Чародеи.

Двухсерийный телевизионный фильм.

Главные роли.

1. Алена Игоревна Санина.

2. Аполлон Митрофанович Сатанеев.

3. Кира Анатольевна Шемаханская.

4. Иван Сергеевич Пухов.

5. Иван Степанович Киврин.

6. Виктор Петрович Ковров.

7. Фома Остапович Брыль.

8. Юлий Цезаревич Камноедов.

9. Представитель Кавказа.

10. Девочка Нина.

Вторые роли.

1. Верочка.

2. Катенька.

3. Антон.

4. Павел.

5. Борис.

6. Аматин.

7. Секретарша Ольга.

Эпизоды.

1. Работники лаборатории — 6 чел.

2. Молоденькая телефонистка — 2 чел.

3. Ученый совет — 9 чел.

4. Кассирша.

5. Начальник поезда.

6. Проводница — 2 чел.

7. Почтальон.

8. Самодеятельный ансамбль — 12 чел.

9. Таксист.

10. Дед Мороз.

11. Комиссия из Москвы — 10 чел.

12. Человек из очереди.

13. Кучер на тройке.

14. Водитель машины.

15. Охранники — 2 чел.

16. Каскадеры — 2 чел.

17. Ансамбль на балу — 12 чел.

18. Ансамбль в вестибюле — 7 чел.

Памятник великому Гоголю на заснеженном московском бульваре.

На фоне памятника появляется титр — эпиграф картины:

«Но что страннее, что непонятнее всего, это то, как авторы могут брать подобные сюжеты, признаюсь, это уж совсем непостижимо, это точно… нет, нет, совсем не понимаю».

Н.  В.  Гоголь.

Надпись исчезла, камера двинулась, — перед нами заснеженная новогодняя Москва. Прохожие, прикрываясь от ветра, спешат мимо украшенных к Новому году витрин, мимо большой новогодней елки на площади.

Не минует ветер и маленький переулочек, зажатый между рядами старых московских домов, гонит по нему снежные струи, наметает сугробы вокруг замерзших легковушек.

В глубине переулка — скромная вывеска у аккуратной проходной: «Московская экспериментальная фабрика музыкальных инструментов».

К кабинету, рядом с дверью которого имеется табличка с фамилией: «П. П. Аматин», подходит современный молодой человек, ничем особым не выделяющийся — чуть выше среднего роста, блондин, вид собранный, уверенный, но без развязности и нахальства. Отворяет дверь, входит.

Хозяин кабинета сидит спиной к двери, перед включенным телевизором, закрыв глаза.

— Кто? — спрашивает он, не поворачиваясь.

— Я, — говорит молодой человек.

— Раз ты, садись и слушай, как на твоих инструментах играют. Для дела полезно и для души хорошо.

— Времени нет всех слушать.

— Потому и нет, что слушаешь всех. А надо — некоторых. Аматин открыл глаза, повернулся и весело посмотрел на собеседника.

— В общем, ничего! Звучит наша продукция! Что у тебя?

— С наступающим вас, — слегка поклонился молодой человек, — Вот, зашел попрощаться.

— А я вовсе не хочу с тобой прощаться. Да еще в начале рабочего дня.

— Я ж вам говорил… и заявление подал, — забеспокоился молодой человек. — Невеста ко мне приезжает из Китежграда.

Лицо Аматина озарилось радостью понимания. Рот растянулся в веселой ухмылке.

— Постой, постой, ты, выходит, женишься?

— Выходит…

— И хороша невеста?

— Не то слово, Петр Петрович! — Молодой человек мечтательно вздохнул.

— А кто ж она будет?

— Чародейка… Можно сказать, ведьма.

— Как — ведьма? — опешил Аматин.

— Обыкновенно.

— Постой, постой. — Петр Петрович в полном недоумении уставился на просителя, — Если хороша, зачем же ей ведьмой быть?

— Она особая ведьма, по должности, — снисходительно ответил молодой человек.

— Это как же понимать? Чем она занимается?

— Если в общем, — молодой человек сделал неопределенно-округлое движение рукой, — волшебство в сфере услуг.

— Так, понятно, — сказал ничего не понявший Петр Петрович. — Сфера услуг без волшебства, конечно, не сфера, а так… атмосфера. Только сам-то ты как?

— Что? — не понял молодой человек.

— Не боишься? Жена — ведьма! Это, знаешь ли… Всего тебя насквозь видит, все-то ей о тебе известно…

— Мне скрывать нечего! — улыбнулся молодой человек.

— Да… Сейчас оно, конечно, — неопределенно высказался Аматин. — Что ж… Поздравляю!

И, протянув заявление, добавил:

— Смелый ты человек!

Молодой заторопился к выходу. Оставшись один, Аматин покачал головой.

— Да… Чего только не выдумают! Чародеи…

Трахнуло, звякнуло, свистнуло, вспыхнуло. Рассыпалось яркими звездами изображение, и на экране оказалась труба. Вступила музыка. На трубе появились две большие буквы: «А» и «Б». Потом возникла фамилия: «СТРУГАЦКИЕ». Потом, как уточнение, — «авторы сценария». И наконец, сметая все на своем пути, открылось, заполнив кадр, название картины:

ЧАРОДЕИ.

Зазвучала веселая песенка о современных чародеях, которые стремятся все объяснить и понять, вычислить и уложить в формулы, даже графики, но графики эти всегда ломаются, формулы остаются недоказанными, когда дело касается… любви.

Под эту песенку на игровом фоне проходят титры картины. Это не только представление персонажей и исполнителей, но и уточнение их взаимоотношений.

Просторная комната с деревянными стенами, вся заставленная и увешанная часами различных конструкций. Высокий, сухощавый человек лет сорока — сорока пяти, погладив большого черного кота, свернувшегося в кресле, выходит на крыльцо старого деревянного дома, захлопывает дверь.

На двери — табличка: «Иван Степанович Киврин».

Другая дверь. Табличка: «Директор института Кира Анатольевна Шемаханская». Дверь распахивается, пропуская уже знакомого нам Киврина.

Решительно подойдя к столу директрисы, говорящей сразу по двум телефонам, Киврин кладет перед ней лист бумаги. На нем написано: «Заявление. Седьмой раз убедительно прошу Вас выйти за меня замуж!».

Мельком взглянув на бумажку и улыбнувшись, Шемаханская берет ручку и, не прерывая разговора, пишет на заявлении: «Седьмой раз согласна. Как только будет время».

Из двери с табличкой «Заместитель директора по общим вопросам Аполлон Митрофанович Сатанеев» степенно появляется лысый мужчина в отлично сшитом костюме и, пряча что-то за спиной, приближается к двери, на которой значится: «Заведующая лабораторией абсолютных неожиданностей Алена Игоревна Санина». Дверь распахивается. Молодая девушка мило улыбнулась Сатанееву, ловко обогнула его и побежала по коридору.

Сатанеев растерянно посмотрел ей вслед, повернулся, и видно, что за спиной он прячет букетик цветов.

Алена тем временем оказалась у телефона, прижала трубку к уху и улыбнулась радостно.

В стеклянной телефонной будке, на двери которой выведено «Начальник цеха музыкальных инструментов Иван Сергеевич Пухов», услышав голос Алены, также расплылся от счастья уже знакомый по прологу молодой человек.

Из глубины большого цеха, в углу которого находилась вышеупомянутая стеклянная будка, с разных сторон к Пухову приблизились трое парней и прилепили к стеклу три листка, исписанных нотами. Листки подписаны: «Антон», «Павел», «Борис». Неожиданно из-за спин молодых людей выглянула шустрая конопатая девчонка лет десяти, прижалась носом к стеклу кабины, дыхнула и вывела пальцем на запотевшем стекле: «…и Нина».

Чуть-чуть приоткрылась дверь с надписью: «Начальник АХО-ХО Юлий Цезаревич Камноедов». Оттуда выглянуло пол-лица Камноедова и зоркий глаз проводил бегущую по коридору Алену. Алена заглянула в дверь, на которой значилось: «Мастерская волшебной древесины. Заведующий Виктор Петрович Ковров, техник-исполнитель Фома Остапович Брыль». Сквозь приоткрытую дверь видно, как зав и техник, кряхтя, водружают на козлы огромный ствол древнего дуба.

Алена вбежала в свою лабораторию. Навстречу ей подняли головы две девушки, на столах у которых стояли скромные таблички: «Верочка» и «Катенька». Алена подсела к ним, обняла, и трое девушек принялись шептаться, как самые закадычные подружки.

Тем временем прошел список актеров, занятых в эпизодах. Закончилась песенка, прошли титры.

Раннее утро. Старинный русский северный город, белый от наметенного ночью снега. Любовно реставрированные древние здания по-доброму соседствуют на улицах с домами современной постройки, не нарушая веками сложившегося ансамбля. Только вдали видно торчащее над городом, как восклицательный знак, сооружение сверхмодерной архитектуры, увенчанное двускатной крышей.

Панорама по дому сверхсовременной архитектуры. У строго официальных стеклянных дверей — большая табличка с буквами: «НУИНУ». Ниже и мельче — «Научный универсальный институт необыкновенных услуг. Межотраслевой, вневедомственный, спецэкспериментальный».

К стеклянному входу, оглядываясь и вздрагивая от холода, подходит человек южной наружности, с усиками, одетый явно не по сезону — в коротком пальто, с шарфом, небрежно обмотанным вокруг шеи, в большой плоской кепке (такие головные уборы называют «аэродромчик»). В руке человека — объемистый портфель. Он трогает запертую дверь, заглядывает через стекло внутрь здания.

В пустом вестибюле стоят, оглядывая украшенные к Новому году стены, Сатанеев и Камноедов. Придирчивый взгляд зама по общим вопросам останавливается на большой, составленной из цветных букв надписи: «С Новым годом? НУИНУ!».

— Кто поставил этот вопрос? — Указующий перст начальника упирается в вопросительный знак посредине надписи.

— Он вместе с буквами в кладовке лежал, — оправдывается Камноедов, прижимая к груди блокнот и карандаш.

— Вопрос снять, — категорически приказывает Сатанеев. — Вопросы надо ставить уместно и своевременно. Этот — от той стены.

Сатанеев по-военному поворачивается кругом. Вместе с ним такой же маневр совершает Камноедов. На противоположной стене перед ними открывается лозунг: «Что ты сделал в текущем квартале» — без знаков препинания.

На больших электронных часах вспыхнула цифра «8». В пустом вестибюле послышался нарастающий шум голосов, вступила бодрая утренняя музыка, и вдруг из ничего появились спешащие, переговаривающиеся на ходу люди. Их становится все больше, у вешалки образовывается очередь.

Сквозь толпу в окружении небольшой свиты проходит директор Института Кира Анатольевна Шемаханская, раскланиваясь направо и налево, одновременно продолжая давать указания своим ближним.

— Испытания назначаю на десять…

Сатанеев и Камноедов резво присоединяются к свите. Камноедов на ходу строчит в блокноте.

— Здравствуйте… — кивает Кира Анатольевна. — Еще раз прошу обратить внимание на форму… волшебной палочки. Пусть выражает содержание, но так, знаете ли, без нажима, сдержанно.

— Как говорится, просто и с нужным вкусом! — подсказывает Сатанеев. — Проследим!

Кира Анатольевна с сомнением покосилась на Сатанеева и обратилась к Киврину:

— Иван Степанович, вы тоже, как заместитель по науке, помогите, пожалуйста, Саниной.

Киврин кивнул и, воспользовавшись тем, что свита отстала, обратился к Шемаханской:

— Кира, я должен с тобой поговорить! Она встревоженно глянула на него.

— Прямо здесь? Зайдем в кабинет.

— Там телефоны, я видеть их не могу! — воскликнул Киврин.

— Иван, люди смотрят, — вздохнула Шемаханская.

— Вот и хорошо! Пусть видят! Может быть, это заставит тебя наконец…

— Чего ты хочешь?

— Определенности! Поданных заявлений, назначенных дат, обручальных колец — всего, что есть у других людей!

— Ты же знаешь, — мягко упрекнула Кира. — Сегодня такой ответственный день…

— У тебя все дни ответственные, — возразил Киврин, — Ты на ответственном посту.

— Хорошо. Как только пройдут испытания…

— Значит — завтра! — твердо сказал Киврин.

— Завтра, — кивнула она, поглядывая вокруг.

— Обещаешь?

— Если все пройдет хорошо.

Через опустевший вестибюль к двери бежит Алена в накинутой на плечи шубке.

— Алена Игоревна! Куда же вы… Пристроившись, Сатанеев засеменил рядом.

— …позвольте заранее поздравить… Алена обернулась, насторожившись.

— …испытания пройдут успешно, я уверен…

— Да, надеюсь, — вежливо кивнула Алена.

— Разрешите пригласить по случаю… — чуть не хватая ее за полы шубки, заторопился Сатанеев, — Вместе отобедать… Так сказать, товарищеское застолье… вдвоем с шампанским.

— Я сегодня не обедаю. — Алена распахнула дверь. Сатанеев остановился в недоумении.

— П-почему?

— Диета, — выбегая на улицу, пояснила Алена. Сатанеев восхищенно и растерянно смотрит сквозь стекло, как она бежит по улице.

— Какая женщина! Какая женщина! — шепчет он.

— Красавица! Мечта! Ай-яй-яй! — раздается рядом голос с кавказским акцентом. — Такую надо очень беречь!

Сатанеев изумленно оборачивается. Рядом с ним стоит и цокает языком, восхищенно закатив глаза, мужчина в кепке-«аэродромчике».

— Примите… к обеду, для девушки, — говорит он и протягивает оторопевшему Сатанееву пышную гроздь винограда в пластиковом мешке.

— Что? — Сатанеев изумленно смотрит на него, но виноград все-таки берет. — А вы, собственно, кто?

— Гость! — торжественно представляется незнакомец. — Представитель солнечного Кавказа. Вы не подумайте — у меня наряд!

— Да, — критически оглядывая элегантное, но тонкое пальтишко гостя, говорит подоспевший Камноедов. — Наряд неподходящий…

— Как? Почему? — Гость распахивает объемистый портфель и принимается в нем копаться, бормоча при этом: — Почему неподходящий? Пять печатей! Целых пять!

И он торжественно предъявляет усеянную штампами бумагу.

— Смотри — на получение одной волшебной палочки. Понимаешь, всего одной — на весь Кавказ!

— Поторопились, товарищ, — сухо говорит Сатанеев.—В. П. еще нет.

И направляется прочь из вестибюля, прижимая к груди виноград.

— Как нет? — Представитель Кавказа бросается за ним.

— Волшебная палочка еще не готова, — преграждает ему дорогу бдительный Камноедов. — Ей только форму придают. Видишь?

Над дверью, ведущей из вестибюля вглубь здания, вспыхивает предупредительная надпись: «Не входить! Идет творческий поиск!».

В мастерской волшебной древесины сердитый Ковров роется в стружках. На козлах лежит ствол большого дуба. Рядом стоит понурый Брыль.

— Где чертеж? Где хотя бы рисунок?! — кричит Ковров, поднимая тучи стружек.

— Да не оставляла Алена ничего, — ноюще оправдывается Брыль. — Торопилась очень. Пальчиком в воздухе огненный знак начертила — и все!

— Не мог сохранить! — бросает через плечо Ковров.

— Так я ж не магистр, — продолжает ныть Брыль. — Я этого не умею…

Ковров решительно подходит к дубу.

— Ладно. Будем делать сами. Изобретем что-нибудь.

— Ой, Витенька, не надо! — хватая его за руки, молит Брыль, — Не дразни начальство! Лучше я Алену поищу…

Ковров яростно чешет в затылке и, отстранив с дороги Брыля, направляется к двери, роняя на ходу:

— Сиди здесь, искатель…

Резко открыв дверь с надписью «Лаборатория абсолютных неожиданностей», Ковров оказался в комнате, уставленной причудливыми приборами.

— Где начальница? — громко спросил он с порога.

Ему навстречу метнулись Катенька и Верочка, опасливо косясь на сотрудников постарше, работавших у стеллажей в глубине помещения.

— Виктор Петрович!

— Она вышла…

— Где ее носит, я спрашиваю? — понизив голос, но так же грозно говорит Ковров.

Катенька даже всплеснула руками от обиды и возмущения:

— Как вы можете так говорить об Алене…

— Игоревне! — прибавила Верочка, укоризненно глядя на Коврова сквозь очки.

— Девочки, позарез нужна, скажите — где? — по-хорошему попросил Виктор.

— Нет, — решительно сказали девочки в один голос.

— У нее, может, судьба решается, — прибавила Катенька, вздохнув.

— А здесь — работа! — рявкнул Ковров.

— Судьба важнее, — тихо сказала Верочка.

Ковров яростно глянул на них и, поняв, что тут ничего не добиться, с шумом выскочил за дверь.

На переговорном пункте городской почты Алена отрешенно улыбалась, прижимала к уху телефонную трубку. Больше никого в этот час на почте не было, и молоденькая телефонистка поглядывала на Алену с любопытством и сочувствием.

— Да, милый мой, хороший, да! — тихо заговорила Алена, наматывая на палец телефонный шнур, — Считаю часы… Ты мне все время снишься, даже наяву, честное слово… Хожу и улыбаюсь, как блаженная… Кому? Тебе улыбаюсь…

Алена закрыла глаза и сказала тихонько:

— Я тебя все время вижу… каждую веснушку. Как пропали?! До весны? Вот видишь, а я их сохранила… на всю зиму…

Телефонистка задумчиво рисует на бланке корявую мужскую физиономию, всю в точечках веснушек.

Взмокший от поисков Ковров бегает по коридорам, заглядывая во все двери подряд.

В мастерскую волшебной древесины заходят Сатанеев и Камноедов.

— Почему сидим, почему не работаем? — строго спрашивает Сатанеев, уставясь на вскочившего Брыля. — Где Санина, где Ковров?

— Жду! — по-солдатски вытянув руки по швам, докладывает Брыль.

Сатанеев подходит к лежащему на козлах дубу. Взгляд его останавливается на глубоко врезанной в кору надписи: «Гена + Люся = любовь».

— Эт-то что такое? — возмущенно спрашивает он.

— Дуб! — рапортует Брыль, не меняя позы.

— Я спрашиваю, кто такие… Люся + Гена? — склонившись к дереву, по слогам читает Сатанеев.

— Не могу знать! — еще больше вытягивается Брыль. — С ними доставлено! — Сатанеев поворачивается к Камноедову.

— Выяснить, кто были эти личности, и строго взыскать за порчу древесных насаждений.

— Как это — взыскать? — растерянно моргает Камноедов. — дерево невесть когда срублено, может, их в живых-то нет…

— Взыскать посмертно! — категорически заявляет Сатанеев. — Зафиксируйте!

Проследив, как Камноедов припадает к блокноту, Сатанеев обращается к Брылю:

— А вы приступайте! Первым делом уберите это… безобразие. Форму будете создавать под моим личным контролем. Форме сегодня придается большое…

Сатанеев затруднился в поисках подходящего слова и даже щелкнул пальцами от нетерпения.

— Содержание… — расторопно подсказал Камноедов.

— Вот именно, — согласился Аполлон Митрофанович.

— Аленушка! Аленька! Леночек! — говорит в телефонную трубку Иван Пухов, стоя в стеклянной будке в углу большого цеха. — Неужели еще целых пятнадцать часов! Я больше без тебя… Алло, алло! Девушка, что значит — время кончилось? Пожалуйста, продлите, я ж главного не сказал!

Иван в отчаянии выглянул из будки, замахал рукой, призывая к тишине. Шум в цехе стих. Мастера подняли головы. К Ивану подошли три его закадычных друга — Антон, Павел и Борис.

— Что? — спросил Борис.

— Разговор не продлевают! — воскликнул Иван. Антон взял телефонную трубку из рук Ивана.

— Девушка, — решительно начал он, — Я знаю — вы любите музыку. Сделаем так: мы исполним для вас песню, и, если она вам понравится, вы дадите нашим друзьям дополнительное время.

— А если не понравится? — доносится из трубки сердитый девичий голос.

— Тогда не дадите, — говорит Антон, подмигивая Ивану и показывая жестами, чтобы друзья приготовились.

Борис встал посреди цеха, по-дирижерски взмахнул руками. Рабочие заулыбались, взяли музыкальные инструменты — каждый свой, — окружили телефонную кабину. И зазвучала песенка-серенада для незнакомой девушки, которую еще надо встретить, найти, полюбить; В общем, песенка-надежда для телефонисток.

Тянутся телефонные провода над заснеженными полями — сначала голые и влажные, потом — покрытые инеем и наконец щедро разукрашенные снежными хлопьями.

Слушает песню в переговорной кабине Алена.

Слушает за своей стойкой китежградская телефонистка.

— Алло, Китежград, тебе слышно? — тихо спрашивает девичий голос из Москвы, утративший сердитую официальность.

— Слышно… — улыбаясь, отвечает китежградка.

— Ничего поют, а?

— Классно!

— Продлим?

— Давай продлим!

Улыбаясь, слушает песню Алена.

В цехе играет настоящий оркестр, а четверо друзей перед телефонной трубкой поют, точно перед микрофоном на большой эстраде.

Перед Аленой на столике лежит телефонная трубка. Песня заканчивается.

— Говорите! — кричит Алене телефонистка.

Алена хватает трубку.

— Аленка! Я забыл сказать, — кричит Иван, — нам квартиру дают! Вид — сказочный! Ордер уже выписан, только брачное свидетельство нужно!

— Иванушка, дурачок ты мой милый, — в восторге смеется Алена, — что ж ты сразу не сказал!

Алена хочет продолжить разговор, но вдруг видит бегущего к почте Коврова. Он без пальто и шапки, скользит на выбоинах, нелепо машет руками, чтобы удержать равновесие.

Алена и Ковров бегут по коридору.

— Витенька, не ругай меня, — молит Алена. — Раз в жизни такое случается…

— В. П. тоже раз в жизни создают, — непримиримо бросает Ковров.

Ковров и Алена на цыпочках вошли в просторную светлую комнату, сплошь состоящую из стекла — даже пол был стеклянным и сквозь него проглядывали нижние помещения.

Кира Анатольевна встретила вошедших строгим взглядом.

— Все наконец? — строго спросила она. — Приступим! Брыль подал директрисе небольшой резной ларец. Кира открыла крышку. Брови ее изумленно вздернулись.

— Что это?

— В. П., простите, волшебная палочка, — осторожно пояснил Брыль.

Кира извлекла из ларца предмет, как две капли воды похожий на обыкновенный большой карандаш. Алена тихо ахнула. Ковров грозно уставился на Брыля. Брыль пожал плечами и показал глазами на Сатанеева. Девять членов ученого совета молча ждали реакции Шемаханской.

— Так, — молвила Кира Анатольевна голосом, не предвещающим ничего хорошего. — И кто же это… сотворил?

Сатанеев сделал шаг назад, на всякий случай выдвинув перед собой Камноедова. Алена умоляюще посмотрела на Киврина. Киврин ободряюще улыбнулся.

— Интересное решение! — громко сказал он.

— Вы думаете? — спросила Кира, оборачиваясь.

— А что? — Киврин обвел взглядом присутствующих, словно приглашая присоединиться к его высказываниям. — Просто, демократично.

Ученый совет пришел в движение, послышались одобрительные реплики:

— Удобно…

— Знакомо…

— Без выкрутасов…

Кира Анатольевна вздохнула, пожала плечами.

— Мне виделось что-то более… изящное, но если нет возражений… форма принимается. Приступим к проверке содержания.

Она обвела взглядом присутствующих.

— Напоминаю: волшебная палочка создана для того, чтобы ею мог воспользоваться любой работник сферы обслуживания, не являющийся чародеем.

— Доверенный работник! — тихо подсказал Сатанеев.

— И проверенный, — вставил Камноедов, — а то непроверенные такого натворят…

— Да-да… — кивнула Кира. Чувствуется, что ей не терпится скорее приступить к делу. — Что ж, друзья! — говорит она, с волнением глядя на волшебный предмет. — Нам остается только что-нибудь пожелать. Ваше слово, Алена Игоревна.

Алена лукаво и нерешительно смотрит на Шемаханскую.

— Что же вы, Аля? — ласково говорит Шемаханская, — Пожелайте что-нибудь самое прекрасное из того, что создано природой и человеком!

— Отпуск! — выпаливает Алена, — Целый месяц, с сегодняшнего дня!

— Сейчас не время шутить! — Шемаханская отворачивается, поджав губы.

— Самое прекрасное — это прекрасные женщины, — льстиво говорит Сатанеев. — Но они у нас уже есть!

Он смотрит на Алену и Киру. Кира слегка кивает. Алена отворачивается.

— Цветы! — вдруг тихо говорит секретарша Ольга.

— Молодец, Оля! — снисходительно улыбается Шемаханская и обращается к Совету: — Прошу внимания! Сейчас я взмахну рукой, — она демонстрирует изящный жест, — произнесу «букет цветов», и цветы должны появиться на этом столе. Как видите, палочка очень проста в обращении.

Указав на легкий столик, крытый зеленым сукном, на котором начерчен мелом магический круг, Шемаханская торжественно поднимает руку.

— Простите, Кира Анатольевна, — обращается к директрисе высокий мужчина из состава ученого совета, — вам не кажется, что в целях чистоты эксперимента надо бы… передать палочку в руки лица незаинтересованного, не знакомого с волшебством и современной магией?

Кира слушает говорящего с некоторым раздражением, но соглашается:

— Пожалуй… Но где же мы найдем такое… лицо?

— Я такое лицо! — раздается голос с кавказским акцентом.

— Кто это? — удивленно спрашивает Кира Анатольевна у Сатанеева, но тот не успевает ответить.

— Лицо я! Самое подходящее, — торопясь, говорит гость с Кавказа. — Волшебства не знаю! Даже в детстве сказок не читал! Я деловой человек, у меня наряд! Сейчас все сделаю, смотрите, пожалуйста!

Он ловко выхватывает палочку из рук ничего не понимающей Киры.

— Вот — раз, два, три! Букет цветов!

Повторяет жест Шемаханской, гость с Кавказа легко и плавно взмахивает палочкой. На столике появляются три гвоздики в целлофане с ценником: «Один рубль».

— Ага! Что я говорил! — торжествует представитель с нарядом. — Еще букет цветов? Или «Букет Абхазии»?

Но на него никто уже не обращает внимания. Все повернулись к Кире.

— Свершилось! — тихо говорит она. Раздаются вежливые аплодисменты. Кира направляется к выходу. За ней следует ученый совет, на ходу обмениваясь впечатлениями:

— Потрясающе!

— Какой успех…

— …скрижали…

— …академия…

— …все учебники…

— …за рубежом ахнут!

Тем временем гость с Кавказа в стороне от толпы осторожно открывает портфель. Появившийся рядом Ковров аккуратно берет его под руку.

— За помощь спасибо, а палочку, пожалуйста, сюда. — Он протягивает открытый ларец.

— Слушай, только шапку зимнюю, можно? — нежно поглядывая на волшебную палочку, просит гость. — Уши мерзнут…

— Дома отогреешь! — грубо прерывает подоспевший Камноедов. — И вообще, как вы сюда проникли?

— У тебя свой секрет, у меня свой секрет! Все равно ваша В. П. нашей будет! — многозначительно обещает гость и выходит в сопровождении Камноедова.

Алена, Ковров, Брыль, Катенька и Верочка собрались в мастерской волшебной древесины. Все возбуждены удачей, общим ликованием, песенкой. У Верочки в руках гитара.

— Аль, хочу спросить, — понизив голос, говорит Ковров. — Что это за история у тебя с московской пропиской?

— Подслушал? Ладно, признаюсь, — улыбнулась Алена. — Замуж выхожу. В Москве. Завтра свадьба.

— Уезжаешь?! — ахнул Ковров.

— Неужто насовсем! — всплеснул руками Брыль.

— Алена Игоревна вернется! — радостно объявила Верочка.

— Она уже нам обещала, — добавила Катенька. — Правда?

— Правда, Катенька, обязательно вернусь. И его с собой привезу, — подтвердила Алена. Подумала и сама себя спросила: — Только что ж он будет здесь делать?

— А он у тебя кто? — с надеждой спросил Ковров.

— Просто… человек. Очень-очень хороший.

— Не чародей, значит, — печально уточнил Ковров. — Кира знает?

— Не хотела говорить до испытаний, сейчас к ней схожу. Ты, Витенька, мне билет на вечерний рейс возьмешь? А вы, Фома, пожалуйста, телеграмму по этому адресу…

Алена передала Брылю сложенную бумажку.

В кабинете Шемаханской продолжалось совещание. На маленьком столике перед директорским столом стоял резной ларец, и все время от времени на него поглядывали.

— А что, если пригласить комиссию для приема волшебной палочки не как-нибудь, в рабочем порядке, а торжественно, со значением, например, тридцать первого декабря? — говорила Кира Анатольевна, сама зажигаясь своей идеей. — Покажем, как говорится, товар лицом! Устроим настоящий новогодний бал, с музыкой, танцами, а главное — с демонстрацией нашего нового изобретения в действии?

Совет возбужденно зашевелился. Было видно, что идея понравилась. Особенно одобрительно отнеслись к ней женщины.

— Впечатляюще… и дальновидно! — произнес Сатанеев. Только Киврин ничего не сказал, настороженно глянув на Киру. Он ждал, что за этим последует.

— Значит, нет возражений? — спросила Кира.

— Какие возражения? — удивился Камноедов. — Не может быть возражений!

— Помолчите! — сквозь зубы зашипел на него Сатанеев и сразу включился в разговор: — Предлагаю программу: елка с противопожарными огнями, Дед Мороз из фирмы «Заря», скромное товарищеское застолье и танцы под трансляцию. В фойе — три телевизора в ряд!

Кира поморщилась.

— Необходимо пригласить хороший эстрадный ансамбль.

— А может, самодеятельностью обойдемся? — осторожно спросил Сатанеев.

— Не обойдемся! — твердо сказала Кира. — Ансамбль должен быть! Возьмите кого-нибудь в помощь и приступайте!

— Если не возражаете — Санину Алену Игоревну? — быстро предложил Сатанеев.

— Не возражаю! — кивнула Кира и обратилась к Киврину: — Иван Степанович, а вы что скажете?

— Ансамбль, конечно, хорошо, — откликнулся Киврин. — Но вот комиссия… Под Новый год… Поедут ли?

— Поедут. — Кира улыбнулась. — Этим займетесь вы.

— Что значит — займусь? — Киврин даже привстал.

— Съездите в Москву, поговорите, пригласите, попросите, — мягко, но настойчиво сказала Шемаханская.

— Но у меня… совсем другие планы! — Киврин поднялся во весь рост.

— Я знаю, Иван Степанович, — пристально глядя на него, продолжала Кира. — И все-таки… прошу.

— А нельзя ли мне отказаться? — сдержавшись, спросил Киврин.

Такой поворот событий не застал Шемаханскую врасплох. Она только грустно улыбнулась, слегка наклонив голову.

— Что ж, не хочу настаивать, но если вы откажетесь… я сниму свое предложение. Не скрою, мне очень хотелось, как руководителю… да и как женщине… Балы ведь в нашей жизни случаются не часто…

Она тряхнула головой, села, подвинула к себе бумаги.

— Тогда все это отменяется и мы возвращаемся к нашей повседневности.

В кабинете повисла напряженная тишина. Все смотрели на Киврина. Он, не поднимая глаз, спросил:

— Когда лететь?

— Сегодня, вечерним рейсом, — немедленно ответила Кира.

— Хорошо. — Киврин встал и пошел к выходу.

— Перед отъездом, пожалуйста, загляните ко мне, — провожая глазами его ссутулившуюся спину, попросила Шемаханская.

Он молча кивнул и скрылся за дверью. Шемаханская тихонько вздохнула и обратилась к секретарше:

— Олечка, закажите, пожалуйста, Ивану Степановичу билет, погоду я обеспечу…

В мастерской волшебной древесины Верочка и Катенька льнули к Алене.

— А вы его очень любите?

— Ужасно, Верочка!

— А он красивый?

— Не знаю, девочки… Мне нравится…

— А как его зовут?

Проходивший мимо Камноедов, услышав голос Алены, сбился с рыси и затоптался у полуоткрытой двери, как стреноженный.

— Иван Сергеевич, — сказала Алена, улыбаясь.

— Ой, как Тургенева! — обрадовалась Катенька. — А все-таки, какой он собой?

— Опишите!

— Не могу…

— Он веселый?

— Да!

— Добрый?

— Да!

— Нежный?

— Да, да…

— А еще, еще он какой? — приставали девушки.

— Я не сумею объяснить, — отбивалась Алена. — Лучше спою!

Алена задорно тряхнула головой, взяла гитару, тронула струны и запела веселую песенку о женихе, в которой подтверждается старая истина: любовь слепа, и очень хорошо, что это так, потому что представляете, что было бы, будь она зрячей? Как бы они выглядели, все эти мужчины, если критически на них посмотреть? Верочка и Катенька по ходу песенки задают Алене «каверзные» вопросы, на которые она тут же находит ответы, аккомпанируют ей, выстукивая ритм на остатках волшебного дерева, подтанцовывают, — в общем, веселятся вовсю.

Камноедов постучался в кабинет Сатанеева. Оттуда послышалось «войдите».

— Разрешите, Аполлон Митрофанович, — осторожно начал Камноедов, прикрывая за собой дверь. — Решил вот сообщить вам некоторые… соображения.

— Сообщай, — позволил Сатанеев.

— Я тут подключился… и узнал… Думал, вам сказать нужно…

— Да, да, — поощрил помощника Сатанеев.

— Алена Игоревна как бы замуж собирается…

Алена заглянула в приемную директора и вопросительно глянула на секретаршу.

Из директорского кабинета доносилась музыка.

— Занята. У нее самодеятельность, — сказала Ольга. — И товарищ вот ждет.

В углу на стуле сидел гость с Кавказа, не сводивший с Алены глаз.

— Жду! — подтвердил он. — Очень жду, у меня наряд!

— А у вас что? — спросила Ольга.

Алена быстро подошла к ней и зашептала на ухо. Секретарша расплылась в улыбке.

— Ой, как я за вас рада! Они поцеловались.

— Приходите после обеда, — посоветовала Ольга Алене.

— Я вам заявление оставлю. Как думаете, подпишет?

— Какие могут быть сомнения…

Алена вышла.

— Я тоже пообедаю, — глядя ей вслед, сказал гость. И быстро поднялся.

Ольга усмехнулась.

А в директорском кабинете, прямо перед столом, происходили танцы. Несколько молодых людей и девушек в очень открытых эстрадных костюмах демонстрировали Кире Анатольевне свое искусство. Парни играли и пели, девушки танцевали.

Кира молча и сосредоточенно смотрела на все это, сдвинув брови и строго сложив перед собой руки. Поглощенная зрелищем и оглушенная современными ритмами, она не заметила тихо вошедшего в кабинет Киврина. Осторожно прикрыв дверь, он стал в углу, с удовольствием глядя на молодых корифеев. Парни извлекли последний оглушительный аккорд. Представление кончилось. Исполнители непроизвольно сбились в кучу, ожидая приговора.

Кира сердито вздохнула.

— И это вы хотите продемонстрировать высокой комиссии из центра? Вы что, не понимаете, в какое время живем? Не ренессанс, кажется, на дворе! Нет, это решительно не годится… В таком виде!

— А мне, представьте, понравилось, — неожиданно заявил Киврин, выступая из угла и улыбаясь девушкам. — Весело, легко, грациозно…

Кира вскинула брови.

— Вы здесь? — И, обернувшись к танцорам, махнула рукой, — Исчезните!

Группа молодежи с ропотом растворилась в воздухе. Киврин даже руками развел.

— Ну, зачем же так-то, Кира!

— А затем, чтобы ты глаза не пялил, куда не надо! — Она отвернулась.

— Это что-то новое, — усмехнулся он. — Первая вспышка ревности за семь лет…

— Ты появился неожиданно.

— Прости… Зашел попрощаться.

— Сердишься? — Она вышла из-за стола и приблизилась к нему.

Осторожно покосившись на дверь, взяла за руку.

— Пойми, Ваня, обстоятельства… Но это в последний раз! Иван Степанович покачал головой.

— Сфера услуг, Кира, не имеет конца. Она беспредельна, как Вселенная. И так же вечна, в отличие от нас…

Строгое «директорское» выражение исчезло с лица Киры Анатольевны. Оно стало мягким, нежным и даже, страшно сказать, ласковым.

— Обещаю тебе… Как только ты вернешься — обещаю… Киврин грустно улыбнулся и предостерегающе поднял руку.

— Не надо! Я устал ждать, надеяться, разочаровываться и снова — ждать. Как видишь, волшебники тоже бывают в заколдованном кругу. Пусть все идет своим чередом, без дат, чтобы мне хоть не считать дни.

Кира печально посмотрела на него.

— Трудно ведьму любить?

— Трудно, когда тебя не любят, — возразил он.

— Любят…

И, приподнявшись на цыпочки, Кира Анатольевна неожиданно крепко поцеловала Ивана Степановича. Сделала она это так самозабвенно и решительно, что Киврин даже слегка отпрянул и выпучил глаза, потому-то он и заметил нечто, ускользнувшее от затуманенного искренним порывом внимания Киры Анатольевны.

Дверь в кабинет тихо приоткрылась, и в щель просунулась физиономия Сатанеева. Увидев застывших в поцелуе Киврина и Шемаханскую, он сначала зажмурился, потом отшатнулся. Дверь в кабинет бесшумно закрылась.

— Гм-кхм, — произнес Сатанеев, бессмысленно глядя перед собой.

— Будьте здоровы, — не поднимая головы от бумаг, пожелала ему Ольга, приняв невнятный звук за чихание.

— Что? — повернулся к ней не совсем очнувшийся Сатанеев. — Ах, да! Спасибо… Здоровье здесь нужно железное…

Он вышел, задумчиво поглядывая на директорскую дверь.

Кира и Киврин, улыбаясь, стояли друг против друга.

— Не знаю, успею ли повидать тебя до Нового года в спокойной обстановке. Поэтому… Вот, это для тебя…

Он протянул ей изящный кулон на тонкой цепочке. В центре кулона сверкали миниатюрные часики. Кира сделала протестующее движение.

— Только не это, прошу тебя!

— Но почему? — искренне удивился Киврин.

— У меня дома уже лежит тринадцать подаренных тобой часов. Давай остановимся на этой волшебной цифре.

Киврин растерялся.

— Но я не приготовил другого подарка.

— Знаешь что, привези мне вот это. — Она быстро чиркнула что-то на листе бумажки, протянула ему. Он прочел и неожиданно рассмеялся.

— Нет, на тебя, действительно, сердиться нельзя… Ты все еще дитя, Кира!

Она тонко улыбнулась.

— Я — женщина. Этим сказано все!

Гордо подняв голову, Иван Степанович вышел из кабинета. В приемной он заметил Сатанеева, победоносно улыбнулся ему и вдруг — неожиданно, совершенно по-гусарски подмигнул, приложил к губам палец. Сатанеев вздрогнул, попытался изобразить ответную улыбку, но у него это получилось плохо.

Оказавшись в коридоре, Киврин улыбнулся еще шире.

— Так! — сказал он сам себе. — Сплетня гарантирована! Очень хорошо! Да здравствует сплетня!

В прекрасном настроении, напевая знаменитую арию о клевете, Иван Степанович спускался по лестнице в вестибюль. В некотором отдалении за ним следовал Сатанеев, упорно наблюдая сутулую спину зама по науке. Он мучительно пытался осмыслить увиденное и приспособить для своих целей.

Через стеклянные двери с улицы в вестибюль вошла Алена. Следом тащился разочарованный гость с Кавказа.

— Ах, девушка! Что за девушка. Только «нет» говорит!

— Почему же, — весело возразила Алена. — Один раз я сказала «да».

— Когда? — встрепенулся гость.

— Вы спросили, хорошо ли я слышу…

Гость сразу несколько поотстал. Чтобы окончательно от него избавиться, Алена подошла к одевавшемуся у гардероба Киврину.

— С наступающим, Алена Игоревна, — живо приветствовал девушку Иван Степанович. — Рад видеть вас, особенно с такими сияющими глазами… Что-то здесь нечисто, а? — добавил он лукаво.

— Чисто, чисто, — улыбнулась она. И тихо добавила: — Замуж выхожу.

— Да ну! — Киврин искренне удивился, обрадовался, чуть не уронил уже надетую в один рукав шубу. — От всей души! Примите самые сердечные поздравления.

Он подозрительно покосился на топтавшегося в стороне кавказца.

— Ой, да что вы! — рассмеялась Алена, помогая ему поймать второй рукав. — Он в Москве меня ждет. Сегодня вылетаю.

— Вечерним? — спросил Киврин. Алена кивнула.

— Вы представить себе не можете, как мне сегодня везет, — воскликнул Киврин. — Я тоже лечу этим рейсом!

— Вот здорово! — Алена протянула ему обе руки. — Вы будете на моей свадьбе. Свидетелем с моей стороны!

Киврин осторожно и бережно взял протянутые руки девушки.

— С величайшей радостью принимаю приглашение. — Он неловко поклонился и даже чуть шаркнул ножкой.

Сатанеев, наблюдавший с лестницы эту сцену, до предела вытянул шею, чтобы ничего не пропускать.

— Примите и вы, чтобы, так сказать, не мешкая… — Киврин повесил на шею Алены кулон с часами на цепочке. — Надеюсь, вам понравится. — Он сделал ударение на слове «вам».

Алена даже покраснела от удовольствия.

— Большое спасибо, Иван Степанович! — растроганно проговорила она и, привстав на цыпочки, поцеловала Киврина.

Он ласково погладил ее по голове.

— Жду вас в аэропорту. Надеюсь, не опоздаете?

— Теперь нет! — сияя сказала Алена и посмотрела на часы.

— Так… — сказал сам себе Сатанеев. — Так-так-так! Мне, кажется, тоже наконец повезло…

Алена вошла в кабину лифта, автоматические двери сомкнулись. С неожиданной резвостью Сатанеев несется вверх по ступенькам. Плавно движется лифт, чуть отставая от него. Сатанеев, сопя, наддает и… опережает медленно ползущую кабину. С трудом переводя дыхание, Сатанеев входит в приемную директора, быстро пересекает ее и открывает дверь кабинета. Двери лифта открываются. Алена выходит и направляется к приемной.

— Все делается, Кира Анатольевна, — чуть запыхавшейся скороговоркой докладывает в директорском кабинете Сатанеев, преданно глядя в глаза Шемаханской, — Заявки в Госконцерт уже посланы… но вот… Алена Игоревна улетать собралась. А я ведь в музыке не силен. Могут подсунуть что-нибудь… неподходящее…

Бросив пробный шар, он ждал реакции.

— Когда улетает? Зачем? — Кира нахмурилась. — Вы сказали ей про распоряжение?

— Конечно, конечно, — преданно соврал Сатанеев. — Только она и слышать не хочет…

— Что ж ей так… не терпится? — с нарастающим раздражением спросила Шемаханская.

Сатанеев замялся, всячески изображая тяжкие муки внутренней борьбы.

— Да говорите же! — прикрикнула на него Кира.

— Тут, понимаете ли, такое обстоятельство… Бракосочетание, в общем. Свадьба завтра у нее…

Грозовые морщинки на лбу Шемаханской разгладились.

— Да, это несколько меняет дело, — задумчиво произнесла она.

— …с Кивриным Иваном Степановичем, — осторожно продолжил фразу Сатанеев.

— Что?!

Кира вскочила. Сатанеев тоже немедленно встал, соболезнующе опустив голову.

— Что за вздор вы здесь говорите? — гневно воскликнула Кира. — Как это вам в голову взбрело?!

— И не взбрело бы, но факты, — невозмутимо ответил Сатанеев. — Как говорится, упрямая вещь… И потом что же здесь такого… Он человек видный, свободный… Она тоже… Так что имеет полное право. И в Москве пожениться умно придумали — все-таки в одном институте работают, разговоров меньше будет.

— Господи, чепуха какая-то! — Кира вышла из-за стола и принялась ходить по кабинету. — Да я сама только что Киврина в Москву отправила!

— Вот видите! — тут же подхватил Сатанеев. — Он же мог отказаться, но не стал этого делать. Зачем? Лишнее удобство для него. Вашими руками создано…

Киру передернуло от его слов. Она остановилась у окна спиной к Сатанееву.

— Может, мне уйти? — дипломатично предложил он. — А то вы чего-то расстроены…

— Изложите факты, — бесцветным голосом потребовала она.

— Извольте. Их отношения давно в глаза бросались. Хотя бы сегодня, во время испытаний, ведь это он вас карандашик-то принять убедил. Без него вы бы эту… демократичность ни за что бы не одобрили.

— Дальше. — Кира прижалась лбом к холодному стеклу.

— То, что жениха Иваном зовут, вся лаборатория знает. Она только фамилию скрывала. Что на свадьбу в Москву летит — хоть сейчас убедиться можно — заявление у секретаря, одним рейсом, между прочим…

Кира резко повернулась, рывком открыла дверь и спросила привставшую навстречу Ольгу:

— У вас есть заявление Саниной?

— Да, вот. — Секретарша протянула бумагу. — Кира Анатольевна, можно мне пойти обедать?

— Да, — кивнула Шемаханская, впившись глазами в бумагу. И закрыла дверь.

— Продолжайте! — бросила она Сатанееву, занимая прежнее место у окна.

— Да что там говорить! — воскликнул тот, словно тяготясь взятой на себя ролью. — Только что сам видел, как они в гардеробе целовались и кулон с часиками он ей на шею повесил…

— Врете! — крикнула Кира, резко поворачиваясь к Сатанееву и глядя на него так, что он попятился. — Насчет кулона это вы врете! Не может быть!

— Да за что же вы меня так, Кира Анатольевна! — воззвал не на шутку перетрусивший Сатанеев. — Вызовите Алену Игоревну — сами убедитесь — кулон у нее на… простите… на груди висит!

С перекосившимся лицом Кира бросилась к столу и принялась давить на кнопку селектора, повторяя про себя:

— Пакость… Какая пакость!

— Вы секретаря обедать отпустили, — осторожно напомнил Сатанеев.

Кира бешеными, непонимающими глазами глянула на него.

— Привести!

— Киврин уже ушел! — быстро сказал Сатанеев.

— Санину! — потребовала Кира.

— Слушаюсь! — отрапортовал Сатанеев и опрометью выскочил из кабинета.

В пустой приемной он по-собачьи встряхнулся, пригладил венчик волос вокруг лысины и, крепко вытерев о штаны вспотевшие ладони, отпустил себе комплимент, впрочем, весьма своеобразный:

— Ай, да, Сатанеев! — сказал он. — Ай да, сукин сын!

Алена в нетерпении прогуливалась неподалеку от директорской приемной. Увидев Сатанеева, она облегченно вздохнула.

— Вы все решили с Кирой Анатольевной? Мне можно войти?

Сатанеев тоже облегченно вздохнул, заметив, что девушка не сняла кулон.

— Позволю себе задержать вас на несколько минут.

— Вы знаете, я очень тороплюсь, — попыталась отделаться от него Алена.

— В Москву? — не теряя времени, спросил Сатанеев, — К жениху, надо полагать?

— К жениху, — удивленно подтвердила Алена. — А откуда вы знаете?

— Я знаю и более существенное — то, что мы с вами назначены в комиссию по устройству новогоднего бала, которому Кира Анатольевна придает особое значение.

Алена непонимающе посмотрела на Сатанеева.

— Но я же не могу!

Сатанеев быстро глянул по сторонам и, убедившись, что никого поблизости нет, начал уже другим, менее приторным тоном:

— Как это понимать, Алена Игоревна? Я к вам всей, можно сказать, мужской душой, а вы? Предпочли мне какого-то мальчишку?

Алена, оторопевшая от такого вступления, растерянно заморгала.

— Простите, я вас что-то не пойму, Аполлон Митрофанович…

Но Сатанеев в этот момент способен был слушать только себя.

— Я вам кое-что дарил на праздники… Цветы, например. Вы ничего не говорили! Я имел право, так сказать, думать… надеяться!

Вдруг Алена все поняла и рассмеялась.

— Ах, Аполлон Митрофанович! Шутник вы все-таки…

— Я вовсе не шучу! — возмутился Сатанеев.

— Значит, вы человек с фантазией, — уже строже сказала она. — Я и не подозревала… Вам стихи писать надо. Не пишете стихов?

Сатанеев вновь сменил тон. Он опять был сладок.

— Стихов, к сожалению, не пишу, музыки тоже. Поэтому Кира Анатольевна вас и назначила. Надо включаться, Алена Игоревна. Все равно ведь работать придется.

Алена вспыхнула.

— Это мы еще посмотрим!

И быстро пошла к приемной, дробно стуча каблучками.

— Посмотрим, посмотрим, — усмехнулся ей вслед Сатанеев. — Но какая женщина! Ах, какая женщина!

Посланец Кавказа блуждал по коридорам, рассматривая таблички.

— Девушки, скажите, где кабинет директора? — обратился он к двум молодым особам, остановившимся поболтать в укромном уголке, каких здесь было немало. — Совсем заблудился!

— Первый поворот направо, — ответила одна из девушек.

— Потом второй налево, — прибавила другая. И они вновь занялись беседой.

— Первый — направо, второй — налево, — повторил гость и пошел в указанном направлении.

В пустой приемной он подошел к директорскому кабинету, открыл дверь в маленький тамбур, но, услышав за второй дверью громкие голоса, осторожно попятился.

— Опять занята, — вздохнул он, опускаясь в кресло. — Эх, зачем обедал…

В кабинете атмосфера была уже накалена.

— Почему вы не хотите меня понять? — говорила Алена, упершись кулачками в директорский стол. Щеки ее пылали.

— Это я должна вас понимать? — Кира, сидевшая за столом, даже приподнялась навстречу. — Я?!

— Неужели вы никогда не любили? — продолжала Алена, сверкая глазами.

— Удивительное бесстыдство! — Кира даже руками всплеснула от негодования.

— Бесстыдство? — Алена растерялась на какой-то миг. — Да ведь я замуж выхожу. Понимаете, замуж!

— Почему же так скоропостижно? — ехидно спросила Кира.

— Откуда вы взяли? — парировала Алена. — Мы с Иваном давно все решили!

— С Иваном… — скептически усмехнулась Кира. — Решили, значит, поставить меня перед фактом. Не выйдет!

— Как это — не выйдет?! — Алена сдерживалась из последних сил. — Вы просто… не имеете права!

— Ах, так! — нервно засмеялась Кира. — Теперь вы о правах вспомнили… Имейте в виду — у вас еще обязанности есть!

— Я вовсе не обязана готовить какие-то… концерты!

— Вы обязаны выполнить все мои распоряжения!

— Поймите наконец, меня ведь ждут!

— И на здоровье, подождут… Остынут немного…

Алена стиснула руки, стараясь удержать подступившие слезы.

— Кира Анатольевна, я вас очень прошу… У меня просто нет больше сил… и времени. Посмотрите на часы!

Она протянула на ладони свой кулон к лицу Шемаханской. Та резко отшатнулась.

— Вы что, издеваетесь надо мной?

— Нет, это вы издеваетесь! — не выдержала наконец Алена. — Плевать мне на ваш концерт. Я все равно улечу!

Она быстро пошла к выходу. Кира вскочила.

— Санина, стойте! Я запрещаю!

И загородила Алене дорогу.

— А я полечу! — тихо, но уверенно сказала Алена, не отводя глаз от гневного лица своей директрисы.

— Я вам… выговор объявлю! — тяжело глядя на девушку, пообещала Кира.

— И зря это сделаете… Я все равно улечу!

— Нет, не полетите!

— Полечу!

— Молчать! — негромко и поэтому как-то особенно странно приказала Кира.

В комнате сразу резко потемнело, по углам сгустились сумерки, и там, в этих таинственных сумерках, возникло какое-то движение. Тень Киры со стены вползла на потолок и переломилась.

Сама она неожиданно увеличилась в размерах, угрожающе нависла над Аленой, та стала пятиться, выставив перед собой руки.

— Все равно… полечу… полечу… полечу! — тише, но все также настойчиво продолжала твердить девушка, опускаясь в кресло.

— Никуда ты не полетишь, девчонка! — гневно бросила Кира, страшная и прекрасная в этот момент.

Тьму, сгустившуюся в комнате, вдруг озарила ослепительная молния, воздух потряс громовой удар. Кира распростерла руки над скорчившейся в кресле Аленой и произнесла с мрачной торжественностью:

— Изымаю весну из сердца твоего! Вкладываю туда зиму!

В пустой приемной вспугнутый громовым раскатом представитель Кавказа, вскочив с кресла, непонимающе оглядывался.

— Что такое? — бормотал он, принюхиваясь. — Горим — не горим? — И выглянул в коридор.

Мимо деловито сновали сотрудники. Никто волнения не проявлял. Кавказец на цыпочках подошел к двери в кабинет. Прислушался. Все было тихо…

Мгла медленно рассеивалась. Сдвинув брови, угрюмо глядя перед собой, сидела за столом Кира Анатольевна. В глубоком кресле перед ней Алена с растерянной улыбкой терла пальцами лоб.

— Извините, Кира Анатольевна. У меня голова что-то… — неуверенно произнесла она.

— Ничего, ничего, — все так же мрачно откликнулась директриса.

— Кажется, я погорячилась, да? — неожиданно заискивающе спросила Алена.

Шемаханская отвела глаза.

— Возможно, я тоже погорячилась…

— Честно говоря, — продолжала Алена, ловя директорский взгляд, — я даже не припомню сейчас, с чего все началось… Наверное, чепуха какая-то… с моей стороны…

— Не трудитесь вспоминать, — поморщившись, молвила Шемаханская.

Алена отняла пальцы от лба, постепенно осваиваясь со своим новым состоянием. Лицо ее стало отрешенно-спокойным, вся она как-то выпрямилась, подобралась, сделалась собранной, внимательной и одновременно покорной.

— Позвольте заверить вас, Кира Анатольевна, что я приложу все усилия, чтобы под руководством нашего уважаемого Аполлона Митрофановича и под вашим личным контролем организовать хороший вечер во время приема волшебной палочки. Ведь это может иметь для вас большое, даже особое значение! Я правильно рассуждаю?

— Теперь совершенно правильно, — одобрила Кира.

— Благодарю за доверие! — Алена встала и пошла к двери. Кира тоже поднялась, последовала за ней. У дверей…

<…>[1].

Они вместе вошли в приемную.

— Наверно, каблук подвернулся, — оправдывая неожиданное недомогание, сказала Алена.

— Да, да, — подтвердила Кира. — Это скоро пройдет. Алена вышла. Стоявший за дверью представитель Кавказа сделал шаг и вежливо кашлянул.

— А? — Кира резко обернулась. — Что вы здесь делаете?

— Понимаете, — быстро заговорил представитель. — Мне подписать… секретаря нет… А тут — гром, молния, как в горах! Опять испытания, да?

— Да, да, — нетерпеливо сказала Кира. — Кроме вас тут никого не было?

— Никого! — заверил кавказец. — Совсем никого!

— Где ваш пропуск? Я подпишу…

— Пропуск? — переспросил он разочарованно. И тут же засуетился: — Пропуск, пропуск, где пропуск…

Он извлек кучу бумажек, положил перед Шемаханской на стол. Она взяла ручку.

— Где?

— Что?

— Расписываться где? — уже раздраженно спросила Шемаханская.

— Вот, вот. — Преданно глядя в глаза, он подсунул ей свой наряд.

Кира, не глядя, поставила подпись.

В лаборатории абсолютных неожиданностей стояла напряженная тишина. В углу горько всхлипывала Катенька, беспрестанно оттягивая вниз короткую, выше колен юбочку.

— …Раз и навсегда запомните, Катя, — стальным голосом наставляла девушку Алена Игоревна. — Я не потерплю в своей лаборатории таких вызывающих одеяний. Здесь не мюзик-холл!

Из другого угла на Алену с ужасом смотрела сквозь запотевшие очки ничего не понимающая Верочка.

— А если не хотите, милочка, уважать нашу нравственность, — продолжала Алена. — Что ж… Я никого не удерживаю!

Это было сказано нарочито громко. Сотрудники лаборатории ошеломленно притихли, стараясь не глядеть на начальника. В комнату входят чуть запыхавшиеся, румяные с мороза Ковров и Брыль.

— Все в порядке! — с порога весело докладывает Ковров, — Вот билет. Рейс триста тринадцать, место тринадцать, билет в восемь ноль две.

— И телеграмму послал, — объявляет, подмигивая, Брыль. — Встретит вас адресат, честь по чести. И дай вам бог, как говорится…

Алена холодно окинула взглядом веселых помощников.

— Вас, товарищ Брыль, я не просила ни о какой телеграмме. Напишите на мое имя докладную. Объясните свое отсутствие в рабочее время.

Брыль онемел.

— Ты что, Аля?.. — все еще улыбаясь, спросил Ковров, переводя взгляд с начальницы на плачущую Катеньку.

— Я вам не Аля! — повысила голос руководительница лаборатории. — Будьте добры называть меня по имени-отчеству! Билет сдайте, я никуда не лечу.

— А как же?.. — ничего не понимая, произнес Виктор.

— Вам разве неизвестно, товарищ Ковров, что распоряжением самой Киры Анатольевны Аполлон Митрофанович и я назначены готовить новогодний вечер? И вы оба нам будете помогать.

— Подождите, подождите, — встрепенулся Ковров. — Какой вечер? У нас в мастерской дел еще невпроворот.

Алена возмущенно уставилась на Коврова.

— Виктор Петрович, разве я неясно выразилась? Или вам что-то не ясно, товарищ Брыль?

Брыль молча выразил полную растерянность и покорность.

— А вам, товарищ Ковров, — продолжала Алена, — не мешало бы привести себя в порядок: постричься, надеть нормальный костюм. Хотя бы как у товарища Брыля.

Ковров побагровел, хотел что-то сказать, но в это время отворилась дверь, и в комнату заглянула секретарша Ольга.

— Все в порядке? — ласково обратилась она к Алене. — Подписала?

— А вот это, милочка, вас абсолютно не касается! — отрубила Алена.

И захлопнула дверь перед носом секретарши. Несколько мгновений Ольга стояла в коридоре с открытым ртом. Из столбняка ее вывел подошедший Сатанеев.

— Алена Игоревна у себя? — спросил он.

— У себя, но, кажется, не в себе, — резко ответила Ольга и пошла прочь.

Сатанеев вошел в лабораторию. Алена поднялась ему навстречу. Лицо ее озарилось приветливой улыбкой.

— Очень рада видеть вас, Аполлон Митрофанович! Заходите, садитесь… вот сюда, пожалуйста.

Ковров, Брыль и Верочка переглянулись, совершенно сбитые с толку. В углу всхлипнула Катенька.

— Перестаньте реветь! — зашипела на нее Алена. — Стыдно! Ступайте домой и переоденьтесь! Вечером вы мне понадобитесь. Обе.

Она перевела властный взгляд на Верочку. Катенька опрометью бросилась к двери. Сатанеев проводил ее недоуменным взглядом.

— Не обращайте внимания! — улыбнулась ему Алена. И перешла к главному: — А ведь я к вам собиралась, Аполлон Митрофанович!

— Приятно, приятно слышать! — осторожно улыбнулся Сатанеев.

— Можете радоваться, вам повезло, я никуда не еду!

Это сообщение произвело на Сатанеева большое впечатление.

— Очень рад, — сладко улыбаясь, заблеял он. — Очень, знаете ли… За вас, в первую очередь…

— А за себя? — усмехнулась Алена. — Мне, кажется, суждено встречать Новый год в вашем, дамский угодник, обществе!

— Я буду бесконечно счастлив… сотрудничать с вами, — сказал Сатанеев, показывая ей глазами на присутствующих.

Алена понимающе кивнула.

— Что вы намерены мне поручить?

Ансамбль, Алена Игоревна. И только отличный требуется. Кира Анатольевна строго предупреждала.

— Ковров! — позвала Алена. — Надеюсь, вы следите за нашей мыслью?

— Конечно, слежу, — мрачно сказал Виктор. — Я за всем слежу…

Алена внимательно посмотрела на него, словно предостерегая от дальнейших высказываний, и приказала:

— Так вот. Завтра утром доложите ваши соображения по поводу ансамбля.

— Да что же я доложить смогу! — в отчаянии воскликнул Ковров. — Откуда у меня за ночь ансамбль возьмется!

Алена гневно отвернулась от Коврова и обратилась к Сатанееву:

— И это говорится не только мне, но и заместителю директора! Да еще где? В лаборатории абсолютных неожиданностей! — Она снова обратила лицо к Коврову. — Вы магистр или не магистр? Надеюсь, вы все поняли, Ковров?

— Ну, магистр, — набычась, признался Ковров.

— Без «ну», пожалуйста!

— Хорошо, магистр. Без «ну» и без НУИНУ тоже, — дерзко заявил Виктор.

— А вот тут вы, молодой человек, заблуждаетесь, — мягко, но решительно врезался в разговор Сатанеев. — Только в нашем штатном расписании числятся чародеи, так что без НУИНУ вы так… отдельная личность, не более. Простите, Алена Игоревна…

— Очень верное и своевременное замечание! — подхватила Алена. — Надеюсь, вы все поняли, Ковров?

Виктор смерил Сатанеева ненавидящим взглядом, потом внимательно посмотрел на Алену. Она сидела в кресле прямая, властная, совершенно непохожая на ту Алену Санину, которую он знал со студенческой скамьи.

— Кажется, понял, — превозмогая себя, сказал он.

— Мы поняли, поняли, — пролепетал Брыль, выглядывая из-под локтя Коврова и незаметно подталкивая его к выходу. — Можно идти?

— Идите и работайте! — величественно кивнула Алена. Брыль и Ковров вышли. Сатанеев осторожно приблизился к Алене.

— Очаровательница! Не надо волноваться! Ваше самочувствие — для меня главное…

Он попытался завладеть ее рукой, но Алена убрала руку. На этот раз она повела глазами в сторону сотрудников. Сатанеев встал. Провожая его до двери, Алена шепнула:

— Вы сегодня приглашали меня обедать. Позвольте компенсировать мой отказ приглашением на ужин. Прошу ко мне, в восемь.

У Сатанеева, что называется, «в зобу дыханье сперло». Он смог только молитвенно сложить руки и несколько раз быстро кивнуть.

— Я о вашей Саниной теперь слышать не желаю! — заявила Ольга.

И сурово посмотрела на стоявших перед нею Коврова и Брыля.

— Нам бы только узнать, что там произошло. — Ковров кивнул на закрытую директорскую дверь.

— Головокружение от успехов у нее произошло, вот и все! — собирая со стола бумаги, отрезала обозленная секретарша.

— Не похоже, Олечка, не похоже! — тихонько сказал Брыль, помогая Ольге. — Уж очень она изменилась, наша Алена Игоревна. И как-то сразу… Тут дело серьезное.

— Наверняка Сатанеев кашу заварил, — буркнул Ковров. Ольга призадумалась. Ковров и Брыль с надеждой смотрели на нее.

— А что? Вполне возможно. — Секретарша отложила бумаги. — Он сегодня целый день из кабинета не вылазит. И сейчас там сидит.

— Может, о ней говорят? — осторожно предположил Брыль.

— Оль, включи селектор, послушай! — сразу попросил бесхитростный Ковров, прежде чем Брыль успел наступить ему на ногу.

— Да что вы, ребята, как можно! — испугалась секретарша. — Вдруг у них разговор секретный!

— Конечно, нельзя, — сразу согласился Брыль, тесня Коврова к выходу. — Это он так, не подумавши, ляпнул.

— Я — ляпнул?! — возмутился было Ковров, но Брыль так выразительно глянул на него, что он притих, подчиняясь.

— Ничего, со всеми случается, — почему-то глядя на секретаршу, успокаивал друга Брыль. — Пошли, пошли. Тебе говорят!

Ольга подождала, когда за ними закрылась дверь. После этого она осторожно взяла трубку селектора и нажала сразу на две кнопки. В трубке послышались негромкие голоса.

— Я всегда восхищался вашим даром уговаривать людей, — почти искренне говорил Сатанеев.

— Тут уговорами не обошлось, — глухо сказала Кира.

— Власть применили?

— Силу.

— Неужто… — притворно испугался Сатанеев.

— Пришлось.

— Понимаю. — Он сочувственно закивал.

Кира обернулась.

— А раз понимаете — действуйте! — не скрывая своего отношения, резко произнесла она. — И помните — им нельзя встречаться. Если вдруг до наступления Нового года она его поцелует…

— Что же ты, Витя, неловкий такой? — упрекал Коврова Брыль в коридоре. — Разве может женщина открыть секрет сразу двум мужчинам?

— Хм, пожалуй, — усмехнулся Ковров и сверху вниз взглянул на открывшегося ему по-новому Брыля. — А ты, оказывается, знаток, Фома. Можно сказать, людовед.[2].

— Это ты у нас в магических сферах витаешь, — парировал Брыль. — А мне, грешному, по земле приходится… То мышкой, то зайчиком, а то и котиком ласковым прикинусь. Тоже свое волшебство, житейское…

Из-за поворота пустого коридора неожиданно вышел представитель Кавказа и с радостным возгласом бросился к ним.

— Товарищи, дорогие, помогите выход найти! Совсем заблудился! Шесть часов — сразу все исчезли. По волшебству, да? Спросить не у кого.

— По волшебству, — кивнул Ковров и обратился к Брылю: — Начерти ему план. Бумага есть?

Брыль достал из кармана мятый листок и сунул его в руки Коврова.

— Черти сам, некогда мне. — Он указал глазами на вышедшего Сатанеева.

— Думаешь, уже знает? — с уважением глядя на техника-исполнителя, спросил Виктор.

— Уверен. — Брыль мягко скользнул в неплотно прикрытую Сатанеевым дверь.

Ковров принялся чертить на листке, положив его на портфель, услужливо подставленный гостем. Тот напевал что-то веселое и то и дело поглядывал на часы.

— Торопитесь? — сквозь зубы спросил Ковров.

— Очень! — сразу откликнулся представитель Кавказа, которого распирало желание поделиться с кем-нибудь своими радостями. — Завтра дома буду! Наряд подписал! — Он выхватил из кармана мятую бумагу с печатями и помахал ею перед носом Коврова. — Думал, до Нового года просижу. Даже в кресле заснул. Вдруг — гром, озоном пахнет! Девушка вышла, директор вышла…

— Где вы слышали гром? — перебил его насторожившийся Ковров.

Кавказец кивнул на приемную.

— Там, за дверью. И молния сверкнула. Замечательный у вас институт, коридоров только многовато.

Он схватил исчерченную бумажку.

— Спасибо вам, спасибо! — И пошел, почти побежал по коридору.

Из приемной выскочил Брыль, прислонился к стене рядом с Ковровым.

— Заколдована…

— Знаю. Кем?

— Самой. Расколдуется, только если жениха до Нового года поцелует…

— За что ее?

— Неясно. Вроде Сатанеев накрутил: работника ценного теряем. А сам Алене проходу не дает.

Ковров свирепо выпятил челюсть.

— В прах обращу! В грязь, в слякоть!

Брыль безнадежно махнул рукой.

— Всплывет…

— Да, пожалуй, — неожиданно легко согласился Ковров. — А Кира-то? Умница, талант, разобраться не смогла…

— Что — Кира! — Брыль пожал плечами. — Тоже ведь женщина…

— Ладно, — решительно сказал Ковров. — Причитания отменяются. Будем действовать.

— Как действовать? — уныло возразил Брыль. — Ты Киру не переубедишь. Киврин бы мог, но он уехал…

— Жениху телеграмму дать надо, чтобы немедленно приезжал. Где адрес?

— Адрес… Адрес — Брыль принялся хлопать себя по карманам. — Слушай, я бумажку с адресом тебе отдал. Ты на ней план чертил.

Не сговариваясь, оба рванули по коридору в ту сторону, куда ушел гость.

Весело напевая и поминутно сверяясь с планом, представитель Кавказа уверенно шел по пустым переходам. Вдруг сзади послышался нарастающий топот, отдаленный крик: «Стой!» Вдали замаячили два силуэта, несущиеся что есть мочи.

— Стой! — донеслось уже явственнее.

— Что? — растерянно спросил набегающих гость.

— Отдай бумажку!

Представитель Кавказа слегка заметался и ускорил шаги.

— Ой, ой, ой! — пробормотал он, оглядываясь. — Зачем трепался! Наряд отнимут!

И перешел на рысь.

— Стой, тебе говорят! — срывающимся дискантом потребовал Брыль, с трудом поспевая за длинноногим Ковровым.

Фигура впереди поддала и скрылась за поворотом. Ковров на бегу по-разбойничьи свистнул. Представитель Кавказа понесся вовсю. Сзади его преследовал топот и неразборчивые крики.

— Обходи справа! — скомандовал Брылю Ковров. — Сейчас возьмем!

Кавказец выскочил из-за поворота и замер: впереди, расставив руки, набегала приземистая фигура. Гость метнулся назад, но тут его уже ждал Ковров. Преследуемый обмяк, прислонился к стенке и прикрылся помятым нарядом.

— Все, все, все! — быстро заговорил он. — Все объясню, где надо! Только без рук. Давайте действовать официально!

— Вот она! — воскликнул Брыль, поднимая с пола мятую бумажку с адресом и планом.

Не обращая больше внимания на представителя Кавказа, оба понеслись в обратную сторону. Их топот и голоса растворились в глубокой тишине пустых коридоров. Гость с изумлением посмотрел им вслед, потом перевел взгляд на помятый наряд в своей руке.

— Что, опять повезло? — изумленно спросил сам себя и огляделся.

Он стоял на пересечении двух тускло освещенных, казавшихся бесконечными коридоров. Крутом были только запертые двери и глухие, без окон, белые стены.

В кабинете Шемаханской большие напольные часы гулко пробили половину восьмого. Кира Анатольевна подняла голову от стола, за которым, видимо, долго сидела в одной и той же позе, встала и прошла через весь кабинет в угол, где только что стоял телевизор. Теперь телевизора нет. Вместо него стоит большое круглое зеркало — впрочем, не стоит, а как-то странно висит — ни на чем. Кира Анатольевна останавливается перед зеркалом, вглядывается в свое отражение.

— Вопрос первый, — говорит она. — Правильно ли я поступаю с Аленой?

Отражение отрицательно качает головой и грустно улыбается.

— Она сама виновата! — восклицает Кира. — Нельзя прощать вероломство! — Кира отворачивается. — Кроме того, Иван Петрович… тоже должен понять и почувствовать свое заблуждение… или наваждение, не знаю уж, что тут ближе к истине.

— Тобой владеет гнев, — тихо говорит женщина в зеркале. — Ты несправедлива.

— На моем месте каждая поступила бы так же! — запальчиво возражает Кира.

— Ты — не каждая и должна быть осторожной, — произносит отражение.

— Почему я все время должна жертвовать собой? Отражение укоризненно качает головой.

— Другими жертвовать легче…

— Хорошо, покажи мне… ее, — просит Кира.

Отражение исчезает. Вместо него в зеркале появляется Алена. Она открывает дверь своей квартиры Сатанееву. Он, противно жмурясь, припадает к ее руке, одновременно протягивая букет цветов. Кира делает брезгливый жест рукой. Сатанеев и Алена пропадают из зеркала.

— Теперь… его, — требует Кира.

В зеркале появляется Киврин. Он стоит возле трапа самолета и, поглядывая на часы, напряженно ищет кого-то в толпе.

— Убрать! — резко говорит Кира. — И пусть все остается, как есть!

Просто и неприветливо обставленная комнатка в однокомнатной квартире. За столом, покрытым белоснежной скатертью, сидят Сатанеев и Алена. У девушки вид слегка томный, но глаза смотрят зорко, выжидательно.

— Как видите, Аполлон Митрофанович, — говорит она, — живу я просто, незамысловато. Ничего, кроме самого необходимого, у меня нет.

— Такой бриллиант, как вы, — пылко произносит Сатанеев, — достоин самой лучшей оправы!

— Вы полагаете? — Алена кокетливо склонила голову набок.

— Несомненно! И я мечтал бы всю жизнь создавать для вас эту… оправу. Ну, если позволите.

Алена залилась русалочьим смехом.

— Старый шалун! Нет, серьезно, как-то грустно становится, если представить себе, что всю жизнь придется прожить в этой… обстановке.

— Очаровательница! — блеет Сатанеев. — Вам стоит только пожелать.

Он хватает ее руку и хочет поцеловать, но она вырывается и звонко шлепает его ладонью по лысине.

— Не спешите! Как вы не понимаете, что компрометируете меня! Девочки! — кричит она весело. — Как там наш кофе?

— Сию минуту, Алена Игоревна! — доносится из кухни голосок Верочки.

— Но меня удручает не только это, Аполлон Митрофанович, — продолжает Алена.

— Я весь внимание! — с энтузиазмом откликнулся Сатанеев.

— Мне вдруг надоела моя лаборатория. Знаете, сфера услуг… это все-таки что-то… непрестижное, правда?

— Н-да… Бездуховное, я бы сказал. Будем думать.

— Но есть еще и во-вторых, — хитренько взглянув на Сатанеева, прибавила Алена. — Мне осточертел весь этот Китежград.

Сатанеев несколько померк.

— С этим, доложу я вам, потруднее будет…

— Думайте, Аполлон Митрофанович, думайте, — становясь серьезной, призвала Алена. — Даром в нашем мире ничего не дается… даже дуракам… Я не о вас, конечно.

Сатанеев все-таки обиделся.

— Чего уж проще! — раздраженно сказал он. — Поезжайте к своему жениху — вот вам и Москва!

— К какому жениху? — искренне удивилась Алена. — У меня нет жениха ни в Москве, ни… пока… в Китежграде.

В дверях, с дымящимся кофейником на подносе, застыла Верочка. За ней, с корзинкой, полной печенья, стояла Катенька. При последних словах Алены на их лицах появилось выражение ужаса.

— Несите, несите, милочки! — повернулась к ним Алена. — Что же вы встали?

Девушки робко приблизились к столу.

Иван Пухов с помощью Антона и Павла снимает с машины мебель и тащит в подъезд нового дома. Напрягаться им особенно не приходится — мебели прискорбно мало. Одновременно они напевают веселую песенку, которая складывается из отдельных реплик, шуток и полунамеков, а музыка рождается, как говорится, прямо на ходу — из звуков улицы, гулких ударов хлопающей двери парадного, шагов, в общем, всего, что в обыденности мы называем шумом. Особенно отличается Антон — ударник в этой сложившейся группе музыкантов «для себя». Из легкой тумбочки он извлекает лихую барабанную дробь, кухонный стол служит для него чем-то вроде ксилофона.

Потом в маленькой однокомнатной квартире, похожей на квартиру Алены, друзья расставляют мебель, передвигая все предметы по несколько раз с места на место. И звучит веселая песенка молодых холостяков, в которой говорится, что мужчине в наше время тоже приходится собирать приданое, и неизвестно, по какому обряду сейчас женятся: то ли жених обязан встречать невесту «калымом». Все перепуталось: женщины надели мужскую одежду, мужчины бегают по магазинам, пока жены «пропадают на работе». Но самое главное — женщины часто оказываются умнее мужчин — непонятно, как им это удается! Трудно стало с современными женщинами, очень трудно. Так что, пока не поздно, думай, холостяк!

Иван ставит на стол пустую молочную бутылку, втыкает в горлышко скромный букет цветов и, прислонив к импровизированной вазе фотографию Алены, удовлетворенно оглядывается.

— Все! — говорит он. — Поехали встречать.

— Куда так рано? — удивляется Антон. — Самолет через три часа прилетит.

— Лучше заранее быть, — объясняет Иван. — Она ждать не любит.

— Видал? — смеется Павел. — Еще не обженился, а уже под каблуком.

В дверь позвонили. Иван вышел открывать. В коридор ввалился заиндевевший Борис, заполнив собой сразу все пространство.

— Прости, опоздал. Все по ее милости! — Он вытащил из-за спины худющую девчонку, смешную, конопатую, с горящими любопытством глазами.

— Нина! — представилась девчонка.

— Сестра? — улыбнулся Иван.

— Понимаешь, пристала как банный лист — покажи ей ведьминого жениха! — улыбнулся, раздеваясь, Борис.

— Как не стыдно, Борька! — зашипела девчонка, исподтишка лягнув брата ногой.

Она вошла в комнату.

— Ой! — воскликнула Нина, увидав фотографию Алены, — Это она?

Иван кивнул.

— Какая красивая! — восхитилась Нина, быстро глянула на Ивана и прибавила: — Вы тоже ничего… Но она лучше.

Все улыбнулись, а Борис посоветовал:

— Прикуси язык!

Нинка хотела тут же что-то возразить, но в дверь опять позвонили.

— Телеграмма! — мрачно сообщил занесенный снегом человек, подавая бланк «молнии». На бланке значилось: «АЛЕНА ПРИЕХАТЬ НЕ МОЖЕТ ЗАКОЛДОВАНА СРОЧНО ПРИЕЗЖАЙТЕ ВЫРУЧАТЬ ПОЕЗДОМ № 13 ДРУЗЬЯ АЛЕНЫ».

Павел, Антон и Борис, читавшие телеграмму через плечо Ивана, растерянно переглянулись.

— Что же это…

Нина присела на корточки, тоже прочла текст и ахнула. От ее «аха» все заговорили.

— Постой, тут разобраться надо. — Рассудительный Павел взял телеграмму и принялся ее изучать.

— Чушь. Бред. Такого не бывает! — уверенно заявил Антон, не веривший ни во что, чего нельзя потрогать руками.

— Просто розыгрыш! — успокоил Борис. Однако это не возымело действия.

— Куда ж теперь? — бормотал Иван, разглядывая сразу две телеграммы: одну с извещением о вылете, другую — только что полученную.

— Конечно — в аэропорт! — решительно предложил Павел.

— Правильно! — обрадовался Антон. — А «друзей» этих мы потом разыщем.

— Поговорим как следует, — пообещал Борис, демонстрируя увесистый кулак.

Третий раз за вечер прозвучал дверной звонок. На лестничной площадке стоял парень в фирменной фуражке таксиста.

— Машина у подъезда. Спускайтесь скорее, а то опоздаете.

— Куда? — в один голос спросили все, стоявшие в коридоре.

— Как это — куда? — удивился таксист. — На поезд! Сорок минут до отхода…

Комната Алены. Сатанеева уже нет. На столе чашка с недопитым кофе, наполовину опустевшая корзинка с печеньем. Верочка и Катенька, потупившись, сидят за столом, Алена стоит перед зеркалом и рассматривает себя.

— По-моему, было очень мило. Вы не находите, девочки? — рассеянно произносит она.

— Да, Алена Игоревна, — не поднимая глаз, откликаются они. Алена садится перед зеркалом и распускает волосы.

— Ну, ладно, — говорит она. — Держитесь за меня, девочки, не пожалеете… Катя, душечка, убери со стола. А ты, Верочка, причеши меня на ночь… Ох, как я устала!

Лихо развернувшись, такси подкатило к зданию вокзала. Четверо друзей и Нина выбрались из машины и побежали по ступенькам.

— А вдруг билетов нет? — с ужасом предположил Иван.

— Как-нибудь посадим, — неуверенно пообещал Борис.

— Говорили тебе — не связывайся с ведьмами! — напомнил Павел.

В огромном вестибюле вокзала их встретило громогласное объявление:

— Пассажира Пухова и его товарищей, отъезжающих в Китежград, просим срочно подойти к четвертому окну, — сказал неожиданно разборчивый женский голос.

Иван опрометью бросился в указанном направлении. Антон, Борис и Павел переглянулись.

— Вот это фирма! — восторженно сказал Антон. — Действуют друзья Алены Саниной.

— Да, действительно — чародеи необыкновенных услуг! — усмехнулся Павел. — Билеты под Новый год!

— Подожди, подожди! — спохватился Борис — Они вроде и нас приглашают…

— А ведь верно. — Антон посмотрел на товарищей, — Не стоило бы Ваньку одного на такое дело пускать…

— Едем! — решительно заключил Павел.

Они заторопились к кассе. Нина печально посмотрела вслед. Иван пробивался сквозь толпу. Очередь шумела:

— Не пускать его!

— Куда лезешь?

— Объявление слышали? — огрызнулся Иван. — Пухов я. Меня вызывали.

— Пухов! Тоже мне фамилия! — оттирая Ивана, возмущался здоровенный дядя. — Становись в хвост.

— Немедленно пропустите товарища Пухова! — послышался строгий голос из кассы.

Очередь обмякла и попятилась, открывая Ивану дорогу. Кассирша встретила его ласковой улыбкой.

— Что же вы… задерживаетесь? Мы вас ждем. Вот вам четыре билета, до самого Китежграда, с постельками…

— Четыре? — удивленно переспросил Иван и обернулся: на плечо его легла чья-то рука.

— Бери! — сказал Борис — Мы с тобой. Иван протянул в окошко деньги.

— Тут не хватает немножко, — все с той же ласковой улыбкой сообщила кассирша.

— Подожди! — засуетился Борис и крикнул: — Нина! — Потом объяснил Ивану: — У нее есть. Она тебе на подарок собрала.

Нинка выросла, словно из-под земли. Пользуясь тем, что Иван благодарно пожимал руки, она тоненьким голоском попросила:

— Тетенька, дайте пять билетов, пожалуйста. Только один в другом вагоне.

— Пять? — нахмурилась кассирша, но тут же закивала: — Хорошо. Пусть будет пять…

И протянула девочке посадочные бланки.

Комната Алены освещена мягким, неярким светом ночника. Алена спит, лицо ее во сне безмятежно. Верочка и Катенька, сняв туфли, прибирают со стола и о чем-то перешептываются. Вдруг Алена забормотала что-то во сне, перевернулась на спину. Девушки замерли, прислушались.

— Ванечка, дорогой, — шепчет Алена. — Как я соскучилась. Нет, нет, я приеду… обязательно…

— Ой, Катя! — всплеснула руками Верочка. — Во сне-то она любит!

Девушки склонились над Аленой, прислушались, но ничего, кроме ровного дыхания спящей, слышно не было.

На вокзальных часах стрелка приближалась к десяти. По заснеженному перрону, лавируя между пассажирами и автокарами, бежит Иван со своей компанией.

— Нинка, марш домой! — на ходу крикнул сестренке Борис.

— Боренька, только до вагона, — с небывалой покорностью попросила Нина.

— Вот он, тринадцатый! — объявил Иван.

У вагона их поджидала чуть ли не вся поездная бригада. Начальник поезда с моржовыми усами и физиономией, тоже напоминающей кого-то из морских млекопитающих, сделал шаг навстречу.

— Товарищ Пухов, если не ошибаюсь? — сиплым капитанским голоском осведомился он.

— А откуда вы знаете? — опешил Иван.

— Как же, ждем, беспокоимся даже… Предупреждены и наслышаны! Прошу!

Он взял билеты из рук Ивана, передал их проводнице и вежливо подсадил его в вагон под локоть.

— Волшебные услуги продолжаются! — шепнул Антону Павел, следуя за Иваном. Последним поднялся Борис.

— Как только тронемся, вам чайку горячего принесут, для сугрева подадут! — пророкотал им вслед начальник поезда и строго прибавил, обращаясь к проводнице: — С вафлями!

Та кивнула.

— Иди домой, — еще раз строго приказал из тамбура Борис, обращаясь к сестренке, оставшейся на перроне.

Нина помахала рукой вдоль состава.

В мастерскую волшебной древесины, держась за голову и постанывая, вошел Ковров. Брови его удивленно вздернулись. На верстаке, свернувшись калачиком, спал Брыль. Виктор грубо потряс его. Брыль сел и уставился на друга еще не совсем осмысленным взглядом.

— А?

Ковров наклонился, понюхал его.

— Не-е! — замотал головой Фома. — Ни капли. Тебя ждал. Удалось?

— Едут! — однословно ответил Ковров и опять взялся за голову.

— Сейчас, сейчас — Брыль засуетился, принялся массировать виски Коврову. — Сейчас мы тебе облегчение сделаем. Слушай, а почему ты сказал «едут»?

— С ним целая компания, — сквозь зубы процедил Ковров. — Заодно мы, кажется, проблему ансамбля решили.

— Музыканты? — обрадовался Брыль.

— Вроде того. Завтра Сатанееву доложим.

— Молодец ты, Витя! Трудно было?

— Друзья у него недоверчивые оказались, — вздохнул Ковров. — Пока внушил им — чуть не помер.

— Да, народ сейчас тяжелый пошел, — сочувственно закивал Брыль, — Внушению плохо поддаются.

— Все, полегчало, — сказал Ковров, отстраняя руки Брыля. — Надо бы с этим… Иваном по душам поговорить. А то без информации да с перепугу он много дров наломать может.

— Когда ж теперь говорить, — пригорюнился Брыль.

— А сейчас самое время, — усмехнулся Ковров, пристально глядя на собеседника.

Брыль поежился от его взгляда.

— Ты чего это, Витенька, так на меня смотришь? — недоверчиво спросил он.

— Соображаю, прикидываю…

— Знаешь, я, пожалуй, домой пойду, — скоренько засобирался Брыль.

— Чуть погодя, — остановил его Ковров. — Вот поговоришь с Иваном — и баиньки.

— Сам поговоришь! — взвизгнул Брыль, порываясь к двери. — Ты чародей, ты больше получаешь!

— Кто сколько получает, одна бухгалтерия знает, — смеясь, ответил Ковров, удерживая за плечи рвущегося Брыля. — У меня болит голова. А в разговоре этом волшебство нужно… житейское. Чтоб и котиком, и зайчиком… Главное, парня успокоить, ты это сумеешь. Понял? Так что приготовься, сейчас в купе очутишься.

— Ты что, с ума сошел? — по-заячьи заверещал Брыль. — Меня ж за вора вагонного примут. Арестуют! Побьют!

— Не боись… Вагонный! — гулко хлопнув по спине Брыля, засмеялся Ковров. — Я все устрою!

Мастерская озарилась жутковатым сиреневым светом. От дружеского хлопка Брыль как-то сразу сжался, затих и начал стремительно уменьшаться в размерах…

Поезд стремительно мчался сквозь зимнюю ночь. Иван сидел в купе на разостланной постели и думал, облокотившись о столик и подперев кулаком щеку. У локтя его тихо дребезжали четыре пустых стакана в подстаканниках. Товарищи уже спали. Ритмично тараторили колеса. Неожиданно послышался мягкий стук. Иван повернул голову.

В проходе между полками лежал тощий рюкзак, который он прихватил с собой. Иван поднял глаза кверху и застыл с открытым ртом. На краю багажной ниши, свесив ножки на дверь, сидел маленький человечек, весь покрытый серым пухом.

— Простите, — сказал человечек скрипучим голоском. — Я нечаянно уронил. — И он показал крошечной рукой на рюкзак.

Иван опустил взгляд на пол и снова уставился наверх.

— Э-э-э… — произнес он с трудом. — А вы, собственно, кто такой?

— Я вагонный…

— Кто-кто?

— Ну, как бы вам сказать это… Про домовых слыхали?

— Да.

— Про леших там, про водяных? Иван кивнул.

— Вот. А я — вагонный. Временно… По специальной надобности.

Слова о «специальной надобности» почему-то совсем доконали и так перетрусившего Ивана.

— Вот я сейчас разбужу ребят, тогда узнаем, какая у вас надобность.

Человечек усмехнулся, но, впрочем, на всякий случай подобрал ноги.

— Не получится. Они будут спать теперь, пока я не уйду. Только тогда… возможно.

Вагонный начал ерзать на краю ниши и спрыгнул вниз. Но упал не сразу — сначала как бы повис в воздухе, смешно растопырив маленькие руки и ноги.

— Вот и все! — удовлетворенно сказал он запыхавшимся голоском. — Позвольте присесть?

— Конечно! — поспешно ответил Иван, отодвигаясь на всякий случай к окну.

— Я к вам по делу, — начал Вагонный, удобно устраиваясь. — Вы ведь точно Пухов Иван Сергеевич?

Иван облизнул губы и молча кивнул головой.

— Ну так вот, — продолжал Вагонный. — Вашу знакомую Алену Игоревну крепко заколдовали. Весну, то есть любовь и все такое прочее, из сердца ее вынули, а зиму вставили! — Он вздохнул. — Вот такие дела. — И посмотрел на Ивана.

— Вы что это, серьезно, что ли?

— Вполне. Теперь по порядку… Поскольку Алена Игоревна заколдована, сами понимаете, узнать вас она никак не может… потому что знакомство ваше только с любовью было связано. Так?

— Так.

— Вот. А в остальном она все понимает, оценивает… Только не как раньше, а иначе… Почти наоборот. Так что вы уж с ней поосторожней, пожалуйста…

— Что же мне делать? — с отчаянием спросил Иван. — Ведь я люблю ее!

— Понимаю, что любите! — охотно согласился Вагонный. — Это и хорошо! Потому что вот такой отыскался зигзаг волшебный: если она вас до новогодней полночи поцелует, так сразу и расколдуется.

— Как же она меня поцелует, если узнать не сможет?

— В том-то и вопрос! Но первым делом, Иван Сергеевич, надо вам в Институт под каким-нибудь видом проникнуть.

— Под каким же? — с надеждой спрашивает Иван.

— Вы ведь все музыканты, правильно?

— В некотором роде, — осторожно подтверждает Иван.

— Вот и прекрасно! — обрадовался Вагонный. — Мы вас ансамблем представим! Годится?

— Да, но ведь мы без инструментов…

Вагонный хлопнул себя ладошкой по лбу.

— Эх, незадача! Недосмотрели… Ладно, приедем, тогда и дорешим задачку. А теперь должен я вас оставить. Ложитесь-ка спать, Иван Сергеевич, сил набирайтесь, пригодится.

— Да какой там сон, помилуйте! — воскликнул Иван.

— Ай, ай, ай! — укоризненно покачал головой Вагонный. — Вы ведь мужчина! Вас любила сама Алена Игоревна! А вы сразу раскисли… Смотреть неловко.

Иван исподлобья взглянул на Вагонного, и ему в самом деле стало неловко за свою слабость. Он подобрался, выпрямился.

— Вам действительно нужен сон, — сказал Вагонный и пристально посмотрел на Ивана.

Тот вдруг широко, с прискуливанием зевнул.

— Спите! — свистящим шепотом произнес Вагонный. — И запомните: ничему там не удивляйтесь и не делайте ничего серьезного самостоятельно, не посоветовавшись с Виктором Петровичем Ковровым или Фомой Остаповичем Брылем… особенно.

Иван повалился набок, закрыл глаза и начал засыпать, бормоча:

— Да, да… Не удивляться… Понимаю…

Вагонный посмотрел на него, улыбнулся и тихо запел колыбельную, мелодия которой временами сливалась с воем ветра за окном да перестуком колес. В песенке поется о том, что где-то, на глухой лесной тропинке вот-вот встретятся два года — Новый и Старый. Они пожмут друг другу руки и разойдутся навсегда — один в прошлое, другой в будущее. И каждый что-то понесет с собой, один — обретаемое, другой — утраченное. Как угадать, в каком мешке твои надежды?..

Крепко спит Иван под колыбельную Вагонного. Мчится поезд сквозь снежную мглу… Спит Алена в своей постели. Спит на верстаке Виктор Ковров, подложив кулак под голову, и во сне его лицо все еще хранит хмурое выражение. Пошатываясь меж глухих белых стен с запертыми дверями, бредет по коридору гость с Кавказа.

Звучит песенка Вагонного. А на часах НУИНУ, выполненных в старинном стиле, с фигурками витязей по сторонам квадратного циферблата, стрелки показывают 12. И возникает новая дата — 30 декабря.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ СЕРИИ.

Раннее утро. Заснеженный лес. Издали слышится гудок электровоза. Мчится поезд сквозь утренний зимний бор. В купе, где спят четверо друзей, заглядывает проводница:

— Просыпайтесь, пожалуйста! Скоро Китежград, остановка по требованию.

Иван вскакивает первым, оглядывает купе, медленно пробуждающихся друзей.

— Значит, все это не сон? — бормочет он разочарованно. — Значит, действительно… — И поворачивается к окну.

Яркий зимний пейзаж, проносящийся мимо, сливается в сплошное цветовое мелькание. Вступает музыка. На фоне проносящихся цветных пятен возникает название фильма:

ЧАРОДЕИ.

Вторая серия.

Продрогшая со сна четверка во главе с Иваном теснится у двери в тамбуре.

— Мы теперь ансамбль, понятно? — наставляет друзей Иван.

— Более понятливых на свете нет, Ваня, — успокаивает Андрей.

— Кем надо, тем и будем, — прибавляет Борис — Хоть балетной труппой.

Лязгнув буферами, поезд останавливается.

— Хватит трепаться, приехали, — говорит Иван.

— Они? — с неодобрением осматривая кучку людей на другом конце заснеженной платформы, осведомился Камноедов.

— Они самые, — подтвердил Фома Брыль.

— Непредставительные какие-то, — поморщился Камноедов. — Хлипкие…

— Так ведь музыканты, а не… грузчики, — ехидно напомнил Брыль. — По моде одеты, не в тулупах…

Он посмотрел на упакованного в огромный зипун Камноедова.

— А ведут себя тоже… по моде? — спросил Камноедов, указывая на группу приезжих, которые почему-то повернулись к встречающим спиной.

Перед Иваном, Борисом, Антоном и Павлом стояла Нина.

— Доброе утро, Боря! — сказала спокойно она. — Доброе утро, товарищи!

Борис открыл рот от изумления. Антон, глядя на него, засмеялся. Иван растерянно посмотрел вслед уходящему поезду, и только всегда невозмутимый Павел наблюдал эту сцену спокойно.

— Первым же поездом поедешь обратно, — начал было Борис — Чтобы духу твоего…

Прозвучавший с другого конца платформы начальственный голос перебил его:

— Товарищи ансамбль! — требовательно произнес Камноедов. — Что там у вас? Мы ведь ждем!

Друзья разом обернулись к встречающим. Нина резво выскочила вперед:

— А мы готовы! Здравствуйте!

Брыль и Ковров недоумевающе переглянулись.

— Здравствуйте, — уставясь на девочку, отозвался Камноедов. — Вы кто?

— Я? — Нина обвела всех удивленным взглядом. — Как, неужели вы меня не узнали? Нина Бойцова, лауреат международного конкурса, меня два раза по телевизору показывали!

— Во, дает! — восхищенно прошептал Антон.

— Теперь пропали! — пролепетал Иван и повернулся к Борису. — Уйми ты ее скорее!

— А зачем унимать? — вдруг спокойно отреагировал брат. — Она верно общественность информирует. Детский хор, в котором она поет с пеленок, действительно стал лауреатом.

Камноедов смущенно хмыкнул.

— Да, конечно, лауреатов мы знаем… только в жизни вы… немного другая. В общем, прошу за мной.

У дороги стоят двое саней, запряженные тройками. Откинув меховую полость, навстречу идущим из саней поднимается Алена, с любопытством разглядывая приезжих. Иван замер, глядя на Алену.

— Она? — тихо спросил тоже остановившийся Борис.

— Она! — одними губами произнес Иван.

— И действительно — ничего! — восхищенно уставясь на Алену, произнес Антон.

Иван яростно глянул на него и подошел к саням, где возлежала его невеста.

— Здравствуй!

Алена подняла недоумевающие глаза, томно улыбнулась.

— Здравствуйте…

— Ты меня не узнаешь? — бледнея, спросил Иван. Камноедов повернулся всем своим могучим телом к Ивану и нахмурился:

— А собственно, почему Алена Игоревна вас должна узнавать? Вы разве знакомы?

— Не припоминаю… — растягивая слова, кокетливо произнесла Алена, пристально разглядывая молодого человека.

— Ты что, не предупредил его? — прошептал Ковров, обращаясь к Брылю.

— Предупредил лучше некуда, — возразил Брыль. — Но ведь влюбленные все сумасшедшие.

— Тормози его! — приказал Ковров, исподтишка пнув Брыля ногой.

Брыль ахнул, но поспешил на выручку.

— Вы обознались, дорогой товарищ! У нашей Алены Игоревны лицо довольно типическое…

— Что?! — Алена чуть не выпрыгнула из саней, — Кто вам дал право на подобные суждения о моей внешности?

— Безобразие, товарищ Брыль! — рявкнул Камноедов. — Вы это прекратите!

— Так ведь я ничего не хотел, — забормотал испуганный Брыль. — Я только насчет того, что товарищ заблуждается…

— Сами вы заблуждаетесь! — перебил его Камноедов. — Берите вожжи. Командуйте лошадьми, это у вас лучше должно получиться.

Совсем затюканный Брыль забрался на облучок.

— Прошу рассесться! — продолжал руководить Камноедов. И обратился к Ивану: — Вы, пожалуйста, сюда.

Он усадил Ивана в пустые сани и, ревниво оглядевшись, сел рядом. С другой стороны быстро пристроился Ковров. Здоровенный Павел, кряхтя, опустился на розвальни в ногах у Ивана.

Лошади рванулись, взметнулся пушистый снег, и тройки помчались через лес. На первой тройке, которой управлял Брыль, ехали: Алена, Нина, Борис, Антон. Вторая, с кучером на облучке, везла Ивана, Камноедова, Коврова и Павла.

— Видишь, как красиво! — сказала Нина Борису. — И воздух чистый! И вообще, без меня вы пропадете.

Борис хотел что-то ответить, но не успел.

— Места у нас заповедные, — нараспев произнесла Алена, улыбаясь девочке той рассеянной полуулыбкой светской красавицы, которая появилась у нее после памятного посещения кабинета Киры Анатольевны. — Колдовские места… А как зовут молодого человека, который так странно со мной поздоровался? — Она посмотрела на Бориса.

— Пухов Иван Сергеевич, — ответил Борис, с надеждой вглядываясь в лицо Алены, — Может быть, слышали?

— Иван Сергеевич, — повторила Алена. — Как Тургенева… — На лице ее сохранилось безмятежное выражение. — Нет, не припомню.

Борис и Антон обменялись многозначительными взглядами. На второй тройке тоже затеялся разговор.

— Где же все-таки вы с Аленой Игоревной встречаться изволили? — светским тоном осведомился Камноедов, тщетно пытаясь развернуть свое погруженное в тулуп тело к собеседнику.

Иван открыл было рот, но вздрогнул от удара справа.

— В школе, говори, в школе! — прошипел Ковров, не разжимая губ.

— В школе, — покорно повторил Иван.

— В обыкновенной, средней? — продолжал допытываться Камноедов.

— Да, в средней.

Камноедов недоверчиво покосился на Ивана.

— Алена Игоревна специальную школу заканчивала. Для особо одаренных детей. Вы ведь не были особо одаренным?

— Не был…

— Значит, не она…

— Не она, — кивнул Иван. — Это точно не она…

— А где же ваши инструменты? — полюбопытствовала Алена, удивляясь полному отсутствию багажа у приезжих.

— А везде, — подмигнув Антону, бодро ответил Борис.

— Колокольцы под дугой видите? — принимая игру, спросил Антон.

— Вижу. И что же? — осведомилась Алена.

— А то, что сейчас музыка будет! — пообещал Антон, перебираясь на облучок и вынимая кнут из рук Брыля.

Он тронул кнутовищем колокольчики, они откликнулись чистым звоном. Лошади, мотнув головами, побежали быстрее.

— Э-гей! — крикнул Борис — Подтягивай!

— Э-гей! — отозвалось в лесной морозной тишине.

Подхватив с дороги палку, Борис провел ею по ряду проносившихся мимо берез. Белые стволы откликнулись задорным глиссандо.

— Э-гей! — сзади, оттуда, где шла вторая тройка, послышался раскатистый бас Павла.

Антон, выхватив из кармана расческу, заиграл на ней, весело поглядывая на Алену. Борис, уловив недоверчивый взгляд Алены, склонился к Нине, шепнул:

— Давай выручай, лауреатка!

В лесной тишине возникла, организовалась и разнеслась окрест веселая песня, которую повела первым голосом Нина, а вторили ей Антон, Борис и Павел. Пелось в песенке о холодном снеге, о горячем сердце, о живых ключах подо льдом, которых не заморозить самой лютой стуже. В общем, о чем-то таком, зимне-веселом, лихом и радостном.

Быстро помчались лошади. Заулыбались, щуря глаза от ветра, люди. Одна за другой понеслись тройки неширокой просекой среди заваленного снегом леса. Вырвались на опушку, на покрытый снегом простор. И тут перед ними, словно сам собой, из туманной морозной мглы возник обозначенный каменными приворотными столбами белый от инея Китежград.

С шиком развернувшись, тройки затормозили у странного сооружения. Это была старинная, из неохватных бревен, резная изба с вывеской, на которой значилось: «Музейный склад НУИНУ». Сбоку виднелся огромный инвентарный номер. Дверь избы распахнулась, на крыльцо вышел Сатанеев и широким жестом пригласил:

— Прошу!

После чего бросился помогать Алене выбраться из саней. Иван непроизвольно потянулся к Алене и хотел было опередить Сатанеева, но его задержал Ковров.

— Аполлон Митрофанович, — забубнил Камноедов, провожая Сатанеева с Аленой. — А может, в гостиницу их все-таки, а?

— В гостинице бронь. Для комиссии, — отрезал Сатанеев.

— Да как же я их в музей оформлять буду? — продолжал Камноедов.

— Оформляйте как экспонаты.

— Живых?!

— Условно, условно…

— А потом списывать как?

— По акту, как пришедших в негодность.

Антон, Борис и Павел весело переглянулись.

Топая ногами и спотыкаясь о высокий порог, все вваливаются в большую комнату. Стену слева занимает огромная русская печь с многоместной лежанкой. На лежанке в солдатском порядке разложены постельные принадлежности. У противоположной стены — стол, покрытый груботканной скатертью. Под потолком сверкает многосвечовая лампа с абажуром… Повсюду в ярком свете переливаются инвентарные номера.

— Вот-с! — с видимой гордостью произносит Сатанеев. — Здесь и располагайтесь. Простота и, как видите, чистота. Скатерть у нас — самобранка, для служебного пользования. Меню скромное, но питательное.

Метнув взгляд в сторону безмятежно улыбающейся Алены, он понижает голос:

— Ванна и прочие… удобства за углом, в гостинице. Завтра вам оформят пропуска.

— В удобства? — тихо съехидничал Антон.

Сатанеев серьезно посмотрел на него, ехидства не понял, кивнул:

— До 23.00, конечно, как положено.

Пока он говорил, Иван не спускает глаз с Алены и все время порывается приблизиться к ней. Алена тоже искоса поглядывает на Ивана. Сатанеев, заметив эти взгляды, начинает нервничать и старается встать так, чтобы загородить Алену от Ивана. Иван, в свою очередь, почти бессознательно маневрирует, переходя с места на место. Ковров и Брыль с двух сторон, приперли Ивана и теснят его в угол.

— Стой на месте! — шепчет Брыль.

— Не хочу! — отвечает Иван тоже шепотом.

— Себя погубишь! — цедит сквозь зубы Ковров.

— Ну и пусть! — рвется вперед Иван.

— Ее погубишь! — предупреждает Брыль.

— Стою… — шепчет Иван, обмякая.

Вздох облегчения вырывается одновременно из груди Коврова и Брыля.

— Сейчас мы вас оставляем, — объявляет Сатанеев. — Располагайтесь, отдыхайте. А потом милости просим на ученый… Простите, на этот раз художественный совет.

Взяв Алену под руку, он идет к двери. Иван провожает Алену глазами. Ковров и Брыль с нетерпением ждут, когда за Сатанеевым закроется дверь. Словно почувствовав это, он оборачивается и, окинув подчиненных строгим взглядом, напоминает:

— Рабочий день еще не кончился, прошу за мной.

На крыльце, пропустив вперед Коврова с Брылем, Сатанеев в сердцах хлопнул дверью.

— Совершенно невоспитанный молодой человек!

— Вы это о ком? — наивно полюбопытствовала Алена.

— Сами знаете, — обиженно пробурчал Сатанеев. — То-то вы с ним кокетничали!

В избе царило молчание. Только Нина с любопытством посматривала по сторонам, знакомясь с новой обстановкой.

— Нет, это просто немыслимо! — Иван хлопнул ладонью по столу. — Она действительно меня не узнает! Чертовщина какая-то!

— Так ведь и вправду чертовщина, — осторожно напомнил Борис.

— А я вот никакой чертовщины не заметил! — безапелляционно заявил Антон и тоже хлопнул по столу. — По-моему, тут просто…

Но договорить ему не удалось…

— Что угодно, граждане? — осведомился вдруг неприязненный женский голос.

Все вздрогнули. Оглянулись. В комнате никого лишнего не было.

— Так что угодно? — повторил Голос.

— Это вы… нам? — осторожно спросил Антон, убирая руку со стола.

— Вам, а кому ж еще? Что будете заказывать?

— Не понимаю… — Антон беспомощно обернулся к товарищам.

— Я ведь, кажется, русским языком спрашиваю: что заказывать будете?

— То есть в каком смысле? — почему-то заглядывая под стол, осведомился Борис.

— В обыкновенном! — ворчливо ответил Голос — Стучат, требуют, а чего — сами не знают. Потом еще жалуются… Ну, чего будете есть?

— Ребята! — спохватился Павел. — Это же скатерть-самобранка!

Нина взвизгнула от восторга.

— Да, да, самобранка я и есть! Делайте заказы, что ли, раз позвали!

— Сию минуту! — засуетился Антон.

— Не сразу сообразили, — уточнил Павел — самый спокойный, самый молчаливый и самый голодный из всех. — Кому чего, говорите быстрее!

— Мне пирожное, эклер с кремом! — скоренько говорит Нина и даже закатывает глаза от предвкушения.

— Нет пирожных, — категорически заявляет скатерть. — Крем прокис. Дальше.

Нина растерянно умолкает.

— Что ж, — рассудительно говорит Борис, — тогда всем по яичнице… с ветчиной.

— Ветчина кончилась.

— Тогда можно просто, из трех яиц, верно, ребята? — предлагает Павел.

— Из двух будет!

— Хорошо, из двух, — соглашается заметно приунывший здоровяк.

— Так, дальше.

— Тебе чего, Иван? — участливо спрашивает Борис.

— Все равно, — откликается несчастный влюбленный. — Давай чаю.

— Точно, всем чай с лимоном! — подхватывает Антон.

— Вы что, граждане, белены объелись? Какие вам зимой лимоны?

— Ладно, просто с сахаром, — мрачно говорит Павел.

— И по бутерброду с сыром, можно? — робко добавляет Нина.

— Сыра нет.

— А что же есть? — желчно вопрошает Антон.

— Портвейн есть — «Акстафа», «Солнцедар»,[3] плодово-ягодное.

— Этого пока не надо, — вздохнул Борис — Не с чего…

— Тогда все, да, ребята? — Антон обвел приятелей глазами.

— Все?! — изумилась скатерть. — Тоже мне — клиенты!

На стол в беспорядке брякнулась кучка чайных ложек, солонка без соли и пустая сахарница.

— М-да, — раздумчиво произнес Борис — Что-то здесь у них тоже еще не отлажено.

— А есть хочется, — тихонько вздохнула Нина.

Борис грозно глянул на сестру. Она умолкла. Иван вдруг вскочил на ноги, с грохотом уронив тяжелую табуретку.

— Все у них отлажено! Чародейство… волшебство… Видали, что они с Аленой сделали? Я к ним не на худсовет, я в прокуратуру[4] пойду!

— И чего шумят, чего шумят, — снова раздался сварливый голос — Нервы только портят! Вот вам заказ, успокойтесь! Было бы из-за чего шум поднимать…

На столе возникают пять сковородок с дымящейся обугленной яичницей и оловянная тарелка с грубо нарезанными ломтями усохшего хлеба.

— Мне бы только до директора этого НУИНУ добраться, — продолжает свой монолог Иван, рубя воздух руками.

— А вот этого совсем не надо, — негромко произносит Ковров, появляясь в дверях. За спиной его топчется Брыль. — Извините, что без приглашения. Еле вырвались. Что тут у вас происходит?

— Словно бы пожар начинается, — вертя головой и принюхиваясь, сообщает Брыль.

Взгляд Коврова падает на стол.

— Ах, вон оно что… — Не раздеваясь, он с размаху бьет кулаком по скатерти.

— Чего шумите, граждане? — сейчас же отзывается сварливый женский голос.

— Ты что себе позволяешь? — свирепо рычит Ковров, выпячивая челюсть. — Ты чем гостей потчуешь?

— Сейчас, сейчас, сию минуту, — испуганно шепчет Голос, и жуткие яичницы с ископаемым хлебом исчезают со стола, а скатерть переворачивается чистой расписной стороной. — Чего прикажете?

— Если еще раз себе позволишь такое… — гремит Ковров, раздеваясь.

— Виновата, виновата, зазевалась…

— Давай фирменную посуду, самовар и все, что к нему полагается! И быстро! Одна нога… или что там у тебя… здесь, другая там!

— Сию минутку! — Перед изумленными москвичами на скатерти с молниеносной быстротой появляются: яичницы с ветчиной, пузатый кипящий самовар с заварочным чайником на конфорке, россыпь пузатых чашек на блюдцах, вазочки с вареньем, корзина дымящейся сдобы, сахарница и расписные деревянные ложки.

— Вот так! — удовлетворенно говорит Ковров и принимается с привычной сноровкой разливать чай.

— Здорово! — искренне воскликнула Нина.

Взрослые засмеялись, задвигались, подставляя чашки. Даже Иван присел к столу, выжидательно поглядывая на Коврова.

— Как вы это с ней ловко! — восхищенно сказал Борис.

— Нас она совершенно не слушалась, — признался Антон.

— Потачку ей давали, вот и не слушалась, — объяснил Ковров. — А у нас разговор короткий: чуть что не так — в нафталин, на вечное хранение. В сфере услуг, знаете ли, пока еще характер требуется. Не докажешь — не получишь!

— Теперь, наверное, полегче будет, когда палочку-выручалочку в строй введем, — вступил в разговор Брыль.

— Палочку-выручалочку? — переспросила Нина. — Что это?

— По номенклатуре — волшебная палочка, — объяснил Ковров, — незаменимая вещь для сферы услуг.

— Она действительно все может? — насторожился Иван. Брыль, потягивая чай из блюдца, утвердительно кивнул.

— Не все, но очень многое, — уточнил Ковров.

— А где она, где? — не утерпела Нина.

— Как и положено — в ларце, — хитро прищурился через блюдце Брыль.

— А, знаю, — разочарованно протянула девочка. — Ларец на дереве, дерево на острове… В общем, разыгрываете, да?

— Ничего подобного, — улыбнулся Брыль. — Ларец в кабинете директора…

— Того самого, которого мне видеть не надо? — спросил Иван, глядя на Коврова.

Тот отодвинул чашку в сторону и сразу стал серьезным.

— Не которого, а которую. Кира Анатольевна Шемаханская. Крупнейшая величина в нашем деле, доктор наук, маг первой статьи. К ней ходить нельзя. Неизвестно, чем это может кончиться. И никому себя объявлять не надо. Алену спасать надо.

— Но как, как это сделать? — сдерживаясь, спросил Иван.

Ковров оценивающе посмотрел на него.

— Есть одна идея, но она требует хладнокровия…

Шемаханская стояла у окна, спиной к Сатанееву.

— Ансамбль, может, и неплохой, только странные они какие-то, — докладывал Сатанеев, сидя в кресле.

— В чем эта странность? — не поворачиваясь, осведомилась Кира.

— Без инструментов… и вообще… — Сатанеев пожал плечами.

— А хорошо поют?

— Алене Игоревне понравилось. Говорит — недурно.

— Ладно. Послушаем. Как она там?

Этот вопрос был задан с видимым трудом.

— Алена Игоревна? — сразу сладко запел Сатанеев. — Удивительно мила. Удивительно! После того… сами знаете… еще очаровательнее стала.

— Понятно, — резко прервала его Кира. — У вас все?

— Гм-гм, — прокашлялся зам по общим вопросам. — Еще вот… Телеграмма от Киврина. Просит встретить завтра. Приезжает восьмичасовым.

— Встречать не надо.

— Но он может сам добраться… до 24 часов.

— Примите меры, чтобы до этого срока он не появлялся в институте.

— Может быть, приказ об увольнении? — быстро спросил Сатанеев, раскрывая принесенную с собой папку. — Я готов взять на себя обязанности вашего зама по науке. Мне это будет нетрудно.

Кира, не оборачиваясь, покачала головой.

— Я не сомневаюсь, что науку вы легко победите, но не стоит вам обременять себя ею. Идите.

Сатанеев молча направился к двери. Уже выходя, обернулся и, увидев у окна строгий силуэт стоящей к нему спиной женщины, пробормотал еле слышно:

— У, ведьма!

Кира не обернулась. Только отражение ее лица в оконном стекле чуть дрогнуло в презрительной усмешке.

В избе завершается трудный разговор.

— Вот так-то, милый Ваня, — говорит Ковров, — Надежда, как видишь, только на тебя.

— Один всего поцелуй у нее выпросить, — проникновенно произносит Брыль. — Только один!

— Замолчи, Фома! — обрывает его Ковров.

— Фома в какой-то степени прав, — раздумчиво говорит Павел. — Действительно, один поцелуй…

— И все же непросто это, — вздыхает Борис. Нина смотрит на всех любопытными глазами.

— Для нее это единственное спасение, — тихо напоминает Ковров.

— Я на все готов, — говорит Иван.

— Тогда пошли. — Ковров поднимается с места. — Худсовет скоро.

— А как же мы без инструментов? — спрашивает Антон.

— У нас в мастерской одна гитара есть. И потом, вы же на всем играть можете, — хитро улыбается Брыль, собирая со стола деревянные ложки.

Ковров аккуратно стучит согнутым пальцем по скатерти.

— Чего изволите? — немедленно отзывается укрощенный Голос.

— Сколько с нас?

— Четыре восемьдесят девять.

Ковров бросает на стол пятерку. Она мгновенно исчезает.

— А сдача где? — сурово произносит Ковров.

— Я думала, вы уже ушли, — обиженно произносит Голос. На столе появляются десять копеек.

— Копейку давай! — неумолимо требует Ковров.

— А «пожалуйста» разве ничего не стоит? — робко спрашивает Голос.

Однако копейка появляется, правда, решеткой вверх.

— «Пожалуйста» у нас в ассортименте. — Непреклонный Ковров забирает копейку.

Дверь в директорский кабинет широко распахнулась.

— Пожалуйста, — радушно приветствовала «артистов» Кира. — Мы вас ждем.

— Давно, — счел необходимым добавить Камноедов. Сатанеев недовольно завозился в кресле и повернулся к Кире, сидевшей рядом.

— Опять — без инструментов! — Он погрозил пальцем Коврову. — А ведь я распоряжение отдал!

Не слушая его, Кира слегка кивнула Алене.

— Что вы нам исполните? — любезно осведомилась Алена. Иван, не отрывавший глаз от девушки, облизнул пересохшие губы.

— Одну песню, которую, возможно, вы вспомните…

— Обратите внимание, как он на нее смотрит, — возмущенно забубнил Кире Сатанеев. — Прямо даже… неприлично как-то!

— А мне молодой человек нравится. — Кира усмехнулась.

— Здесь мы с вами не совпадаем, — сердито буркнул Сатанеев.

Кира ничего не ответила. Иван откашлялся и, по-прежнему глядя на Алену, произнес:

— Песня о Снегурочке.

— Очень хорошо, — улыбнулась Алена и посмотрела на Киру. — Прямо для Нового года.

Неожиданно секретарша, сидевшая за спиной Киры, подалась вперед.

— Простите, можно спросить? Это для протокола…

— Да? — Кира недовольно обернулась.

— Как называется ансамбль?

Этот вопрос оказался для ансамбля явно неожиданным. «Артисты» начали шептаться.

Брыль и Ковров переглянулись.

Нина, оттесненная шепчущимися мужчинами, вдруг повернулась к Кире и громко объявила:

— Ансамбль «Пятеро смелых»!

Мужская группа разом вздрогнула, распалась и непроизвольно выстроилась, поняв, что название у них уже есть. Исполнители выхватили деревянные ложки. Только Борис вытащил из-за спины старую, чудом склеенную гитару. Прозвучал сильный аккорд. Ударили ложки, потом вступили голоса. И зазвучала мелодия. Та самая, которую пели по телефону друзья Алене, которую слышал и сразу узнал Сатанеев, отчего он вздрогнул и поежился, внимательно следя за Аленой. Но на этот раз мелодия звучала не так дробно и весело, в ней слышалась грусть, тревога. Потом вступила Нина, и полилась песня о Снегурочке — холодной, прекрасной, гордой и недоступной, которая живет в самой глубине заповедного леса. Но почему по вечерам ее холодное сердечко сжимает тоска? И тогда она тихо выходит на опушку, таясь от лесных обитателей, от старого Деда Мороза, чтобы полюбоваться далекими россыпями огней человеческих городов, послушать голоса пролетающих самолетов и помечтать о ком-то, кого она еще и сама не знает.

Поют, слагая мелодию, мужские голоса, ведет песню Нина, и все участники этой сцены по-разному и с разными чувствами поглядывают на Алену. С надеждой и трепетом смотрит на невесту Иван. Подозрительно шарит глазами по лицам присутствующих Сатанеев, наливаясь злостью, косится на Киру — придет ли она ему на помощь в критическую минуту, если такая наступит. Ведь должна прийти, просто обязана!

Задумчиво смотрит перед собой Кира, лишь изредка вскидывая глаза на Алену, к которой обращена песня. И весь ансамбль смотрит на девушку. Смотрят Ковров и Брыль, ожидая ее реакцию, смотрит Нина. И только Камноедов ни на кого не смотрит. Он спит.

А Алена безмятежно и заинтересованно слушает. Лишь раз, в конце песни, пробежало по ее лицу легкое облачко, такое же неуловимое, как при встрече с Иваном у станции. Пробежало и исчезло.

Ковров отвернулся. Сатанеев облегченно вздохнул. Песня кончилась. Воцарилось молчание. Иван неотрывно глядел на Алену, а она повернулась к Кире. Но та сидела, задумавшись. Камноедов спал, и в наступившей тишине стало слышно, как он мерно посвистывает носом. Первой решила нарушить молчание Нина. Она шагнула вперед, оказалась рядом с Аленой и тронула ее руку.

— Вам не понравилось?

Алена обернулась к девочке.

— Нет, нет, очень… мило. Во всяком случае, ты просто молодец!

И, привстав с кресла, она поцеловала девочку. Глаза Нины расширились. Схватив Алену за руку, она потащила ее за собой, к Ивану.

— Не меня, не меня! Его поцелуйте! Это он, он песню придумал, скорее, ну, прошу вас, очень прошу!

Ошарашенная таким напором, Алена сделала несколько шагов к Ивану. Мужчины в «ансамбле» даже подались вперед. Иван замер. Но, сделав несколько шагов, Алена опомнилась, остановилась и вернулась назад. Привставший было Сатанеев снова, со вздохом облегчения, уселся в кресло. В неожиданно возникшей тишине прозвучал негромкий голос Киры:

— Спасибо. Мы сообщим вам свое решение.

В коридоре все обрушились на Нину.

— Тебя кто просил? — осведомился Борис.

— Ты нам все, наверное, испортила! — упрекнул Антон.

— Детям нельзя лезть не в свое дело! — рассудительно заметил Павел.

— Я… Я хотела, как лучше! — защищалась Нина.

— Оставьте ее, — встал на защиту Нины Иван. — Она ведь от чистого сердца…

В кабинете директора Сатанеев метался от стены к стене, свирепо поглядывая на дверь.

— Как вам это нравится? — обратился он к Кире. — Неслыханно! Просто неслыханно! Ребенка явно подучили.

Кира пропустила эту реплику мимо ушей.

— Мне, в общем, нравится, — спокойно сказала она. — Оригинально, как вы правильно заметили. Не у всех на слуху. Надо, конечно, снабдить их инструментами и пригласить на завтрашний бал.

— После всего, что произошло? — возмутился Сатанеев.

— А что произошло? — слегка нахмурилась Кира. — Разве было что-нибудь недостойное, Алена Игоревна?

— Нет, — спокойно ответила Алена. — Я не знаю, почему наивный поступок девочки вызвал такую реакцию у Аполлона Митрофановича.

Сатанеев подошел вплотную к директорскому столу.

— Она не знает, — конфиденциальным тоном заговорил он. — Но мы-то! Ансамбль этот надо гнать в шею.

— И не только в шею, — уточнил Камноедов.

— Пригласите их на завтра и обеспечьте все условия. — Кира склонилась к лежащим на столе бумагам, давая понять, что разговор окончен.

Сатанеев развел руками. Члены худсовета начали расходиться. Сатанеев задержал Коврова и Брыля.

— Поручаю вам… Проследите за этими… артистами. Особенно за… Плюховым или как его там.

— Проследим, — коротко пообещал Ковров.

— Все сделаем в лучшем виде! — заверил Брыль. — Вы и знать ничего не будете… неприятного.

В коридоре Сатанеев остановил Алену.

— Очаровательница, я умоляю вас о свидании!

— Когда? — деловито осведомилась она.

— Сегодня вечером я мечтал бы видеть вас у себя. Нам ведь нужно закончить разговор, от которого зависит вся наша жизнь!

— Значит, это важный разговор?

— И вы еще спрашиваете!

— Заходите, — говорит Алена, решительно распахивая дверь своей лаборатории. — Я не люблю откладывать важные дела на вечер.

В мастерской волшебной древесины Брыль помогал Борису отбирать дерево для инструментов. Все участники ансамбля придирчиво осматривали материал.

— И чтоб сухое было, и волокна ровные, — наставлял Борис.

— Да у нас здесь все высшего качества! — кипятился Брыль. — Древесина экстракласса! Из нее волшебную палочку делали, а не то что ваши балалайки!

— Дядя Фома, а я в кабинете ларец на столе видела! — подскочила к Брылю Нина. — Палочка-выручалочка там прямо и лежит?

— Там и лежит, — рассеянно ответил Брыль.

— А увидеть ее можно будет? — сгорая от любопытства, допрашивала Нина.

— Завтра увидишь, — рассеянно отвечал Брыль, наблюдая, как Антон и Павел отбирают необходимые инструменты.

Иван со стороны внимательно прислушивался к этому разговору.

— Это вот на барабан пойдет, — показывая Ивану кусок кожи, сказал Борис.

— Разорите вы меня, — горестно вздохнул Брыль. — Чистый шагрень! На барабан… Потом хоть верните, что останется.

— Не ной, — оборвал его Ковров, ходивший по мастерской из угла в угол. — Переживай молча! Думать мешаешь!

— Мы пошли, — объявил Борис, нагруженный деревянным хламом. — Всю ночь мастерить придется.

— Идите, — кивнул Ковров. — А ты, Ваня, останься. Борис с товарищами направились к двери, навстречу им пошли, почти вбежали девушки-лаборантки из Алениной лаборатории, Верочка и Катенька. Катенька всхлипывала, утирая покрасневший носик крохотным платочком, превратившимся в мокрый лоскуток.

— Опять, — горестно всплеснул руками Брыль.

— Она нас выгнала, — объяснила Верочка. — Пришла… с этим… Сама как сатана… У меня сразу все из рук валиться начало… Я ее боюсь!

— Перестань, хватит, ты же знаешь, почему она такая, — успокаивала подругу Верочка.

— Все равно я не могу! — снова заплакала Катенька. — Она мне… говорит… безрукая!

— За что? — спросил Ковров.

— Она колбу разбила, — объяснила Верочка.

— Да-а. — Брыль истово почесал в затылке. — Прижмет нас Аленушка, если жениха не поцелует.

Ковров подошел к Ивану.

— Вот что, пойдешь на свидание с Аленой.

— Когда?! — встрепенулся Иван.

— Сегодня ночью. Но для этого надо тебе один трюк освоить…

В пустой лаборатории абсолютных неожиданностей Алена сидела на столе, а перед ней, нависая пылающим носом над ее прекрасными коленями, млел Сатанеев.

— …Я еще не сказала вам «да», а вы уже разрешаете себе сцену ревности. Что же будет дальше?

— Вы разрываете мне сердце, прелестница! — стонет Сатанеев. — Я не могу смотреть, как он на вас смотрит!

— Фи, какой слог!

— Это от искренности и волнения.

— На меня многие смотрят.

— Но ведь и вы… Вы тоже смотрели на него.

— Что ж, должна вам сказать, в нем есть нечто привлекательное.

— Но что, что? — заламывая руки, вопит Сатанеев.

— Это я скажу вам позднее.

— Он проходимец! И ноги у него кривые.

— Разве? — улыбнулась Алена.

— Ну, может быть, не ноги, но все равно, он недостоин вас.

— Это другое дело, — соглашается Алена.

— Очаровательница! — почти всхлипывает Сатанеев и пытается обнять ноги Алены, но она ловко убирает их и грозит ему пальцем.

— Да, я согласна быть вашей женой, но при соблюдении определенных условий.

— Готов! Заранее готов на все!

— Во-первых, если вы не будете шалить…

Сатанеев поспешно принимает смирную позу.

— Во-вторых, нам нужна квартира из четырех комнат. Ваша годится только на первый случай. Потом мы должны посмотреть… Париж, Рим, Токио…

— Будет, будет! Все, что вы захотите, — с готовностью соглашается Сатанеев.

— Далее. Мне нужна должность заместителя директора по науке. Это в течение, скажем, полугода после брака.

— Любимица, а как же Киврин?

— Киврин? Это меня не интересует.

— Гм… Да… Впрочем, вы правы.

— Затем, в перспективе, через год-два, ваш и мой перевод в Москву.

Сатанеев молча кланяется.

— Договорились? — ослепительно улыбаясь, спрашивает Алена.

— Договорились, — сипло ответствует Сатанеев. — Позвольте ручку, мое сокровище.

— Нет, нет, не спешите. Это еще не все! Алена танцующей походкой приближается к Сатанееву, на ходу включая магнитофон. Раздаются звуки музыки.

— Я хочу танцевать! — объявляет она и кладет руку на плечо Сатанееву.

Напряженно улыбаясь, он, с трудом перебирая ногами, начинает кружиться в вальсе. Темп нарастает. Это уже не вальс, а рок. Сатанеев задыхается.

— Пощадите, богиня! — молит он и валится в кресло.

— А вот теперь, — говорит Алена, продолжая танцевать вокруг рухнувшего кавалера, — я скажу вам, что привлекло меня в этом молодом человеке!

— Что же? — борясь с одышкой, спрашивает Сатанеев.

— Его молодость! Я хочу, чтобы и вы были молоды и могли танцевать со мной, пока я не устану!

— Вы шутите, любовь моя! Это невозможно! — в ужасе восклицает Сатанеев. — Молодость не возвращается!

— Можно вернуть утраченные силы, — возражает Алена.

— Но как, как? Говорите, я все сделаю.

— Тогда слушайте внимательно!

И Алена напевает лихую колдовскую песню про рецепт Конька-Горбунка. Она поет и танцует одновременно, прекрасная и страшная, как ведьма. В песенке говорится, как, не жалея себя, можно избавиться от груза лет, искупавшись в молоке и двух водах, в одной воде вареной, а другой студеной. Песенка отчасти пародирует распространенную сегодня рецептуру омоложения и прерывается вопросами напуганного Сатанеева, которые вплетаются в ткань текста. Сатанеев все время пытается уточнить «степень риска». Алена отвечает ему, что риск есть, и немалый, но другого рецепта нет. Песенка заканчивается вопросом, готов ли он согласиться на все требования.

— Готов, — отвечает Сатанеев, закрыв глаза.

— Тогда подпишите. — Алена достает из стола плотный лист бумаги и протягивает его Сатанееву.

— Что это?

— Обязательство.

Сатанеев пробегает обязательство глазами.

— Хм… «Мы, нижеподписавшиеся»… Хм… Так… «лицензия»… Так… «заместителем директора». Так… «в Москву». И, наконец, последнее…

Он смотрит на Алену, весь охваченный сомнением, но, встретив ее насмешливый взгляд, быстро хватает авторучку и размашисто подписывает.

— Так… Кровью скреплять не надо, чернила надежнее. Теперь, дорогой, — произносит Алена, складывая бумагу и пряча ее в разрез платья, — я разрешаю вам припасть к моей руке.

Она протягивает руку. Сатанеев, пав на одно колено, надолго присасывается к ее ладони.

— Поскольку мой старичок вел себя хорошо и не упирался, — говорит Алена, — мы объявим о нашей помолвке завтра на новогоднем балу. И будем танцевать до упаду! — многозначительно добавляет она.

Иван в мотоциклетной каске, со следами извести на плечах, молча потирает ушибленную руку. Ковров, наверное, уже в который раз объясняет ему:

— Пойми наконец, для того чтобы проходить сквозь стены, нужно только три условия — видеть цель, верить в себя и не замечать препятствия. Понял? Вот, смотри.

Сделав рукой какое-то едва заметное движение, он ринулся прямо на кирпичную стену и легко исчез в ней. Потом так же легко появился и скомандовал:

— Давай, пошел!

Иван, сцепив челюсти так, что скулы побелели, бросился вперед и врезался в стену. Брыль вовремя подхватил его.

Сидящие на верстаке Верочка и Катенька тихонько прыснули.

— Не штурмуй стену, это не дзот, — принялся вновь объяснять Ковров. — Не замечай ее, понял?

— Понял, — ответствовал Иван и снова врезался в кирпич.

— Либо убьется, либо покалечится, — определил Брыль, которому изрядно надоело ловить Пухова.

Ковров насупился. Потом посмотрел на притихших девушек.

— Все понятно, — тяжело вздохнула Верочка. — Придется жертвовать собой. Пойду напрошусь к Алене в горничные на сегодня. С некоторых пор она это очень любит…

— Я с тобой, — тяжело вздохнула Катенька. — Ой, товарищи, когда-нибудь она меня заколдует, в прах обратит.

— Не бойся, восстановим, — пообещал Ковров.

— Мы дверь не запрем, — деловито сказала Верочка. — В кухонное окно фонариком помигаем, когда идти можно будет.

— Только пойми, Иван, во сне она прежняя, но если до поцелуя разбудишь — беды не миновать, — напомнил Ковров.

— Я помню, — кивнул Иван.

В своей квартире Сатанеев поздно ночью сидит за столом, заваленным справочниками и журналами. На коленях его лежит открытая «Медицинская энциклопедия». В руках у Сатанеева — ярко иллюстрированное издание «Конька-Горбунка». Он с ужасом рассматривает сочные изображении кипящих котлов с торчащими из них худыми ногами.

— Бух в котел — и там сварился… — дрожащим голосом произносит он, отшвыривая книгу и хватаясь за «Энциклопедию». — Ожог… третьей степени… Нет, это немыслимо!

Сатанеев глубоко задумывается, вертя в пальцах большой карандаш, которым делал пометки. Неожиданно лицо его озаряется радостью.

— Кажется, придумал!

И перед мысленным взором Сатанеева возникает кованый ларец в кабинете Киры. Он видит, как медленно, словно во сне, открывается фигурная крышка ларца, из глубины его так же медленно и торжественно выплывает волшебная палочка, не отличающаяся внешне от карандаша в его руках.

— Нашел! — шепотом говорит он, прижимая дрожащими руками карандаш к бурно вздымающемуся животу.

Он подбегает к платяному шкафу, распахивает его, на миг замирает перед открывшимся большим зеркалом, хихикая, гладит обширную лысину.

— Обращусь в блондины! Или нет! В брюнеты, это благороднее…

Часы на стене бьют час ночи.

Иван протискивается сквозь полуоткрытую дверь в квартиру Алены. Его встречает всхлипывающая Верочка.

— Заснула? — шепчет Иван.

Верочка вздрагивает, судорожно зажимает ему рот и отрицательно качает головой. Иван быстро прячется в стенной шкаф.

— Читай с выражением, — слышится из комнаты капризный сонный голос Алены. — И громче!

— В наступающем сезоне вновь будут модны расклешенные юбки, — дрожащим голосом читает Катенька, — с широкими корсетами из велюра, замши или иных плотных и красивых материалов.

— Что ты кричишь, как на базаре? — вновь недовольно бормочет Алена. — Тише читай!

Голос Катеньки сливается в монотонное бормотание.

— Где Вера? — снова вопрошает засыпающая Алена. — Пусть грелку в ногах поправит! И уходите обе, я спать хочу.

Девушки стремглав выбегают из комнаты. Дверь захлопывается. Наступает тишина.

— Если не расколдуют — уволюсь, — всхлипывает, спускаясь по лестнице, Верочка.

— Только б ему повезло, только б ему повезло, — твердит Катенька, семеня вслед.

— Слушай, — говорит Верочка, оборачиваясь. — Давай кулаки за него держать. Всю ночь!

— Давай! — соглашается Катенька. — Раз, два, три!

Они одновременно сжимают, вытянув вперед, кулачки и, закрыв глаза, обе шепчут одно желание:

— Только б ему удалось!

Иван выбирается из шкафа и входит в комнату. Все вокруг освещено лунным светом. На узкой тахте крепко спит Алена, и во сне лицо ее прекрасно и грустно. Иван останавливается, залюбовавшись спящей, и вдруг непроизвольно, по-детски прерывисто вздыхает. Алена пошевелилась во сне. Иван вздрогнул, отступил за портьеру.

— Иванушка, — шепчет сквозь сон Алена.

— Аленушка моя, — говорит Иван, приближаясь к постели.

— Как хорошо, когда ты снишься, — шепчет Алена, улыбаясь.

— Милая моя, бедная. — Иван осторожно становится на колени рядом с кроватью.

Мне плохо, Ванечка, родной, что-то со мной случилось… Я сама не своя… — По щеке Алены медленно скатывается слеза.

— Не думай об этом, все это наваждение, оно пройдет, обязательно пройдет! — быстро шепчет Иван, весь сжимаясь от жалости и нежности.

— Ты не уйдешь?..

— Нет, нет!

— Уйдешь… — слабо улыбаясь, произносит Алена, в улыбке ее грусть и безнадежность. — Ты теперь только во сне приходишь… Разлюбил Иванушка Аленушку…

— Я люблю тебя, я тебя еще больше люблю, — говорит Иван.

— Какой хороший сон! — Алена закидывает руки за голову. Лицо ее, озаренное лунным светом, на миг становится по-настоящему счастливым, как в первых эпизодах фильма.

— Поцелуй меня, Аленушка, — тихонько просит Иван. — Проснешься, и все будет, как прежде…

— Нет, нельзя, Иванушка, нельзя, я боюсь просыпаться…

— Ты ведь никогда ничего не боялась…

— А теперь боюсь, себя боюсь.

Иван беспомощно оглядывается. Тишина. Уютная девичья комната в лунном свете. Он снова склоняется к Алене.

— Помнишь, как ты меня в первый раз поцеловала?

Нежно, ласково улыбается Алена.

— Мы танцевали… такая красивая мелодия, — Тихо-тихо она пропела несколько тактов, — Ты придумал слова… для меня…

И, словно разбуженное воспоминание, мелодия, напетая Аленой, зазвучала в светящейся лунными бликами комнате.

— Ты поцеловала меня первая, — шепчет Иван. — Я никак не мог решиться…

— Да…

— Поцелуй еще раз, как тогда…

— А ты спой, — просит Алена еле слышным голосом, пробивающимся сквозь мягкую пелену сна. — Спой…

И, присоединяясь к уже звучащей мелодии, Иван тихонько начинает песню — сначала он только говорит, произнося слова в такт музыке, потом тихонько поет. Песня словно обволакивает Алену, заполняет собой комнату. Конкретные очертания предметов растворяются в лунном сверкании, и остаются только Иван и Алена да песня о любви.

— Пой, Иванушка, — улыбаясь, шепчет Алена. — Как легко мне… как спокойно… как радостно…

Мягко искрятся сугробы за окном, спит заснеженный, вольно раскинувшийся старинный город, звучит тихая песня.

Две фигуры у подъезда разом подняли головы и прислушались.

— Он что, чокнутый?! — растерянно спросила фигура повыше.

— Что влюбленный, что чокнутый — для медицины безразлично, — ответила вторая, более округлая фигура. — А вот радикулит или пневмония — это нам с тобой на выбор после такой ночки…

Еще звучит мелодия песни, и лунный свет в комнате еще не раскрыл реальных очертаний предметов.

— Поцелуй меня, — просит Иван, ближе склоняясь к Алене.

— Да, да, — шепчет она и тянется к нему руками. — Сейчас, может быть… Да… Только пой мне, прошу тебя…

И снова, повтором, звучит припев.

Сатанеев в лыжной куртке с низко надвинутым капюшоном, осторожно перешагнул порог свой квартиры и… шарахнулся. Прямо перед ним на лестнице, занеся лапу, замер черный кот Киврина.

— Брысь! — прошипел зам по общим вопросам. — Брысь, поганая!

Алена, улыбаясь с закрытыми глазами, положила руки на плечи Ивана. Их губы сближаются и вот-вот сомкнутся.

Сатанеев вделал неловкое движение. Кот вскочил. Дверь оглушительно хлопнула. Сатанеев, опережая кота, пулей помчался по лестнице вниз. Кот с отвратительным мявом рванул вверх.

Мимо Коврова и Брыля проскочила черная фигура. Она шарахнулась за ближайшее дерево.

Алена разом отпрянула от Ивана и открыла глаза.

— Ой! Вы кто?! — Она села в постели, одной рукой оттолкнула Ивана, другой резко натянула на грудь одеяло. — Как вы сюда попали?

— Аленушка, — схватив конец одеяла, воскликнул Иван.

— Прочь руки! — взвизгнула, окончательно проснувшись, Алена и, вцепившись в одеяло обеими руками, толкнула Ивана ногой.

Он рухнул на пол и забормотал, торопясь подняться:

— Подожди… Вспомни… Я ж твой Иванушка… Ты ж должна меня поцеловать…

— Что?! — Алена, гневная и возмущенная, вскочила с постели, забыв про одеяло. — Вон отсюда!

Иван, тоже успевший вскочить, остолбенел при виде ее гнева и едва прикрытой наготы.

— Прочь! — наступала Алена. — Чтоб духу твоего здесь не было, дрянной мальчишка!

— Дай объяснить… Дай ты мне хоть слово сказать…

— Убирайся, пока я не превратила тебя в насекомое! — кричит Алена, поднимая руки.

Иванушка, размахивая руками, с бешеной скоростью устремился спиной вперед, чудом отворил входную дверь.

Вторая фигура промелькнула мимо Коврова и Брыля.

— Ничего не понимаю, — признался Ковров.

Поднявшаяся буря понесла Ивана по пустой улице, закружила на поворотах, не давая остановиться. Пролетев в вихре колдовского бурана, Иван рухнул в снег среди припаркованных машин. Ветер, словно по мановению, сразу прекратился. Вновь наступила тихая зимняя ночь, освещенная мирной луной. Иван протер глаза. Номера у машин вокруг были, естественно, разные, но что-то их объединяло. Приглядевшись, он увидел: «МНУ», «ГНУ», «ПНУ», «РВУ», «ТРУ», «РЖУ», «ЛАЮ».[5] Рядом стояли «БИМ» и «БОМ», а также «САМ» и «ХАМ». А за стоянкой возвышалось темное здание НУИНУ.

— Вот вы, значит, какие здесь чародеи, изобретатели волшебных палочек, — закипая гневом, обратился к заснеженным машинам Иван. — Ну, ничего! Я вам покажу, как чужих невест заколдовывать!

Он погрозил зданию кулаком.

— Значит, так. Видеть цель — ларец на седьмом этаже в кабинете директора. Верить в себя — этого у меня сейчас хоть отбавляй. Не видеть препятствий — чихать я хотел на все препятствия!

Разбежавшись, он врезался в стену НУИНУ и… исчез в здании. Только человеческий силуэт еще несколько секунд теплился на бетонной панели.

Почти одновременно в здание института вошел Сатанеев, но менее трудоемким способом. У вертящихся турникетов в вестибюле его встретили два мрачных ифрита с саблями наголо и разом спросили сиплыми голосами:

— Пароль!

— План по валу! — глухо отозвался Сатанеев из-под капюшона.

— Вал по плану, — хором сказали ифриты, убирая сабли. — Проходи.

Алена, все еще в возбуждении, расхаживает по квартире, выходит в коридор, тщательно осматривает входную дверь.

— Интересно, как он сумел проникнуть? Неужели девчонки? Вряд ли… Не такие они все-таки дуры… Разве что дверь могли по разгильдяйству не запереть… Как же он отважился… этот Пухов… Что это — наглость или действительно…

Она возвращается в комнату. Стоит в задумчивости.

— Стоит ли рассказывать обо всем Сатанееву?

Разбрасывает одним движением по столу карты, разглядывает их расклад.

— Правильно, пока не стоит. Лишнее знать всем вредно. А ему особенно.

Алена прыгает в постель, забирается под одеяло.

— Куда теперь занесло этого сумасшедшего мальчишку?..

А «сумасшедший мальчишка» весь в мелу и известковой крошке стоял тем временем в коридоре, соображая, куда идти.

— Так, — сказал он сам себе. — Кабинет должен быть там.

Из-за угла, держась за стенку, вышел представитель Кавказа с неизменным портфелем в руках. Увидев Ивана, он радостно вскрикнул и бросился к нему. Иван вздрогнул, завидев бегущего.

— Человек! — кричал представитель. — Товарищ! Где тут выход?

Недолго думая, Иван врезался в ближайшую стену и пропал в ней. Представитель Кавказа остановился на том месте, где только что была человеческая фигура.

— Мираж… — тоскливо произнес он. — Галлюцинация. Опять нет выхода. Эй, кто-нибу-у-удь?

Сатанеев открывал ключом дверь директорского кабинета. Иван проник в кабинет сквозь противоположную стену. Легкий шум, которым сопровождалось это проникновение, заставил Сатанеева вздрогнуть. Он скользнул в кабинет, оставив ключ в замочной скважине с внешней стороны, и затаился, прячась за открытой дверью.

В свою очередь Иван тоже замер, спрятавшись за спинкой большого кресла, напуганный позвякиванием качающегося ключа. В помещении было темно. Только едва тлеющие угли в большом камине бросали красноватые отблески на полированную мебель.

Наконец ключ в замке перестал качаться. С разных сторон соперники двинулись в темноте туда, где, по их мнению, должен был находиться ларец с волшебной палочкой. Мягкий ковер совершенно заглушал шаги. Две руки одновременно с разных сторон прикоснулись к резным бокам ларца, осторожно заскользили по направлению к крышке, и вот — пальцы их встретились. В темноте послышались два вскрика ужаса, слившихся в один. Похитители разом отскочили.

— Кто здесь?!

Но, так как вопрос был задан одновременно и голоса слились, обоим показалось, что они слышат только собственный голос. Дрожащие пальцы вновь потянулись к крышке ларца, распахнули ее. Две руки сунулись в обитую бархатом глубь и схватили палочку, сразу сжав ее в кулаках, причем один кулак оказался наверху, а другой — внизу. Первый принадлежал Ивану, второй — Сатанееву. Оба вцепились мертвой хваткой. И, выхватив палочку из ларца, закружились по комнате.

Со стороны движения их очень напоминали какой-то модерный танец. Выглядело это так потому, что каждый, желая завладеть палочкой и отбросить противника, лупил в темноту свободной рукой, наносил в разные стороны удары ногами и извивался всем телом. Но удары не достигали цели, так как оба сжимали палочку в правом кулаке и тела противников находились в стороне от прямых попаданий. Дерущиеся рывками приближались к стене, отделявшей кабинет от приемной. Почувствовав это, Иван рванулся. Резко бросившись вперед, он прошел сквозь стену. Сатанеев грузно врезался в препятствие и упал на ковер.

От сотрясения дверь, мягко повернувшись на хорошо смазанных петлях, захлопнулась. Щелкнул замок. Мелодично звякнули ключи в замке.

В избяной комнате, несмотря на поздний час, вовсю кипела работа. Изготовлялись инструменты для ансамбля. Гнулись, полировались, склеивались кусочки дерева, натягивались струны, пробовались смычки, и уже звучала веселая песенка о скрипках и барабанах в ловких руках, которые все могут поправить, сделать и починить.

Ярко горел огонь в печи, где в глиняных горшочках кипели разноцветные лаки. Обнаженный по пояс Борис, зверски сморщившись, орудовал ухватом, подпевая товарищам гулким басом. Приплясывая, подвязавшись импровизированным передником, лакировал свои барабаны маленький, юркий Антон. А Нина, которой давно пора было спать, танцевала что-то лихое на широченной лежанке, за спиной Бориса.

Увлеченная общей творческой атмосферой, скатерть-самобранка приставала к людям:

— Борис Николаевич, откушайте чайку!

— Спасибо, не хочется, — ответствовал Борис.

— А вы с пряником. Сестричку угостите.

— Спит она, — уверял Борис, не замечая лукавых улыбок вокруг.

— Тебе, Антошенька, на поправку идти надо. Садись, покушаешь! — манила скатерть.

Но Антон ничего не слышал, выбивая свои дроби и бреки.

— Эх, — сокрушалась старая скатерть. — Приходите, тараканы, я вас чаем угощу…

Распахнулась дверь. В морозном пару появились Ковров и Брыль.

— Иван не возвращался? — с порога спросил Ковров. Ребята переглянулись.

— Случилось что-нибудь? — встревоженно спросил Борис.

— Случилось, случилось… — закивал Брыль.

Из избы, возбужденно галдя, вывалилась группа людей, одеваясь на ходу.

Сатанеев со стоном очнулся после удара о стену. Сел, пошарил вокруг себя руками, потом, окончательно опомнившись, резко вскочил. На полу валялся пустой ларец. Сатанеев поднял его, запустил внутрь обе руки.

— Унес? Унес… — прошептал он, оглядываясь, и пошел к двери.

Дверь не открылась. Несколько секунд он, еще не понимая, дергал ручку, потом ударился в дверь всем телом, отлетел и встал, как вкопанный. Из груди его вырвался сдавленный вопль.

— Пропал! Вот теперь — пропал!

Запыхавшись после долгого бега, Иван вошел в пустую избу. В печи горел огонь, в беспорядке валялись незаконченные инструменты.

— Прошу к столу! — сладко пропела скатерть. — Что кушать изволите?

— Потом, потом! — отмахнулся Иван, сбрасывая испачканную кирпичом и известкой шубу.

Торопясь, он выхватил из-за пазухи волшебную палочку, с удивлением посмотрел на нее.

— Вылитый карандаш! Ладно, лишь бы работала…

И, зажмурившись, шепча что-то, резко взмахнул рукой с зажатой в ладони «карандашом».

Из противоположных улиц навстречу друг другу, разводя руками, выходят «поисковые группы». Одна во главе с Ковровым, другая — с Брылем. Встретившись, они молча топчутся на месте, решая, что предпринять, дыша на руки и по-извозчичьи похлопывая себя по бокам.

— Смотрите! — вскрикивает Нина, указывая на избу-музей.

Из трубы вырывались клубы черного дыма. В окнах вспыхивали красные сполохи. Окрестные вороны, разбуженные небывалым зрелищем, кружили над ней в темном небе.

Не сговариваясь, все рванулись к избе.

Ковров рывком распахнул перекосившуюся дверь избы. Комната была полна дыма. Повсюду валялись и торчали дыбом сорвавшиеся с мест предметы, поломанные заготовки инструментов. На потолке, рядом с лампой, отчетливо виднелись рубчатые следы ботинок. Посреди избы стоит Иван в порванной рубахе с занесенной рукой. В кулаке зажата волшебная палочка.

— Прекрати безобразие! — резко приказывает Ковров.

В комнату вваливается вся компания, по-разному реагируя на царящий здесь разгром.

— Давай сюда палочку! — Ковров подходит к Ивану. Тот пятится.

— Верните палочку, Ваня, — тихо советует Брыль.

Иван энергично качает головой.

— Пока Алена не расколдуется…

— Брось дурака валять! — уже сердито говорит Ковров и делает еще шаг к Ивану.

— Лучше по-хорошему отдай, — просит Брыль и тоже шагает вперед.

Друзья Ивана в растерянности переглядываются. Могучий Павел на всякий случай протискивается поближе.

— Назад… — тихо говорит Иван, — Назад! — диким голосом кричит он и заносит палочку над головой.

Ковров заслоняет лицо, а Брыль стремительно ретируется в сени.

— То-то… — тяжело говорит Иван. — И не лезьте, и не пробуйте. Я, может, утром с этим предметом в НУИНУ пойду. И там такое устрою…

— Одну минуту, — вмешивается рассудительный Павел. — Давайте разберемся. Вы не возражаете?

— Ладно, — кивает Ковров. — Пусть только постоит спокойно.

— Постоишь? — спрашивает Павел Ивана.

— Постою…

Павел отходит, уступая место Коврову.

— Где ты палочку взял? — начал Ковров.

— В кабинете.

Ковров и Брыль переглянулись.

— Прошел все-таки… — Ковров улыбнулся. Брыль одобрительно закивал.

Иван никак не прореагировал.

— А теперь убери этот свинарник. Сделай вот так. — Ковров машет рукой в воздухе. — Знак Зорро! Видел в кино?

Иван неуверенно чертит латинское «зет». Раздается треск. Горница наполняется клубами зеленоватого дыма. Все кашляют. Дым рассеивается. Разгром и беспорядок исчезают без следа. Предметы вновь стоят по своим местам.

Словно по уговору, все присутствующие садятся рядком на скамье.

— М-да, — произнес Ковров.

— Дела-а, — со вздохом откликается Брыль.

— Черт бы вас всех побрал, товарищи маги и чародеи, — с тихим отчаянием говорит Иван.

Он смотрит на волшебную палочку. Затем, не глядя, молча протягивает ее Коврову. Ковров, помедлив немного, берет ее из пальцев Ивана и смотрит на Брыля. Брыль энергично кивает несколько раз, показывая глазами на Ивана, поворачивается к его друзьям и поднимает большой палец.

— Вот и ладно, — говорит Ковров, поднимаясь. — Вот и хорошо… И ты не кручинься, Ваня. Рано еще кручиниться. К Шемаханской завтра вместе пойдем. И палку я назад в ларец положу. Вот сейчас прямо пойду и положу.

Он направляется к двери, оборачивается, договаривает:

— Ты не сожалей, что отдал ее, волшебницу.

— А, волшебница, — пренебрежительно машет рукой Иван. — Грохоту много, а пользы никакой.

— Не скажи! — усмехается Ковров и мягко взмахивает волшебной палочкой.

В горнице слышится тонкий, щемящий, мелодичный звук. На столе и на полу появляются новенькие блестящие инструменты — полный набор. Друзья Ивана вскочили со скамьи.

— Вот здорово!

— Смотри!

— Высший класс!

— А это что? — спрашивает Борис, вертя в руках длинную бумажку.

— Счет, — поясняет Брыль. — А вы как думали!

— Поймите, палочка для услуг создана, — поясняет Ковров. — А в человеческих чувствах только люди разбираться могут.

Ковров и Брыль вышли. В сенях Иван догнал Коврова.

— Витя, я сказать забыл. Там, в кабинете, сидит кто-то.

— Кто? — насторожился Ковров.

— Не знаю. Лицо закрыто и руки холодные.

— Там камин теплится? — поинтересовался Ковров.

— Да.

— Ясно, — усмехнулся Брыль. — Монах.

— Какой монах? — не понял Иван.

— Да так, ерунда, — отмахнулся Ковров.

— Простое лабораторное привидение, — уточнил Брыль. — Они к теплу тянутся.

К этому позднему времени Сатанеев, запертый в кабинете, успел пройти все этапы отчаяния. Теперь он сидел у камина, обхватив голову руками, в полной прострации.

Ковров и Брыль приближались к кабинету директора.

— У-у-у! — послышалось откуда-то из глубины здания.

— Ишь, как завывает! — заметил Брыль, поеживаясь. — Вечно эти… из лаборатории Силы Духа… натворят, потом забывают.

Ковров ничего не ответил, только погрозил Брылю кулаком, чтобы тот замолчал.

Две темные фигуры неожиданно возникли в кабинете перед Сатанеевым, и он замер с поднятыми руками, втянув как можно глубже в плечи покрытую капюшоном голову. Ковров дунул в его сторону. Сатанеев пошатнулся. Он был близок к обмороку.

— Монах и есть, — уверенно сказал Ковров, направляясь к ларцу.

— Типичный монах, — вздохнул Брыль, оставаясь поодаль. Ковров положил в ларец волшебную палочку и, спокойно пройдя мимо Сатанеева, причем тот опять пошатнулся, поманил Брыля за собой.

— Может, развеешь его, Вить? — спросил Брыль.

— К утру сам рассеется, — безразлично ответил Ковров, и оба исчезли из комнаты.

Сатанеев, едва переставляя ноги, покачиваясь, подошел к ларцу, причем руки он не опустил, а так и держал над головой, готовый сдаться опять любому вновь прибывшему. Крышку ларца он поднял локтем. Потом склонился и только после этого полез в ларец рукой. Выхватил палочку, поднес к глазам, быстро метнулся к камину, чтобы было светлее.

— Она? Она… Она!!!

Согнувшись, как солдат под огнем, он подбежал к двери, твердя на ходу:

— Хочу, чтоб открылась, хочу, чтоб открылась…

При его приближении дверь медленно отошла. Звякнули забытые снаружи ключи. Сатанеев схватил их, судорожно стиснул в потной ладони, потом осторожно опустил в карман и выпрямился. Он приходил в себя.

Подойдя к ларцу, уже почти спокойно достал из кармана свой карандаш, положил его в ларец и, спрятав в карман волшебную палочку, направился к выходу.

Оказавшись на улице, Сатанеев, воровато оглядываясь, вновь извлек волшебную палочку.

— Чего бы еще… Так. Хочу оказаться дома.

И он зажмурился, ожидая полета, переброски через нуль-пространство или чего-то подобного. Однако ничего не произошло. Послышался шум машины, и сонный голос за его спиной произнес:

— Такси заказывали?

Потрясенный Сатанеев быстро юркнул в теплую машину.

— Улица Луговая, дом…

— Знаю, — сурово перебил его водитель, и машина рванулась.

Остановившись перед домом, таксист выключил счетчик.

— Семьдесят восемь копеек, — твердо сказал он.

Сатанеев протянул рубль и полез из машины. Он уже направился к парадному, когда таксист окликнул его, протягивая что-то на ладони.

— Двадцать две копейки сдачи! — тоном, не терпящим возражений, объявил он.

Такси отъехало. Сатанеев в недоумении разглядывал горстку мелочи.

— Что ж это получается? Чудеса за наличный расчет? Интересно, во сколько обойдется мое омоложение с помощью сферы услуг?

Стол Сатанеева еще больше завален книгами. На самом видном месте стоит электронный калькулятор. Сатанеев занят подсчетами.

— Так… Серные бани…

— Теперь кабинет красоты…

— Итого… — Сатанеев склоняется над калькулятором. — М-да, солидно. Но ничего не поделаешь.

Он вскакивает и принимается расхаживать по комнате.

— Нет, Алена Игоревна, многие ваши рецепты безнадежно устарели! Завтра вы в этом убедитесь!

Он подбегает к столу и заглядывает в обязательство.

— Так, этот пункт ясен, этот тоже… М-м-м… Зам по науке… Это, пожалуй, сложнее всего… Шемаханская никогда не согласится… А что, если… — Сатанеев внимательно смотрит на волшебную палочку, лицо его постепенно расплывается в улыбке, — Алена будет замом по науке, только не Шемаханской — к черту Шемаханскую! Она должна быть моим замом! Нет, положительно, сегодня счастливая ночь!

Возбужденно напевая что-то бравурное, Сатанеев выходит в переднюю, быстро одевается и, подмигнув своему отражению в стенном зеркале, говорит весело:

— А теперь — вперед! К хорошему самочувствию, силе, молодости, успеху и танцам до упаду!

Тут настроение его неожиданно портится.

— Однако, все это изрядно стоит, — говорит он, прихватывая на всякий случай тюбик с валидолом, — Ох, не доработано еще многое, не доработано! Стану директором — обязательно поставлю вопрос…

Сатанеев покряхтел.

— Ну, ни пуха ни пера, Аполлон!

Он оглянулся.

— Вот она — жизнь холостяцкая, — некого даже к черту послать! — С этим он взмахнул палочкой и тут же исчез.

Утро. По коридорам НУИНУ решительным шагом идет группа «ансамбля» во главе с Ковровым и Брылем. Они входят в приемную директора.

— У себя? — коротко осведомляется Ковров.

— Да, но… — Секретарша с протестующим жестом поднимается с места.

— Заходи! — распахивая перед Иваном дверь, командует Ковров. «Ансамбль» преграждает путь возмущенной секретарше.

Кира Анатольевна удивленно поднимает глаза. Ковров останавливается поодаль, Брыль жмется у двери. Иван подходит к столу, за которым сидит Шемаханская.

— Верните мне невесту! — срывающимся голосом, но твердо говорит он.

— Что? — изумленно переспрашивает Кира.

— Он просит вернуть невесту, — вступает Ковров.

— Какую невесту? — не понимает Шемаханская.

— Алену Игоревну Санину, — твердо говорит Ковров.

— Да, ее, — два раза кивнув, подтверждает Иван.

Кира Анатольевна несколько мгновений осматривает вошедших. Иван стоит, как скала. Ковров смотрит, угрюмо склонив голову. Брыль у дверей сжимается в комок.

— Оставьте нас вдвоем, — говорит Коврову Шемаханская.

— Но… — начинает было Ковров.

— Идите! — не обращая на него внимания и глядя только на Ивана, говорит Кира и кивает Ивану на кресло. — Садитесь.

Вышедших из кабинета бледных Коврова и Брыля сразу обступили друзья Ивана.

— Что?

— Как там?

— Не знаю, — грустным голосом произносит Ковров. — Готовьтесь к худшему.

— Может, нам войти? — спрашивает Борис.

— Стойте уж! — осаживает его Ковров.

— Вас там очень испугались! — иронически произносит Брыль.

— Какое безобразие! — поджав губы, цедит секретарша.

В кабинете Кира Анатольевна, покинув стол, стоит у окна в своей любимой позе, отвернувшись от собеседника и глядя вдаль. Рядом стоит Иван. Чувствуется, что ему хочется взять и повернуть директрису к себе лицом.

— Я не могу снять с нее заклятье зимнего сердца, — негромко говорит Кира, — Оно наложено справедливо.

— Как вы можете так говорить! — вспыхивает Иван. — Да вы не знаете Алену!

Кира бледно улыбается:

— А вы? Вы уверены, что знаете ее до конца?

— Она чистый, прекрасный человек, и я люблю ее!

— Я верю вам и понимаю вас. Но все останется, как есть.

— Да почему, в конце концов, почему?

— Потому что она все равно выйдет замуж не за вас.

— За этого, как его там, Осатанелова? Да если б только она не была вами заморочена…

— При чем здесь Сатанеев… Это — ее кара.

— Или ваша месть!

— Нет. Она сама выбрала свой путь. Это только результат предательства.

— Кого же она предала?

— В первую очередь вас, как я теперь понимаю.

— Мне надоели эти загадки! — вскричал наконец Иван и, взяв Киру за локоть, осуществил свое намерение — повернул ее лицом к себе.

Кира качнулась, глаза ее изумленно расширились, и она внимательно посмотрела на раскрасневшееся лицо Ивана.

— Я обыкновенный человек! — продолжал он. — Мне не понятны ваши сложности и намеки. Расколдуйте ее, пусть она только меня вспомнит — я сам с ней все решу!

— Пустите, вы делаете мне больно! — Кира вырвалась из рук Ивана. — Поймите, что вспомнит она не только вас! Хотите вы этого?

— Хочу!

— Но я не хочу!

— Все равно я вас заставлю! — выкрикнул Иван, бросаясь к двери.

— Постойте! — сказала Кира.

— Подождите же вы, неистовый Иван!

Она крепко схватила его за руку и повернула к себе лицом так же, как он за минуту до этого.

— Я хотела вам сказать, что… понимаю вас. Послушайте меня. Уезжайте! Здесь ничего уже не поправишь. Поверьте, будет только хуже, если вы добьетесь своего.

— Кому хуже? — спросил Иван, останавливаясь.

— Вам и… мне.

Он вышел из кабинета.

В приемной к Ивану бросились толпой друзья. Ковров схватил его за плечи, легонько встряхнул и заглянул в глаза. Иван ответил отсутствующим взглядом.

— Ты меня помнишь? — с тревогой спросил Ковров.

— Помню… — кивнул Иван.

— А он кто? — ткнув пальцем в сторону, продолжал Ковров.

— Фома… Брыль.

Ковров со вздохом облегчения отпустил Ивана.

— Все в порядке. Обошлось. Все набросились с вопросами.

— Ну, что?

— Как она?

— В гневе была?

— Сердилась, кричала?

Иван вдруг улыбнулся.

— По-моему, она испугалась.

— Это ты брось, — улыбаясь, покачал головой Ковров.

Секретарша жадно прислушивалась к их репликам. Дверь отворилась, и в приемную заглянула Алена. Разом все примолкли. Окинув взглядом пеструю компанию, Алена танцующей походкой направилась к кабинету директора.

— Кира Анатольевна занята, — сухо сказала секретарша.

— Но меня вызывали, — возразила Алена, берясь за ручку двери.

— Это Аполлон Митрофанович просил вас зайти.

Алена остановилась в недоумении.

— Аполлон… Митрофанович? Странно. Обычно он сам…

— Не знаю, передаю, приказано, — независимо произнесла секретарша.

— Гм… Приказано, — нахмурилась Алена. Впрочем, если он передумал…

Она резко обернулась к Ивану и сразу расцвела улыбкой.

— Здравствуйте! Я вас сразу и не узнала! Как вы себя чувствуете?

Иван вздрогнул.

— Здравствуй… те!.. Спасибо… хорошо. Очень хорошо!

— Я, конечно, погорячилась, но и вы, знаете ли! — Алена укоризненно покачала головой. — Что, в Москве теперь модны поздние визиты?

— Нет… — запинаясь, пролепетал Иван. — Я, знаете… гулял и… размечтался.

— Да, город наш располагает к прогулкам и мечтам, — снисходительно кивнула Алена. — Кстати, близится новогодняя ночь, а в это время, как известно, сбывается даже самое несбыточное. Так что желаю вам…

— Вы мне… желаете? — недоуменно переспросил Иван.

— А почему бы нет? — очаровательно улыбнувшись, Алена исчезла за дверью.

Все переглянулись. Толкаясь, награждая Ивана восторженными тумаками, вывалились из приемной. В коридоре еще затухал стук Алениных каблучков.

— Кажется, лед тронулся! — в восторге прошептал Брыль.

— Определенно! — кивнул Борис.

Обмен впечатлениями продолжался.

— Ты видел, как она смотрела?

— А улыбалась!

— И разговаривала…

— Может, Кира? Решилась все-таки…

— Нет, сама оттаивает.

— Слушай, все проще! — сказал Ковров. — По-моему, ты ей заново начинаешь нравиться.

— Ну да! По второму разу, — поддержал Брыль.

Алена вошла в кабинет Сатанеева и остановилась в дверях.

— Вы меня вызывали? — официально осведомилась она.

— Что вы! — прячась за дверцей шкафа, простонал Сатанеев. — Кто посмел так исказить форму моей нижайшей просьбы! Я только хотел продемонстрировать…

— Что именно?

— Вот! Результаты, так сказать, усердия…

И с этим он выступил из укрытия.

Алена обомлела. Перед ней стоял худощавый, затянутый в невообразимо модный костюм мужчина. Голова его была украшена иссиня-черной шевелюрой, волосы свисали до плеч, под носом угрожающе торчали стреловидные усы, на подбородке располагалась козлиная эспаньолка. Сатанеев вполне соответствовал облику рокового соблазнителя, каким его представляли в каратыгинских[6] водевилях.

— Это… вы? — отступая на шаг, спросила Алена.

— Конечно, я! — раскрыл ей навстречу объятия преображенный Сатанеев.

Алена взвизгнула и отскочила.

— Что с вами, мое сокровище? — недоумевал Сатанеев, стоя с распростертыми руками. — Все сделано по вашим советам… По рецептам, так сказать… этого самого…

С потолка неожиданно послышался голос Киры, усиленный динамиками внутренней трансляции:

— Внимание! От имени руководства института поздравляю всех сотрудников с наступающим Новым годом! Всем прекратить работу и опечатать служебные помещения. До встречи в актовом зале на новогоднем балу!

Алена, гневно глядя на растерянного Сатанеева, топнула ножкой:

— Немедленно отправляйтесь!

— Куда? — не понял Сатанеев.

— В парикмахерскую, старый козел!

Ко входу в НУИНУ подходит Киврин. За плечами его — большой и, видимо, тяжелый рюкзак. Киврин облегченно вздыхает, направляется к двери. В дверях его задерживает Камноедов.

— Здравствуйте, Юлий Цезаревич, — улыбаясь, приветствует его Киврин, — С наступающим вас…

Он собирается пройти в дверь, но натыкается на каменно стоящего Камноедова.

— И вас также, — без улыбки произносит Камноедов, не двигаясь.

— Позвольте пройти, — все еще улыбаясь, просит Киврин.

— Не могу.

— То есть как?

— Прав не имею.

— Вы что, не узнаете меня?

— Узнал, потому и не имею.

— Это что за новости? С каких пор…

— С момента поступления соответствующего распоряжения.

— Распоряжения? От кого?

— Сверху, — лаконично заявляет Камноедов и, полагая, что разговор окончен, закрывает перед носом Киврина дверь.

— Нет, вы погодите! — возмущается зам по науке. — Мало того, что не встретили, так еще дверь закрывать! Как вы смеете! Я… Я… Я не знаю, что с вами сделаю.

— Не знаете, так не говорите.

К подъезду НУИНУ подъезжает машина. Из нее торопливо выбирается Сатанеев. Увидев бушующего Киврина, он вздрагивает и старается проскочить незамеченным, но Киврин хватает его за полу.

— Аполлон! Уйми ты своего цербера. Он что, хватил прежде времени?

— Простите, уважаемый, — осторожно высвобождается Сатанеев. — Я, так сказать, не уполномочен… Не мой департамент… Я по общим вопросам, а здесь, видите ли, дело частное, конкретное.

Ошарашенный Киврин отпускает Сатанеева, и тот стремительно проскакивает мимо Камноедова, шепча на ходу:

— Не допускать ни под каким видом! Приказ директора!

— Знаю! — готовясь к суровой борьбе, отвечает Камноедов. — Не пущу!

Скинув шубу на руки гардеробщице, Сатанеев заглядывает в зеркало, трет гладко выбритое лицо, приглаживает коротко постриженные волосы и, прислушиваясь к негодующим воплям Киврина за дверью, шепчет сам себе:

— Принесла его нелегкая! Поторапливаться надо… И бросается к лестнице.

Актовый зал НУИНУ под отделанной деревом шатровой крышей. Он заполнен народом, но ни елки, ни традиционных столов нет. На маленькой эстраде играет знакомый нам «ансамбль». Звучит мелодия песни по телефону Алене. Играя, Иван окидывает тревожным взглядом зал, ищет Алену, но… среди собравшихся ее нет.

В дверях под руку с Сатанеевым появляется Алена. Иван опускает трубу, на которой играл соло. Вслед за ним замирают его друзья, музыка обрывается.

— Минуточку внимания! — пользуясь паузой, провозглашает Алена. — Я хочу поделиться с вами своей радостью. Представляю всем моего будущего мужа — Аполлона Митрофановича Сатанеева. Надеюсь, вы все его достаточно знаете.

Общее замешательство. Неуверенные аплодисменты. Верочка бросается вон из зала. Катенька бежит, чтобы остановить ее. Иван в ужасе смотрит на происходящее. Друзья, подойдя к нему, становятся рядом.

— Всё! — говорит Антон.

— Пошли отсюда, Ваня, — мрачно предлагает Борис.

— Обойдутся они без нашей музыки! — сурово добавляет Павел.

— Я никуда не уйду! — твердо объявляет Иван.

— Правильно! — одобряет его подошедший Ковров. — Не сдавайся, Ваня! Часы еще не били!

Нина, во все глаза глядевшая на Ивана, одобрительно кивает и улыбается.

— Дядя Ванечка! Вы даже не знаете, какой вы молодец!

Сатанеев между тем, изготовившись произносить речь, расправляет бумажку и, поглядывая в нее, начинает говорить хорошо поставленным голосом:

— Друзья мои, сотрудники и соратники! Сегодня счастливейший день…

Неожиданно раздаются дружные аплодисменты. Сатанеев поднимает голову.

— Одну минуточку, я только начал…

И видит, что аплодисменты относятся не к нему. В зал входит Шемаханская. За ней следует представительная комиссия, только что прибывшая на торжество.

— Простите, Аполлон Митрофанович, — говорит Кира. — Вы окончите чуть позже, а сейчас мы перейдем к официальной части нашего праздника. Внесите волшебную палочку!

Появляется Камноедов со свитой. Перед собой он толкает столик на колесиках. На столике в зал торжественно въезжает ларец.

Охрипший от ругани Киврин, подхватив свой рюкзак, пошел прочь от ставшего негостеприимным здания. Свернул за угол и носом к носу столкнулся с Дедом Морозом. Киврин опустил рюкзак на землю:

— Стой!

— Чего надо? — неприветливо спросил Дед Мороз простуженным басом.

— Тебя и надо! — весело сказал Киврин.

Перед Кирой на маленьком столике стоит открытый ларец. По сторонам как часовые замерли Ковров и Брыль.

— Внимание! — говорит Кира, поднимая волшебную палочку, и оборачивается к комиссии. — Вы видите — этот зал пуст. Сейчас я взмахну волшебной палочкой, и здесь появится все, что необходимо для встречи Нового года! Раз, два, три!

Кира красиво повела в воздухе волшебной палочкой. Ничего не произошло. В зале послышался недоуменный ропот. Растерянная Кира еще раз взмахнула «волшебной палочкой» — тот же результат.

— Кажется, нам придется встречать Новый год стоя, — сказал Председатель комиссии.

— НУИНУ! — растягивая звуки, произнес…

<…>

В комиссии сердито засмеялись. В актовом зале начала сгущаться скандальная атмосфера.

— Смотрите, что сейчас будет. Следите за мной! — шепнул Сатанеев Алене.

И вышел вперед, пряча в рукаве волшебную палочку.

— Дорогие друзья! Высокая комиссия! Хоть меня грубо прервали, я вновь вынужден взять слово. Только что я услышал, как славное название нашего учреждения произнесли в унизительной форме — этого я не могу стерпеть. Долгие годы оставаясь в тени, в неизвестности, на второстепенных ролях, я нес тяжкое бремя, исподволь создавая славу нашего института. Но сейчас, в эту критическую минуту, настало время выйти из тени. Я принимаю на себя всю полноту… потому что, как вы сами убедились, Кира Анатольевна явно не способна… Сейчас я сделаю то, чего не смогла сделать товарищ Шемаханская.

Все смотрели на Сатанеева. В зале стояла напряженная тишина.

— И потому я считаю, что должен, вопреки своей скромности, оказаться, так сказать, на коне и занять наконец высший пост в этом здании.

Сказав это, Сатанеев взмахнул руками. Послышался нарастающий свист. Вытянувшись в струнку, зам по общим вопросам пулей взлетел в воздух и, описав дугу, исчез где-то под потолком. Женщины завизжали.

— Час от часу не легче! — Председатель комиссии развел руками. — Кира Анатольевна, что все это значит?

— Сама не понимаю, — призналась Кира. — Прошу терпения. Сейчас все выяснится.

— Мы — комиссия! — веско сказал Председатель. — Прошу не забывать. Объективность — пожалуйста, компетентность — обязательно, даже снисходительность… в отдельных случаях. Но терпение — это не наша функция.

К Кире подошла взволнованная Алена.

— Кира Анатольевна, где Сатанеев?

— Как — где? — послышался из дверей веселый басистый голос, и в зал вступил Дед Мороз с большим мешком, картонным носом и бородой из ваты, усеянной блестками. — Сидит на крыше. Сам видел! Занял высший пост на коньке, по собственному желанию!

Толпа шарахнулась к балкону, откуда была видна двускатная крыша здания. На самом гребне конька виднелась скрюченная человеческая фигура.

— Я же тебе говорил! — восторженно прошептал Ковров, обнимая за плечи Ивана. — Еще не точка! Часы еще не били!

— Немедленно снимите его! — сжав кулачки, потребовала Алена. — Я не могу допустить, чтобы мой жених торчал как петух на крыше!

— Жених? — изумился Дед Мороз, внимательно приглядываясь к происходящему.

— Ковров, Санина, — позвала Кира, — Давайте попробуем его снять. Объединим усилия.

Алена стояла рядом с Шемаханской. Ковров не торопился подходить. Кира нахмурилась, бормоча заклинания. Сатанеев начал медленно отделяться от крыши, но дико завопил со страху, цепляясь обеими руками за виток конька. Толпа ахнула.

— Я вам запрещаю! — топнул ногой Председатель комиссии. — Хватит, доколдовались! Будьте добры решать вопросы обычными средствами.

— Правильно! — весело и гулко поддержал Дед Мороз. — Предлагаю утвердить его там. Видите, как за место цепляется.

— Перестаньте шутить! — вне себя крикнула Алена. — Товарищ Камноедов, немедленно снимите его!

— Не имею права, — развел руками Камноедов. — Аполлон Митрофанович сам решил… вознестись, а я решения начальства отменить не могу.

Алена гневно и беспомощно оглянулась.

— Неужели здесь нет никого… Ни одного настоящего мужчины?

Иван, как подстегнутый, сорвался с места.

— Зачем же он, — с досадой махнул рукой Ковров. — Эх, простота!

— Ничего, все верно! — стукнул посохом Дед Мороз. — Все так и должно быть!

Маленькая фигурка ползет по крыше, соскальзывая. Толпа внизу ахает. Нина зажмуривается, но сразу вновь открывает глаза. Иван уже вплотную подобрался к Сатанееву.

— Руку давайте! — хрипит он.

— Снимите меня отсюда, — клацая зубами, твердит Сатанеев. — Снимите только… Я для вас все сделаю!

Алена с волнением смотрит, что делается наверху.

— Держитесь за меня… Так… Так… — Иван с Сатанеевым на плечах подбирается к слуховому окну.

— Спасибо… — кричит Сатанеев. — Я вас не забуду…

Оставляя мокрые следы на полу, Иван вносит дрожащего Сатанеева в зал. Перед ним расступаются. Иван опускает Сатанеева на край эстрады.

Гость с Кавказа бредет по бесконечному коридору, пытаясь делать на стене зарубки металлическим уголком портфеля. Вдруг его внимание привлекают мокрые следы, оставленные Иваном.

— Люди! — восклицает он. — Здесь прошли люди! — И бросается по следу.

— Позвольте пожать вашу руку! — проникновенно говорит Ивану Сатанеев. — Как только меня утвердят директором, я объявлю вам благодарность в приказе.

— Вот это по-сатанеевски! — хохочет Дед Мороз. — С размахом, дешево и мило!

Вокруг смеются. Сатанеев непонимающе озирается.

— А вы что скажете, Алена? — обращается к Саниной Дед Мороз.

— Я? — Алена, вздрогнув, оглядывается. Все смотрят на нее. — Разве нужно обязательно говорить?

Снисходительно улыбаясь, она направляется к Ивану. Толпа расступается перед ней. Сатанеев бросается за ней вслед:

— Очаровательница, подождите!

Кира тоже делает шаг навстречу Алене:

— Санина! Остановитесь!

— Иди, милая, иди! — преграждая дорогу Шемаханской, рокочет Дед Мороз. — Ты меня слушай, сейчас мое время!

Алена приближается к Ивану. Сатанеев пробивается сквозь толпу с явным намерением задержать ее. Ковров ловко подставляет ему ногу. Сатанеев падает, вытянув вперед руки. Из его рукава вылетает волшебная палочка, скользит по паркету и упирается в ботинок стоящего на пороге представителя Кавказа.

— Люди! — шепчет он, жмурясь от яркого света. — Наконец-то я нашел вас!

— Я ведь говорила, что в новогоднюю ночь сбываются даже несбыточные мечты? — сдержанно улыбаясь, говорит Алена.

— Да! — боясь пошевелиться, чтобы не спугнуть мгновение, едва слышно шепчет Иван.

— Ну, так вот… — Алена поднимается на цыпочках и тянется губами к губам Ивана.

— Очарова… — блеет в ужасе, стоя на корточках, не успевший подняться Сатанеев, но не успевает договорить до конца.

Раздается удар грома. В зале меркнет свет, сверкает молния.

— Опять! — стонет толстяк из комиссии, закрываясь руками. — Опять они колдуют!

— Я же запретил! — возмущается Председатель.

— Артиллерийский полигон! — хнычет худая женщина.

— Ах, как хорошо! — шепчет в дверях кавказец. — Люди, гроза, еще бы дождик пошел…

Мгла рассеивается. Алена стоит в объятиях Ивана.

— Что со мной? — Она проводит ладонью по лбу.

Иван подхватывает пошатнувшуюся девушку.

— Теперь все хорошо, Аленушка. Аленушка, все прекрасно! Алена обводит зал сияющими глазами.

— Товарищи! — звонко кричит она. — Друзья! Это мой жених… Мой муж! Это он, мой Иванушка!

Все бегут к ним, обступают тесным кругом, слышится смех, приветственные возгласы и восторженный визг Верочки и Катеньки, обнимающих Алену.

— А вот — моя невеста! — громовым голосом провозглашает Дед Мороз, указывая на Киру.

Он срывает с себя бороду и оказывается Кивриным. Происходит отлив толпы. Теперь все окружают новую пару. Комиссию носит туда-сюда в людском водовороте.

— Послушайте, — говорит совсем растерявшийся Председатель. — Это не институт, а дворец бракосочетаний какой-то!

— Ничего, ничего, — вертя головой на толстой шее, уговаривает толстяк, — Может, хоть на свадьбе покормят.

— Убирайтесь вон! — Гневно сверкая глазами, Кира вырывается из объятий Киврина. — Вон со своим картонным носом! Шут, имперсонатор! Я все знаю!

— Что, что вы знаете? — удерживая ее с такой же страстностью, спрашивает Киврин.

— Вы в Москве Алену ждали!

— Я?! — От неожиданности Киврин выпускает Шемаханскую.

— Да! Ждали до последней минуты!

— Я по магазинам бегал до последней минуты! — возмущается наветом Киврин. — Подарок искал по твоему заказу! Полное собрание фантастики! Был еще дополнительный том, но я его на этот костюм поменял, чтобы к тебе проникнуть!

И он вытряхивает из мешка к ногам Киры груды одинаково переплетенных книг.

— Неужели… — говорит потрясенная Кира. — Неужели меня обманули?

— Еще как! — весело смеется Киврин.

Не обращая ни на что внимания, Сатанеев ползает на корточках среди толпы, тщетно пытаясь найти оброненную волшебную палочку.

— Где же она? — бормочет он. — Нельзя же потерять все так сразу!

Нина внимательно следит за ним и вдруг замечает волшебный карандаш у ног кавказца. Она бросается и хватает карандаш. Сатанеев устремляется следом.

— Немедленно верни карандаш! — требует он.

— Это не карандаш! — заявляет Нина, пряча за спину. — А волшебная палочка!

Гость с Кавказа с любопытством прислушивается к разговору.

— Не говори глупостей! — шипит Сатанеев, пытаясь поймать девочку. — Это мой карандаш!

— А мы сейчас проверим, — заслоняя собой Нину, предлагает гость. — Загадай желание, девочка, и сделай вот так.

Он воспроизводит жест, который он подсмотрел у Киры.

— Вы не имеете права! — вскипает Сатанеев.

— Как не имею? — удивляется гость. — У меня наряд! И подпись есть.

— Товарищ Камноедов! — бросается Сатанеев к помощнику, — Прошу изъять! Примените силу!

— У них документ! — разводит руками Камноедов. — Он и есть — сила!

Представитель Кавказа кивает Нине: — Делай, как я сказал.

— Палочка-выручалочка, выручи нас всех! — быстро произносит девочка. — Сделай так, чтобы мы все-таки встретили Новый год. А то эти взрослые со своей любовью совсем про него забыли.

И тут происходит давно запланированное чудо. В зале появляются накрытые столы. В центре — елка, украшенная цветными огнями. Все оказываются за столом, «ансамбль» на эстраде, а Нина с палочкой-выручалочкой — в центре зала.

— Вот это и есть наша волшебная палочка в действии, — весело говорит Кира, обращаясь к комиссии.

— Замечательно, замечательно, очень эффектно! — одобрительно кивает Председатель.

— И вкусно! — подвязанный салфеткой толстяк на миг отрывается от тарелки.

— Удобно, — удовлетворенно вздыхает худая женщина, развалившись на мягком стуле.

— Будем рекомендовать для внедрения в сферу услуг, — заключает Председатель.

Кира улыбается, поднимает бокал.

— С Новым годом, друзья!

Начинают бить часы. И вместе с ударами часов, подчиняясь их организующему ритму, звучит веселая песенка о Новом годе, о счастье, о любви. Поют ее по куплетам все герои нашей картины под аккомпанемент уже знакомого ансамбля.

С последним ударом часов мы оказываемся вновь в квартире Киврина. Вечер. Хозяин сидит за столом, поглаживая черного кота.

— Так и закончилась наша новогодняя ночь, — говорит он, обращаясь к зрителям. — Впрочем, как вы понимаете, она и не могла закончиться иначе. Волшебство, интриги, даже производственные конфликты — что это все по сравнению с настоящей любовью! Ты согласна, Кира?

Сидящая с ногами в кресле Кира поглощена чтением. С трудом оторвавшись от последнего тома антологии фантастики, она поднимает взгляд на мужа.

— А? Да, согласна, милый.

— Теперь она во всем согласна со мной, — усмехаясь, говорит Киврин. — Особенно, когда читает свою любимую фантастику.

Кира со вздохом захлопывает переплет и кладет книгу на горку уже прочитанных томов.

— Скажи, а что было в том, дополнительном томе? — спрашивает она.

— Какая-то повесть братьев Стругацких, — отвечает Киврин. Кот, вскочив на стол, прошелся по нему и, повернувшись к хозяину, отчетливо произносит:

— Чародеи…

Появляется финальная мульт-заставка, аналогичная той, которая была в начале I серии. На ее фоне проходят титры. Звучит заключительная песня.

КОНЕЦ ФИЛЬМА.

Примечания.

1.

В таких рабочих сценариях бывают не только часты опечатки, но и такие вот пропуски в текстах, ибо издание это не предназначается для широкой публики и печатается наспех. — С. Б.

2.

Следует, видимо, сообщить молодым читателям, что «людовед» и «душелюб» — непременные атрибуты писателя Евг. Сазонова, автора романа века «Бурный поток». Этот писатель — постоянный персонаж 16-й (юмористической и сатирической) страницы «Литературной газеты» в 60—70-х гг., плод коллективного творчества. — В. Д.

3.

По наличию в меню скатерти-самобранки «Солнцедара» можно довольно точно определить подразумеваемое Авторами время действия фильма: 1970–1973 гг. Этот дивный напиток был изобретен на Московском межреспубликанском винзаводе. Несортовое красное сухое вино, поставляемое из Алжира взамен нашей нефти, крепили дешевым спиртом и услаждали сахарком, после чего разливали почему-то в шампанки, по-тогдашнему — «бомбы». Эффект был убойный. В 1973 г., после того как достаточное количество народу потравилось, напиток стали дополнительно очищать, а получившийся продукт назвали «Портвейн-73», он тоже быстро приобрел славу бича городов, но прежней силы уже не имел. — В. Д.

4.

Очень разумное разрешение этой глупой интриги. Подать заявление в прокуратору и копию в КПК (Комитет партийного контроля при ЦК КПСС). То-то забегали бы, чар-родеи! — В. Д.

5.

«ЛАЮ» можно идентифицировать как латвийский номер советских времен. Помнится, в какой-то западной газете была фотография автомобиля с номером серии «ЛАГ» и припиской: вот, мол, машина охраны лагерей… — В. Д.

6.

П. А. Каратыгин (1805–1879) — актер и драматург, написал свыше сорока водевилей. — В. Д.