишком много смертей вокруг милой Верочки. Странно как-то, все вдруг умирают, мужья и приятели.

– Ну, мы не знаем, может, эти парни ее злейшие враги, – возразил Роберт.

– И поэтому на рисунках изображено, как им хорошо вместе? – усмехнулась я.

– Судьба Кратова нам неизвестна, – заспорил Троянов, – он не умер, просто нигде на службе не числится, заявление об исчезновении Семена никто не подавал, вероятно, он сидит себе дома. Надо к нему съездить.

– Хорошая идея, – одобрила я. – А где Денис?

– Понятия не имею, – развел руками компьютерный гуру. – Думал, ты его куда-то услала. И Юрской нет.

– Тоня скоро вернется, – уточнила я, – ты прав, если Кратов жив-здоров и является другом Веры, то с ним необходимо поговорить. Но я сначала хочу пообщаться с Олегом Кирилловым. Он, по словам жены Сачкова, был единственным человеком, с которым Владимир поддерживал товарищеские отношения. Актер часто ему звонил, ездил с ним на рыбалку, они встречались, проводили время вместе. Олег может знать про Веру нечто интересное. Но есть странность. Дружа с Кирилловым, Владимир ни разу не позвал его в гости. Любовь Павловна впервые увидела Олега после смерти мужа.

– Создается ощущение, что в этой истории слишком много странностей и тьма покойников, – вздохнул Роберт.

* * *

Кириллов сразу согласился на встречу и принял меня в своем кабинете.

– Хорошо работать дома, – улыбнулась я, устраиваясь в кресле.

– Не живу здесь, – пояснил Олег, – эта квартира для приема пациентов, я веду тут как индивидуальные, так и групповые занятия. Почему вас вдруг заинтересовал Сачков?

– Мы занимаемся одним делом, и там всплыла его фамилия, – ответила я. – Любовь Павловна считает, что ее супруга подтолкнули к самоубийству. Владимир Николаевич не рассказывал вам о встрече с Василисой? С девушкой в маскарадном костюме кошки, которая спела Сачкову в подъезде песню, напугала и его, и жену.

Кириллов молчал.

– Вы были лучшими друзьями, – продолжала я, – вероятно…

– Я работал с Сачковым как психотерапевт, – остановил меня Олег.

– Любовь Павловна уверяла, что супруг часто ездил к вам в гости, вы вместе катались на рыбалку, – сказала я, – согласитесь, это больше смахивает на приятельство.

Кириллов встал и включил кофемашину.

– Уважаемая Татьяна. В России люди считают психиатра и психолога одним специалистом. По их мнению, прийти к психотерапевту – значит признать себя сумасшедшим. В последние годы, благодаря экспансии американского кинематографа, положение изменилось. Народ насмотрелся фильмов, в которых герои постоянно ложатся на кушетку, и сообразил: иногда полезно с кем-то поговорить. Не с подругой на кухне, не с приятелем за рюмкой водки, а с тем, кто способен докопаться до твоих глубинных проблем. Если поймешь, что мешает тебе жить счастливо, можешь измениться. Но то, что поход к психотерапевту нечто стыдное, свидетельствующее о твоей душевной слабости, неспособности самому разобраться с проблемами, занозой сидит у многих в мозгу. Примерно половина моих клиентов никому не говорит о нашем общении. Ни родным, ни друзьям, ни коллегам. Володя долгое время жил в Америке, по идее, он должен был относиться к психоаналитику лояльнее, чем россияне, Сачков мог набраться у штатников их привычек. Но, понимаете… Владимир Николаевич улетел за океан, предвкушая сделать карьеру в Голливуде, его позвали на эпизодическую роль в одном блокбастере, это минута экранного времени. Сачков решил, что после этого предложения от режиссеров хлынут потоком. Увы, такого не случилось, знание английского у Сачкова московское, а в Голливуде своих актеров всех мастей хватает. Никаких съемок в большом кино более у Володи не было, они с Любой перебрались в Нью-Йорк, сняли квартирку, но признаться в том, что отъезд в США ошибка, не могли даже себе. Жена Володи молодая женщина, ей еще не исполнилось сорока, но она представляется как Любовь Павловна, хочет, чтобы ей оказывали почет и уважение, кланялись при встречах, ощущает себя королевой, не меньше. Ей в Нью-Йорке было невыносимо, Сачковы поселились подальше от Брайтона, жили в бедном районе, Володя носился в поисках работы, Люба устроилась посудомойкой в кафе. Королева с грязными тарелками в руках! Это сильный удар по самолюбию, но она обожала супруга, ради него была готова на все. Потом Володе повезло, его пригласили на съемки в Москву, сериал получился мегауспешным. Сачков летал туда-сюда, уставал, жил на съемной квартире, апартаменты, доставшиеся Любе от отца, сдавались. Собственно говоря, на арендную плату семья и существовала в Америке. Владимиру было тяжело, вот тогда он пришел ко мне первый раз и признался: он врет всем, что знаменит в США, имеет собственный дом, жена в бриллиантах с головы до ног… Но на самом деле им бы лучше вернуться в Россию. Мы начали с ним работать, Сачков проводил в Москве больше времени, чем в Нью-Йорке, и в конце концов они с женой снова очутились в родных пенатах. Владимир принципиально не контактировал с прессой, но, очутившись в Москве, он дал интервью ряду изданий. Наговорил про свой дом, про съемки в Голливуде. И ему, и Любе было важно, какое впечатление они производят на окружающих, хотя вслух супруги говорили, что независимы от общественного мнения. Интересный штрих: даже жене Володя не рассказал о наших встречах, я позиционировался как старый верный друг. Это было непростое решение, они не хотели считать себя неудачниками. На рыбалку мы никогда вместе не ездили, я не любитель восседания со спиннингом на берегу, и дружить с пациентом – это непрофессионально. Владимиру иногда становилось так плохо, что он не мог оставаться один и мчался сюда. По расписанию наши занятия планировались раз в неделю, но порой Сачкову срочно требовалась моя помощь. Редко, но случалось, что он не мог ехать домой, говорил мне: «Если сейчас выйду один на улицу, спущусь на платформу ближайшей станции метро и прыгну под поезд». Я его оставлял здесь, в квартире есть спальня для таких случаев, укладывал Владимира, потом звонил Любови Павловне и весело чирикал: «Любочка! Извини дураков! Подхватились и рванули на речку. Вовка уже спать завалился, а я тебя предупреждаю, чтобы не волновалась. Вот такие мы с ним непредсказуемые». Сачкова идеальная жена, она обожала мужа, никогда на него не сердилась, Владимир называл ее святой. За годы долгих отношений она ни разу не устроила ему скандала, заботилась о нем, как о младенце, любила, несмотря на…

Кириллов примолк.

– Несмотря на что? – поинтересовалась я.

Олег поставил передо мной чашечку кофе:

– Пейте спокойно, сейчас доказано, что арабика не является возбуждающим средством и не повышает давления. Не могу ответить на ваш вопрос, я никогда не нарушаю врачебную тайну.

– После смерти пациента секретность уже не нужна, – возразила я.

– Ошибаетесь, – продолжал психотерапевт, – я предпочитаю ничего не разглашать даже после окончания земной жизни Сачкова.

– Владимира Николаевича могли подтолкнуть к суициду, – повторила я уже сказанную фразу. – Вам безразлично, что преступник останется на свободе? Мы думаем, что он еще виновен в смерти других мужчин. Если убийцу не остановить, он продолжит лишать людей жизни, а вы невольно станете его пособником.

Олег разорвал пакетик с сахаром, высыпал его содержимое в свою чашку и начал медленно размешивать кофе ложечкой.

– Хорошо. Расскажу. Володе было трудно. С Любой у него не было сексуальных отношений, во всяком случае, в последние годы. Раньше, по его словам, иногда случался секс, но крайне редко. Раз в полгода. Володя заставлял себя проявлять к жене внимание, но у него не всегда это получалось. Для многих женщин отсутствие половой жизни является достаточным основанием для развода. Но Любе от природы достался не бурный темперамент, она обожала мужа, ради жизни с ним была готова на все. С будущей женой Сачков познакомился на школьной вечеринке, Люба тогда училась в восьмом или девятом классе, а он был выпускником. Немного странно, да? Мальчики в шестнадцать-семнадцать лет редко интересуются малышней. А Володя принялся ухаживать за девочкой. Почему?

Кириллов сдвинул брови к переносице.

– Володя считался звездой учебного заведения, школьницы на него вешались, но он на них даже не смотрел. И это могло показаться странным, ведь обычно голова мальчишки-подростка постоянно занята мыслями о сексе. А Сачков чурался одноклассниц. На подозрительное поведение паренька могли обратить внимание педагоги, и Вова решил завести роман для прикрытия. Почему он выбрал Любочку? Та была маленькой, сексуальные отношения с ней были невозможны, Сачков категорически не мог изменять своему партнеру.

Я насторожилась:

– Партнеру? Хотите сказать, он был гей?

Глава 17.

– Володю совратил взрослый мужчина, – после короткой паузы продолжил Кириллов. – У Сачкова не было отца, мать вечно добывала деньги, ее общение с сыном ограничивалось несколькими минутами в день, а разговоры с ним велись так:

– Уроки сделал?

– Да.

– Молодец.

На этом все. Вроде у мальчика нормальная обстановка дома, его не бьют, не унижают, есть одежда, еда, мама не пьет, не курит, она просто не интересуется, что у сына на душе. Упрекнуть Надежду Михайловну в невнимательности к сыну язык не поворачивается, ее бывший муж не платил алименты, старательно прятался от собственного ребенка, категорически не желал дать даже копейки на его содержание. Женщина выбивалась из сил, чтобы купить Володе джинсы, ботинки, книги. Сачков понимал, что мама его любит, просто у нее, бегающей между разными работами, недостает времени. Но мальчику нужен рядом взрослый, который стал бы его другом. А в соседней квартире жил учитель музыки Ираклий Квилидзе. Володе едва исполнилось семь, когда Ираклий как-то вечером попросил его посидеть у себя дома пару часиков.

– Жду важного звонка, – пояснил Квилидзе, – а надо срочно ехать по делам. Снимешь трубку, запишешь информацию, заработаешь на мороженое – и свободен.

Перспектива съесть пломбир Вову вдохновила, он с радостью согласился на нетрудную работу. Ираклий вернулся часа через три и велел ребенку:

– Ну, рассказывай.

– Телефон молчал, – расстроился Володя. – Я не заработал на эскимо?

– Почему? – удивился сосед. – Честно караулил трубку, вот твои деньги. Иди мой руки, сейчас поужинаем вместе.

Мама Сачкова варила на неделю борщ в огромной кастрюле, к четвергу мальчик уже не мог смотреть на суп. А Ираклий в тот день выставил на стол неведомые ему кушанья: харчо, лобио, цыпленка в остром соусе. После еды он сел за пианино, заиграл, потом предложил Володе исполнить песню дуэтом…

С того дня школьника словно магнитом потянуло к Квилидзе. Надежда Михайловна забеспокоилась. Ираклию было за сорок, он работал учителем, ясное дело, хороший человек. Спустя пару месяцев сосед предложил заниматься с Вовой бесплатно музыкой, сказал: «Мальчик щедро одарен, ему надо думать о карьере артиста, знание нот, умение хорошо играть на рояле и петь – большой плюс для тех, кто решил сделать карьеру на сцене. Я помогаю многим детям из малоимущих семей».

– Слушайся Ираклия Вахтанговича во всем, – велела мать сыну, – не спорь с ним, он из тебя человека сделает.

Квилидзе начал учить Вову играть гаммы, но, главное, у него всегда было время, чтобы ответить на любые вопросы первоклассника. Ираклий вкусно кормил ребенка, угощал его конфетами-сладостями, хвалил за пятерки, ругал за тройки. Володя от всего сердца полюбил его и не понял, как и когда очутился с ним в постели.

– Это будет нашей маленькой тайной, – внушал ему Ираклий, – так все отцы с сыновьями поступают, но об этом вслух не говорят, в особенности женщинам. Надежде Михайловне ничего знать не следует. Смотри не выдай секрет, иначе наша дружба лопнет и мы расстанемся навсегда.

Больше всего на свете Володя боялся потерять Ираклия, поэтому он молчал и был совершенно счастлив.

У Квилидзе в библиотеке было много художественных альбомов, разных других книг. Ираклий показывал ребенку шедевры мировой живописи, читал ему легенды и мифы Древней Греции, водил в консерваторию, он сделал из мальчика образованного человека, но с ранних лет внушал ему, что мужчина бисексуален, может быть хорошим супругом, отцом, жить с женщиной, как того требует общество, но любить он способен только мужчину, слабый пол нужен исключительно для продолжения рода, а страсть возможна лишь с себе подобным. Когда Володя пошел в выпускной класс, Ираклий сказал ему:

– Ты красивый мальчик, на тебя заглядываются девочки. Очень странно, что ты не обращаешь внимания ни на одну из них. Не следует вызывать удивление ребят и учителей. Поухаживай за кем-нибудь.

– Нет. Мне придется с ней целоваться, – испугался подросток, – я не хочу.

– Дружочек, не стоит выделяться из толпы, – заметил Квилидзе, – надо быть таким, как все, тогда избежишь беды. И зачем с кем-то обниматься? Найди скромную воспитанную девушку, раз в неделю приглашай ее в кино или погулять в парке. Все вокруг будут считать, что ты влюбился. Платонические романтические отношения никого ни к чему не обязывают.

И Сачков завел отношения с Любочкой, рассчитал, что школьница младшего возраста не захочет поцелуев. Девочка нравилась Вове, она живо реагировала на его шутки, хорошо танцевала, была забавной, десятиклассник ощущал себя рядом с ней умудренным опытом мужчиной, старше этак лет на двадцать. Узнав, что Люба, несмотря на своего интеллигентного отца, ни разу не посетила Третьяковку, Володя повел ее в музей, рассказал о картинах. Любаша слушала его с раскрытым ртом, и это ему польстило. Когда они вышли на улицу, Сачков, копируя Ираклия, спросил:

– Ну, что произвело на тебя наибольшее впечатление?

– Гора черепов, – прошептала Любаша, – большая картина, в углу висит.

– «Апофеоз войны» Верещагина, – догадался Володя, – ты меня удивила, я полагал, что ты придешь в восторг от «Аленушки» Васнецова.

– Очень страшные кости, – вздрогнула Любаша и зашмыгала носом.

Сачков усмехнулся и купил ей вафельный стаканчик с мороженым. Любаша сразу повеселела, слопала лакомство и схватила Володю липкой ладошкой за руку.

– Спасибо. А когда мы еще куда-нибудь пойдем? Только в Третьяковку больше не надо. Там страшно. Я боюсь черепов.

– Ладно, – засмеялся Сачков и погладил Любашу по голове.

Это свидание на всю жизнь определило их отношения. Володя был старшим, умным, понимающим, заботливым, а Любочка – маленькой девочкой, испугавшейся картины Верещагина. Ни о каком сексе с малышкой Володя и подумать не мог, его вообще не тянуло ни к девочкам, ни к юношам. Сачкову был нужен исключительно Ираклий. А Люба понятия не имела о том, что в жизни Володи есть мужчина.

Квилидзе подготовил своего воспитанника к поступлению в театральный вуз, включил все свои связи, и Сачков стал студентом. Ираклий был счастлив и вдруг неожиданно умер. Смерть любовника стала огромным ударом для юноши, ему словно отрубили правую руку. Поскольку у Квилидзе не было родственников, Володя сам похоронил его, целый год ездил каждый день на могилу, плакал. А потом Ираклий приснился парню и с укоризной сказал:

– Хватит нюниться. Я весь испереживался, глядя с небес на твои страдания. Мы встретимся, но тебе сначала придется прожить свою жизнь, прекрати убиваться, женись на Любочке, пусть все знают, что ты семейный человек. И сделай счастливым какого-нибудь заброшенного матерью мальчика, воспитай его, как я тебя.

Сачков воспрял духом, подождал, пока Любаше исполнится восемнадцать, отвел ее под венец и стал размышлять, где найти несчастного, никому не нужного ребенка.

Семейная жизнь с Любой оказалась счастливой, супруга не настаивала на интимных отношениях. В первое время после свадьбы Володя все же заставлял себя лечь с женой под одеяло. Но потом Любаша забеременела, и Сачков испугался. Нет, нет, он категорически не собирался становиться отцом. Люба сделала аборт, и сексуальная жизнь супругов сошла на нет, они жили как друзья. Володя знал: вернее, лучше, преданнее Любаши в его жизни никого нет. А вот с воспитанниками получалось плохо. Тайком от супруги Сачков начал сниматься в массовках, жене он говорил, что репетирует роль для спектакля, который ставит декан его курса. Наивная Люба, ничего не знающая о мире театра-кино и вузах, где готовят будущих артистов, верила мужу. А у Володи появилось немного денег, он снял тайком крошечную квартирку в Подмосковье и привел туда малыша, который на вокзале просил милостыню. Ребенок сказал, что ему девять лет, его мать пьет горькую, дома нечего есть, и Володя стал заботиться о бедняжке. Он одел-обул ребенка, откормил его, занимался с ним музыкой. Но как-то раз в дверь съемной однушки позвонили, на пороге возникла баба, которая заявила:

– Трахаешь моего Петьку? Я не против. Но он стоит сто баксов за раз. Гони деньги, или стукну в милицию, что малолетних развращаешь.

– Дай ей денег, – деловито велел воспитанник, – иначе не отстанет. Она всегда с мужиков грины тянет.

Сачков оторопел, протянул тетке мзду, а когда та ушла, спросил у малыша:

– Сколько тебе на самом деле лет?

– Пятнадцать, – заржал тот, – я мелкий, поэтому такие, как ты, меня за второклассника принимают. Я не против с тобой жить, но не бренчи больше на пианино, тошнит уже от него. Слушай, раз маманьке доллары дал, может, и мне подкинешь? Я с тобой уже четыре месяца, а налички не вижу.

Владимиру стало противно, он вручил пареньку небольшую сумму, на следующий день отказался от съемной квартиры и более с тем, из кого хотел воспитать второго себя, никогда не встречался. Разочарование было так глубоко, что несколько лет Владимир занимался исключительно съемками, но потом возле магазина увидел мужчину в инвалидной коляске, за ручку которой держался мальчик лет десяти. Пара выглядела такой несчастной, что у эмоционального актера на глаза навернулись слезы. Он подошел к отцу ребенка, начал его расспрашивать и услышал историю про ветерана чеченской войны Сергея, который вернулся домой инвалидом, узнал, что жена умерла, а ребенок сдан в детдом. Сергей забрал сына из приюта, существуют они на крохотную пенсию и на деньги, вырученные от сдачи бутылок.

Владимир ужаснулся, стал привозить отцу с сыном продукты, купил им одежду, начал водить Алешу в театр, консерваторию, музеи. В сексуальные отношения с ним Сачков вступать не спешил, он вел себя, как Ираклий, – медленно приучал мальчика к себе, хотел, чтобы тот его искренне полюбил, и такое поведение спасло Владимира Николаевича от очень большой беды. Сергей постоянно болел, то у него случался сердечный приступ, то гипертонический криз, то язва желудка. Инвалид показывал Володе рецепты от кардиолога, невропатолога, дантиста и смущенно говорил:

– Вы так много на нас тратите. А я бесполезное существо, никчемное, лучше с собой покончить, чем так жить, лекарства бешено дорогие.

– Не смей даже думать о самоубийстве, – отвечал Сачков, – ты поправишься, поднимешься из коляски.

Почти полгода Сачков обеспечивал ветерана и его ребенка и вдруг сообразил: Сергей лечится, постоянно ездит по врачам, а толку нет, доктора ему не помогают, надо показать мужчину классному специалисту. Ругая себя за то, что не сообразил так поступить раньше, Владимир нашел профессора и привез его к инвалиду. Доктор вошел в квартиру и воскликнул:

– Андрей! За старое принялся?

– Вы знакомы? – поразился Сачков.

– Очень даже хорошо, – мрачно ответил медик, – сей фрукт никогда не воевал, он распрекрасно ходит. Он мошенник, имеет хорошую квартиру в Москве. Это жилье небось снял, чтобы вас разжалобить. Мальчик, который сейчас здесь находится, не его сын. Пять лет назад Андрей работал с маленькой девочкой. Один мой пациент, увы, любитель несовершеннолетних, познакомился с Андреем…

Врач говорил и говорил, а у Володи земля уходила из-под ног. Слава богу, он просто заботился о мошеннике, иначе бы с ним могло получиться, как с приятелем доктора, которого «инвалид» начал шантажировать связью с ребенком.

– Одни мерзавцы в той истории собрались, – кипел медик, – я не стал покрывать педофила, обратился в полицию. Андрею впаяли срок, моему бывшему пациенту тоже. И что? Полюбуйтесь, он уже на свободе! Где ты мальчика взял, негодяй? Я сейчас представителей закона вызову.

Сергей-Андрей резво вскочил и выпрыгнул в открытое окно, за ним последовал школьник. Квартира находилась на первом этаже, парочка удрала. Врач потащил Сачкова в отделение, Владимир рассказал следователю правду о том, как поддерживал афериста.

– Вы хотели помочь людям, – сказал следак, – это прекрасно, но в другой раз не будьте столь легковерны. Прежде чем расстегивать кошелек, проверьте того, кому собираетесь давать деньги. Андрей талантливый артист, безупречно изображает параличного. Вы не первый, кого он обманул. Каждый день его навещали?

– Нет, – мрачно ответил Сачков, – я же учусь в вузе и работаю. Иногда раз в неделю получалось, но мог и месяц Андрея не навещать. Я ему тогда побольше денег оставлял, если они заканчивались, он звонил…

– Думаю, у афериста, кроме вас, еще кто-то добрый был, а то и двое-трое, – усмехнулся следователь. – Когда найдем «инвалида», сразу вам позвоню.

– Не надо, – испугался Сачков. – Жена ничего не знает. Не хочу ей рассказывать, какого дурака свалял.

Владимир уехал домой, по дороге припомнил кое-какие странности в поведении «ветерана» и удивился: ну почему сразу не сообразил, что имеет дело с авантюристом? Отчего помогал мерзавцу?

Глава 18.

Кириллов замолчал.

– Удалось Сачкову в конце концов найти достойного воспитанника? – спросила я.

Психотерапевт взял со столика электронную сигарету.

– Да, он познакомился со вдовой, у которой был десятилетний сын. Это случилось, когда он, будучи в США, стал летать в Москву на съемки сериала. Связь с ребенком длилась пару лет, потом мать узнала, что мальчик спит с Сачковым, но поднимать шум не стала. Она потребовала от артиста крупную сумму денег, велела купить ей и подростку квартиру в Минске и улетела в Белоруссию.

Сачков тогда уже стал в России звездой, он потребовал от продюсера повышения гонорара, не сказал о прибавке Любаше и выполнил поставленное матерью тинейджера условие.

– М-да, – пробормотала я, – мама решила не травмировать отпрыска походами в полицию, не хотела, чтобы о ребенке пошла дурная слава, увезла его подальше от Москвы в другую страну. Владимир Николаевич понял, что ему лучше никогда не искать мальчика для воспитания, и пришел к вам за помощью.

Олег затянулся, потом отложил электронную сигарету.

– Да, после всех неудачных попыток стать таким, как Ираклий, он записался на прием, и мы начали работать. Проблему пациент обозначил сразу. Владимир хотел навсегда забыть о тяге к несовершеннолетним мальчикам. Понимаете…

Кириллов встал и опять включил кофемашину.

– Вам с молоком?

– Лучше чай, – попросила я.

Психолог вынул из секретера коробку с пакетиками.

– Некоторые гомосексуалисты пытаются перевоспитать себя, женятся, заводят детей, изо всех сил стараются любить супругу, но ничего не получается. Знавал я мужчин, которые усилием воли запретили себе вступать в интимную связь с тем, кого на самом деле любили. Как правило, это заканчивалось плохо, начинались проблемы со здоровьем, неврозы, депрессии, истерики, кое-кто пытался покончить с собой. Почитайте дневники композитора Чайковского, там откровенно описано, как мучается человек, обуреваемый страстью, осуждаемой обществом. Природа гомосексуализма до сих пор не ясна, но в большинстве случаев человек рождается таким. Но бывает иначе, ребенка совращает взрослый мужчина, юное существо теряется, не понимает своей сущности. Данный субъект не гей, просто его первый интимный опыт связан с представителем сильного пола, мальчик пошел не по той тропе. Я веду речь не о тех, кому безразлично, с кем ложиться в койку, не о сексуально распущенных людях, желающих разнообразить свои ощущения и поэтому вступающих в половые отношения с кем попало. Ираклий обладал огромным влиянием на Володю, он его зомбировал. Сачков не родился геем, он им стал под влиянием сильной взрослой личности, харизматичного, очень умного мужчины, знающего, как подчинить ребенка и как потом строить отношения со взрослеющим юношей. Не удивительно, что артист хотел быть таким, как Квилидзе. Ираклий стал для юного воспитанника ролевой моделью, образцом поведения. Не встреться Владимир с учителем, он бы влюбился в девушку и жил нормально.

Кириллов поставил передо мной чашку.

– На первых сеансах я понял: актер многое недоговаривает. Что-то он мне, несмотря на желание стать иным, не рассказывает. Спустя время Сачков признался: после того как его юный партнер был увезен матерью из России в Минск, артист страдал, искал замену воспитаннику, несколько раз обжигался, а потом познакомился с тринадцатилетним Игорем, обслуживающим клиентов на вокзале. Володя решил круто изменить жизнь подростка и начал действовать привычным образом. Снял пареньку квартиру, водил по музеям.

Психотерапевт сделал глоток кофе.

– Через пару месяцев Сачков решил отдать паренька в колледж, где готовят мастеров росписи фарфора. Игорь хорошо рисовал. Мальчик обожал своего покровителя, смотрел ему в рот, слушался, и Владимир Николаевич успокоился, решил, что наконец-то после долгих попыток нашел идеального воспитанника. Ну а потом случилась банальнейшая ситуация, описанная в сотнях анекдотов. Сачков улетел в США, через две недели, соскучившись по Игорю, наврал Любаше, что спешит в Москву на очередные съемки и, не предупредив любовника, прилетел в столицу, зашел в квартиру, а там…

– Идеальный воспитанник с другим мужчиной, – предположила я.

– Хуже, – вздохнул Олег, – с богатой дамой лет пятидесяти. У Владимира Николаевича потемнело в глазах, он схватил со столика лампу и швырнул ее в Игоря. Она была бронзовая и, по несчастью, угодила парню прямо в висок. Женщина убежала, Владимир остался один на один с трупом. Оцените его положение. Сачков известный артист, кумир многих женщин, человек с безупречной репутацией идеального семьянина. С прессой он не общается, интервью не раздает и вдруг… Убил своего любовника, которого поймал на измене. Представляете восторг папарацци?

– Да уж, – протянула я, – новость золотая.

– Тогда понимаете, почему Владимир не пошел в полицию, – вздохнул психотерапевт, – он дождался ночи, вынес тело, отвез его в лес и бросил в болото. Потом тщательно прибрал квартиру, собрал все вещи воспитанника, по дороге в аэропорт разбросал шмотки по разным помойкам и улетел назад в США. Через месяц, вернувшись в Москву, Сачков еще раз вымыл жилье, год оплачивал его, а потом не стал продлевать контракт.

Кириллов взял электронную сигарету и начал вертеть ее в пальцах.

– То, что случилось с Игорем, и заставило Сачкова прийти ко мне, а вовсе не отъезд школьника с матерью в Минск, как актер уверял меня ранее. Владимир очень переживал ситуацию. После того как отважился сообщить мне правду, на каждом сеансе повторял: «Я не имел мысли лишать Гарика жизни, действовал в состоянии аффекта, просто швырнул в парня первую попавшуюся под руку вещь».

– Вы ему помогли? – спросила я.

Кириллов поднял бровь:

– Трудно работать с человеком, который не откровенен с психотерапевтом. Сачков был прекрасный актер, на людях он носил одну маску, дома другую, уставал от вечного лицедейства. Только в моем кабинете он мог расслабиться и стать самим собой. Так я считал. Но один раз Владимир примчался ко мне в состоянии паники и рассказал про встречу в подъезде с девушкой, одетой в костюм кошки.

– Она знает мои тайны, – ломал руки Сачков, – специально подстерегла нас с женой, чтобы я понял: Вера ни перед чем не остановится, если я не стану платить, откроет Любочке правду. Я не могу причинить жене страдания. Лазарева – мерзкая тварь. Гадина. Всегда такой была!

– Ты ее знаешь? – удивился я. – Узнал женщину, несмотря на костюм и маску?

– Нет, – отрезал Владимир.

– Но ты упомянул имя: Вера Лазарева, – напомнил я.

У Владимира изменилось лицо.

– Кто, я? Когда?

– Только что, – уточнил я, – секунду назад.

– Вера Лазарева? – повторил Владимир. – Да нет! Тебе показалось. Хотя… а-а-а-а! Я снимаюсь в сериале, где главная героиня носит это имя, от стресса в голове все перемешалось, поэтому я и брякнул «Вера».

Сачков безупречно сыграл мизансцену, но я ему не поверил, понял, что до сих пор многого о пациенте не знаю, что-то нехорошее у него связано с этой Верой Лазаревой. Во время сеанса я аккуратно пояснил артисту, что положительный результат наши занятия дадут лишь в случае его полнейшей откровенности. Если Владимир к ней не готов, то он зря тратит и время, и деньги. Мне нужна правда, а Сачков выдает ее каплями: сначала он уверял меня, что после мальчика, уехавшего в Минск, он больше ни с кем связи не имел. Но затем рассказал про Игоря. Что еще спрятано в его душе? Пациент выдал истерическую реакцию, закричал: «Я вывернул перед тобой душу, но лучше мне не стало». Потом он убежал и пропал на неделю. Я звонил ему на сотовый, Сачков трубку не брал, звякнул на домашний, подошла Любочка, объяснила:

– Вова согласился вести новое телешоу, снимается с утра до ночи, уезжает в шесть, возвращается за полночь. Ты его хотел на рыбалку позвать?

– Да, – соврал я, – решил с удочками посидеть. Попроси Володю мне позвонить в свободную минуту.

Сачков приехал в тот же день вечером, сел в кресло и устало сказал:

– Олег, прости. Я сам испортил свою жизнь, сейчас загнан в угол. Выхода нет! Он теперь еще приходить начал.

Я сказал:

– Выход есть всегда, просто ты его не видишь или видишь, но он тебе не нравится. Неприятности исходят от женщины по имени Вера Лазарева?

– Да, – ответил актер, – она знает мои тайны, грозит их открыть, банально хочет денег. Фантазия у бабы буйная, нарядилась в костюм кошки, исполнила песню, сунула мне письмо. И все это на глазах у Любаши. Я еле выкрутился, когда жена начала вопросы задавать. И ведь давал Вере денег, но ей все мало!

– Нельзя платить шантажистке, лучше сообщить о ней куда следует, – посоветовал я.

Сачков захохотал:

– Олег! Что за чушь! Как я, убийца, могу обратиться в органы? За лишение человека жизни срока давности нет, безразлично, когда смерть произошла – вчера или много лет назад. Вот так. Я бы, может, и сдался, очень уж устал, но что будет с Любашей? Не могу причинить жене такую боль, она мой единственный верный, никогда не подводивший меня друг. Устроить супруге ад? Толпу папарацци под окнами? Заголовки в газетах? Лай в Интернете? Нет, лучше платить. Но рыжей гадине, похоже, нужно все, что я имею.

– Давай рассуждать спокойно, – попросил я. – Какие доказательства есть у этой Веры?

– Хватит того, что она знает о моих тайнах, – протянул артист.

– Фотографии, видеозаписи, – не успокаивался я. – Может, Игорь тайком записывал свои встречи с богатыми бабами на пленку? Кое-кто из жиголо так поступает, а затем пугает партнершу опубликованием видеоматериалов, если та не раскошелится. Возможно, момент, когда ты швырнул вазу, запечатлен на пленке и она попала в руки Веры. Тебе надо выяснить, что у нее есть. Вдруг она просто от кого-то что-то слышала и берет тебя на понт. Откуда ты знаешь Лазареву? Она была знакома с Игорем?

– С Игорем? – переспросил Володя. – Ты о ком? Ах да! Представляешь, я забыл его имя.

Олег протяжно вздохнул:

– Некоторые люди вытесняют из памяти травмирующую их информацию. Но мне стало ясно, что Сачков опять не откровенен, чего-то он недоговаривает или врет. Не в Игоре дело, не убийство в состоянии аффекта повод для шантажа. Было еще что-то, намного страшнее. Я спросил у Сачкова: «В начале нашего разговора ты сказал: «Он теперь еще приходить начал». Кто тебя навещает – еще один шантажист?

Сачков истерически рассмеялся:

– Игорь погиб случайно, я и в мыслях не имел его убивать. Не виноват я в том происшествии. Парень сам его спровоцировал, в данном случае моя совесть чиста. Кошка Василиса! Господи, бедная кошка Василиса! Она просто мне…

Он не договорил, вскочил и убежал. Больше мы с ним не виделись. В день самоубийства Володя мне позвонил и попросил:

– Олег, так уж получилось, что, кроме Любаши, ты единственно близкий мне человек. Сегодня в районе полудня на твой счет в банке придет сумма в валюте. Это плата за будущую работу. Сейчас объясню, что делать надо. Я уезжаю из Москвы. Любашу с собой не беру, она останется одна. Жена не такой человек, чтобы прибегнуть к услугам психотерапевта. Ей будет тяжело, но она предпочтет переживать боль в одиночестве. Любочка считает тебя моим закадычным другом, вот и веди себя как друг. Приезжай к Любане в гости, своди ее в театр, на концерт, не оставляй одну.

Меня очень удивила эта просьба, и я поинтересовался:

– Ты на съемки?

– В далекой стране и надолго, – ответил он, – встречу там Гену, надо у него прощения попросить, легче станет. А то Гена ко мне приходит, обижен он на меня. Ну все, побежал я, поезд ждет!

И бросил трубку.

Кириллов вернулся в кресло.

– Говорил он спокойно, но я встревожился. Это что же за съемки такие в далекой стране? Почему Володя решил нанять меня для поддержки Любочки? Я психотерапевт, а не эскорт-услуги. Кто такой Гена? Ранее Сачков о приятеле с таким именем не упоминал. У артиста и друзей-то не было. Но потом я успокоился. Люди кино суеверны. Возможно, Сачкова наконец-то пригласили в какой-нибудь голливудский проект, он на это, несмотря на то что эмиграция в США ничего хорошего ему не принесла, очень надеялся. Владимир боялся вдаваться в подробности, чтобы не сглазить удачу. Любу в Америку не зовут, она в Москве затоскует, вот муж и решил найти ей друга. К кому он мог обратиться, кроме меня? Ни к кому. В тот день я ждал своего пациента, тот опаздывал, от скуки я включил телевизор, а там тетка в микрофон кричит: «Наша группа, снимавшая сегодня в метро репортаж о жизни подземки, стала свидетелем суицида. Под электровоз прыгнул известный актер Владимир Сачков, вот эти кадры». Журналистка не могла скрыть ликования. Как же! Такой эксклюзив раздобыла, оказалась в правильном месте в нужный час. А я оцепенел. Камера крупным планом взяла тело, которое успели поднять и положить на платформу. Труп прикрыли куском картона, но одна рука была на виду, я увидел родинку на тыльной стороне кисти и сразу понял: Сачков звонил попрощаться. Деньги он мне заплатил, чтобы я был рядом с Любой в страшный час, уберег ее от прессы, увез куда-нибудь. И я бросился звонить жене Володи, а та пока ничего не знала, весело сообщила:

– Я в салоне делаю маникюр.

Я хотел ей сказать, что нам надо встретиться, и вдруг слышу на заднем плане телевизор работает, до меня донеслись слова: «Криминальные новости. Сегодня в районе полудня известный актер…».

Я заорал:

– Немедленно выруби телик!

В трубке повисла тишина, потом раздался женский визг, грохот, прорезался другой голос, не Любин.

– Простите, вы приятель Сачковой?

– Близкий друг семьи, – представился я.

– Пожалуйста, сделайте что-нибудь, – затараторила незнакомка, – Любовь Павловна сознание потеряла…

Кириллов нахмурился.

– У Сачковой случился инсульт. Она спустя пару месяцев восстановилась, я ее постоянно поддерживал, и не в деньгах дело. Мне жаль Любу, она не понимает, почему Володя свел счеты с жизнью, а я не имею права ей истину открыть. Вот и вся история. У вас телефон постоянно мигает, кто-то вас упорно разыскивает.

Глава 19.

Выйдя от Кириллова, я села в джип и позвонила Роберту с вопросом:

– Искал меня?

– Ага, как дела? – ответил Троянов.

Я рассказала ему то, что услышала от Кириллова.

– Когда приедешь? – поинтересовался компьютерщик.

– Минут через сорок, – пообещала я, – кругом пробки. Шеф на месте?

– Не видел его, – буркнул Роберт и отсоединился.

Я воткнула трубку в держатель, она снова засветилась, на сей раз меня разыскивал кто-то незнакомый, номер в контактах не значился.

– Слушаю, – сказала я.

– Танечка? – спросил женский голос. – Это Рина, хочу поблагодарить вас за чудесный букет. Сегодня утром вышла в столовую, а он стал еще краше.

– Это мне следует сказать спасибо вам за вкуснейший ужин, – ответила я, – очень рада, что композиция пришлась вам по душе. Простите, я не знала о вашей аллергии на лилии.

– Обожаю эти цветы, – лихо соврала мать шефа. – Хорошего вам дня. Надеюсь, вы уже пообедали?

– Еще не успела, – призналась я.

– Скорее поешьте, – заволновалась собеседница, – нельзя на голодный желудок работать. Но если соберетесь перекусить в городе, ни в коем случае не заказывайте рыбу. Ею можно отравиться.

Поблагодарив Рину за заботу, я отсоединилась и тут же ощутила приступ голода. Дорога была забита стоящими машинами. Поток продвигался вперед черепашьим шагом, я проползла метров триста, увидела справа небольшое кафе, перестроилась в нужный ряд и весьма удачно припарковалась напротив входа.

В зале оказалось всего четыре столика, стоящих почти впритык друг к другу. За одним сидели две тетушки, на фоне которых даже я, не самая стройная женщина, казалась тростиночкой. Похоже, совокупный вес посетительниц превышал три центнера.

– Рада приветствовать вас в нашем кафе, – заученно произнесла официантка. – Желаете пообедать или просто чаю попить?

– Хочется нормально поесть, – ответила я.

Девушка положила передо мной кожаную папочку и отошла.

Я начала изучать меню. «Салад с юным редиччио, флайшем чиккена энд табуретом». Я опешила. Это на каком языке? Буквы русские, но понять ничего не могу. И, если не ошибаюсь, слово «салат» имеет на конце «т», а не «д». Так, что у них дальше. «Херринг с цвибелом и ойлой из оливок». В памяти всплыли школьные занятия по немецкому языку. Херринг – это селедка, а цвибель – лук. Ойла, скорее всего, масло. Флайш – мясо. Чиккен – цыпленок, но это уже на английском, который я пыталась освоить в институте. Что такое табурет? Навряд ли в салат настрогали деревянное сооружение на четырех ножках.

Дальше в меню шли супы. «Хаспачча из томато энд крабо» (по желанию) и «Консомэ из ваши с хрустящими крутонами».

– Выбрали? – спросила официантка, возникая у столика. – Не сомневайтесь, мы готовим только из фермерских продуктов первой свежести. Хозяин сам у плиты стоит.

– Меню непонятное, – пробормотала я, – на необычном языке.

– По-русски написано, – удивилась девушка.

– С одним салатом я вроде разобралась, он с редисом, курицей и каким-то мясом, – начала я.

– Беконом, – уточнила официантка, – это фирменный рецепт. Цыпленок суховат, его ломтики шпигуют сальцем и обжаривают. М-м-м. Вилку проглотите, так вкусно. В качестве дрессинга – крем-фреш, взбитый с сочным цитрусом лично из Андалузии.

Я посмотрела на бейджик, прикрепленный к блузке официантки.

– Простите, Марго, кто кого дрессирует и из чего крем?

– Дрессинг, – повторила красавица, – это просто дрессинг. Хи-хи. Так хорошо, когда клиенты веселые, шутят, а то некоторые придут, набычатся, рожи каменные. А вы с юмором. Кто кого дрессирует? Ха-ха.

– Впервые слышу слово «дрессинг», – призналась я.

Улыбка Марго стала еще шире.

– Не москвичка, да? Из провинции? Не стесняйтесь, все столичные жители когда-то фиг знает откуда приехали. Я сама из Ахропольска. Наш хозяин из Урбанска, не бойтесь, все у вас будет хорошо, обвыкнетесь и по-городскому говорить станете. Дрессинг – это растительное масло.

– Нет, – возразила я, – оно, по-вашему, «ойла».

Марго снисходительно посмотрела на меня.

– Ойла простая, без добавок. Дрессинг делается на основе ойлы с добавлением цитрона, приехавшего лично из Андалузии, и табурета.

– Заправка или подливка, – осенило меня.

Официантка кивнула:

– Иес. По-провинциальному так, а по-нашенски, по-столичному, – дрессинг.

– Кто такой табурет? – продолжала я беседу.

– Травка пиканте, выросшая в Мексике, – затараторила Марго, – обладает ярко выраженным пряным вкусом сгоревших дров, ароматом диких лесов и бодрящей силой горных озер. Хозяин эксклюзивно табурет из долины пирамид получает, там колосятся огороды, заведенные еще дикими майя. Наши клиенты от табурета в восторге.

– Понятно, – сдерживая смех, сказала я, – хаспачча – это холодный суп из протертых помидоров. Крабо – обычные крабы…

– Нет-нет, – возразила девушка, – хаспачча у нас раритетная, томаты для нее прибывают из марокканского края, собираются только руками, прямо на плантации садятся в самолет и летят в наш ресторан.

– Думаю, помидоры затруднительно собирать ногами, – не выдержала я.

Но Марго не услышала язвительного замечания.

– Крабо – это не крабы.

– А кто? – удивилась я.

– Крабо живут только в одном озере мира, – заявила Марго, – в нерукотворной красоте Шотландии, на высоте пяти тысяч метров, в кратере вулкана имени королевы Виктории.

– Так они ползают по горам или в озере плавают? – уточнила я.

Собеседница округлила глаза.

– Крабо обитают в подземных пещерах потухшего извержения.

Глава 20.

– Ясненько, – протянула я, – а вас ист дас ваши?

– Ваши? – переспросила Марго. – Ну ваши – это ваши, не мои, значит.

– Это не местоимение, – уточнила я, – «консомэ из ваши с хрустящими крутонами». Крутоны вроде сухари. Видела вчера в супермаркете пачку «Ванильных крутонов с маком по-тамбовски».

– А-а-а, ваши[3] – это крупное рогатое животное, пасется на альпийских лугах, дает молоко и мясо, – радостно растолковала официантка.

– Корова, – кивнула я.

– Да вы что! – возмутилась Марго. – Корова ужасное, тощее, грязное существо, которое бродит по полям Подмосковья, рыдая от голода. Ваши обитает в Швейцарии, у нее другая жизнь и совершенно другое мясо. Из коровы получается бульон! А из ваши – консомэ.

– Суп делают из говядины, – вздохнула я, – с ваши разобрались. Что посоветуете заказать? Наиболее вкусное блюдо какое?

Марго понизила голос:

– Поскольку вы не москвичка, хочется угостить вас получше. У нашего шефа есть коронное блюдо, он его делает с особой любовью. Давайте его принесу?

– Отлично, – обрадовалась я, – но у меня не так уж много времени.

Официантка взяла меню.

– Десять минут! Сейчас вон тем дамам их ланч подам и вам притащу.

Марго повернулась и унеслась за цветастую занавеску, за которой, похоже, скрывались служебные помещения. Я хотела взять телефон, но тут девушка опять появилась в зале, она тащила поднос, заставленный тарелками.

– Обедик, – потерла руки одна из дам за соседним столиком, – суперски, два салата. Майонез положили? Мы с Леной не любим с растительным маслом, невкусно.

– Конечно, – зачирикала Марго, – майонезику целую банку вбухали.

– Супчики справа поставьте, – вступила в разговор вторая женщина, – у меня борщок со свининой, у Наташи харчо из баранины. Отбивные котлеты с макаронами сюда, а бефстроганов с драниками на тот край. Где хлеб? Белый мягкий?

– О сливочное маслице! – потерла руки Наташа. – Чего-то его маловато.

– Целая пачка, – обиделась Марго.

– Да ладно, – удивилась Лена, – не похоже, что на тарелке двести пятьдесят граммов.

– И где вы такие упаковки видели? – прищурилась официантка. – Теперь их нет. Сто восемьдесят самая большая, а цена, промежду прочим, осталась прежней, как за старый вес. Вот народ! Ловчат, как могут.

– Несите еще одно маслице, – перебила ее Наташа, – мы не наедимся. Мы с завтрака ничего не жевали, проголодались сильно.

– Кофейку с печеньем даже не попили, – пожаловалась Лена.

– Десертик потом подать? – осведомилась Марго. – Два тирамису, пирог с яблоками, эклеры со взбитыми сливками и латте.

– Сладкое до главной еды не пробуют, – кивнула Наташа. – А это что?

– Кола, – объяснила официантка.

Наталья взглянула на Лену.

– Ты это заказала?

– Ага, – по-детски подтвердила подруга.

– С ума сошла! – возмутилась Наташа. – В коле жуть как много калорий! А мы на диете сидим, худеем. Немедленно уберите бутылку. Принесите обезжиренный напиток для тех, кто вес теряет.

– Сок натуральный? – предложила Марго. – Можем еще сделать банановый смузи со сливками.

– Фрукты полезны, – наставительно заметила Наталья, – в них тьма витаминов. А тем, кто себя в еде ограничивает, микроэлементы очень даже нужны. Тащите нам по литру фреша из чего послаще и по самому большому банановому смузи. Мы с Ленкой за правильное питание.

Марго мигом выполнила заказ, худеющие дамы начали методично истреблять принесенные блюда, я старалась не смотреть в их сторону. Интересно, где они узнали про диету из щей, котлет, макарон, хлеба со сливочным маслом, тирамису и бананового пюре со сливками? В Интернете? Вот только боюсь, что милые дамы, шаря в Сети, не туда направили курсор. Похоже, они случайно попали в раздел «Питание человека, страдающего рахитом».

– Загрустили? – спросила Марго, ставя передо мной керамическую емкость. – Это из-за пустого желудка. Сейчас поедите и повеселеете. Вот. Вкуснее ничего нет. Раритет от шеф-повара.

Я хотела сказать, что слово «раритет» в данной ситуации лучше заменить на другое существительное, но не успела. Официантка подняла крышечку. Я увидела что-то круглое, странное, вроде покрытое серо-коричневым мхом, по бокам этого непонятного справа и слева торчали два полупрозрачных треугольника, вроде как из бархата. Они были цвета горького шоколада.

– Андрей кот по-пацански, – торжественно объявила Марго.

Мои пальцы сами собой разжались, вилка упала на скатерть.

– Кто?

– Андрей кот в горшочке, – повторила девушка, – эксклюзивный раритет, руками Бориса Львовича сделанный. Ешьте на здоровье.

Я уставилась на блюдо. Я фатально ошиблась, приняв за мох нечто коричневое, покрывающее круглый предмет. Это шерсть! А треугольник не из бархата, это уши несчастного кота Андрея, чью голову запек в духовке повар.

– Унесите, пожалуйста, – пробормотала я, борясь с тошнотой, – поскорее отправьте это на кухню.

– Почему? – поразилась официантка. – Вы хоть кусочек отрежьте, очень вкусно. Андрей кот мягкий, сочный, он просто на вид твердый.

– Спасибо, не хочу, – пролепетала я, – у меня аллергия на кошек. Где у вас туалет?

– Справа по коридору, – обиженно объяснила Марго, – Борис Львович очень обидится, он расстарался изо всех сил и…

Я вскочила и побежала в сортир.

* * *

Минут через пять, умывшись холодной водой, я вышла в узкий коридорчик и услышала мужской голос, доносившийся из расположенного чуть дальше помещения.

– Она вообще не попробовала?

– Не-а, – ответила Марго, – даже не понюхала.

– Почему?

– У нее спросите. Кривляка.

– Должна же быть причина, по которой человек от такой вкуснятины отказывается.

– Сами знаете, какие иногда люди приходят.

– Но это же странно. Прекрасное мясо, нежное, свежее, не мороженое, – недоумевал повар, – особым образом приготовленное гречотто, на него пошла лучшая ядрица. Я ее сварил, истолок, уложил на филе, разровнял, украсил чипсами, которые покрыл соусом. Что не так?

– Дура она! Не расстраивайтесь, Борис Львович.

– Я хочу понять, отчего блюдо на кухню вернули.

– Охота вам, Борис Львович, до дна докапываться. Забудьте.

– Нет, Марго, детские истории самые значительные, они на всю жизнь запоминаются и след оставляют на сердце. Вот почему ты одни огурцы ешь?

– Потолстеть боюсь, – откровенно ответила Марго, – раскабанею по-свински – замуж не выйду.

– У тебя сорок второй размер, а ты на хлеб посмотреть боишься, – продолжал повар. – По какой причине фобию приобрела?

– Ну, просто так, – растерялась девушка, – сейчас все жир теряют, чем я хуже.

– Тебе скоро придется с кирпичами в карманах ходить, чтобы ветром не унесло, – фыркнул повар, – знаю я, откуда идея огурцы жевать приплыла. Мать тебе с детства внушала: «Ты толстуха, перестань жрать конфеты, иначе никогда семью не заведешь». Так?

– Ну, было, – призналась официантка.

– А мне родительница твердила: «Несъедобную картошку пожарил, мясо как подметка получилось, макароны в кашу разварились, не умеешь готовить – не берись». А я с первого класса обожал у плиты стоять и всегда плакал после мамашиных выволочек. Поэтому сейчас не уверен в своих способностях.

– Борис Львович, вы шикарно жарите-варите, – затараторила Марго, – нечего дурью маяться.

– А ты тоньше швабры, – засмеялся повар. – Хочешь узнать, чего человек боится, почему он с неудачей дружит, по какой причине злой, завистливый, – покопайся в его детстве. Точно там родственника найдешь, который, от всей души желая ребенку добра, ругал его постоянно, потому что боялся похвалой избаловать. Корни всех взрослых проблем таятся в семейном огороде, на грядке с табличкой «детство».

– Вы психолог, – восхитилась девушка.

– Что ты сказала клиентке? Она спрашивала, как еда приготовлена?

– Не-а! Я поставила блюдо и объяснила: «Андрей кот по-пацански».

– Маргарита, – простонал Борис Львович, – сколько раз тебе объяснять! Антрекот а-ля пейзан! Не Андрей кот! И не по-пацански! Не пацан! Пейзан! Дама подумала, что ей кошатину подали.

– Да не, – заспорила девица, – разве кошек едят? Никак не могу слово «антрекот» запомнить. Все меню вызубрила, а про кота забываю постоянно. Не по-человечески хозяин блюда обозвал. Кучу времени теряю, людям объясняю, чем корова от ваши отличается. И пейзан этот…

Борис Львович не дослушал выступление глупышки.

– А и вправду на кошачью голову похоже, мясо уложено в форме шара, намазанное на него гречотто можно за шерсть принять, чипсы – за уши. М-да! Придется поменять дизайн блюда. Маргарита! Вызубри слово «антрекот», забудь навсегда про Андрея кота.

Продолжение диалога я не услышала, в кармане завибрировал мобильный.

– Ты где? – спросил Роберт. – В пробку попала?

– Буду через десять минут, – пообещала я и, так и не отведав голову Андрея кота, поспешила к машине.

Иногда случайно услышанная от кого-то малозначительная фраза заставляет тебя по-иному посмотреть на ситуацию. Слова повара «корни всех взрослых проблем таятся на семейном огороде, на грядке с табличкой «детство» показались мне очень важными.

Глава 21.

– Если в команде есть гений, то проблем никогда не будет, – заявил Троянов, когда я вошла в его кабинет. – Я нарыл нечто интересное. Слушай внимательно.

– Излагай вкратце, – попросила я.

Роберт крутанулся на стуле и заговорил.

Нашему компьютерному гуру пришла в голову простая мысль: если Вера Лазарева нарядилась кошкой Василисой, почему она это сделала? Ответ нашелся быстро: хотела ошарашить Сачкова, испугать его и добилась своего. Но тогда возник новый вопрос. А почему кошка Василиса? Отчего не зайка, белка, собака, Винни-Пух, Красная Шапочка? Кто она такая, эта кошка? Персонаж мультика, героиня детской книги? Некто наподобие смешариков, телепузиков? Вероятно, Лазарева не случайно обратилась к этому персонажу, возможно, с Василисой что-то связано? Роберт вбил в поисковик слово «кошка Василиса» и получил много информации. Вроде бы редкое имя Василиса оказалось весьма популярным среди кошатников, как простых, так и звездных. Одна поп-звезда ведет от имени своей киски с такой кличкой твиттер. Есть местные консервы для животных, детский журнал, магазин одежды для зверушек, мультсериал. И все под названием «Кошка Василиса». А еще Роберт нашел объявление. «Хотите вызвать кошку Василису? Идите на сайт «Секрет-скелет».

– Я думал, что все уже повидал, ничем меня в Интернете не удивить. Ан нет. Любуйся. «Секрет-скелет». Войти на него может только зарегистрированный пользователь. Цена вопроса тысяча рублей. Заплатив эту сумму, попадаешь на главную страницу. Там меню выставленных на продажу тайн.

– Это что такое? – спросила я.

Троянов пробежался пальцами по клавишам:

– Смотри.

– Список фамилий, – пробормотала я.

Роберт навел на одну строчку курсор.

– Показываю наглядно, например, Елена Гордеева. У девушки или бабушки есть некая тайна. Нажимаю сюда, получаю более развернутую информацию. «Елена Павловна Гордеева, тридцать пять лет, продавец обуви в магазине «Пронто», десять тысяч рублей». Секрет выставлен на продажу два года назад. До сих пор никто им не заинтересовался. Не особенно Гордеева людям нужна.

– Ничего не понимаю! – воскликнула я.

– Если санкционируешь расход десятки, увидишь, как это работает, – пообещал Троянов.

– Давай, – велела я, – бери с моей служебной карточки.

– С зарплатной? – ухмыльнулся Роберт.

Я ткнула его кулаком в бок:

– Только попробуй. С той, что для деловых расходов.

Компьютерщик хмыкнул.

– Уно моменто. Крэкс, фэкс, пэкс! И вот нам секрет. «Елена Гордеева спит с Игорем Анатольевичем, мужем Екатерины Петровны Седых, владелицы магазина «Пронто». Встречаются они по адресу: Симоновская улица, дом сто, квартира двести сорок шесть». Думаю, Ласковая Зая обрадуется.

– Кто? – окончательно растерялась я.

– Ласковая Зая, – развеселился Роберт, – она почти два года этот секрет продавала, небось отчаялась денежки получить – и опс! Десяточка ей упала. Хотя нет, часть сайт себе заберет. Не врубаешься? Объясняю для блондинок. Ты Ласковая Зая, разузнала тайну Елены Гордеевой.

– Кто она такая? – перебила я.

– Гордеева? Ну, небось коллега Ласковой Заи, – пожал плечами Роберт, – секрет не оригинальный, Елена спит с чужим мужем. Щепотка соли в данном блюде: любовник Гордеевой – супруг ее начальницы. Как бы поступила Ласковая Зая в докомпьютерную эпоху? Насвистела про адюльтер одной сотруднице в уши, другой и… побежала бы по офису сплетня. Народ перешептывается, хихикает, шефиня, естественно, обо всем узнает последней и обрушивает на голову Гордеевой остро наточенный топор. Леночка получает пинок под бразильскую попку и вылетает со службы. А заодно с ней в свободный полет отправляется и Ласковая Зая, потому что разгневанная руководительница устроила подчиненным допрос, выяснила, кто первым запустил информацию в учреждении, и избавилась от болтливой девицы. О благословенные времена без Интернета! Но нынче открыт сайт «Секрет-скелет». Наша зая выкладывает инфу и назначает цену. В данном конкретном случае это десятка. Имя-фамилия Гордеевой есть в списке продаваемого товара. Но сам секрет можно узнать только после оплаты. Отдал денежки – прочитал сообщение. Проще только мороженое съесть. Зая продает, кто-то покупает, сайт получает энную сумму за свои услуги. Как только тайну купили, фамилия исчезает из списка. Проверяем. Ганукин, Гликина, Гурсков, Гордеевой уже нет.

– Захожу на сайт, изучаю список имен, потом открываю расширенную информацию, – пробормотала я.

– Правильно, – кивнул Роберт, – иначе можно ошибиться, здесь четыре Кузнецовых, из них две Оли. Клик по строке – и мы понимаем: одна Ольга Петровна Кузнецова, шестьдесят три года, врач; другая Ольга Михайловна, девятнадцать лет, студентка. Грязное бельишко первой стоит сорок тысяч, а второй аж сто! Вот и выбирай, какая Олечка тебя интересует, отсчитывай тугрики и получай жареное.

– Так, разобралась, – кивнула я, – но при чем тут кошка Василиса?

– Сайт пользуется популярностью, – дополнил Роберт, – много посещений в день. Делом рулит Андрей Елин, парень с фантазией. Конечно, он ни продавцам, ни покупателям не представляется. Они не в курсе, кому принадлежит портал, но от меня не скроешься. Бизнесмену двадцать пять лет, окончил вуз, по образованию математик. Ему бы сценарии для фильмов писать, креатив из него прет. Но нам интересно иное. В левом верхнем углу список, видишь?

– Енот Григорий, медведь Филимон, волк Антон, бурундук Петя, кошка Василиса, Чудо-юдо страшное, – прочитала я.

Роберт щелкнул по надписи про Василису, открылось окно «Кошка Василиса». «Очаровательна, умна, обладает красивым голосом. Споет предупредительную, уничижительную, пугающую песню на всех европейских языках. Передаст письмо, книгу, рисунок, любой предмет, размером не превышающий айпад. Выезд в любой район Москвы. Работает исключительно в столице».

Троянов оттолкнулся от стола руками, проехал на стуле до шкафа, вытащил из него шоколадный батончик и вернулся назад.

– Андрей хоть и юн возрастом, но богат умом. Он сообразил, что многие будут покупать секрет, чтобы испугать кого-то. И как это изящно сделать? Ты приобрела тайну своей коллеги, но как ей дать понять, что секрет открылся? Позвонить анонимно по телефону и зашипеть не своим голосом? Отправить имейл с фальшивого адреса? Ну да, можно поехать на вокзал, воспользоваться телефонной будкой. Или пойти в магазин компьютеров, кое-где в свободном доступе есть образцы продукции, часть которой подключена к Сети. Если очень захочешь, сможешь остаться непойманным анонимом. Но это же скучно. А вот если к коллеге из темноты подъезда у… у… у… выйдет гигантская кошка-а-а-а. Да как запое-е-ет!

– Да уж, – поморщилась я, – Сачков здорово перепугался. Андрей, однако, выдумщик.

– Василиса работает только в Москве, остальные зверушки могут по России колесить, естественно, за счет заказчика. Покупай билет на самолет, оплати бурундуку-еноту день проживания, и они в любой конец страны пришкандыбают, – пояснил Роб. – Правда, Андрей сказал, что иногородних заказов пока не было. А в Москве они есть, и, прикинь, немало. Роль животных исполняют голодные студенты, безработные, мамаши в декрете, контингент постоянно ротируется. А вот кошка уже несколько лет одна. Зверушки сами секрета не знает, им дают адрес и назначают время, когда надо исполнить арию. У Андрея придумано несколько видов песен. Одна звучит так: «Знаю, знаю я секрет, знаю про него сто лет, еще сто проживу, никому не расскажу». Это предупредительная песня, ее цель заставить человека нервничать, бояться разоблачения. Уничижительная песня с нецензурными словами, поэтому исполнять ее не стану, смысл простой: друг, ты дятел, идиот, который наделал глупостей. А пугающий напев вполне литературен. «Расскажу всем про твой секрет. Разнесу его по свету. И запомнят песню эту все твои друзья-враги, все девчонки и мальчишки, а также их родители». Исполнив зонг, медведь-кошка и прочий зоопарк вручают индивидууму письмо. Что в конверте, не знает ни бурундук и К°, ни Андрей, послание составляет заказчик, он отдает Елину запечатанную депешу, а тот вручает ее веселой зверушке.

– Андрей Сергеевич Пушкин, – возмущенно воскликнула я, – предприимчивому бизнесмену не пришло в голову, что енота и прочих могут избить?

– Владелец сайта уверяет, что до сих пор проблем не возникало, люди столбенеют, забирают конверт, и зверушка убегает, прежде чем человек в себя приходит.

– Просто нет слов! – воскликнула я. – И кто отправил кошку к Сачкову?

– Никто, – отрезал Троянов.

– Но она к нему приходила, – вспыхнула я, – Любовь Павловна подтверждает факт встречи с Василисой.

– Фамилия Сачкова никогда не появлялась в списке выставленных на торги секретов, – продолжил Троянов, – никакие тайны Владимира Николаевича не продавались и не покупались. Василису для актера не заказывали. И маленький нюанс: Андрей осторожен, понимает, что связываться с селебритес себе дороже. Если кто-то пытается торговать сведениями о тех, кто на слуху, сразу блокирует продавца. «Мне простого народа хватает, – объяснил он, – я все эти секреты знаю, они однотипные, в основном супружеские измены, алкоголизм, наркомания, хулиганство, воровство, мошенничество. Про педофилов еще пишут, геев. Дерьмо рекой льется, рано или поздно все тайны уходят, если какая-то долго висит, я цену снижаю. Но знаменитостей на сайте нет, мне неприятности не нужны».

– К Владимиру Николаевичу приходила кошка Василиса, – повторила я, – пела песню, которая здорово напоминает творчество Елина.

Троянов смял обертку от съеденного батончика и бросил в корзинку.

– Тань, ты сегодня несообразительная, и память тебя подводит. Я же сказал только что: роли зверушек исполняют разные люди, и они постоянно меняются. А вот кошка уже несколько лет одна, актриса Ольга Олеговна Ткач, пенсионерка. Бабуля ранее служила в театре, исполняла роли подростков. Андрей на нее нахвалиться не может, называет своим лучшим кадром. Заказы на творческие выступления не ежедневные. Костюм хранится дома у Ольги Олеговны. Когда наклевывается работенка, Андрей божьего одуванчика вызывает, Ткач получает адрес, письмо и спешит отработать свой гонорар. Актриса с возрастом задора не растеряла, чечетку бьет, рулады выводит, на шпагат садится, всегда готова ринуться в бой, не пьет, не курит, в общем, идеальная зверушка. Думаю, Василиса пошла налево, взяла частный заказ, она без ведома Андрея подрабатывает.

– Адрес деловой старушенции есть? – оживилась я. – Мне надо с ней побеседовать.

– Антонина к ней поехала; сегодня на работу припозднилась, потом услышала про кисоньку. Мигом к бабке полетела, хочет ударным трудом свою утреннюю лень искупить, – ответил Роберт. – У меня все, там Жданов копытом бьет, чего-то разузнал.

– Зови его сюда, – попросила я, – а пока Денис идет, поставь, пожалуйста, чайник и угости меня батончиком, я пообедать не успела.

– Шоколадок больше нет, могу дать хлебные палочки, – предложил король ноутбуков.

Я схватила угощенье, откусила и ощутила, как закачался зуб на штифте. Ох, придется идти к дантисту. И почему меня это не радует?

Глава 22.

– Я гений! – заявил Денис, врываясь в комнату.

Мне стало смешно: так, их уже двое, я слышала недавно похожую фразу от Троянова.

– Ливнева Анна Сергеевна, домработница режиссера Семена Кратова. Лет ей тьма! Почти восемьдесят. Но с головой она дружит. Я к ней поехал.

– Что ты сделал? – нахмурилась я.

– Поскакал к Ливневой, – чуть тише пояснил Ден.

– Без моего согласия? – уточнила я.

Жданов надулся:

– Таня, Юрская, не поговорив с тобой, махнула к бабке, которая кошкой прикидывается. Ей можно самостоятельно действовать, а мне нет? Чем я хуже?

– Как дела? – спросил Иван Никифорович, входя в кабинет.

– Потом тебе все объясню, – сквозь зубы процедила я Денису и повысила голос. – Работаем помаленьку. У Троянова и Жданова есть интересная информация. Сейчас Роберт доложит.

– Отлично, – кивнул шеф и сел к столу. Компьютерщик повернул один ноутбук экраном к боссу, но не успел открыть рта.

– Почему всегда Роб первый? – обиделся Жданов.

Я пнула его под столом ногой.

– Тань, не дерись, – заныл он. – Иван Никифорович, сколько меня стажером считать можно? Я неоценимый сотрудник, давно приобрел опыт. И вообще я очень умный.

– Мне безразлично, кто первый доложит, – дипломатично сказал начальник.

– Говори уж, – усмехнулся Роберт, – детский сад, штаны на лямках.

– Может, я самый молодой, зато мозг пока не зацементировался, – затараторил Жданов. – Я поехал к Ливневой. Бабуся кремень! Но и я не дурак, представился членом комитета международного фестиваля телесериалов.

– И она тебе поверила? – удивился Роберт.

– Представь себе, да, – вскинул подбородок Денис. – Я объяснил ей, что Семен Кратов выдвинут на премию за сериал, показанный на канале «Говорун», он может получить приз «Лучший режиссер». Для пресс-релиза необходима его биография, но у нас лишь самые общие данные. Никаких личных, интересных фактов. И мобильного телефона его нет. Вот я и прикатил. Как нам с Кратовым связаться? Главный приз фестиваля – бесплатная поездка в Голливуд.

Ливнева спокойно ответила:

– Семен ушел в монастырь, он перестал заниматься съемками, его Господь позвал. Сеню более не интересует мирское. Я бы с радостью дала вам его телефон, но он не пользуется сотовой связью, не знаю, в какой обители он сейчас живет.

Я приуныл, но я же настоящий гений, поэтому нашел правильные слова.

– Семен выше суеты, но вам, наверное, будет приятно, если сериал Кратова назовут лучшим? Медаль сможете вместо него забрать вы. Расскажите немного о детстве-юности кинематографиста. – И провокационно прибавил: – Если вы, конечно, что-то о том времени знаете.

Ливнева поджала губы.

– Молодой человек, я Сене мать заменила, в школу его водила, если у кого-то про него узнавать, так только у меня.

Целый час мы с ней болтали. Бабке надо в депутаты идти, она умеет тонну слов произнести, а информации выдать ноль. Все, что я услышал, уже из Интернета знал, но кое-что по делу она сказала. Снимать кино Сеня начал в семь лет, ему на день рождения отец вручил любительскую камеру, дорогой подарок по тем временам. Тогда даже фотоаппараты не во всех семьях имелись.

– Точно, – произнес Борцов.

Я вздрогнула. Не заметила, как Глеб Валерьянович появился на пороге. А эксперт продолжил:

– Любительские кинокамеры были по карману малому количеству советских людей. «Ломо», например, стоила сто сорок пять рублей и являлась дефицитной. Выпускалось несколько моделей, но их было трудно достать, приходилось переплачивать. Желание самому снимать кино выливалось в кругленькую сумму. Камера с учетом взятки продавцу доставалась примерно за две сотни, а еще пленка. М-да. Недешевое хобби для первоклассника.

– Согласен, – кивнул Денис, – цен я не знал, но подумал, что во времена динозавров аппаратура за копейки не продавалась.

Борцов крякнул, Жданов, не обращая внимания на него, резвым рысаком поскакал дальше.

– Так я и сказал Ливневой: «Отец баловал Семена». Анна Сергеевна бросилась на защиту Кратова: «У мальчика мать умерла рано, Федор Григорьевич сына очень любил. Сеня не хулиганил, с детства был вдумчивый». И давай режиссера нахваливать, дескать, он с камерой не расставался, кино постоянно снимал, сделал документальный фильм «Деревня Гуськово», его в местном клубе показывали, ребенку подарок от администрации села вручили. Семен профессию прямо с пеленок выбрал. После школы поступил…

– Почему он про деревню Гуськово фильм снял? – удивился Иван Никифорович.

– Шеф, вы сразу суть ухватили, – похвалил его Жданов, – а у меня память гениальная. Гуськово почему-то в голове засело, вроде я про него раньше слышал. И вдруг вспомнил! Где дача у родителей Веры Лазаревой была? В Гуськове! Возраст у Семена и Веры один, в детстве они могли вместе играть. Ох, забыл сказать. Отец Кратова писатель, строчил сценарии для кино, у него в Гуськове дом был.

– Так, – протянул Иван, – любопытно.

– Вот и мне так показалось, – ажитировался Денис. – Я у Ливневой поинтересовался, не поддерживал ли Семен перед уходом в монастырь близкие отношения с женщиной по имени Вера Лазарева? Вероятно, она его подруга детства из Гуськова. Домработница ответила, что Кратов жил крайне замкнуто, никаких приятелей не имел, любовниц не заводил. В школьные годы мальчика вывозили в Гуськово на дачу, там у него было много друзей, но дети к Сене в гости приходили редко. Отец работал над книгами, ему шум мешал. Имен ребят из деревни Анна Сергеевна не помнила. Я решил взбодрить ее память и спросил:

– Значит, в детстве Кратов не был нелюдимым? Когда он полюбил одиночество?

Тетка призадумалась:

– Лет в тринадцать-четырнадцать. Точно, вспомнила! Отец Сени тогда уехал с группой писателей по стране, лекции народу они читали. Я осталась с мальчиком одна, он прямо от рук отбился, целыми днями где-то носился, потом вдруг заболел, слег, неделю в постели провел, есть-пить-читать не хотел. Ни температуры, ни насморка не было, просто какая-то беспричинная слабость. Потом он выздоровел, но до конца лета на участке сидел, не хотел по улице носиться, дети к нему не заходили. Да, да, припоминаю… В Гуськове в то лето кто-то из мальчиков то ли утонул, то ли на велосипеде ехал и под машину попал, его насмерть сбили. Все дети в деревне на мопедах гоняли. Что-то такое приключилось. Сеня испугался, стал домой в Москву проситься… Вроде мы уехали в середине августа. Но вот что точно, больше Сеня в Гуськово не ездил, на следующий год истерику закатил: не хочу на дачу!

Отец рассердился:

– Не желаешь в комфортных условиях жить? Отправляйся в лагерь.

И отослал его на два месяца в Крым, в какое-то место от Министерства обороны. Семен туда ездил до окончания школы, в Гуськово категорически ехать отказывался. А его папаша, наоборот, любил дачу.

Денис обвел всех торжествующим взглядом.

– Ну? Интересно, да? Я примчался в офис, рассказал все Роберту, и мы залезли в компьютер.

– Радует местоимение «мы», – усмехнулся Троянов.

– Ты открыл ноутбук, – исправился Жданов, – но идея моя. Я подумал: у Лазаревой дача в Гуськове, Кратов там летом жил, а что Паскин? И Сачков? И Гена Волков? Вдруг они тоже оттуда? А теперь угадайте, где родился Анатолий Паскин, где он прожил до двадцати пяти лет, до смерти матери, которая его одна воспитывала? В каком селе находился дом, который Толя продал, чтобы купить однушку в Марьиной Роще? Ну? Кто хочет стать миллионером? Нужна помощь зала?

– В Гуськове? – предположил Глеб Валерьянович.

– Приз в студию, – подпрыгнул Денис, – начинается суперигра! Паскину столько же лет, сколько Лазаревой и Кратову. Троянов порылся в документах и выяснил, что во времена детства Веры в Гуськове жило двести пятьдесят восемь человек, из них семьдесят детей. Ровесников Веры шестнадцать. Думаю, к ним нужно прибавить дачников, допустим, приезжих двадцать, итого тридцать шесть ребят. Они все друг друга знали. Не хочу сказать, что одной компанией повсюду таскались, но точно общались.

– А что Сачков и Волков? – остановил нашего «гения» шеф.

– У матери Владимира дачи не было, – уже менее радостным тоном заметил Жданов, – но она могла снимать дом в Гуськове.

– Или в другом селе, – сказал Глеб Валерьянович, – не притягивай информацию за уши.

– И что получается? Лазарева прячет тетрадь с рисунками, где упомянуты ее друзья детства, она точно не хочет, чтобы картинки посторонним на глаза попались! Почему? – не утихал Жданов.

– Если желаешь спрятать вещь, ее не стоит тащить на работу, – заметил Иван Никифорович.

– Вы не правы, – заспорил Денис, – это смотря от кого чего утаить хочешь. Кто сейчас в квартире кроме Веры живет?

– Алексей Голиков, сын Инны Валерьевны, – ответила я.

– О! – обрадовался Жданов. – Вера явно не хочет, чтобы тетрадь попалась ему на глаза. Квартира у черной вдовы большая, но муж может на «живопись» наткнуться, удивиться, станет вопросы задавать. А на службе Лазарева никого не опасалась.

– Она единственная запирает стол, – протянула я.

– Во! – воскликнул Жданов. – Чуете? Красотка не желает, чтобы коллеги рассматривали ее работы, отсюда и замок. Но какая-нибудь любопытная баба могла его открыть. Тань, он сложный?

– Не особенно, – пожала я плечами, – электронная отмычка на раз-два справилась, а ее сейчас легко купить. Не успела я запереть ее стол, потому что вошла одна из сотрудниц, а потом мне пришлось успокаивать Любовь Павловну Сачкову. В мое отсутствие вернулась Лазарева и наорала на коллегу, которая сидела в кабинете, обвинила ее во вскрытии своего стола, грубила.

– Ага! – воскликнул Денис. – И какой вывод делаем из услышанного? Вере не по вкусу, что любопытные руки шарили в ящике, но то, что рисунки увидят сотрудники, пугает ее меньше, чем если их увидит Алексей. Почему? И что такого тайного в картинках?

– А вот и я! – воскликнула Антонина, врываясь в комнату. – Замерзла жуть, на улице колотун.

– Ноябрь, – элегически заметил Борцов, – для России уже зима.

Троянов крутанулся на компьютерном стуле.

– У нас мороз в июне – июле, а в декабре одуванчики зацветают.

– Ветер свищет, – поежилась Юрская, – чуть с ног не сбил, всего ничего по улице прошла, а насквозь продрогла. Ольга Олеговна милая такая, дальше холла меня не пустила, разговаривали мы у вешалки, она на стуле сидела, а я сначала стояла. Радушная хозяйка. На внутренней стороне двери у нее объявление висит, если бы не оно, не поболтать бы мне с Ткач по душам. Уж извините, сварю себе чашку кофе и отчитаюсь.

Я встала:

– Сделаю тебе латте, начинай рассказ.

– Погодите, – засуетился Жданов, – я забыл одну деталь из разговора с Ливневой сообщить.

– Это потому, что ты щебечешь, как воробей, – неодобрительно заметил Роберт, – птица с ветки на ветку скачет, суетится, а Ден докладывает бестолково. Начал говорить о домработнице Кратова? Заверши. Потом к сообщению про детей из Гуськова переходи.

У Дениса покраснели уши, но он сделал вид, что не слышит Роба.

– За неделю до показа на канале «Говорун» своего сериала Семен попросил Ливневу отвезти три конверта по разным адресам. Такое поручение он дал Анне Сергеевне впервые. Домработница удивилась: «Сеня, зачем по городу кататься? Можно по почте отправить». Кратов отрезал: «Нет. Это очень важная корреспонденция. Боюсь, что конверты потеряют, вовремя не принесут. Если тебе лень, сам займусь». Ливнева выполнила его поручение. Сейчас она не может назвать ни номеров домов, ни квартир, но вспомнила, что одно послание бросила в ящик в подъезде дома где-то на Патриарших прудах, второе – на Старом Арбате, в переулке на задах МИДа, третье – в убогой пятиэтажке в Марьиной Роще.

Глава 23.

Антонина почти залпом опустошила чашку и стала докладывать о том, что разузнала.

Не успела Юрская позвонить в дверь квартиры Ткач, как та распахнулась, и худенькая старушка сердито сказала:

– Опоздали на полчаса!

Тоня, которая безуспешно пыталась дозвониться по телефону до Ольги Олеговны, приехала к ней домой на свой страх и риск, поняла, что актриса ее с кем-то перепутала, но не успела даже слова произнести. Хозяйка показала рукой на резиновый коврик, лежащий в прихожей.

– Становитесь сюда. Не на чистый паркет.

Тоня покорно выполнила приказ, Ткач захлопнула дверь, села на стул у вешалки и толкнула речь:

– Комната двенадцать метров. С мебелью. Телевизора нет. Есть Интернет, тысяча в месяц. Постельное белье, одеяло, подушки свои. Если хотите мои принадлежности, две тысячи в месяц за прокат. Пить-есть в спальне нельзя, курить запрещено. Ванной пользоваться по расписанию. Убирать комнату будете сами, места общего пользования по очереди с остальными. Пьяной в дом не пущу, ночуй на лестнице. Мужиков приводить запрещено. Правила проживания, чтобы не забыла, вывешены здесь.

Ткач показала пальцем на входную дверь. Антонина увидела прилепленный на нее листок и спросила:

– Договор оформляем? Много жильцов в квартире?

– Трое с вами, – уточнила Ольга Олеговна, – и без всяких документов на съем.

Юрская вынула айфон, сделала фото двери, потом достала служебное удостоверение и объяснила хозяйке, что ей лучше честно и обстоятельно ответить на задаваемые вопросы, иначе Тоня сообщит в налоговую инспекцию о незаконной сдаче жилья.

– Налетела на бабку, – вздохнул Денис, – не от хорошей жизни она людей пускает, пенсия маленькая.

Антонина покраснела:

– За километр понятно, что с Ткач добром не договориться. Она занервничала, начала отвечать на мои вопросы, но приветливее не стала, беседовала по-прежнему у вешалки, правда, табуретку мне принесла.

Но Жданов опять сделал ей замечание:

– Ты сама виновата, агрессивно себя вела.

Я поставила перед Тоней еще одну чашку с латте.

– Денис, помолчи. Мы сейчас слушаем Юрскую.

Антонина сделала глоток кофе и продолжила.

Ольга Олеговна призналась, что наряжается кошкой Василисой. В бывшей актрисе кипит нерастраченный потенциал. Ткач всю жизнь работала в амплуа травести, изображала на сцене подростков. У нее щуплая фигурка, звонкий голос, со спины даму можно принять за семиклассницу. Ольга служила в театре, основным зрителем которого являлись дети, играла много лет главные роли, но потом ей сказали: «Дорогая, сзади вы пионерка, а спереди пенсионерка. Даже пятилетние малыши не верят, что вы похожи на Красную Шапочку. Пора дать дорогу молодым, уйти на пенсию».

И актриса осела дома. Конечно, у нее возникли проблемы с деньгами, но хуже всего оказалось безделье, чем занять бесконечно тянущийся день, Ольга Олеговна не знала. Детей у нее не было, мужа тоже, подруг из-за чрезвычайного увлечения работой Ткач не завела. Несколько месяцев она прорыдала в одиночестве, потом утерла слезы и решила найти работу. Чем она только не пробовала заниматься! Доставляла заказы клиентам интернет-магазина, сидела на телефоне в газете бесплатных объявлений, раздавала рекламные листовки, нанималась секретарем в крохотную частную стоматологическую поликлинику. Но нигде долго не задержалась. Нет, работодатели были довольны, но Ткач умирала от скуки, у нее от сидения за столом или общения с тупыми людьми судорогой сводило мышцы по всему телу. Потом Ольге Олеговне пришла в голову мысль пускать жильцов, и стало лучше с деньгами. Одна беда – съемщики быстро сбегали от бабуси, она привыкла жить одна, ее бесили посторонние, расхаживающие по квартире, Ткач постоянно делала им замечания, и жильцы собирали вещи. А потом изнывающей от нереализованности актрисе попалось на глаза объявление: «В солидную фирму требуется женщина, умеющая петь, танцевать, профессионально декламировать текст. Ваша креативность, умение исполнять разные роли будут хорошо оплачены! Возраст, образование, внешние данные значения не имеют. Запись на собеседование».

Ольга бросилась звонить по указанному телефону и познакомилась с Андреем Елиным, владельцем сайта «Секрет-скелет». Теперь Ткач счастлива, задания, которые ей дает хозяин, она выполняет творчески, не просто поет, пляшет, читает стихи, а устраивает двухминутный спектакль. Елин кошку Василису постоянно хвалит, называет гениальной актрисой, Ткач расцветает от комплиментов, она стала меньше цепляться к жильцам, что благодатно сказалось на бизнесе. Съемщики перестали ротироваться с калейдоскопической скоростью.

Антонина, не перебивая, выслушала монолог Ткач и задала вопрос дня:

– К Владимиру Николаевичу Сачкову Андрей кошку не посылал, но Василиса навестила его, спела ему песенку. Кто вас нанял?

– Никогда не работала с Сачковым, – вполне натурально удивилась Ткач.

Но Юрская ей не поверила, профессиональная актриса способна изобразить любую эмоцию, разве ей трудно сыграть изумление? Поэтому Тоня продолжила:

– Сачков в момент визита Василисы был с женой. Она вас точно по голосу опознает.

Ткач нахмурилась:

– Поговорите с Елиным. Я никогда не работаю, если объект не один. Миниатюра разыгрывается тет-а-тет. Мне порой приходится по три-четыре раза кататься, чтобы человека без компании подстеречь. Люди разные, адресат замрет от удивления, а его спутник на меня бросится и ударит. Поэтому я всегда выжидаю момент, когда объект один, и использую метод внезапности. Появляюсь словно ниоткуда, применяю плащ Гризельды.

– Это что за плащ? – спросила Антонина.

Ткач снисходительно улыбнулась, открыла стенной шкаф и вытащила оттуда рулон черной блестящей ткани.

– Гризельда – злая волшебница из пьесы «Путешествия Томаса». Колдунья обладает даром возникать словно из-под земли. А это ее плащ. Театральный реквизит. Смотрите.

Ольга Олеговна быстрым движением развернула материал, села на корточки и набросила на себя плащ.

– Я вас вижу, – засмеялась Тоня, – вернее, перед глазами нечто, смахивающее на мешок с мусором.

Ткач встала:

– В холле светло, а я подыскиваю места, где не так много света. Подъезд без консьержки, переулок без фонаря… Полумрака в Москве хватает, и вы правильно подметили: приняв определенную позу, я смахиваю на мешок с отходами, а кто на него внимание обращает? Идете себе мимо, о своем думаете, и вдруг… раз! Пакет превращается в гигантскую кошку.

Ольга Олеговна гордо вскинула подбородок:

– Я мастер своего дела, гений перевоплощения. Абсолютно все каменеют, даже закричать не способны. А я начинаю выступление, не дав человеку опомниться. Сама фокус с плащом придумала, вспомнила, как дети пугались, когда Гризельда на сцене плащ скидывала. У меня в театре в костюмерном цехе знакомая есть, она ткань дала.

– Вы всегда используете плащ? – уточнила Антонина.

– Конечно, – кивнула актриса, – это мое ноу-хау, творческий прием.

– Кто-нибудь просил у вас костюм Василисы? – продолжала Юрская.

– Гадкая женщина, – мигом обозлилась хозяйка, – она выглядела приличной, воспитанной, а оказалась дрянью. Жила у меня Вера Лазарева. Глазки в пол, на губах улыбочка, тихоня! Я на нее нарадоваться не могла. Утром раненько уйдет, вечером позднехонько вернется, редко ночевала, медсестрой в больнице работала, сменами дежурила, по пять дней у меня не показывалась. Комнаты жильцам запирать запрещено, да и замков нет. Я в их отсутствие нет-нет да и загляну в спальни, проверяю, что там да как. Не пронесли ли тайком чайник или еду какую. Иногда зайдешь к человеку, мама родная! Такой беспорядок! Вещи горой в кресле, кровать не застелена, по полу шмотки разбросаны. А у Веры идеальный порядок. Постель как у солдата в казарме заправлена, ни складочки. Шмотки в шкафу на вешалках. Правда, вещи у нее оказались странные: форма официантки какого-то кафе (на платье был логотип заведения, но я его не запомнила), синий халат уборщицы, строгий серый костюм с белой блузкой, такие носят на работу офисные служащие, полицейская форма, короткая кожаная мини-юбка, ботфорты, зеленая униформа медсестры… Последний наряд не удивил, Лазарева же работала в больнице, но все остальное изумляло. Из нормальных шмоток были только простые джинсы, футболка и пуловер. Вера уходила от меня, одевшись обычно, но всегда брала большую спортивную сумку. Я сообразила, что Лазарева уносит с собой один из костюмов.

Ольга Олеговна не скрывает от жильцов, что порой заглядывает в их спальни, вообще она не тот человек, который станет стесняться. Поэтому задала Вере прямой вопрос:

– Чем ты занимаешься? Почему обзавелась таким количеством разных нарядов? Мне не нужны неприятности. Если затеваешь что-то противозаконное, убирайся подобру-поздорову.

– Нет, нет, – заверила Вера, – ничего дурного, я играю в самодеятельном театре. Наш коллектив небогат, костюмы сами подбираем. Сейчас готовимся к премьере, репетируем каждый день. Одна наша актриса заведует складом, мы там после работы собираемся, мечтаем победить на московском конкурсе самодеятельных коллективов, тогда нам мэрия помещение под театр даст.

И я успокоилась. Один раз она совсем поздно вернулась, за полночь, я от стука двери проснулась, в холл вышла, гляжу: Лазарева. Она смутилась.

– Простите, Ольга Олеговна, не удержала створку, в последние дни очень пациенты тяжелые, руки у меня от напряжения ослабли.

Я на нее посмотрела: лицо бледное, синяки под глазами, губы бесцветные, худая, только волосы буйные, копна рыжих кудрей. Прямо стог на голове. Мне неожиданно жиличку жаль стало, вот я ей и посоветовала:

– Ты поселилась в своей клинике, нельзя по нескольку суток работать, на этой неделе один раз дома ночевала. Надо отдыхать. Всех денег не заработаешь, а если надорвешься, здоровье угробишь, тогда полученные средства на лечение уйдут. Умерь свой пыл.

Она тихо ответила:

– Не могу. Очень деньги нужны. Не спрашивайте зачем.

А я и не хотела интересоваться, не мое это дело. Я со съемщиками в близкие отношения не вступаю, знаю: только начни с ними чай пить, сразу на шею сядут, ноги свесят и заноют: «Денег нет, разрешите, в кредит поживу». Но Лазарева меня в тот день тронула. И я ей сказала:

– Запиши телефон Андрея Елина, если договоритесь, будешь тысяч тридцать в месяц иметь, станешь чаще в своей кровати спать, а не в ординаторской, где каждый тебя дернуть может в любое время.

Она задохнулась от радости:

– Правда? А что делать надо? Каждый день не смогу работать, я же в больнице сутками.

Ткач сложила руки на груди.

– Вот спросите меня, почему я ей про кошку Василису рассказала? Про сайт «Секрет-скелет» разболтала? Хотя о нем говорить Андрей не запрещал. Я с людьми не откровенничаю, жизнь научила меня простому правилу: меньше языком про себя и других мелешь – крепче спишь. И все друзья до первого полицейского: если хвост приятелям прищемят, они все твои тайны выболтают, да еще приврут для красоты рассказа. Но Вера… вот не пойму, что в ней такое было располагающее, притягивающее… Может, взгляд? Она словно в душу тебе смотрела, глаза у нее очень красивые, карие с поволокой. В момент нашей беседы зрачки у нее вдруг уменьшились, такие малюсенькие сделались, просто точки, а через секунду – ух! – расширились, заполнили всю радужку, ну прямо бездонно-черные глазища стали, очень необычно выглядели. Меня в эту бездну будто затянуло, и я, сама не понимая почему, про Василису ей рассказала.

Глава 24.

Ольга Олеговна дернула плечами.

– Через неделю Лазарева пришла домой рано, около пяти, постучала ко мне в комнату и тихо заговорила: «Спасибо вам за доброту и внимание, подсказали, где приработок найти. У нас сегодня пациент, хозяин санатория, выписывался, подарил мне в знак благодарности путевку. Тридцать километров от Москвы, номер люкс из двух комнат, пятиразовое питание, бесплатный массаж, бассейн, душ Шарко, всякие процедуры. На четыре дня ваучер. Туда-назад на автобусе от метро «Речной вокзал» везут. Сама я поехать не могу, может, вы воспользуетесь?

Ткач оперлась локтями о колени.

– Я хотела ей «нет» сказать, а язык вдруг произнес: «Давно не отдыхала».

Лазарева обрадовалась:

– Вот и езжайте. Расслабитесь бесплатно. Вас там на руках носить будут.

И я! Глупая макака! Отправилась в Подмосковье. В санатории обслужили меня по высшему классу. Захочешь придраться, да не к чему. Еда, процедуры – все на высшем уровне. Жила я королевой четверо суток. Домой вернулась заново рожденной. Не успела войти, Андрей звонит: «Олечка, есть работа».

Я заказ приняла, открыла шкаф, где костюм Василисы висел, хотела его пуходеркой взбодрить, взяла…

Ткач нахмурилась:

– Забыла сказать. У Веры была манера мыться каким-то на редкость духовитым мылом, не знаю, как оно называется, продается в дозаторе, который выглядит как цветок лилии, бело-розовый, стеклянный, пробка в виде пчелы сделана, оригинальная вещь. Думаю, гель совсем недорогой, раз им Лазарева, у которой денег нет, пользовалась, а дешевая продукция въедливая, прилипчивая.

– Любовь Павловна говорила, что от кошки разило тяжелыми духами, – вспомнила я.

Антонина кивнула:

– Ткач то же самое сказала.

– Странно, что медсестра использует парфюмированные средства, – подхватил Глеб Валерьянович, – медики их избегают.

– Вероятно, идя на службу, она его не применяет, – протянул Иван Никифорович.

– А вот и нет, – возразила Юрская. – Ткач упомянула, что Лазарева была патологически чистоплотной. Утром перед уходом всегда душ принимала, вечером тоже в воде плескалась. Когда выходила из санузла, от нее очень сильно пахло этим гелем, потом аромат немного выветривался, но ощущался даже тогда, когда Вера с работы приходила. Навязчивый запах.

– Более чем удивительно, – снова заметил Борцов, – обычно старшая медсестра делает девушкам, которые увлекаются духами, строгий выговор. У больных может возникнуть аллергия. Для среднего медперсонала существуют строгие правила: никаких резких запахов, ногти на руках короткие, без лака, волосы аккуратно причесаны; если они длинные, должны быть уложены пучком, а не мотаться по плечам, халат застегнут на все пуговицы, никаких декольте или вырезов, демонстрирующих женские прелести, мини-юбки исключены, обувь на низком каблуке, кольца-браслеты-кулоны отсутствуют, минимум косметики на лице.

– Что вы к запаху прицепились? – пробурчал Жданов.

– Лазарева работала в палате реанимации, а там правила соблюдают особенно строго, – объяснил Борцов. – Почему никто из коллег, больных или родственников не пожаловался начальству на Веру?

– Остановитесь, – попросил Роберт, – вы не о том спорите. Когда умер Сачков?

– Примерно два месяца назад, – ответила я.

– Теперь вспомни, когда Лазарева резко сменила профессию и нанялась в «Светатур», – потребовал Троянов.

– Сразу после Нового года, – пробормотала я, – живя у Ткач, она уже не работала медсестрой.

– Вопрос исчерпан, – хмыкнул компьютерный гуру, – она прекратила делать уколы и стала пользоваться гелем для душа, который раньше применять не могла.

– Ольге Олеговне она представилась медсестрой, – напомнила Тоня.

– И что? – засмеялся Денис. – Ткач у новой жилички паспорт изучила, а справку с работы не потребовала.

– Зачем врать про службу, – протянул Борцов.

– Люди часто лгут, – вздохнул Иван Никифорович, – может, Вера думала, что медсестра престижная профессия, а турагент вроде горничной.

– Не вижу ничего плохого в работе горничной, – возразила я. – Если человек честно трудится, то какая разница, чем он занимается? И я согласна с Деном: когда ты долгое время не имела возможности пользоваться парфюмерией, а потом запрет исчез, то схватишься за гель для душа с ярким ароматом. Но я сидела с Верой в одной комнате и ни разу не уловила никакого навязчивого запаха.

– Наверное, ей мыло надоело, – предположил Роберт, – некоторые бабы обожают флаконы менять. Неделю одним обпшикивается, только привыкнешь, а от нее уже другим несет. Нельзя так мужику мозг рушить, мы ригидны, привыкаем к внешнему виду женщины и к запаху. Вот у меня в мозгу сразу лампа загорается: по-другому пахнет, значит, не моя баба.

Иван Никифорович постучал ладонью по столу:

– Мы слишком увлеклись гелем. Давайте выслушаем Антонину до конца.

– Спасибо, шеф, – поблагодарила Тоня, – так вот, почему я о мыле заговорила. Напоминаю, на чем мы остановились. Ольга Олеговна приехала из санатория, получила заказ от владельца сайта «Секрет-скелет», открыла шкаф, хотела «взбодрить» костюм кошки пуходеркой, взяла «шкуру» Василисы и ощутила запах геля Лазаревой.

Ткач удивилась, но потом ее осенило. С какой стати наряду так вонять? Нашелся лишь один ответ: в отсутствие хозяйки жиличка одевалась кошкой. Ольга Олеговна растерялась, но через минуту разозлилась. Вера решила отнять у нее работу. Медсестра невесть где раздобыла путевку в санаторий, наивная Ткач обрадовалась возможности отдохнуть на дармовщину и укатила. А ушлая девица нарядилась Василисой и перехватила у нее выгодный заказ. Вне себя от гнева, Ольга позвонила Андрею и без предисловий спросила:

– Ты нанимал Лазареву? Она к кому-то в образе кошки ходила?

– Нет, – удивился Елин, – впервые слышу о женщине с такой фамилией.

– Хватит врать, – окончательно вышла из себя Ткач, – я же тебе звонила, просила Вере заказы давать.

– Забыл совсем, – признался Андрей, – но она не объявлялась.

– Тогда какого черта от костюма кошки ее мылом несет, – зашипела Ольга. – Нет, наряжалась девка Василисой, подсидеть меня решила, откусить хорошо продуманную роль, сама она не способна образ создать, чужим талантом воспользовалась. Дрянь. А я-то! Дура стоеросовая! Показала ей наряд, продемонстрировала, как в нем лучше двигаться, кошачьей походкой перед ней прошлась, песни разные пела. Мастер-класс устроила. Зачем я все это делала? Не доверяю людям, знаю, что все обманут. И вдруг так поступила. Хорошо, что про плащ Гризельды ей не сообщила.

– Если твоя знакомая куда-то в костюме кошки ходила, то я ни при чем, – ответил Елин, – да и заказов с конца июня не было, неудачный месяц выдался.

Актриса разозлилась донельзя, решила выставить жиличку вон и понеслась в ее комнату. Ольга хотела свалить комом вещи нахалки в сумку и поставить в прихожей. Едва Вера посмеет сунуться в дом, Ткач прикажет ей убираться. Не очень красиво трогать чужие шмотки, но Ольга Олеговна не желала, чтобы нахалка разгуливала по ее квартире.

Спальня жилички встретила хозяйку распахнутым настежь пустым шкафом. На столе лежали деньги, ключи и записка, напечатанная на принтере. «Уважаемая Ольга Олеговна. К сожалению, я вынуждена спешно уехать. Оставляю вам в качестве извинения за отъезд плату за две недели. Дверь я захлопнула. Спальню вымыла. Вера Лазарева».

– М-да, – крякнул Глеб Валерьянович.

Антонина обвела присутствующих взглядом:

– Повторяю. Текст был напечатан на принтере. Я уточнила: у Ткач есть ноутбук, в ее квартире вай-фай, но он запаролен. Жильцы должны заплатить за доступ в Интернет, к своему компьютеру Ольга Олеговна их никогда не пускает, даже за деньги. Принтера у нее нет. Значит, Лазарева заготовила письмо заранее и принесла его с собой. К чему столько хлопот? Почему не черкнуть пару слов от руки?

– Нашел! – обрадовался вдруг Роберт.

– Что ты искал? – удивился Денис.

– Мыло, которое разливают во флаконы в виде лилии с пробкой-пчелой, – уточнил Роберт.

Жданов закатил глаза:

– Ты зациклился на ерунде.

Троянов исподлобья посмотрел на Жданова:

– Запомни: в нашей работе пустяков не бывает. Это не обычный гель для душа, а медицинское средство, читаю инструкцию: «Стоподор» предназначен для устранения неприятного запаха, исходящего от человека, принимающего антидепрессанты, нестероидные противовоспалительные, противосудорожные препараты, гормоны. Обеспечивает двенадцатичасовую защиту, обладает пряным ароматом лилий. Гипоаллергенен».

– У меня подруга пьет «Прозак», и ничем от нее не пахнет, – влезла с замечанием Тоня.

– Каждый человек по-своему реагирует на медикаменты, – пояснил Борцов. – Да, существует такая проблема. Некоторые пациенты после приема таблеток начинают плохо пахнуть. Запах исчезает, если отменить пилюли, но не всегда это возможно, есть жизненно необходимые препараты, например гормоны. Врач, узнав о подобной реакции больного, может предложить другое лекарство, но подчас замены нет. Иногда люди сами виноваты, выписывают им одну дозу в день, а «умник» ее в разы превышает, полагает, что так он быстрее вылечится.

– Можно часто мыться и купить дезодорант, – пожал плечами Жданов.

– Да, если регулярно принимаешь душ и пользуешься гигиеническими средствами, стираешь одежду, проблем не будет, – согласился Глеб Валерьянович, – но в случае болезни простые меры не подойдут. Пахнет вся кожа, целиком ведь в антиперспиранте не выкупаешься.

– Теперь понятно! – воскликнула я. – Никто из коллег Веры в больницах не упоминал о резком аромате парфюмерии. В турагентстве от Лазаревой тоже ничем не пахло. Значит, какое-то время она принимала лекарство, которое вызвало не очень приятный запах тела, потом вылечилась. И у меня вопрос. Зачем Лазаревой снимать квартиру у Ткач? У Веры роскошные апартаменты на Арбате, она там обретается одна. Алексей к ней переехал совсем недавно.

– Меня это тоже удивило, – кивнула Тоня, – просто не успела своими мыслями поделиться.

– Она не жила у Ткач, – возразил Денис, – актриса говорила, что Вера дежурила сутками, приходила ночевать раз в неделю, но мы-то знаем; на тот момент черная вдова уже не служила в клинике. Лазарева преспокойно в своих хоромах жила. Она у Ткач иногда спала, чтобы видимость своего присутствия создать.

– Зачем ей тогда снимать комнату у Ольги Олеговны? – воскликнула я.

– Мыло выпускается в разной таре, – перебил меня Троянов, – иногда в пластике. Средняя цена за пол-литра средства в экономичной упаковке составляет две тысячи.

Жданов скорчил рожу:

– Ого! Кусается. Бизнес наживается на больных людях.

– Можно приобрести блок из пяти бутылок, тогда дешевле получится, – пояснил Троянов, – или взять трехлитровую канистру, купить в хозяйственном отделе за копейки самый простой дозатор и пользоваться им. Но Лазарева не поскупилась. Стеклянный флакон в виде лилии плюс крышечка-пчела – это эксклюзив. На сайте продавца сообщается, что он выполнен из муранского стекла, это ручная работа и стоит двенадцать тысяч рублей.

– Для девушки, которая работает простым клерком в турагентстве, совсем не дешевое приобретение, – отметил Глеб Валерьянович.

– Согласен, – кивнул Роберт, – учтите, что в сей пузырек входит только триста миллилитров мыла и он одноразовый. Когда опустеет, налить в него средство из канистры нельзя.

– Танюша, – окликнул меня Глеб Валерьянович, – почему ты молчишь?

Я обернулась:

– Задумалась, как лучше подвести итог всему услышанному. Итак, что мы теперь знаем о Вере Лазаревой? Она, представившись медсестрой, некоторое время снимала комнату у Ткач. Потом взяла без спроса костюм кошки Василисы, напугала Сачковых и съехала в неизвестном направлении. Лазарева принимала лекарство, вызывающее неприятный запах тела, но сейчас таблетками не пользуется, или ей подобрали другой препарат. Вера хранит в офисе альбом с рисунками, там есть имена мужчин, которых она могла знать в детстве. Один из них, Семен Кратов, ушел в монастырь и не желает ни с кем общаться. Анатолий Паскин замерз на улице. Владимир Сачков прыгнул под поезд. В своем предсмертном письме, адресованном супруге, актер сообщил, что его шантажировала раскрытием какой-то тайны госпожа Лазарева. В анамнезе у нашей главной героини четыре покойных мужа. Не слишком ли много мертвецов для одной женщины?

Глава 25.

– Перестань зевать, – велела я Денису, притормаживая у съезда на проселочную дорогу.

– Не могу, – заныл Жданов, – лег в два, встал в пять. Зачем мы так рано выехали? Могли до девяти поспать, дорога короткая, за час десять долетели.

– И куда нам сейчас ехать? – растерялась я. – Сказочная ситуация. Стоит камень, на нем указатель. Направо – Гуськово 3 км, налево – Гуськово 5 км, прямо – Гуськово – 2 км.

– Кто-то из местной администрации напился и начудил, – ответил Жданов. – Мы один раз с ребятами шли из клуба, веселые такие! Сняли табличку с названием улицы на угловом доме и поменяли ее на ту, что через квартал висела. То-то наутро народ прифигел. Легли спать на Тихой, а проснулись на Широкой.

– Очень весело, – хмыкнула я.

– Скучная ты, Тань, стала, – укорил меня подчиненный.

Я хотела ответить, но тут увидела старичка в плащ-палатке, выходящего из леса, открыла дверь и крикнула:

– Дедушка! Как в Гуськово проехать?

Старик подошел к джипу.

– Тебе какое надо?

– Их несколько? – уточнила я.

– По карте только одно село с таким названием, – влез Денис.

– Глаза есть? – насупился дедок. – Смотри на камень.

– В навигаторе одно Гуськово, – повторил Жданов.

– Не верь словам, – отрезал абориген, – вон, в газете написано, что на мою пенсию можно жить. А на самом деле, кабы не огород, помереть бы Михаилу Ивановичу с голоду. А вы к кому? Я всех гуськовцев знаю, коренной житель.

– Может, про Веру Лазареву слышали, – усмехнулся Денис.

Михаил Иванович вытащил из кармана носовой платок и шумно высморкался.

– Вера… Лазарева… Дочь Петра Михайловича и Евгении Федоровны?

– Точно, – поразилась я, – ну у вас и память, дедушка. Семья из Гуськова давным-давно уехала.

– И чего? – кашлянул дед. – Стукачей мало было, не забыть их, жена у Лазарева с собой покончила после того, как сын утонул. В то лето еще и Гена Волков погиб. Местность у нас не оживленная, а я истории записываю. Создаю гуськовскую «Сагу о Форсайтах».

– Кто погиб? – зацепилась я за знакомые имя-фамилию.

– Что вы пишете? – спросил Денис.

Я толкнула практиканта локтем в бок.

Дед заметил мой жест.

– Не ругай его, сейчас молодежь книги не читает, в компьютеры играет. Не слыхал парень про Голсуорси. А у меня библиотека на зависть москвичам. При советской власти в деревнях работали магазины потребкооперации[4], колхозников в них по особым талонам отоваривали. Народ тряпки хватал, телевизоры-холодильники, ткань на шторы. А я литературу брал. Никому она, кроме меня, в Гуськове не нужна оказалась. Сколько хорошего прочел, но «Сага о Форсайтах» лучшее произведение. Раз пять ее от начала до конца читал, оторваться не мог. А как постарел, подумал: у нас в Гуськове своих историй полно, покруче «Тихого Дона» Шолохова. А уж когда рядом стукачи появились, такие греческие трагедии развернулись. Куда там Еврипиду с Эсхилом!

Лицо Дениса стало несчастным.

– Стукачи?

– Кагэбэшники, вернее, их тогда уже стали фээсбэшниками вроде звать, запутался я в названиях сей организации, – уточнил Михаил Иванович. – Петр Михайлович Лазарев в ней работал.

– Он преподаватель, – заспорил Денис, – так в его документах указано.

– Наивный ты человек, – улыбнулся пенсионер, – а я в восемьдесят мудрым стал. Бумага все стерпит. Вот ты тоже из «Детского мира», а мне сейчас насвистишь, будто приехал дачу снимать, о будущем лете думаешь.

– Из «Детского мира»? – опешил Жданов. – Я что, на продавца игрушек похож?

– Совсем нет, – отрезал дед.

Я решила помочь своему коллеге:

– Денис, здание главного универмага для детей стоит на Лубянской площади. Неподалеку от него находится ФСБ, в советские годы организация именовалась КГБ – Комитет госбезопасности. Советские люди обладали превосходным чувством юмора, поэтому…

– Это точно, – перебил меня Михаил Иванович, – сейчас в телевизоре шутят про задницу и передницу, а раньше веселились по-настоящему.

– Народ КГБ называл: «Детский мир», «АБВГдейка», «Контора лося», – продолжила я, – всех вариантов не помню, но люди старшего поколения серый дом до сих пор так именуют.

– Ни малейшего отношения к фээсбэшникам мы не имеем, – тут же воскликнул Жданов, – мы с Татьяной журналисты, пишем статьи о маленьких деревнях Подмосковья, вот до вас добрались.

Михаил Иванович натянул на голову капюшон.

– Ага. Антенн у вас на крыше, как игл у ежа, джип не простой, колеса особые, на торпеде телефонов полно, приехали в восемь утра. Журналисты! Ха! Расскажите, цветы золотые, всю правду о вашей любви. Статьи о маленьких деревнях пишете? Кому ж это в наше безумное время надо? Денис, ты не считай себя самым умным, а других дураками. Или полагаешь, у всех, кому за пятьдесят, мозг через уши вытек? Эх, думал я с вами подружиться, до магазина, надеялся, подвезете, дождь начинается, неохота до Конакова топать. Ну ничего, дошлепаю, движение, как говорил Гиппократ, жизнь. И Авиценна его поддерживал. Это, Денис, великие врачи.

– Знаю, – буркнул Жданов.

– Молодец, – похвалил дедушка.

Я вышла на дорогу и открыла заднюю дверь:

– Садитесь, Михаил Иванович. Большая удача, что мы вас встретили. Сейчас докатим до супермаркета с ветерком. Вы правы, мы не имеем никакого отношения к прессе. Вы умный человек, вас обмануть трудно.

– Спасибо, Таня, – улыбнулся старик и ловко влез в высокую машину. – Хорошо тут у тебя, просторно, спать можно. Поворачивай направо, дальше прямо, аккурат в барское Гуськово упрешься.

– Значит, деревень три? – завела я беседу.

– Одна, – возразил Михаил Иванович, – при царе Горохе построена, местность красивая, тихая, река, лес, благодать. Потом, где-то в конце семидесятых, Матренкин лес вырубили и дачи поставили. Мужики гуськовские рассчитывали на стройку наняться, но никого не взяли, из Москвы на автобусах рабочих возили. Дома возвели крепкие, кирпичные, газ, водопровод, телефон протянули. О таких благах гуськовцы и не мечтали. Нам-то баллоны с перебоями доставляли, колодец на улице да будка зеленая во дворе. А у дачников унитазы, ванны. И наш председатель колхоза перед ними в пояс кланялся. Тут сомнений не было, большое начальство в соседях появилось. Забора общего вокруг дач не поставили. Времена были благословенные, о плохом не думали. Да и оружие небось у новичков имелось. Раньше мы хорошо жили, дверей не запирали, воровства не наблюдалось, а из происшествий драки по пьяни, и все. Мы все гадали, что за народ неподалеку от Гуськова поселился. А потом наш председатель на свадьбе у дочери нализался и рассказал, что в фазендах сотрудники КГБ живут. Вот с той поры стали дачников стукачами называть. Понимаете почему?

Я кивнула.

– Вот так появилось Гуськово-два, рядом оно совсем. Стукачи с нами не сварились, их дети с местными дружили, – продолжал Михаил Иванович, – много хорошего нам они сделали. Петр Михайлович Лазарев у них главой дачного кооператива был. Уж не знаю, какой он пост на службе занимал, но нашего председателя колхоза в бараний рог согнул. Велел ему собрание устроить, просьбу коллективную о проводе газа-воды составить. И ведь пробил для села удобства. Магазин наш стали хорошо снабжать, медпункт открыли, Лазарева до сих пор добрым словом поминают. Он жил с женой, тещей, детьми, Верой и Федей. Уехали Лазаревы, когда мальчик утонул, дом у них сгорел потом, но никто на пепелище не вернулся. Да и кому было золу разгребать? Евгения Федоровна с собой покончила, ее мать, Анна Ивановна, пожилая, а Вера ребенок.

– В документах причиной смерти жены Лазарева указан инфаркт, – возразила я.

– А то не знаешь, как бумаги составляют, – фыркнул Михаил Иванович. – С Алевтиной поговори, дочерью моей, она Евгению нашла, за дровами в сарай порулила и на покойницу наткнулась, та в петле качалась. Приехали. Вон магазин. Как выйти отсюда?

Я помогла дедушке открыть дверь и попросила:

– Михаил Иванович, пригласите нас в гости? Очень с вами беседовать интересно. В чужой дом неприлично заявляться с пустыми руками. Сейчас купим угощенье: сыр, колбаску, сладкое, все, что вам захочется, и поедем назад в Гуськово.

– Еда – это хорошо, – обрадовался дед, – очень мне сыр один нравится в ванночке, вкусный, но дорогой. Но лучше ты мне книжек набери, вон там в торговом центре магазин два года назад открыли, называется «Новый книжный», выбор лучше не бывает, а цены ниже, чем у других, еще и скидочную карточку дают. Но с моей пенсией о книгах думать смешно.

Глава 26.

Где-то через полтора часа мы с Денисом удобно устроились в избе Михаила Ивановича. Алевтина, дочь хозяина, заварила чай и начала бурно восхищаться подарками.

– Папа, как тебе повезло! Столько книг! Татьяна, вы весь магазин скупили?

– Нет, – улыбнулась я, – только то, на что Михаил Иванович смотрел. Ваш отец человек скромный, выбрал один роман и к кассе пошел, но мы с Денисом запомнили, какие он тома листал, и прихватили их.

– Огромное вам спасибо, – зачастила Алевтина, – папа так переживал, что зима впереди, а у него чтива нет. Он в местной библиотеке все давно проштудировал, свои книги до дыр залистал. У отца, хоть он всю жизнь честно работал, пенсия кот наплакал, у меня зарплата смешная и двое детей. Какие уж тут книги? Коммуналка растет… Папа как подачку от государства получит, сразу в магазин рулит, выберет одну книжечку подешевле в бумажной обложке и смакует, вторую уже себе позволить не может. Да только радости ему на два дня.

– Замолчи, Аля, – приказал отец, – хорош ныть. Нормально живем, огород большой, я здоров. Чего еще надо?

– И продуктов надарили, – не останавливалась дочь. – Как вас благодарить? Пойду варенья в подполе вам с собой наберу.

– Подождите, пожалуйста, – попросила я Алевтину, – Михаил Иванович сказал, что вы нашли в сарае тело Евгении Федоровны, жены Петра Лазарева?

Алевтина перекрестилась:

– Жуть! Ни муж, ни мать ей не верили. Она как скандал из-за Франциски Яновны закатывала, всегда кричала: «Суну голову в петлю, так вам и надо будет».

– Не тарахти, – приказал отец, – рассказывай спокойно, думай, чего балаболишь. Откуда им про Франци знать? Разве Таня с Денисом в Гуськове жили? Ты пока с мыслями соберись, а я изложу. Если, конечно, гостям про чужие глупости слушать охота.

– Очень нам нравится про чужие глупости слушать, – заверил Денис.

Михаил Иванович сделала глоток чая и завел обстоятельный рассказ.

В дачном поселке были добротные кирпичные дома, в которых хозяева жили не только летом. Приезжали и зимой, на Новый год, на школьные каникулы. О своей работе москвичи не распространялись, но простые гуськовцы поняли: не мелкая сошка возле них поселилась, а начальство. У дачников были государственные черные «Волги» с шоферами, в декабре все их женщины щеголяли в шубах из норки, а мужчины носили ондатровые шапки. За версту было видно: одежда шита в одном ателье, куда бабу Шуру из Гуськова никогда не пустят. Жили стукачи хорошо, Михаил Иванович подрядился работать мусорщиком и три раза в неделю опустошал здоровенные баки, куда соседи кидали отбросы. По упаковкам и объедкам было понятно, что в хорошей еде новые гуськовцы себе не отказывают, они постоянно покупали сыр, всякую колбасу, дорогие консервы, пили чешское пиво, которое днем с огнем было не сыскать, лопали зефир в шоколаде, клюкву в сахаре. Мусор коренных жителей был намного проще, оберток от глазированных творожных сырков в нем не водилось. И одевались стукачи дорого, а их дети ездили на таких мопедах, о которых сельские ребятишки и не мечтали. В семьях обитателей кирпичных особняков явно водились деньги. Но, несмотря на это, никто из дачников не завел домработниц. Жены начальников сами управлялись по хозяйству, а вот для работы в саду нанимали гуськовцев. Одновременно с появлением поселка стукачей по другую сторону неширокой, но быстрой, глубокой и холодной реки Гуськи построили еще один кооператив, его стали именовать Гуськово-три. Вот там устроились совсем другие люди: писатели, художники, актеры. У стукачей дома были одинаковые, и хозяева въехали, когда внутри поклеили обои. А люди искусства сами строили фазенды, поэтому дома получились разнотипными, у одного кирпичные стены, у другого деревянные, и газ с горячей водой и канализацией они провели не сразу, а с помощью все того же Петра Михайловича. Третьи гуськовцы живо стали своими, они не чурались деревенских, половина сельских баб стала у них домработницами. Многие из этих дачников любили выпить, покупали в селе самогон, могли дать денег в долг и порой колотили своих жен так же, как простые мужики.

В то лето, когда случилась череда несчастий, Алевтине исполнилось двадцать два года, она работала продавщицей в магазине на станции сменами: два дня с семи утра до девяти вечера, затем пару суток дома. В свободное время Аля нанялась к Волковым и Лазаревым, чьи коттеджи стояли рядом, ухаживала за огородом-садом. Погода в то лето не очень удалась, часто дождило, и Евгения Федоровна день-деньской сидела в беседке, читала книги. Петр Михайлович рано уезжал на службу и возвращался к вечеру.

Семья Лазаревых казалась крепкой и благополучной, двое детей, мать, которая занималась их воспитанием, муж, обеспечивающий родных, его теща Анна Ивановна, хлопочущая по хозяйству. Если Евгения Федоровна и Петр Михайлович шли вместе по Гуськову, то держались под руку, улыбались, выглядели довольной всем парой. Участки у стукачей были огромные, дома добротные, что у кого творится за воротами, соседи не знали. Но Аля, ухаживая у Лазаревых за цветами-грядками, невольно слышала разговоры, доносившиеся из открытых окон дома и не предназначенные для чужих ушей, и поняла, что отношения в семье совсем не такие безоблачные, какими казались со стороны. Евгения Федоровна любила поскандалить, и ей, чтобы оседлать метлу, солидный повод не требовался, баба заводилась с полоборота. Доставалось всем: Анне Ивановне за то, что не так пожарила кабачки, Вере, если та опаздывала на минуту к обеду, но громче и азартнее всех Евгения ругала Федю. Мать частенько отвешивала мальчику оплеухи, а войдя в раж, бежала во двор, выдирала там крапиву и хлестала ею сына. Справедливости ради следует сказать, что Федя рос непослушным, делал почти все наперекор взрослым и постоянно жаловался на мать отцу. Петр Михайлович в выходной увещевал супругу:

– Женя, нельзя мальчика чморить, и бить его крапивой не годится, у пацана волдыри на ногах.

– Он меня ни в грош не ставит, – кричала мать, – сто раз ему говорено: не смей меняться вещами с приятелями. Это негигиенично! Так нет! Вчера опять заявился в чужом, шорты, рубашка, сандалии не его. На мопеде чужом приехал. С Генкой Волковым они махнулись! Я ему: «Сколько раз твердить можно? Перестань обноски невесть от кого на себя напяливать! Не бери мотоцикл дрянной». А мальчишка спорит: «Одежда Генки, он мой лучший друг. Мы играли в войну, переоделись, чтобы нас враги перепутали. Я генерал, меня нельзя в плен взять. У Гены шорты чистые и мопед хороший, тетя Франци сыну лохмотья не дает, и она никогда на него не орет и крапивой не лупит». Федор меня не уважает, ему, как и тебе, Франциска Яновна нравится.

И Евгения начинала самозабвенно ругать соседку, находила для нее такие эпитеты, что Алевтина ежилась.

Один раз Аля спросила у отца:

– Почему Евгения Франци терпеть не может? Жена Петра Михайловича такая двуличная! Волковы и Лазаревы ближайшие соседи, в беседке они вместе по выходным-праздникам обедают. Евгения Федоровна тогда с Франциской Яновной сюсюкает, нахваливает ее, а когда Игорь Семенович с супругой домой возвращаются, Лазарева всегда гадости про подругу говорит!

Михаил Иванович усмехнулся:

– Ты на Милу, дочку Волковых, посмотри. Одно лицо с Верой. Евгения Петра к Франци ревнует.

– Не похожи они совсем, – возразила Аля, – у Веры на голове копна рыжих кудрей, как у матери. А у Людмилы жидкие прядки на две драки.

– Локоны у Веры знатные, – согласился Михаил, – все только их и видят, личико за кучеряшками теряется. А ты присмотрись повнимательней к Люде Волковой, оцени глаза, нос…

Алевтина отцу не поверила:

– Папа! Да они уже старые совсем! Лазареву пятьдесят скоро стукнет! Какая ревность?

Михаил Иванович ухмыльнулся, но переубеждать дочь не стал. Аля же после той беседы начала приглядываться к Вере с Милой и поняла, что отец прав. Если не обращать внимания на роскошные кудри дочки Лазаревых, то они с Волковой здорово похожи. Просто волосы Веры отвлекают внимание от ее лица, все пялятся на огненно-рыжие кудри, еще у нее полно конопушек, а у Людмилы их нет, и это тоже мешает правильно оценить внешность девочек.

В день, когда погиб Федя, Аля возилась в оранжерее и увидела, как на участок Лазаревых на своем новом мопеде заехал Гена Волков. Очень дорогой мотовелик мальчику подарили на день рождения две недели назад, Гена невероятно гордился презентом, не расставался с ним. Федя завидовал приятелю и начал клянчить у матери такие же колеса. Говорил: «У меня старый-престарый мотик, скоро развалится». Но Евгения Федоровна жестко ответила сыну:

– Геннадий учится на одни пятерки, окончил год с похвальной грамотой. А у тебя восемь троек. Стань отличником и тогда выпрашивай подарки. Не смей хныкать! Мальчики не плачут.

Геннадий бойко порулил по дорожке к дому, не удержал равновесия и упал прямо в клумбу. Алевтина выскочила из оранжереи и давай ругать ребенка. Тот повернулся, Аля ахнула:

– Федя! Ты! Опять поменялся шмотками с Геной?

– Ага, – радостно подтвердил сын хозяев, – и мотик он мне дал. Знаешь, с какой скоростью он едет? Шестьдесят километров в час! Правда, и мой тоже так может, но Генкин новый, красивый. Тетя Аля, не рассказывай маме, что я цветы поломал. Она меня крапивой выдерет.

– Тебе и так достанется, если Евгения Федоровна узнает про очередное переодевание, – вздохнула Алевтина, – и за мопед нагорит. Зачем его взял? Сейчас шлепнулся на мягкую землю, слава богу, брюки-рубашку не порвал, кепку не потерял, кеды не извозюкал. А вдруг так шлепнешься, что Генкину одежду испортишь, мопед погубишь? Придется твоим родителям Гене все новое приобретать, тут уж Евгения Федоровна одной крапивой не удовлетворится, посадит тебя под замок на все лето, заставит задачи по математике решать. Страшно подумать, сколько мопед Волкова стоит.

– Не выдавай меня, – взмолился мальчик, – вечером я в своем вернусь. У нас сегодня военные соревнования. Мы разделились на две команды. Надо доставить письмо в штаб. Отряд Валерки Серова один пакет везет, а моя рота – другой. Мало первым прийти, надо еще у противника его донесение отнять. Понимаешь, да? Гонцы в штабы несутся, а солдаты противника их поймать должны. А кто бумаги везет – неизвестно, но догадаться можно, у нас сам командир, то есть я. Генке ценный груз не доверю.

– Играйте на здоровье, но зачем переодеваться? – не сообразила Аля.

– Ну тетя Аля, – удивился Федя. – Неужели не понятно? Волков в моих шортах и на моем мотике помчится по дороге. Отряд Валерки его за меня примет, вдогонку кинется. Они, думаю, догадываются, что я пакет везу, я лучший гонщик в мире. Схватят гонца, а это Генка в моей одежде. А я тем временем тайной тропой в наш штаб полечу. Это тактическая хитрость.

– Ясно, – улыбнулась Алевтина, – только не сломай чужой мопед, тактический хитрец.

– Тетя Алечка, не рассказывай маме, что мы переоделись, – попросил Федя, усаживаясь в седло, – она сейчас, наверное, в спальне, меня не видит. И дай мне канистру из сарая, заправлюсь не во дворе, я за ней приехал. Ты не выдашь нас?

– Нет, – пообещала Алевтина, вынося емкость с бензином, – не волнуйся, своих не сдаю.

Не успел Федор уехать, как из коттеджа выскочила Евгения и заорала:

– Какого черта тут Геннадий делал? Зачем его на участок пустила? Кто разрешил?

Аля, опустив голову, молчала, она понимала: если скажет правду, фурия от нее отвяжется, а вот Федору вечером достанется по полной программе. Алевтине было жаль мальчика, поэтому она его не выдала.

Глава 27.

Алевтина замолчала.

– Ну, дальше, – поторопил ее отец.

Она встала и пошла к стоящему на подоконнике чайнику.

– Федя вечером к ужину не пришел, его часов в десять искать начали. Я Петру Михайловичу про игру в войну рассказала, а про обмен одеждой-мопедами промолчала. Подумала, Феде и так достанется, что из-за него все Гуськово на ушах стоит, не надо масла в огонь подливать. Да и они небось давно с Геной уже переоделись. А тут бабушка Геннадия приходит растерянная, спрашивает у Лазарева:

– Внучок мой не у вас засиделся? Жду его, жду, ужин три раза грела. Родители отдыхать уехали, а меня Гена не слушается.

Петр Михайлович обозлился:

– Вот поганцы! Небось на мопедах в Конаково усвистели, куда им ездить запрещено, да еще через лес порулили, заблудились. Вот найдутся, я сам обоих выдеру.

И пошли, значит, наши мужики с Лазаревым в чащу, потолкались там часа два и назад вернулись. Темнота кругом, ночь сгустилась, делать нечего, пришлось отложить поиски до утра. Как рассвело, участковый наш приехал, Вадим Глебович Кузнецов, с ним несколько оперов и собака.

Михаил Иванович показал на свою пустую чашку:

– Доча, налей-ка кипяточку. Организовали поисковый отряд; тех, кто моложе восемнадцати, с собой не брали.

– Переживали все, конечно, – подхватила Алевтина. – Но Вера не особенно нервничала. Дети Лазаревы не дружили, у Феди своя комната, у Верки своя, а к банде сестры он из-за мальчишек примкнул. Во всем взрослые виноваты.

– В чем? – поинтересовался Денис.

Алевтина посмотрела на отца.

– Говори, дочка, – кивнул тот.

Она продолжила:

– Если в семье не один ребенок, то родительской ласки на всех хватать должно. А у Лазаревых иначе было. Евгения детей не любила, они ее раздражали, но мать к Вере лучше относилась, меньше ее ругала и подзатыльники дочери отпускала реже, а вот Феде колотушки доставались ежедневно. Евгения орала на сына постоянно. А Петр Михайлович, наоборот, благоволил к сыну, дочь не замечал. Она к нему ластилась: «Папочка, папочка», а отец морщился: «Отстань, я устал, иди с подружками поиграй». Зато с Федей он иногда свободное время проводил, на рыбалку паренька брал. Вера тоже просилась, а Лазарев говорил: «Не девчачье это дело с удочкой сидеть, ты лучше с куклами возись». Помню, один раз Лазарев с Федей уехали, а Вера за воротами стоит, вслед машине смотрит, губы у нее трясутся. Так жалко ее стало. Неужели родители не понимали, что они детей врагами растят? И ведь Вера отца очень любила. Попросит он Федю газету из ящика принести, мальчику лень к воротам идти, сделает вид, что не слышит. А Вера подскочит: «Сейчас, папочка!» И галопом к калитке.

– Вы только что сказали про Веру и ее банду, – остановила я Алю. – Дочь Лазаревых слыла хулиганкой?

Алевтина налила в мою кружку чаю:

– Попробуйте, он с чабрецом. Вера веселой была, заводной, только с мальчишками дружила. Из девочек лишь с Милой Волковой, старшей сестрой Гены, корешилась. Проказница. Выдумщица. Подбила ребят ночью на кладбище сгонять, а сама договорилась с Вовой Сачковым. Тот из дома пододеяльник упер, завернулся в него, в кустах спрятался и, когда компания на погосте показалась, с воплем «у-у-у» из укрытия выскочил. Мила Волкова описалась.

Алевтина цокнула языком.

– Я их беседу в чуланчике услышала и поняла, что Вера крепко себе на уме.

– Чуланчике? – повторила я.

Аля начала размешивать сахар в чае.

– У Волковых на участке была избушка, она стояла почти впритык к забору, который разграничивал участки Игоря Семеновича и Петра Михайловича. В ней было две комнатки проходные, кухонная ниша и туалет. В домике никто не жил, Галина Сергеевна, бабушка Гены и Милы, разрешила детям там играть. Не знаю почему, но Волковы называли избу чуланчиком, и ребята тоже стали так говорить. Пришла я как-то утром, Галина Сергеевна велела туи подкормить, они у них вдоль изгороди росли. Хожу я с удобрениями, и вдруг в чуланчике окно распахивается и слышатся голоса детей. Сачков смеется над Милой, вспоминает, как она описалась. А самой Людмилы там нет, без нее Лазарева и Володя сплетничают, вдвоем они в избенке. Вот тогда-то я и узнала, что Вера подбила Сачкова привидением одеться и Люду напугать, а она шорты с испуга намочила. Ржал Володя от души, сказал Вере:

– Она заплакала, меня попросила: «Никому не говори», и бегом домой, боковой тропинкой понеслась. Я ей вслед крикнул: «Стой, тебя трусихой посчитают», а она в ответ: «Ну и пусть». Вон как испугалась, что все ее мокрые шорты увидят.

Вера у него спросила:

– И кому ты рассказал про Милу?

– Только тебе, – захихикал тот, – остальным не успел.

– Вот и молчи, – приказала Лазарева.

– Почему? – не понял Сачков.

– Потому что если ребята узнают, то посмеются и перестанут. А если ты язык прикусишь, то Милка бояться будет, вдруг ее тайна наружу вылезет, и все, что мы захотим, для нас сделает, лишь бы мы ее секрет не выдали, – пояснила Вера.

– Понимаете, какая она хитрая была? Не по-детски рассуждала, – заметила Алевтина.

– Владимир Сачков, – протянула я, – знакомая фамилия.

– Вовка не из стукачей, – сказал Михаил Иванович, – его мать у Раисы Скоркиной несколько лет подряд комнату с верандой снимала. У Райки никто селиться не хотел, она пьяница, грязнуля. Да денег у Сачковой не было, поэтому и жила в халупе. Она с утра на службу умотает, оставит сыну обед, вечером поздно вернется. Володька года на два Верки старше был, но с ее бандой постоянно таскался, Лазаревой в рот смотрел.

– Вера умела всех заставить ей подчиняться, – дополнила Алевтина, – с ней все дружить хотели, а она понимала: если с каждым общаться станет, то какая же она тогда королева. Хитрая, компанию сколотила и только с ними шкодства затевала, не разлей вода дети были.

– И кто входил в эту группу? – заинтересовалась я.

– Гена и Мила Волковы, Володя Сачков, – перечисляла Алевтина, – всех уж и не помню, но эти точно.

– Еще вроде Сеня Кратов, он из третьего Гуськова, из богатых, отец у него был писатель, денег не считал, подарил сыну кинокамеру, – вмешался Михаил Иванович. – О как! Пацану тогда лет семь-восемь исполнилось. По прежним годам золотая вещь, стоила как мотоцикл. Но мальчик рос тихим, вежливым. В то лето, когда Федя погиб, Сеня фильм о Гуськове снимал, в избы заходил, всегда разувался, расспрашивал, кем наши деды-прадеды были, просил фотографии предков показать. Я думал, подросток игру затеял, но альбом вынул. А он на самом деле кино снял, его потом в клубе демонстрировали.

– Еще Толя Паскин с ними был, – воскликнула Аля, – папа не совсем прав насчет Сачкова. Да, его мать у Райки-пьяницы угол снимала, впервые приехала, когда мальчик в пеленках лежал. Было понятно: денег у нее нет. Лет семь-восемь Сачковы у Раиски жили, Володю нельзя было оборванцем назвать, чистенько был одет, но бедно очень, мопед у него развалюха. А потом вдруг объявляются Сачковы весной, Володя весь в новом. Лет ему девять тогда было. И Надежда Михайловна не к Раисе про комнату договариваться пошла, а к нам притопала и говорит моей мамуле:

– Елена Сергеевна, хочется нам в вашем маленьком коттеджике пожить.

Мама смутилась: как сказать-то, что дом не дешево сдается? Ну и наврала, что уже с другими по рукам ударила. Сачкова поахала, поохала и к Макарихе порулила, сняла у нее пристройку: три комнаты, веранда, заплатила сразу вперед. Деньги у матери Володи появились. Между прочим, Сачков, когда вырос, актером стал, в сериалах снимался, прославился, а недавно с собой покончил. Во как! Все получил – и деньги, и славу, а под поезд сиганул. Газеты о самоубийстве писали, и по телику показывали.

– Сачковы в Гуськове каждое лето проводили? – уточнила я.

Аля почесала щеку:

– Много лет у нас отдыхали, последний раз приезжали, когда Федя и Гена погибли. Да и понятно, почему Надежда Михайловна от дачи отказалась, после такой трагедии отсюда многие москвичи удрали. Ой, вот беда-то!

Алевтина перекрестилась и продолжила:

– У нас всегда тихо было, жутких происшествий не случалось. Ну перепьют местные мужики на праздник самогонки, подерутся, наутро помирятся и дальше живут спокойно. И вдруг! Такие страшные события подряд. Нас всех прямо прибило.

Михаил Иванович поежился:

– До сих пор мороз пробирает, как те дни вспоминаю. Утром спасательный отряд ушел в лес Федю и Гену искать. А я проспал, будильник не сработал. Ну вскочил, умылся, чаю попил, за ворота вышел, решил к поисковикам присоединиться, гляжу, Гена идет. Я аж присел.

– Геннадий! Это ты!

Он притормозил.

– Здрасте, дядя Миша. Чего вы так удивляетесь?

Ну я ему и объяснил, что их с Федей вся деревня ищет. Он перепугался.

– Дядя Миша, мы вчера играли, я поехал по тропинке, удирал от ребят, они меня поймать хотели, решил их запутать, свернул на проселок и заблудился. Почти полночь была, когда я домой приехал. Дверь в дом заперта оказалась, я пошел в чуланчик, там спать лег. Не хотел бабушку будить, она снотворное пьет. Сейчас к Федьке бегу, мы мопедами поменялись, мне мой нужен.

Я ему сказать ничего не успел, Вера со своего участка вышла и кричит:

– Гена! Ты нашелся! А где Федя?

Я Волкова за плечо дернул:

– Бабушка знает, что ты жив-здоров? Сказал ей, что домой пришел?

А он:

– Нет пока, она раньше десяти не встает. Если разбудить, у нее давление шпарит.

Ох, будь это мой ребенок, получил бы он как следует! Руки чесались ему лещей надавать. Но, конечно, я сдержался, велел:

– Немедленно ступай домой, покажись бабушке. А ты, Вера, не бегай по улицам, сиди на участке. Не хватало еще тебе потеряться.

А сам пошел в лес – искать Петра Михайловича. Мобильных тогда не было, рацию мне не выдали, я туда-сюда походил, не знал, куда они двинулись. Часа полтора искал, никого не встретил, вернулся в избу, начал на участке кой-чего делать, хожу от сарая к дому, бежит Галина Сергеевна, бабка Гены.

– Михаил Иванович, внука моего не видел?

Я ответил:

– Утром встретились, я велел ему дома сидеть.

Галина Сергеевна за сердце схватилась:

– Не останусь с ним больше, вчера перепугал так, что у меня давление зашкалило, сегодня, когда увидела его дома, обрадовалась, приказала носа на улицу не высовывать. Пошла на кухню, хлопочу по хозяйству, слышу, как со второго этажа музыка гремит, Гена магнитофон врубил. Время к обеду подошло, я к нему в спальню толкнулась. Нет мальчика! Удрал! Какофонию на полную мощь запустил, чтобы я думала, будто он у себя. А самого нет! Куда подался, безобразник? Ой, нехорошо мне!

Я Галину Сергеевну в избу завел, чаю ей налил, давай успокаивать:

– Молодежь такая пошла, мы родителей боялись, а они нет. Вернется Гена, припугните, что отцу с матерью про его фортеля расскажете.

Часок мы с ней толковали, может, больше. Потом она ушла домой, а я решил в сарай идти. И вдруг слышу вопль! Да какой! У меня прямо сердце остановилось. Вылетаю из избы на дорогу, бежит Макариха, воем воет. У меня, грешным делом, мысль мелькнула, что она Федора нашла, а он мертвый. Уж так она орала, что ни о чем другом и не думалось. Увидела Макариха меня, на шею кинулась, колотит ее, трясет всю, и шепчет:

– Миша, он там лежит, кровищи море, лица нет.

Я ее в дом завел, водой отпоил и расспрашивать начал:

– Нина, скажи по-человечески, кого и где ты увидела.

А она совсем не в себе, лопочет:

– Миша, на тропинке в Жуковку… мальчик… крови там… мертвый он…

И давай реветь.

Михаил Иванович протянул дочери пустую чашку:

– Налей-ка мне маминого настоя из травы; как тот день вспоминаю, желудок сразу скручивает. Я Макариху на свою кровать уложил и растерялся. Чего делать-то? Надо участкового искать, а где его найти? Вот как мы раньше без мобильных жили? Вдруг голоса! Мужики из леса вернулись, впереди Петр Михайлович, лица на нем нет, и участковый с ним. Я к Вадиму Глебовичу подошел и шепнул:

– Только не шумите. Макариха у Жуковки тело нашла. Гена жив, я его сегодня утром видел. Может, конечно, и чужой там кто помер, а может, Федя.

А Кузнецов, идиот, как гаркнет:

– Народ, давайте в лес направо, там труп видели.

Ох ты господи! Ну не дурак ли! Лазарев впереди всех помчался, я за ним, удержать пытаюсь. Куда там! Рекорд по бегу мы поставили, и на дороге… Не дай бог еще раз такое узреть. Мопед валяется, рядом тело, кровищи море. Лазарев к трупу броситься хотел, но участковый велел отца увести, кто-то Петра Михайловича утянул подальше, остальные к мальчику подошли…

Михаил Иванович перекрестился.

– Не Федя это, а Волков оказался, парнишки-то похожи были, щуплые, одного роста, а поскольку все Лазарева искали и я сказал, что Гена жив, вот и подумали, что Федя умер. Я к Петру Михайловичу рванул, его поодаль держали, кричу:

– Не ваш мальчик погиб. Ошибка получилась.

Петр Михайлович в ответ заорал:

– Кто?

Я ему про Волкова рассказал, а он стоит и аж трясется весь, потом сказал почему-то спокойно:

– Хочу посмотреть. Вы меня обманываете, там Федор.

Я ему в ответ:

– Вы тут пока постойте, я Вадима Глебовича подошлю, не надо одному туда ходить.

А сам мужикам, которые рядом топчутся, подмигиваю, чтобы схватили Лазарева, если он к телу побежит, но Петр на месте остался, я к Кузнецову подошел, объясняю: так, мол, и так, отец Федора желает лично убедиться, что не его сын на дороге. А он мне: «Миша, никак это допустить нельзя, у пацана рана на лице, такое ощущение, что ему по глазам чем-то полоснули, переносицу сломали, кость там тонкая, надеюсь, бедный пацан сразу умер, не мучился. Делай что хочешь, а Петра Михайловича близко подпускать нельзя. Он и так натерпелся». И тут Лазарев прямо вмиг на дорожке около тела очутился, ну не понять было, как он так смог, мужики моргнуть не успели, не удержали его. Постоял над трупом и молча ушел.

Дед с шумом начал пить поданный дочерью настой. Мы с Денисом терпеливо ждали продолжения рассказа.

Глава 28.

Когда Галина Сергеевна услышала о смерти внука, она упала без чувств. А Людмила бросилась к соседям и давай кричать на Евгению Федоровну и Петра Михайловича:

– Радуетесь, да? Не Федя умер, а мой брат. Хорошо вам?

В тихую воспитанную Милу словно бес вселился. Девочка схватила кочергу у камина, стала бить посуду в серванте, пришлось Вадиму Глебовичу ее скрутить…

Тело Гены увезли в морг, Галину Сергеевну в больницу, Людмилу забрали к себе Поповы, жившие по соседству. Где-то около шести-семи вечера по Гуськову снова полетел крик. Михаил Иванович и Алевтина побежали на улицу и увидели, что толпа людей движется в сторону речки.

Аля поймала за руку Зину Кочеткову.

– Что случилось?

– Ужас, – зашептала та, – дай бог сил этот день пережить. Володя Сачков на тропинке, что по верху оврага тянется, мопед нашел. Говорит, крови там! Море! Вот же кошмар! Сначала Гена, а теперь Федя.

– Может, бродяга какой помер, – торопясь за Зиной, прошептала Аля.

Кочеткова начала креститься и читать молитву.

– Бомжи на мотиках не катаются.

– Не надо мальчика заранее хоронить, – рассердилась Алевтина, – может, он упал, поранился, лежит в кустах и крикнуть не может.

Но, очутившись на месте происшествия, Алевтина поняла, что надежды найти Федю живым нет. Мопед, лежавший сбоку от тропинки, принадлежал Гене, именно на этом железном коне сын Лазаревых уехал из дома. И крови на земле было столько!

Але стало дурно, а Вадим Глебович начал гнать народ по домам. Кузнецов оставил лишь нескольких крепких мужчин, которые обыскали округу, но ничего не нашли.

На следующий день прибыли водолазы, обшарили текущую внизу реку Гуську и подняли труп Феди.

Михаил Иванович протяжно вздохнул:

– Охо-хо! Начальник всей милиции Собакин приехал, Кузнецов мне сказал, что Федю вчера убили, кровь на тропинке не свежая, и тело так выглядело, что понятно: оно почти сутки в воде пролежало. Первым Федор погиб, а Гена на следующий день. Собакин участкового в сторону отодвинул, сам всем заниматься начал.

Алевтина поежилась:

– Я останки не видела, папа тоже, но Петя Рогачев присутствовал, когда Федю со дна доставали, он сказал, что голова у мальчика почти отрублена была. И сразу по селу слух пополз: в округе завелся маньяк. Он нападает на мальчишек. Большинство дачников тут же засобиралось в город. Я растерялась, не зная, ходить ли мне теперь к Лазаревым на огород. Деньги-то за работу заплатили вперед, значит, надо являться, но ведь у хозяев такое горе. Папа с мамой на работу ушли, посоветоваться мне было не с кем. И тут в избу влетел Петр Михайлович и отвесил мне затрещину.

Аля замолчала.

– Лазарев вас ударил? За что? – удивился Денис.

Алевтина подперла щеки кулаком.

– Вадим Глебович вечером того дня, когда Федю обнаружили, всех жителей допрашивать начал, по одному к себе вызывал и выяснял: не видели ли они постороннего, как он выглядел, но всех опросить не успел. До меня очередь на следующий день рано утром дошла, я сказала: мальчики какую-то игру затеяли… Ну и рассказала Кузнецову про переодевание да обмен мотиками. Может, и не упомянула бы про это, но Вадим Глебович спросил: «Как ты думаешь, почему у Феди мопед и одежда Гены оказалась? Чего они придумали?» Поговорила я с участковым, домой вернулась, хлопочу на кухне, и вдруг врывается Петр Михайлович, хватает меня, трясет, кричит:

– Тварь! Почему ребенка не остановила? Не приказала ему чужое барахло снять? Поступи ты так, Федя бы сейчас живым был. Мразь!

И как зафигачит мне! Я к стене отлетела, головой о шкафчик ударилась, в ушах звон пошел… А он ушел. Когда отец с работы вернулся, у меня фингал налился на пол-лица. Мама хотела участковому пожаловаться, но папа ее остановил:

– Не надо. У мужика чердак от горя снесло. Он не в себе. Аля, прости его.

На следующий день Петр Михайлович пришел, принес шубу норковую, конверт с деньгами, обнял меня и прощения попросил:

– Извини, Алевтина, сам не помню, что творил. Возьми манто, носи на здоровье. Не отказывайся, хочу вину искупить, стыдно мне. И иди прямо сейчас, помоги Анне Ивановне вещи сложить, уезжаем мы.

Я к Лазаревым в дом поспешила, тетя Аня дверь открыла, руки у нее тряслись, она мне сказала:

– Спасибо, Алечка, что пришла, за работу тройную цену заплачу. Ох и синяк у тебя. Очень прошу, не рассказывай никому, откуда бланш. Петру и без того тошно. Прости нас, Христа ради, обезумели мы все.

Я ей ответила:

– Денег мне за сбор вещей не надо. Безвозмездно помочь пришла, не обижайте, не предлагайте плату. И я не понимаю, при чем тут Петр Михайлович? Я крыльцо босиком мыла, поскользнулась, ударилась о перила, теперь ночью от фонаря под глазом светло.

Она меня обняла:

– Спасибо, Алечка, милая ты девушка. Деньги не стану совать, дай тебе Боже жениха хорошего. Давай работать. Сходи в маленький домик, принеси оттуда коробки, книги в них сложим.

У них на участке стоял сарай, добротный, каменный, но без окон, в нем всякий хлам хранился. Дверь туда не запирали, я ее распахнула, выключателем щелкнула… гляжу… Евгения Федоровна стоит, глаза закрыты, голова набок. Я попятилась, говорю:

– Здрасте, я за картонками пришла…

И тут до меня дошло! Она не стоит, а висит!

Алевтина замолчала.

– Вот такое лето получилось, – пробормотал Михаил Иванович, – захочешь – не забудешь. Дети погибли. Евгения повесилась.

– Она всегда, когда скандал Петру Михайловичу закатывала, кричала: «Суну голову в петлю», – повторила сказанное ранее Алевтина, – но ведь истерички часто суицидом грозят. Анна Ивановна дочери один раз выговорила: «Женя, ты от безделья бесишься, надо хоть что-то делать, тогда дурь из головы вылетит». А она вот… на самом деле… того… Просто кошмарное лето! Черное! И до кучи чуланчик и дом Лазаревых сгорели. Во как! Хорошо, что лаборатория Франциски не полыхнула, мог бы пожар на всю округу выйти.

– Лаборатория? – спросила я.

– Жена Волкова ученая была, – разъяснила Аля, – доктор. К ней все гуськовцы бегали, если чего заболит. Она не таблетками лечила, а каплями, аппарат у нее был. Она человеку что-то вроде ложек в руки давала, на экран прибора смотрела, а потом микстуру делала. Папа к ней ходил, на желудок жаловался, Франциска Яновна отца на своем агрегате проверила и маме объяснила:

– Ему нельзя ни капусту, ни морковь есть.

Мама так удивилась:

– Овощи полезны, они со своего огорода, без химии.

Франциска возразила:

– Не все полезное можно есть. Хотите мужа от колик избавить? Не давайте ему то, что я сказала. Не хотите? Пусть полезные кочаны жует, но у меня тогда больше не показывайтесь!

– Я ей поверил, – подхватил Михаил Иванович, – жена вкусно солянку готовит, прямо объедение, так с того дня я ни разу ее не пробовал. И что? Болеть перестало. Умная женщина, работящая, врач хороший, не то что Евгения Федоровна, та лежебока отменная была, нигде не служила, по дому не крутилась, в гамаке валялась. От скуки на родных кидалась. Если баба истерит, значит, у нее свободного времени навалом. Когда на руках дети, муж, мать пожилая, да еще за оклад пахать надо, некогда свары устраивать и сил на них нет. Все скандалистки лентяйки.

– Папа, – укорила его дочь, – о покойных плохо не говорят.

– А если хорошего сказать нечего? – насупился Михаил Иванович. – Тогда как?

– Когда сгорели дома? – остановила я его.

– Уж не припомню. В начале осени, – протянул он, – полыхнуло вечером, но заметили не сразу. Дома стукачей примерно в полутора километрах от деревни, хозяева все в конце лета в Москву подались. Когда наши зарево приметили, так горело, что никакие пожарные не помогли бы, уж точно. Одна машина на вызов приехала. Выгорел чуланчик Волковых дотла, хорошо, лаборатория Франциски в другом углу участка стояла, может, она там чего горючее держала? Спирт, например. Так бы занялось, что весь их поселок бы в золу превратился. Но большой беды не случилось. А от дачи Лазаревых одни стены остались кирпичные, внутри все выгорело. Можете сходить посмотреть, до сих пор остов маячит, бурьяном порос. Подожгли небось.

– Кто? – сразу спросил Денис.

Алевтина ответила.

– Точно не гуськовские, у нас таких людей в то время не водилось. И у стукачей приличный народ жил, и у писателей-артистов. Но не само же занялось? Хозяев там не было, электричество-газ отключены, никто не курил, камин не зажигал. Может, бомж случайно мимо шел, увидел дома закрытые, переночевать решил, закурил…

– Где ваш участковый теперь? – перебила я Алю.

– Не скажу, – ответила та, – не знаю.

– Вадима Глебовича через несколько месяцев после смерти Феди и Гены от нас перевели, – объяснил Михаил Иванович, – вроде он на повышение пошел, но это слухи, мы с ним в тесной дружбе не состояли. Наша семья приличная, никто не пьет, не буянит, с соседями не лается, он к нам и не заходил. Если где на улице сталкивались, здоровались, и все на этом.

– Просьба у меня к вам, – смущенно сказала Алевтина, – документы ваши видела, вы люди серьезные, врать таким нельзя. Не знаю, по какой причине давними событиями нашими заинтересовались, но вопросов не задаю, понимаю, что правды не скажете. Пожалуйста, сохраните в тайне, что Евгения Федоровна с собой покончила. Об этом мало кто знает: Петр Михайлович, Вадим Глебович да я. Ну еще папе с мамой рассказала.

– Аля умная, – похвалил дочь отец, – она хоть и стресс испытала, да сообразила: нельзя, чтобы Анна Ивановна и Вера узнали, что Евгения Федоровна наделала. Огородами к участковому бросилась. Бабушке и всем остальным потом сказали, что у Лазаревой с сердцем плохо стало. Петр к нам пришел, денег стал давать, чтобы молчали. Я ему объяснил: «Мы люди простые, но с головой дружим, знаем, когда язык на привязи держать надо. Рубли уберите, мы ничего не расскажем, не беспокойтесь».

– Вам первым правду сообщили, – тихо сказала Аля. – Ну, во-первых, почти все покойники уже. Одна Вера жива. А во-вторых, понятно, что-то у вас серьезное, значит, надобно полную информацию иметь, но все равно не хочется, чтобы правда о смерти Евгении на белый свет вышла.

Глава 29.

– Нестыковок полно, – заметил Денис, когда мы сели в джип, – в документах нет ни слова о самоубийстве Евгении Федоровны, указано, что она умерла от инфаркта.

Я нажала на педаль газа.

– Неважно, отчего она скончалась, главное, что ее смерть признали естественной. Если Петр Михайлович на самом деле служил в ФСБ на ответственной должности, он мог скрыть суицид супруги. Тихий внутренний голос шепчет: «Ох, неспроста участкового Вадима Глебовича из Гуськова перевели». Небось он помог Лазареву, а тот его отблагодарил, подтолкнул вверх по карьерной лестнице.

– Зачем самоубийство камуфлировать? – хмыкнул Денис. – Не по пьяни она повесилась, из-за смерти сына.

– По разным причинам, – ответила я, – отец мог не хотеть, чтобы дочь знала правду. Вера испытала шок, узнав о смерти брата, зачем девочке еще один стресс? И поступок Евгении мог помешать Петру Михайловичу продвигаться по службе, жена самоубийца – это минус в личном деле.

– Глупости, – заспорил Денис, – тетка не смогла пережить гибель сына и полезла в петлю. При чем здесь муж?

Я вырулила на шоссе.

– В некоторых организациях очень придирчивы ко всему, что случается в семьях сотрудников.

Денис открыл бардачок.

– У тебя нет с собой таблеток? Голова болит.

– Посмотри в косметичке, – посоветовала я.

Жданов вытащил розовую сумочку.

– Тань, это твоя?

Я перестроилась в левый ряд.

– Полагаешь, что я вожу с собой чужую?

– Прикольно, – захихикал Жданов.

Я встала в очередь на разворот.

– Что тебя развеселило?

– Ну ты такая крутая, начальница бригады, единственная женщина на ответственной работе, а купила ерунду с принтом, где изображены котята в корзинке. Это с тобой не вяжется. Подходит для девочки-девочки.

Я резко крутанула руль.

– Полагаешь, что я мальчик-мальчик?

– Нет, но трудно представить тебя покупающей эту хрень, – продолжал веселиться Денис.

Я решила не поддерживать глупый разговор, вызвала по телефону Роберта и спросила:

– Уже читал материалы о смерти Федора, брата Веры Лазаревой?

– Пока нет, – ответил Троянов, – мне их вот-вот вышлют.

– Кто занимался делом? – не утихала я.

– Из Москвы специалисты не приезжали? – влез в беседу Жданов.

– Не могу пока ничего сказать, – ответил Роберт, – что-то документы никак не приходят.

– Пока мы едем, найди еще и дело Геннадия Волкова, – распорядилась я. – Совершенно уверена, что он один из героев картинок Лазаревой. Подросток погиб почти одновременно с Федором. Уточни, где сейчас участковый Кузнецов и начальник отделения милиции Собакин. Посмотри, есть ли записи о пожаре, который после смерти мальчиков уничтожил дом Лазаревых и небольшую постройку на участке Волковых. Узнай, что с родителями Геннадия, где они сейчас, куда подевалась Людмила, сестра умершего подростка. Попробуй выяснить хоть что-нибудь о дачном поселке Гуськово, правда ли, что там строили дачи сотрудники спецслужб, и если да, то кем работали Петр Михайлович Лазарев и Игорь Семенович Волков. Кто из родственников погибших детей жив? Где они? Если все скончались, что явилось причиной их смерти? Сейчас сброшу тебе на почту запись нашей беседы с Михаилом Ивановичем и его дочерью, послушай сам и отдай шефу. Приедем через полтора часа.

– Ты думаешь о том же, о чем и я? – мрачно спросил Денис. – К смерти мальчиков причастна Вера Лазарева? Но она была ребенком.

– На момент гибели брата девочке исполнилось четырнадцать, – напомнила я, – еще не взрослый человек, но и не малышка. Подростки жестоки, и, по мнению большинства психологов, социопатами рождаются.

– Тань, ты тоже полагаешь, что человек уже появляется на свет убийцей? – спросил Жданов.

Я начала перестраиваться в правый ряд.

– Думаю, к преступлению каждый идет своим путем. Некоторых убийц мне даже жалко, они появились на свет у злых, жестоких родителей, не видели ласки, не получили правильного воспитания, их мучили, били, такие люди считают насилие естественным, они просто не знают, что может быть по-другому. У многих серийных маньяков было тяжелое детство. Иногда тяжкие преступления совершают дети с гиперзаботливыми родителями, те чрезмерно опекали отпрысков, и в результате у них возникло ощущение вседозволенности, они думают, что мама-папа их из любой беды вытащат, от наказания за содеянное спасут. Но, Ден, встречаются индивидуумы, порочные почти с пеленок, такие лет в шесть-семь начинают воровать дома деньги, мучают животных, делают множество гадостей и дорастают до убийства. Почему они такими появляются на свет? Понятия не имею. Вероятно, когда-нибудь откроют ген преступности, научатся его блокировать и на Земле наступит Золотой век. Да, я думаю, что Вера причастна к смерти мальчиков, она в подростковом возрасте совершила нечто ужасное, испугалась содеянного, поэтому так изменилась. Вспомни рассказ ее школьных учителей: веселая, активная, озорная девочка после кончины брата превращается в мрачное, угрюмое существо. Ее переводят учиться в другое место. Почему?

– В старой гимназии все напоминает о Феде, а это стресс, – нашел нужный ответ Ден.

– В десятилетке, где Вера училась с первого класса, у нее много друзей, – остановила я Дениса, – до ужасного лета Лазарева была звездой школы. Петр Михайлович знал, что сделала дочь, и опасался: вдруг она проболтается кому-нибудь из подружек. Поэтому отец выдирает девочку из привычной среды, обрывает нити, связывающие ее с приятелями. В то время мобильных у детей не было, домашних компьютеров тоже. Это сейчас можно спокойно болтать с помощью Интернета с человеком в любой точке земного шара. А в девяностых переезд в другой район Москвы был равнозначен эмиграции. Вспомни слова Алевтины: Вера обожала родителей, и мать и отца, а те не обращали внимания на девочку, Петра интересовал только сын. Детская ревность страшная вещь. Вероятно, в то лето Верочка поняла, что она всегда будет не нужна родителям, и решила уничтожить Федю, без брата она станет взрослым необходима, они испугаются, что могут потерять еще и дочь, поэтому полюбят ее. Вера каким-то образом заманила брата на тропинку и там на повороте убила мальчика.

Денис взял бутылку с водой.

– Как она это проделала? Алевтина и Михаил Иванович утопленника не видели, но они ссылались на своего приятеля, который утверждал, что у Феди была почти отрезана голова. Четырнадцатилетняя девочка с топором накинулась на брата? Это уж как-то слишком. Ладно, допустим, Лазарева уничтожила Федю из ревности. А Гена при чем? Хотя… может, он видел, как Вера расправляется с его лучшим другом?

Я нажала на педаль газа.

– Полагаю, Волков погиб случайно, сейчас немного пофантазирую, опираясь на сведения, полученные от Михаила Ивановича и его дочери. Алевтина видит, как в сад Лазаревых вносится на новом мопеде Волков, не вписывается в поворот, падает в клумбу. Аля хочет отчитать пацана и понимает, что перед ней не Гена, а Федя. Мальчики опять поменялись одеждой и железными конями. Привычка сына носить брюки-рубашки друга безумно раздражает Евгению Федоровну, и Аля советует мальчику живо переодеться. Но Федя не соглашается. Ребята затеяли игру, надо доставить в штаб пакет, постараться, чтобы его не отнял противник. Федя решает сам заняться делом, и, чтобы запутать врагов, они с Геной обменялись шмотками. Вражеские солдаты помчатся за Лазаревым, поймают его, а это… Гена. Федор же поедет тайной тропой и победит. Мальчики поэтому еще и колесами махнулись, очень уж победить хотели.

– Еще есть дети, которые играют в войну? – запоздало удивился Жданов.

– Так речь идет о докомпьютерных временах, – напомнила я, – айпадов-ноутбуков у населения ни дома, ни на даче нет, айфоны еще не изобрели, школьники не сидят, уткнувшись в экраны, они во время летних каникул гоняют мяч, носятся на великах-мопедах.

– Ну да, – пробубнил Денис, – думаешь, Гену тупо перепутали с Федей?

– Почему нет? – пожала я плечами. – Дети похожи и ростом, и фигурой. Мопед Волкова, и одежда его. Вера убивала Геннадия, а потом поняла, кого лишила жизни.

– Не, не стыкуется, – заспорил Денис, – неужели парень лежал тихо и ждал, пока ему на лицо топор опустят? Уж наверняка он вертелся, орал. Вера должна была понять, что налетела не на того, и отпустить его.

Я въехала в подземный паркинг.

– Она поняла, что ошиблась, но не могла оставить в живых Геннадия, он побежал бы в деревню и все рассказал взрослым.

– Стоп! – подпрыгнул Денис. – Таня! Ты все перепутала! Вера хотела убить Федора? Так?

– Из ревности, – подтвердила я.

– Мальчики переоделись?

– Да.

– Федя теперь выглядел, как Гена?

– Верно.

– А Геннадий – как Федя?

– Долго будешь одно и то же повторять? – усмехнулась я.

– Но первым погиб Федор, одетый, как Гена, – затараторил Жданов. – Мальчиков начали искать вечером, рано утром Михаил Иванович видел Волкова. Тот был жив, он погиб днем, а вскоре после того, как какая-то баба нашла в лесу Гену, Сачков наткнулся на мопед и лужу крови на тропинке над оврагом. Участковый сказал, что Федя погиб примерно сутки назад, кровь на месте преступления свернулась, и тело, вытащенное из реки, свидетельствовало, что оно там со вчерашнего дня лежит. Не могла Вера лишить жизни брата! Он же был переодет в одежду Волкова, несся на его мопеде. Зачем Вере его жизни лишать? Или она на Волкова охотилась? Тогда логично: в первый раз она обозналась, но не сдалась и убила Гену на следующий день, когда поняла, что у оврага не он умер. А теперь объясни, с чего она на друга брата взъелась?

Я задумалась. Мы вышли из магазина и направились в сторону лифта.

– Что молчишь? – не отставал Денис.

– Тут явно что-то не так, – признала я, – но мне все равно кажется, что Лазарева замешана в смерти мальчиков, без Веры не обошлось. Убивать она научилась в детстве, потом мужей на тот свет отправлять стала. Сейчас Верочка подцепила вкусную рыбку – Алексея Голикова. Инна Валерьевна не зря беспокоится, ее сыну на самом деле угрожает опасность.

– Как она их охмуряет? – недоумевал Жданов. – На фото ничего особенного: если б не волосы, и посмотреть не на что. Ты намного эффектнее.

– Есть такие женщины, – вздохнула я, – внешне, казалось бы, ничем не примечательна, а все мужчины им ноги целуют. Я к их числу не принадлежу.

– Да ладно, – засмеялся Денис, – просто по сторонам не смотришь. Троянов по тебе давно сохнет.

– Прекрати нести чушь, – обозлилась я, – еще скажи, что Глеб Валерьянович на меня планы имеет.

– Нет, – возразил Ден, – Борцов тебя любит, как отец. А Роберт недавно, когда ты из кабинета ушла, сказал: «Красивая Таня у нас и умная, мне бы такую жену».

– Только сплетника в бригаде не хватает, – вскипела я, – замолчи, Роберт пошутил.

– Нет, – уперся Жданов, – обрати на него внимание.

По счастью, именно в этот момент лифт притормозил на нашем этаже, я вылетела из кабины и поспешила в кабинет. Следовало думать о работе, но в голове ворочались глупые мысли. Я нравлюсь нашему компьютерному гению? Да быть того не может! Вот имей я вместо рук-ног мышки, на месте головы монитор, а на попе клавиатуру, тогда бы Роберт точно приковался ко мне взглядом. На секунду я мысленно представила симбиоз госпожи Сергеевой с ноутбуком, захихикала и вошла в зал совещаний в самом хорошем настроении.

– Веселишься? – мрачно спросил Троянов. – Что-то не вижу повода для радости.

– Выяснил что-нибудь? – спросила я.

– Да, но тебе это не понравится, – нахмурился Троянов.

Я опустилась в кресло:

– Сейчас Иван Никифорович спустится, и ты расскажешь.

Глава 30.

– Значит, так, – завел Троянов, когда все члены бригады и Иван оказались за одним столом. – Докладываю. Участковый Вадим Глебович Кузнецов спустя полгода после событий в Гуськове пошел на повышение, перевелся в Москву, получил очередное звание, служебную квартиру, работал в районном отделении и через пять лет погиб в перестрелке. Кузнецов участвовал в облаве, бандит вышел прямо на него, и ба-бах. Семьи Вадим не завел. Начальник отделения милиции Собакин служил в Конакове еще десять лет, умер от инфаркта. Но вот интересный момент. Его дочь Лариса через год после тех событий поступила в МГИМО, окончила вуз с отличием, была отправлена на стажировку в Англию, там встретила Гарри Кэмпбелла и сейчас счастливо живет в Йоркшире с мужем и двумя дочками. А теперь ответьте, может ли девочка, ходившая в школу в селе Гуськове, с папой – простым ментом, сдать экзамены в МГИМО? Учтите, что у Ларисы в аттестате стояли троечки.

– Сомнительно, – прогудел Иван Никифорович, – в этот институт конкурс не ребят, а родителей. Простой абитуриент может пройти горнило, лишь продемонстрировав безупречные знания. Троечницу сразу срежут.

Глеб Валерьянович сложил на груди руки:

– Что-то мне подсказывает, что Собакину пообещали: твоя дочка окончит МГИМО, а ты нам за это кое-что сделаешь. И с Кузнецовым все странно. Простому деревенскому участковому, который между селами на старом мопеде катается, нереально перейти на работу в Москву и уж совсем из области фантастики получить в столице служебную квартиру. Кто-то Вадиму Глебовичу поворожил, и этот «кто-то» обладал солидным весом и обширными связями.

Троянов тронул мышку:

– Еду дальше. С кадрами в городе Конаково в то время негусто было. Тела Геннадия Волкова и Федора Лазарева поместили в морг. Эксперт там работал один, занятый по уши. Он отложил вскрытие подростков до утра. Вам доложить, как в те годы выглядело трупохранилище при единственной больнице города Конаково? Небось ветхий дом, построенный при царе Горохе. В ту же ночь морг сгорел.

– Сгорел? – повторила я.

– Да, – подтвердил Роберт, – полыхало, похоже, здорово, огонь сильно повредил тела Федора и Геннадия. Короче, криминалисту там нечего было делать. Результатов вскрытия нет. Затеяли расследование, нашли виновного, какого-то санитара-алкоголика, якобы он напился, закурил, заснул, непогасшая сигарета упала… Классика жанра.

– Слов нет, – развел руками Борцов, – но даже сильно обгоревшее тело можно исследовать и кое-что выяснить.

– Ага, – хмыкнул Троянов, – только этого не сделали. Трупы превратились в пепел.

– Это невозможно, – заспорил Борцов, – температура бытового пожара…

– Глеб Валерьянович, – сказал босс, – они сгорели. Роберт, там случайно нигде нет упоминаний, в каком месте отдыхали Игорь Семенович и Франциска Яновна?

Меня удивил вопрос шефа, а Троянов уставился в ноутбук.

– Венгрия, город, название которого я, хоть убейте, произнести не могу. Ды… не… шди… дье…

– Дьенешдиаш, побережье озера Балатон, – вдруг сказал Иван Никифорович, – очень красивое место, окруженное Кейстхейскими горами.

– Шеф, откуда вы все знаете? – поразился Жданов.

– Много читаю, – улыбнулся начальник.

– Они там в каком-то санатории жили, – дополнил Роберт. – Родителям сообщили, что случилось. Те срочно отправились в Москву. Игорю Семеновичу стало плохо в самолете, в Шереметьеве вызвали «Скорую», Волкова увезли в больницу. Франциска Яновна перенесла полет, но, думаю, она находилась в таком состоянии, что не могла рассуждать здраво. Старший Волков скончался в клинике через неделю, Франциска прожила несколько лет, потом умерла от онкологии, бабушка тоже на тот свет ушла. Людмила окончила школу с золотой медалью, поступила в медицинский. Сейчас она успешный гомеопат, пошла по стопам матери. Но не это самое интересное, Людмила замужем, и кто у нас супруг?

Троянов сделал паузу.

– Говори, – велела я.

– Максим Константинович Валеев, – торжественно заявил Роберт, – из первой десятки бизнесменов списка Форбс, владелец фабрик-заводов, домов-пароходов. Людмила осчастливила супруга рождением троих сыновей, они на свет один за другим появились, первый вылупился спустя год после свадьбы, которую отмечали в Париже, в Версале.

– Круто, – вздохнула молчавшая до сих пор Антонина, – наверное, красивая церемония получилась.

– Да вы дальше слушайте, – потер ладони Троянов. – У супругов нехилая разница в возрасте – двадцать лет. Под венец Мила пошла спустя неделю после восемнадцатилетия, Франциска успела выдать дочку замуж, наверное, понимала, что ей недолго осталось, вот и хотела пристроить Милу в хорошие руки. Первый мальчик появился аккурат через год, второй и третий тоже не задержались. В начале двухтысячных Людмила стала многодетной мамой и врачом с дипломом.

– Молодец, – отметила Тоня, – все успела. Хотя, имея такого мужа, можно двенадцать ребяток родить и в пяти вузах отучиться. Небось у Милы сто нянек было. Надо поговорить с ней.

– Хорошая идея, – одобрил Роберт, – но что мы ей скажем?

– Может, правду? – спросила я. – Что занимаемся одним делом и в зону нашего внимания попала Вера Лазарева. Вы дружили в детстве, очень просим ответить на ряд вопросов.

– Она нас пошлет, – отрезал Жданов.

– Если пошлет, уйдем, но надо хотя бы попробовать. Людмиле на момент смерти брата исполнилось четырнадцать, вдруг она что-то видела или слышала…

– Попытка не пытка, – согласился Троянов, – но Жданов прав, бортанет она нас. Кстати, мобильный номер жена Валеева не скрывает, могу его продиктовать. Наверное, это рабочий телефон для пациентов. И она оставила девичью фамилию.

– На фига ей, жене миллиардера, с больными возиться, – удивился Денис, – неужели у мужика денег мало? Я б на месте Людмилы уехал жить в Ниццу.

– Не поверишь, Денис, но есть люди, которым нравится облегчать страдания больных, – с иронией произнес Глеб Валерьянович, – не в златом тельце дело, а в призвании.

– Теперь про спецслужбы, – повысил голос Роберт, – ни Петра Михайловича, ни Игоря Семеновича я в списках не нашел. Но не по всем углам пошарил, кое-куда в стране спецслужб мне хода нет. По документам Лазарев преподаватель школы МВД, его жена домашняя хозяйка. Игорь Семенович Волков служил в том же месте, что и Лазарев, Франциска Яновна врач-гомеопат. Усе.

– Что значит «усе»? – возмутилась я. – Рассказывай про смерть Феди и Геннадия. Подробности их дел.

– Их нет, – ответил повелитель ноутбуков.

– То, что трупы уничтожил огонь, мы уже поняли, – заявил Денис, – интересно послушать, что говорили участковому жители Гуськова, Кузнецов всех дотошно опрашивал, хочется почитать протоколы осмотра мест происшествия.

– Видишь ли, Ден, – медленно произнес Троянов, – Кузнецов, наверное, все сделал правильно, и Собакин небось папки с делами в руках держал и в архив, как положено, сдал, но случилась незадача! Трубу прорвало ночью в местном архиве вскоре после того, как туда материалы по Волкову и Лазареву складировали. Висяки получились, не нашли гуськовские пинкертоны убийц, так бывает, не все преступления раскрываются. А материалы погибли. Они есть, но не читаются, следователь перьевой ручкой писал, чернила, упс, и смылись. Осталась лишь пара листков, я вам информацию из них доложил, там сообщается, что Волковы из Венгрии прилетели. Усе. Ден! Кстати, я понял, почему не нашел Волковых среди тех, кто в Гуськове дачи имел. Фазенда была зарегистрирована на Франциску Яновну, а она оставила девичью фамилию – Хорошилова. Дом принадлежал не Волковым, а Хорошиловой.

– М-да, – крякнул босс, вставая, – случается такое: и морги горят, и дела в архивах погибают, то их крысы жрут, то водой заливает. Таня, зайди ко мне в кабинет через четверть часа.

– Пошли поедим, – предложила Юрская, когда Иван покинул переговорную, – в столовой сегодня пирожки с мясом. Тань, ты с нами?

– Сначала позвоню Людмиле, потом отправлюсь к шефу, – объяснила я, – пирогов хочется, но они в моем случае не лучшая диета.

– Лучшая диета называется «Ешь часто и все, что хочешь», – заявил Денис, выскальзывая за дверь.

Я подождала, пока все разойдутся, и набрала номер, оставленный Робертом, ожидая, что сейчас из трубки донесется: «Клиника. Чем могу помочь?» Но женский голос просто сказал:

– Алло.

– Добрый день, – завела я, – мне бы поговорить с Людмилой Игоревной Волковой, вашим гомеопатом.

– Слушаю вас.

На секунду я опешила. Так просто? Номер жены олигарха выставлен в Интернете?

– В чем проблема? – спросила доктор.

Я опомнилась:

– Беспокоит начальница особой бригады Татьяна Сергеева…

Людмила молча, не перебивая, выслушала меня и спокойно ответила:

– Я сейчас на конференции гомеопатов в Лондоне, вечером улечу в Москву. Вас устроит подъехать завтра в полдень в клинику «ОСКО», я веду там прием с пятнадцати часов. Времени побеседовать до появления первого пациента нам хватит?

– Да, конечно, – заверила я.

– Тогда до завтра, всего хорошего, – вежливо попрощалась Волкова.

Я посмотрела на замолчавшую трубку. Нет, так не бывает! Ладно, теперь пойду к Ивану. Интересно, что хочет от меня шеф?

* * *

– Как ты уже знаешь, мой отец занимал в КГБ высокий пост, – произнес босс, едва я села в кресло. – Город Дьенешдиаш, название которого никак не мог произнести Роберт, мне хорошо знаком. Мы там с родителями отдыхали в санатории. Маленький такой пансионат, номеров на десять, стоял на тщательно охраняемой территории за высоким забором. Я по молодости лет не задумывался, как отец путевки в Венгрию достает. Но потом, уже после кончины мужа, Рина рассказала мне, что на Балатоне проводили летние отпуска коллеги отца, как понимаешь, не простые «топтуны». Если Игорь и Франциска отдыхали там, значит, Волков был кем-то из руководства. Но в местечке Дьенешдиаш находились еще и другие дома отдыха, в частности, санаторий Союза журналистов. Обычно советские люди практически не могли выехать на Балатон, все, кто катался туда во времена СССР, являлись номенклатурными работниками. Утверждать, что Волков кагэбэшник на большой должности, опираясь лишь на факт его поездки в венгерский городок, нельзя. Он мог быть корреспондентом, партийным работником.

– Зачем тогда прикидываться преподавателем школы МВД? – удивилась я.

Иван Никифорович усмехнулся.

– Вдруг он им и являлся? Вероятно, дачи выстроили для эмвэдэшников, а деревенские сплетники напридумывали про стукачей. Увидели черные «Волги» с шоферами и решили: «О, это точно люди из госбезопасности».

Босс взял со стола шариковую ручку и начал разбирать ее на части.

– Мне кажется, что смерть мужей Веры Лазаревой связана с тем летом в Гуськове.

– Почему? – поинтересовалась я.

– Нет ответа, – признался босс, – просто чувствую. Интуиция подсказывает. Очень важно понять, кто они были, старшие Лазарев и Волков, где работали. Может, нити от их службы тянутся. Я позвонил одному человеку, он может нам помочь. Сегодня в семь вечера мы с тобой встречаемся с ним в ресторане «Счастливый слон». Зовут мужика Валерий Филиппович. Лет ему, похоже, двести, старым он был уже во времена моего детства. Мерзкий старикан.

– Поняла, – кивнула я.

Я решила съездить домой, надеть то красивое голубое платье с декольте, в котором приходила в гости к шефу. Оно мне очень идет, надо реабилитироваться за не слишком удачный визит к Рине. Пусть Иван увидит меня красивой, а я уж не ударю в грязь лицом.

Глава 31.

– И много, Ваня, у тебя таких нимф служит? – спросил Валерий Филиппович, усаживаясь за стол.

– Женщины есть, но Таня самая красивая, – подхватил беседу шеф.

– Вот мне, бедному пенсионеру, сегодня повезло, – потер руки Валерий, – и поем вкусно за чужой счет, и выпью, и на Венеру полюбуюсь. Спасибо, Ваня, что пригласил. Грешным делом, я обижен на тебя был, забыл ты убогого старика.

Я покосилась на часы, украшавшие запястье «убогого старика», знаю эту модель, она стоит пятьдесят тысяч евро, и костюм у «бедного пенсионера» не на рынке куплен, и приехал он в ресторан на «Порше» с шофером, и пахнет духами за триста евро флакон. Я такие Димону на день рождения покупала. И на вид Валерию не больше шестидесяти пяти, ладно, семидесяти лет. Он худощавый, стройный, подвижный, небось занимается спортом, регулярно ходит к врачу. В общем, самый обычный российский рантье.

– Начну с салата из морепродуктов, – стал выбирать ужин приглашенный, – потом каре ягненка, картошку фри, десерт опосля. Из выпивки… м-м-м… Ваня, ты что будешь? Белое? Красное? Водочку? Коньячок?

– Бокал сухого по вашему вкусу, – дипломатично ответил шеф.

– А что выберет дама? – прищурился Валерий.

– Она за рулем, – быстро уточнил Иван.

– Уж не мог водителя взять, придется девочке на нас смотреть и зевать, – упрекнул его гость.

– Ни в коем случае, – заверила я, – в такой компании не заскучаешь.

Пенсионер улыбнулся, его взгляд с моего лица перетек на шею, потом еще ниже… Я скосила глаза на свое декольте и поняла, что вырез сильно оттопыривается, вся моя грудь на виду, словно на подносе. Ну и что теперь делать? Прикрываться рукой глупо, накинуть на плечи шаль я не могу, потому что не взяла ее с собой. Двусторонний скотч! Помнится, милая Аня, продавшая это платье, советовала воспользоваться липкой лентой. Рулончик лежит в машине. Конечно, нужно, чтобы сластолюбец помог нам с Иваном, но мне неприятно ощущать на своем бюсте липкий взгляд дедули, придется лишить его этого удовольствия. Я встала.

– Пойду помою руки.

– Ступай, прелестница, – закряхтел гость.

Я пошла к выходу из зала.

– Где ты, Ваня, такую лебедушку нашел, – громко сказал мне в спину Валерий Филиппович, – посмотри, как плывет! Просто ожившая картина Кустодиева «Русская красавица».

Я постаралась не сбиться с шага. Я не знаток живописи, но полотно, о котором упомянул поджарый старик, мне известно. На нем изображена женщина размера этак шестьдесят восьмого. Неужели я смахиваю на нее? Надеялась, что не похожа на колонну Большого театра, и вообще я на два кило похудела за последний месяц.

Тщательно приклеив края декольте к коже, я вернулась за столик и с удовлетворением отметила, что Валерий Филиппович, окинув меня сальным взглядом, слегка поскучнел.

Ужин потек своим чередом, в ресторане очень вкусно готовили, – я, за весь день не проглотившая ни крошки, с удовольствием съела и салат, и цыпленка с печеной картошкой, и кусок торта. Наконец принесли кофе.

Валерий Филиппович налил себе из хрустального графинчика ликера и подмигнул мне.

– Оскоромишься?

– Спасибо, увы, я за рулем, – напомнила я.

– Ладно тебе, в этом сиропе градуса нет, – усмехнулся старик, – и документы у тебя такие, что служба ДПС их смотреть не имеет права.

– Оно так, – согласилась я, – но я никогда не пью за рулем, можно в аварию попасть – и себя покалечишь, и других.

– Ишь какая правильная, – восхитился Валерий, – понюхай наливочку, может, согласишься тогда.

У меня под носом оказалась рюмка, я машинально сделала вдох… в носу зачесалось. Пришлось быстро отвернуться и чихнуть.

Валерий Филиппович засмеялся:

– Будь здорова, как корова. Ну, Ваня, давай побалакаем. Не люблю я все эти новые технологии, но надо признать, что с их помощью жизнь легче стала. Привез тебе маленькую такую штучку размером с палец, воткнешь ее в компутер – и читай хоть до утра. Но махонькая ерундовина даром не отдается.

Глаза босса чуть сузились.

– Что вы хотите?

Валерий Филиппович протянул Ивану листок.

– Там написал. Время сейчас, Ваня, такое, ты мне – я тебе.

Шеф пробежался глазами по тексту и разозлился:

– Никогда!!!

Валерий Филиппович взял графин и начал наполнять свою рюмку ликером. Я глянула на бордовую жидкость, ощутила царапанье в носу, чихнула и вдруг поняла: что-то не так. Платье, купленное у Ани, мне очень идет, юбка у него широкая, торчит в разные стороны и хорошо маскирует мою совсем не маленькую попу. А вот лиф обтягивающий, я не могу высоко поднять руки, и спину приходится держать очень прямо, как балерине. Если хоть самую малость горблюсь, ткань на боках и лопатках сильно натягивается, мешает глубоко дышать. Но сейчас наряд стал свободнее. Я опять чихнула, услышала звук: «Шшишши», замерла, чуть повела плечами, придвинулась вплотную к столу и, радуясь тому, что мужчины, не обращая на меня ни малейшего внимания, тихо ведут разговор, осторожно начала ощупывать свой левый бок. Пальцы нашарили разошедшийся шов платья. Я похолодела. Я от души наелась, поэтому слегка увеличилась в объеме в области желудка. Тесный наряд натянулся как на барабане, шов начал слегка расходиться. Потом я пару раз чихнула, и шов еще сильнее разошелся. Звук, который только что долетел до моего слуха, напоминает треск, который издает разрываемая марля. Платье сшито из какого-то тонкого материала, наверное, он сечется, и сегодня вещи шьют без запаса на швах, экономят на всем. Теперь главное – не делать резких движений, не чихать, не кашлять, громко не разговаривать, сесть как можно более прямо, не есть, не пить, не дышать глубоко, тогда, надеюсь, платье не лопнет прямо на мне.

– Хорошо, – ворвался в уши голос босса, – по рукам. Давайте реквизиты счета, сумма сейчас упадет.

– Информация эксклюзивная, – противно заулыбался Валерий Филиппович, – я не один ее добывал, с помощником. Гонорар не себе оставлю, ему передам. Получается, что с пустыми руками уйду. Ну да ладно, с отцом твоим мы дружили, ради его памяти пойду тебе навстречу. Отдам флешку, но…

– Что еще? – ледяным голосом спросил Иван Никифорович.

– Танечка у нас сидит с несчастным личиком, – промурлыкал Валерий Филиппович. – Душенька, голова заболела? А ты выпей!

Перед моим носом снова появилась хрустальная рюмка с ликером. Я чихнула.

«Тррр», – издали швы платья.

Стало понятно, что лиф начинает расходиться.

Валерий вскочил:

– Сейчас отойду руки помыть, вернусь, выпьем с Танюшей на брудершафт, расцелуемся, и я отдам флешку. Условие мое такое. Хочу с Танечкой на «ты» перейти, другом ей стать.

Гадко хихикая, пенсионер резво ускакал из зала.

– Вот старый павиан, сто лет в обед, а туда же! – разозлился Иван. – Извини, Тань, раньше он так открыто к дамам не лез. Всегда бабником был, моя мама его терпеть не может. Она мне подробности не докладывала, но, думаю, гаденыш когда-то ей непристойное предложение сделал и по морде получил. Хотя не все такие щепетильные, как моя мама. Валерий большим начальником был, характер у него мерзкий, мужик мстительный, злопамятный. Одни сотрудницы его боялись, думали, если откажут сластолюбцу, он их потом со службы попрет, другие надеялись с помощью дивана карьеру сделать. Но большой начальник все же не государь император, а безнаказанность притупляет инстинкт самосохранения. Этот гиббон попытался задрать юбку новой секретарше одного из отделов. Девушка только на работу устроилась, Валера решил, что красавица – легкая добыча, но не знал самец, что скромная вчерашняя студенточка – племянница нашего Верховного главнокомандующего. Не сказал ему никто, может, нарочно. Объект сексуальных желаний вмиг пожаловался дяде, и проводили Филипповича на заслуженную пенсию. Со всем почетом пинок под задницу дали, правды не сообщили, уволился он по состоянию здоровья. Но почему-то все в конторе в курсе произошедшего были. Сейчас Валерий торгует информацией. Прайс-лист прост: либо деньги, либо услуга за услугу. Я для него ничего делать не намерен, заплачу. Но мерзавец решил к тебе на моих глазах приставать?! Ну уж нет! Без него раздобудем сведения. Руки чешутся ему врезать. Таня, двигаем отсюда.

– Пожалуйста, не кипятись, – шепотом попросила я, – похотливая обезьяна собрала необходимые нам данные. Давай дождемся его возвращения, я вытрясу из него флешку.

– Трухлявый гриб намерен с тобой выпить, – вскипел босс, – сначала бокал опрокинет, потом целоваться полезет. Почему ты шепчешь?

– Ну, как вы тут? – прокурлыкал Валерий, садясь за стол. – Флешечка в кармане нагрелась. Танюша, давай на брудершафт!

Иван стал похож на вареную свеклу.

– Конечно, мы с вами выпьем, – улыбнулась я, – но сначала носитель информации на стол.

– Нет, кисонька, – возразил Валерий, – надобно прежде друзьями стать. Держи ликерчик. Таково мое условие.

Делать нечего, пришлось взять рюмку, и мы с Валерием выпили дуэтом. Потом дедок схватил меня за плечи, дыхнул в лицо ликером, я чихнула… и тут верх платья распался на две части и упал на юбку.

– Это что такое, старый козел! – заорал босс. – Как ты посмел на Тане одежду разорвать? Официант, плед! Быстро! Скорей!

Я быстро села на стул и прикрылась льняной салфеткой. Господи, хорошо, что в маленьком зале никого, кроме нас, нет, и как здорово, что я догадалась надеть под платье красивый новый лифчик. А ведь могла пойти в старом, затрапезном…

Официантка накинула мне на плечи легкое одеяло, я живо в него закуталась.

– Мерзкий павиан, – бушевал Иван Никифорович, – совсем охамел? Сейчас таких люлей огребешь…!..!..!

Несмотря на неловкость ситуации, мне стало смешно. Интеллигентный босс, оказывается, умеет материться, как пьяный бомж.

– Ваня, Ваня, – забубнил старик, – честное слово, я ничего плохого не делал, только за плечики взял тихонечко.

– …!..!..! – неистовствовал начальник. – Она сама на себе платье разодрала по-твоему?…!..!..! Сейчас вызову полицию! Сексуальное нападение! Свидетели все официантки и я. Посадят тебя, говнюка, на нары. Уж я постараюсь! Совсем из ума выжил? На мою сотрудницу покусился? Хочешь статью «за нападение при исполнении» получить? Да как ты посмел… Г-р-р-р-р!

Шеф зарычал, словно разъяренный питбуль. Валерий юркнул под стол. Я наклонилась и подняла край скатерти.

– Давайте решим дело миром. Вы отдаете флешку, а мы забудем об инциденте.

– Ладно, ладно, – затараторил дед, – успокой своего мужика.

– Не волнуйтесь, Иван Никифорович вас не тронет, – пообещала я, протягивая руку, – ну? Носитель информации, пожалуйста!

– Вспыльчивый ты, Ваня, – укорил босса Валерий, выбираясь из укрытия, – налетел на старика, истоптал. Мог бы сразу сказать, что спишь с Татьяной, я же подумал, что сочный персик мне в корзинке принесли в благодарность за флешку, девочка из специально обученных ради такого дела птичек.

Глаза шефа начали наливаться кровью, я схватила его за рукав.

– Иван Никифорович, тебе надо срочно пойти в туалет умыться.

Босс неожиданно молча встал и удалился, я повернулась к старику.

– Валерий Филиппович! Флешку!

Гадкий дедок полез в карман.

– Эх, где мои пятьдесят лет! Свезло Ваньке! И родители ему правильные попались, и баба роскошная. А я один кукую. Танечка, есть у меня копеечка, насобирал я немного на спокойную старость. Зачем тебе Ваня? Он никогда не женится, ему Ирка не разрешит, а я законный брак предлагаю. Сколько еще протяну? Годик, два… Останешься ты, Танюша, с квартирой на Патриарших, с домом в Подмосковье, с деньжатами. Подумай, ягодка, что тебе лучше, и завтра мне позвони. Вот, держи телефончик.

– Где флешка? – процедила я, борясь с желанием отвесить деду сочную оплеуху.

Глава 32.

Когда Иван вернулся в зал, я показала ему флешку.

– Вот! Получила! Валерий Филиппович, сделав мне предложение руки и кошелька, смылся. Кажется, я имею шанс хорошо устроиться в жизни.

Начальник покраснел:

– Прости. Последний раз я общался с Валерием пять лет назад. Знал, что он бабник, но предположить не мог, что гад так себя поведет, увидев тебя.

– Ерунда, – улыбнулась я, – зато мы получили то, что хотели. И я повысила самооценку, ощутила себя женщиной-вамп, от которой мужчины голову теряют.

– М-да, – пробормотал шеф, – неприятная коллизия… Давай поедем завтра в магазин, купим тебе новое платье. Как гиббон ухитрился его разорвать? Нет, он точно с ума сошел, нагло схватил тебя за плечи, раз…

Я молчала. Ни за какие блага мира не расскажу боссу, что тесное платье просто лопнуло на хорошо покушавшей Танечке.

– Прямо завтра с утра направимся в любой торговый центр, куда пожелаешь, – кипел Иван.

Я поплотнее закуталась в плед.

– Лучше попроси, чтобы мне одеяльце взять с собой разрешили. И давай посмотрим наконец, что Валерий Филиппович нарыл.

Иван взял флешку, воткнул в свой ноутбук, и мы погрузились в чтение.

Спецслужбы прекрасно знают, что у каждого человека есть большие и маленькие грехи, а если владеешь этими тайнами, можно подчинить себе любого. Поэтому на политиков, звезд, крупных ученых, значимых представителей интеллигенции, военных – в общем, на всех, кто может понадобиться, заведены папочки с интересной информацией. И, конечно же, в особом архиве лежат компрометирующие материалы на всех сотрудников. Валерий выдал нам данные на Петра Михайловича и Игоря Семеновича.

Лазарев и Волков работали в засекреченном отделе «Р», они занимались планированием спецопераций. Что они делали на службе, я и предположить не могу, о работе в информации на флешке ничего не было. Но стало понятно, что они имели большие связи и распоряжались немалыми деньгами. Про отца Веры было сказано, что он очень тщеславен, рвется к власти, мечтает стать начальником отдела, ради получения заветной должности готов абсолютно на все.

Детство-юность Петра прошли в бараке, отдельную квартиру Лазаревы получили, когда сын поступил в университет. Похоже, Петр с младых ногтей мечтал стать успешным, он окончил школу с золотой медалью, вуз с красным дипломом. Женился Лазарев на четвертом курсе, как говорится, «по залету». Евгения Федоровна тоже была из небогатой семьи. Ребенок появился через пять месяцев после свадьбы, но прожил всего день. Супруга Петра Михайловича впала в депрессию, осела дома. Веру она родила за порогом тридцатилетия. То ли она не могла долго забеременеть, то ли боялась снова потерять ребенка, неизвестно. Еще через год появился Федор. В досье указывалось, что отношения в семье Лазаревых сложные, домом рулит теща. Супруга Петра ничем не занимается, у нее вздорный, истеричный характер. К дочери Петр относится прохладно, а вот сына очень любит, гордится им, говорит, что Федя продолжит династию, будет работать вместе с отцом. О Вере Лазарев никогда не упоминает.

Чтобы попасть в отдел «Р», о котором, кроме высокого начальства, знали лишь считаные сотрудники, Петр проделал огромную работу, а когда почти достиг цели, наткнулся на препятствие. Место было одно, а претендентов двое: Петр и Максим Палкин. Последний недавно женился, обожал свою супругу и был более опытен, чем Лазарев. После очередного собеседования секретарша начальника отдела «Р» решила помочь Петру, шепнула ему:

– У Палкина больше шансов. К нему сам Олег Евгеньевич благоволит. Не расстраивайся, лет через пять у нас новая вакансия появится.

– Спасибо, – сухо сказал Лазарев, – делать нечего, подожду.

Через три дня юную супругу Максима насмерть сбила машина, водителя не нашли. Палкин свалился с гипертоническим кризом, попал в больницу. Состояние здоровья не позволило Максиму участвовать в забеге на должность, он сошел с дистанции, Петр стал единственным кандидатом и очутился там, где хотел.

– Ловко, – пробормотал Иван, когда мы дочитали до этого места, – интересно, что секретарша Палкину про Лазарева нашептала?

– Думаешь, она действовала по указке начальника? – обомлела я. – Сказала каждому: «У другого кандидата намного больше шансов, чем у тебя»?

– Не сомневаюсь, – подтвердил шеф, – помощница босса такого отдела никогда по собственному желанию не станет помогать ни одному из претендентов, она же понимает: если кто-то об этом узнает, головушка болтливой тетушки с плеч слетит. Это последняя проверка кандидатов, попытка выяснить, на что они способны ради достижения цели. Петр ее прошел, убил женщину.

– Ты всерьез говоришь? – передернулась я. – И его не остановили?

Иван не ответил, он налил в бокал воду.

– С Лазаревым ясно. Начальство убедилось, что он ради достижения цели готов на все, и Петр стал успешно продвигаться по карьерной лестнице. Его послужной список безупречен, он таки возглавил отдел «Р», случилось это после смерти Федора. Сын погиб летом, а вожделенная должность досталась отцу после Нового года, в конце января. Но царствовал Петр недолго, через несколько месяцев умер в прямом смысле этого слова на рабочем посту, его во время совещания сразил инфаркт. Так, теперь Игорь Волков. Читай внимательно.

Я побежала глазами по тексту. В отличие от Петра Михайловича, выходца из простой семьи, женившегося на девушке, чьи родители вкалывали на автобазе, отец водителем, а мать диспетчером, у Игоря Семеновича папа был генерал, а мама преподавательница МГУ.

Игорь Волков учился на тройки-четверки, но поступил в МГИМО, и отличником не стал. Женился мажор по страстной любви на дочери известного московского гомеопата, обрусевшего поляка. Франциска Яновна продолжила династию, стала прекрасным доктором.

Петр Михайлович взбирался по карьерной лестнице, обдирая в кровь пальцы и ломая ногти, ему никто не помогал. Игоря Семеновича подсаживал и страховал папа-генерал. Учтите, что старший Волков служил в той же структуре, что и сын, он пристроил единственного наследника себе под крыло. Компромата на Игоря не было, он ничего дурного не совершал, не пил, не курил, не бегал за женщинами. Но в его личном деле отмечалось: «Очень любит жену, преданный семьянин. Долго не имел детей. Дочь и сын родились после длительного лечения жены. Если на Игоря Семеновича захотят надавить и используют для этой цели его наследников, то Волков пойдет на все, чтобы спасти детей, абсолютно на все. Главное в его жизни: жена и дети».

За пять месяцев до гибели Феди и Гены начальник отдела «Р» очутился в реанимации с инсультом. Официально он не был освобожден от должности, но все понимали, что это лишь формальность, шеф более не сможет руководить подразделением, назначат нового босса. Кандидатом на должность считался один Лазарев, кроме Петра Михайловича других достойных претендентов не было.

Отец Игоря Семеновича к тому моменту уже покинул службу, но вожжи правления по-прежнему крепко держал в руках. Семен Маркович лоббировал интересы сына, и совершенно неожиданно для всех временно исполняющим обязанности начальника стал… Игорь Семенович. Добрый папенька сумел отодвинуть Петра Михайловича подальше от уютного кабинета. А ведь всем понятно, что врио чаще всего потом становится полноправным начальником.

Летом Игорь Семенович и Франциска Яновна уехали отдыхать на Балатон, дети остались на даче. Супруги Волковы, невероятно любившие сына и дочь, две недели в году проводили вместе. Но в тот раз их отдых был прерван из-за гибели Гены. Игорю Семеновичу стало плохо в самолете, его прямо из аэропорта отвезли в клинику, где он скончался.

И кто стал начальником отдела «Р»? Нужно ли отвечать на этот вопрос? Петр Михайлович Лазарев.

Глава 33.

Я оторвалась от компьютера:

– Он опять это сделал! Чтобы попасть на работу в нужное место, убил жену Палкина, а спустя годы вновь использовал тот же прием, лишил жизни подростка. Петр Михайлович хорошо знал Игоря Семеновича, они вроде дружили, на даче ходили друг к другу в гости. Лазарев небось был в курсе, что Франциска Яновна долго не могла забеременеть, он все правильно рассчитал. Смерть сына подкосила Волкова. Представляешь, как Лазарев «приятеля» ненавидел? Петру приходилось самому строить карьеру, ломать зубы о препятствия. И вот, когда он почти выбрался из сточной ямы к солнцу, появляется папочка Семен Маркович и наступает на голову Лазарева, чтобы одним махом посадить на трон своего сыночка, которого всю жизнь в зубах несет. В Петре Михайловиче взыграла классовая ненависть, и он пошел по уже проторенной дорожке. Михаил Иванович говорил Алевтине, что Людмила Волкова и Вера Лазарева похожи как близнецы, старик считает Милу дочерью Петра Михайловича. Полагаю, это просто сплетня.

– Возможно, между девочками было сходство, – протянул босс, – но сомневаюсь, что Петр стал бы рисковать карьерой, заводя интрижку с женой коллеги. Все непременно откроется, попадет в досье, станет большим минусом. И, судя по документам, Игорь и Франциска любили друг друга. Нет, это просто деревенская сплетня.

– Согласна, – кивнула я. – Помнишь рассказ Алевтины, как Петр Михайлович ударил ее, когда выяснил, что она никому не рассказала про то, что Гена и Федя обменялись одеждой и мопедами. Лазарев задумал убить сына Волкова, он знал, куда и по какой дороге поедет мальчик. Для профессионального сотрудника спецслужб выяснить такую информацию, как чихнуть. Думаю, Петр Михайлович нанял исполнителя, сам он топор или нечто подобное в руках не держал. То, что вместо Гены погиб Федя, оказалось для карьериста полной неожиданностью, и он слетел с катушек: ударил Алевтину. Затмение длилось недолго, Петр пришел извиняться, подарил девушке шикарную шубу, дал денег, просил никому про его рукоприкладство не рассказывать. Аля добрый человек, она искренне жалела обезумевшего от горя Лазарева, понимала, что тот повел себя грубо под воздействием сильного стресса, простила Петра Михайловича и не распространялась о его поступке. И обрати внимание на интересный факт. Федор погиб первым, его убили на тропинке, по которой редко ходили люди, тело подростка свалилось в реку. Нашли сына Лазарева не сразу. Гену обнаружили раньше, хотя, как мы теперь понимаем, он ушел из жизни вторым. Давай восстановим хронологию событий. Федор, одетый как Гена и на его мопеде, рассказывает Алевтине про игру, которую затеяли дети. Все. Больше мальчика живым не видели. Вечером младшие Лазарев и Волков не приходят ночевать. Как теперь понятно, Федю, приняв за Гену, убили, тело его покоилось на дне реки. Взрослые думают, что ребята заблудились в лесу, идут на поиски, но вскоре темнеет, и спасательную операцию откладывают до утра. На рассвете участковый, местные мужики и Петр Михайлович возобновляют поиски, а у Михаила Ивановича не срабатывает будильник. Он просыпается, когда все давно ушли, выходит на улицу и видит… Гену, который рулит на мопеде Феди. Михаил останавливает паренька, а тот объясняет, что вчера они переоделись, Гена поехал в лес, чтобы отвлечь на себя противников, а Федя помчался к оврагу. Волков свернул не туда, заблудился и только за полночь очутился дома. Не желая будить бабушку, он лег спать в избушке, которую называют чуланчиком, а сейчас хочет махнуться с Федором обратно одеждой и мопедом.

В момент этого разговора появляется Вера Лазарева и начинает расспрашивать Гену. Михаил Иванович велит ребятам сидеть дома. Время примерно девять-десять утра. Ближе к обеду к Михаилу прибегает Галина Сергеевна, бабушка Гены, с жалобой на непослушного внука. Парень, которому старушка запретила покидать дом, тайком удрал. И тут с улицы несется крик, бежит Макариха, она нашла на тропинке тело подростка. В районе завтрака Гена был жив, а около пятнадцати часов уже мертв. Мы можем прикидочно представить время смерти мальчика. Ближе к вечеру Сачков находит лужу крови и мопед на тропинке, идущей между оврагом и крутым берегом реки. Как поступает Володя? Он прибегает к Михаилу Ивановичу! Вопрос: почему к нему? Отчего парень не побежал к Лазареву? Подросток ведь знает, что Федора ищут, логично кинуться к его отцу. Михаил Иванович с какого бока в этой истории? Он не милиционер, не родственник…

Шеф вздернул брови.

– Думаешь…

Я не дала начальнику договорить.

– Да. Петр Михайлович пребывал в уверенности, что лишил жизни Гену, знал, что тело упало в реку и, наверное, надеялся, что его не скоро найдут. А может, и вовсе не обнаружат. Но когда в лесу наткнулись на труп Волкова и Алевтина рассказала участковому историю с переодеванием и обменом мопедами, Петру Михайловичу открылась ужасная правда: с обрыва упал его сын. Лазарев не очень любит дочь, но к мальчику он относится нежно. Разве мог отец оставить тело ребенка в воде? Понимаю, у Петра другие, чем у большинства людей, моральные принципы, а работа приучила его к мысли, что жизнь отдельно взятого человека ничего не стоит. Вроде Геббельс говорил: «Маленькие люди должны гибнуть ради великих целей». Петру важно стать начальником, ради этого он готов на все. В какой-нибудь конторе «Ремонт помойных ведер» местный Петя, желая руководить коллективом, напишет донос на своего шефа и, не чувствуя душевного дискомфорта, усядется в согретое арестованным боссом кресло. А Петр Михайлович убивает Гену, у него служба такая, в его конторе спокойно убирают тех, кто мешает достичь цели. Но убить собственного сына! Это слишком даже для Лазарева. Петр велит Сачкову сообщить Михаилу Ивановичу про мопед и лужу крови на тропинке. При чем тут Володя? Это он убил по приказу Петра мальчика на мопеде, принял Федю за Гену. Лазарев в шоке, он хочет, чтобы тело его наследника похоронили как положено. Но для этого труп надо найти. Петр Михайлович посылает Сачкова к Михаилу Ивановичу, велит ему изобразить панику, плакать. Почему именно деревенский житель выбран для этой роли? Отчего Вове не «сообщить» все отцу? Думаю, Лазарев в шоке, он боится, что не справится с ситуацией, опасается встречи с участковым…

– М-да, – крякнул шеф, – не очень убедительно. Лазарев суперпрофи, он должен был справиться даже со смертью сына. Ладно, пока оставим вопрос, почему Сачков побежал к Михаилу Ивановичу, без ответа. По-твоему, Федю, спутав его с Геной, убил Владимир?

– Давай вспомним рассказ психотерапевта Олега, – попросила я. – Перед тем как покончить с собой, Владимир ему звонит, говорит, что уезжает далеко и надолго, просит позаботиться о Любови Павловне, оставляет Кириллову денег и бросает фразу: «Мне надо перед Геной извиниться». Может, я не дословно процитировала, но смысл такой: Сачков хочет попросить прощения у какого-то Геннадия. Думаю, это признание вины.

Я замолчала.

– И? – повторил Иван Никифорович.

– Володя лишил жизни Федю, – договорила я. – Петр Михайлович профессионал. Акцию по устранению с дороги конкурента он задумал, когда Волков стал временно исполняющим обязанности начальника отдела. У Лазарева хватило времени на тщательную разработку операции. Он искал исполнителя, подумал, что Сачков подойдет, изучил жизнь паренька, выяснил про его интимные отношения с Квилидзе и загнал в угол простым шантажом: «Делай, как я приказываю, иначе вся правда о тебе и Ираклии станет всем известна».

– Ну… все, что ты говоришь, кажется убедительным, но только до момента с Сачковым, – сказал Иван. – Связываться с подростком опасно. Он мог разболтать правду. Полагаю, Петр обошелся без помощников, непрофессиональный исполнитель – это всегда плохо. Кроме того, чем больше людей втянуто в дело, тем сильнее рискует заказчик. Жаль, мы ничего не знаем. Что за орудие убийства применили? Какие травмы нанесли? Единственное, что известно: в лесу, где погиб Гена, и на тропинке, откуда в реку упал Федя, были большие лужи крови. Да еще Михаил Иванович и Алевтина со слов участкового и какого-то мужика повторили, что у Феди была почти отрезана голова, а Гене вроде ударили острым предметом по лицу в районе глаз и сломали переносицу… В общем, испорченный телефон, агентство «Деревенские новости».

Я схватила салфетку и начала чертить на ней ручкой линии.

– Да, Лазарев замел следы, но мы можем порассуждать. Смотри, мальчик мчится на мопеде, его скорость может составлять шестьдесят километров в час, убийца сидит в кустах. Как киллеру выскочить, чтобы схватить паренька незаметно сзади? Федя летит вперед, поди поймай его. Можно неожиданно выбежать на дорогу, тогда водитель притормозит. Но если Лазарев устранил мальчика сам, то он должен был увидеть, что напал на сына. И если убийцей стал Сачков, то Володя тоже стопроцентно узнал бы Федю. А наемному исполнителю всегда дают фото. Значит, если действовать спереди, понятно станет, кто едет. И как Феде повредили шею? Может, в него сначала метнули нож, камень, дубину? А потом задушили чем-то вроде тонкой проволоки? Хотя это риск, можно промахнуться или угодить в руку-ногу, пацан удержится в седле, избежит смерти, вернется домой, расскажет всем про нападение… А если подойти к упавшему с удавкой, сразу увидишь, кто он такой.

– Подожди, – остановил меня шеф, – что-то мне это напоминает, не могу вспомнить… Хотя…

Босс схватил телефон:

– Роберт, лет десять-восемь назад, точно не помню, бригада Филиппова работала над делом Куличкина. Или Куликова. Серийный убийца называл себя Оцеола, вождь семинолов, потому что… да, точно, ну-ка посмотри там подробности способа убийства… жду… ага…

Через пять минут Иван Никифорович положил трубку на стол.

– Куличкин убивал одиноких байкеров. Поздним вечером он натягивал на дороге тонкую, очень прочную проволоку. Что случалось с мотоциклистом, когда его шея на полной скорости встречалась с преградой? Несчастному отрезало голову. Куличкин потом спокойно сматывал орудие убийства и уходил. Эксперт весь мозг сломал, пока догадался, как бедняг на тот свет отправили. Когда Куличкина взяли, он рассказал, что является Оцеолой, вождем семинолов, борется с врагами своего племени, белыми захватчиками.

– Сумасшедший, – вздохнула я.

– Ну да, – согласился Иван Никифорович, – психиатрический больной. У него в квартире нашли книги про индейцев, головной убор из куриных перьев, который он сам смастерил, шиза в полном наборе.

– Проволоку мог и Сачков натянуть, – остановила я босса, – не очень трудное дело, главное – правильно рост жертвы рассчитать, чтобы преграда на горло пришлась. Володя хорошо знал Федю, ему нетрудно было такое проделать. А вот с Геннадием пришлось торопиться, времени на долгую подготовку не было. Поэтому проволока оказалась выше, чем надо, она попала Волкову в переносицу, там очень хрупкая кость, тоньше только височная.

– Хорошо, – вздохнул Иван Никифорович, – пусть Сачков замешан в смерти мальчиков. Но почему он перед самоубийством упомянул о Гене? А о Федоре промолчал. Может, к кончине Лазарева Владимир отношения не имел?

– Или он собирался просить на том свете прощения у Волкова не за его убийство, – добавила я, – а за что-то иное. Может, Володя у Гены кошелек когда-то украл! Или Сачков вообще к убийствам не причастен? Вдруг, мы ошибаемся во всем?

Глава 34.

Людмила Игоревна совсем не походила на жену олигарха. Никаких сверкающих драгоценностей она не носила, была одета в элегантное светло-коричневое платье и лодочки на невысоком каблуке. Кофемашину Волкова включила сама и поставила передо мной тарелочку с сухофруктами, сказав:

– Печенье-конфеты не ем, предпочитаю курагу, финики, чернослив. Что привело вас ко мне?

– Я занимаюсь делом, корни которого уходят в ваше детство, – завела я, – заранее прошу прощения. Вам воспоминания могут причинить боль. Но нам очень надо знать все, что вы помните о смерти своего брата и Феди Лазарева.

– Зачем? – спросила Людмила. – Дело давнее, мне тогда едва четырнадцать исполнилось.

– Убийцу мальчиков так и не нашли, – продолжала я, – но сейчас в ходе расследования другого дела всплыла история гибели этих подростков, и у нас появилась возможность вычислить их убийцу. Ваш рассказ очень важен, до сих пор мы беседовали с теми, кто уже тогда был взрослым, и, конечно, они оценивали все события со своей колокольни. А вы из компании ребят, вероятно, знаете то, что подростки не сообщали родителям. И нам для поимки преступника очень нужны ваши воспоминания.

Волкова сгорбилась:

– После того лета жизнь стала другой. Папа умер в больнице, и это можно считать Божьей милостью, он не видел Гену в гробу. Мама пережила похороны, но от стресса заболела онкологией и ушла через несколько лет за мужем. Бабуля тоже скончалась. Родители очень любили друг друга и нас с братом обожали. В нашей семье не было ни злости, ни лжи. Тем летом Гене исполнилось тринадцать, мне четырнадцать. В этом возрасте подростки вредничают, дерутся между собой, хамят взрослым. Нас это все миновало, Гена был моим лучшим другом. Он рос спокойным, вдумчивым, много читал, учился на одни пятерки, с ним было интересно. Зимой-весной-осенью, когда семья жила в Москве, мы везде ходили с ним вместе. Мои подруги тоже общались с Геной, а друзья брата прекрасно относились ко мне. У нас не принято было издеваться над кем-то из компании, мы никогда не обращали внимания на то, кто как одет, у кого дома богатая обстановка, а у кого бедно. А вот летом…

Людмила вздохнула:

– Нас вывозили на дачу в Гуськово, и там Геннадий становился другим.

Волкова сложила руки на груди.

– Наш дом стоял между коттеджами Поповых и Лазаревых. У первых детей не было, а у вторых подрастали дочь и сын. Вера считалась звездой местного коллектива. Не могу сказать, что она блистала красотой, в деревне жили более интересные девочки. У Лазаревой только волосы поражали: рыжие, кудрявые, очень густые. Но у девочки был талант, она умела всех себе подчинить. Я не понимала, почему ребята табуном бегают за Лазаревой. Что ценилось в подростковой компании тех лет? Умение быстро бегать, прыгать, плавать, обладание чем-то, чего нет у других. Вот, например, у Семена Кратова была кинокамера, и мальчики с ним дружить хотели, надеялись, что Сеня им поснимать даст. У Толи Паскина была огромная библиотека. Весь Дюма, Майн Рид, Джек Лондон, не знаю, где его мать книги доставала. Понимаете, по какой причине с Паскиным общаться хотели? У нас на участке стоял небольшой домик, сейчас бы его назвали гостевым, а мы именовали чуланчиком. Хотя хорош чулан: две комнаты, кухонная ниша и туалет. Там на моей памяти никто не жил. Бабушка, Галина Сергеевна, отдала нам домик и сказала: «Если дождь пойдет, в чужие избы не ходите, ведите свою компанию сюда, я оставила вам печенье, карамельки, лимонад поставила. Не мешайте никому, взрослые работают, на огородах заняты, играйте на нашем участке».

– У вас была очень умная бабушка, – улыбнулась я, – дети считали, что они веселятся без взрослых, а на самом деле находились под присмотром Галины Сергеевны.

– Ну да, – засмеялась Людмила, – именно так. Володя Сачков играл на гитаре, прекрасно пел. У нас с братом был чуланчик, у Паскина книги, у Сачкова шестиструнка, у Кратова камера, ясно, по какой причине с нами дружить хотели. Кроме того, Володя здорово танцевал и был красавец. В него все девчонки повлюблялись. А что у Лазаревой? Ничего! Петр Михайлович и Евгения Федоровна детям интересных вещей не покупали. В свой дом Вере приглашать ребят запретили, да и на участке нас видеть не хотели. Только калиткой скрипнешь, Евгения из окна высунется и ну кричать: «Что надо? Зачем притопала? Цветы поломаешь, иди отсюда». Чем могла Вера похвастаться? Особой красоты нет, одета как все. Но она непостижимым образом стала королевой Гуськова. Мы с Геной ахнуть не успели, как оказались у нее в подчинении. Вера сколотила небольшую компанию детей, с которыми хотели водиться все, и Гена, и Толя, и Володя в нее разом влюбились.

– Сачков? – переспросила я. – Ему нравилась Вера?

– Сначала я так считала, – кивнула Людмила, – давайте по порядку все объясню.

– Простите, больше перебивать не стану, – пообещала я и превратилась в слух.

Вера оказалась вдохновенной выдумщицей, она придумала некое общество, написала его устав и клятву, которая звучала так: «Клянусь никогда не предавать моих товарищей, во всем помогать им, никому не рассказывать о Тайном обществе рыцарей. Если выдам чужие секреты, пусть меня убьют». Вера не терпела соперниц, поэтому ни одной девочки в ряды своей банды не приняла. Ради Милы Лазарева исключения не сделала.

Как Мила узнала о существовании тайной организации? О ней сестре растрепал брат, Гена предупредил:

– Будем собираться в чуланчике, ты туда не лезь!

– Здорово! – разозлилась Людмила. – Чуланчик наш, а мне туда нельзя, потому что в нем Верка играть решила? Пусть к себе домой убирается. Я все бабушке расскажу. Она Лазаревой по шее накостыляет.

– Ой, не надо, – взмолился Гена, – Вера тогда обидится, не захочет со мной дружить.

– Подумаешь, – фыркнула Мила, – нашел беду! Одной дурой рядом меньше.

– Люд, пожалуйста, – взмолился Гена, – она мне очень нравится!

– Ладно, – смилостивилась сестра, – но я тоже хочу стать членом вашего общества.

Зачем Волковой понадобилось присоединяться к компании девочки, которая ей совсем не нравилась? Ответ прост: Людмила без памяти влюбилась в Володю Сачкова, а тот все время проводил с бандой Лазаревой. Вот почему Мила пошла на шантаж, заявила Гене:

– Или я в вашей организации, или бабушка Верку из чуланчика грязной тряпкой выгонит.

Для сестры осталось тайной, каким образом брат сумел уломать Лазареву, но на следующий после этого разговора день Вера торжественно объявила Миле:

– Ты теперь наша. Прочти клятву и никогда ей не изменяй.

Лето катилось своим чередом, единственным огорчением для Людмилы стало полнейшее безразличие к ней Володи. Как-то раз Вера предложила всем пойти ночью на кладбище проверить собственную храбрость. Пересекать погост следовало поодиночке, надлежало обойти территорию по кругу и вернуться туда, где находилась Вера и ее придворные. Мила оказалась третьей испытуемой. Девочка пошла по тропинке, стараясь не кричать во весь голос от страха. Представьте ее ужас, когда из-за одной могилы вышла фигура в белом и завыла… Девочка описалась. А привидение сдернуло с себя тряпку и заржало в голос, это оказался Сачков.

– Чего молчишь? – сказал он, посветил на застывшую Милу фонариком и продолжал: – Испугалась? О! У тебя шорты мокрые. Описалась!

Людмила заплакала и бросилась в глубь погоста, ей хотелось умереть от стыда, больше всего она боялась столкнуться с Верой и ее бандой. Волкова пулей пронеслась мимо могил, вылетела на дорогу и побежала домой, Лазарева с компанией осталась в противоположном конце кладбища. Никто, кроме Володи, позора Милы не видел.

На следующий день поздно вечером кто-то подошел к открытому окну спальни Люды и тихо позвал:

– Милка!

Девочка, читавшая в кровати книгу, взвизгнула и завернулась в одеяло.

– Не бойся, это я, – прошептал Сачков, залезая в комнату, – извини меня. Честное слово, не хотел тебя сильно напугать на кладбище. Это Верка придумала над тобой пошутить.

– Ты всегда делаешь то, что Лазарева прикажет? – скривилась Волкова. – Она твой повелитель? Служишь Вере рабом?

– Нет, – сердито возразил Владимир, – мы дружим.

– Вроде ты и со мной в хороших отношениях, – заметила Мила.

– Не дуйся, – начал упрашивать Вова, – это просто розыгрыш, пусть не самый удачный. Я никому ничего не рассказал. И уже про все забыл.

– Но я помню, – возразила Людмила.

– Бутерброды приготовила? – неожиданно сменил тему Володя.

– Зачем? – прищурилась девочка.

– Забыла? – удивился Володя. – Завтра в восемь утра в поход идем на озеро. Ты должна еду для всех приготовить.

Мила криво улыбнулась:

– Я готовлю жратву. А что принесут остальные?

– Гена берет термос с чаем и лимонад, я одеяло, Сеня камеру, он нас снимать будет. Толя принесет два надувных матраса и магнитофон, – перечислил Володя.

– Понятненько, – протянула Мила. – А Вера с Федей? Они с пустыми руками?

– Ну, понимаешь, – забормотал Сачков, – у них мать такая… даже соли не даст…

Люда начала загибать пальцы на руке.

– Играть у них во дворе нельзя, поэтому мы сидим у нас в чуланчике. Еду Лазаревым Евгения взять не разрешит, поэтому я должна у бабушки хлеб, сыр и масло просить. Ты Верке на гитаре играешь, по ее приказу меня пугаешь. Толя им с Федькой книги постоянно дает. Все что-то для Лазаревых делают, а они нам фиг? Это по-дружески? Передай жадине, что я с ней корешиться не хочу. В наш чуланчик всем остальным приходить можно, а им с Федькой нельзя.

– Милка, не поступай так, – испугался Сачков. – Если объявишь Верке войну, она всем растреплет, что ты на кладбище описалась.

Людмила сначала затряслась, а потом разозлилась.

– Врун. Сказал, что никому о происшествии не рассказал, а, оказывается, растрепал Верке. Я тебя ненавижу. Ты ей все докладываешь? Может, туфли ей языком моешь? Уходи!

– Сам не знаю, как это получилось, – забубнил Вова, – ты удрала, я к ребятам вернулся и сказал: «Волкова испугалась, домой уплюхала, я сидел-сидел в кустах, она не пришла. Сдрейфила». Гена, Сеня и Толя поверили, Вера вроде тоже, но сегодня она меня в чуланчик позвала и выговорила: «Терпеть не могу, когда друзья в глаза врут. Что у вас там с Милкой случилось? Рассказывай!» И я… вот… выложил. Она мне запретила Кратову, Паскину и твоему брату про мокрые шорты рассказывать, пообещала бойкот устроить, если проговорюсь.

– Болтун, – процедила Мила, – и мне совсем не нравится, что Верка в нашем чуланчике командует, ни меня, ни Гены там нет, а Лазарева устроилась без спроса с тобой беседовать.

– Прости меня, – взмолился Сачков, – хотел смолчать, но не смог.

– Ага, язык во рту не умещается, – фыркнула Мила.

– Пришлось рассказать, – уныло пояснил Володя, – она мне пригрозила: если не узнает, что на погосте у нас случилось, то… Мила, сделай бутерброды. Если объявишь Лазаревой войну, она расскажет, как ты от страха описалась, тебя все Гуськово засмеет!

Девочке совершенно не хотелось, чтобы о ее позоре услышали посторонние, но она сообразила:

– Вовка! Вера про тебя узнала какую-то гадость. Если не будешь ей служить, она твой секрет всем выложит!

– Неправда, – занервничал Сачков, – я не делал ничего плохого, никогда!

Но Людмила поняла, что права. Вера вертит всеми, потому что знает чужие тайны.

Володя пошел к окну:

– В общем, поступай как хочешь. Но лучше тебе с Лазаревой не собачиться.

На следующий день Людмила не пошла с ребятами на озеро. В районе полдника к ней прибежала Вера, у девочек состоялся неприятный разговор, Лазарева напомнила, что из Тайного общества выйти нельзя, а если Волкова так поступит, то все Гуськово узнает про мокрые шорты. Мила хотела ударить мерзкую дрянь, но тут ее осенило. Надо проявить хитрость, прикинуться испуганной, пойти на поводу у Лазаревой и узнать какой-нибудь гадкий секрет Верки. Врага надо бить его же оружием. Людмила нароет что-то пакостное и пообещает рассказать все ее отцу, Петру Михайловичу. Жаль только, что поздно додумалась до правильного решения. Мила несколько раз видела, как Сачков и Верка вместе в лес уходят. Зачем они туда бегают? Ревность сжала сердце. Небось целуются вдали от взрослых! Понравится Петру Михайловичу такое поведение дочери? И пусть тогда Лазарева всем про ее конфуз докладывает. Чего уж такого ужасного совершила Мила, просто сильно испугалась. А вот Верка с Сачковым обжимается, она шлюха!

История с шортами случилась за несколько дней до пропажи Феди. И все это время Мила следила за Верой с помощью театрального бинокля матери, но ничего предосудительного не заметила. Шпионской деятельностью девочка занималась лежа на чердаке чуланчика, который стоял впритык к забору соседей. Летом у всех гуськовцев в домах окна-двери были нараспашку, Мила отлично видела двор соседей и слышала их разговоры.

Людмила услышала беседу брата Верки с Алевтиной, узнала, что мальчики переоделись, и минут через пять после того, как Федя уехал, увидела, как из дома вышла Евгения и начала орать на Алю.

– Какого черта на участке делал Геннадий? Почему ты разрешила ему тут безобразничать?

Дочь Михаила Ивановича молчала. Евгения, повизжав от души, ушла за ворота. Поскольку у нее в руках была матерчатая сумка, Мила решила, что противная мать Верки отправилась на речку загорать. А еще девочка подумала, что Алевтина хороший человек, она же могла сказать хозяйке: «Не Гена в клумбу плюхнулся, а переодетый Федя». Тогда бы садовнице не влетело. Но она не проронила ни слова, наверное, не хотела, чтобы мать в очередной раз выдрала подростка крапивой…

Людмила Игоревна прервала свой рассказ, встала, достала из письменного стола небольшой дозатор и пару раз пшикнула себе в рот, потом посмотрела на меня.

– Это успокаивающий спрей, мне наш разговор нелегко дается, а сейчас станет еще труднее. Придется говорить о смерти Гены.

Глава 35.

Вечером, когда поисковый отряд, не найдя ни Федю, ни Гену, вернулся в деревню, Мила занервничала. Федор ее не беспокоил, а вот за брата она переживала. Но, несмотря на волнение, в районе одиннадцати Людмилу свалил сон, проснулась она от громкого голоса бабушки, которая сердито говорила:

– Как тебе не стыдно! Я извелась вчера. Чтобы сегодня из дома не уходил! Тебе, Гена, нос высовывать на улицу запрещено.

Мила обрадовалась и помчалась к брату. Гена рассказал, как заблудился, и велел сестре:

– Иди к себе, хочу модель склеить, сейчас ацетоном завоняет.

Девочка, не переносившая едкий запах, ушла, хотела взять книгу, но услышала в открытое окно голос Толи Паскина.

– Генка, ты нашелся! У нас общий сбор в лесу ровно в десять. На новом месте. Не опаздывай. Милку не бери, Вера говорит, что она предатель, из-за нее точку поменяли.

– Не могу, – ответил Гена, – бабушка приказала дома сидеть. Чего Людка-то сделала?

– Сам не знаю, – вздохнул Толя, – вчера, когда ты в лесу заблудился, она вроде чего-то кому-то наболтала про нас. Поэтому и собрание устраиваем, Верка расскажет правду про Милку. Ну я побежал.

Паскин ушел, но через пять минут появился Кратов, произнес те же слова, услышал тот же ответ Геннадия и умчался.

Не успела за Семеном захлопнуться калитка, как притопала сама Верка.

– Генаша! Почему ты отказываешься идти на сбор?

– Не могу, – мрачно пояснил брат, – мне влетит по первое число.

– А я думала, пока все собираться будут, мы с тобой купаться пойдем, – проворковала Лазарева, – пораньше на место прибежим, до ребят.

– Купаться? – повторил Гена.

– Ага, – кокетливо протянула Верка, – в реке.

– Бабушка увидит мокрые плавки и вломит мне, – неуверенно сопротивлялся мальчик, – нам не разрешают в реку лезть, она глубокая. И тебе от матери влетит.

– Не-а, – пропела Лазарева, – как она узнает, что я плавала?

– Принесешь домой мокрый купальник, полотенце, – объяснил мальчик.

Вера засмеялась:

– А я голышом окунусь, и ты тоже.

Гена молчал.

– Ты что, никогда до сих пор без одежды с девочкой не купался? – проворковала Лазарева. – Маленький еще?

– Я приеду, – хрипло сказал Гена. – Куда?

– Наклонись, – приказала Лазарева, – о таком только на ухо.

Послышался тихий шорох, несколько мгновений стояла тишина, потом снова прорезался противный голос Веры:

– В десять ровно. Не вздумай Милке хоть слово сказать про собрание. Она предатель, мы ее торжественно исключим. Не опоздай!

Лазарева убежала, а у Люды в голове вмиг сложился план. Надо проследить за братом, выждать, пока он и Верка голыми залезут в воду, выскочить из укрытия и закричать: «Ага! Вот вы чем занимаетесь! Верка, не смей больше к нам в чуланчик приходить, иначе всем расскажу, как ты с мальчиками без одежды развлекаешься».

Но как незаметно подкрасться к купающимся? Лучше всего выехать на велосипеде заранее и спрятаться в кустах на нужном месте, но Мила не знала, где устроят сбор. Ей о собрании никто не рассказал. Людмила не могла понять, чем вызвала немилость местной королевы, но не это было сейчас основной заботой. Как выяснить, где собирается банда? Если помчаться следом за братом на велосипеде, он сразу ее увидит. И у Гены мопед, а у нее велик, она не успеет за братом.

План созрел быстро. Мила решила спрятаться в кустах на опушке леса, она увидит, как Гена несется на свидание, и побежит за ним, скрываясь за деревьями. План показался ей гениальным. Чтобы не опоздать, она укрылась в зелени в начале десятого. Не успела Мила затаиться, как на дорожке показались Паскин, Кратов и Сачков с холщовой хозяйственной сумкой своей матери. Они шли пешком, Людмила обрадовалась и только сейчас поняла: за мопедом бежать глупо. Гена ездит очень быстро, она за ним не угонится, надо проследить за мальчишками, они пешком топают, точно идут к новому месту сбора.

Когда троица прошла мимо, Люда хотела ринуться следом, встала, и у нее под ногами что-то громко хрустнуло.

– Кто-то в кустах есть, – вдруг воскликнул Володя, – стойте. Надо посмотреть, вдруг за нами следят!

– Там привидение! – завыл Кратов.

– Вовка перебдел! – заржал Паскин.

– Не хочу, чтобы посторонние о тайном месте узнали, – возразил Сачков.

Мила замерла и растерялась. Что делать? Бежать? Мальчики кинутся вдогонку. Сказать, что пошла в лес собирать грибы? А где корзинка?

– Мяу, мяу, – раздалось слева.

На дорогу из кустов вышла кошка Василиса, которая жила у Поповых. Она спокойно бродила по округе, ко всем ласкалась, Василису тискали малыши, но она никогда не выпускала когти.

– Да это Васька, – засмеялся Кратов. – Вовка из-за кошки обосрался. А мы всем расскажем! Ха-ха-ха.

Сачков схватил палку, лежавшую на тропинке, бросился к спокойно сидевшей кошке и начал ее бить.

– Эй, с ума сошел! – заорал Паскин, хватая приятеля за руки. – Ты ее убил!

Володя поднял небольшое тельце и кинул в кусты, несчастная кошка упала прямо около Милы.

– … с ней! – заорал Сачков. – Пошли.

Ребята двинулись в лес. Милу колотило в ознобе, она смотрела на окровавленную кошку и не могла сдвинуться с места. Вдруг Василиса пошевелилась. Люда поняла, что она еще жива, схватила ее, ринулась к Поповым, открыла их калитку и закричала:

– Тетя Нина, Вася заболела, она к нам в сад приползла.

Нина Афанасьевна увидела, что случилось с ее любимицей, заплакала, завернула бедняжку в полотенце и уехала к ветеринару. Вечером Попова зашла к Волковым, принесла Миле коробку конфет и начала благодарить:

– Кабы не ты, погибла бы моя Василисочка. Кто-то ей лапы перебил, лечиться будем, но она не умрет, вовремя к врачу попала. Спасибо, Милочка, ты очень хорошая девочка, не бросила Васеньку в беде. Что за мерзавец на нее напал!

Мила знала того, кто чуть было не убил Василису, но ничего не сказала Нине Афанасьевне. Почему? Девочка враз разлюбила Сачкова и теперь его боялась. Увидев, с каким бешенством Володя колошматит несчастную Васю палкой, Мила поняла: он ужасный человек, только прикидывается хорошим, она перестанет общаться и с ним, и с остальными членами банды Лазаревой и попросит бабушку не пускать эту компанию в чуланчик. Если Вера за это откажется дружить с Геной, то и хорошо, брату надо держаться от Лазаревой и ее прихлебал подальше.

Когда стало известно, что Гена погиб и Галину Сергеевну увезла «Скорая», Люду забрали Поповы. На следующие сутки девочка, так и не осознавшая, что брата больше нет, пошла домой, чтобы переодеться. Дело шло к вечеру, стало темнеть, и, проходя по участку, Волкова заметила свет, который пробивался из-под двери чуланчика. Люда подумала, что кто-то забыл выключить лампу, вошла в домик и услышала из дальней комнаты голос Веры:

– Всем молчать. Если кто-то проговорится… если кто-то предаст… нас всех тогда… мы в одной команде. Навсегда.

Вне себя от ярости, Мила влетела в помещение, увидела Сачкова, Кратова, Паскина, Лазареву и заорала:

– Пошли вон с нашего участка! Ненавижу вас! Как вы смеете сюда приходить?

Никто из ребят не произнес ни слова, все молча кинулись к выходу…

Людмила Игоревна повертела в руках пустую чашку.

– Я про вещи забыла, вернулась к Поповым, а утром до меня дошло: Генка поехал в тайное место, где его ждала Верка с бандой, и погиб. И вот еще: Верка предлагала Гене купаться голышом до прихода ребят. Звала его к десяти утра. Но в девять тридцать Сачков и остальные шли в лес. Похоже, компания Лазаревой имеет отношение к смерти брата.

Волкова отвернулась к окну.

– И вы никому об этом не рассказали? – спросила я.

– Сообщила участковому, – пояснила она, – забыла, как его звали.

– Вадим Глебович, – подсказала я.

– Точно, – кивнула гомеопат. – Такой тощий мужчина с нехорошим взглядом. Все ему выложила, как Вера Гену звала голышом купаться… про посиделки компании в чуланчике… про нападение на кошку Василису…

– И как поступил Кузнецов? – поинтересовалась я.

Волкова встала, пересела за письменный стол и начала что-то искать в ящике.

– Он меня поблагодарил и спросил: «Милочка, хочешь, чтобы преступника, убившего Гену и Федю, поймали? Тогда закрой рот на замок. Никому не сообщай то, что мне рассказала. Ты хорошая девочка, но сейчас ошиблась. Да, Лазарева и мальчики ждали Гену, но он не пришел. Ребята поспешили назад в деревню и увидели на берегу реки мужчину, тот мыл руки и не заметил их. А почему дядька ладони полоскал? Они в крови были. Он только что убил Гену. Сначала Вера испугалась и велела всем молчать, но сегодня она мне правду рассказала. Не распространяй информацию, она может дойти до преступника, и он скроется или приедет в Гуськово и убьет вас всех, включала твоих родных.

Я так перепугалась! И, конечно, никому более ни слова не вымолвила, даже маме.

Людмила достала из ящика блистер.

– Мама после случившегося сильно заболела и всего несколько лет прожила. Она была прекрасный врач, понимала, что скоро умрет, поэтому выдала меня в восемнадцать лет замуж. Я маме очень благодарна, не пришлось хлебнуть нищего сиротства. У меня появилось трое детей, я окончила медицинский институт, старалась не вспоминать то лето. Но через какое-то время меня вдруг посетила мысль: а ведь участковый тогда обманул меня. Если б мужчина, которого видели Вера и К°, мыл руки после убийства, то банда, идя назад в деревню, должна была наткнуться на тело Гены, оно лежало у дороги. Но брата нашла какая-то жительница Гуськова. И там, где убили Геннадия, никакой воды нет, река течет километра на два дальше. Убийца так далеко шел с окровавленными руками? Он не мог сорвать лопух и вытереть ладони? В то лето по ночам постоянно лили дожди, было много луж. Вдоль дороги, где умер Гена, тянулась канава, в ней воды полно было. Какой смысл идти на реку? И как Верка попала к речушке? Она не на пути в село.

– И как вы поступили, поняв, что Кузнецов солгал? – поинтересовалась я.

Волкова выщелкнула маленькую таблетку и бросила пустой блистер в пепельницу, я увидела название «Дронозепам».

– Никак, – пожала плечами собеседница, – просто подумала: «Врун! Почему он так себя повел?».

– Веру вы больше не видели? – спросила я.

– Один раз встретились, – сказала Людмила. – Она ко мне сюда пришла, записалась на прием как Виноградова, я и представить не могла, что увижу Лазареву, пока та в кабинет не вошла. Сразу ее узнала, вначале по волосам, ни у кого таких не видела, ну и лицо ее мало изменилось, и фигура такая же. Не самые приятные эмоции я испытала, когда мерзавка тут появилась, не справилась с ними и спросила:

– Почему ты Виноградовой назвалась?

Она улыбнулась:

– Замуж вышла, как и ты, но фамилию, в отличие от тебя, поменяла. Пришла за помощью, сердце после просмотра фильма Семена болит. Как ты к его творчеству отнеслась? Он там и тебя грязью обмазал.

Мне совершенно не хотелось с Лазаревой беседовать, но любопытство взяло верх, поэтому я поинтересовалась:

– О каком кино ты говоришь?

Она удивилась:

– Не знаешь? Кратов тебе письма не прислал? Он снял ленту про смерть Феди и Гены, ее по телику показали. Там одна ложь, мы все показаны монстрами, называется фильм «Убийственное лето», демонстрировали его на канале «Говорун». Если не видела, не смотри, заработаешь нервный срыв. У меня руки трястись начали, сердце щемит, пропиши каких-нибудь капелек.

Людмила встала и подошла к стенному шкафу.

– Я давала клятву Гиппократа и обязана помогать людям, – продолжала Волкова. – Но общаться с Лазаревой не могла. С трудом взяла себя в руки, чтобы не заорать, а спокойно объяснить: кардиологические проблемы – серьезная вещь, ей необходимо пройти полное обследование, сдать анализы, пообщаться с узким специалистом, ориентированным на лечение сердечно-сосудистой системы. Гомеопатия многое может, но если необходимо, например, шунтирование, то капли-шарики его не заменят. Короче, до свидания.

Вера поняла, что я не собираюсь ее лечить, и ушла. Спустя полчаса я вышла из кабинета и увидела Лазареву, та болтала с Элеонорой Михайловной, одной из моих помощниц. Я держала тогда трех ассистентов, дипломированных гомеопатов. Надежда Михайловна и Александр Петрович прекрасно работали со многими пациентами, я им только подсказывала, если они помощи просили. Сама я занимаюсь сложными случаями. А вот Элеонора Михайловна… Ей хорошо за шестьдесят было, стаж работы почти сорок лет, но Кирпичиной не стоило учиться на врача. Она не способна к лечебной деятельности. Я ее взяла по просьбе одной подруги, сын Элеоноры был ее приятелем. Он вместе с женой погиб в автокатастрофе. Кирпичина одна воспитывала внука, на пенсию не очень разбежишься, мальчик растет, рвет брюки, ботинки, просит всякие игрушки. Я знала, что пожилая дама ноль в гомеопатии, но совершила милосердный поступок. Платила Элеоноре, как остальным ассистентам, но к пациентам не подпускала, она по хозяйству хлопотала. Чай подавала, лекарства в шкафчике расставляла. Мне не понравилось, что Кирпичина с Лазаревой шушукается, и Вера сразу убежала. Я сделала Элеоноре замечание:

– Не надо болтать с посторонними.

Она ответила:

– Пациентка спросила, как быстрее добраться до метро, больше ничего.

На следующий день я улетала на семинар в Мюнхен, вернулась через неделю, Александр Петрович докладывает:

– Элеонора уволилась, она, оказывается, давно получила наследство от какой-то дальней родственницы в Испании. Вот скрытная какая! Год бумаги оформляла и молчала. А вчера вечером, уходя домой, объявила: «Александр, передайте Людмиле, что мне больше ее жалкая зарплата не потребуется. Утром мы с внуком улетаем в Аликанте, будем жить на море в собственном доме припеваючи. Счастливо оставаться».

– Я была здорово удивлена, занялась приемом пациентов…

Волкова открыла стеклянные дверцы, я увидела полки, заставленные пузырьками с этикетками.

– Видите, какой у меня порядок? – продолжила врач. – Гомеопатию считают ерундой, но она мощное оружие. Например, несколько капель вот этого средства вам помогут при аритмии, но если выпьете сто миллилитров, возможен летальный исход. У меня все посчитано. Стоит на местах, в строгом порядке. А в тот день смотрю: полки пустые, кто-то унес бутылочки сердечных сборов, все! И на кого подумать? Я ни на секунду не сомневалась, что их стащила Элеонора. Небось решила в Испании практиковать. Сама ничего составить не способна, забрала сделанное чужими руками. Глупость ее поступка изумила. Украденного Элеоноре хватит на некоторое время, а потом-то как? Извините, ситуация с Кирпичиной ни малейшего отношения не имеет к смерти моего брата. Почему я о ней вспомнила? Ах да, в последний раз видела Элеонору Михайловну, когда она с Верой беседовала.

Людмила села в кресло и вопросительно взглянула на меня.

– Если человек, имеющий проблемы с сердцем, например, которому сделали шунтирование, выпьет большую дозу унесенного Элеонорой снадобья, что с ним случится? – поинтересовалась я.

– Инфаркт, – отрезала Людмила, – стопроцентно. После этого оперативного вмешательства капли приведут к смерти. Очень сильный состав. И много его не понадобится, хватит одного пузырька. В особенности опасно его смешивать с «Омегаином»[5], это такая микстура, ее кардиологи всегда тем, кто шунтирование пережил, пожизненно пить прописывают. Я тщательно расспрашиваю пациента, прежде чем ему эти капельки дать.

– Понятно, – кивнула я. – А по вкусу человек не поймет, что его медикамент с добавкой?

– «Омегаин» не очень приятен, – пояснила Волкова, – с резким запахом, а капли как вода. Нет, бедняга ничего не сообразит.

– А если после смерти сделают вскрытие? – не успокаивалась я.

– Патологоанатом увидит картину обширного инфаркта, – пояснила гомеопат, – и его это не удивит, учитывая анамнез. А почему вы спрашиваете?

– Просто так, – сказала я.

В дверь кабинета постучали.

– Войдите, – разрешила Волкова.

На пороге появилась девушка.

– Извините, Людмила Игоревна, не хотела вам мешать, но приехало телевидение.

– Совсем забыла, – всплеснула руками врач, – у меня интервью для канала «Не болейте»! Для субботней программы.

Я встала:

– Спасибо вам за помощь.

– Не за что, – ответила Волкова, – если понадоблюсь, звоните.

* * *

Через три дня вся моя бригада в полном составе сидела в зале совещаний, а во главе стола в уютном кресле устроилась Вера. Войдя полчаса назад в кабинет, Лазарева сразу увидела меня и попятилась.

– Ты? Что здесь делаешь? Светлана Алексеевна сказала, что ты заболела гриппом и слегла.

– Уж извини, пришлось солгать, – призналась я, – на самом деле я – руководитель особой бригады.

– Что? – опешила Вера. – Какая такая бригада? Мне позвонили из свадебного салона, где я заказывала платье, сказали, что такую модель больше не шьют, а их офис переехал на новое место… Что происходит?

– Вы сядьте, – попросил Иван Никифорович. – Знаете Алексея Голикова?

– Конечно, – еще сильнее удивилась Лазарева, – это мой жених, у нас через пару месяцев свадьба, поэтому мне понадобился наряд. Я его выбрала, заказала… Что происходит? При чем тут Алеша? Он не должен видеть платье невесты до бракосочетания, это очень плохая примета.

– И уж совсем плохая примета вести в загс женщину, которая похоронила четырех мужей, – резко сказала Антонина.

– Вы на что намекаете? – взвилась черная вдова. – Да, к сожалению, все мои супруги оказались больными людьми. Так! Не понимаю, что тут творится, но разбираться не собираюсь и…

– Инна Валерьевна Голикова волнуется за своего сына, – сказала я.

– Скажи мне кто, что будущая невестка столько раз хоронила мужей, я бы тоже задергалась, – подхватила Тоня.

– Ах, вот в чем дело, – покраснела Вера, – мамочка Алексея! Она сумасшедшая! Никак не может понять, что сын взрослый, хочет иметь свою семью.

– Давайте поговорим спокойно, – попросил Глеб Валерьянович.

– С какой стати? – обозлилась Лазарева. – До свиданья! Не имею желания ни с кем беседовать.

Я быстро поставила на стол два флакона.

– «Омегаин» и гомеопатические сердечные капли Людмилы Игоревны. Что будет, если их смешать и дать выпить человеку, перенесшему шунтирование?

– Откуда мне знать? – вспыхнула Вера.

– Вы же бывшая медсестра отделения кардиологической реанимации, – напомнила я, – опыт не пропьешь.

Глаза Лазаревой превратились в щелки.

– Татьяна, в кардиореанимации не используют лабуду под названием «Гомеопатические капли Ларисы Ивановны».

– Людмилы Игоревны, – поправил Иван Никифорович.

– Хрен редьки не слаще, – отрезала Вера. – «Омегаин» врачи советуют пить пожизненно больному после выписки.

– Вы подкупили Элеонору, помощницу Людмилы Игоревны, – продолжала я, – мы позвонили Кирпичиной в Испанию, она призналась, что вы пообещали ей много денег в валюте, если она украдет большое количество пузырьков из шкафа. Элеонору Михайловну мучает совесть, она с радостью облегчила душу.

Лазарева широко распахнула глаза:

– Я? Большую сумму в долларах? Да у меня денег нет!

– Вы договорились с Элеонорой, будучи женой Бориса Виноградова, – остановил врунью Иван, – тогда имели в руках хорошие средства.

– Никогда не встречалась с Эльвирой! – закричала Лазарева. – Понятия не имею, кто такая эта Волкова! Вы все с ума сошли?

– С Элеонорой, – снова поправил Иван Никифорович, – и неужели вы забыли Милу? Сестру Геннадия, друга вашего брата Федора? Вы не помните то страшное лето, когда погибли мальчики?

Вера вскочила:

– Прощайте!

Дверь комнаты открылась, на пороге появился стройный мужчина.

– Леша! – ахнула Лазарева. – Зачем ты приехал? Как узнал, где я? Ты же на работе!

– Нет, я здесь с утра, – мрачно возразил Голиков, – много чего интересного узнал. Сядь, надо поговорить.

Вера опустилась в кресло:

– Лешенька, я ничего не понимаю!

– Сейчас разберетесь, – пообещал Роберт и подвигал мышкой.

Экран висевшего на стене телевизора замерцал.

– Сериал «Убийственное лето», – начал комментировать происходящее Троянов, – без особого успеха прошел на одном кабельном канале. Три серии, детектив. Сюжет таков. Веселая компания подростков проводит лето на даче в деревне. Королевой у них считается девочка Вера Лазар. Ей четырнадцать лет, у нее ушки на макушке, она обожает подслушивать, подсматривать, поэтому знает множество детских тайн и шантажирует ребят. Тинейджеры боятся, что девочка расскажет секреты взрослым, и служат Вере, исполняют все ее желания. Сначала речь идет о мелочах, Лазар просит Анатолия Аскина украсть у его матери деньги, а Владимира Сачкина заставляет утащить у соседей магнитофон. Обратите внимание на имена и фамилии. Они изменены, но реальные свидетели тех событий все понимают. Вера Лазар – Вера Лазарева, Владимир Сачкин – Владимир Сачков, Анатолий Аскин – Анатолий Паскин. Вера хитрая интриганка и знатный манипулятор. Заставляя приятелей с помощью шантажа врать, воровать, делать гадости, она получает над ними всеобъемлющую власть. Ее боятся, ей подчиняются. В конце концов Вера задумывает подшутить над Геннадием Зайцевым. Опять говорящая фамилия: Зайцев – Волков. Она приглашает мальчика на пикник, а сама велит Владимиру, Анатолию и Семену Ратову натянуть на дороге, по которой помчится на мопеде Гена, прочную проволоку, ее она приносит из дома.

– Генка упадет, – весело объясняет Вера, – угодит прямо в канаву с водой, то-то будет смеху.

Подростки, как всегда, безропотно выполняют ее приказ и прячутся в кустах, чтобы с радостным гиканьем выскочить оттуда, когда Геннадий рухнет в грязную лужу. Но получается иначе. Спешащий на пикник Гена не замечает натянутую проволоку, налетает на нее на большой скорости… металлическая нить ударяет его по переносице, взлетает фонтан крови… Гена мертв. Компания цепенеет от ужаса, одна Лазар не теряет самообладания. Она приказывает всем разбежаться по домам и молчать. Фильм завершается эпизодом ухода детей. Володя говорит Семену Ратову (и нам понятно, что это Семен Кратов):

– Нас никто не видел, нас не накажут.

– Мы не хотели причинить вред Генке, – плачет Сеня, – это же просто шутка.

Потом звучит закадровый голос: «Да, их не поймали, не наказали, но они не знали, что до конца жизни будут пребывать в постоянном страхе, боясь разоблачения».

– Теперь послушаем, что нам рассказали Михаил Иванович и Алевтина, – предложил Иван Никифорович, – а затем поговорим о страшной смерти всех ваших мужей.

Лазарева схватилась пальцами за край стола.

– Я не делала ничего дурного Боре, Степе, Макару и Паше. Они после шунтирования очень болели.

– От Виноградова вы получили недвижимость, – начал загибать пальцы Денис. – Криминальный авторитет Щипачев официально ничем не владел, но в банковских ячейках небось хранил…

– Перестаньте! – закричала Лазарева. – Они умерли сами. Леша!

– Что? – мрачно спросил Голиков.

– Ты мне веришь? – жалобно простонала Вера.

– Нет, – отрезал жених, – ты чудовище. Не испытываешь ко мне ни малейшей любви. Нацелилась на мои деньги.

Вера вскочила:

– Леша! Я специально выходила за них замуж.

– Не сомневаюсь, – отрезал Алексей.

– Ты не понял, – заплакала Вера, – это покаяние, искупление прошлого, я… я… сейчас расскажу, только выслушай. Пойми меня! Пожалуйста!

Голиков брезгливо поморщился и пошел к двери:

– Спасибо. Не имею желания тратить время на твою брехню.

– Лешенька, – взмолилась Вера и, упав на колени, протянула руки к уходящему Голикову, – пожалуйста, я люблю тебя всем сердцем. Я расскажу правду. До дна!

– Алексей, сделай одолжение, останься, – сказал Иван.

– Зачем? – пожал плечами тот. – И так все ясно. Разбирайтесь с ней сами.

– Считай, что прошу тебя от лица Ирины Леонидовны, – пояснил босс, – она остро переживает эту ситуацию, хочет выяснить правду до последней капли.

Голиков остановился:

– Хорошо, только из-за Рины, я ей многим обязан.

Борцов посмотрел на стоящую на коленях рыдающую Лазареву.

– Вера Петровна, сядьте, у вас есть шанс быть выслушанной. Не упустите его. Ни Алексею, ни нам не хочется наблюдать за вашей истерикой.

– Воды, – прошептала Лазарева, поднимаясь.

Я пододвинула к ней полный стакан.

– Пожалуйста, выпейте и начинайте.

Глава 36.

Вера Лазарева рано поняла, что мама не любит их, своих детей. Дочку Евгения Федоровна постоянно ругала, без конца делала ей замечания. Как Верочка ни старалась, она всегда оказывалась плохой. Но, несмотря на то что девочка раздражала мать до зубовного скрежета, та не била ее, а ставила в угол, лишала сладкого, запрещала гулять, смотреть телевизор, порой отпускала подзатыльники, но за ремень не хваталась. А вот Феде доставалось по полной программе, его добрая мамочка мутузила до синяков. Живя в городе, Евгения Федоровна злилась меньше, а на даче ее несло по кочкам. Однажды бабушка не выдержала и сделала дочери резкое замечание:

– Если ненавидишь мужа, не стоит гнобить детей. Они чем виноваты?

Анна Ивановна не стеснялась в выражениях, потому что беседовала с Евгенией в своей спальне, где кроме них никого не было. Вот только она забыла про открытое окно. А хитрая Вера, чья детская находилась рядом, знала: если по-тихому распахнуть раму, услышишь все разговоры бабушки.

В тот день Верочка узнала много, мама долго говорила с бабушкой, плакала, но, если отбросить ее рыдания и припевом повторяющиеся слова: «Вот повешусь, пожалеете, что хамили мне», сухой остаток был таким.

Евгения не любила мужа. Она за него вышла по расчету. У Петра водились деньги, он быстро делал карьеру, Евгения полагала, что обретет материальное благополучие, перестанет вскакивать в шесть утра по будильнику, боясь опоздать на работу, поселит в своем доме маму, которая избавит ее от любых домашних забот. И тогда у Жени наступит райская жизнь. Муж целыми днями на службе, мать убирает-готовит-стирает, а она, Евгения, ездит по магазинам, покупает красивые вещи и расставляет дома цветы в вазах, поругивая Анну Ивановну за то, что не имеющая художественного вкуса мать по-деревенски украсила комод самовязаной салфеткой. В принципе все так и получилось. Вот только Женя не учла маленькую деталь: с мужем пришлось спать. Интимная близость не приносила ей ни малейшей радости. И, как назло, у Лазарева оказался хороший сексуальный аппетит, он, войдя в спальню в районе часа ночи, не стеснялся разбудить женушку, чтобы получить свое, и утром не покидал постели без удовлетворения. Женя покорно переживала его нападения и всякий раз слышала от мужа, что она бревно с глазами. Наверное, Петр первое время после свадьбы любил супругу, зачем ему в противном случае вести ее в загс? Евгения не имела богатых-чиновных родственников и ничего собой не представляла. Расчет со стороны Петра исключался. Но жизнь с «бревном» отрезвила Лазарева, и он начал воспитывать жену. На Евгению постоянно сыпались упреки, а потом Лазаревы потеряли первого ребенка, и Петр обвинил в этом Женю. Супруга насмерть обиделась, хотела перейти спать в отдельную комнату, но муж объяснил:

– Мне нужен наследник. Рожай сына, это твоя обязанность.

И куда было деваться? Евгения оттягивала момент новой беременности как могла, но в конце концов покорилась. Никакой радости от растущего живота она не ощущала, а когда на свет появилась здоровенькая Вера, мать затопило отчаяние: девчонка! Придется беременеть еще раз!

Став отцом двоих детей, Петр потерял к жене интерес, они перестали спать в одной постели. Евгения не верила своему счастью. Наконец-то она освободилась от тягостной повинности! Но появилась новая проблема. Дети подрастали, няню Петр Михайлович нанимать не хотел, Анна Ивановна не могла управляться и с домом, и с внуками, пришлось Евгении запрягаться. Чтобы отвести отпрысков в садик, она вставала в семь, а вечером ей приходилось терпеть шум, гам, разбираться в ребячьих скандалах. Малыши постоянно болели, сидели дома, прыгали у нее на голове. У Женечки не было времени на себя, и с деньгами стало хуже, ребятам постоянно что-то требовалось покупать. В общем, ад. Жуть. Катастрофа. Петр детьми не занимался, максимум, на что он был способен, это съездить с Федей на рыбалку. Веру Лазарев не замечал, девочка его не интересовала. В том, что сын и дочь не желают читать книги, растут лентяями, а Федор еще и плохо учится, муж винил жену, часто говорил ей:

– Эх, не ту я в загс повел. Вот Франциска у Игоря это баба! Врач прекрасный, по дому все сама делает, Мила красавица, отличница. Гена на одни пятерки учится, с мужем у них любовь. Какого хрена мне ты досталась?

Понимаете, как Евгения Федоровна «любила» Волкову? Да она бы ее никогда на порог не пустила, но Игорь Семенович и Петр работали вместе, поэтому летом приходилось ужинать с соседями в беседке, изображая радушие. Окончательно Женя возненавидела соседку в начале июня того рокового лета. Что же случилось? Пятого июня в местном клубе показали документальный фильм про Гуськово, который в прошлом августе снимал Семен Кратов. Мальчик проделал большую работу, осенью, зимой и весной монтировал ленту, и вот шедевр прокрутили на большом экране. Не стоит оценивать всерьез работу подростка, она не являлась образцом документалистики, но все гуськовцы пришли в восторг.

– Глянь, это я, – восклицали и мужики, и бабы. – Ой, вот умора-то!

Лента заканчивалась сценой детского праздника. Ребята, наряженные в карнавальные костюмы, читали стихи. Когда на экране вновь появилась Вера Лазарева, Аня Селезнева с обидой спросила:

– Почему ее два раза показывают? Она лучше всех, что ли? Или потому что ее отец у нас теперь за главного считается? Это нечестно, все дети равны.

– Не бухти, – велел Михаил Иванович, – и смотри внимательно. Сейчас не Лазарева декламирует, а Волкова.

– Сам глаза разуй, – возмутилась женщина, – волосы у нее рыжие, кучеряшками.

– Аня, это парик, – объяснила Алевтина, – дети специально нарядились. Успокойся. Все по одному стиху читают.

– На экране Мила? Ну ваще! Да они с Веркой просто одно лицо, близняшки, – затараторила Селезнева, – в жизни сходства не заметно, но когда Людмила волосы, как у Лазаревой, сделала… Гляньте! Они сестры! Я простая доярка, в науке не понимаю, но разве так бывает? Чтобы дети в разных семьях копиями рождались? Вон у Нинки Малаховой и у Катьки Телегиной сыновья как из одного яйца, так ведь Нинкин муж Катьку давно трахает!

В зале начали перешептываться, и на следующий день по Гуськову резвым конем поскакала сплетня: Франциска Яновна изменяет своему мужу с Петром Михайловичем.

Неизвестно, как на пересуды отреагировала жена Игоря Семеновича. А в Евгении Федоровне не пойми почему взыграла дикая первобытная ревность. Вроде ей, живущей давно в параллельном с мужем мире, должно быть все равно, с кем он спит. Ан нет! Она была в ярости, начала закатывать благоверному по любому поводу скандалы, но открыто упрекнуть супруга в неверности боялась, вдруг он скажет: «Да! Люблю Франциску». И что тогда делать законной половине? Гордо вскинув голову, уйти из дома? А на что и где жить? Остаться в семье? Но тогда муж окончательно распояшется, поймет, что она от него полностью зависит, и начнет вытирать о постылую бабу ботинки. Евгении Федоровне было очень плохо. Когда Петр отсутствовал, она придиралась к матери, ругала Веру, лупила за малейшее непослушание Федю крапивой, но истинную причину своего отвратительного настроения не озвучивала. В конце концов Анна Ивановна не выдержала, позвала дочь в свою спальню и объявила:

– Или ты ведешь себя прилично, или я прямо сейчас уеду в Москву. Оставайся на даче со своей семьей одна, занимайся сама хозяйством. Я устала от крика и упреков.

Женя закричала:

– Ты ничего не знаешь! Твоя дочь живет в аду! Терпеть не могу Петра! Он мне жизнь сломал.

– Если ненавидишь мужа, не стоит гнобить детей, – парировала бабушка.

Евгения истерически зарыдала и впервые рассказала матери все.

Притаившаяся в своей комнате Вера слышала вопли Евгении Федоровны.

– Я повешусь. Мне никто не помогает. Меня никто не любит. Верка смотрит на меня с ненавистью! Девка ничего для меня не сделала! Никогда! Ни разу!

– Она тебе вчера букетик принесла, – не к месту напомнила Анна Ивановна, – собрала в поле, а ты его в окно вышвырнула, девочка очень расстроилась, ясное дело, больше она тебе цветов не притащит. Ты сама во всем виновата.

– Не нужна мне лабуда! – взвыла Евгения. – Не так любовь к матери доказывают.

– А как? – спросила бабушка. – Расскажи, я не знаю.

– Как? – взвизгнула Женя. – Как? Верка…

– Тетя Аня! – раздался со двора веселый голос Гены. – Меня к вам за солью прислали. Бабуля купить забыла!

– А-а-а, – заорала Евгения и, как поняла Вера, высунулась из окна, – приперся! Попрошайка! Пошел вон! Ступай в магазин, нечего клянчить! Так бабке и передай!

Послышался быстрый топот, потом стук калитки.

– Женя, – воскликнула Анна Ивановна, – так нельзя! Ты ведешь себя ужасно, поэтому дети тебя сторонятся, боятся под удар попасть, но они оба тебя очень любят, возьми себя в руки…

– Пусть докажут свое чувство, – отрезала Евгения, – вот убьют Геннадия, тогда я пойму: да, ради меня это сделали.

– Боже! – ахнула бабушка. – Ты определенно сошла с ума! При чем тут Гена?

– Его мать спит с моим мужем, – заявила Евгения. – Франциска разбила нашу с Петей семью, отняла моих любимых детей. Верка и Федька дома не бывают, они у Волковых днюют и ночуют. Стерва Петю приворожила и моих… любимых… маленьких деток забрала.

Женя принялась рыдать.

– Пять минут назад ты орала, что на дух не переносишь мужа и детей, – пробормотала Анна Ивановна, – а сейчас вдруг завела речь о счастливой семье и обожаемых детках. Не лги, Евгения! Мы впервые поговорили по душам, но я прекрасно и до этого знала, как ты к нам всем относишься. Я у тебя «безумная дура-бабка», ребят ты обзываешь спиногрызами, а при виде Пети передергиваешься.

– Франциска все мое себе захапала, – завопила Евгения Федоровна, – но я ей смерти не желаю. Пусть живет и знает: ее сын мертв. А потом и дочь надо убить! Следом Игоря! Затем бабку!

– Ты сумасшедшая, – прошептала Анна Ивановна, – Женя, надо проконсультироваться с психиатром, он таблетки пропишет, тебе станет легче.

– Анна Ивановна, – крикнули со двора, – вы дома? Это Аля, что мне делать?

– Еще одна дура приперлась, – выпалила Евгения Федоровна.

– Иду, Алевтина, – ответила бабушка, и на этом ее разговор с дочерью завершился.

На следующий день Евгения Федоровна в девять утра решила пойти к Сачковым, чтобы отдать матери Володи кое-какие ненужные вещи. Это было странно, Женя раньше полудня никогда не вставала, с Надеждой Михайловной Сачковой не дружила, Володю на порог не пускала. Вера, всегда за всеми подглядывающая, решила посмотреть, чем на самом деле будет заниматься мама, и тайком проследила за ней. А Евгения Федоровна прямиком порулила в домик, который снимали Сачковы. Вера присела под открытым окном и услышала диалог:

– Где Надежда Михайловна? – поинтересовалась мать.

– На работу еще в семь уехала, – удивился Володя. – А что?

– Ты должен мне помочь!

– Если смогу…

– Сможешь! Слушай внимательно, – сказала Евгения Федоровна и перешла на шепот.

Как Вера ни прислушивалась, она смогла разобрать лишь несколько слов: «Геннадий», «три часа дня», «игра в войну»…

– Нет! – неожиданно громко воскликнул Сачков. – Никогда! Вы с ума сошли!

– Ты как со взрослыми разговариваешь! – возмутилась Евгения.

– А вы о чем меня просите? – закричал Володя. – Нет! Ни за что!

– Не хочешь – не надо, – неожиданно пошла на попятный Евгения. – Да, чуть не забыла, к вам иногда приезжает из Москвы симпатичный мужчина. Надежда Михайловна замуж собралась?

– Нет, это просто друг мамы, – пояснил подросток.

– Странно, он всегда появляется, когда она на работе. И гуляешь с ним ты, а не Надя.

– Это наш сосед, мой учитель музыки, он не женат, – затараторил Вова, – помогает маме, дает нам денег, чтобы хорошую дачу снимали, покупает мне одежду, он друг.

– Изучаешь сольфеджио?

– Да.

– Прекрасно. А что еще он тебе преподает?

– Пение.

– Отлично. А еще?

– Ну… мы посещаем музеи, консерваторию.

– Долго будешь…? – повысила голос Евгения.

Вера, сидевшая на корточках, плюхнулась попой на землю. Мама матерится? Девочке исполнилось четырнадцать лет, она, естественно, знала нецензурную лексику, слышала ее и в школе, и в деревне от ребят, и отец, разговаривая по телефону, мог отпустить крепкое выражение. Но мать?! Она даже слово «задница» считает неприличным. И вдруг такое!

– Хватит…! – повторила старшая Лазарева. – Мужика зовут Ираклий. Так?

– Кто вам сказал? – почему-то испугался Володя.

– Дней десять назад, – заворковала Евгения Федоровна, – я пошла в магазин, около вашей калитки споткнулась о камень, упала, разбила коленку, потекла кровь. Я не хотела платье пачкать, поэтому зашла к вам во дворик, собиралась попросить пластырь, постучала в дверь, но никто не отозвался. Я подумала, вдруг хозяйка или ее сын на завалинке в беседке, двинулась туда, смотрю: вроде кто-то в постройке есть. Приблизилась… И что я увидела, а? Тебя! С кем? Ха-ха! Откуда я имя мужчины знаю? Ты его так сладострастно повторял: «Ираклий, Ираклий…» Вы на топчане устроились, спиной ко входу оба. Я быстро ушла, а господа любовники так увлеклись, что ничего вокруг не замечали. Почему ты молчишь? Не бойся, я никому ни слова не скажу, но только если выполнишь мою просьбу. Если откажешься, о вашем досуге с Ираклием народ узнает, Надежде первой доложу. Тебе сколько лет?

– В октябре шестнадцать исполнится, – чуть слышно ответил Володя.

– Несовершеннолетний, – констатировала старшая Лазарева. – Ираклия посадят, если я в милицию обращусь.

– Все сделаю, что хотите, – выпалил Сачков, – только не выдавайте нас.

– Отлично! Но нужен результат. Если сегодня не получится, предпримешь другую попытку, третью, пятую, двадцатую, сотую. Понял?

– Так нельзя.

– Что? Забыл про Ираклия?

– Нельзя кирпич кинуть, как вы велите.

– Почему?

– В движущуюся цель можно не попасть. Промахнусь раз, второй, Гена всем расскажет, что в него кто-то камнями постоянно швыряется. Люди неладное заподозрят. Нужно так сделать, чтобы никто не сомневался. Вот смотрите.

– Что это?

– Книга.

– Вижу, что не ведро! – рявкнула Евгения Федоровна. – Зачем мне она? Какой-то Андрей Брунов.

– Он детективы писал давно, еще до моего рождения, – пояснил Володя, – мне Толя почитать дал…

– И что? – перебила Евгения.

Послышался шорох перелистываемых страниц.

– Вот здесь, – сказал Володя, – второй абзац.

Стало тихо, потом старшая Лазарева поинтересовалась:

– Это сработает?

– Наверное.

– Ответ не подходит, надо точно.

– В книге же написано. И это лучше, чем кирпич. Но у меня ничего нужного нет.

– А где это взять можно?

– Ну… не знаю… в магазине… или на стройке… или, может… у Толи Паскина в сарае всякого барахла навалом лежит. Его мать все в дом тащит.

– Отлично! Иди к Анатолию. А я съезжу в Конаково, – решила Евгения. – Все. Завтра в три часа он покатит по дорожке над оврагом. Тебе надо прийти заранее… Там, где тропинка делает крутой поворот, – лучшее место.

– Понял, – буркнул Сачков…

Вера замолчала и опустила подбородок на грудь.

– Дальше, – потребовал Алексей, – вещай.

Лазарева обхватила себя руками.

– Холодно, как у вас холодно!

– Сейчас принесу плед, – пообещала Тоня и ушла.

– Я была не такой уж наивной в четырнадцать лет, у отца Толи Паскина видик был, Толька нам, когда дома один оставался, кино показывал, порнуху, – продолжала Вера. – Я поняла, чем занимались в саду Ираклий и Володя. Меня это шокировало. А еще мне захотелось узнать, что мама велела сделать Сачкову.

Лазарева умолкла.

– Вы поехали заранее на тропинку над оврагом, где она делает резкий поворот? – предположила я.

Вера кивнула:

– Залезла на ель, там меня не видно, а я все хорошо вижу, потом притопал Сачков, достал из пакета моток какой-то, сначала мне показалось, что это веревка. Но когда он ее к двум деревьям примотал, я сообразила, нет, это проволока, ее вообще незаметно, потом показался Гена на мопеде… он… он…

Вера закрыла лицо руками.

– Упал на землю, – подсказала я. – Да?

– Ага, – жалобно протянула женщина, – сначала кровь вверх брызнула… как будто садовый шланг уронили… мопед свалился… Гена покатился в овраг. Я перепугалась… И так тихо-тихо вокруг стало… жутко… Сачков из кустов вышел, проволоку открутил, смотал, в пакет положил и ушел. Я слезть долго боялась. В конце концов спустилась, домой понеслась… в комнате спряталась… Вечером Федю и Волкова искать стали…

– И вы промолчали, – вздохнул Борцов.

– Да, – всхлипнула Вера, – испугалась. Очень.

– Поняли, что ехавший мальчик погиб? – уточнил шеф.

– Я не думала об этом, – прошептала Вера.

– Не знали об очередном переодевании? – продолжал босс. – Не сообразили, что по тропинке едет Федор.

– Не-а, – по-детски отреагировала собеседница, – смотрела с ветки сверху, на нем Генкины брюки, рубашка, на голове кепка… их потом стали бейсболками звать. Волков ее постоянно носил, ему отец головной убор за год до этого из Венгрии привез, он с женой туда постоянно отдыхать ездил, ни у кого похожего не было, светло-голубой, на макушке красными нитками вышито «Balaton», козырек громадный, на нем та же надпись. И он очень быстро мчался, голову опустил. И… я… я… понятия не имела, что с ним произойдет.

Антонина вернулась в кабинет и набросила на Веру плед. Лазарева разрыдалась. Глеб Валерьянович открыл свой портфель, вынул пузырек, накапал в стакан немного темной жидкости, развел ее водой и подал гостье со словами:

– Выпейте, лучше одним махом, вкус не самый приятный.

Она послушно опрокинула стакан. Я молча смотрела на Лазареву. Моя стройная версия о карьеристе кагэбэшнике, готовом ради места начальника убить подростка, разлетелась в пыль. Я не учла, что в этой истории есть обозленная на весь свет, скорей всего психически нездоровая Евгения Федоровна. Это она из ненависти к Франциске Яновне организовала убийство Гены. Я вообще много ошибалась. Сначала, когда психотерапевт Олег Кириллов рассказал, что Сачков случайно убил своего юного любовника Игоря, застав того в постели с немолодой богатой женщиной, я подумала, что кошка Василиса в песне намекала на этот случай, шантажировала артиста тем происшествием. Эта версия казалась мне логичной. Как отреагирует пресса, продюсеры, простые зрители, узнав, что герой сериалов, любимец женщин, верный муж на самом деле гей, убивший своего несовершеннолетнего партнера? Что карьера Владимира закончится в тот день, когда «Желтуха» выйдет с разоблачительной статьей, сомневаться не приходилось. Я не осуждаю гомосексуалистов, каждый взрослый человек имеет право жить с тем, кого любит. Но нельзя пропагандировать нетрадиционные отношения, и всех, кто принуждает несовершеннолетних к сожительству, надо очень строго наказывать, независимо от того, является совратитель геем или гетеросексуалом. И убивать никому не позволено, ни тем, кто спит с женщинами, ни тем, кто предпочитает мужчин.

Вот только мне не пришел в голову простой вопрос: откуда «кошка» могла узнать про смерть Игоря? Владимир Николаевич никому о том убийстве не рассказывал, он признался в нем лишь Олегу, да и то не сразу. А про то, что произошло в Гуськове, Сачков в разговорах с душеведом промолчал, имя Волкова он произнес только перед самой смертью: «Мне надо повиниться перед Геной». Владимир не мог забыть, что сделал в подростковом возрасте.

– Вы спрятались в спальне, не сказали никому ни слова про уговор матери с Сачковым. И как развивались события на следующее утро? – осведомился Иван Никифорович. – После того как, выйдя на улицу, вы столкнулись с Геной и увидели, что он жив?

– Меня здесь никто не поймет, – устало сказала Вера.

– Попробуйте объяснить, – попросил Роберт.

– Если вы проголодались, могу принести чай с бутербродами, – любезно предложила Тоня. – Вам было очень тяжело, вы хотели, чтобы мама вас любила, да? А она задумала убить Гену, но не получилось, погиб Федя.

Лазарева прижала руки к груди:

– Я обожала маму. А она меня только ругала. Мне грело душу, что мамочка ко мне все же лучше, чем к Федьке, относится. Я мечтала заслужить ее улыбку, поцелуй. Франциска Яновна постоянно Людку обнимала, та матери могла сказать: «Ой, не надо, хватит меня тискать». А я… я… Слов просто нет, как я хотела, чтобы мамуля сказала: «Верочка! Ты самая лучшая, ты сделала для меня все-все!».

– И вы запугали Володю? – предположил Жданов. – Пообещали рассказать про беседку, Ираклия, проволоку, натянутую на тропинке над оврагом? Некуда деваться, ему пришлось вам подчиниться.

– Чтобы заслужить любовь матери, Вера решила убить Гену, – подхватила Тоня. – Волков, словно чуя опасность, не хотел ехать в новое место на сбор, но, узнав про купание голышом с девочкой, тут же обо всем забыл и полетел в лес. А там между деревьями уже натянули проволоку. Подростки немного ошиблись, прикрепили ее чуть выше, но брат Милы все равно погиб.

– Одного не пойму, – сказал Жданов. – Зачем вам понадобились Паскин и Кратов? К чему лишние свидетели?

– Вы и не поймете, – тоскливо повторила Вера.

– Ну почему же, – возразила Тоня, – думаю, вы не сказали Толе и Семену, что Геннадий погибнет, предложили им веселую шутку: сбить Волкова с мопеда. Мальчик упадет в канаву прямо в лужу, то-то хохоту будет. Смешнее только описавшаяся Мила. Вы хотели привязать к себе ребят канатом. В Гуськове появилась новая королева? Ваш трон зашатался?

Лазарева приоткрыла рот.

– Кто вам рассказал?

– Сама догадалась, – пояснила Юрская.

– Ленка Михайлова, – с обидой выпалила Вера, – она в середине лета к Груздевым приперлась, их племянница. Родители Лены за границей работали, они дипломаты. Михайлова с ними жила. А потом они все в Москву вернулись, предки квартиру покупали, а дочь в Гуськово сплавили. Такая фря! Шмотки импортные! Привезла чемодан жвачки! Всем ее бесплатно раздавала. Магнитофон с фирменными записями у нее! Косметики сумка! Духами воняла! Я парфюмерию ненавижу, у меня от резкого запаха с детства голова раскалывается, мыло всегда покупаю нейтральное.

Мне почему-то стало зябко, но Антонина опять заговорила, и я забыла об ознобе.

– И как удержать около себя самых завидных мальчиков в Гуськове? Пока эти ребята с Верой, все девочки и пареньки хотят стать членами ее элитной компании. Но едва Сачков, Кратов и Паскин переметнутся к Лене, у которой столько всего хорошего есть, Лазарева окажется на обочине. Чем можно привязать подростков? Сачкову можно напомнить про Ираклия и то, как он убил мальчика, ехавшего по краю оврага. Но остальные-то?!! У них какие тайны? Стыренный у соседей магнитофон? Украденные у родителей кошельки? Про Володю Вера выяснила много страшного, а про других? Ну да, им не захочется, чтобы мать узнала, как сын у нее деньги таскает, но по сравнению с тем, что совершил Сачков, это детский лепет. Вере не удастся навсегда привязать к себе приятелей, они перебегут к Михайловой, та станет королевой Гуськова. Сейчас вам собственные переживания тех лет кажутся глупыми, но у подростков нервы оголены, мир они видят иначе, а у вас вдобавок плохая наследственность. С одной стороны отец, готовый на все ради карьеры и бог весть какие дела творивший на работе, и мать с не совсем здоровой психикой. Вы просто хотели остаться королевой. И все.

– Да, – прошептала Лазарева, – да, Толя и Сеня под руководством Вовы натянули проволоку, они хихикали, думали, смешно получится. Генка наскочил на нее лицом… и…

– И? – подхватила я.

– Мы убежали, – выдохнула Вера, – поклялись молчать, если кто-то проболтается – ему смерть! Я их привязала к себе навеки! Они все даже слово мне поперек сказать боялись.

– А потом, наверное, пошли к матери? – участливо спросила Тоня. – Евгения Федоровна должна была знать, как дочь ради нее поступила!

– Сейчас… сейчас… все-все расскажу, – зачастила Лазарева.

Глава 37.

Прибежав домой, Вера упала в кровать и заснула. Взрослым было не до нее, поэтому девочку никто не разбудил, она очнулась поздним вечером и пошла к Евгении Федоровне. Но в спальне матери был выключен свет, Вера не рискнула постучать в дверь. Она дождалась утра, опять поспешила к маме, но бабушка поймала внучку в коридоре и велела ей не приближаться к Евгении. Верочка решила не послушаться, выждать момент, но Анна Ивановна в оба глаза смотрела за ней. Вечером Володя Сачков «нашел» мопед, поднялась суматоха. Но Евгения из своей комнаты не вышла. Рано утром из реки подняли тело Феди, а в районе обеда Вера наконец-то пошла в комнату к матери и сказала:

– Мамочка, Гена мертв.

– Знаю, – отрезала бледная Евгения, сидевшая у окна, – убирайся. Не желаю никого видеть.

– Мамочка, послушай, – попросила дочь, – Володя не смог его над оврагом убить.

Евгения вскочила и отбежала к стене.

– Что ты несешь?

– Мамулечка, я все знаю, – зашептала дочь, – я слышала ваш разговор в доме Надежды Михайловны про Ираклия…

Евгения Федоровна остолбенела, а Вера говорила, говорила, говорила… В какой-то момент мать схватила с тумбочки маникюрные ножницы, бросилась на дочь и ударила ее в бок, Вера заорала, прибежал Петр Михайлович, стал отнимать у жены ножницы, появилась бабушка и кинулась к Вере. Лазарев надавал Евгении пощечин, начал задавать вопросы, жена принялась кричать:

– Все из-за тебя! Это ты виноват! Один ты!

– Немедленно запри дочь в комнате, – велел зять теще.

Последнее, что помнит Вера: она стоит у окна, видит, как отец тащит жену в сарай и захлопывает дверь. Девочка сообразила, что мать расскажет ему всю правду, папа устроит ей допрос, она бросилась в кровать, натянула на голову одеяло и притихла. Примерно через час отец вошел в детскую.

У Петра Михайловича было такое лицо, что дочь перепугалась, схватила подушку и прикрыла ею голову.

– Евгения рассказала мне все, – ледяным голосом произнес Петр Михайлович, – все! Теперь твоя очередь. Не смей лгать. Услышу слово неправды – задушу.

Веру заколотило в ознобе, она заплакала, но отец, вместо того чтобы утешить дочку, отвесил ей такую затрещину, что у нее зазвенело в ушах, а потом велел:

– Хорош…! Говори!

Вера призналась, как расправилась с Геной. Назвала имена Володи, Толи, Семена.

Петр Михайлович молча выслушал дочь, встал и вдруг спокойно произнес:

– Вы с Евгенией убийцы. Вы доставили мне кучу неприятностей, заварили крутую кашу. Сиди в комнате. Анна!

– Да, Петя, – испуганно пролепетала из коридора бабушка.

– Закрыть у этой… в спальне ставни, – распорядился Лазарев, – запереть дверь снаружи. Выпускать ее только в туалет, не оставлять ни секунды без присмотра. Тем, кто заявится сюда с соболезнованиями, говори: «Вере плохо, она от стресса заболела, я еле на ногах держусь, мы уезжаем в Москву». Усекла?

Анна Ивановна закивала.

– Алевтина сегодня появится? – спросил отец.

– Да, да, – зашептала бабушка, – около четырех придет, велю ей домой вернуться.

– Наоборот, – возразил зять, – сообщи девушке: «Мы собираемся в город, принеси из сарая пустые коробки вещи сложить». Сама туда не ходи! Не смей.

– Петенька, – прошептала бабушка и начала креститься, – Петенька… как же… Ты… ты… неужели… нет! Нет!

– Делай, что велено! – оборвал старушку Петр Михайлович.

Он удалился. Анна Ивановна молча захлопнула ставни и ушла, не забыв запереть дверь снаружи.

Вера сделала судорожный вдох:

– Утром меня увезли в Москву, бабушка объяснила, что мама очень больна. У нее развилось сумасшествие, и она покончила с собой. Меня отправили в другую школу, потом папа умер, бабушка сменила жилье на меньшее, денег у нее не было, я опять пошла в новую гимназию, поступила в медучилище… Налейте мне чаю, горячего-горячего… сахару побольше… голова кружится.

Я молча смотрела, как Тоня возится с чайником. Мы никогда не узнаем, что на самом деле произошло в том сарае. Могу лишь предположить, что Петр Михайлович убил свою жену и инсценировал суицид. Лазарев прекрасно понимал: если Евгения останется в живых, она в любой момент может впасть в истерику и разболтать то, что не следует. Жена-самоубийца – минус в анкете, но супруга, подтолкнувшая Сачкова убить мальчика, и дочь, которая замыслила и совершила тяжкое преступление, – это конец карьере. Лазарев решил спрятать концы в воду, и мы знаем, что у него это отлично получилось. Почему Петр Михайлович оставил в живых Сачкова, Кратова и Паскина? Пожалел подростков? Ну это навряд ли, они же могли развязать языки. Наверное, он отложил расправу с ними, чтобы не привлекать излишнего внимания к событиям, о которых сплетничала вся округа. Смерть этих ребят могла подлить масла в огонь, вызвать цунами пересудов. Сачкова и Паскина воспитывали одинокие неимущие матери, ни связей, ни денег у них нет. Но с Кратовым другой коленкор. Его отец писатель с толстым кошельком. Если с Толей случится нечто плохое, папаша дернет всех своих знакомых, вызовет опытных специалистов из Москвы, отодвинет в сторону прикормленных Лазаревым участкового Кузнецова и начальника милиции Собакина. Бог весть, что откопают люди из столицы. Нет, ребят трогать сейчас опасно, и они напуганы содеянным, будут молчать. Лазарев прекрасно знал: иногда надо просто повременить. Пройдет осень, настанет зима, и он по-тихому уберет пацанов. Один попадет под машину, другого убьют в драке… Никто не свяжет эти смерти с гибелью Гены. Петр отложил казнь на время, но не успел лишить подростков жизни, потому что сам умер. Но это лишь мои предположения, узнать правду не у кого.

Вера отодвинула пустую чашку и сбросила с плеч плед.

– Зачем вы храните на работе в запертом столе альбом с рисунками? – поинтересовался Жданов. – Картинки, кстати, красивые. Лес, река, дети катаются на мопедах. И текст интересный. «Толя Паскин, Федя и я собираем в сентябре грибы», «Семен Кратов, Гена и я пьем чай на веранде нашего дома в январе». Волков и ваш брат погибли летом, они никак не могли осенью ходить с корзинкой по лесу, и зимой вы в Гуськово не приезжали.

Вера молчала.

– Посещали психолога? – предположила Антонина. – Не знаю, были ли вы до конца откровенны с ним, но он посоветовал вам метод изменения прошлого.

– Прошлое невозможно подкорректировать, – мигом встрял Денис.

– Верно, – согласилась Юрская, – что сделано, то сделано. На самом деле ничего нельзя исправить. Ни Федя, ни Гена не оживут. Евгения Федоровна и Петр Михайлович не вернутся. Но можно облегчить свои душевные терзания. Если в тот момент, когда жизнь кажется невыносимой, нарисовать счастливую картинку, то станет легче. «Толя Паскин, Федя и я собираем в сентябре грибы». Да, Федя осенью был мертв, но на бумаге он жив, и какая-то часть тебя начинает в это верить: да, да, брат не умер, он просто куда-то уехал.

– Это так, – подтвердила Вера. – Вначале я не очень мучилась, совесть меня не грызла, и после смерти бабушки я какое-то время нормально жила. Но потом… Я постоянно стала думать про то лето… Ой! Не могу! Стало так плохо, пропал сон, аппетит, я прямо умирала. В клинике, где я тогда работала, был психотерапевт, я не рассказала ему всей правды, приврала, что ходила в детстве с приятелями в лес, их убил маньяк, а я убежала, и сейчас мне нехорошо от этого. Он посоветовал терапию счастливых картинок. Объяснил: «Рисуйте медленно, со вкусом».

– А зачем их в «Светатуре» держать? – спросил Роберт. – Дома места мало?

– Я тетрадь в квартире хранила, – произнесла Лазарева, – если плохо делалось, ее перелистывала, и отпускало. Она в тумбочке у кровати лежала.

– Так почему вы альбом в офис притащили? – нажимал Троянов.

Вера молчала.

– Потому что недавно я к ней переехал, – произнес молчавший долгое время Голиков. – Убийца подумала, что я могу открыть ящик, увижу рисунки, начну задавать вопросы, догадаюсь о чем-то. У страха глаза велики, вот преступница и решила от греха подальше свое творчество убрать.

– У нее огромные апартаменты, – никак не мог успокоиться Роберт. – Неужели шкафа с замком нет?

Алексей посмотрел на компьютерщика.

– Вас не удивит, что невеста крепко заперла, допустим, секретер и не дала мне ключа? Для меня такое поведение – сигнал о недоверии, повод подумать, так ли уж она хорошо ко мне относится. Вера в курсе, что я терпеть не могу тайн, никогда не полезу в ее телефон, не стану проверять почту. Но! Я ей все пароли сообщил, ключи отдал и жду от нее того же.

Троянов пошел к чайнику.

– Понятно. В семье не должно быть секретов.

– Да, – кивнул Алексей, – другие отношения меня не устраивают.

– Татьяна сделала снимки картинок, почему там нет ни одной, посвященной покойным мужьям? Вас мучила совесть только в отношении смерти Геннадия? Четверо отравленных супругов не в счет? – зачастил Жданов.

– Я их не лишала жизни, – заплакала Вера, – наоборот, продляла им жизнь.

– Да ну? – прищурился Роберт. – Каким образом?

Лазарева закрыла лицо руками.

– Не сразу, но я осознала, что в детстве совершила ужасный поступок, разобралась в себе и подумала: «Сделанного не вернуть. Гена не оживет. Мне нужно искупить свою вину». Но как? Ответ нашелся: спасти кого-то от смерти! Я попросила врача дать мне самого тяжелого пациента, им оказался Борис Виноградов. Он был кандидатом на тот свет, после операции у Бори началось осложнение, он умирал, но я сумела его выходить. Когда мы стали мужем и женой, я сдувала с него пылинки, поэтому он прожил еще год. Я ему подарила двенадцать месяцев жизни. Понимаете?

– Интересно, – кивнул Борцов, – и с остальными так же?

– Да! – воскликнула Вера. – Да! Я тянула их всех. А потом устала. Это очень трудно!

– Но Алексей не болен, – отметила я, – он молод, богат, завидный жених.

– Леша – моя первая любовь, – всхлипнула Вера. – Четырьмя спасенными жизнями я искупила вину перед Геной, но ведь хочется немного счастья. И это не стыдно, так в книге написано: если отработала карму, можно и о себе подумать.

– В какой книге? – не поняла я.

– Мне делалось все хуже и хуже, – зачастила Вера, – я работала, меня уважали коллеги, вроде все было хорошо. Сначала я редко вспоминала про Гену, потом чаще и чаще… А через несколько лет только о нем и думала. Жить не могла, плакала каждую ночь, Волков мне сниться начал. Стоял с окровавленным лицом, руки тянул, выл: «Что ты со мной сделала! Я пришел за тобой. С собой заберу-у-у-у!» Боже! Я просыпалась мокрая от пота. У нас в клинике работал Сергей Иванович, психотерапевт, он мне про картинки подсказал. Потом через какое-то время спросил: «Ну как настроение? Лучше?» Я ему честно ответила: «Да, но все равно накатывает». А он мне пальцем погрозил: «Вы мне, дорогая, не все рассказали, вот вам телефон. Ступайте к Олегу Борисовичу, со мной откровенничать не хотите, в одном заведении работаем. А вот Олегу откройтесь». И я пошла, попала к замечательному врачу. Олег Борисович написал книгу «Спасение души», вел группы тех, кто впал в депрессию. Я стала посещать собрания. Олег Борисович объяснял: если совершил плохой поступок, это не страшно. Главное – раскаяться и что-то хорошее сделать, тогда зло аннулируется.

– Баш на баш, – кивнул Глеб Валерьянович.

– Да! Верно, – кивнула Вера. – Я убила Гену, но за это подарила Борису год жизни. Вот так.

– Мужей было четверо, – заметила Тоня. – Надо ли это понимать так, что вы лишили жизни еще трех человек?

– Нет! Нет! Нет! – испугалась Вера. – Я искупала только ту детскую историю. Я втянула в преступление Володю, Сеню и Толю, следующими браками искупила все нехорошее, что сделала. Я теперь совсем другой человек с чистой совестью.

– Видно, кое-какие пятна остались, – заметил Глеб Валерьянович. – Тетрадку с рисунками-то не выбросили, бережете, продолжаете ее пополнять.

– Да, мне от картинок становится хорошо и спокойно, – прошептала Лазарева, – но все плохое я аннулировала, перечеркнула браками с мужьями, за которыми ухаживала. Я добрый человек. Я перевоспитала свою душу. У нас счет по нулям. Ноль – ноль. Зла больше нет!

– Оказывается, я совсем не знаю женщину, на которой собрался жениться, – горько произнес Алексей. – Что за бред она несет!

Антонина пересела поближе к Голикову:

– Не все убийцы, смыв с рук кровь жертвы, спокойно спят по ночам, некоторые начинают мучиться сразу, другим, например Вере, требуется время, чтобы испугаться содеянного, осознать ужас своего поступка. Человек с большим запозданием испытывает душевные терзания, ищет возможность их облегчить. Рисование картинок, аннулирование преступлений… Существует множество уловок, которые могут помочь выдрессировать совесть, а хорошо выдрессированная совесть не кусает своего хозяина. Вера решила, что расплатилась за зло…

– Да, да, да, расплатилась, – повторила Лазарева.

– А как же Людмила? – спросила я. – Она лишилась отца, брата, потом матери.

– Я здесь ни при чем, – затрясла головой Лазарева, – они сами умерли. Я только Гену… больше никого и никогда! Честное слово.

– Вы приходили к Волковой в кабинет, подкупили Элеонору, забрали сердечные капли? – строго спросил Иван.

– Нет, нет, нет! – начала отрицать Вера.

Я посмотрела ей в глаза.

– Вы говорите неправду. Вы решили напугать Сачкова, сняли комнату у Ткач, принесли туда костюмы, в которых преследовали Владимира. В своем предсмертном письме он указал, что Лазарева часто подстерегала его в разных местах, появлялась в кафе, одетая официанткой, один раз в форме дорожного полицейского возникла на парковке около его машины. Сачков стал бояться любого шороха, но окончательно добила его кошка Василиса, она караулила в подъезде, когда Володя шел с женой домой. Артист понял, что следующим шагом шантажистки станет беседа с Любовью Павловной, Вера расскажет ей все: про Ираклия, про Федора, про Геннадия. И решил уйти из жизни. Вам очень везло, Ольга Олеговна показала вам костюм кошки, рассказала про сайт «Секрет-скелет», предложила бедной медсестре подработку. И надо же! Кошку-то звали Василиса! Совсем как ту несчастную любимицу Поповых, которую Сачков измолотил палкой, спеша убить Гену. Подросток находился в стрессовом состоянии и, услышав, как над ним посмеиваются Кратов и Паскин, набросился на ни в чем не повинное животное. Увидев костюм кошки Василисы, вы вспомнили тот эпизод…

– Ничего не знаю ни про какую кошку, – опешила Лазарева, – впервые о ней слышу.

– Да ну? – прищурилась я. – Вы с мальчиками шли натягивать проволоку…

– Нет, нет, они были без меня, – начала отрицать Вера, – прибежали первыми, я чуть позднее появилась, когда они все уже сделали и в кустах сидели. Я подошла не со стороны Гуськова, а с тропинки, которая от магазина ведет, мне там короче было. Мы встретились уже на условленном месте, я с ним не бежала, а вот… потом… тогда да! О какой кошке вы говорите?

– Вы встречались с Людмилой Волковой, Сачковым, Паскиным, Кратовым после того убийственного лета? – задал свой вопрос Иван Никифорович. – Знаете, как сложилась их судьба?

Лазарева вытерла вспотевший лоб рукой.

– Мы на дачу больше не ездили. Проклятое место сгорело! И чуланчик тоже. Сачков стал артистом, в сериалах снимался, его часто по телику показывали, и в журналах фото Владимира мелькали. Потом он с собой покончил. Но это не я его убила, не я! Честное слово, не я.

– Успокойтесь, мы вам верим, – остановила я Веру, – к самоубийству Владимира Николаевича вы не причастны.

– Как Паскин, Кратов и Мила живут, я понятия не имею. Они мне неинтересны, – приободрилась собеседница, – в особенности Мила! Она меня так ударила! Видите шрам над бровью? Людка в глаз мне палкой метила, хотела меня ослепить!

– Волкова напала на вас? Когда это случилось? – насторожилась Антонина.

Вера откинулась на спинку кресла:

– Когда мы из леса в деревню спешили, Семен и Толя вперед убежали, а мы с Володей отстали, он сказал: «Генку быстро найдут, а Федю нет. Вдруг его вообще не обнаружат? Той тропинкой редко пользуются. Что, если Федька так и останется без могилы? Нет, я пойду и расскажу, где он. Знаю, что признаваться нельзя. Если выяснят, что я натворил, отправят меня в колонию надолго, я не стану артистом. Пойду к Михаилу Ивановичу, скажу: гулял над оврагом и нашел мопед, а еще там лужа крови. По-хорошему надо Петру Михайловичу сообщить. Михаил Иванович добрый, и не мент, и не родственник Феди. Но Петр Михайлович очень умный, он может понять, что я вру, а участковый хитрый, начнет вопросы задавать, еще запутаюсь. А перед Михаилом Ивановичем не запнусь, я же будущий актер, у меня получится. Навру ему про мопед, а потом больным прикинусь, чтобы больше ни с кем не общаться.

И он пошел к Михаилу Ивановичу, а я унеслась домой. На следующий день вечером мы собрались в чуланчике попрощаться. Нас всех увозили в город, меня на улицу не выпускали, дверь заперли, окна ставнями закрыли. Но я сказала бабушке:

– Душно, я задыхаюсь, сейчас в обморок упаду. Папы дома нет, пожалуйста, открой окно. Честное слово, я даже не подойду к нему.

Анна Ивановна распахнула ставни и легла спать. А я вылезла и собрала всех в чуланчике. Велела им поклясться молчать, сказала: «Мы с Володей не хотели Гену убивать, это шутка была. И проволоку не мы натягивали, а вы. Если пасть разинете, то кто самый виноватый? Паскин и Кратов, вы ловушку Волкову соорудили». Они заспорили: «Ты все придумала! Мы исполняли твой приказ, и Сачков нам помогал проволоку крепить». А я им: «И чего? Я сказала глупость, и только. А вот вы…» И тут в комнату врывается Людмила и как даст мне по лицу палкой. Метила в глаз, попала в бровь. Как заорет: «Ага! Вас всех сейчас арестуют!» И мы выскочили вон. Мы поняли, что Людка разговор наш слышала, перепугались и разбежались. Я в панике была, у меня голос пропал, хочу что-нибудь сказать, а получается мычание. Но ничего не произошло. Мы с бабушкой на следующее утро спокойно уехали, меня никто ни о чем не спрашивал. Разве я могла после той встречи в чуланчике к Волковой приезжать? Она психованная, опять ударила бы чем-нибудь.

Иван Никифорович побарабанил пальцами по столу:

– Вера, кто поджег дачу и домик, где вы собирались? Думаю, я знаю имя этого человека, но хочу, чтобы вы сами его озвучили.

– Я, – после короткой паузы ответила Лазарева, – папа улетел в командировку, у бабушки сердце болело, ее положили на обследование. Я осталась одна в квартире и подумала: «Если все сгорит, на следующее лето мы в Гуськово не поедем». Очень не хотела туда возвращаться. Вот и рванула на электричке в Подмосковье, прикатила в двадцать тридцать, уже стемнело, взяла из нашего сарая две канистры с бензином, папа всегда их полными держал, разбила стекло в гостиной, влезла внутрь. Ну и… Сначала дом подожгла, потом чуланчик. Хотела еще и дачу Волковых в факел превратить, да горючее закончилось.

– Вас могли поймать, – заметил Роберт.

– Я знала, что в нашем поселке в сентябре никого не остается, а до деревни идти надо, – пояснила Вера, – успею убежать. Так и вышло. Я села на последнюю электричку… Мне плохо, меня тошнит, голова болит, кружится, сейчас в обморок…

Вера закатила глаза и упала головой на стол. Борцов кинулся к ней. И через пару секунд сказал:

– Вызывайте «Скорую», дело серьезное.

Когда желтый минивэн, завывая сиреной, умчался со двора, Алексей повернулся к Ивану:

– Надо было слушать мать. Ей Вера сразу не понравилась. А я подумал, что мама ревнует. И вон как обернулось. Что теперь будет с Лазаревой? Ее арестуют?

Иван потер затылок, вместо него ответил Глеб Валерьянович:

– Вере на момент убийства Геннадия было четырнадцать, она малолетняя преступница. Прошло много лет, прямых улик нет, свидетели убийства умерли. Ни Сачкова, ни Кратова, ни Паскина не допросить. Теперь понятно, почему Семен ушел в монастырь, а Паскин спился. В живых осталась одна Людмила. Но у нее есть печальный опыт общения с милицией. Девочка передала участковому разговор подростков, подслушанный ею в чуланчике, но Вадим Глебович, которого Петр Михайлович подкупил переездом в Москву, заткнул ей рот.

– Когда я встречалась с Людмилой, – перебила я Борцова, – та была откровенна, рассказала много интересного про Лазареву, упомянула о том, как застала подростков в чуланчике и выгнала их. Но про удар палкой промолчала.

– И понятно почему, – отметила Тоня. – Неприятно сообщать о том, как накинулась на кого-то с дубьем.

– Согласна, – кивнула я, – каждый человек хочет предстать перед посторонними в выгодном свете. Но почему Людмила не сообщила мне содержания подслушанной беседы? Волкова просто сказала, что Вера велела всем молчать, Мила взбесилась и вышвырнула незваных гостей вон.

– О! Смотри! – воскликнул Роберт и развернул ко мне экраном один из ноутбуков.

Я увидела знакомое лицо и услышала голос:

– Конечно, вы правы, каждый сам портит свою жизнь как умеет!

– А вы совершали роковые ошибки? – спросил ведущий программы.

Оператор дал крупный план, глаза гостьи студии, отвечавшей на вопросы, стали огромными, зрачки почернели, поглотили всю радужку, стали похожи на бездонные омуты.

В моих ушах неожиданно зазвучал голос Ольги Олеговны Ткач: «У нее были такие глаза… гипнотические, с невероятными зрачками…» Потом в голове завертелись обрывки разговоров с разными людьми. «У Веры необычные волосы…», «Она не поздоровалась со мной на лестнице…», «Записку оставила, напечатанную на принтере…».

– Таня, у тебя что-то болит? – забеспокоилась Тоня. – С таким видом сидишь, словно зубы заломило.

Я встала, подошла к доске и взяла фломастер.

– Нет. Просто возникли новые вопросы.

– Какие? – тут же отреагировал босс.

Я начала быстро писать на стекле.

– Инна Валерьевна Голикова, прежде чем обратиться к нам, затеяла собственное расследование. Она наняла частного сыщика, который собрал кое-какие сведения о Вере. Глубоко детектив копать не стал, но кое-что раздобыл. В частности, он побеседовал с Лидией Ефимовной Катаниной, которая живет на одной лестничной клетке с Лазаревой. Лидия положительно охарактеризовала Веру: спокойная, не шумная, не болтливая, всегда вежливо здоровалась и бросала пару фраз вроде: «Как дела? Сегодня хорошая погода». Но незадолго до смерти второго мужа Веры случилась странная история. Катанина стояла на лестничной клетке, искала в сумке ключи, а Вера вышла из своей квартиры. Увидела Лидию Ефимовну и молча побежала вниз по ступенькам. Соседка крикнула ей в спину:

– Добрый день!

Лазарева сделала вид, что не слышит. Катанина не поняла, почему она ее проигнорировала, и обиделась. На следующий день Лидия мыла снаружи входную дверь. И тут снова появилась Вера, она поприветствовала соседку. А та не сдержалась:

– Вижу, сегодня у вас хорошее настроение, не то что вчера.

Вера удивилась, спросила, что случилось накануне. Катанина ей напомнила про инцидент. Лазарева растерялась:

– Вы меня с кем-то перепутали, мы с вами не виделись.

Лидия Ефимовна не стала спорить, а про себя подумала: «Ну да, с такими волосами тебя перепутаешь».

Не уверена, что стопроцентно точно цитирую Лидию Ефимовну, но суть передаю правильно.

Вопрос. Почему Вера не поздоровалась с Лидией, а потом отрицала факт их встречи на лестнице? Вы пока думайте, а я продолжу. Через день после того, как Лазарева продемонстрировала провал в памяти, она неожиданно зашла в гости к Катаниной, ранее этого не случалось. Вера спросила у Лидии: «У вас никогда не бывает ощущения, что кто-то посторонний в ваше отсутствие заходит в квартиру? Сегодня, когда я уходила, чайник на кухне стоял ручкой к окну, а вернулась – он наоборот повернут, на его боку вмятина, которой ранее не было». Вот тут Лидия Ефимовна решила, что к Лазаревой пришла шиза, растерялась, не знала, как отреагировать. Через несколько дней после этого умер второй муж Веры. Катанина решила, что супруг соседки болел, та сильно нервничала, отсюда и странности поведения. А я посчитала этот эпизод малозначимым и забыла о нем. Но нет, это, как я сейчас понимаю, была очень важная информация. Вдруг в апартаменты Веры, когда ни ее, ни мужа дома не было, на самом деле кто-то заходил и случайно сдвинул чайник? Уронил его, поэтому и появилась отметина? Это обеспокоило Веру до такой степени, что она пошла к соседке с вопросом.

– Очень глупо, – оценил поведение Веры Денис, – она что, думала, к ней залез вор, ничего не взял, повертел чайник, а потом полез к Катаниной и там проделал то же самое?

– Конечно, глупо, – согласилась я, – но это показывает, как сильно разволновалась Лазарева. До такой степени, что поспешила к Лидии с идиотским вопросом. Надо спросить у Веры, почему она так задергалась.

– Пока такой возможности нет, она без сознания, – напомнил Борцов.

– Теперь вспомним, что рассказала Ткач, – продолжила я, – и зададим новые вопросы. По какой причине Вера сняла комнату? Она живет в прекрасной квартире.

Денис поднял руку.

– Есть ответ. К Лазаревой жених переехал, а она хотела от него скрыть костюмы, в которых преследовала Сачкова. Увидев их, Голиков мог удивиться.

– Нет, – остановила я Жданова. – Алексей перебрался к Вере совсем недавно, именно потому Инна Валерьевна и примчалась к нам. А жилье Вера сняла еще до смерти Сачкова, тогда она обитала одна. Встречалась с Алексеем, проводила с ним много времени, но ночевать Голиков ехал к себе домой. У них с Лазаревой был букетно-конфетный период. Но я согласна с Денисом, дама, что жила у Ткач, не хотела светить костюмы официантки и прочие. Ольга Олеговна проверяет комнаты жильцов, у Лазаревой был идеальный порядок, но Ткач обратила внимание на ее странные наряды. Форма официантки, синий халат уборщицы, строгий офисный серый костюм, форма полицейской, красная кожаная мини-юбка, ботфорты, обтягивающий топ – так наряжаются проститутки. Утром Вера всегда уходила в обычной одежде, но у нее при себе была большая спортивная сумка. Ткач сообразила, что жиличка уносит с собой на службу один из костюмов, и спросила у Лазаревой, почему у нее такой странный гардероб. Та ответила:

– Играю в самодеятельном театре, после работы бегу на репетицию.

Но давайте вспомним письмо, которое Сачков оставил жене, в нем он рассказывал, как его шантажировала Вера, требовала денег. Лазарева появлялась словно из-под земли. Сядет Володя перекусить между съемками в кафе, глядь, подруга детства идет, волосами своими рыжими трясет, говорит: «Знаю, что ты сделал». И в банке она ему встретилась, и на парковке как сотрудница ДПС подошла… Вера просто довела Сачкова до суицида, она его преследовала. И от нее пахло очень противными духами. Про навязчивый аромат упоминала и Любовь Павловна, он исходил от костюма кошки Василисы. А пару часов назад во время нашего разговора Вера воскликнула: «Не люблю парфюмерию с сильным запахом, даже мыло приобретаю нейтральное».

– Это правда, – подтвердил Алексей.

– Так, – протянул Иван Никифорович.

– Следующий вопрос, – не останавливалась я. – У Лазаревой приметные волосы, ярко-рыжие, кудрявые, притягивают к себе внимание. Михаил Иванович очень точно заметил: «У Верки такие кучеряшки, что никто ее лица не замечает».

Почему кошка Василиса, надев костюм и маску, не спрятала локоны? Если она переоделась, чтобы ее не узнали, то по какой причине выставила самую яркую примету на всеобщее обозрение? И помните слова Ольги Олеговны про глаза жилички? Вера посмотрела в упор на нее, зрачки Лазаревой стали огромными, заполнили всю радужку, Ткач почувствовала себя словно под гипнозом. Удивительные глазищи! Роберт, сейчас я видела у тебя в ноутбуке телепрограмму, в которой принимала участие Людмила Волкова. Когда я сидела у нее в кабинете, вошла помощница и сказала, что телевидение приехало, наверное, снимать эту передачу. Найди-ка в Интернете онлайн-показ интервью и продемонстрируй нам всем момент, когда лицо Волковой берут крупным планом.

Троянов схватился за мышку.

– Глаза, – через пять минут воскликнула Антонина, – огромные зрачки! Таня, ты умница! Такую реакцию нельзя подделать.

– Роберт, как ты думаешь, какой медцентр посещает госпожа Волкова? – спросил Иван.

– Богатые и знаменитые любят всего несколько клиник, – пробормотал компьютерщик, – сейчас пороюсь. Эти дорогие лечебные заведения давно имеют онлайн-регистратуру, высылают пациентам на имейл результаты обследований. Спору нет, это удобно, но более или менее умелый хакер может взломать защиту клиники. Как правило, в ней ничего хитрого нет.

– Волкова прикинулась Лазаревой, – подвела итог Юрская.

– Да, – кивнула я, – Людмила знала, кто виноват в смерти ее брата, отца и матери. Идея убить Геннадия принадлежала Вере Лазаревой, а помогали ей Сачков, Кратов и Паскин. Кончина Гены повлекла за собой смерть Игоря Семеновича, Галины Сергеевны, да и Франциска Яновна недолго потом прожила, ее здоровье подорвал уход сына. Мать успела выдать дочку замуж, Люда родила одного за другим троих детей, ей было не до мести. И, возможно, она закопала свое горе на дне души. Мила поступает в институт, учится на гомеопата, начинает работать. Вера становится медсестрой, она борется с депрессией, потом ее принимается терзать совесть, угрызения становятся все сильнее. Лазарева обращается к психотерапевтам, рисует картинки, потом решает уничтожить свои грехи добрыми делами. Она истово ухаживает за Борисом Виноградовым, тот женится на ней. Неизвестно, что бы случилось дальше, но тут по кабельному каналу показывают сериал Кратова. Помните, домработница Семена рассказывала детективу, которого наняла Инна Валерьевна, что хозяин за неделю до премьеры велел ей отвезти по трем адресам письма и бросить их в почтовые ящики. Анна Сергеевна удивилась, Сеня впервые дал ей такое задание. Она не смогла назвать сыщику ни номера домов, ни улицы, но вспомнила, что один конверт доставляла на Старый Арбат, куда-то в район МИДа, второй – на Патриаршие пруды, а третий – в Марьину Рощу, в пятиэтажку-развалюху.

– На Арбате квартира Веры, на Патриарших живет Людмила, Паскин обретался в Марьиной Роще, – добавил Роберт.

– Да, – кивнула я, – Семен хотел, чтобы участники событий увидели его фильм. Сам Кратов уходит в монастырь. Похоже, его тоже сильно мучает совесть, и это его способ искупить грех убийства.

– Стоп! – скомандовал Жданов. – Кратов оповестил Веру, Людмилу и Паскина. При чем тут Волкова? Она с ними проволоку не натягивала. И где письмо Сачкову? Это он руководил Семеном и Толей, предложил им по указанию Веры пошутить над Геной.

Я кивнула:

– Отличный вопрос, Ден. По какой причине Кратов захотел, чтобы кино посмотрела Людмила, я понятия не имею. Вероятно, он решил оповестить всех членов банды Веры. Мы не знаем, что Семен написал друзьям детства, но думаю, текст был примерно такой: «Обязательно посмотри мой сериал, он про наше лето в Гуськове, тебе понравится». Какую цель преследовал Кратов, отсылая сообщение? Хотел напугать бывших приятелей? Заставить их мучиться совестью? Решил возобновить отношения? Побудить компанию признаться в содеянном? Нет у меня ответа на эти вопросы. Отчего фильм появился только в начале двухтысячных? Могу предположить, что у Кратова не было денег на съемки, а потом вдруг нашелся спонсор. Или он, став взрослым, поверил в Бога, собрался отмаливать грех в монастыре и решил напомнить остальным о том, что им тоже необходимо искупить содеянное. Но это все мои фантазии. Значит, так, Вера вышла замуж за Бориса Виноградова. Людмила, мать троих детей, прекрасный гомеопат, Паскин пьет горькую, Сачков снимается в кино, сериал Кратова показывают на канале «Говорун». Думаю, Толя Паскин фильма не видел, он горький пьяница, буян, все его мысли заняты одним: где достать бутылку. А вот остальные, получив послание Семена, скорее всего, включили телевизоры. Почему Владимир не получил письма Кратова? Так он жил в США! Пытался делать карьеру в Голливуде. Сеня адреса не знал.

– Понял! – подпрыгнул Денис. – Волкова посмотрела фильм, вновь пережила те события и решила мстить Лазаревой и ее банде. Но! Семен в монастыре, найти его почти невозможно, на то, чтобы определить его место жительства, понадобятся годы.

– Верно, – согласился Борцов, – а если он принял схиму – высшую степень монашества, предписывающую затвор и соблюдение строгих правил, то его вообще никогда не найти. Значит, Кратов вне доступа, Паскин допился до потери человеческого облика. Но Семен и Анатолий не главные виновники гибели Гены. Людмила, подслушав беседу подростков в чуланчике, знала, что этих мальчиков обманули, они, натягивая проволоку, не собирались убивать Гену, считали происходящее шуткой. Лазарева и Сачков истинные убийцы, это они все затеяли. Владимир живет в США, до него, конечно, можно добраться, но Вера здесь, она главная преступница. И Людмила начинает с нее. В голове Волковой созревает дьявольский план.

У жены олигарха нет проблем с деньгами, она легко может нанять исполнителя, который столкнет Лазареву под поезд метро. Но это не принесет успокоения Волковой. Людмила потеряла любимого брата, отца, бабушку, мать, ей было тяжело и до сих очень плохо морально. Значит, Вера тоже должна мучиться, и желательно не один год. Умереть – это просто умереть. А вот пережить смерть любимых людей, жить дальше, плача о потере, – это намного хуже собственной кончины. Мы знаем, что в распоряжении Милы есть немалые средства, ей нетрудно выяснить подробности биографии Лазаревой. И что же она выясняет? У Веры сплошной шоколад, она работала в клиниках, ее уважали, считали отличным специалистом, а потом она удачно выскочила замуж за обеспеченного Бориса, которого самоотверженно выходила после сложнейшей операции. Похоже, Вера обожает супруга, бросила работу, сдувает с мужа пылинки.

Увы, за деньги можно купить любую информацию, даже медицинскую, вопрос, сколько придется заплатить, а Мила не стеснена в средствах, и она врач. Получив историю болезни Виноградова, Волкова поняла, как надо действовать. Давайте вспомним циркулирующую в свое время по Гуськову сплетню. Деревенские болтуны, заметив внешнее сходство между Милой и Верой, считают, что Франциска Яновна изменяет мужу с Петром Лазаревым. Девочки действительно смахивают друг на друга, и, став взрослыми женщинами, они сходства не потеряли, у них одинаковый рост, фигуры, овал лица, форма носа, разрез глаз, однако за близнецов Веру с Милой никак нельзя принять. Но Волкова, задумывая преступление, делает гениальный ход, она надевает рыжий парик, имитирующий волосы подруги детства. Копна огненных кудрей притягивает взгляд, и, как верно заметил Михаил Иванович, «за кучеряшками лица никто не замечает». Полагаю, Волкова выждала момент, когда Вера с мужем отправились куда-то вместе, нацепила фальшивые волосы и вошла в квартиру Лазаревой…

Я посмотрела на Дениса:

– Надеюсь, ты не хочешь спросить, где она ключи взяла?

– Нет, – буркнул Жданов, – у самого в кармане электронная отмычка.

– Отлично, – кивнула я, – гомеопат смешала свои капли с лекарством, которое больным после шунтирования велят принимать пожизненно, и ушла, а вскоре Борис умер. Все получилось по плану, Вера осталась безутешной вдовой. Но потом выясняется, что у Лазаревой все не так плохо. Вдовушка не плачет, не рыдает, не ходит в черном, она вполне весела. Ей по наследству достается огромная квартира на Арбате, Лазарева быстро выходит на работу и… находит нового мужа, Степана Щипачева.

Волкова скрипит зубами от злости, опять берет парик из рыжих кудрей, и что? Не успевает земля на могиле Степана осесть, как у Лазаревой появился новый женишок. Да что же это такое!

– Однако Волкова маниакально упорна, – удивился Жданов, – столько лет убивать мужей Лазаревой. У Людмилы определенно проблемы с психикой.

– Конечно, – согласился Глеб Валерьянович, – стресс, который она испытала в подростковом возрасте, не прошел даром. Люди думают, что реакция на ужасное событие наступает сразу. Например, вы стали жертвой землетрясения, и на следующий день после благополучной эвакуации у вас открывается понос, поднимается температура, из глаз льются слезы, возникает желание скандалить, начинается бессонница… Да, так бывает часто. Но врачи хорошо знают об отсроченных реакциях на стресс, когда солдата, вернувшегося с войны, он догоняет спустя годы, и он идет убивать соседей, потому что они кажутся ему врагами, с которыми он дрался десять лет назад. Что же касается маниакального упорства Волковой, то история криминалистики знает много подобных примеров. Диана Вестмюллер десять лет подряд убивала новорожденных детей своей бывшей подруги, которая увела у нее мужа. Лариса Ковалева на протяжении пятнадцати лет поджигала избы родного брата, мстила ему за то, что отец лишил ее наследства, отдал свой дом не ей, а сыну. Франсуа Каркат методично отправлял к праотцам в течение девяти лет всех любовников бывшей жены. И что примечательно, этих преступников никто не заподозрил в дурном, они попались случайно. Больше я имен не помню, но, если Роб пороется в Интернете, список продолжится. То, как повела себя Людмила, не ново. Просто для совершения таких преступлений нужен особый тип психики плюс сильный стресс. Понятно теперь, почему соседка Веры говорила о ее провалах в памяти. Из квартиры тогда вышла не Лазарева, а Волкова в рыжем парике. Людмила увидела Катанину и молча побежала по лестнице, голос мог ее выдать, и, присмотрись Лидия Ефимовна к ней повнимательней, она бы точно поняла: это не Вера. Вот только Катанина не успела изучить лицо женщины, ей в глаза бросились огненно-рыжие волосы. Далее понятно.

– Похоронив четырех супругов, – подхватила я, – Лазарева решает, что она аннулировала грехи, и слегка успокаивается. А у Волковой не утихает жажда мщения.

– В прошлом году Людмила Игоревна обратилась в медцентр «Кромо», – перебил меня Троянов, – я влез в ее карточку. Гомеопат не смогла сама себя вылечить, обратилась к невропатологу. Ей прописали «Гимозепам», потом «Метозепам», затем «Гутоквел». Никак не могли подобрать нужный препарат. Через пару месяцев Волкову перевели на «Валиозепам». Это лекарство прекрасно помогало ей, но она стала жаловаться, что из-за приема таблеток от нее дурно пахнет. Сильные антидепрессанты могут давать подобный эффект. Некоторое время Волкова боролась с неприятностью. В октябре этого года ей выписали только появившееся на рынке и пока отсутствующее в России средство…

– «Дронозепам»! – воскликнула я, вспомнив блистер, из которого Людмила во время нашего разговора выщелкнула таблетку. – Вера пока не спешит обзавестись новым мужем. А у Волковой в душе кипит месть, которая не теряет своего градуса. И тогда Мила обращает внимание на приехавшего в Москву из США Сачкова. Настал его черед. Людмила Игоревна решает довести артиста до самоубийства, но не под своим же именем это делать! Намного забавнее получится, если звезду станет шантажировать Вера Лазарева. Думаю, Людмила Волкова получала истинное наслаждение, устраивая спектакли с переодеванием, наслаждалась испугом Сачкова.

– Ясно, почему она у Ткач поселилась, но практически там не жила и редко ночевала, – кивнула Тоня. – Требовалось где-то костюмы для шантажа держать.

– С ее-то деньгами! – воскликнул Денис. – Чего однушку не нашла?

– Нет, ей был нужен свидетель, который при необходимости подтвердит: Вера Лазарева имела разные костюмы, уносила их с собой. Людмила маниакально хотела сделать жизнь Веры беспросветной, но поняла, что Лазарева, похоронив очередного мужа, не впадает в депрессию. Вера, словно назло Волковой, возрождается, как Феникс. Значит, надо изменить метод мести. Лазарева в детстве была крайне эгоистична, таковой она и осталась, необходимо поместить убийцу Гены в невыносимые бытовые условия, где ее будут плохо кормить, бить, унижать. Веру надо засадить за решетку. И как это сделать? А пусть Лазарева начнет шантажировать Сачкова. Вот это идея! Одним махом Люда накажет двоих убийц своих родственников. Сачков покончит с собой, а мерзкую Верку осудят за доведение артиста до суицида, – пояснила я. – Людмила старательно впутывала Лазареву, вот почему она никогда не прятала приметный парик. Волкова, прикинувшись Верой, изводила Сачкова, а тот нервничал, но держался, из жизни не уходил. Представляете, как обрадовалась Мила, увидев костюм кошки Василисы? Ей сразу вспомнилось несчастное, избитое Владимиром животное, которое носило то же имя. Волкова отсылает Ткач на несколько дней в санаторий, наряжается кошкой… Дальше могу не продолжать. Появление Василисы добивает Сачкова, он прыгает под поезд. Результат достигнут. Убийца Геннадия наказан. Но, как все преступники, Волкова совершает ошибки. Она не учитывает резкий запах дезодорирующего мыла и печатает для Ткач записку на принтере. Ольга Олеговна не подпускает к своему компьютеру жильцов, и у нее нет принтера. Возникает вопрос: зачем так старательно готовить простую записку? Куда-то идти, чтобы ее распечатать? Неужели нельзя пару слов на листке черкануть?

– Нельзя! – усмехнулся Троянов. – Почерк-то не Лазаревой.

– Ладно, пусть вы правы, – зачастил Жданов, – Волкова убивала мужей Веры, потом, прикинувшись Лазаревой, довела до смерти Владимира. Он погиб. Но Вера-то жива! Опять замуж собралась за богатого мужчину. После суицида актера прошло два месяца, почему Волкова до сих пор не подставила Лазареву? Не сообщила о ней в полицию? Чего она ждет?

Я не нашлась сразу, что ответить, ко мне на помощь пришла Тоня:

– Думаю, увлекшись преследованием Сачкова, Мила временно выпустила из зоны видимости Веру. А когда Владимир погиб, опять принялась следить за Лазаревой и поняла: ба, у мерзавки новый любовник! И изменила план действий: ладно, тюрьма Верку пока подождет, отправится она туда через годик, а я пока у нее нового мужика отниму. Значит, надо его убрать, а уж потом сдавать Веру в руки закона как преступницу, которая довела Сачкова до суицида. Волкова получает несказанное удовольствие, лишая Лазареву счастья, это как наркотик. Она решила продлить кайф.

Я кивнула:

– Алексей здоров, в больнице не лежал, операций ему не делали. Но Людмила Игоревна что-нибудь бы придумала. Вот почему после смерти Сачкова Волкова затаилась, она разрабатывала новый план. Инна Валерьевна не зря беспокоилась о сыне. Правда, Голикова полагала, что Лазарева сама отправляет мужей на тот свет, но Алексею-то точно грозила опасность. Смысл жизни Волковой заключался в том, чтобы лишать Веру счастья, приносить ей постоянное горе. Людмила не оставила бы Алексея в живых. Она тщательно что-то готовила. И тут к ней пришла я. Маниакальное желание сделать жизнь Лазаревой невыносимой не превратило Волкову в дуру, она умна, изворотлива и быстро понимает: то, что происходило у Веры с супругами, привлекло внимание особой бригады. Значит, увы, конец игре! Надо их направить по ложному следу, пусть ищейки считают Лазареву убийцей, пусть Веру осудят, отправят на много лет за решетку. Жаль, конечно, что не удалось отнять у нее Алексея, но пора завершить начатое несколько лет назад дело! И Волкова выкладывает мне историю гибели Гены и Феди. Кое-что она утаивает, не сообщает, что слышала весь разговор в чуланчике и знает, кто и как убивал Гену. Времени на подготовку к беседе у Людмилы не было, ей приходится импровизировать на ходу, поэтому она совершает большую ошибку, рассказывает мне про кошку Василису, ведь Вера не знает про избиение животного. Мила еще врет про визит к ней в кабинет Веры, про то, как она подкупила Элеонору, чтобы та украла для нее сердечные капли. Когда я ухожу, Людмила Игоревна звонит в Испанию, объясняет Элеоноре, которая на самом деле получила наследство и уехала с внуком в Аликанте, что та должна заявить детективам из Москвы, наверное, высылает ей хорошую сумму за услугу, – договорила я.

Иван Никифорович поднял руки:

– Таня! Остановись. Я согласен, ты во всем права. Людмила Волкова мстила Вере Лазаревой и Сачкову. Но у нас нет против нее никаких улик. Устроить опознание с помощью Ткач? Надеть на Милу парик, показать ее Ольге Олеговне? И кто нам это разрешит? Проверить звонки по телефону, показать, что Людмила Игоревна сразу после твоего ухода связалась с Элеонорой? И что? Она просто беседовала со своей знакомой. Запах мыла? Домыслы соседки о потери Верой памяти? Это смешно. Мы не можем доказать факт убийства мужей Лазаревой, тела кремировали, есть заключение о смерти вследствие инфаркта, мужчины перенесли шунтирование, долго болели. Нам Волкову не достать. У нее будут лучшие адвокаты, а у нас одни догадки, предположения и отсутствие улик.

– Похоже, ты прав, – пробормотал Глеб Валерьянович, – близок локоть, да не укусишь. Хорошо, хоть бермудский треугольник черной вдовы, куда затянуло четырех ее мужей, больше не действует. Очередной жених не успел сходить с ней в загс и остался жив.

Эпилог.

Вера Лазарева скончалась от инсульта через неделю после того, как ее поместили в больницу. Алексей вернулся домой; думаю, теперь он не захочет жениться без одобрения матери.

В начале декабря шеф пригласил меня опять к себе в гости, сказал:

– Мама хочет тебя поблагодарить за помощь Голиковой.

Я вспомнила про ложко-вилку, омлет Ньютона, упавший на тарелку шиньон и содрогнулась.

– Котлеты, – улыбнулся босс, – на сей раз будет самое простое блюдо.

– Надо купить платье, – пробормотала я, – никак руки не дойдут в магазин после встречи с похотливым Валерием Филипповичем сходить, и проследить за стилистом, чтобы он мне на голове ничего этакого не соорудил.

– Не надо на руках в магазин ходить, – улыбнулся босс, – это неудобно, быстро устанешь. Мама не имеет ничего против брюк. А насчет слежки за стилистом – это дело не простое, но подчас очень нужное. Помнишь, как за Степаном Щипачевым, наемным киллером, следили агенты ФСБ, сидели в соседнем доме напротив квартиры Лазаревой и вели съемку? Их работу осложняло расположение комнат: окна их выходили во двор-колодец, поэтому агенты видели только тех, кто входит-выходит из подъезда, и наблюдали, что делается на кухне. Спальни, гостиная, столовая остались вне зоны досягаемости.

– Да, – кивнула я, – и что?

Иван включил ноутбук.

– Это запись видеонаблюдения того дня, когда, по словам соседки Лидии Ефимовны, Вера не поздоровалась с ней на лестничной клетке.

Я уставилась на экран, а босс начал комментировать изображение:

– Десять сорок. Лазарева и Степан Щипачев выходят на улицу, садятся в машину и уезжают. За ними следует такси, в нем агенты. Но слежка идет постоянно. Сотрудники из оперативной квартиры продолжают запись. Через семь минут двадцать секунд из расположенного напротив дома Веры жилого здания выходит… Лазарева. Ее легко можно опознать по ярко-рыжим волосам. Женщина постоянно находится спиной к камере, вот она достает из сумки ключ от домофона, вот входит в квартиру. Спустя четыре минуты пятнадцать секунд мы видим ее на кухне. Оптика дает крупный план. Молодцы фээсбэшники, не экономят на дорогой аппаратуре. Отлично все видно. Вера открывает холодильник, достает бутылочку, вынимает из сумки флакон, выливает его содержимое в тару, добытую из холодильника, встряхивает, убирает на место, поворачивается и… сшибает чайник, который стоит рядом. Лазарева поднимает его и ставит на место, но ручкой в другую сторону, потом покидает кухню. Еще через три минуты пятьдесят семь секунд она выходит из подъезда. Наконец лицо женщины оказывается в зоне видимости камеры. Стоп-кадр. Увеличение. Чье лицо у нас в океане рыжих кудряшек? Да, она похожа на Веру, но это не Лазарева, а Людмила Волкова.

Иван закрыл ноутбук.

– По данным агентов, которые вели слежку за машиной Щипачева, пара прямиком направилась в клинику, где три часа бродила по кабинетам. Потом муж с женой обедали в кафе. Они не расставались ни на минуту.

– А вернувшись домой, Вера увидела чайник, поставленный по-другому, вмятину на его боку, которой он обзавелся в результате падения на пол, и встревожилась, – воскликнула я, – вот она, улика! У нас есть доказательство того, что Волкова…

– У нас ничего нет, – остановил меня Иван, – мы не имеем права использовать эти сведения. Я получил их кривым путем, использовал кое-какие хитрые каналы, а тебе показал, чтобы ты знала: ты права в отношении Людмилы Волковой.

– Бермудский треугольник черной вдовы все-таки открыл все свои тайны, – произнесла я, – но нам от этого не легче, прямых улик все равно нет.

* * *

В девять вечера, съев невероятно вкусные котлеты, я взяла из рук Рины тарелку с тортом и восхитилась:

– Вы еще и торт испекли!

– Нет-нет, – возразила Ирина Леонидовна, – десерт я заказала в своей любимой кондитерской, попробуйте, Танечка.

– С удовольствием, – сказала я, отломила кусочек бисквита с горой взбитых сливок и через пять секунд зашлась в восторге: – Никогда не ела ничего вкуснее. Потрясающе. Волшебно.

– Мама знает нужные места, – засмеялся Иван, – пей капучино, пока не остыл.

Я тут же уловила аромат корицы и чихнула, не успев прикрыть рот ни салфеткой, ни рукой. Недоеденный кусочек торта выпал изо рта и шлепнулся на тарелку. Я смутилась, но, на мое счастье, ни босс, ни его мама не заметили конфуза. Ирина Леонидовна в этот момент была занята нарезкой торта, а Иван наклонился, чтобы поднять упавшую салфетку. Радуясь, что они отвлеклись, я продолжила уплетать десерт, рассыпаясь в восторгах. Мы мирно беседовали минут десять, пока у меня на тарелке не остался последний кусочек торта, его украшало нечто странное. Я прищурилась.

– Какой интересный орешек.

– Где? – полюбопытствовала Рина.

Я показала на содержимое своей тарелки:

– Похож на арахис, но не он.

Ирина Леонидовна уставилась на орех.

– Необычный. Впервые такой вижу.

Я тронула орех ложкой, он повернулся…

– Зуб! – ахнула Рина. – Боже! Какая-то собака уже ела этот торт! Господи!

– Нет, мама, слопанный псом бисквит никак не может иметь столь красивый вид, – справедливо заметил босс, – и зуб человеческий.

– Господи! – повторила его мать. – Откуда он взялся?

Шеф поднял бровь:

– Возможны варианты. Кондитер потерял вставную челюсть, она упала в тесто и развалилась на составляющие. Кто-то из упаковщиков решил полакомиться готовой продукцией, вонзил клыки в торт, но отведать его не успел, появился контролер. Гурман быстро отпрыгнул в сторону, а его вставной зуб остался в креме. Или у продавца в момент, когда он доставал десерт из витрины, коронка слетела. Или…

Босс расхохотался.

– Перестань, – топнула ногой Рина, – безобразие. И почему ты решил, что зуб не настоящий?

– Мама, из него торчит штифт, – пояснил Иван Никифорович.

– С ума сойти, – выдохнула Рина. – Который час?

– Десять, – ответила я и ойкнула.

– Я побежала! – засуетилась Ирина Леонидовна.

– Куда? – спросил босс.

– В кондитерскую, – пояснила мать, – она работает до одиннадцати.

Иван крякнул.

Рина схватила мою тарелку.

– Покажу им этот ужас! Послушаю, что они скажут.

Иван поднялся.

– Одна ты так поздно никуда не пойдешь. Мы с Таней тебя проводим. Ты не против пройтись?

Последний вопрос относился ко мне.

Я кивнула.

– Кондитерская находится напротив дома, – уточнил Иван Никифорович.

– Ступайте в прихожую, – распорядилась Рина, – а я положу этот трофей в коробку.

Мы с шефом пошли по бесконечным коридорам. Я осторожно ощупывала языком пустое место в верхней челюсти. Отлично знаю, что произошло. У меня слегка покачивался вставной зуб, следовало пойти к врачу, да я никак не находила времени. И, если уж совсем честно, храбрая начальница особой бригады панически боится стоматологов. Да и коронка не очень меня беспокоила, она просто иногда чуть-чуть шевелилась. Но сейчас я, вдохнув аромат корицы, со вкусом чихнула. Изо рта вылетел недоеденный кусочек торта, а вместе с ним и конструкция со штифтом. Я не сразу поняла, что произошло, озарение наступило пару минут назад, когда язык наткнулся на пустое место в верхней челюсти. Хорошо хоть это не передний, а расположенный сбоку клык. Теперь главное не улыбаться во весь рот. Ни за какие блага в мире не признаюсь, что зуб мой. Даже не дрогну, когда Рина при мне будет ругать кондитеров. Иначе что она обо мне подумает? В прошлый визит я потеряла шиньон, теперь зуб, а в следующий раз что у меня отвалится? Рука? Нога? Голова?

– Почему ты такая тихая? – спросил Иван. – Что-то не так?

– Все прекрасно, – заверила я, стараясь широко не открывать рот.

– У меня для тебя новость, – продолжил шеф. – Мужчины терпеть не могут, когда женщины произносят фразу: «Нам надо серьезно поговорить», а женщин приводят в ужас слова мужчин: «У меня для тебя новость».

– Какая? – насторожилась я.

– Вы готовы? – воскликнула Рина, выбегая в прихожую.

– Потом объясню, – шепнул Иван.

– Где больше двух, говорят вслух, – рассердилась Ирина Леонидовна, – Ваня, у тебя пуговица на куртке оторвалась.

– Действительно. Я, похоже, ее потерял, – расстроился босс.

Рина неожиданно взяла меня под руку:

– Танечка, вы знаете, о чем говорит оторванная пуговица на одежде мужчины?

– О том, что он толстеет, – хихикнула я.

Ирина Леонидовна улыбнулась:

– Нет. Когда у мужчины отрывается пуговица, ему пора либо разводиться, либо жениться.

Сноски.

1.

Флоренс Найтингейл – английская сестра милосердия, общественный деятель. Одной из первых в мире стала ухаживать за больными (1820–1910 гг.).

2.

Pin – булавка (англ.).

3.

Официантка коверкает французское слово «vache» – корова.

4.

Потребкооперация. В СССР – торгово-заготовительная сельская потребительская кооперация. С ее помощью у населения закупались ягоды, грибы, лекарственные травы, овощи и др. У членов потребкооперации были книжки с талонами, люди могли на них купить в магазине дефицитные товары.

5.

«Омегаин» – название придумано автором. Существует препарат, который прописывают сердечникам, но из этических соображений автор его настоящее название не указывает.