Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения.

Памяти Авраама Уиттейкера Хоппера и Изабель Джейн Хоппер с благодарностью и восхищением.

Практически все попытки изучения средневековой символики до сих пор сводились к тому, чтобы прояснить ее темные места. Значимым результатом подобных исследований явилось обнаружение причудливого переплетения абстрактных идей и конкретных фактов, тесно связанных и одновременно независимых.

То, что современному сознанию представляется искусственным, непростым и неискренним, прежде зачастую оказывалось естественным способом выражения.

Иначе говоря, то, что современное сознание с некоторой поспешностью определяет как символ, в средневековом сознании считалось неизбежной связью идей. Ведь большинство символов, представленных в Писании, относили к созданным самим Господом.

Знакомство со средневековыми сочинениями показало, что их необходимо рассматривать в комплексе, ибо понять этот символизм можно, лишь осознав метафору или иной подобный троп, связанный с воображением, независимо от того, древний он или современный. Образы менялись от поколения к поколению, но импульс, порождавший их, оставался практически неизменным.

Очевидная ценность метафорического высказывания связана с его возможностью прояснять или углублять идеи или эмоции через обращение к чувственному опыту. Посредством числового символизма абстрактное становится конкретным, а попадая в семантическое поле, распознается и приобретает значение. Посредством символов абстрактная красота и благосклонность божества отражается в конкретном образе Девы. В свою очередь, концепция Девственницы через художественные средства, скульптуру и живопись более явственно отражает чувственный опыт.

Именно так образ передает идею. На более примитивном уровне свет и сияние, дающие жизнь, свойства солнца привели к всеобщему распространению этого культа, инициировав восприятие Солнца как бога.

Как же объяснить числовой символ, приближающийся к границе абстракции, весьма далекий от конкретного образа? Говоря серьезно, не намеревается ли автор «Новой жизни»[1]добиться восхищения читателя и вызвать особое отношение к Беатриче, описав ее через число 9?

Проще ответить «да», подразумевая, что особое положение чисел в светских и церковных сочинениях Средних веков, в архитектуре соборов, таинствах и ритуалах является достаточным признаком их современной эффективности.

Комментаторы находились в некотором затруднении, пытаясь объяснить изолированные числовые символы, иногда, правда, справляясь с задачей с относительным успехом, порой добиваясь определенных результатов.

Опираясь на объяснения, они стремились прояснить текст, не проливая свет на душу автора и не подогревая воображения читателя. Несовершенство попыток понять философский и символический подтекст числа проявилось в тенденции рассматривать его как забавное разнообразие анаграмм.

Мы постарались показать, насколько глубоко коренится в средневековом мышлении осознание чисел не как математических инструментов или средства подсчета, а как особой красноречивой и выразительной реальности.

В Средние века было важно присутствие трех учеников[2] во время Преображения Христа на горе Фавор. Как известно, в Библии бережно хранилось таинство Троицы, и священность числа 3 создавала ореол над фигурой Христа и всеми божественными атрибутами. Особая сакральность данного числа, признававшаяся человеком с незапамятных времен, наделяла всякое его повторение богатством значений, которое не всегда воспринимает современный читатель.

Ввиду эклектической природы средневековой науки и философии не всегда возможно было дать четкую формулировку того или другого, особенно не исследуя личных корней, из которых образовались эти гибриды.

Кроме того, средневековая числовая философия, зачастую выглядевшая совершеннейшей чепухой или в лучшем случае порождением необычайно беспорядочного мышления, объяснялась исключительно через отсылки к ее происхождению, поскольку представляла собой сочетание трех моделей мышления, числовые же символы пополнялись из трех основных источников.

Первый, который я обозначаю как «элементарный», основывается на всем числовом символизме, происходит из первоначальных попыток человека пересчитать и осмыслить некоторые наблюдения, отметить природные группы соответствующими номерами. Так, например, 5 — рука; 20–10 пальцев на руках и 10 на ногах, вместе — человек.

Второй и более продуктивный источник значительных имен — усовершенствованный первый — не что иное, как древняя вавилонская астрологическая система. Числа, образованные от созвездий, планет и звездных кругооборотов (циклов), воспринимались с трепетом как предопределенные божественной волей.

Каждому числу давалась собственная священная коннотация на основе астрологического соотношения макро- и микрокосма, определяющая отношения всех величин, обозначаемых одним числом. Так, 7 дней недели получили свои имена от 7 планет.

Средние века унаследовали эту теорию благодаря жизнестойкости астрологии. Однако на тему святости и неподкупности астрологических чисел, уступающей только Священному Писанию, размышляли церковники, и у них свое толкование.

Третьей и самой известной стала теория пифагорейцев, трактовавшая отношения чисел между собой и, соответственно, место космического множества в космическом порядке.

В первых главах книги я рассматриваю основы каждой из этих теорий, без чего невозможно уяснить средневековый численный символизм. В четвертой главе уделено внимание их сочетанию гностиками, которые, наряду с новыми пифагорейцами, более других повлияли на развитие христианской теории чисел.

В пятой главе обсуждается принятие и разработка числовой философии первыми Отцами Церкви (включая Августина), руководствуясь намерением прояснить основы средневекового христианского числового символизма.

В шестой обобщаются разнообразные проявления и образы цифровых символов в Средние века, чтобы инициировать, насколько это возможно, тогдашнее отношение к числу.

Использование Данте числового символизма и воздействие чисел на философию поэта обсуждается в седьмой главе.

Огромное количество научных исследований посвящено примитивному, астрологическому и пифагорейскому символизму, коим отведены первые главы. Не имея цели внести собственный вклад в данное исследование, я тем не менее намереваюсь подытожить результаты этих исследований, объяснить совокупные сведения, проистекающие из работ предшественников.

Обобщая, я использовал труды признанных авторитетов, например Фарбриджа, Гумона, Вебстера, Конанта, Ястрова, Роджера, Мак Лиина, Томсона, Ленормана, Каспийски, объединивших результаты многих специальных исследований с собственными данными и выводами. По возможности я подтверждал выводы отсылками к документам, в которых встречались первоначальные числовые символы.

Я намеревался найти и объяснить взаимосвязи теорий чисел со средневековым символизмом. Однако даже на основании сказанного оказалось невозможно написать исчерпывающую работу, посвященную конкретному числовому символу.

Вместо этого я предпочел сделать, на мой взгляд, наиболее ценное, объяснив основу, значение, цели и способы использования числового символизма в Средние века и, таким образом, определить соотношение отдельных числовых символов в средневековых текстах.

Также и с Данте. Я прежде всего старался объяснить числовую основу «Божественной комедии», соотношение частей с целым, не стремился рассматривать каждый символ по отдельности. Уверен, подобный подход к рассмотрению определенных проблем совершенно неудовлетворителен, поскольку хотя и носит пространный характер, тем не менее не позволяет представить тщательно разработанный проект всего исследования в полном объеме.

Винсент Фостер Хоппер.

Глава 1. Элементарный числовой символизм.

Основные числовые символы в истории мировой символики практически у всех народов мира совпадают почти полностью. И это поразительно, поскольку они не только пронизывают всю древнюю культуру, но и повторяются в предрассудках современного обыденного сознания. Мы определяем их как «элементарные» и рассматриваем изолированно, чтобы показать наиболее общие особенности числового символизма как компонента человеческой культуры.

Древнейшие исследователи доказывают, что числа первоначально несли в себе конкретные ассоциации, отражая неспособность первобытного человека понять абстрактные вещи. Данная гипотеза основана на исследованиях развития языка в его движении от определенного к абстракции и проявляется в общем методе обучения сложению и вычитанию на конкретных примерах.

Подобные связи изначально казались более реальными, чем обозначавшее их число, три дерева для человека были более реальными, чем абстрактное 3. От выделяемых в природе фиксированных групп предметов человек постепенно перешел к размышлениям о свойствах самих чисел.

Установлено, что все первобытные культуры проходили через «бесчисленный» период, сегодня повторяющийся у некоторых бразильских племен, в языках которых почти нет слов, обозначающих числа. Одно племя для обозначения или выделения одного предмета из целой группы использует только слово etama (один). Применение слов для обозначения одного и многого, различая единичный предмет и группу, стало первой ступенью в развитии счета.

Вскоре человеку суждено было осознать удвоение природы, понять существование женского и мужского, дня и ночи, солнца и луны, земли и неба или земли и воды. Бесспорно, Алкмеон Кротонский повторял распространенное наблюдение, когда заметил, что «большинство вещей в природе парные».

Возможно, первые математики выбрали некую примечательную природную двойственность, например женитьбу, в качестве обозначения понятия «два» (пара). Во всяком случае, число 2 воплощает представление об антитезе, встречающейся в двойственности природы, будь то великая манихейская дуада, или христианское понятие Бога и человека (богочеловека), или двойная голова египетского Гора, «одна из которых несет в себе правду и истину, другая же порочность» (Книга мертвых), или противоположные, но каждый относительно активный и созерцательный образы жизни в Средние века.

Изобретя понятие для «пары», человек получил три числовых термина — «один, два, множество». Племена, считающие подобным образом, существуют по сей день. Хотя некоторые процессы прослеживаются не явно, встречается отождествление слов «множество» и «три». Возможно, «три» — первое целое, к которому применима идея множества или понятие «один, два, множества», иначе говоря, множество вводится как третье целое в более продвинутую числовую систему.

Данная стадия отражена в египетском, арабском, еврейском, санскрите, греческом и готическом языках, как в форме различия между «два» и «много», так и в использовании положительной, сравнительной и превосходной степеней. Добро — один, лучше — два, лучше всего — три или много.

Представление о трех как о превосходной степени отразилось в распространенных эпитетах, например ter felix и trismegistus («трижды мужественный» и «трижды могучий»), в использовании трезубца и тройной молнии как символов величия и мощи.

Скажем, в египетских иероглифах одна перекладина, означающая изображение предмета, указывает на 1. Двойная перекладина — на 2, а три линии обозначают 3 или неопределенное количество предметов. Аристотель писал: «О двух предметах или двух людях мы говорим «оба», но не «все». Три стало первым числом, к которому применили понятие «все».

Отмеченное следует относить к «совокупному» или «статистическому» 3, отразившему едва ли не первое в истории обобщение экспериментальных данных. Основную роль в данном процессе играет повторение или совпадение, причем третий случай придает событию значение закона. В вавилонском мифе о потопе Утнапишти (вавилонский аналог Ноя) одновременно выпускает голубя, ворона и ласточку. Чтобы получить необходимую информацию, нет нужды освобождать кого-либо еще, в то же время ее можно получить только в том случае, если отправить не менее трех представителей. В легенде об Атланте для получения результата достаточно было упасть трем золотым яблокам, хотя историю можно продолжить, используя четыре или семь яблок.

Живучесть подобного наполовину инстинктивного способа умозаключения представляет собой одну из странностей человеческой логики. Эратосфен (240 г. до н. э.) замечал, что «боги удостаивают милости тех, кто трижды очищают себя».

Легенды, мифы, мировой фольклор изобилуют тремя желаниями, тремя деревами, тремя помощниками. Нет необходимости продолжать историю, если 3 — это все. В Ветхом Завете говорится, что «и нитка, втрое скрученная, не скоро порвется» (Екк., 4: 12).

Средневековый теолог упоминает о воскрешении Христа спустя три дня, поскольку «за три дня доказано, что все его поступки и деяния подлинны». Принимая три примера в качестве доказательства, Льюис Кэрролл, возможно, намекает на зыбкость даже современного научного мышления, серьезно заявляя устами Беллмана: «То, что я говорю тебе трижды, — верно» («Охота на Снарка»).

Важность рассматриваемого числа 3 во многом возрастает в связи с первичным обращением к богам. Для объяснения божественных или богоподобных качеств использовалось множество атрибутов, однако благодаря древности и многочисленным простым аналогиям в реальном и социальном мире именно 3 стало универсальным числом божества.

В повседневной жизни оно представляет тройственную семью (мужа, жену и ребенка), в данном случае без учета возможного количества детей или жен. Поскольку идея поколения, по Зелеру, основная причина существования мира и богов, вполне возможно возведение семьи на небе до гипотезы о семье на небесах (небесной семьи).

В Египте все местные боги были объединены в божественные семьи еще до начала эпохи пирамид. Осирис, Исида и Еор — самая известная из них. Расширение групп триад вело к Эннеадам, тройной триаде Еелиополиса, в свою очередь расширившейся, чтобы включить вторую династию из девяти богов, затем тройную группу, пока девять, восемнадцать и семнадцать богов не составили духовные и мистические триады. Аналогичное увеличение числа богов представлено и в Ригведе, где оно происходило посредством утроения трех основных божеств, на что указывают Фрезер, Моррис и Ленгдон.

Физический мир также склонен к тройному делению. В Ригведе божества объединены в три класса: небесные боги, боги воздуха и боги земли. В шумерской теологии схоластического периода (с XXV по XXIII в. до н. э.) установилась старейшая триада в виде Анну, Энлиля и Энки, то есть, соответственно, богов неба, земли и воды.

С добавлением к этой картине подземного мира триада претерпела некоторые изменения. Анну остался небесным богом, однако второго представителя сменили Бел или Ваал в качестве земного бога, Геа (вариант Эа или Энлиль, бог воды), ставшие хранителями подземного мира. Позже у древних греков Зевс, Аид (Гадес) и Посейдон повторили эту разновидность.

Культ солнца является частью древнейших форм религии, уже в его тогдашних разновидностях четко различались восход, полдень и закат солнца.

В Ригведе подобное деление отмечено тремя шагами Вишны, который, наряду с Брахмой и Шивой, является богом Тримурти (пуранической триады божеств), выполняя функции охранителя мироздания.

Самое первое деление индийского года также было троичным, потому что весна, лето и зима соответствовали трем шагам Вишны. Египтяне разделили бога солнца на три отдельные персоналии: Гор (утро), Ра (полдень) и Атон (садящееся солнце). Это, скорее всего, представляло триаду и наглядно подтверждается тем обстоятельством, что христианская троица восходит к древнему эпосу о Гильгамеше (до 1000 г. до н. э.): «Три четверти его — бог, одна треть — человек».

Тройственность восхода, полдня и заката солнца демонстрирует другой случай, где 3 — это начало, середина и конец, словом, все. Отмеченный факт удивительно представлен в вышеперечисленных трех сезонах в Индии, где осень и зима неразличимы. В человеческом цикле, идя дальше в поисках аналогий, рождение, жизнь и смерть представляют тройное деление, соответствующее троичному делению мира.

Подобная концепция жизни признается в греческом восприятии судьбы тремя мойрами (Клото — «прядущая», Лахесис — «дающая жребий», Атропос — «неотвратимая»). Соответственно у скандинавов (Урд — прошлое, Верданди — настоящее, Скульд — будущее). В индийской теологии Брахма, Вишну и Шива воплощают идентичное значение. Во фрагменте из орфической философии Зевс изображается как начало, середина и конец всех вещей.

Точное соотношение составляющих любой из этих триад по отношению к статистическому 3 не является предметом нашего внимания. Следует лишь учесть, что в начале истории, лишившись различных значений, число 3 приобрело первостепенное значение, от которого человеку оказалось не так просто избавиться.

По мере развития арифметики человек осознал четыре направления: в сторону восхода, на Восток; в сторону заката, на Запад и две вертикали движения солнца, Север и Юг. Культ этой четверки представлен у большинства первобытных племен Северной и Южной Америки, а также Азии, которые признавали в качестве своего символа греческий или равноплечный крест, свастику и другие крестообразные эмблемы. Изобретение ветров и создание бога с четырьмя глазами, четырьмя ушами и «всевидящими глазами» стало естественным следствием развития этой системы.

В Египте числу 4 уделяли особое внимание. В египетской космогонии изображается небесная крыша, поддерживаемая в основных точках столбами, горами, женщинами, склоняющимися над землей, или коровами. Четвертичность земли превратилась в еще одно, почти универсальное, общее, место в результате обыкновенного признания основных точек.

Использование пальцев рук и ног в качестве средств для счета послужило началом рождения настоящей арифметики и соответственно породило дополнительные числовые символы. Среди первобытных народов 5 соотносилось с рукой, 10 — с двумя руками, 20 — с человеком.

Десятичная система счисления получила наибольшее распространение, ибо позволяла удобно обозначать числа больше или меньше десятка. В то же время принятие десятичной системы само по себе имело далекоидущие последствия, ибо вместе с целыми десятками позже приняло подобие бессмертных сущностей и факт безграничного повторения пальцев в качестве способа подсчета, обеспечивающего бесконечные повторения основных числовых символов.

Соответственно, подразумевая, что оружие Индры состояло из камней по 100 частей, 1000 углов и стрел со 100 наконечниками и 1000 перьями, мы понимаем, что в качестве базового использовано число 10. 300 ударов бича, по Геллеспонту, находятся в той же числовой категории, как и три дочери Атласа.

Хотя «Тысяча песен» Фив (около 1300 г. до н. э.) содержат всего 18 поэм, они делятся на главы численностью от одной до десяти, далее двадцати, тридцати и так далее до ста, затем сотни в 1000-й главе, что соответствует двадцать восьмой главе. Каждый компонент декады, таким образом, повторяется трижды, и содержание 80-й главы соотносится со святостью числа 8.

Похожая умственная операция временами происходит при повторении десятка, как в надписи на табличке: «Если Каин семь раз отомстил, тогда Ламех 70 и 7». Спустя столетия Фома Аквинский в своем определении 666 как числа зверя в Откровении обсуждает 6, соотнося с единичностью, 6 в отношении к динарию, 6 в отношении к сотне. Значение 6 не менялось из-за его десятичного положения.

Использование десятичной системы, естественно, возвело 10 в рангзначимых символов. В первых проявлениях оно символизировало завершение, или законченность, каковыми в высших степенях являлись 100 и 1000.

Во время вавилонского весеннего фестиваля (3500–1900 гг. до н. э.) десятый день отмечался процессией всех богов. В легенде о Всемирном потопе указано десять правителей, обозначающих десять периодов допотопной жизни. Ассирийский царь Саргон воспринимает десять богов как стражей города.

Ригведу (1200-800 гг. до н. э.) составляют десять книг гимнов, восхваляющих главных ведических богов. Геродот был поражен десятью районами Афин, десятая часть шла на выкуп (еврейская десятина), во время жертвоприношения каждого бога восхвалял хор из десяти исполнителей. Расширение функций 10 у египтян, как отмечает тот же автор, отводило 100 дней как время для подъема Нила. Также отмечали, что Крез, прежде чем отправить гонца к оракулу с целью узнать, победит ли он Кира, наставлял своего посланника вести подсчет дней и лишь на сотый посоветовался с оракулом.

После принятия 10 как полного цикла число 9 приобрело значение «почти совершенное». Троя осаждалась в течение девяти лет и пала на десятый год. Девяти-десятилетние отношения часто встречаются в Илиаде и Одиссее, в обеих поэмах отражена более ранняя, чем в самых древних вавилонских табличках, стадия цифрового символизма.

В Новом Завете, в Евангелие от Луки, рассказывается притча о десяти кусках серебра, один из которых был утерян. Ясно, средневековый теолог истолковывает утраченный кусок как восставших ангелов, чье падение оставило только девять слоев небес, человеку же пришлось делать десятый.

За исключением 5, все числа до сих пор обсуждались и, получая дополнительные коннотации, тем не менее редко теряли свое основное первичное значение. 2 — многообразие, прямо противоположные пары. 3 — «все» (начало, середина, конец), 3 — лучший (превосходный), 3 — священное (триада богов, например). 4 — число земли. 10 — завершенность, конечность, совершенство. 9 — все, однако завершено или из всех самое совершенное.

Глава 2. Астрологические числа.

Древнейший этап развития пространственного числового символизма связан с Древним Вавилоном. Там, как замечает Гумон, число весьма существенно отличалось от цифры. Как и в древние времена, например в Египте, имя предмета и его упоминание в словах заклинаний обладало магической силой, число представало символом, и его значение приобрело сакральный смысл.

Главный секрет, которому Эа обучал своего сына, всегда именовался «число». Рифмованное двустишие из Аккада свидетельствует о той оккультной силе, которую якобы усматривали в числе:

Зерно, которое стоит прямо, Прекратит свой процветающий рост, Число [которое это производит] Мы знаем это. Обильное зерно Прекратит свой процветающий рост, Число [которое это производит] Мы знаем это.

Богиня Нисаба описывается той, «которая осведомлена о значении чисел и хранит списки звезд».

Отношениям между числом и звездами было суждено устанавливать святость чисел, записанных в небесной табличке богов, в равной степени обеспечивая новые цифровые символы. Отметим мнение Гумона: «Развитие математики всегда приводило к развитию астрономии, что повышало сакральное значение этой науки. Цифры, описывающие движения звезд, наделялись особым влиянием».

Первые наблюдения человека над временем, возможно, сосредотачивались вокруг лунного цикла и по некоторой причине, возможно, связывались с признанием числа 4, лунный месяц делился на четыре недели по семь дней каждая. Хотя известно, что существовали недели и иной протяженности, влияние десятичной системы способствовало наибольшему распространению именно семидневной недели. В Эпосе о творении, созданном во время Первой Вавилонской династии (2225–1926 гг. до н. э.), описано лунное деление:

И вызвал новую луну сиять везде, доверив ей ночь. Он установил ее как бытие ночи, чтобы определить «дни». Каждый месяц он увековечил ее короной, Сияющей над землей в начале месяца. Ты должна сиять с рогами, чтобы обозначить шесть дней И на седьмой вместе с половиной короны, Во время полнолуния — сиять подобно солнцу ежемесячно, Когда солнце — повелитель небес затмит ее. Сияй на пути обратном. В период темноты следуй путем солнца, И на двадцать девятый день Расположись против солнца во второй раз.

Седьмой день считался опасным для совершения каких-либо значительных дел. В вавилонском календаре, возможно, времен Хаммурапи (2123–2081 гг. до н. э.) перечислены подобные плохие дни. Они включали не только седьмой, четырнадцатый, двадцать первый и двадцать восьмой, но также девятнадцатый, то есть сорок девятый (7 х 7) день, начиная с первого дня предыдущего месяца. Возможно, еврейский Яхве воспринял эту традицию, когда устроил отдых на седьмой день и «посвятил его шабашу».

Особое значение, помимо самих чисел, в астрологии имеет представление о звездах как о воплощении воли богов. В священной числовой группе можно найти отпечаток божественной руки.

Соответственно, обнаружив четыре направления и четыре лунные фазы, человек усилил поиск других примеров, состоящих во Вселенной из четырех частей, и вскоре выявил четыре ветра, четыре стража дня и ночи, четыре стихии и четыре характера — основные добродетели. Сенека весьма проницательно предположил обнаружение четырех элементов египтянами, поскольку именно они более других народов заинтересовались этим числом.

Фазы луны указали первобытному человеку на значение отношений между 4 и 7, и, соответственно, в Древнем Вавилоне четыре ветра требовали расширения до семи. Ничто так отчетливо не выявляет особенную природу и силу числового символизма, как строки Эпоса о творении, где 4 переросло в 7.

Он вызвал четыре ветра, чтобы те подчинились, и никто не мог уклониться от этого. Южный ветер, северный ветер, восточный ветер, западный ветер. Рядом с собой расположил сеть, подарок его отца Анну. Он создал злой ветер, бурю, ураган, Четыре меняющихся ветра, семь меняющихся ветров, разрушающий ветер, непобедимый ветер. Это были семь ветров, которые он создал, семь из них.

Таким образом, первые мореплаватели, видя на небе семь звезд сестер Плеяд и созвездия Большой Медведицы, с их помощью прокладывали курс. Блейк верил, что именно Медведица — первое выделенное на небе созвездие, аналогичное происходящему с неискушенным наблюдателем. Кроме того, она — самая выдающаяся среди особенно почитаемых «неразрушимых звезд», видимых в течение всего года, «и только она не погружается в Океан».

Согласно Махабхарате, эти звезды соответствуют семи богам, предшествовавшим наводнению. Семь мудрецов спаслись после наводнения, записав тайны гадания, магии и мудрости для семи египетских небесных богинь, семи предсказателей ведического ритуала, семи мудрецов Греции. Их имена звучат по-разному, неизменно лишь число. Таким образом, 7 стало числом мудрости и богоподобна.

Первоначально Плеяды, вероятно, рассматривались как благотворные звезды, их «изгнание» оплакивали, возвращение Плеяд означало приход весны. Однако благодаря изощренности мысли людей муки, вызванные их отсутствием, возлагались на сами звезды.

После сорокадневного исчезновения вавилонских Плеяд значение «сорок» оказалось явно производным. Оно представляло собой сорокадневный период, совпадающий с сезоном дождей. Для моряка это было время разрушительных бурь, для земледельца — наводнений, подъема воды, испытаний, опасности и ухода благоприятных звезд.

Возвращение Плеяд становилось сигналом для праздника Нового года, когда часть ритуала связывалась с сожжением связки сорока камышей, возможно символизирующих разрушение 40 дьяволов, удерживающих Плеяды в неволе в течение 40 дней, во время которых злые духи бесновались.

Скрытый смысл числа 40, существование во времена Великого поста, 40 лет евреев, бродивших по пустыне, 40 дней обособленного периода римского порта[3], и все для того, чтобы выжить, отразились в наши дни в слове quarantine (карантин).

Исчезновение Плеяд с небосклона на 40 дней придавало неблагожелательный аспект числу 40, более того, порождало 7 зла, чтобы они уравновесили 7 добра. С противоречивыми чувствами Плеяды приветствовались во время праздника Нового года, похоже, их даже винили за исчезновение. В хорошо известной вавилонской табличке их порицают как злобных демонов:

Семеро их! Семеро их! В глубоком Океане они! Живущих в небесах, семь их Плодящихся в глубинах океана; Ни мужчины они, ни женщины, Однако подобны ревущему ветру, Ни жены у них нет, и сына они не порождают Не ведая ни жалости, ни сострадания, Они не слушают ни мольбы, ни просьбы. Они как лошади, воспитанные в дикой местности, Злобные существа Эа, Держатели трона богов они, Они стоят на дороге, оскверняя тропу, Злобные они, злобные они!

В других табличках они предстают демонами зла, безжалостными и разрушающими, сражающимися со всеми силами, которые перечисляются в источниках халдейской магии.

Магические веревки завязывались семь раз, повторялось заклинание, поджаривались семь буханок из зерна. Чтобы излечить проказу, Нааману (Нееману) было велено семь раз окунуться в Иордан. Ребенок, которого Елисей воскресил из мертвых, чихнул семь раз, таким образом благополучно выпустив злых духов (Пар., 5: 10; 4: 35). Семь дьяволов, похваляющихся своим величием, в Античности обозначаются как семь богов.

Выявив семь дней, семь ветров, семь богов и семь дьяволов, астрономы перешли к поиску семи планет и, что примечательно, обнаружили их! Поиски оказались трудными и долгими. Поначалу планетами признавали только Юпитер и Венеру. Однако, найдя семь, астрономы выполнили поставленную задачу, завершив поиски.

Дж. Флетчер обратил мое внимание на аргументацию Франческо Сицци, флорентийского астронома, выступившего против открытия Галилеем спутников Юпитера, поскольку это увеличивало количество планет: «Существуют семь отверстий в голове: две ноздри, два глаза, два уха и рот. Так и на небесах встречаются благоприятные звезды, две неблагоприятные, светила и лишь Меркурий остается колеблющимся и индифферентным. Исходя из сказанного и многих других природных явлений, скажем, семь металлов и тому подобных (список длинный), мы предполагаем, что число планет обязательно равно семи. Кроме того, евреи и другие древние нации, равно как и современные европейцы, приняли деление недели на семь дней и назвали их в соответствии с семью планетами. Теперь же, увеличивая их число, вся система просто рухнет», — заявил он.

Тем временем вавилонский жрец-географ поделил землю на семь зон, архитектор построил по приказу Гудеа[4] храм как «дом по семи делениям мира» из семи ступеней. Зиккураты (башни Вавилона) первоначально имели три или четыре этажа, никогда пять или шесть, и посвящались семи планетам. В конце концов, их оснастили семью лестницами, облицовывали глазурованными кирпичами семи цветов, углы разворачивали на четыре основные точки.

Отмеченные семь лестниц символизировали восхождение на небеса, тому, кто поднимался на вершину, обещали благоприятную судьбу. Дерево жизни с семью ветвями, в каждой из которых семь листьев, возможно, породило семь ответвлений подсвечника у евреев. Даже богинь называли семью именами и восхваляли их.

Выше говорилось о том, что нам доводилось наблюдать двойные семизначные группы богов и дьяволов. Семь стадий планет или семь ступеней башен добавлялись к идее восхождения или спуска, небес и ада. Во время схождения в Ад Иштар проходила семью воротами, где последовательно утрачивала свои одежды, пока не терялась в тени. Обеспокоенные ее продолжительным отсутствием, люди начинали молиться великому богу, который распорядился следующим образом:

Идите к Вратам земли, откуда не возвращаются, узнайте свою судьбу. Перед вами откроются тогда семь ворот земли.

Иштар выводят обратно, задерживаясь у каждых ворот, чтобы провозгласить символы ее величия.

Это представление, бесспорно неизвестное Данте, послужило очевидной основой для постройки семи уступов Чистилища. Семь ступеней отмечают успешные стадии очищения, чтобы в итоге быть вознагражденным видением Земного рая на вершине или восьмом уступе.

В данном случае, как, впрочем, и в большинстве других, долговечность идеи более важна, чем сохранение конкретного мифа. Концепция семи шагов, совершенствуясь, оставалась общим средневековым представлением, проявляясь или в семи искусствах, или в семи добродетелях, но особенно в семи шагах, или стадиях, созерцания.

Первая концепция семи шагов получила астрологическое распространение в вере о прохождении души через сферы планет с приобретением их способностей и вбирая просчеты звезд. После смерти она восходила, возвращаясь к каждой планете в страстях и соответствующих ей расположениях, достигая, наконец, восьмого неба, одного за семью, чтобы насладиться вечным блаженством.

Все это превратилось в достаточно надежную астрологию, удовлетворившую Данте при размещении (в символической форме) похожим образом душ достойных по отношению к семи планетам в Paradise Завершающее видение Торжествующей церкви (включающей все остальные) появляется в восьмом небе, как апофеоз Воинствующей Церкви виден в седьмой ступени Чистилища.

Таким образом, мы можем умножить седьмую вавилонскую космогонию и религию, добавив их бесчисленных потомков из разных стран, поскольку немногим другим номерам было суждено оставаться настолько благоговейными.

С приближенным делением года на 360 дней предпринимались попытки пересчитывать лунный месяц, доведя его до 30 дней. Ввели в обиход число 30 в идеограмме для месяца, кроме того, добавили идеограмму «день». Подобным образом знак лунного бога Сина состоит из числа 30 и символа «бога».

Тридцатигодичный цикл через знаки зодиака обнаружили в перемещении Сатурна. Возможно, самый первый год состоял из 12 лунных месяцев вместе с 13-м, добавлявшимся позже время от времени, нейтрализуя неблагоприятный и вредный аспект. 12 знаков зодиака символизировали назначенных правителей месяцев.

20 (две декады) — символ завершенного цикла — тотчас использовали для обозначения разделения дня. Изображения зодиака появились в начале 1117 года до н. э. В сообщении королевского астронома из библиотеки Ашшурбанипала примерно 2000 года до н. э. читаем:

На шестой день Нисана День и ночь уравновесились. Было шесть «двойных часов» дня, Шесть «двойных часов» ночи. Пусть Набу и Мардук Смилостивятся над королем, моим господином.

В «Эпосе о Гильгамеше» 12 и 7 скорее, чем 10, признавались круглыми цифрами. Это произошло не ранее, чем избрание 12 иногда невидимых звезд в качестве предмета поклонения, и дуализм добра и зла, который мы наблюдали в действии в виде семи богов и семи дьяволов, образовал различие между 12 звездами в Северном и 12 звездами в Южном полушарии. Они стали 24 судьями, ныне здравствующими и умершими. Возможно, они присутствуют как 24 старейшины в высшей астрологической книге Откровения. Все это естественно вытекает из 12 «двойного часового» деления дня в отношении к 24 единичным часам, 12 в дневное время и 12 в ночное.

Тем временем в астрологическом развитии древнее число 3 вовсе не было забыто. Вавилонский пантеон времен Гудеа включает две триады. Первая, высшая, состоит из Ану, Бела и Эа, правителей неба, земли и воды. Вторая — из Сина, Шамаши и Рамана, управлявших луной, солнцем и бурями. Последняя триада иногда варьируется, Раман заменяется Иштар, утренней и вечерней звездой.

На пограничных камнях, датируемых начиная с XIV века до н. э., полумесяц и диск, содержащие звезду, символы луны, солнца и Венеры, присутствуют вместе с обращениями к мощи правителей зодиака. Принятие десятидневной недели и тридцатидневного месяца обеспечили использование 3 в неделях месяца, управляя звездами, или, как они назывались, богами-советниками:

Он построил дом для великих богов, Устроил звезды в их подобии, Он зафиксировал год и разработал знаки зодиака, Поскольку поместил три звезды в каждый из двенадцати месяцев.

То, что сложный символизм, представленный в вавилонской религии, не исчез, как таблички, на которых он был выгравирован, подтверждается повторным появлением тех чисел во многом в той же самой связи, где позже использовался цифровой символизм. Дар астрологии приняли все поздние цивилизации. Египтяне — двенадцатимесячный год вместе с поправкой в виде пяти дней, добавленных для согласования календаря с солнечным годом.

Тридцать шесть звезд стали гороскопом, который определил все события людей. Одновременно отдали должное 28 лунным домам и 28 созвездиям. Льюис предположил, что различные сообщения о жизни феникса отражают приближение Великого Года. Триста и шестьдесят или 365 огней зажигались в честь Осириса.

Похоже, у каждой древней цивилизации существовали свои значимые числа. Двенадцать спиц в колесе индуистской колесницы уравновешивались 12 воротами ада, где египетский Ра должен был проводить 12 ночных часов. Кто не слышал о 12 подвигах Геракла, 12 греческих богах, 12 ветрах, 12 племенах Израиля, 12 римских богах, 12 римских табличках?

Сила суеверий снова комментируется Геродотом: «Ионийцы основали в Азии 12 городов и отказывались увеличить их число на том основании (как я предполагаю), что, обитая в свое время в Пелопоннесе, они разделялись на двенадцать государств». Совершенно не важно, объективно ли заявление Геродота, это прекрасный пример суеверно приобретенной потребности сохранения традиционного числа.

Тем временем использование астрологии для прогнозирования заняло особое положение в Вавилоне, Персии, Египте, Греции и Риме. Во избежание путаницы, считаю необходимым разграничить астрологию как концепцию и как профессиональную практику прогнозирования по звездам. Под астрологическим концептом я подразумеваю веру в то, что все звезды являются богами, ангелами, демонами и рукой Господа. Считали также, что они непосредственно влияли на земные дела. Астрология как профессия предполагала точное и подробное знание этого влияния.

Одним из известных средневековых руководств по астрологии считался Mathesis («Познание») Фирмика Юлия Матернуса Младшего (лат. Firmicus Julius Maternus Junior).

В IV веке Фирмик Матернус, знания которого основывались на древнеегипетской и вавилонской мудрости, рассматривал человеческую душу как искру Божественного ума, также воплощенного в звездах, видя в астрологе посредника между человеческими душами и небесными телами.

В его книге описаны 12 знаков, разделенных на две группы по шесть, левую и правую, или мужскую и женскую. Им соответствуют семь планет, принимающих мужской и женский знаки или дома по отношению к каждой из пяти планет и причисляя оставшиеся два знака к Солнцу и Луне. Женский Рак — к Луне, мужской Лев — к Солнцу. К каждому знаку относятся три декана и, соответственно, 30 частей. Каждая часть затем делится на 60 минут.

Также выделены четыре направления, или «границы рождения», четыре места: бога, богини, благоприятной судьбы и добродетельного демона. Влиятельными считались и пять земных зон, с помощью которых объяснялись и отметались классические возражения скептиков о том, что все африканцы, рожденные под этим знаком, черные.

При составлении гороскопов требовались различные более или менее сложные манипуляции, включая умножение и деление астрологических чисел, 28 и число Луны. Со временем это учение значительно дополнилось, без изменения первоначальной сущности. Важно, что астрологические числа, наряду с верой в отношения микрокосма к макрокосму, остались незыблемыми.

Следы астрологического числового символизма прослеживаются в большинстве наук, псевдонауках и магии Средних веков. Правда, их роль несравнима с необычайным авторитетом Ветхого Завета, в котором, как известно, в изобилии представлена вавилонская числовая символика. В канонических книгах эти сведения охватывают период от древнейших мифов до Книги Эсфирь I века н. э. Числовая символика сохраняет вавилонскую основу, временами заслоняемую позднейшими наслоениями, как, например, в случае с историей о потопе, отражая не всегда последовательные попытки обновления.

Древнее число 7 получило санкцию Иеговы в первоначальном акте творения. Свет, Небесный свод, Жизнь растений, Небесные тела, Рыбы и Птицы, Животные и Человек — вот семь созидательных специально выделяемых актов. В то же время велением Господа учредили семь дней.

Соответствие между семью днями и семью творениями позволяет предположить, что каждому этапу первоначально отвели отдельный день для определенного создания, к которым затем, узнав о вавилонском «шабаше», добавили седьмой день, чтобы преодолеть несоответствие субботы и созидательного действия.

Следовательно, человек потерял положение отдельного создания и был вынужден делить свой день с животными. Данный миф привел к появлению другого — о шести веках творения (шесть дней по 1000 лет каждый), завершившихся великим шабашем Вечного покоя.

Между сказаниями о сотворении мира и потопе вставлены две генеалогические таблицы. В первой прослеживаются потомки Адама от Каина, не имеющие исторического смысла, зато существенные в числовом, потому что включают семь имен, седьмое — Ламех, живший 777 лет и хваставшийся: «Если за Каина отомстится всемеро, то за Ламеха в семьдесят раз всемеро» (Быт., 4: 24).

В Ламехе, который повторил грех Каина, впервые проявилось вавилонское число 7 — обозначение греха и искупления. Оно стало традиционным числом жертвы, отчего чистые животные входят в ковчег по семь пар (Быт., 7: 2–3). Иногда 7 использовалось в качестве обозначения рабства, как в случае с семью годами, когда Иаков служил Лавану и затем снова служил за Рахиль (Быт., 29).

Иногда оно символизирует период суда и наказания, как в эпизоде с семью месяцами, в течение которых ковчег Завета оставался в руках филистимлян (1 Пар., 6: 1), и 70 лет рабства (2 Пар., 36: 20; Иер., 25: 11; 29: 10). В других примерах 7 явно является числом греха и искупления, согласно предопределению Господа: «То и Я пойду против вас и поражу вас всемеро за грехи ваши» (Лев., 26: 24), в седьмой же месяц положено смирять души и проводить очищение (Лев., 16: 29).

Вторая родословная, связанная с созданием и наводнением, состоит из 10 допотопных патриархов, чьи вавилонские предки упоминаются (Быт., 5). В этой таблице Енох, перемещенный в награду за свою добродетель («Бог взял его»), относится к седьмому поколению. Семь лет изобилия и семь дней голода в Египте позволяют представить живописную версию противопоставления противоположностей, Ламеха и Еноха, близнецов зла и добра.

Семь добродетелей установлены Господом семикратным произнесением в Бытии: «И увидел Бог, что это хорошо» (Быт.,1).

Отражается в семи днях рассказа о сотворении, семи днях еврейской пасхи, семи ветвей меноры (подсвечника). (Семизвездие, Амос, 5: 8.).

7000 праведных в Израиле,

Семь тысяч мужей (3 Пар., 19: 18).

7 поклонов Иакова (Быт., 33: 3).

И, по обычаю, в ритуале, где непременно соотносятся жертвоприношение и благословение.

Даже семь пророков упоминаются в Книге притчей Соломоновых: «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его» (Притч., 9: 1). Расширение семи превратило 70 в значимое еврейское число. Встречаются 70 племен «сынов Ноев» (Быт., 10: 32), 70, которые «перешли в Египет» (Быт., 46: 27), 70 детей Иакова, «происшедших от чресел Иакова» (Исх., 1: 5) и 70 «мужей из старейшин народа» (Числ., 11: 24).

Те немногие, среди которых оказались бесчисленные семикратные со страниц Ветхого Завета, свидетельствуют о воодушевлении, с которым израильтяне приняли цифровую символику, возможно выведенную Авраамом из Ура Халдейского (Быт., 15: 7).

Евреи совершенно независимо усилили и выкристаллизовали значение семи образов от него, понятие, которое мы подметили в священности числа 8.

Так же как в связке 9-10 и по причине, которая вычисляет 7 раз 7 лет и освящает пятнадцатый, 8 стало днем изобилия после поста, днем очищения после нечистоты и, кроме того, днем обрезания. Храм освящается на восьмой день (2 Пар., 29: 17), и восемь сыновей стали знаком благословения до Абрама и Овед-Едома. В последнем случае указывается на священный характер 8. Перечислены сыновья проводника. Многие имели более восьми сыновей. Тем не менее читаем, что Овед-Едом имел сыновей, «потому что Бог благословил его» (1 Пар., 26: 5).

Тем временем число 40 оставалось в Ветхом Завете в своем значении, намеком на испытания и лишения. Согласно одной из версий, наводнение длилось 40 дней (Быт., 7: 17). Законодательно устанавливалось, что «можно дать ему» 40 ударов (Вт., 25: 3). Неосознанный вклад в законодательство делался Плеядами во время 40 или дважды по 40 дней очищения после деторождения (Лев., 12: 2–5). Семь дней «нечистоты» также присутствуют в этом ритуале, поскольку в подсчетах периодов первые 7 или 14 дней разнятся с оставшимися.

Таковы и 40 лет филистимлянского господства над Израилем: «И предал их Господь в руки филистимлян на сорок лет» (Суд., 13: 1), 40 дней в пустыне (Исх., 16: 25), 40 дней Моисея на Синае: «И был Моисей на горе сорок дней и сорок ночей» (Исх., 24: 18), 40 дней странствия Илии (3 Пар., 19), 40 дней оплакивания Иакова (Быт., 50: 3), 40 дней проповедования Ионы (Ион., 3: 4).

На основании первоначального значения 40 предстают как «предопределенный» период, возможно, результат утверждения, что после наводнения продолжительность жизни человека составляет 120 лет, точно делящихся на три периода по 40 дней каждый: «Пусть будут дни их сто двадцать лет» (Быт., 6: 3). 120 и 20 составляют одну треть астрологического 360. Так делилась жизнь Моисея, Соломона (3 Пар., 11: 42), правление Ииуя (2 Пар., 12: 1) и Давида (2 Пар., 5: 4), составляя по 40 дней у каждого (см. также Числ., 13: 26; Суд., 3: 11; 5: 31; 8: 28) с общим повтором: «И покоилась земля сорок лет во дни».

Начиная с Исхода до строительства храма, который делился на четыре периода по 120 лет каждый, прошло 480 лет, строительство же храма началось на четвертый год правления Соломона. Как указывает Фарбридж, общее количество составляет 12 поколений по 40 лет, период повторяется с этого времени вплоть до изгнания вавилонян.

Подсчеты времени примечательно отразились в признании 40, 3, 4 и 12 как логических временных измерений, равно как и необычайно значимых чисел. Использование интуитивного статистического числа 3 проходит через весь текст Библии, сохраняется некоторая вероятность, что божественность 3, возможно, происходит из Египта. Тройное благословение Господа в Бытии (фраза «Господь благословляет» повторяется три раза) является четким указанием. Несколько других отсылок можно объяснить не только со статистической точки зрения. Иезекииль, явно осведомленный о числовом символизме, указывает Ноя, Даниила и Иова, обладавших особенной святостью (Иез., 14: 14). Господь взывает к Самуилу три раза (1 Пар., 3).

Илия возвращает ребенка к жизни, «простершись над отроком трижды» (3 Пар., 21).

Возможно, имеет значение то обстоятельство, что армия Гедеона победила только после того, как ее число уменьшили с 32 000 до трех компаний. Автор, очевидно, сведущ в числовом символизме, поскольку дал Гедеону 70 детей, подчеркивая тот факт, что 300 несли 300 труб, 300 ламп, 300 кувшинов или по три предмета за штуку (Суд., 7).

Три раза в год всем мужчинам Израилевым велели являться перед Господом во время трех годичных праздников: «Три раза в году должен являться весь мужеский пол твой пред лицо Владыки, Господа» (Исх., 23: 17). Господь призывается в Псалтыре (Пс, 50) и в Книге Иисуса Навина (Иис. Нав., 22: 22): «Бог богов Господь, Бог богов Господь, Он знает, и Израиль да знает! Если мы восстаем и отступаем отГоспода, то да не пощадит нас Господь в сей день!».

Считалось значимым, по крайней мере в Средние века, явление трех ангелов Аврааму (Быт., 18:2). Некоторые из триад неясны. Три праздника, возможно, происходят из сельскохозяйственных обрядов. Другие три можно объяснить исключительно статистикой, в их числе, вероятно, оказались три деления земли («Сии трое были сыновья Ноевы, и от них населилась вся земля» — Быт., 9: 19), три дня и три ночи Ионы во чреве кита (Ион., 2: 1).

Даже если не принимать подобные возможности, можно встретить указание на то, что божественное 3 было известно, хотя евреи и не придавали ему особого значения. Однако для средневековых теологов все отмеченные триады, по идее, имели священное значение.

Смысл древней тетрады (группа или набор из четырех предметов) точнее устанавливается через ее использование во второй версии мифа о создании. Это так называемая иеговистская (яхвистическая) версия, возможно, старше первой, живописной истории, где признание числа весьма древнее. Три из четырех рек напоминают египетский миф и бесспорно относятся к тем же четырем частям мира, которые признаются повсеместно.

Они проявляются в четырех ветрах Иезекииля (Иез., 37: 9), Даниила (Дан., 7: 2), в четырех частях неба в Книге Иова (Иов., 9: 9), в четырех золотых кольцах в ковчеге Завета (Исх., 25: 12) и покрывале (Исх., 26). В 12 быках, по три из которых смотрят каждый в свою сторону, «море лежало на них» (3 Пар., 7: 25). В пророчествах и Откровении постоянно упоминаются четыре зверя, четыре птицы или четыре ангела.

М. Фарбридж, подметивший подобное использование, добавляет:

«Благословения и проклятия, которые обычно смешивают, имеют четырехкратный характер. Так Варлаам во время прорицания «обратился лицом к пустыне», приняв четырехкратное деление (Числ., 24: 3, 15, 20, 23). В своем последнем пророчестве предсказывает, что Израиль одержит победу и станет преобладать над своим врагами, разрушив мощь всего мира. Пророчество делится на четыре части четырехкратным повторением слов: «И произнес притчу свою».

Поскольку было известно, что год надо делить на 12 месяцев, естественно, число 12 использовалось в другое время и для пространственных делений. Чтобы собирать налоги, Соломон легко разделил свое царство на 12 районов, вероятно, по аналогии с мифом о 12 племенах, на самом деле вымышленных, придуманных. Однако предания воздействовали мощно, и если число упоминается, как в Третьей книге Царств: «И взял Илия двенадцать камней, по числу колен сынов Иакова» (18: 31), речь идет именно о 12 племенах.

Только после принятия двенадцатичасового дня и двенадцатичасовой ночи перемен уже не ожидали. Тогда автор Хроник из священников (IV в. до н. э.) побудил Давида разделить сыновей Аарона на 24 последовательности, так чтобы учитывались часы дня или ночи. Назначили также 24 певца, по 12 сыновей и собратьев у каждого. Другие 12 сделались стратегами, соответственно своему месяцу, чтобы управлять 24 тысячами человек (Пар., 24: 25).

Руководствуясь аналогией, автор Хроник делит продолжительность мира на 12 периодов, из которых, как он полагает, ЮУ2 уже прошли. Последнее уточнение, наряду с общим наивным образом числа в первых книгах Ветхого Завета, указывает, что вавилонский цифровой символизм проник в Израиль в форме мифов задолго до того, как евреям стали известны хотя бы азы астрологии.

Миф же о 12 племенах, скорее всего как всякая космическая теория, произошел от значения числа 12. Так и 10 заповедей, откуда бы они ни произошли, расценивают как отпечаток божественного одобрения. В многочисленных отрывках 10, как и у Гомера, символизирует бесконечность или огромное количество.

Лучшим подтверждением сказанного является упоминание 700 жен и 100 наложниц у Соломона. Видимо, упоминание о 70 женах и 300 наложницах более реально, однако величие Соломона должно было подтверждаться не меньшим по значимости числом, чем десятикратное, стократное или тысячекратное.

Возможно, в поздних обновлениях под влиянием пифагорейских математиков самым совершенным числом стало 10. Ной относился к десятому поколению и «был человек праведный и непорочный в роде своем» (Быт., 6: 9). Десятикратное повторение фразы «Господь сказал» во время рассказа о творении, бесспорно, вытекает из его распоряжений, перечисленных в любой из трех версий Декалога, десяти заповедей (Исх., 34: 1-28; Исх., 23: 1-19; Втор., 5: 6-21).

Десять бедствий, выведенных из семи первых источников, показывают силу Иеговы, десятая часть отдается в знак того, что из целого десятина отдается Господу. Собственность Иова уместна, ибо перечислена в группах из семи сыновей и трех дочерей, 7000 овец и 3000 скота, 500 пар запряженных волов и 500 ослов. «И был человек этот непорочен, справедлив и богобоязнен» (Иов., 1:1).

В обрядах 10 является весьма значимым числом. В храме Соломона находилось 10 чаш для омовения, 10 подсвечников, 10 престолов. Херувимы высотой в 10 локтей с таким же размахом крыльев. Медная купель в диаметре также составляла 10 локтей. Десять священников Давид «поставил на службу перед ковчегом» (1 Пар., 16: 4).

В нашем беглом обзоре невозможно полностью осветить все источники, посвященные соблюдению евреями числового символизма, и вдаваться в отдельные или спорные случаи, не имеющие прямого отношения к поздним представлениям. Лучшего результата мы достигнем, обратив внимание на особую группу еврейских сочинений, подпадающих под общее понятие «апокалипсические» и благодаря использованию их астрологических знаний открывающих новую стадию в истории числового символизма.

Потеряв политическую независимость, евреи задумались о том, чтобы объединить своих разрозненных представителей с помощью жесткой формализованной религии. В результате «обнаружили» многие древние рукописи, в которых древние патриархи и пророки предупреждали о будущих бедствиях (сегодня осознанных), вытекающих из моральной распущенности, подчеркивая необходимость строгой привязанности к законам. Они верили в Мессию, несущего духовную свободу и, по некоторым версиям, искупление грехов набожным людям.

Их влияние обуславливалось высказываниями в форме видений, дарованных им за их необычайную набожность. Самыми известными трудами подобного рода являются книги пророков Иезекииля и Даниила, наряду с Новым Заветом — прототипом Откровения. Встречается множество подобных апокрифов, причем их авторы заявляют о том, что они относятся к древности. Среди них — эфиопская «Книга Еноха», славянская «Книга тайн Еноха», «Заветы двенадцати патриархов», «Восхождение Исаака», «Апокалипсис Варуха», «Моисея»,

«Апокалипсис Авраама» и в подобном ключе «Пророчества Сивиллы».

Помимо значения в упрочении традиционных священных чисел евреев по отношению к их астрологическим источникам (четырем узловым точкам, 12 знакам зодиака) откровения помогали подчеркнуть неотъемлемую идентичность всех групп, определяемых идентичным номером.

В их числе четыре времени года, четыре фазы луны, четыре добавленных дня для согласования календаря с солнечным годом. Осознание того, что эти четвертичные периоды соотносятся с выражениями одной и той же фундаментальной истины, отражается в именовании лунных фаз на основании важнейших точек. Возможно, следует заметить, что 4 — архетипический образ для макрокосмоса: «Даю ему имя от четырех стихий Востока, Запада, Севера и Юга» (Книга тайн Еноха, 30: 13).

К счастью, данное положение объясняется в «Пророчестве Сивиллы», где говорится, что греческие направления, приведенные в заданном порядке, воспроизводят исходные буквы имени Адам.

Общая взаимосвязь делает возможным прогнозирование, и продолжительность мира можно предсказать благодаря знанию вечных образцов. Среди больших астрономических чисел оказались 4, 12 и 7. Возраст мира, как известно, делился на четыре периода, 12 частей или на 7000 дней, 70 поколений или 7 недель.

Вовсе не предполагалось, чтобы числа откровений были доступны обыденному сознанию. Первоначально в астрологии они представляли собой план Вселенной. В таком качестве они известны Господу и немногим, на которых распространялась его благодать (например, Енох). Для благочестивых это предмет поклонения, не говоря о моральном постижении. Окружавший число сакральный ореол пояснялся священным числом, известным только Господу, который определил время прихода Мессии: «И тогда останется известное мне число праведных».

Когда число наконец открылось святому Иоанну, оно оказалось астрологически целостным образованием: «И я слышал, число запечатленных было сто сорок четыре тысячи из всех колен сынов Израилевых» (Откр., 7: 4).

Глава 3. Пифагорейский культ чисел.

Пока астрологические числа Древнего Вавилона вместе с их многочисленными ассоциациями переносились в христианскую эпоху, в Греции зародилась независимая философия числа, которая во многих своих вариантах стала известна в Средние века как пифагорейская.

О самом Пифагоре (580–500 гг. до н. э.), которого Геродот называл «величайшим эллинским мудрецом», достоверно ничего не известно. Согласно легенде, после путешествий и длительного пребывания в Вавилоне и Египте он вернулся на Запад и основал в Южной Италии тайный культ, трактующий мистическое объяснение Вселенной.

Члены братства объединялись пожизненно, связанные клятвой и особым мистическим ритуалом, напоминавшим некоторые восточные мистерии, и соблюдением строгих этических и рациональных предписаний. Школа быстро расширялась и приобрела значительное политическое влияние, однако благодаря ее политическим или религиозным взглядам подвергалась жестоким преследованиям. Как предполагают, во время их Пифагор и погиб.

Самое пространное описание раннего пифагорейства дается Аристотелем: «В это же время и раньше так называемые пифагорейцы, занявшись математикой, первые развили ее и, овладев, стали считать ее начала началами всего существующего. А поскольку среди этих начал числа от природы суть первое, в числах пифагорейцы усматривали (так им казалось) много сходства с существующим и возникающим, более, чем в огне, земле и воде (например, некое свойство чисел справедливость, а иное — душа и ум, другое — удача, так можно сказать по каждому остальному случаю). Далее они видели, что свойства и соотношения, присущие гармонии, выразимы в числах. Следовательно, им казалось, что все остальное по своей природе явно уподобляемо числам, и числа — первое во всей природе. Они предположили, что элементы чисел — суть элементы всего существующего, небо есть гармония и число. И все, что они могли в числах и гармониях показать согласующимся с состояниями, частями неба и всем мироустроением, они сводили вместе и приводили в соответствие друг с другом; и если у них где-то получался тот или иной пробел, они стремились восполнить его, чтобы все учение было связным» (Метафизика, кн. 1).

Очевидно, Аристотель не выказывает благожелательности. Тем не менее Филолай (ок. 450 г. до н. э.), чей труд, посвященный пифагорейским доктринам, сохранился фрагментами, подтверждает это заявление основным положением пифагорейства: «В основе всех вещей лежит число, — учил Пифагор, познать мир — значит познать управляющие им числа».

Источник подхода пифагорейцев к числу — два главных принципа: возвышение десятка, содержащего все числа и, следовательно, вещи, и в геометрической концепции математики. Из первой посылки, по Аристотелю, образовалась их космическая теория.

В центре Вселенной помещен центральный огонь, вокруг которого вращаются Земля, Солнце, Луна, планеты и постоянные звезды. Итоговое целое из девяти сфер настолько отвратительно их вере в силу организованной и математической Вселенной, что невидимая «противоположная земля» должна была завершить эту декаду. Число 10 для осознания завершенности было просто необходимо, поскольку все вещи содержались внутри декады, а после 10 числа просто повторялись.

С другой стороны, геометрический подход к математике доказывал связь (отличную от астрологической) между абстрактным числом и конкретной реальностью. Именно благодаря цифрам, заметил Филолай, вещи и становятся известными. Следовательно, число 1 представляется точкой. Число 2 позволяет расширение, ибо линия проводится, присоединяясь к точке.

Все же ни точка, ни линия не являются вещественными предметами. Как бы то ни было, триада представлена треугольником, первой плоской фигурой и, следовательно, первым реальным числом. Треугольник становится основой базы всех предметов, постижимых чувствами. Суть замечания Платона — в том, что поверхность состоит из треугольников.

Что же касается числа 3, это самое фундаментальное представление поверхности, так что из числа 4 производится первое геометрическое тело. Ведь если четвертая точка устанавливается в среднем положении над треугольником и соединяется линиями с тремя его точками, получается пирамида, или тетраэдр, четырехгранник, состоящий из треугольных поверхностей.

Или, как подметили поздние комментаторы, поверхность ограничивается тремя точками, восходящими к размещенной сверху. Выявлены пять подобных «регулярных» твердых тел, состоящих в основном из треугольников. Первые четыре — тетраэдр, октаэдр (восьмигранник), икосаэдр (двадцатигранник) и куб — ассоциировались у Платона с огнем, воздухом, водой и землей.

Подчеркнем, огонь, первый принцип пифагорейской космографии, оставался единственной фигурой, чья поверхность четырехугольная и связана с землей, таким образом добавляя философскую поддержку традиционной вере в квадратную форму земли.

Существовавшие четыре элемента во многом влияли на стабильность мышления многих греческих философов, полагавших, что есть четыре, вместо пяти, постоянных тела. Платон или подчеркивал, что пятый включает и управляет остальными четырьмя, или обходил выдвинутое положение, когда заявлял, что додекаэдр, двенадцатигранник с 12 пятиугольными лицевыми сторонами, «используется, чтобы приукрасить Вселенную созвездиями». Позже философы уделяли особое внимание определению природы двенадцатигранника.

Здесь, как и в «Республике», порядок осуществления действия и терминология геометрические по своим свойствам. «Свадебное число» «Республики» образуется из известных 3, 4, 5 правильных треугольников, знакомых египтянам по крайней мере уже в 1000 году до н. э. Они явно любимые фигуры и самого Пифагора. Вероятно, так вполне было в Античности, где измерения оказывались необычно рациональными и чьи стороны, 3 и 4, первые ровные числа и первое солидное число, объединялись, чтобы произвести гипотенузу, 5, число постоянных тел.

Краткое изложение Эвклидом трудов греческих математиков также свидетельствует о преобладании геометрического мышления над арифметическим и обнаружении гармонических пропорций, приписанных Пифагору. Должно быть, оно происходит из геометрического опыта прижимания натянутой струны или наблюдения за относительным весом кузнечных молотов.

Из геометрии вытекает пифагорейская концепция совершенного числа, которым является сумма не ее делителей, а ее кратных частей. Она, должно быть, придает особый вес их философии, обнаруживая, что первое совершенное число 6 = (1+ 2 + 3) находится в области больших 3, 4, 5 правильных треугольников, а второе совершенное число — 28 — оказывается астрологическим значительным.

Подобное сочетание философии и геометрии побуждало рассматривать «математику» и «пифагорейство» как почти трансформируемые понятия. Некоторые пифагорейские открытия, например различение четных и нечетных чисел, простого числа, оказывались исключительно математическими.

Другой пример организации рациональных целых чисел образуется по аналогии с точными числами. Далее начинают классифицировать числа, подразделяя на простые и составные, исходя из отношений числа к кратным частям. Сказанное относится также и к геометрической концепции.

Согласно терминологии, используемой в алгебре, кратные части чисел являются делителями, исключающими себя. Следовательно, простое число делится на единицу и самое себя. Так, например, делителями 6 являются 1, 2, 3 и 1 + 2 + 3 = 6. Составное число то, чьи части складываются в сумму меньшую, чем число. Кратные части 14 — 1, 2, 7, целое же составляет всего 10. Избыточное число также предоставляет части для деления: 12 — 1, 2, 3, 4, 6, в сумме же 16.

Числа характеризуются и метафорически. Обнаружили, что сумма любого числа последовательных арифметических понятий (начинающихся с одного) образует треугольник 1, 2, 3.

Отсюда и распознавание треугольных номеров. Квадратные номера выстраиваются добавлением любого числа последовательных понятий серии нечетных чисел, начиная с 1. Последовательное добавление четных чисел, следуя той же самой схеме, создает продолговатые числа со сторонами, различающимися единицей. Продолговатое число еще является удвоением числа треугольного. Наконец, взятое восемь раз любое треугольное число плюс 1 равно квадрату.

При этом исключительное философское наполнение числа вовсе не теряли из виду. Многие, следуя руководству Платона и, возможно, Пифагора, продолжали видеть в декаде архетипический образец Вселенной, а в членах декады — воплощение божественных идей. Например, доктрина так называемых неопифагорейцев, преуспевавших с I столетия до н. э. вплоть до V века, создавших традицию, которая явно сохранилась и послужила примером для несохранившихся сочинений их предшественников.

Описание школы дошло до нас в сочинениях Филона Александрийского (Филона Иудейского, Philon Alexandreos; ок. 25 г. до н. э. — ок. 50 г. н. э.), Никомаха (греч. Νικόμαχος; ок. 60 — ок. 120 г. н. э.) и Плутарха из Херонеи (др. — греч. Πλούταρχος; ок. 45 — ок. 127 г. н. э.). Все авторы, представлявшие пифагорейство в Средние века, сходились в суждениях по поводу значения и свойств чисел. Для них число являлось первым принципом и арифметическим ключом к космическим тайнам. Никомах, в частности, писал: «Все, что по природе подчиняется систематическому методу, устроено во Вселенной как в частях, так и в целом, определено и сведено к соответствию с числом, благодаря продуманности и разумению его, того, кто создал все сущее. Ведь образец был устроен как предварительный набросок, доминирование числа, ранее существовавшего в сознании создавшего мир Господа.

Только отвлеченное и нематериальное во всех смыслах число. Однако в то же время истинная и неизменная сущность, что с ним соотносится, как художественный план, должна создать вещи, время, движение, небеса, звезды, любые изменения. Необходимо, чтобы научное число, устанавливаясь над всем, что отмечено, гармонично устроится не только с помощью других, но благодаря самому себе».

Поскольку числовые понятия после 10 проистекают из декады и прямо «очевидны и бесспорны», упорядоченные и ограниченные предшествуют неограниченным и бесконечным. Отсюда через анализ свойств первых десяти чисел выявится не только их природа, но также образец Вселенной в том виде, в каком он существует с точки зрения Господа.

Видимые усилия греческой философии обычно направлялись в сторону анализа разложения единства. Говорят, Эмпедокл из Акраганта (др. — греч. Εμπεδοκλής; ок. 490 — ок. 430 г. до н. э.) заявлял, что «Вселенная попеременно находится в движении и в покое, когда любовь производит одного из многих или соперничает, чтобы произвести многих из одного. В покое же в промежуточные периоды».

Даже здесь, где размещены два государства, объединяющий импульс, очевидно, воспринимается как самый желанный. Вполне естественно, пифагорейцы считали монады первым принципом, из которого вытекают другие цифры.

Само по себе не число, а, скорее, сущность является бытием, как и точка, назначенная потенциальным числом. Она, хотя и не плоская, может организовывать плоские (двухмерные) фигуры. Как первый создатель, монада является добродетелью и Господом.

Они в равной степени нечетные и одинаковые, мужское и женское, ведь, когда добавляют единицу к нечетному, образуется четное, она же, добавляясь к четному, снова производит нечетное. Это основа и создатель числа, однако, хотя действительно и является великим единым нечетным, более родственна мужской нечетности, чем к женской одинаковости. Короче говоря, они всегда используются, чтобы представить добродетельное, желаемое и существенное, неделимое и несозданное.

Если 1 — точка и доводится отцом числу, то линия — мать числа. Что же касается линии, она образуется расширением монады, и, поскольку каждое число, даже большое, объединяется в группу, декада приобретает мистическую известность как многообразное единое.

Линия не является ни пространственной, ни конкретной, следовательно, как и монада, точка скорее принцип, чем действительное число. В таком качестве она представляет собой разнообразие, отличающееся от единства и по той причине иногда имеющее эпитет «открытый».

Таким образом, представляет материю или существование, мать элементов, вечное, но не постоянное, противопоставленное Сущности или Идее. Поскольку все делимое изменчиво и материально, число избыточно и недостаточно множественности и человеку, ибо он одновременно является животным и разумным существом.

Судя по всему, отмеченные первые две принципа находятся в вечной оппозиции, отчего представляют соответственно интеллектуальное и чувственное, бессмертное и смертное, день и ночь, правое и левое, восток и запад, луну и месяц, равенство и неравенство.

От неустойчивой дуады исходит вереница однородных чисел, называемых женскими, потому что они слабее, чем нечетные, поскольку полые в центре, в то время как нечетные числа делятся, середина всегда остается. Более того, нечетное число всегда лучшее, ибо оно, даже смешанное (добавленное), всегда обеспечивает нечетное. Однородное плюс неоднородное никогда не образует нечетную сумму, однако образует однородное число. Однородные числа — дурное предзнаменование, относящееся к низшим богам.

Если женские числа еще недостаточно порицаются, к ним прикрепляется стигмата бесконечности, явно по аналогии с линией. Идея бесконечности оказалась мощной, можно утверждать, что принципы ограниченности и общности стали самым значимым вкладом пифагорейцев в математическую мысль, поскольку, по аналогии с их математикой, так во многом поддерживалась вера в упорядоченный и ограниченный мир.

Бесконечность, как заявляет Прокл, должна восприниматься не родственной Единому, а быть с ним в противоречии. Значит, многообразие богов ограничено.

Плотин добавляет: «Бесспорно, мироздание велико и прекрасно, но прекрасно только в той степени, как если единство удерживает его от рассеянности в бесконечности».

Поскольку 1 и 2 являются единственными принципами или возможными числами, 3 становится первым настоящим числом и представляет всю реальность не только через образ «поверхности», но и имеет начало, середину и конец. Благодаря свойствам триады, единство и разнообразие которых составляется, они возвращаются к гармонии, «потому что среднее число, выступающее посредником, связывает два других в единый завершенный порядок».

Не менее мистическое объяснение дается в Theologoumena arithmeticae: «Как сычуг [четвертый отдел желудка теленка] свертывает текущее молоко с помощью созидательных и активных способностей, объединяющая сила монады, двигающая дуаду/триаду, источник свободного движения и разламывания, устанавливает связи и форму, то есть число, над триадой, являясь началом фактического числа, определяющегося сочетанием монад».

Согласно пифагорейской теории триаду можно выявить в логике христианской Троицы. Хотя Господь, по существу, Един, однако «каждый божественный порядок имеет внутреннее единство и происхождение от своего высшего, своего низшего и своего последнего термина». Возможно, лучшее определение триады в том, что она представляет собой совершенное единство, поскольку постижима человеком через опыт благодаря свойствам своей формы. По той же причине она соотносится Плотином и Диогеном Лаэртским с душой. 3 является также первым нечетным числом, мужским, конечным и богоподобным. Помимо этих качеств, стоит отметить, что прогрессия нечетных чисел от монады всегда производит квадрат.

Тетрада завершает список архетипических чисел, представляющих точку, линию, поверхность и твердое тело. Однако они получили известность, прежде всего, благодаря тому, что производят декаду, или как сумма (1 + 2 + + 3 + 4 = 10), или в цифровом выражении 10 как трехгранное число. Эта фигура называется «тетрактис», легендарная клятва пифагорейцев.

Лукиан в книге «Собор богов. Продажа жизней с аукциона. Рыбак, или Воскресшие» характеризует пифагорейцев как просителей, они предлагают возможному покупателю «посчитать». Когда тот считает до 4, философ перебивает со словами: «На самом деле это десять, клянусь тебе в этом!».

Филон добавляет, что существует четыре группы чисел: единица, десяток, сотня и тысяча, и все они измеряются тетрактис ом. Равно как 1+2 + 3 + 4=10, так и 10 + 20 + 30 + 40 = 100, 100 + 100 + 300 + 400 = 1000. 4 тоже число квадрата, представленное в элементах, сезонах, четырех возрастах человека, четырех принципах разумного животного, лунных фазах и четырех версиях.

Сложение и умножение мужского 3 и женского 2 образует «свадебные числа» 5 и 6. Оба они порождение первопричины, ибо неразложимы на множители и всегда возвращаются к себе. Природа 5 охватывает все живущее: пять сущностей, пять частей музыкальной гармонии, пять зон, пять жителей мира (растений, рыб, птиц, животных, людей) и пять чувств. Капелла определяет их как числа этого мира, поскольку из совершенного круга, представленного как 10, он выдвигает данное полушарие.

6 — женское «свадебное число». Его несовершенство проистекает из того, что оно единственное совершенное число внутри декады и вбирает базовые номера 1, 2 и 3. Капелла называет его Венерой.

Пифагорейская философия числа вряд ли утвердилась, если бы не отвела особую роль могущественной гептаде (гептаграмме). Она считала 7 символом совершенной изоляции и, следовательно, первым родственником монады. Один цикл завершается совершенным числом 6.8 — это куб числа 2, 9 — квадрат 3. 10 — сумма первых четырех чисел.

Именно число 7 Платон выделил среди планет как «подвижный образ вечности». Следовательно, это палладий, чистое число, не порожденное и не порождающееся внутри декады. Макробий считает его универсальным благодаря бесчисленным гептадам в микро- и макрокосмосе.

Подчеркнем, что оно в первую очередь число гармонии, ибо семь тонов, возможно вызываемых меняющимися скоростями планет, также соотносимы с семью гласными звуками и семью звездами скопления Плеяды, называемыми Порфирием «лирой муз».

В неопифагорейских комментариях относительно этого числа прослеживается усиление влияния астрологии. Капелла с большим трудом объясняет этот древний лунный символ, замечая, что он состоит из четырех фаз и трех форм, правда, три формы превратились в одну повторяющуюся. К тому же благодаря другим необъяснимым совпадением, которые продолжают поддерживать связи с алтарем нумерологии, сумма первых семи чисел равна 28!

8 — первый куб, совершенный благодаря свойствам своей поверхности. 9 — первая мужская площадь, совершенная форма совершенного числа 3. Абсолютно очевидно, что почти всякое число может считаться совершенным по той или иной причине. Другое «совершенство» 9 в связи с его соседством с 10.

Девять серий неподвижных звезд, семь планет и Земля, созданные Господом, соответственно, первое и десятое.

В мистическом смысле 10 и 1 единые, как 100 и 1000, «границы» числа. В декаде многообразие возвращается к единству. 10 является категорией, итогом всех вещей, охватывающих мир. Самое совершенное из всех идеальных чисел именуется Порфирием «понятное», «постигаемое всех различий чисел, причин, видов и пропорций».

Все высшие числа порождаются числами декады и от «родителей» наследуют свои добродетели и качества. Некоторые большие числа почитаются особо. 27 — первый нечетный, или мужской, куб. 28 — второе идеальное число и обозначение лунного месяца.

Плутарх называет 15 гармоническим, поскольку это сумма первого женского и первого мужского куба, то есть 8 + 27. Фактически Плутарх сумел прекрасно представить операции (действия) пифагорейских математиков. Выяснил, что 36 — первое четырехугольное (6 х 6) и прямоугольное число, что доказывается равенством произведения первых квадратных чисел, 4 и 9, и суммы первых трех кубов 1, 8, 27.

Заметим, что не следует слишком точно придерживаться рассуждений пифагорейских практиков. Для пущей точности, 36 вовсе не прямоугольник. Монада только при необходимости высчитывается как квадрат или куб, на самом деле именуясь параллелограммом (12 х 3 или 9 х 4) и «соглашением», ведь именно в нем первые 4 нечетных числа объединяются с первыми четными: 1 + 3 + 5 + 7 = 16; 2 + 4 + 6 + 8 = 20; 16 + 20 = 36.

Следует добавить, что 40 — разновидность славного тетрактиса. Если каждое из четырех чисел по очереди умножить на 4 и добавить четыре производные, результат окажется равным 40. Он также образуется как сумма двух первых, 1 и 4, и первые два куба соответственно 8 и 27.

Подобные экстравагантные манипуляции умножаются самыми серьезными средневековыми учеными. Тем не менее огромное значение имеют блестящие выкладки Плутарха. Неизменная мощь пифагорейства заключается в непоколебимой вере в математику как отражение фундаментальной истины.

«Никогда пусть ошибка не коснется числа, поскольку она враждебна его природе. Истина — вот главное свойство числа».

Слова укоренялись в средневековом сознании, их поддерживало изречение Плотина: «Число существовало до предметов, которые оно обозначает. Разнообразие чувственных предметов просто напоминает душе о понятии числа».

Хотя астрология и пифагорейство следовали разным методикам, разногласия между ними несущественные. Пифагорейцы почти охотно принимали 4 как базовое число космоса или 7 как прототип универсального. Следовательно, хотя каждая из двух теорий в основном развивалась независимо, их возможное объединение отмечено всяческим согласием и дружелюбием.

Результат соединения астрологии и пифагорейства графически детально представлен в сочинениях Филона Александрийского. Философ I века до н. э. приобрел известность, изучая Платона. Сложилась даже присказка «…или Платон Филонисейский или Филон Платонский». Обзор его пространных сочинений позволяет выявить, что он, как и большинство неоплатоников, был необычайно восприимчив к философскому подтексту пифагорейства.

Его понимание святости числа отчетливо прослеживается в трактате «О потомках надменного Каина» («Толкования Ветхого Завета»), где он заявляет: «То, что нельзя достойно пересчитать, чтобы постигнуть как число, не является священным. То же, что соотносится с числом, является предопределенным».

Одновременно Филон оставался набожным евреем, направляя усилия на экзегезы (толкование текста), прежде всего Библии; комментарии, проистекающие из его трудов, оказали сильное влияние на его время, сочинения стали принятой моделью библейского толкования для поздних христиан и евреев.

Революционное «открытие» Филоном пифагорейских элементов в книгах о Моисее породило теорию, что греки сами основали свое учение, опираясь на эти книги. Благодаря столь оригинальной софистике божественный авторитет, уже заклейменный астрологами, с таким же успехом добавили к пифагорейству.

Свои умозаключения Филон основывает на двуедином мире, духовном и физическом, причем последний становится образцом для первого и открывает чувствам физический аналог невидимых идей. Между непостижимым божеством и материальным миром он размещает посредника, логос гностиков, который преобразует огромную хаотическую материю земли по образцу, представляющему в материальной форме неосязаемую божественную идею. Аллегория суть методика, благодаря которой сущность можно образовать из внешнего вида.

Таким образом, каждая строка Священного Писания тщательно исследуется аналитическим взглядом Филона, вознаграждаясь результатами. Превосходным примером его методики, равно как свидетельством его философского подхода, стал его комментарий по поводу творения:

«Когда, следовательно, Моисей сказал: «Бог завершил дела свои на шестой день», мы должны понять, что он говорил не о количестве дней, но о том, что шесть взял как совершенное число. Поскольку первое число, которое равно в своих частях, в половине, в третьей и шестой частях из-за этого производится умножением двух неравных частей, двух и трех. Числа два и три превосходят внутреннюю вещественность, существующую в единстве, число два представляет собой образ материи, делясь на две части и рассекаясь как материя.

Что же касается числа три, то это образ твердого тела, а твердое может быть разделено в соответствии с тройным телом.

При этом, как бы то ни было, оно враждебно движениям органических животных, поскольку органическое живое естественно способно двигаться в шести направлениях: вперед, назад, вверх, вниз, направо и налево. И во всех событиях он хотел бы показать, что погоня за моралью и бессмертным существованием бытует лишь в соответствии с их приблизительными числами, измеряющими моральные существа. Как я уже заметил, с помощью числа шесть, и благословенными и бессмертными существами с помощью числа семь. Закончив создание смертных существ на шестой день, он начинает седьмой день созданием иных, божественных существ».

Как Господь освятил «Субботу», он добавил к своей славе создание своего седьмого творения, то есть света, не материального, не вещественного и, подобно 7, постижимого только разумом.

Многие страницы он посвящает священному целому.

Его выдающийся статус в Ветхом Завете, равно как и в макро- и микрокосмосе объясняется архетипическим положением как «Господа Вселенной», образа Господа, «вечного, неизменного, несозданного и отличного от всех других существ».

Не вдаваясь в детальное описание геометрических, астрологических и гармонических свойств, Филон добавляет собственное, по его мнению, открытие того, что число девственницы соотносится со священным тетрактисом. Оно подтверждается в четырех лунных фазах, каждая из которых продолжается семь дней.

Необходимо подчеркнуть сказанное, поскольку пифагорейская точка зрения на единство как проявление первой силы любого числа превращает седьмую пифагорейскую силу числа в шестую, которая вполне может быть выражена как квадрат или как куб.

В дальнейшем он с удовольствием отмечает, что седьмой силой любого числа становятся квадрат и куб.

Всегда само число скорее, чем его конкретное выражение, воспринимается как бесспорная реальность. Соответственно, утверждение, что звезды созданы на четвертый день, ведет к пространному заключению о красотах 4, возможной декаде, которая является источником материи и времени.

То, что число выступает основой замысла Создателя, также отмечается в Его сотворении первых смертных существ на пятый день. Пять чувств — основа подобного утверждения.

Ни одно священное число не было слишком большим или слишком неподдающимся, Филон возводил их в первый принцип. Объяснение Енохом 365 дней серьезно истощило его силы, но длинный ряд искусных уловок наконец позволил уменьшить даже данный номер до его архетипической формы. Мучительные вычисления стали красноречивым подтверждением необычайной значимости интерпретации цифры, равно как и силы почитания числа на закате христианской веры.

Глава 4. Гностики.

В предыдущих главах мы видели, какое очаровывающее воздействие цифры оказывали на философскую и научную мысль Древнего мира. Подчеркнем, столетия в начале христианской эпохи (с I в. до н. э. до V в. н. э.) особенно подверглись влиянию числового мистицизма, который одушевляет страницы сочинений Филона, Плутарха и неоплатоников.

Священная характеристика, в которую облачили цифры с течением столетий, похоже, явилась результатом последовательного, но мощного наплыва восточных мистерий в Римскую империю. Духовная пустота официального римского язычества обеспечила вакуум, который сделал вдвойне привлекательным мистицизм Востока.

За короткий промежуток новые божества последовательно входили в римский пантеон, исчезая в зависимости от своей популярности, пока все не были поглощены высшей силой, сначала египетскими Исидой и Осирисом, затем митраистскими мистериями, пришедшими из Персии, и, наконец, христианством. Заметим только, что митраизм был привнесен в Рим примерно в 70 году до н. э., став самым значительным соперником христианства.

Обычный во всех вероисповеданиях древний союз науки и религии оказался для западной мысли новым, но неизбежным результатом астрального характера египетской, персидской и вавилонской религий. На Востоке образование календаря продолжало оставаться прерогативой жрецов, предсказание относилось к их обязанностям, многовековые записи астрологических открытий и гипотез ревностно хранились в храмах. Это означало, что многие астрологические цифры ввели на Западе не вследствие распространения философской мысли, а как Божественное откровение и, соответственно, полностью наделили мистикой и силой священных тайн.

Следующим восточным нововведением, которое повлияло на религиозную мысль, стало перемещение Божества из сферы мирских дел. Создание Вселенной, ранее непосредственно приписываемой Господу, относилось к Демиургу, который сам возник в результате излучения. Если серии восходят к его источнику, то излучения проявляются более успешно в абстрактных характеристиках, пока, наконец, не достигают малопонятной первопричины.

Ни антропоморфный (человекоподобный) Яхве, ни Иова не утешаются земными созданиями. Равно как боги и богини не рождаются в результате плотских отношений. Вместо этого постулируется некий дуализм, разногласия устраняются только с помощью абстрактных качеств, которые мистически исходят от первопричины. После очередных успешных излучений в конечном счете им удается привести форму и порядок в хаос, а вдохновение в безжизненную материю.

Пока множество новообращенных приобщаются к живописным качествам восточных легенд и экстазу воплощения мистерий, многие просвещенные, уже вступившие в эллинистическую философию, почувствовали притяжение восточной астрологии, тонкость и абстрактность теологии, по своим свойствам в основном платонической.

Они и основали гностицизм, первых гностиков можно в широком смысле определить как философов. В основном они жили в Александрии, пытаясь объединить греческую философию с восточной наукой и религией. В такой комбинации пифагорейство сыграло доминирующую роль. Доктрина излучения полностью соответствует поколению десятичной системы, выраженной монадой.

Пифагорейство уже признало астрологию в виде четырех элементов, семи планет и 10 сфер. Так из смешения религии, науки и философии возникло множество различных сект, сохранявших общую сущность и сходные в ясно подчиненном виде мораль и набожность в виде гностицизма, необычайно запутанной и оккультной философской системы.

Прежде чем перейти к обсуждению гностицизма, внесшего свой вклад в формулировки средневекового числового символизма, следует признать, что в большинстве случаев мы ходим по тонкому льду. Труды гностиков практически не сохранились, и нельзя утверждать наверняка, что дошедшие до нас не являются грубым переложением или порождением еретиков.

Основным источником, как ни парадоксально, стали труды Отцов Церкви, ревностно сражавшихся с подобной ересью. Полностью не доверяя их объективности, проистекающей из фрагментарности изложения, мы тем не менее не откажемся рассматривать их на предмет философских умозаключений, отдавая должное их способностям иллюзорно представлять тонкости теологии гностиков.

Наконец базовые воплощения их кредо настолько распространились, что ни одному исследователю не удалось пройти мимо, не познав выдающиеся философские тенденции своего времени.

Доктрина изучения на самом деле оказалась столь привлекательна, что даже греческий пантеон разделился на ряд последних триадических групп из нескольких стадий, от непостижимого и необъяснимого до отдельных создателей космоса.

В результате смешения неоплатонических элементов 3 и 4 стали основными числовыми символами в теологии. Что же касается пифагорейства, то здесь все происходит, согласно их концепции, от Единого. Однако чувственный мир воспроизводится из триадической гармонии Бытия, Жизни и Разума, связанных с четырьмя созидательными элементами или четырьмя первыми царствиями. Священность числа 3 снова подчеркивается в триадической группе египетских и вавилонских богов.

Последующее поколение основывалось добавлением и умножением триады и четверичности, чтобы составить последовательность из семи богов. С помощью подсчетов пифагорейские 3 и 4 прямо происходят из астрологических 7 и 12. В целом семь предметов, соотносимых с планетами, относятся к установленному порядку миров и богов.

12, воплощая зодиак, менее распространено, и, похоже, самое священное число орфизма состоит из семи групп. Нам остается только гадать, как знание семи порядков (групп из семи планет, гласных звуков, частей тела человека) макро- и микрокосма отличает посвященных, обладающих гностическими 49 «огнями» тайных доктрин.

Внедрение отмеченного религиозно-философского сегмента в Египет привело к длительному благоговейному почитанию сочинений. Мистический автор Еермес Трисмегист обычно соотносился с богом Тотом, чье имя использовалось для придания основательности трудам группы александрийских ученых.

Полагали, что традиционные «42 книги» содержали сведения из всех областей — религии, астрологии, космографии, географии, закона, медицины. Нет оснований предполагать, что «42 книги» или иное исходное количество работ когда-либо существовали, поскольку 42 является традиционным египетским числом.

Сохранившиеся труды, например «Ломандрес» (от греч. Ποιμάνδρης;, также известный как Poimandres, Poemander или Pimander, является главой Hermeticum Corpus), не входящие в список, касаются сочетания теологии и астрологии. Большая часть религиозных доктрин проникла в другие секты гностиков, в то время как астрология вычислила суеверные культы, относящиеся к трижды великому Еермесу, благодаря многовековым усилиям алхимиков и магов.

Хотя из существующих фрагментов и комментариев не выведена «последовательная» система, возможно различить фрагменты типичной терминологии гностиков наряду с обильным использованием астрологии и цифрового символизма. Как и следовало ожидать, традиционная египетская триада и энеада (группа из девяти) сохранялись, однако исторические аспекты религии поглотились в массе астрологической доктрины.

Материальный или механический порядок Вселенной воспринимали как вытекающий из устройства зодиака. 12 знаков воспринимались силами зла. Они назывались 12 «муками вещества», или 12 «мучителями». Противоположная духовная сила, управляющая всеми деяниями человека, проистекала из 36 деканов, или «гороскопов». В египетской религии выделяли семь Гатор (Хатхор).

Деканы управляют семью планетами, или распорядителями, контролирующими деяния судьбы. Планеты отнесены к семи богам, по очереди управляющими слезами, рождением, разумом, храбростью, сном, желанием и смехом. Семь духовных и семь космических миров именуются расширением.

Год состоит из 12 месяцев по 30 дней в каждом, добавляются пять дополнительных дней. Или 365 «зон», назначенных Абрахасом, или Абразаком, чье мистическое имя состоит из семи букв, или элементов, и оно придает мистическое значение 365.

Пять дополнительных дней для согласования календаря с солнечным годом соотносятся с небесной схемой путем отделения Солнца и Луны от пяти других планет. Далее в «Помандресе» подчеркивается число, придание = схеме излучения от Господа до Бесконечности и от Космоса до Времени Становления.

В теологии герметиков, как и в Ветхом Завете, особое внимание уделялось цифре 8. Восьмеричный (восьмикратный) образуется путем расчленения Энеиды (группы из девяти) на одного главного бога Тота и восьми меньших помощников, или богов стражей. На небесах Тот отожествляется с Солнцем, необходимые сопутствующие шесть других сфер добавляются к оставшимся семи планетам.

Влияние пифагорейства проявляется не только в отделении одного из многих, но и в виде расширения идеи. Надпись XXII династии гласит: «Я тот 1, который стал 2, я тот, кто стал 4, я тот 4, который стал 8, и я 1 после всего этого». Та же надпись позволяет вывести методику поколения Восьмеричного, четыре пары сил, каждая из которых представляет в оппозиции мужские и женские, положительные и отрицательные, активные и пассивные принципы. Обоснование этого источника находим в трактате Плутарха «Об Исиде и Осирисе», где он, посвященный в мистерии Диониса, изложил самые разнообразные синкретические и аллегорические интерпретации мистерий Осириса. Здесь тетрактис дается не как 4 или 10, а как 36, именуется Космосом и образуется добавлением первого 4 четного и первого 4 нечетного номера.

Точное совпадение пифагорейства, астрологии и религии трактуется как Деканы, сделанные Духовными Правителями над четными семью Судьбами! Три декана приписываются к каждому месяцу. Такова египетская триада. Сами их имена представляют собой образ идеальной декады. Наконец, 36 декан год точно следуют из пифагорейского четверичного и добавления членов восьмеричной последовательности (1+2 + 3 + 4 + 5 + 6 + 7 + 8 = 36).

Распространенная практика гностицизма прослеживается в постоянном стремлении к установлению связей между наукой и религией и обнаружению родства между духовным и материальным мирами. Сходство доказывается только тождеством числа, действием, которое снова намекает на него как на первый принцип.

Следовательно, Октоада (Великая Восьмерка) обнаруживается и дублируется в восьми частях человеческого тела. В теологическом смысле отожествляется с Асклепием, сыном Аполлона, братьями семи администраторов. В духовном смысле становится целью посвященных, успешно прошедшим через семь следующих одно за другим небес. Следовательно, в Египте, как и в Иудее, 8 — символ блаженства.

Следующий аспект пифагорейской философии герметиков находим в доминирующем значении декады. Вовсе не точное совпадение сделало Деканов, богов — советников Вавилона, высшими регуляторами небес. В весьма примечательном отрывке «Помандреса» Тат объясняет Гермесу, что десять сил Господа выдворили 12 мучителей, благодаря превосходству декады числу 12.

Происхождение христианского гностицизма повсеместно приписывается Отцами Церкви Симону Волхву, который представлялся «великой силой Господа». Ипполит ему приписывает относительно простую систему излучения. Обладающий тайной и явной сутью, огонь утверждается как Первопричина.

Отсюда проистекают три созидательные пары, завершающие мистические семь дней (неделя), в течение которых был сотворен мир. В столь упрощенной версии распознаются существенные черты большинства «ересей» гностиков. Здесь же находим два уровня, тайный и явный, духовный и материальный. Усматриваем значимую схему созидательных пар. Кроме того, признание божественной триады, которая в той или иной форме представлена у наасенов, докетов, юстиниан, маркионов или других сект. В их многочисленных учениях триада представляет троицу. Писавший о наасенах (ассирийских гностиках) Ипполит указывает на эту секту как на возможный источник, «поскольку ассирийцы первыми заявили о том, что у души три части и [что существенно] имеется еще одна».

Вышеприведенный список в некотором роде позволяет представить многообразие христианского гностицизма. Прочтение Ипполита создает впечатление, что различных теологии, как и самих гностиков, существовало множество. Иногда доктрины невозможно было отличить, из-за чего Отцы Церкви путались в своих представлениях.

Наиболее полное представление о разнообразии сект гностиков связано с Валентином, которому приписывают составление основного из сохранившихся документов Pistis Sophia. Как и в симонизме, «ересь» — Валентиниан — располагается между двумя мирами, физической вселенной и духовным порядком, Плеромой. Для гностиков Плерома представляет собой совокупность небесных духовных сущностей, иначе эонов (от греч. эонос — «полная мера, сумма»).

Выше Плеромы Bythos (с греч. «глубина», Первопричина), сосуществующий с Eunoe (идеей). За ними следуют Nous (Разум) и Alethia (Истина), завершая первую триаду Пифагора.

Последняя пара производит Logos (Слово) и Zoe (Жизнь), те же в свою очередь создают Anthropos (Человека) и Ecclesia (Церковь). Все вместе они составляют первую порожденную огдоаду, сходную с созидательными парами Гермеса. Вслед за этим Nous и Alethia предлагают отцу совершенное число созданием 10 эонов.

«Logos и Zoe, видя, что Nous и Alethia славят создателя Вселенной совершенным числом, превозносят собственных отца и мать — Нотт и Алетию. Поскольку они пребывают в забвении и не обладают отцовской силой творения, Logos и Zoe не восхваляют своего отца совершенным числом, далекие от этого, используя несовершенное число. Ведь они предлагают 12 ионов» (Ипполит. Опровержение).

Из этих эонов два являются Pistis (Вера) и Sophia (Мудрость). Так завершается трехчастность Плеромы, в которой отражены астрологические 30 и 12, герметическая октада, 4 и 10 пифагорейцев. Цитируются различные отрывки из Священного Писания, включая и те, что связаны с тридцатилетним приготовлением Христа к учению в качестве загадочной иллюстрации образования Плеромы.

Отсутствие в этой схеме гептады поспешно обеспечилось созданием семи небес, или ангелов, причем седьмое стало убежищем Демиурга, чья мать Акамот завершила число огдоады. Дальнейшая мистерия устанавливается символическим излучением букв греческого алфавита из трех сил.

Из них девять немых букв происходили от первоначальных двух дуад, восемь полугласных от Logos и Zoe на полпути из оклады и семь гласных звуков из Антропоса и Экклесиа. Общее число — 24, однако с добавлением трех двойных букв — образов трех сил, получается общее 30.

Пистис-София излагают наставления Христа его ученикам во время 11 лет (последующих) после Воскресения. В мистической терминологии, не доступной непосвященным, Христос обещает (и никогда не делает) рассказать своим ученикам о 24 мистериях, 24 пространствах, 24 похвалах, 3 силах, 24 невидимых, 5 впечатлениях, 5 деревьях, 7 голосах, 7 и 3 одобрениях, 12 силах, 12 неявленных, 12 неподвижных, 5 поддерживающих, 7 девах света, 5 правителях, то есть 365 слугах Спасителя.

Числа становятся главным ключом к определению тождества таинственных жителей Плеромы. Легко различить в 24 незримых и достойных похвалы алфавит, в 12 ив 3 силах отсылку к номинальной схеме Плеромы, или зодиака. Семь голосов — семь гласных звуков. Семь «дев света» символизируют Солнце, Луну и пять планет, или владык, которые правят 365 работниками.

В «Естественной истории» Плиний упоминает о пяти божественных деревьях, посвященных римским божествам. Вероятно, они — часть теории гностиков, обоснование образа Божественного Порядка, воспроизведенного на всех стадиях материального мира, таким образом являясь наследством астрологии.

Самые мощные и протяженные во времени ереси гностиков появились в III веке. В зороастризме возникло манихейство, по имени его основателя Мани. Оно смешалось с обычной вавилонской астрологией.

Манихейцы особенно враждебно относились к астрологии из-за ее происхождения, исходя из того, что Вавилон оставался главным местом секты, куда они вернулись после череды преследований.

Как сообщают Отцы Церкви, она содержала фразеологию и идеи, унаследованные от других ответвлений гностицизма или общих с ними. Так поддерживались в рабочем состоянии элементы иных исчезнувших учений гностиков.

Существенное отклонение манихейства от других разновидностей гностицизма заключается в выделении зороастрийской двойственности, которая сохранилась в двух несотворенных и противоположных божествах, известных как «Повелитель Света» и «Повелитель Тьмы».

В последующих ипостасях этих правителей отмечается обычное смешение пифагорейских и астрологических чисел, но с особенным выделением восточного святого числа 5. Это неудивительно, ибо, как сообщает Архелай, один из трех учеников по имени Гермий (или Hermeias) «направил свой путь к Египту».

Принятие евреями гностицизма, исходившего от Филона и апокалиптики, отразилось в теории Каббалы. Два великих документа — Sefer Yezireb («Книга творения») и Zohar («Великолепие»), составленные в IX и XIII веках соответственно, отражают столетия роста и совершенствования этого учения.

Доктрина в основных своих положениях соответствует тем, что имеются у других гностиков, комментаторы относят ее происхождение к началу христианской эпохи. Некоторые, например Метерлинк (1862–1949), бельгийский поэт, драматург и эссеист, верили, что она предшествует и гностицизму, и неоплатонизму.

В современном варианте это объединение положений из сочинений философов. Эоны христианских гностиков стали сефиротами, что можно перевести как «числовые излучения». Численностью десять они представляли самые абстрактные формы пифагорейской декады.

Первая — Сефира, монада, Первый источник других девяти. Она индивидуальна и не способна к размножению, однако может отражаться, чтобы производить дриаду (Яхве), представляющую ее отражение. Третья Сефира (Элохим) равна второму, называется Матерью и завершает великую первичную Троицу — источник всего. (В Каббале четные числа мужского рода, нечетные — женского.).

Благодаря соединению Яхве и Элохима появляются еще шесть Сефирот под названием «Меньший лик». Отмеченные шесть описаны в шести словах первой версии Бытия, где начальное слово BRASHITH можно разделить на два слова BRA SHITH — «Он создал шесть».

Девять сефирот состоят из трех частей, каждая из которых является первоначальной троицей, мужского и женского начала, объединенных разумом.

Троичность описывается как Верхняя (Разум), Средняя (Мораль) и Нижняя (Материальный мир), Корона, Король и Королева. Их физические аналоги — Главный двигатель, Солнце и Луна. Более того, каждая Сефира определяется небесной сферой. Так, десятая Сефира, Адони, или «Царство», представляет мистическое возвращение 9 к общности. В своей полноте и общности Сефиры называются Макропросопусом, или «Великим Ликом», и служат прообразом архетипического человека Адама Кадмона.

Образ декады проходит через всю теологию Каббалы. Повторяется в 10 божественных именах, 10 архангелах, 10 разрядах ангелов, 10 делениях материального мира, 10 разрядах демонов и 10 архидьяволов. Поскольку не существует численного различия между ангелами и дьяволами, божественная троица определяется троицей инфернальной, состоящей из Самаэля (Сатаны), Блудницы и Зверя.

Ведущая идея Каббалы, явно по происхождению пифагорейская, заключается в том, что единство расширяется до троичности, всегда завершаясь четырьмя частями, умозрительно возвращается к декаде или единичности. Изучение первой Сефиры, Древнего Единого, ведет к обнаружению семи, или Гармонии, в семи костях черепа и новом представлении Единства в виде 13 делений Четок, поскольку численное значение Ахад, единства, 13 и 13 недель равны одному сезону. 13 форм Святых бусинок обозначаются как 13 фонтанов, 13 врат милосердия и т. д.

Сходство Каббалы с христианским гностицизмом более проявляется в сопутствующем выражении 32 прекрасных дорог мудрости, с помощью которых Господь определил свое имя. Эти 32 пути являются декадами и 22 буквами еврейского алфавита. Буквы делятся на 3 Матери, 7 Двойных и 12 Простых, очевидных в символическом образе.

Матерями считаются три элемента (вода, воздух, огонь), три деления года (жара, холод, средняя температура), три части тела человека (голова, сердце, желудок). Двойные включают планеты, неделю, семь ступеней существования, семь обителей Божества, семь ворот тела человека. Простейшие дублируются в знаках зодиака, месяцах и 12 основных частях тела.

Во всем гностицизме схема мира, разума, макро- и микрокосмоса, как полагают, основывается на нескольких простейших числах, тех же самых, что и в философии.

Итогом, или, скорее, сопутствующим обстоятельством, гностицизма во всех его ответвлениях стало развитие науки гематрии — каббалистической интерпретации букв еврейского алфавита, заключавшейся в приписывании числового значения буквам алфавита и выведении из имен, слов и целых абзацев Священного Писания новых сведений и отношений. В «Еврейской энциклопедии» Каспер Льюис датирует первое фактическое появление слова «гематрия» примерно 200 годом, однако использование системы, несомненно, более раннего времени. Фактически Фарбридж выявил случай вавилонской гематрии в указаниях Саргона при строительстве Хорсабада, где длина стены соответствует числовому значению имени Саргона.

Обнаружение гематрии особенно сильно проявилось у евреев, поскольку буквы еврейского алфавита использовались как числа, так что любое заданное слово являлось номером. Числовая система выстраивалась с первой буквы как 1, второй как 10, оставшиеся плюс различные формы букв от 3 до 9 — сотни.

Это легло в основу методики всей гематрии, применимой к любому языку. Льюис приводит три возможных проявления в Ветхом Завете. Самым убедительным является сохранение имени только одного из слуг Абрама Елиезера, чье имя имеет числовое значение 318, количество слуг. Филон Иудейский явно был знаком с наукой, замечая, что имя Сара стало Сару, поскольку в греческом буква ро (р) равна 100. В Талмуде «зрелый век» определяется как 60, именно таково числовое значение еврейского слова.

Похоже, гностики постоянно использовали гематрию в библейских экзегезах. Тертуллиан обвиняет Марка в том, что тот, называя себя Альфой и Омегой, Христос, санкционирует поиск численных ценностей («Аз есмь Альфа и Омега, начало и конец»). Между прочим, это заявление Христа объясняет тайное замечание Пистис-Софии по поводу 24-го таинства (буквы) — первой мистерии. Среди гностиков Христос известен как 801, числа, образованного от «голубя», равно как 888 от «Иисуса».

«Эти люди, — возражает Тертуллиан, — прошли по всему алфавиту… и вычислили октады и декады» (De praescriptione haereticorum).

Дальнейшее ответвление теории представлено орфитами и сектитами, для которых все имена, чья сумма ниже 100, относятся к левой руке (материальное, подверженное разрушению). В то время как правой руке (духовное, вечное) приписывались имена, добавлявшиеся к 100 и больше.

Согласно другому правилу, простые числа, или единицы, воспринимались обозначающими божественные вещи; числа из 10 — небесные; числа из сотни — земные; тысячи — будущее.

Используя гематрию, каббалисты выявили многие скрытые соотношения, скажем, близость слова «Аминь» с Богом, поскольку «Аминь» и Яхве Адонай равны 91. Устанавливается также значение определенных чисел. Допустим, число 13 содержится в Ахад, или единстве, а в Ахеба обозначает «любовь». Следовательно, 13 — «любовь единая».

Основное использование гематрии связано с толкованием Священного Писания. Простым примером служит интерпретация цитаты из Бытия (14: 10). Еврейские буквы в ней составляют в сумме 358. Однако слово «Мессия» также равно 358. Значит, данный стих надо воспринимать как пророчество.

Из сказанного следует, что гематрия не является точной наукой. Путем выбора алфавита, слова и системы можно вывести практически любое желаемое значение из любого заданного слова или отрывка. Толкование зависит исключительно от фантазии и изобретательности исполнителя. Совершенно очевидно, ни одно обдуманное символическое значение числа нельзя точно интерпретировать до тех пор, пока не прояснится намек на него и намерения автора. Но даже тогда находятся различные, в равной степени реальные намерения, потому что любое большое число можно разделить на несколько незначительных комбинаций алфавита.

Число зверя в Откровении стало предметом манипуляций со стороны бесчисленных комментаторов, причем явно безрезультатных. Самыми излюбленными средневековыми толкованиями оказались TEITAN (от греческой гематрии) и DICLUX (от перестановки латинских числовых символов).

Число необычайно примечательно ввиду того, что производится организацией по порядку латинских числовых символов, начинающихся с 500; DCLXVI. Невозможно использовать точное имя, автор явно повторяет в графической манере утверждение, содержащееся в Евангелии от Марка (5: 8–9) и Евангелии от Луки (8: 30): «Легион мне имя».

Единственным последовательным здравомыслящим проявлением предмета остается то, что выражено святым Иринеем (ок. 130 — ок. 202) в трактате «Против ересей»: «Точнее и безопаснее ожидать исполнения пророчества, чем делать предположения и разыскивать любые другие имена, которые могут сами выразить себя, ведь можно найти множество имен, обладающих упомянутыми цифрами, и тот же самый вопрос после всего предпринятого останется неразрешенным».

Подобное замечание уместно и в связи с пророчеством mi cinquecento diece е cinque («сто пять и пять сказал») из «Божественной комедии».

Поскольку явными моделями для Данте оставались решения, связанные с числом зверя, умозрительно возможно найти как латинское, так и греческое имя или слово, в сумме равное 515. Практически это создание загадки, которую следует решить с помощью двух различных систем, однако трудности неодолимы.

Латинское DVX воплощается по аналогии в DICLUX. Так это или нет и существует ли греческое решение, сказать невозможно. Я потратил большое количество драгоценной бумаги, чтобы «попытаться что-то вывести для любых имен, которые могут представить сами себя».

Предложение доктора Мора, которое выводит Аррико (Арриго. Еенриха VII), используя греческий алфавит, основывается, не говоря о его явной внутренней несостоятельности, на предположении, что Данте, возможно, соединил достаточно усложненную проблему, используя систему гематурии, физически не известную его современникам.

Если два толкования действительно инициировались Данте, одна из них явно ему приписывается. Слабость положения Мора в том, что он необычайно привязан к мнению, что DVX несет в себе вторичный и незначительный смысл. Если бы 515 не было значимо для сохранения латыни, нет смысла обращаться к неизвестной и спорной системе, предпочитая ее признанной методике. Любой гематрии явно недостаточно!

Тот факт, что простого решения не существует, находит подтверждение в греческом или еврейском, превращая DVX в обязательную интерпретацию. Что же касается остального, стоит признать DVX обязательным.

Во всем остальном принять DVX полным значением или допустить значение второе, неопределенное.

Использование латинских букв («римских чисел») для обозначения дат не имеет ничего общего с гематрией, хотя, бесспорно, Ариосто[5] испытал влияние скрытого пророчества Данте, когда в тридцать пятой песни Orlando Furioso — «Неистовый Роланд» («Неистовый Орландо») — написал:

И поведал ему благовествующий, Что родится сей за двадцать лет До того, как настанет год Господень. Значен знаками тысяча и пятьсот[6].

Джон Скелтон использовал и, возможно, изобрел английский код гематрии, нумеруя гласные звуки от 1 до 5, затем предоставил согласным правильную числовую позицию в алфавите. В этой системе А = 1, В иЕ являются 2; С = 3; D = 4; F = 6 ит. д. (I и J считаются одной и той же буквой, пронумерованной как 3.) В The Garland of Laurel («Венке Лауры»), следовательно, цифры 17.4.7.2.17.5.18 18.19.17.1.19.8.5.12 пишутся как имя ROGERUS STRATHAM.

До сих пор интерпретируется «стих или двойка», содержащий таинственную непостижимую числовую загадку, которую даже применение этого шифра не может полностью разрешить:

18.10.2.11.19.4.13.3.3.1 десять валетов.

SKELTONIIAK.

J J.

СС.

Ошибки при копировании бессмысленных рядов фигур вполне закономерны, некто хочет стать Iak Skelton. «Валет» может быть частью всего предложения, на основании чего и строятся выводы.

Даже в числовом измерении Скелтон приводит в замешательство. В своей молитве «Второй персоне» автор использует рефрен: «Защити меня их достойными сожаления ранами пятью», что достаточно условно. Однако я ничего не могу вывести из четвертой стансы «Теперь мы поем, как обычно»:

Человек, ты должен теперь понять, О моей голове, равно как о ноге и руке, Их четыре осталось и пять тысяч Раненых и шестьдесят; Пятьдесят и VII. Полностью даже проявились На моем теле.

Тесно связана с гематрией в равной степени почитавшаяся тайна гностиков, таинство невыразимого имени. Если вера в значение числа, скорее всего, происходит из Вавилона, происхождению сильной привязанности, отводимой имени, мы, причем почти наверняка, обязаны Египту. В полном исследовании египетской религии и фольклора Бадж замечает: «Для египтян имя во многом часть бытия человека, являясь таковым, как его душа или двойник, или тело, и совершенно точно, что такой точки зрения они придерживались в давние времена» (Бадж. Египетская магия). Имена богов хранились в тайне и обладали ужасной силой. На одном папирусе читаем: «Он является правителем и богом… имена разнообразны и неизвестны, даже богам они неведомы».

Вовсе не удивительно, что герметики поместили предание среди своих таинств, и Логос (Слово Божье) у гностиков часто использовалось в том же самом смысле. Что же касается египтян, то имя Бога никогда не произносилось. В рукописи оно обозначается пустым пространством, крестами или понятием Tetragrammaton.

Устройство имени дается по-разному. Как отмечает Базилиус Валентинус, оно состоит из 22, 42 или 72 букв или частей слов. В «Откровении Марка» содержит 30 букв и 4 слога. Мифологический Архелай также говорит об именах, из которых известно только семь избранных. Несказанное имя Каббалы также состоит из 4, 22, 42 или 72 букв. «Он тот, кто способен правильно произнести и заставить трястись небо и землю, поскольку это имя создает Вселенную».

В нашем обзоре гностицизма видно полное развитие философской концепции в строгом порядке деятельности мироздания. Отмеченный порядок выражается в понятиях числа — разновидности абстрактного прототипа реальности. Божественный план, отраженный в небесах, повторяется ad infinitum (до бесконечности) в духовном, чувственном и материальном мирах. Число же, как и в пифагорействе, вовсе не столько символ, сколько сущность. Следовательно, оно приобретает большее значение.

В последующие века философия играла решающую роль, в то время как гностики, хотя порицались и подавлялись, как было Истинной Церковью, продолжали приумножать и передавать свои таинства. Манихейство, самая мощная секта, никогда последовательно не подавлялась, и влиятельная средневековая организация катаров во многом проистекает из манихейской философии.

Между тем формулы гностиков сохранились в магии, астрологии, алхимии и в областях, где доминировали космические тайны. Одновременно крестоносцы, с одной стороны, и предприимчивые исследователи — с другой, стекавшиеся в школу Толедо, прямо вошли в контакт с каббалистическими доктринами.

Глава 5. Ранние христианские авторы.

Средневековая европейская числовая символика так и не достигла экстраординарной сложности гностицизма. Это напрямую связано с ясностью и простотой исходной христианской веры. Независимо от того, кто из них появился раньше, очевидно, что христианство I века н. э. ярко выделялось среди пестроты и неразберихи существовавших религиозных и философских течений.

Среди ученых рассуждений об эманациях, бесконечности и зонах, загадочных изысканиях, связанных с космогонией и эсхатологией, родилась вера, иная, чем гносис, знание о духовных мистериях, поклоняющаяся личности, а не началу и полностью оторванная от умозрительных традиций своего времени.

Известно, что поздние толкователи Нового Завета находили числовые секреты в жизни и учении Христа. Однако всякому читателю ясно, что подобная трактовка не соответствует той наивности и прямолинейности, которые отличают духовные поиски ранних авторов.

Скажем, послания апостола Павла, самые ранние и, возможно, аутентичные первоначальным записям, не содержат никакой цифровой теории. Синоптические Евангелия от Матфея, Марка или Луки, наряду с самыми спорными описаниями Иоанна и Деяниями святых апостолов, составленные в первые столетия христианской эпохи, содержат «символические» числа, которые являются таковыми в самом первичном смысле.

Так, число 10, например, вместе с его пифагорейским подтекстом представляет собой естественное выражение суммы. Бессмысленно ежедневное упоминание «дюжины» или «двух десятков» как приближенных обозначений группы. В противном случае вполне уместна история о «десяти девах, которые, взяв светильники свои, вышли навстречу жениху» (Мф., 25: 1), «десяти драхмах» (Лк., 15: 8), 10 прокаженных (Лк., 17: 12–17), 10 рабах (Лк., 19: 12–25).

То же самое распространенное приблизительное значение для круглых чисел находим в подсчете овец: «Если бы у кого было сто овец» (Мф., 18: 12). Или у Луки: «Кто из вас, имя сто овец и потеряв одну из них, не оставит девяноста девяти в пустыне и не пойдет за пропавшею, пока не найдет ее?» (Лк., 15: 4).

Поздние теологи пытались найти намек на Троицу в трех дарах волхвов, троекратном отрицании Петра, трех днях, последовавших между смертью и воскрешением, трех фигурах преображения и распятия, троих в саду Гефсиманском, пробуждающихся три раза, трех искушениях Христа и трех явлениях Христа перед своими учениками после смерти.

Перечень достаточно обширный, однако в отмеченных триадах не прослеживается здравого суждения, содержатся лишь развернутые символы, вовсе не статистические числа в виде трех, распространенные в рассказах, сказках и легендах мира. Скорее, они указывают на коннотацию святости, с которой всегда ассоциировали число 3. Нет намеков, налицо лишь неясные первичные принципы, скрывающиеся за этими числами.

Отказ христианства от предшествующих философских традиций привел к подмене подтверждающей основы узаконенной веками «истины». В отличие от гностиков, которые в основном отреклись от Ветхого Завета и его Бога, ранние христианские авторы нашли Его в еврейских сочинениях, обнаружив в пророческих книгах подтверждение божественной природы Христа, назвав Его долгожданным мессией.

В этой связи не имеет особого значения достоверность Евангелия и насколько сильно оно передает элементы почитания. Возможно, Христос действительно выбрал 12 учеников, потому утверждение «когда сядет Сын Человеческий на престоле славы Своей, сядете и вы на двенадцати престолах судить двенадцать колен Израилевых» (Мт., 19: 28) является досужим вымыслом. В любом случае очевидно намерение продолжить еврейскую традицию.

То же самое относится к большинству чисел Нового Завета. Назначение Христом 70 миссионеров, кроме 12 учеников, возможно, должно было напомнить еврейскому сознанию, что «придут отцы в Египет числом десять и два». Даже соединение 70 с 12 восходит к древнееврейскому фольклору. Когда Моисей был призван в горы получить «закон и заповеди», 70 старейшин позвали, чтобы те «поклонились издали», затем Моисей «поставил под горою жертвенник и двенадцать камней, по числу двенадцати колен Израилевых» (Исх., 24: 1, 4). Эти 12 племен и 70 старейшин охотно соединились с 12 источниками и 70 пальмовыми деревьями, которые утешили израильтян в Елиме: «В Елиме же было двенадцать источников воды и семьдесят финиковых дерев» (Числ., 33: 9).

Также и 40 дней искушения Христа восходят к 40 дням уединения Илии или 40 дням испытания потопом. Древние семь бесов жили в Марии Магдалине (Мк., 16: 9), и возникла дискуссия, касающаяся прощения греха: «до семи ли раз» (Мф., 18: 21). Или: «И если семь раз в день согрешит против тебя и семь раз в день обратится, и скажет: «каюсь», — прости ему» (Лк., 17: 4).

Во всех перечисленных случаях выбор числа символичен только в том смысле, что содержит известную и принятую идиому. По отношению к Новому Завету доминирует тенденция вписывания новых глав в старую книгу. Заявив, что «Священное Писание должно быть дополнено», биографы Иисуса всегда писали, поглядывая на свой предмет, другим глазом озирая священные тексты евреев.

Не обладая ни теологической, ни метафизической утонченностью, они ткали свои описания с помощью тех нитей, которые получили в наследство. В частности, нельзя ли было выбрать другое число апостолов, отличное от 12? Насколько возможно наличие менее или более семи дьяволов? Когда же, как не в день Троицы, снизойдет Святой Дух? (Деян., 1: 1–4).

В Евангелии от Иоанна находим максимальное приближение к взвешенному символизму. В нем запечатлен факт троекратного появления Христа после смерти и разделение его одежды на четыре части воинами (Ии., 19: 23). Сказанное следует толковать отчасти как собирание избранных «от четырех ветров» (Мф., 24: 31).

Снова возможно найти отсылки на символическое значение в вопросе Христа: «Иисус отвечал, не двенадцать ли часов во дне? Кто ходит днем, тот не спотыкается, потому что видит свет мира сего» (Ии., 11: 9).

Возможно, в свете отмеченных указаний некое особенное значение воплощается в 153 рыбах, которых Петр вылавливает из моря (Ин., 21: 11). Хотя смысл, не исключено, представляет собой таинство.

Но даже если к Евангелиям от Матфея и Луки добавить составленные из чисел генеалогические таблицы, аутентичные документы I века н. э. и апокрифические евангелия и легенды, сохраняется прямое и неизбежное свидетельство, что раннее христианство не пошло по пути числовой теологии. Подобная изоляция может быть продолжена, хотя и ведет к ограничениям.

Тот факт, что числа появились совершенно во всех Евангелиях, сам по себе означал роковую слабость в настроенном на них веке, и необходимое включение в канон Апокалипсиса Иоанна Богослова на основе его предполагаемого авторства послужило явным поводом для комментаторов поразмыслить над мистериями числа.

Более того, принятие книги Откровения возвестило о серьезных раздумиях «Пастора из Еермеса», также пополнившись числовой аллегорией и абстракцией интерпретации внутри текста.

Отмеченному тексту было суждено стать одним из самых распространенных документов христианской церкви на протяжении II, III и IV столетий.

Одновременно распространилось «Признание» ложного Клементина (до 231 г.), претендовавшее на то, чтобы стать историей карьеры Клемента и апостола Петра. Книга снабжена разнообразными вариантами астрологического и пифагорейского фольклора и историями гностиков, многие из которых исходили из уст самого Петра. Все случилось незадолго до власти Еермеса, которого стали цитировать как свидетеля Истинной Веры.

Кроме того, церковь допустила, чтобы приверженцы ее ученого и философского склада серьезно озаботились проблемой создания последовательного корпуса христианской теологии. Среди них оказались великий александрийский врач Климент (ум. в 200 г.) и его ученики Ориген и Ипполит.

Жившие в величайшем философском и гностическом центре, эти люди, бесспорно, черпали свое вдохновение из доступных им образцов. Первостепенная слабость христианства, по свидетельству ереси Ариана, заключалась в двойственной природе Бога-Отца.

Принятие Логоса Филона и его отожествление с Сыном стало первым шагом к разрешению проблемы, однако добавление третьей личности, Святого Духа, обеспечило бесспорное доказательство Единосущности Троицы. Наличие божественной триады во всех трудах гностиков явно стало решающим фактором для создания Троичности. Однако пифагорейская основа современной философии в их трудах явилась отправной точкой для христианского учения. Единосущность Отца и Сына оспаривалась как в числовом, так и в философском смысле, оставалось только верить в Единосущность Троицы!

Многие ранние авторы, включая Павла, кажется, никогда не слышали о Троице. По этой причине о ней говорят первые две новозаветных Заповеди («Во имя Отца и Сына и Святого Духа» — Мф., 28: 19) и другая определенно относящаяся к Троице («Кто побеждает мир, как не тот, кто верует, что Иисус есть сын Божий?» — 1 Ин., 5: 7). Правда, последняя лишь предполагает ее в самом риторическом вопросе.

Упоминания триединства не приобрели всеобщего распространения вплоть до III века, а сам догмат окончательно и официально оформился лишь на Константинопольском соборе в 381 году. Принятие христианством этого основного догмата пифагорейства само по себе стало достаточной основой для всей философии. Предложенное Климентом и Оригеном учение о Чистилище, добавившемся к Раю и Аду, сформировало триединство в духовном мире.

Тем временем философы все более интересовались численной символикой. Возражая гностикам, святой Ириней писал об ошибочности их богословских взглядов не только потому, что они основывались на числе, но и потому, что их числовая схема неверна. Они полностью игнорировали число 5, повсюду появляющееся в Истинной Вере. Имя Спаситель (Soter) состоит из пяти букв, как и Отец (Pater). Господь благословил пять хлебов и накормил ими 5000 голодных. Существуют пять конечностей креста, пять пальцев, пять чувств.

Похожим образом Тертуллиан отстаивал значение числа 12, свидетельствуя о многочисленных упоминаниях дюжины в Ветхом Завете и естественно спрашивая: «Что же на самом деле означает постоянная защита Христова числа Маркионом?».

То, что эти заявления не означали дискредитации всей числовой системы, подтверждается тщательным рассмотрением чисел в других сочинениях тех же авторов. Они постоянно ссылаются на Филона, и даже Гермес говорит о нем с подобающим уважением.

Иустин Мученик, также известный как святой Иустин (100–165 гг. н. э.), придает вес своим аргументам, цитируя Пифагора, заявлявшего, что «единичность является первым принципом всех вещей и причиной всяческой добродетели… обучая аллегорией, что Бог Един и единственный» (Послание к грекам).

Ориген уверен, что Бог создал мир «в соответствии с неким числом, предопределенным им самим, поскольку невозможно представить. что другие существа не ограничены по своему разуму» (О началах).

Он добавляет, что некоторые части Писания не содержат «телесного смысла», их следует воспринимать буквально, иллюстрируя числовым отрывком: «В Евангелии от Иоанна упоминается сосуд для воды, вмещающий два или три небольших бочонка, использовавшийся для очищения евреев. Выражение несет в себе тайный смысл и означает, что те, кого апостол именует «евреями», очищались словом Писания, а два бочонка в «психическом» и духовном смысле. Иногда упоминаются три бочонка, символизирующие духовное, психическое и телесное очищение. И шестиведерные сосуды аналогично соответствовали очищению мира, созданного за шесть дней».

Следуя примеру Филона и находя удовлетворение в очевидной бесполезности буквальной интерпретации отдельных отрывков Писания, Отцы Церкви начали создавать метафорические интерпретации библейских текстов, придавая значение числам в точном направлении, с целью измерить храм и засвидетельствовать в «Книге Премудрости» о том, что «Господь устроил все вещи по числу и мере» (Прем., XI, 20).

Ранние толкования чисел из Священного Писания касались наиболее заметных, таких как 12 источников и 70 пальмовых деревьев Елима, 318 слуг Авраама и апокалипсических сочинений. Из толкования Варнавы видно, что истинный смысл священных книг должен оставаться тайной для непосвященных, то есть для простых мирян: «Послушайте, дети мои, то, что связано полностью со всеми вещами, что Авраам, первый, кто вкусил блаженство обрезанием, смотрел вперед в соответствии с духом Христа, исполнял тот обряд, который принял в тайне трех букв. В Писании говорится: «И Авраам совершил обрезание десятерых, и восьми, и 300 человек своих домочадцев». Какое же знание получил он после содеянного? Узнал сначала 18 и затем 300. Так обозначились 10 и 8. 10 (I) и 8 (Н), то есть инициалы Иисуса. Крест, выражающий милость [нашего] искупления буквой Т, также означает, 300». Я полагаю, вы достойны, знать это, хотя мне хорошо известно, что об этом никто не должен узнать».

Интерпретация 318 с помощью гематрии стала традиционной, и Т, или 300, следовательно, сделалось символом креста. Как отмечает Амвросий, таково значение выбора Гедеоном 300 человек, оценка Иудой Искариотом помазанника 30 монетами. Ипполит толкует несколько псалмов в соответствии с их числами, объясняя, что «псалмы, связанные с историей, располагаются отнюдь не в правильном историческом порядке, а в соответствии с порядком следования их номерам».

Некоторые первые объяснения священных чисел практически притянуты за уши, например умозаключение Амвросия, касающееся 15 локтей ковчега. Он «ясно видит», что они представляют трижды по пять чувств. Тем не менее у Отцов Церкви имеется четкое соотношение, поскольку один выстраивает свои взгляды, исходя из другого.

Установились явно различимые числовые ассоциации, сохранявшиеся неизменными на протяжении Средних веков. Так что вполне естественно утверждение Амвросия, почти точно воспроизведенное Августином или Аквинским.

Самые постоянные из них выводятся из Писания, пифагореизма и астрологии. Одно из следствий Апокалипсиса заключалось в том, чтобы сделать астрологические выводы особенно сильными и распознаваемыми. В труде Климента значительную часть составляет астрологический фольклор, включающий часто цитируемое: «Вполне допустимо считать 12 месяцев годом Господа, ибо это число соответствует числу апостолов».

Руководствуясь теми же доводами, Викторин называл 24 старейших Откровения 24 ангелами дня и ночи и распределял семь «даров» Святого Духа среди семи небес. Возможно, именно этих ангелов имел в виду Данте, говоря о часах ночи как крылатых существах:

И ночь означила двумя шагами В том месте, где мы были, свой подъем, И даже третий поникал крылами[7].

Еврейская аналогия создания мира как прототипа человеческой истории привела к обновленным исследованиям, связанным с продолжительностью мира. Мне говорили, что ортодоксальные евреи продолжают ожидать конец мира в 7000 году, по григорианскому году 3339.

Повторение во Втором послании Петра утверждения 19 псалма (стих 4) «У Господа один день, как тысяча лет, и тысяча лет, как один день» (2 Петр., 3: 8) подтверждает, что промежуток равен длине года.

Никоим образом не изменяя установленной традиции выведения шести лет, Ириней и Лактанций (ок. 250 — ум. после 325) придерживались мнения, что мир просуществует 6000 лет и, благодаря Божьему промыслу, людям дарован дополнительный день еще в 1000 лет. Значит, завершая обещание, не выраженное явно в Ветхом Завете, Иисус Навин заставил солнце и луну остановиться на протяжении целого дня: «Стой, солнце, над Гаваоном, и луна, над долиною Аилонскою!» (Иис. Нав., 10: 13).

Соответственно, Ириней (Против ересей) и Лактанций (Божественные установления) сходились во мнении, что срок существования мира составит 6000 лет.

С другой стороны, данные астрологии указывают на семидневную (7000 лет) природу мира и воскресение Христа на восьмой день, день обрезания и первый день второй недели, указывая, что восьмой век бесконечен и безвременен, он увидит будущую славу. Таков вывод Климента, Викторина и Василия.

Ни одно из приведенных утверждений не удовлетворяет полностью, поскольку Отдых является универсалией, применяемой к Субботе и Обновлению на восьмой день.

Как 7, так и 8 являлись, вследствие этого, символами Последней славы. Августину оставалось лишь решить дилемму. Он не сомневался, что создание мира за шесть дней предвещает шесть земных лет. Седьмой день, день отдыха, символизирует кульминационный Вечный Покой. Однако не было никакого вечера седьмого дня! Восьмой день символизирует возвращение к начальной жизни, не отнятое, но вечное.

Иначе говоря, седьмой и восьмой века являются и духовными, и безвременными, однако оба используются для обозначения завершающего характера Последнего Века. Седьмой день означал отдых святых, духовно вытекавший из шестого земного века. Как шестой, так и седьмой дни венчались Судным днем и Вечным Возрождением на восьмой.

Именно Августин расставил все точки над «i», способствуя одобрению числового символизма. Он отличался высоким интеллектом, широтой познания, обучался сложностям манихейской теологии, привнес в ее изучение значительную долю интеллектуальной любознательности и аналитическую философию, чего не смогли сделать предшествующие ему христианские авторы.

Как философ, он видел в числе образ абсолютного, поскольку писал, что «зависимость чисел не может быть отвергнута или изменена, равно как никакое насилие над природой не может помешать числу, которое приходит после единицы в результате ее удвоения».

Снова, «рассуждая теперь о Науке чисел, становится ясным даже самому недалекому уму, что она не была создана человеком, но открыта благодаря исследованию… Никто не в силах определить ради собственного удовлетворения, что 3 х 3 не 9, равно как не вывести квадрат или троичность трех.» (О христианском учении).

Следовательно, в ходе исследования человек способен обнаружить тайны, скрытые Господом в Священном Писании. Соответственно, трактовка Августином шести дней создания привела его к расширенному заключению по поводу математически совершенных чисел, объясняющих, что «мы не должны относиться с презрением к науке чисел, которая во многих частях Священного Писания оказывает существенную помощь скрупулезному интерпретатору. Не стоит говорить о том, что она числится среди похвал Господу, «ты определил все числом, мерой и весом» (Град божий).

Использование Господом числа далее обнаруживается у пророка Исайи (11: 26) и у Матфея («У вас же и волосы на голове все сочтены» — Мф., 10: 30).

Господь же знает все числа, ибо «разумение Его бесконечно». Поскольку все в Священном Писании устроено в буквальном и мистическом смысле, даже небесное учение ценно в учении, «наука разума и чисел».

Августин готов принять пророчества Сивиллы, Гермеса, Орфея и любого земного поэта, чтобы способствовать небесной вере. Следовательно, в том, что касается числа, Гермес главенствует и напоминает, что сам Платон видел Господа устроившим мир по числовому признаку.

Повсюду встречается подтверждение, что Августин очарован свойствами числа. Разоблачительный абзац связан с его трактовкой седьмого дня, он замечает, что большее можно сказать о совершенстве числа 7. В данной книге я уже писал об этом достаточно подробно, боюсь, воспользуюсь возможностью обсуждения моего поверхностного научного знания, что, скорее, глупо и не несет пользы.

Несмотря на подобные рассуждения, ему вовсе не помешало объяснить, что 7 состоит из первого четного и первого нечетного чисел и является символом всех чисел. Вот почему 7 означает «совершенная законченность».

Фактически труды Августина — всеобъемлющие источники для получения информации, связанные с неопифагорейской числовой теорией, и он не упускает некоторые возможности обсуждения науки. В своих комментариях, посвященных Иоанну, он не видит единичных числовых отсылок, даже на часы дня или «проплыв около двадцати пяти или тридцати стадий» (Ин., 6: 19).

Он настаивает на символической природе священных чисел, задавая вопрос: почему в других отношениях ковчег имел столь точные размеры или почему они не были отмечены, пока «не началось благочестивое изучение Писания будущими поколениями»?

Мифу о потопе было суждено стать значимой частью христианской теологии, поскольку он рассматривался как прототип спасения человека с помощью христианства. В рассказе о потопе говорится, что человек был спасен деревом (Крестом) и водой (Крещением).

Августин особое внимание уделяет интерпретации всей истории, начало которой здесь воспроизведено как пример его удивительного мастерства, в равной степени как и всесторонний обзор методики средневековой экзегезы, толкования текста Библии, связанного с числом.

«14. Опускаю многие отрывки Библии, где встречается Христос, которые требуют серьезных объяснений и доказательств, хотя самые скрытые значения объясняют больше, становясь убедительным свидетельством того, что Енох, седьмой от Адама, умолял Господа и был обновлен, как бывает седьмой день отдыха, где все будет обновлено, а в шестой день всемирной истории создан вновь воплощенным Словом.

То, что Ной вместе со своей семьей спасен водой и деревом, как семья Христа спасена крещением, представляет страдания креста. Ковчег сделан из бревен и образует квадрат, как и Церковь, состоит из святых, готовых к добродетельной деятельности, ведь квадрат стоит твердо на любой стороне. Его длина шесть раз — ширина и десять раз высота, как и тело человека [распростертого], чтобы показать, как Христос появился в теле человека.

О том, что его ширина доходит до 50 локтей, говорит апостол: «Сердце наше расширено» (2 Кор., VI, 11). То есть речь снова идет о духовной любви: «Любовь Божия излилась в сердца наши Духом Святым, данным нам» (Рим., V, 5). Ведь на 50-й день после воскрешения Христос отправил свой дух укрепить сердца своих учеников. Именно в 300 локтях длиной, составляющих шесть раз по 50; подобно тому как существуют шесть периодов в мировой истории, бывают 30 локтей в высоту, что составляет десятую часть длины. Ибо Христос — одна высота — на свой тридцатый год рождения утвердил учение Евангелия, заявив, что Он пришел не для того, чтобы уничтожить закон, но для того, чтобы выполнить его. Теперь же 10 заповедей известны как центр закона, и длина ковчега составляет 10 раз 30. Сам Ной также являлся десятым, если считать от Адама…

15…Те чистые и нечистые животные находятся в ковчеге, так хорошие и плохие принимают участие в церковных таинствах. То, что чистые в седьмом и нечистые во втором, вовсе не потому, что плохих меньше, чем хороших, но потому, что хорошие сохраняют единство Духа во имя единства мира, и о духе говорится в Библии как совершающем семикратные действия, являясь как «дух премудрости и разума, дух совета и крепости, дух ведения и благочестия» (Ис, XI, 2, 3).

Число 50, которое связывается с приходом Духа, образуется семь раз по семь плюс еще один, говорят: «Стараясь сохранять единство духа в союзе мира" (Еф., IV, 3). Дурное снова предстает как четное, легко делимое, благодаря своей склонности к расколу.

То, что Ной был восьмым в своей семье, произошло благодаря вере в наше возрождение, проявившейся в Христе, восставшем из мертвых на восьмой день, то есть после седьмого, или дня Шабаша. Третий день его страстей, но в обычном подсчете дней как восьмым, так и первым.

[Раздел 16 опущен, он касается разделения нижних сфер на 2 и 3 комнаты.].

17. То, что потоп наступил спустя семь дней после того, как Ной вошел в ковчег, как мы крестились в надежде будущего покоя, который обозначается седьмым днем… То, что дождило в течение 40 дней и 40 ночей, как и таинство небесного крещения смывает прочь всю тяжесть грехов против 10 заповедей на протяжении четырех четвертей мира.

18. То, что Ной был 500 лет от роду, когда Господь велел ему изготовить ковчег, и 600, когда он вошел в ковчег, показывает, что ковчег, изготавливался в течение 100 лет, которые, похоже, соответствуют годам возраста мира. Так шестой век был занят строительством. Снова это второй месяц шестисотого года, когда Ной вошел в ковчег, и два месяца составляют 60 дней, так что здесь, как, во всяком случае, умножения 6, видим число, обозначающее шестой век.

[И так далее на протяжении раздела 21]».

Приводя эти отрывки, я опустил несколько предложений, в основном повторяющихся. Следует отметить, что число является главным ключом к толкованию всей истории.

Почти столь же оригинальна интерпретация Августином 153 рыб. Число разбивается на 50 х 3 + 3, все цифры священны. Или, с другой с точки зрения, Человек в Новой жизни, семь раз очищенный, получит свою награду в динариях, так в награде встретятся 10 и 7. Теперь 153 становится результатом трехкратного умножения 17 (17 х 3 х 3).

Как мы уже заметили, при толковании все большие числа сводятся к своим корням. Строго говоря, добавляя числа, суммируем их значение в единое целое. Умножение смешивает свойства в исходное число направлений или объектов. Возведение в квадрат придает протяженность. Возведение в куб придает основательность либо, что чаще, высоту или богоподобие.

Добавление к любому составному числу единицы создает целое, как если бы таким образом распознавалась граница. С помощью того же знака восполняется недостаточность, чтобы достичь распознаваемой границы. Так, 38, к примеру, не способно достичь границ 40, тогда как 39 удается это сделать добавлением единицы. Следовательно, человека, находившегося «в болезни тридцать восемь лет» (Ии., 5:5), исцеляет Христос.

Первые христианские авторы скрупулезно копировали из цифровой философии прошлого, добавляя новое значение полученным числовым символам и опуская многие из языческих коннотаций, окружили всю науку особенной христианской атмосферой. Один больше не являлся абстрактной «Первой причиной», что означало исключительно Бога, Иегову, Господа.

Также триада стала произвольно триединством и особым образом обозначила Бога. Благодаря соотнесенности с Господом она превратилась в совершенное число и стала сущностью всех вещей (Августин. Нагорная проповедь). Великое свидетельство троичности проявилось в трех мировых эпохах, по сути — одной. Их распределение обозначено «До Закона» (от Адама до Моисея), «Во время Закона» (от Моисея до Христа) и «Под Благодатью» (от Христа до Судного дня). Перечень троичностей, обнаруженных в Писании, Вселенной и духовной жизни, бесконечен.

Тем не менее внутри Троицы заключена двойственность, чья позиция, как и в пифагорействе, указывает на разнообразие, окруженное и сбалансированное триадой. Внутри Троицы двойственная природа Христа служит лучшим примером сущности христианского дуализма.

Хотя оппозиция добра и зла распознаваема, здесь, как в манихействе, акцент делается на противопоставлении духовного и материального. Материальное, как и зло, противопоставлено духовному, но подчиняется ему. Подобная архетипическая двойственность обозначается контрастом земли и неба, Старого и Нового Завета, временного и духовного, активной и созерцательной жизни. Символизируется Лилит и Рахилью (в Новом Завете Марфой и Марией).

Доминирование астрологического значения проявляется в установленном убеждении о существовании соответствия между этими предполагаемыми категориями, как между макро- и микрокосмосом.

Таким образом, троица предполагала существование антитроицы или троицы, проявляющейся в небесном и земном. По этой причине Августин указывает на три ступени, ведущие к греху (сердце, поступок, привычка), как на разновидность антитипа по отношению к трем ступеням праведности.

Принципиальным христианским новшеством в цифровой науке стало определение этой духовно-временной двойственности с помощью чисел 3 и 4. 4 — согласно известным аналогиям, четыре ветра, четыре элемента, четыре времени года и четыре реки. Прежде всего, число мировой сферы и, как и первые три дня создания, оттеняет Троицу, то есть становится четвертым в «типе человека» (Феофил Антиохийский. К Автолику).

В мистическом плане тот факт, что человек является триадой, прослеживается в имени Адам, его буквы составляют четыре ветра. По этой причине знание божественной истины утверждается в мире четырьмя Евангелиями, евангелистами или животными, символизируется четырьмя оконечностями креста, четырьмя делениями одежды Христа и четырьмя добродетелями или формами любви, как их именует Августин. «Вполне вероятно, — заявляет Ириней, — что евангелия могут сказать нам больше, чем сейчас».

Если крест имеет перекладину, значит, у него пять концов. Как и четырехконечный, он символизирует человека и Вселенную, соотносится с пятью ранами, обеспечивая спасение человека вместе с пятью чувствами или тех, кто живет под защитой древнего Пятикнижия.

Из триединства Господа и четырехкратного человека выводятся универсальные символы, 7 и 12. Сложение 3 и 4, духовного и временного, составляет 7, которое становится первым числом, воплощающим полноту, является числом мироздания и человека, обозначая существа, противоположные Создателю. Семь даров Святого Духа вытекают из сказанного в Книге пророка Исайи (Ис, 11: 1–3).

Соответственно, молитва Иисуса содержит семь обращений. Точно так же в Библии присутствуют семь заповедей Блаженства, в соответствии с принципом противоположностей они уравновешиваются семью смертными грехами. Позже добавление трех божественных добродетелей (Веры, Надежды, Благотворительности) к четырем кардинальным добродетелям образовало хорошо известную католическую гептаду.

Обычай представления этих духовных сущностей в точных числовых группах указывает на взаимоотношения между ними, но так оставалось до Августина, сумевшего показать точное соединение семи обращений в молитве Господу с семью заповедями, которые, в свою очередь, соотносятся с семью дарами духа или семью шагами к мудрости. 7 — число субботы и спасения и также воспринимается как число греха. На земле непременно семь церквей, образующих подобие мироздания.

Поскольку Вселенная составлена из 7, 8 считается числом бессмертия. Возвращается к мирозданию как первый день второй недели или в восьмом предложении Блаженства, которое повторяет первое. Это число воскресения и обрезания и тех, кто не погиб во время потопа. Оно воспринимается как восьмой век Вечного Спасения, отчего и записано: «Дай часть семи и также восьми».

10 в течение длительного времени считалось образом Вселенной, но именно в августинском пифагорействе его произвели, добавив Троицу Создателя к семи дням недели, созданной Господом. Согласно христианскому образу, самой большой разновидностью всегда являются десять заповедей, чье традиционное деление предполагает членение на две группы из пяти, вскоре измененных на три и семь, чтобы различить это учение.

Рассмотрение 3 и 4 первоначалами не только ведет к пониманию смысла 7, 8 и 10, но также включает в эту линию большое астрологическое и священное число 12. 12 «справедливо рассматривается» как иная форма 7, поскольку состоит из 3 и 4, и оба образа далее ведут к мирозданию в виде семи планет или семи дней недели и 12 знакам зодиака или 12 часам дня.

Христос выбрал 12 учеников, чтобы обозначить себя в День сошествия Святого Духа и сделать известным Его Троицу во всех четырех частях мира. Подобное объяснение «поколения» 12 можно найти в скульптурных изображениях средневековых соборов, где ученики обычно организованы в четыре группы по три.

Значение числа становится очевидным выбором другого апостола, призванного завершить, когда один теряется. Или с другой стороны, Ной, относящийся к десятому поколению, имел троих сыновей, но один впадает в грех, чтобы сохранить значение числа. Племя Левит составляло 13 колен, но о них всегда говорят как о 12, таким образом демонстрируя, что идея числа более значима, чем на самом деле.

Христианизация цифрового символизма особенно примечательна в связи с интерпретацией чисел 5 и 6. Во всех ранних толкованиях 5 соотносят с пятью чувствами, делая число символом плоти. Следовательно, Ветхий Завет, не имеющий окончательного совершенства, должен содержаться в Пятикнижии. Совершенство 6 также ограничивается земным совершенством, так что оба этих числа ближе к 4, чем к 3.

Хотя обсуждение чисел было в известном смысле навязано Отцам Церкви, они приняли его не совсем добровольно. Многие из них, скажем Августин, выказывали явную гордыню в отношении своего числового учения, равно как никогда не упускали случая выразить восхищение в обнаружении новых случаев цифровой гармонии всех вещей.

Часто в их сочинениях встречаем расширенные комментарии по поводу числовой науки, не связанные контекстом. Общим местом для них стало произнесение панегирика данности заданного числа, отступая от темы, чтобы указать как можно больше значений или образов спорных чисел.

Более того, числа использовались самими Отцами Церкви в символическом смысле. Августин классифицирует точки зрения Винсента из Бове под 11 заголовками ошибок, что достаточно для предположительной методики исследования. 11, переходящее границу десятка (закона), было известно как число греха.

Предполагается, что Септуагинта, как заключено в ее названии, была переведена 70 божественно вдохновленными людьми. На Никейском соборе, по словам Евсевия, присутствовало 250 епископов, Афанасий пишет, что их было 300, а Созомен говорит о 320. Но в соответствии с недавно открытыми пропорциями установленной традицией стало число 318.

Августин с восхищением пишет о 41-й книге Барона и пытается ее тщательно разъяснить. Исходя из подобных соображений, даже формальное устройство христианских книг отдает должное науке числа. «Ерад Божий» аккуратно устроен в виде 22 книг (как Ветхий Завет и еврейский алфавит), две группы из пяти посвящены опровержению, вызывая в памяти 10 заповедей Ветхого Завета. Три группы по четыре имитируют Евангелия апостолов, положительную аргументацию и представление.

Рабан пишет, что общая сумма знания содержится в 22 книгах его трактата De universo («Мироздание»).

Энциклопедии Бартоломео Английского, Томаса из Кантампре и Гроссетеста, каждая из которых состоит из 19 книг, бесспорно, символизируют 12 знаков и семь планет и, следовательно, Вселенную. Известные «Божественные установления» Лактанция также завершены, о чем свидетельствует их семикратное деление. Другие работы классифицируются под 12, или 50, или 100 заголовками, как и Centiloquium Бонавентуры. Следуя такой модели, Данте усиливает завершенность «Божественной комедии» формальным делением поэмы на 100 песен (три поэмы по 33 песни и одна вступительная).

Глава 6. Средневековая числовая философия.

Проникновение цифрового сознания в Средние века неизбежно вытекает из того очевидного обстоятельства, что в этот период не существовало ни одного источника вдохновения, не пронизанного числовой философией.

Даже возобновившиеся торговыми отношениями, Крестовыми походами и наплывом арабских ученых из Испании связи с Востоком никоим образом не изменили концепцию числа как символа космоса. Такие добавления, как принципы аверроизма, направления в западноевропейской средневековой философии, развивавшего идеи Аристотеля в его интерпретации арабо-испанского перипатетика XII века Ибн Рушда (Аверроэс), были александрийского происхождения, схожие с манихейством и гностиками.

Нововведение Аристотеля послужило для того, чтобы добавить значимости таким традиционным числовым группам, как четыре причины, четыре элемента, 10 категорий, хотя это было и не обязательно. В результате столь разнообразных воздействий складывался единственный вывод о том, что все числовые теории, о которых шла речь в предыдущих главах, вместе с несколькими нерассмотренными вариантами, встречаются в Средние века.

Правда, в качестве доминирующей позиции оставалась связь с христианством, вытекающая из нумерологии Августина и его предшественников. Именно поэтому основное значение большинства средневековых числовых символов можно вывести из принципов Августина, подробно изложенных в предыдущей главе.

В философском смысле утверждали или, по крайней мере, неявно признавали однозначное, самое важное толкование числа, связанное с космическими тайнами. Сочинения же Филона и различные теории гностиков объединяли астрологию и пифагорейство в поисках космического первообраза.

Из астрологии выводится гипотеза об установлении совокупности, определяемой тем же номером, соотносящейся между собой (семь планет, семь дней, семь церквей). Отсюда также проистекает представление о большинстве числовых символов, чье обоснование доказывалось бесспорным появлением на страницах Писания.

Именно пифагорейству мы обязаны упорядочению этих установленных истин (отношению 3 и 1, 7 и 8), равно как и методов, с помощью которых можно манипулировать числами, обнажая содержащийся в них скрытый смысл.

Вероятно, ни один из факторов, связанных с утверждением аксиомы космического порядка (и, соответственно, фиксированной природой цифрового множества), не оказался столь значимым и не получил широкого распространения, как астрология. Благодаря ей мы можем проследить источники почти всех проявлений цифровой науки.

От Фирмикуса Матер нуса Юлия до Роджера Бэкона (ок. 1214 — после 1294) принципы астрологии практически не изменились, в то время как астрология стремилась распространиться на все области науки. Даже отрицая воздействие звезд на волю и разум, богословы признавали, что физическое тело человека ощущает влияние небесных тел. В мистическом плане исключительным символом Божественного начала оставалось Солнце, на чем заострил внимание Альберт Великий: «Солнце воплощает «механизм» мира, обозначает власть Отца, мудрость Сына, любовь Святого Духа».

Следовательно, Феникс, символ Христа в старой английской поэме, прилетает с солнца, 12 раз купается, 12 раз пьет воду из кипящего источника и обозначает смену часов биением своих крыльев. Что же касается науки, то астрология процветает на всех уровнях, начиная от прогнозирования кряканья уток или мистификаций Мерлина в седьмой книге (гл. IV) «Истории» Готфрида Монмутского вплоть до рассуждений элементарной педагогики в седьмой книге поэмы Джона Гауэра «Исповедь влюбленного» (Confessio amantis, ок. 1390) и последовательно основательного учения Шартрской школы.

Тем не менее во всех версиях, фантастических и фундаментальных, основные положения вавилонской науки оставались незыблемыми. Классификация всей жизни человека исходя из драгоценных камней, трав или металлов связывалась с образцами, олицетворяющими звезды.

Результат столь широко распространенной связи с небесными явлениями отчетливо отражается в «Пастырском календаре». Хотя он был опубликован не ранее 1493 года, так называемая «первая печатная книга для широких масс» — всецело средневековый документ. По мнению Торндайка, подобные энциклопедии получили широкое распространение начиная с IX века.

Тональность книги определяется второй главой, по сути авторским вступлением, ибо в ней сформулирована концепция всей книги:

«Здесь начинает мастер Пастырь:

«Следует понять, что в году четыре четверти, Лето, Зима, Весна и Осень, соответственно, наличествуют четыре времени. Начало года знаменуется Весной, состоящей из Февраля, Марта и Апреля, именно этих трех месяцев.

Затем наступает черед Лета, Мая, Июня и Июля, трех месяцев, когда всякая трава, зерно и дерево, каждый своим видом, мощью и необычайной красотой достигает вершины.

Потом приходит Осень, Август, Сентябрь и Октябрь, период созревания всех фруктов, их следует собрать и убрать. Далее время Ноября, Декабря и Января, трех месяцев Зимы, время, когда нельзя получить ничего особенного.

Мы утверждаем, что возраст человека равен семидесяти двум годам и, по своим свойствам, одному целому году. Соответственно, шесть лет принимаем за месяц (Январь или Февраль и так далее). Подобно тому как за двенадцать месяцев двенадцатью различными манерами меняется год, так двенадцать раз за свою жизнь меняется человек. Он, высший и лучший, доживает до семидесяти двух, поскольку трижды шесть восемнадцать, шесть на шесть тридцать шесть, двенадцать на шесть семьдесят два — искомый возраст человека.

Так шесть лет и далее можно вести отсчет для каждого месяца с помощью четырех четвертей и сезонов года. Жизнь человека делится на четыре части — юность, сила, мудрость и старость. Иначе говоря, восемнадцать лет он молодой, восемнадцать лет сильный, восемнадцать лет мудрый и в последующие восемнадцать лет постепенно достигает возраста семидесяти двух лет.

Теперь продемонстрируем, как человек меняется двенадцать раз, как это происходит с двенадцатью месяцами».

Аргументация 12 эклог спенсеровского «Пастушьего календаря» заимствована из «Королевских эклог» Марота. Робин, кроме того, пишет о четырех частях света и четырех ветрах.

Столь детально разработанное представление о микрокосмосе по отношению к макрокосмосу сопровождается систематическим календарем с обозначением святых дней, лунных циклов и положения Солнца в зодиаке. Затем представлены семь скорбных дней благословенной Девы Марии, семь прошений к Господу, 12 распределенных среди апостолов догматов вероисповедания, 10 заповедей дьявола, семь добродетелей, 12 знаков зодиака, соотносимых с 12 частями человека, четыре темперамента, семь планет и их власть над частями человека, 148 человеческих костей, четыре элемента и четыре характера, девять движущихся небес (у некоторых три неподвижных, кристальных, небесных), циклы планет, четыре части зодиака, 12 знаков, степени, минуты, секунды и трети, пять зон, 12 земных и небесных домов, правило семи планет над семью днями недели, снова четыре характера (теперь соотносимых с четырьмя элементами и четырьмя темпераментами) и четыре ключа к Очищению с помощью святого Георгия. В заключение стихотворение о звуках последнего трубного гласа.

Перед нами огромный пласт астрологической или теологической числовой информации, которая явно воспринимается азбучной и базовой. В ее основе — воплощенное равенство физической и духовной истин.

В отмеченном синтезе заключается одновременно простота и сложность средневекового числового символизма, о последней мы говорили в предыдущей главе: первоначальная тайнопись принимает религиозное значение, религиозный импульс восходит к вавилонской астрологии, последовательному расцвечиванию Ветхого Завета астрологическими числами, отрыву официальной астрологии от религии, соединению с независимой числовой теорией и сильным числовым уклоном в пифагорейство.

Вместо отрицания или отвержения предшественников церковь приняла числовую теорию во всех ее разновидностях, таким образом сохранив и воскресив их. Более того, ослабила восточный мистицизм и греческую философию, сведя их к общему знаменателю, так чтобы скоординировать все предшествующие числовые науки и поставить их на службу истинной вере.

Средневековая числовая философия, если взглянуть на нее извне, оказалась истинно католической и одновременно сложной. Все разногласия решались внутри церкви и сводились к прозрачной гармонии безусловной истины. Из источника Откровения она проникала во все каналы средневековой жизни, христианский, нехристианский и смешанный. Так гармония, определявшая средневековое мышление, приписывается христианству, доминирующему фактору средневекового равенства.

Принцип космического порядка явно поддерживался астрологической основой Средних веков и особенно самой церковью, которая последовательно утверждала ограниченное и неизменное мироздание, где духовная и материальная истины включались в единый жесткий космический проект.

С внецерковной точки зрения концепция представляла собой естественное развитие эклектической науки и философии первых пяти веков. В теологическом смысле ее мотивация устанавливалась постоянно повторявшимися отсылками к Писанию. «Все вещи определены в размере и весе».

Из терминов христианской догмы явствует: Nihil in universo est inordinatum («Во Вселенной нет ничего неупорядоченного»).

Едва ли возможно вывести какую-либо философскую систему без исходного обоснования, ведь архитектонические воплощения не выводятся до получения точных результатов измерений непредсказуемой силы души или длительности существования Вселенной.

Раскрывая разнообразные взаимосвязи, обнажили множество числовых символов (как отражено в «Пастушьем календаре»). Считалось возможным нащупать существенные архетипические образцы, воспроизведенные в макро-и в микрокосмосе, «поскольку как мир представляет собой Образ Господа, так и человек является образом мира».

Исидор обозначил унцию как «вес, соответствующий законам природы, потому что число его скрупул измеряет часы дня и ночи», а фунт — «разновидность совершенного веса, потому что он состоит из многих унций, точно так же как и год из месяцев».

«Центнер представляет собой вес в 100 фунтов. И этот вес установили римляне из-за безупречности числа 100».

Альберт Великий обсуждает три способа и времени поклонения Господу, три признака Господа, три деления космоса и три деления времени. Он делает вывод о том, что число 3, содержащееся во всех вещах, «обозначает состоящее из трех частей природное явление».

Далее Аквинат определяет отношение созданного (существа) к созданию. Создатель, следовательно, Отец, Сын и Святой Дух. Подобно созданным материям, они являют причину и принцип и олицетворяют Отца. Соответственно, имея форму и разновидности, представляют Слово. Имея отношение к порядку, представляют Святой Дух, потому что он — любовь и порядок, отсюда Воля Создателя (Сумма теологии).

Рауль Глабер показывает, как число 4 Евангелия соотносится с четырьмя элементами, четырьмя основными добродетелями и четырьмя реками рая. Или, иначе говоря, Аквинский доказывает, что число 7 обозначает универсальность, потому что жизнь человека определяется в течение семи дней, таковы семь даров Святого Духа, вера в Троицу была объявлена в четырех частях мира, существует семь церквей.

Отношения между одинаковыми числовыми группами оказались популярной темой для рассмотрения. Гонорий измеряет расстояния между планетами интервалами музыкальной шкалы, «потому что человек — это 7 (4 = телу, 3 = душе), имеет 7 голосов (тонов гаммы) и микрокосмос воспроизводит небесную музыку».

Альберт Великий отмечает соотношение между семью дарами Духа и семью словами Христа, произнесенными на Кресте, семью грехами, семью обращениями во время молитвы Господа на теологические и важнейшие добродетели.

Бонавентура намечает взаимосвязи семи обращений с семью дарами, заповедями, добродетелями и пороками. Связанные с аргументацией этих числовых символов постулаты развиваются следующим образом: 7 — универсальность, следовательно, существуют семь церквей, поскольку Церковь — универсальна. С другой стороны, единственным значимым доказательством универсальности 7 является существование семи церквей, семи планет и т. д. Очевидно, все перечисленные множества приняты как догма, мы уже отследили их происхождение и составляющую священной авторизированной истины Средних веков.

Организация подобных числовых истин, то есть их отношения друг к другу и Господу, стала возможна благодаря принципам пифагорейства. Поддерживая учение о происхождении многих из одного, космический план воспринимался как ступенчатая прогрессия микро- и макрокосмоса. Равно как и образование Интеллектуального мира от Первопричины до известной степени сходно с прогрессией небесных сфер от Первичного подвижного. Некоторые, скажем Аквинский, допускали бесконечность в отношении Первичного случая, иные, типа Бонавентуры, сохраняли туманность пифагорейства о несовместимости бесконечности даже в случае соотнесенности с Господом с «совершенством и порядком».

Но все сходятся в том, что Первопричиной и первым двигателем был Один, или Единичность, и оставалось только найти взаимосвязь между Единичным случаем и разнообразными действиями. Унаследованный modus operandi обеспечивается философским воплощением арифметической прогрессии, в которой множество происходит от единичности в определенное время и по определенному порядку, периодически возвращаясь к ее источнику (в конечном счете 10, 100 ит. д.).

Аквинат позиционирует широко распространенную теорему, заявляя: «Хотя душа едина, ее возможности многочисленны. И, поскольку число вещей, вытекающих из единого, следуют в определенном порядке, должен быть некий порядок, существующий как возможности души».

Признанными авторитетами в вопросах математического порядка считались Пифагор и Гермес Трисмегист, «который был до Пифагора» (Альберт Великий). Их учения и отдельные высказывания укоренились среди образованных людей. Ироничный Томас Хоклев (Оклев) даже вызывал дух Пифагора, чтобы тот последовательно доказал, что, согласно неопифагорейскому утверждению, женщины выше мужчин. Вывод очевиден, женщину создали из искривленного ребра и… в трудах Философов каждый может найти и прочитать,

Что круглая форма является самой совершенной фигурой, Играющей главную роль в геометрии, И выпуклость всегда имеет центр, который мужчины ищут в фигурах женщин.

Фактически нет необходимости ради этой информации сверяться с «философами», поскольку источники большей части средневекового пифагорейства обнаруживаются в любой стандартной арифметике того времени. Все работы, скорее всего, восходят к «Введению в арифметику» (Arithmetike eisagoge) Никомаха, самого известного математика Древнего мира в области трудов по арифметике, и к его же «Руководству по гармонике». Он родился в Герасе, римской провинции Сирии (ныне Джераш, Иордания), и пребывал под сильным влиянием Аристотеля, относился к неопифагорейцам и писал о мистических свойствах чисел.

«Введение» открывается прославлением арифметики в знакомых сегодня понятиях, утверждается существование науки по разумению Господа как образца или архетипического эталона для материального воплощения. Следовательно, число предстает истинной вечной сущностью. Затем следует определение числа и математическое объяснение исключения 1 и 2 из десятичной системы.

Основное содержание книги посвящено рациональным приемам вычисления, сопровождается классификацией чисел, совершенных, полных и неполных. Далее следует четыре определения четности и нечетности. Иначе говоря, четных, нечетных, двойных четных и кратных двум, но не кратных четырем (или четного числа, содержащего нечетный фактор, делящегося на 2 и 3, например 24), а также простых и относительного простых чисел. Заметим, простое число делится только на само себя и единицу. Относительно простое имеет два делителя, которые не имеют общего делителя и не могут делиться друг на друга, например 21 и 25. Наконец, рассматриваются приемы записи многозначных чисел.

Завершается книга обсуждением пропорций. Автор выявляет 10 различных пропорций, «составляющих число 10, которое, в соответствии с пифагорейской точкой зрения, является самым совершенным из всех возможных».

Труд Никомаха приобрел известность в римском мире вскоре после его смерти или, возможно, раньше благодаря некоему Апулею из Мадавры, который, как утверждают Кассиодор и Исидор Севильский, впервые перевел греческое «Введение» на латинский. Во всяком случае, «Введение» почти буквально воспроизведено в «Арифметике» Капеллы (De nuptiis, VII), трудах Боэция, Кассиодора, Исидора, Бэды, Алкуина, Герберта и Хьюго из Сен-Виктора.

Книга Боэция оставалась стандартным учебником в церковных школах на протяжении Средних веков, равно как «Руководство по семи искусствам» Капеллы. Несмотря на настороженное отношение к нему из-за обилия языческих аллегорий, установленных Эриугеной[8], практически все стали следовать его композиции, почитая ее образцовой.

Вдохновленные сочинениями Августина, средневековые философы и теологи осознали чисто математические аспекты числа и его божественное происхождение. Иннокентий III включил в проповедь лекцию, посвященную уменьшительным формам, точному и полному числам.

Алкуин объяснял, что второе рождение расы людей произошло благодаря недостаточному числу 8, в ковчеге Ноя находилось восемь душ, отчего второе рождение оказалось не столь совершенным, как первое, и завершилось за семь дней. Обсуждая последний факт, Рабан пояснял, что 7 не столь совершенно, ибо Господь создал мир за шесть дней, но, вероятно, Он улучшил мир за шесть дней в силу совершенства числа 6.

Следовательно, арифметика — ключ к познанию формы мира. В ином смысле средство, благодаря которому Божественный Интеллект становится доступным для понимания человека.

Эта концепция, рожденная пифагорейцами и заимствованная от гностиков, включала два вывода, которые особенно развивались мистиками:

1. Все главные символы Божественного плана входят в декаду, поскольку числа выше 10, за исключением простых, сводимы к десятку, а первичные рассматриваются как 1. Иначе, 12 учеников на самом деле 4x3 учеников, проповедовавших по всему четырехкратному миру.

2. Все вещи, по существу, едины с Господом. Однако, так же как 3 является первым числом, которое отчетливо представляется в треугольнике, первой плоской фигурой, зрительно воспринимаемой человеком, многообразие более понятно разумению человека, не способного распознать мощь Единого.

Иначе: «Quanto virtus magis est unita, tanto magis est intensa: sed in patria virtus charitatis erit potentissima: ergo erit unitissima. Sed quod maxime accedit ad unitatem, maxime recedit a latitudine: si ergo charitas in patria habit magis uniri, videtur quod potius ibi habeat arctari quam dilatari» (Бонавентура. Предложения).

Бонавентура перечисляет 12 свойств Господа, противопоставляя их свойствам смертных, уменьшая их до трех — Вечность, Знание и Блаженство: «Жизнь наших жизней. Чувства наших чувств. Разум нашего разума. Бессмертие к нашей морали, Сила к нашему бессилию. Справедливость к нашей несправедливости. Красота к нашей безобразности. Добро к злу. Неподкупность к коррупции. Бессмертие к переменчивости. Невидимое к видимому. Невещественное к телесному».

Это положение кратко изложено Аквинским: «Душа человека требует многих и разнообразных действий и возможностей. Для ангелов же достаточно небольшое разнообразие. В Господе нет никакой силы или действий, которые бы находились вне его собственной Сущности» (Сумма теологии).

«Господь — единство, — заявляет Алан-островитянин, — поскольку единица управляет множественнстью. Следовательно, сущность составляет чистота, и, чтобы ее выразить, требуется самое маленькое число. Тройная триада воплощается ангелами, поскольку менее священная, чем Троица, и священное 3 не что иное, как число единства».

Раймунд Луллий (ок. 1235–1315) в «Книге о Любящем и Возлюбленном» заявляет: «В числах один и три Возлюбленный отыщет большую гармонию, чем между другими, потому что с помощью этих чисел всякая телесная форма из небытия приходит к существованию. Самая же величайшая гармония числа, как полагает Возлюбленный, содержится в Единстве и Троице Возлюбленного».

В Троице единство расширяется в трех направлениях, при этом сущность не умножается.

Чтобы выявить безусловное значение, обязательно присущее важным числам, использовались различные методы. Анализом девяти различных способов, благодаря которым можно выразить числа, мы обязаны Хьюго Сен-Виктор-скому (1096/97- 1141):

«1. Благодаря порядку расположения:

Единица — первый номер — начало всех вещей;

Двоичность — второй номер, первый вытекает из единичности, обозначает грех от Первой Добродетели».

Хьюго отмечает два случая, где значение числа жестко зависит от его места в десятичной системе. Более свободен мой второй вывод о том, что в прямой пропорции, по мере убывания из единичности, число, как полагают, становится более несовершенным. Следовательно, большее скорее соотносится с существом, чем с Создателем.

В практическом же отношении почти любые большие числа принимают свойства единичности. 7 является священным числом отчасти потому, что состоит из первого четного числа (4) и первого нечетного (3). Сказанное справедливо и в отношении 12.

Все числа, 10, 100 и 1000, возвращаются к единичности. 40 явно далеко отстоит от единичности, но кратные части 40 добавляются к 50 — единичности, обозначающей один праздник (Пятидесятница — Троица).

С помощью столь поразительных трюков, свойственных математике и логике, в науке устанавливается практически любое «правило» в отношении чисел, хотя с той же легкостью может быть и аннулировано.

«2. Благодаря свойствам композиции:

2 можно разделить на 2, обозначая подкупность и эфемерность благодаря присутствию единицы в середине.

3 нельзя разделить на 2, оно неделимо и вечно».

Приведенное утверждение касается 2 и 3 соответственно в их отношении ко всем четным и нечетным числам. Четные числа считались богоподобными, более совершенными и (в магии) более влиятельными, чем нечетные. Это, очевидно, наиболее широко известный принцип пифагорейцев.

«3. Посредством расширения (по отношению к другим числам):

7 сверх 6 = отдых после работы;

8 сверх 7 = вечность после изменчивости;

9 до 10 = изъян среди совершенства; 11 сверх 10 = нарушение меры.

4. Посредством расположения (в геометрическом смысле):

10 = 1 расширение = добродетель веры;

100 расширяется = широта благотворительности; 1000 поднимается в высоту = глубине надежды».

Не наделенное мистическим смыслом, число воспринималось как линейное, кажущееся или целое.

В геометрическом смысле оно могло представлять точку, линию, треугольник, квадрат и другую плоскую или объемную фигуру. Благодаря тому что единица — первоначало любого числа, она представляла точку, 10 часто неточно воспринималось как линия, 100 — двухмерное, 1000 — трехмерное или объемное.

В связи со сказанным Фома Аквинский называл 1000 окончательной границей чисел.

Возведение числа в квадрат воспринимали как его расширение, возведение в куб добавляло измерение высоты. В особой категории состояли круглые или сферические числа, то есть 5 и 6. Круглое число воспроизводилось в его последней цифре, когда проявляло полностью свои силы.

Когда оно возводилось в куб, воспринималось достигшим третьего измерения, или сферического объема. 9 также считалось круглым числом, после введения арабской числовой системы, умноженное на себя, оно воспроизводилось в сумме цифр.

10, которое на самом деле не было ни совершенным, ни круглым, тем не менее именно так и воспринималось. Совершенным, потому что включало все числа и единицу, круглым, потому что круг включает все плоские фигуры.

«5. В соответствии с подсчетом чисел [десятичной системой]:

10 = совершенству, потому что обозначает конец счета.

6. Путем умножения [разложения на множители]:

12 = знак универсальности, потому что состоит из 4 х 3, из которых 4 телесное и 3 духовное [числа]».

Бесспорно, таковым оказался самый распространенный метод из всех. Так, Аквинский рассматривает 140 тысяч из Апокалипсиса. 1000 легко лишается своего значимого совершенства. Оставшиеся 144= 12 х 12 = как всегда, вера в Троицу, распределяемую по четырем частям земли.

С помощью других чисел можно понять доктрину о 12 апостолах или 12 племенах. Похожим образом 7000 обозначают всемирное совершенство с помощью 1000, универсальность с помощью 7. Гуго забывает упомянуть, что это правило распространяется в равной степени на сложение 4 и 3.

«7. В соответствии с множеством частей:

6 — совершенное число, 12 — полное и т. д.

8. В соответствии с количеством частей (число как группа единства):

2 = 2 объединяют = любовь Господа;

3 = 3 объединяют = Троицу;

4 = 4 объединяют = 4 времени года;

5 = 5 объединяют = 5 чувств».

Приведенная выше классификация включает все числовые значения, образованные от конкретных представлений (9 отверстий человеческого тела) или власти (7 церквей, 12 апостолов, 4 настроения).

«9. В соответствии с протяженностью:

7 казней (Левит., 26: 28) = множественность наказаний».

Попытка Гуго выработать принципы средневековой числовой науки демонстрирует невежество людей, к которым эти принципы применялись. Они не пытались найти значение данного числа, проверив его против этих правил, скорее, выбирали правило, которое могло бы обеспечить традиционное или желаемое значение.

Число 12 традиционно универсальное благодаря 12 месяцам. Его факторы (4 х 3) добавлялись к 7, еще одному символу универсальности (семи дням), благодаря чему появилась возможность применить шестое правило. Правило 7 (изобилие 12) часто приводилось, когда речь заходила о 12 учениках (изобилие милости), но игнорировалось при обсуждении универсальности скорее совершенной, чем неподходящей или обильной.

О совершенстве Вселенной напоминало то, что мир был создан за шесть дней. Несовершенство 12 или 6 (как четного числа, правило 2) вовсе не рассматривалось. Также и 13 могло быть священным числом, благодаря правилу 6 (10 заповедей + вера в Троицу), и числом греха, определяемым правилом 3 (выступающим вне 12 апостолов).

Похоже, ни один средневековый автор не ведал о несоответствии между концепцией значения числа как части десятичной системы, астрологического указания времени или предстающей в виде символа особенной физической или духовной истины.

Что же касается последнего анализа, значение целого выводилось из традиции или путем прямой ссылки на использование числа в Священном Писании. Математическое или астрологическое объединение придавало дополнительную аргументацию числу, и полагали, чем больше совпадений, тем лучше.

Следовательно, наряду с арифметикой развивалась родственная наука, известная как арифмология. Последнюю можно приблизительно определить как учение о силе и достоинстве целых чисел. Рассеянные пояснения, возможно, такие же древние, как и пифагорейские. Похоже, труды по теме начинаются с Theologoumena arithmeticae, приписываемого Никомаху или Ямвлиху. В теологии чисел по отдельности рассматривается каждое число декады, кратко устанавливаются его математические свойства, выявляется соответствующее божество в греческом пантеоне, его моральные качества и отражение в космосе.

Выдающимися деятелями нумерологии считались Капелла (De nuptiis, II, VII), Исидор (Liber numerorum) и Рабан (De numero). Капелла в основном повторяет Theologoumena и в равной степени ограничивает обсуждение декадой. Рабан и Исидор повторяют основные пифагорейские качества каждого числа, добавляя собственные богословские приложения.

Авторитетными источниками считались сочинения Отцов Церкви и, безусловно, сама Библия, отчего указаны в заголовке труда Исидора Liber numerorum qui in Sanctis scripturis occurrunt. Значение некоторых чисел определяется математически и путем прямых откровений. Другие, например 30, 60 и 100, считаются предсказаниями «сеятелей»: «И поучал их много притчами» (Мф., 13: 3), толкуются прямыми отсылками на священный источник и, как часто отмечали экзегетики, относятся к третьим степеням Святости или Непорочности, существующим в церкви. Девственницам или Прелатам полагалось 100, для Целомудренных или Вдов предназначалось 60, Супругам — 30.

Математическое обоснование, предложенное Альбертом Великим, следующее: 100 = пяти внутренним + пяти внешним чувствам, «ведущим к» 10 Заповедям = 100 = девственницам. 60 = 6 богоугодным делам в соотнесенности с 10 заповедями = вдовам. 30 = 3 = супругам (Установления, Практики, Плоды — добродетель таинства, добродетель детей) в соответствии с 10 заповедями.

Вне декады математические прогрессии становились необычайно избирательными. Исидор не выходит за пределы 153, однако спустя два столетия Рабан умудрился расширить перечень до 140 000, Окончательного Числа Избранных. Хотя и амбициозные по замыслу, оба исследования весьма кратки. Исидор приводит в основном отсылки. Рабан более изящен с математической точки зрения. Оба собирали материал по уже хорошо сложившейся традиции и опускают, по мере изложения, как можно больше ненужную часть, действуя подобно авторам энциклопедических трудов, стремящихся к лапидарности.

Среди поздних авторитетов, занимавшихся нумерологией, известны и, соответственно, достойны упоминания Корнелиус Агриппа, чья «Вторая книга оккультной философии» считается самым изящным из всех текстов, а также Петрус Бунго, каноник, написавший Mysticae numerorum significationis liber для практических нужд священников.

Хотя подобные работы и указывают на попытки определения нумерологии, они не говорят о популярности числовой символики в Средних веках. На самом деле ни одно направление средневековой мысли не смогло полностью избежать влияния числового символизма. Ее философское воплощение оказало влияние на теологию, науку и магию. В высшей степени мистический характер числового символизма, похоже, повлиял на массовую литературу, особенно сильно просматривается в многозначной «Божественной комедии».

Самое пространное и глубокое применение символическим числам нашла Церковь. Средневековая теология во многом связывалась с попыткой установить числовые отношения сверхчувственного, духовного и временного миров. Одна из цепочек рассуждений привела к установлению девяти ангельских чинов. Трудно превзойти красоту и справедливость этого числового единства, посредством чего точно определяется теологическая позиция ангельской массы.

Ангельское совершенство одинаково, безусловно и относительно. Подлинные создания Господа, бесспорно, безупречны. В них полностью отражается само в себе 3, super se reflexa. Подобное вторично по отношению к совершенству Господа, отчего добавление Единства Бога необходимо, чтобы завершить декаду.

Опять же ангельская манера человеку ближе и более понятна, чем абсолютный Господь. Так же как и 9 более «выразительно», чем Троица (Бонавентура. Сентенции).

Вновь же ангельская масса находит соответствие в виде вероотступничества падших ангелов. Соответственно, одна философская школа мысли придерживалась мнения, что падшие ангелы составляли 10-й порядок, сменяя Человека в его Окончательном Совершенстве. Подкрепление в текстовом отношении этой теории находим у Луки в истории о женщине, потерявшей драхму и искавшей ее «тщательно, пока не найдет» (Лк., 15: 8–9).

Английский поэт, автор поэмы «Видение о Петре-пахаре» Уильям Лэнгленд (англ. William Langland; род. ок. 1331) так растолковывает эту концепцию:

Христу, Царю царей, правителю правителей посвящается десять Херувимов и Серафимов, семь таких и семь других, Дающему им своей властью мастерство и могущество. Люцифер вместе с легионами изучил это в небе. Он самый прекрасный на вид, после нашего Господа, Пока не перестал подчиняться Ему из-за своей гордыни И был низвергнут вместе со своими товарищами, и врагами они стали.

«Семь таких» является порядками ниже первых двоих поименованных. «Другие» явно относятся к порядку Люцифера.

С помощью другого состояния рефлексии попытались установить и назначить возраст суетного мира. Другой связывался с семью стадиями созерцания или другими классификациями духовной жизни. Всегда абстрактное значение Троицы сохранялось и как первый принцип. Роджер Бэкон подхватывает похожую мысль, когда говорит: «Его единство умножается в себе кубически, то есть трижды, как однажды один берет один, но не умножает сущность, оставаясь тем же самым, хотя и генерирует в трех направлениях. Так с помощью знакомых примеров теологи определяют святую Троицу».

Аквинский ссылается на признанный авторитет Священного Писания, чтобы определить три измерения Господа: «Он превыше небес, — что можешь сделать? Глубже преисподней, — что можешь узнать? Длиннее земли мера Его и шире моря» (Иов., 11: 8–9).

Комментарий же следующего свойства: «Он выше неба, и что это ты можешь противопоставить? Он глубже, чем преисподняя, и как ты об этом узнаешь? Мера его длиннее земли и шире, чем море».

Более того, «поднявшись на третий день, совершенство числа 3 восхваляется, ибо оно является числом всего, вбирая в себя начало, середину и конец» (Сумма теологии).

Теологи неуклонно рассматривали Высочайшее Таинство Троицы, Единосущной, но представленной тремя ипостасями, в соответствии с чем все источники, церковные и светские, усердно исследовались, чтобы собрать свидетельства о Троице.

Необычайное значение придавали цифровому символизму мистики.

Святая Хильдегарда Бингенская (нем. Hildegard von Bingen; 1098–1179) не только употребляла в своих видениях традиционные числовые символы, но и добавила к ним собственные открытия. По ее мнению, греховный человек потерял динарий, чтобы возродиться Христом умножением 10 на 100 (добродетелью в спасении душ), благодаря чему 10 через 100 снисходят до 1000, совершенного числа всех добродетелей, вполне достаточных, чтобы рассеивать 1000 деяний дьявола (Scivias [ «Познай пути света»], III, 2).

Особая линия средневекового числового символизма берет начало в сочинениях Дионисия Ареопагита[9]. Его труды «Духовная иерархия», «Небесная иерархия», «О божественных именах», обычно относимые к V веку, якобы были написаны афинским учеником святого Павла, в дальнейшем отождествлявшимся со святым Денисом, покровителем Франции. В IX веке Эриугена перевел на латынь его труды, а комментарии Хьюго Сен-Викторского по поводу «Небесной иерархии» способствовали новому всплеску их популярности.

Философская традиция дионисийских сочинений проявилась в гностицизме и неоплатонизме. Процесс излучения основывается на следовании от сверхчувственного (неизвестного, непостижимого) к сущности, универсалиям, личностям.

Невозможно познать сверхчувственное, пока мы не обретем бессмертие и жизнь вечную, из-за чего и возникает необходимость в символах. Но даже теперь, несмотря на проявления лучших наших способностей, мы используем символы, соответствующие божественным. И отсюда снова возвышаемся в соответствии с нашей степенью, идя к простой и единственной истине духовных видений.

Как обычно, избранные символы оставались числовыми. Сверхчувственная единица связывалась с Единым существующим и любой цифрой. Тем не менее мы можем определить его как ЕДИНИЧНОСТЬ и ТРИАДА. В первом случае это и Господь, и Прекрасное. Первое движение предстает как Любовь, которая движется к сотворению. Все символы по своей сути являются Добродетелью, поскольку вытекают из монады, которая есть Добродетель.

Даже гнев находится в Добродетели, что обнаруживается в самом движении и желании управлять и обращать кажущееся зло к кажущемуся добру. Следовательно, зло — отход от Добродетели, или Единства, и может символически представляться как разделение или Дуада.

Это и есть состояние жизни, от которой мы стремимся перейти в то время, «когда наши разделенные непохожести сольются в неземной манере [и] мы соберемся в богоподобное Единство и союз по подобию Бога, такого как Триада в связи с триединым проявлением сверхъестественной продуктивности, из которой произошло все сущее на небе и земле». В основе земной и небесной иерархии Божественная троица. Благое и прекрасное не имеет ни начала ни конца, из-за чего и движение ангелов круговое или по спирали.

Считая, что принятый символ — самое точное воплощение Непознаваемого, мистики сосредоточились на выявлении числовых значений во Вселенной. Гуго Сен-Викторский приводит множество примеров проявления Троицы.

Так, Завет делится на три части: Закон, Пророк и Писания; Евангелисты, Апостолы и Отцы Церкви.

Три иерархии состоят из Господа, ангелов и человека.

Выделяются три теологические добродетели.

Тройная троичность ангелов представляет Троицу.

Дионисийское различие между Единичностью и Разнообразием проводится в перечне, включающем небо и землю, невидимое и видимое, ангелов и человека, священников и мирян, созерцательных и деятельных, дух и плоть, Адама и Еву, совершенное и несовершенное.

Типично также De quinque septenis Гуго Сен-Викторского, представляющее семь пороков, семь ектений, семь даров, семь добродетелей и семь заповедей.

Одним из самых известных наследников мистической школы Гуго Сен-Викторского считается калабрийский аббат Иоахим Флорский (Джоаккино да Фьоре (ит. Gioacchino da Fiore; ок. 1132–1202).

Он является образцом веры в мистическое, который мог проникать в «тайную гармонию сверхъестественного». Для него Откровение Иоанна Богослова являлось книгой тайной мудрости, содержащийся в ней порядок символических цифр поддерживает и поощряет его собственную числовую теорию. Большая часть удивительных суждений восходит к пророчествам, касающимся третьего века.

Со времен Августина обычно используют концепцию трех веков к проекту Вселенной. Иначе говоря, считают время до Закона, во время Закона и при его милости.

Бернард представил новую трактовку, соединив первые два века и отнеся третий век к Страшному суду. Он переименовывает их, называя соответственно: «При Адаме, при Христе и вместе с Христом», цитируя в качестве авторитета Осию: «Спустя два дня он оживит нас, и на третий день он вознесет нас».

Иоахим оказался одним из тех тысяч искренних и набожных людей, которые почувствовали, что под руководством чрезвычайно коррумпированной в то время Церкви Христа не достичь вершин земного совершенства. Основываясь на теории, что время Закона представляет Правление Отца, Евангельский Закон — Правление Сына, он надеялся на то, что наступит третий земной век — Век Любви и Милости под эгидой Святого Духа.

Сочинение Иоахима стало основой широко распространившихся церковных беспорядков, прежде всего в Италии. Предлагались многочисленные даты наступления третьего века. Повсеместно была принята собственная теория Иоахима (пока эта дата не пройдет), что Бенедикт предтеча, Иоанн Креститель, а Страшный суд настанет в 1260 году.

Перед нами относительно качественный расчет гипотезы, что «все вещи располагаются по порядку и в соответствии с числом».

Время между Адамом и Иисусом обозначается как 42 поколения, делится на три периода по 14 каждый. Считая 30 лет сроком, равным одному поколению, они образуют сумму в 1260 лет, обозначающую собой век. Число 30 подкрепляется описаниями жизни Христа, который начал проповедовать в 30 лет. Число 1260 обнаруживается в Откровении: «А жена убежала в пустыню, где приготовлено было для нее место от Бога, чтобы питали ее там тысячу двести шестьдесят дней» (Откр., 12: 6). Высказывание соотносится со словами Иезекиля: «День за день, день за год Я определил тебе» (Иез., 4: 6). Оно может быть воспринято как пророчество. Дата предполагалась как время наступления Страшного суда.

В таких предсказаниях четко проявляется представление о том, что символическое воплощение числа стало рассматриваться реальностью, бесспорной и окончательной. Иннокентий III благочестиво вычислял появление Христа на земле после Воскрешения.

Ему удалось пересчитать 10, но он чувствовал, что должно быть 12, число, в первую очередь связанное с Христом, который добавил Заповеди к Декалогу и выбрал 12 учеников. Следовательно, он заявляет, что должно быть два других, не упомянутых, пришествия, возможно Павла и Богородицы.

Практическое воплощение архитектуры обычно предполагает наличие в структуре церкви семи столбов. «Все же, — заявляет Дуранд, — они называются семью». «В данном случае число столбов не определено подсчетом. Столбов семь, вовсе не благодаря подсчетам человека, но из-за Божественного откровения, ведь «Премудрость построила себе дом, вытесала семь столбов его» (Притч., 9: 1). Здесь мы видим семь излияний Святого Духа.

Исидор аналогично выводит численность земных племен: 15 от Иафета, 31 от Хама, 27 от Сима, всего же 73 или, скорее, как он заключает и показывает подсчет, 72, «как многие языки начинают существовать по всей земле».

В подобных и схожих утверждениях отражается концепция числа скорее как абстракция, символ, идея, часть философской системы, но вовсе не как сумма конкретных единиц. Вера в число оказалась столь непреложной, что особая дата Судного дня воспринималась очевидным предзнаменованием. В это верили сильнее, чем в положение, что семь веков мира на самом деле не ознаменовались никакими событиями, затем вера в число 7 как символ космического периода утрачивается. Если факт не совпадает с архетипическим образцом, в этом его вины нет. Вот почему Альберт Великий продолжал называть Судный день «не тем, который, как некоторые ошибочно полагают, после семи тысяч лет завершит семь веков мира. Поскольку неизвестно, и об этом знает только Господь, когда он наступит. Как говорится у Матфея: «О дне же том и часе никто не знает, ни Ангелы небесные, а только Отец Мой один». Однако он называется восьмым по двум причинам. Во-первых, потому, что следует после этой жизни, которая делится 4 и 3. Ведь тело человека состоит из 4 наклонностей, 4 элементов. Во-вторых, с точки зрения души существуют 3 силы или мощи, с помощью которых управляется духовная жизнь человека. Из сказанного следует то, что называется восьмью, являясь сущностью жизни, управляющей кругом из 7 дней».

Руководствуясь тем же принципом абсолютной веры, святой Гутлак в конце жизни был вынужден заявить: «Суть моей болезни в том, что дух может уйти из этого тела, поскольку на восьмой день наступит конец моей болезни». Здесь Гутлак произносит буквальное пророчество, озвучивает и вносит вклад в собственное вдохновленное видение Вечной Истины.

Один из самых пространных числовых символизмов обнаруживается в священной экзегезе, которая неуклонно выстраивается на традициях Филона Иудейского и Августина, как всякий толкователь, повторяющий своих предшественников и иногда добавляющий собственные комментарии. Аллегорическая тенденция породила обычай обсуждения любого приводимого абзаца в свете четырех «духовных теологии»: исторической, аллегорической, тропологической и аналоговой.

В соответствии с этой схемой Иннокентий III комментирует четыре исторические реки Рая. Благодаря аллегории реки истины означаются, текут от Христа через четырех евангелистов или от Моисея через четырех главных пророков. В моральном смысле они представляют четыре основные добродетели. Аналогичная интерпретация указывает на четыре благословения, которые орошают Рай: простоту, невозмутимость, знание, наслаждение.

«Так тоже, — [замечает Исидор], - другие числа появляются в Священном Писании, чья суть является не чем иным, как экспертом в том искусстве, которое может широко говорить о значении. Она также гарантирует зависимость в некотором смысле от науки чисел, поскольку мы с помощью ее узнаем, который час, подсчитываем ход месяцев и узнаем время возвращающегося года.

Через число нам становится ясно, как поддержать порядок. Отнимем число от всех вещей, и они погибнут. Отнимем счет у мира, и все погрузится в невежество, равно как никто не узнает путь, по которому он идет и отличается от остальных животных».

Во многих случаях числовое толкование Священного Писания производит результаты, не сильно отличающиеся от первоначальных намерений автора. С другой стороны, вера в то, что ни одно слово или число в Священном Писании не было избыточным, позволяет перейти к самой запутанной тайне, в которой никакой головоломки не существует.

Когда Бонавентура писал «Комментарии к Евангелию от Луки», он натолкнулся на предложение: «В тот же день двое из них шли в селение, отстоящее стадий на шестьдесят от Иерусалима, называемое Эммаус» (Лк., 24: 13). Оказалось, трудно превзойти искусность уменьшения 60 фарлонгов до 7050 шагов, или 7 1 /2 мили, указывая, что они были уверены в могиле, но сомневались в воскресении, уверены в 7, но сомневались в 8!

Требовался схожий тип изобретательности, чтобы обнаружить семь обращений в Иисусовой молитве, семи Заповедях и семи добродетелях у Луки (6, 7), семи дарах Святого Духа у Исайи (11: 2–3) и множество других разбросанных по Септуагинте, таких как семь путешествий Христа или семь излияний его крови, семь таинств, семь частей богословия, семь скорбей Девы Марии, семь слов Христа на Кресте.

Стремление к цифровой аллегории проводится через средневековую проповедь, которая зачастую всего лишь развернутое толкование отрывка из Священного Писания. Такова книга проповедей Гонория из Отёна, самое популярное в Средневековье руководство по проповедям.

Гонорий Отёнский (Августодунский, Затворник, ок. 1090 — ок. 1156; монах и писатель) применяет два закона любви Матфея (22: 37–39), чтобы объяснить известное деление десяти заповедей на две таблицы в 3 и 7.

Первая таблица содержит три заповеди, имеет отношение к любви к Господу в сердце, в сознании и душе.

Другая из семи, касается любви к ближнему. Из них три относятся к душе, а четыре — к телу. Подобным же образом разъясняется чудо с хлебами и рыбами, ставшее излюбленной темой проповедей.

Поскольку эти символические числа играли важную роль в Вечном Образце, они и оказались значимыми в форме и структуре Церкви Небесной. Отсюда следует, что их надо распознавать в структуре церковной службы и памятниках Церкви на земле.

Таким образом, «застывшее красноречие» архитектуры соборов во многом символизирует красноречивость числа, благодаря которому совокупность столбов, ворот и окон выполняется со значением. Так, к алтарю всегда ведут три ступени или число им кратное. Купель для крещения восьмиугольная, поскольку 8 — число спасения.

При освящении собора центральная дверь Царских врат трижды окроплялась святой водой, зажигались 12 свечей, трижды воздавалась благодарность небесам. Три глухих стука сопровождали открывание двери, после чего четыре крайние части крестообразной структуры трижды окроплялись, равно как семь алтарей. 12 священников в День Христа проносили Христы по четырем частям церкви.

Все церковные службы устраивались в соответствии с числовым символизмом. Считалось, что месса состоит из семи частей, или служб. Полная епископская процессия проводилась семью служителями, указывая на семь даров Святого Духа. Затем следовали понтифик, семь иподьяконов (символ семи колонн мудрости), семь дьяконов (согласно апостольской традиции), 12 священников (по количеству апостолов) и три псаломщика с ладаном (три волхва).

Знак креста, «который утверждает четырехмерный мир», всегда обозначался трижды, выражая веру в Троицу, и 6 подъемов креста, символизируя бренность мира. Первый чин включает три креста — тройное деление Времени до Закона (от Адама до Ноя, от Ноя до Авраама, от Авраама до Моисея).

Второй чин символизирует время при Законе пятью крестами Пятикнижия. В третьем чине, времени Милости, благословляют хлеб. В четвертом чине пять крестов обозначают пять ран. Троица принимается в пятом чине через три креста. Шестой чин вбирает пятикратную страсть через пять крестов.

В целом каноне проводятся 23 знака креста, 10 для Закона в Ветхом Завете, 13 указывают на добавление веры в Троицу, 10 + 3, ведя к Новому Завету. Знак производится тремя пальцами, которые, умножаясь на 23, выводят всю сумму к 69. Позже, вместе с Pax Domini еще три знака над потиром, чтобы 72 завершить языки мира. Sic tragicus noster pugnam Christi populo Christiano in theatro Ecclesiae gestibus suis repraesentat.

Перед нами описание, которое тщательной числовой разработкой далеко превосходит намерения создателей порядка службы. По этой причине оно типично свидетельствует о постоянном изменении и изысканности числового символизма, намерении находить числовое значение повсюду, координируя Троицу, Заповеди и дары Духа, язык мира по абсолютной догматической нумерологии, не предполагающей права на апелляцию.

Стремясь закрепить 15 в 15 ступеньках храма, выявили 15 Псалмов Давида (Пс, 120–124 — «Песнь восхождения»). Учредили церковные праздники (Septuagesima, Quinquagesima, Pentecost), канонические часы, псалмы, наказания. Обнаружили, что сами епископские одеяния изысканно символизируют «времена» мира и бесчисленных духовных и материальных богов.

В меньшей степени философия числа отразилась на науке и псевдонауке Средних веков. Роджер Бэкон также был уверен в секретах Природы: «Математика является вратами и ключом, который святые обнаружили в начале мира… который всегда использовался всеми святыми и мудрецами более, чем всеми науками» (Opus majus).

Торндайк делает вывод из его умозаключения:

«Грамматика и логика могут наслаждаться музыкой, ответвлением математики в просодии и убедительных периодах. Категории времени, места и качества требуют для изучения знания математики.

Математика должна подчеркнуть другие предметы, потому что по природе представляет самое элементарное начальное и легкое для обучения. Более того, все наше чувственное знание принимается во времени и пространстве, в количественном плане является математической мерой, что делает ее более желательной, чем другие исследования, прибегающие к ее помощи».

С точки зрения факта количество математики и особенно разновидность мистической математики, которую мы рассматриваем, зависит во многом от конкретного ученого. Торндайк обнаружил несколько примеров науки почти свободной от числового мистицизма, но в основном все науки унаследовали смешанные цифровые истины, скажем четыре элемента, и все они стремились поддержать свою эффективность с помощью астрологии и нумерологии.

Бэкон отмечает, что, «если лекарь не сведущ в астрономии», его медицинское искусство будет зависеть от «случайности и удачи». В физике Гроссетест придерживается точки зрения, что «высшее тело» состоит из формы, материи, композиции и структуры. Форма представлена числом 1, материя 2, композиция 3. Структура сама по себе представлена 4. Образуя тетрактис (1+2 + 3 + 4 = = 10), они показывают, что «всякое целое и совершенная вещь составляет десять».

Средневековая наука была настолько гипотетичной и малонаучной, что требовалось особое воздействие, чтобы ее числа не вызывали насмешек. В алхимии основным символом химических перемен стали дракон или саламандра, пожирающие свой хвост, так образовался круг, имеющий мистическое обозначение из трех слов и семи букв (все в одном), иллюстрируя тем самым единство 3 и 7, чья сумма поочередно возвращалась к единению декады.

Кроме того, встречались четыре перемены вещества, семь цветов планет, пятый элемент квинтэссенции, три главные стадии, 10 процессов и бесчисленное магическое 7. Томас Воэн в XVII веке добавил к сущности алхимии и астрологии значительный каббалистический загадочный, мистический фольклор со свободной примесью неоплатонизма. Тем не менее он остается верным принципу Безусловного Единства, когда заявляет:

«Зная, что каждый Элемент троичен и эта троичность является выражением автора и печатью, которую Он наложил на свои Сознания. Как бы то ни было, каждое образование три в одном и одно в трех… Теперь он знает, что эти три полностью совпадают с несколькими ступенями или связями — ибо он совершенно законченный чародей. Во-вторых, вам следует знать, что каждый элемент двойственен. Эта двойственность, или смятение, именуется бинарностью.

Благодаря ей существо изворачивается и падает из своего первоначального Гармонического Единства. Следовательно, вы должны вычитать дуаду и затем уменьшить магическую триаду «Тетрадой в крайнюю простоту Единства» и, как следствие, привести «в метафизическое единение с Верховной Монадой».

Медики также озаботились наукой цифр. Отойдя от своей концепции равновесия четырех настроений, они вполне смогли соединить числовые заклинания с фармакологией. Или приписать порошки нечетными числами, полагая, что так добьются большей эффективности. Выпаливая тираду против своих главных врагов, лекарей, Монтень замечает: «Не стану говорить о нечетном числе их порошков».

«Определяя судьбу пациента на основании дня луны, когда болезнь овладела им, связывали случившееся с определенными сферами жизни и смерти, возведя это в правило в начале Средних веков. в этих числах день луны соединялся со вторым числом, полученным числовым определением букв, образующих имя пациента.

Вычислив значение имени добавлением к нему греческих чисел, представленных составляющими буквами, и затем добавив день луны, делили на сумму некоего заданного делителя и искали частное [в Сферах судьбы]».

Даже в самой астрологии вычисление гороскопа предполагало различные более или менее сложные манипуляции, включавшие умножение и деление с помощью астрологических чисел. Как отмечает епископ Анри Авраншский (ум. примерно в 1260 г.), «астрологи обнаруживают тайны вещей благодаря своему искусству иметь дело с цифрами, воздействуя на движение звезд и, с помощью звезд, перемещая Вселенную». Существовала даже возможность обнаружить с помощью нумерологии знак для каждой личности, представлявшей собой методику гадания на основе необычайного привлечения сочетания пифагорейства, гематурии и обычной математики, но я не стану вдаваться в эти подробности.

В реальности принципы всех наук во многом были идентичными, поскольку медицинская наука частично магия, иной раз сложно было определить, где кончалось одно и начиналось другое. Со стандартной средневековой точки зрения науку могли определить как знание космических тайн, магию же — как применение этого знания для контроля или предсказания действий природы. «Космические тайны» в этом смысле включали все (градации космоса, от Интеллектуального до Адского миров, последний полагалось заклинать, первый — принуждать. — Ред.).

Благодаря всем этим обстоятельствам халдео-вавилоно-ассирийский Восток стал самым плодотворным источником европейской магии. По общему мнению, восточные волшебники обладали оккультной властью над обыкновенными людьми, не говоря уже о том, что объединили астрологическую, алхимическую, математическую, научную и псевдонаучную информацию, обычно неизвестную на Западе.

Очевидным подтверждением стал явный факт, что боги старых религий превратились в дьяволов новой. Боги гностиков, собранные из культового множества Востока, обеспечили столь многие адские силы для Церкви Христа, что справиться с ними не представлялось возможным.

Следовательно, с Востока выводятся, полностью или частично, многие действенные числа магических искусств, в особенности число 7. Неразбериха халдейской магии во многом вытекала из пропорции семи недоброжелательных богов или призраков. Вавилонские Плеяды, египетская Хатор стали в указанном плане семью дьяволами Средних веков, находившихся в близком родстве, но совершенно отличных от семи смертных грехов.

Именно семь дьяволов, а вовсе не семь грехов обучили Пьетро д’Абано семи искусствам. Чтобы справиться с семью демонами, способными нанести любой вред, от головной боли до импотенции или смерти, их связывали с помощью семи узлов на платке, шали или поясе. Эта традиция распространилась повсеместно. В «Естественной истории» Плиния содержится информация об этом веровании, она также встречается в таких общедоступных средневековых книгах магии, как «Меч Моисея» и «Ликатрикс».

Однако, если дьявольские числа могут пробуждать дьявольские силы, подобное действие способны оказывать и священные цифры, что проявляется с помощью двух различных рассуждений. Одно из них, стимулируемое манихейством и аверроизмом, воспринимает ад как точную копию неба. Согласно другой теории дьявол подчиняется Господу и, следовательно, может сдерживаться священными символами. Соответственно, в Malleus maleficarum («Молоте ведьм») отмечается, что «следующие действия проводятся против ливней и бурь. В огонь бросают три градины, произнося заклинание Само Святой Троицы, повторяют три раза «Отче наш» и Ангельское приветствие, вместе со словами из Евангелия святого Иоанна «В начале было Слово». Далее крестное знамение в сторону четырех сторон света. Наконец, повторяют три раза «Слово делается плотью» и три раза «Пусть слова из этого Евангелия рассеют эту бурю». Неожиданно, если буря вызвана колдовством, она прекратится… Ему же надлежит связать произведенное действие, на которое надеялся, с Дьявольской волей».

Таким образом, магические формулы повторялись трижды, в честь Троицы или антитроицы. Многие демоны изображались с тремя головами. Заговор Спенсера оказался совершенно ортодоксальным:

Затем возьми трижды три волоса с ее головы, Их трижды обвяжи тройным шнурком, И вокруг отверстия горшка обвяжи нить, И затем, произнеся определенные слова тихим голосом и повторив их громко, Она трижды призовет девственницу, Приди, дочка, приди, плюнь мне в лицо, Плюнь трижды на меня, трижды плюнь, Нечетное число для этого дела подходит больше всего.

Сам христианский крест считался столь же действенным, как и любая магия, магические круги часто описывались с помощью круга, в виде «X». Джон Эвелин видел такую метку на руке служанки. Даже пифагорейская или астрологическая сила числа могли опираться на теологические выводы, пентаграмма подкреплялась отсылками на крест или пять ран Иисуса.

Сказанное стало редким, но единственным основанием, обеспечивающим возможности любых заданных магических действий. Магический круг («Ничто не следует предпринимать без круга») имел как астрологическое (подобно зодиаку), так и пифагорейское значение (в виде геометрического символа десяти).

Вместе со своими возможностями крест предшествовал христианству. Число 7 считалось не только дьявольским, оно обладало возможностями пифагорейцев, принадлежало к тому же к категории нечетных чисел, которые всегда поддерживались более мощно, чем четные. «Пожилая няня» из «Королевы фей» знала, что Нечетное число для этого дела подходит больше всего.

Бесспорно, мирянин воспринимал все астрологические числа как магические. Автор Les Faits merveilleux de Vergnle («Лучшие подвиги Вергилия»), возможно, позиционировал себя совершенно таинственным, когда заставлял своего героя создать дворец с четырьмя углами, внутри которых можно было услышать то, что произносилось в четырех кварталах Рима.

Другой замок в Риме имел ворота, изготовленные из 24 железных листов, выкованных 12 кузнецами. Когда волшебник состарился, он велел своим людям убить его, разрубить на мелкие кусочки, голову на четыре части, солить все в бочке в течение девяти дней, после чего он воскреснет молодым.

Действительно, самыми «могущественными» числами в магии, похоже, считались 3, 4, 5, 7 и 9. В «Черной книге Соломона» магический круг в диаметре составлял девять футов, внутри их полагалось нарисовать четыре пентаграммы. Агриппа также предположил фигуру креста, потому что «он имеет особые соответствия с самыми могущественными числами 5, 7 и 9» и «также является самой богатой фигурой из всех, содержащей 4 прямых угла».

Агриппа Неттесгеймский в XVI веке испытал влияние Каббалы, однако, как следует из сказанного, сходится со средневековыми магами во мнении о могущественных числах, бывших старше, чем любая Каббала или средневековая магия.

Каждое из чисел, отмеченных нами, использовалось в восточных, гностических, христианских, астрологических или пифагорейских определениях. Состоящее из четырех частей использовалось частично ради его астрологического значения, частично из-за пифагорейской «правильности» и частично потому, что таким образом осуществлялась невыразимая таинственность Тетраграмматона.

Число 9, состоящее только из всесильного 3, несло в себе множество признаков. Его античность восходит к великой египетской Эннеаде, напоминающей, с точки зрения пифагорейцев, «Эннеаду» Плотина, заслуживает благорасположение тройной триады ангелов и одновременно заручается поддержкой дьявола, предположительно представленного в Ветхом Завете правителем Огом, бывшим высотой девять кубитов.

Вместе с введением арабских чисел к числу добавилось математическое качество честности. Как и саламандра, оно меняло форму, однако, часто удваиваясь, всегда восстанавливалось.

Именно от уникального поведения этого целого зависело «правило девяти». «Число, делящееся на 9, сохранит аналогичное напоминание, как сумма его длины, поделенная на 9». Правило, известное как «вызывание девяток» ради проверки точности умножения, основывалось на данном качестве. Оно трактовалось следующим образом: пусть два числа будут представлены 9 а + Ьи9 с + d них производным в виде 3, тогда получим.

Р = 81 ас + 9 bc + 9 ad + bd.

Отсюда Р/9 имеет напоминание, идентичное bd/9, и, следовательно, является суммой меры длины Р, делясь на 9, дает тот же остаток, как и сумма меры длины bd, когда делится на 9. Если данная триада не является таковой, умножение будет произведено неточно. Практически же bud без труда обнаруживаются из суммы меры длины двух чисел, умноженных друг на друга.

Самым известным свидетельством неопровержимости этого превосходного символа служат слова трех ведьм в «Макбете»:

Остальные — под рукой Веют к разным берегам, По различным округам Мореплавательных карт. Иссушу его, как тень, Сон ему ни в ночь, ни в день, Не сомкнет нависших век, Изведется человек; Девять девятью седьмиц Будет чахнуть, бледнолиц. Корабля не потоплю, Но волнами истреплю[10].

Магические свойства 5, возможно, в конечном счете восходят к персидской религии, где оно имело первостепенное значение. На Востоке связанные с крестом эмблемы воспринимались как «пятиконечные», пересечение перекладин образовывало пятую установленную точку, которую включала Ригведа, содержа отсылки на четыре направления и «там».

Соответственно, 5 превратилось на Востоке в священное число, точка зрения распространилась, скорее просочилась, далее на Запад, проявившись в магии, зороастризме, манихействе и других частях восточного учения. В Египте пять совершенных кругов стали символом для «Дневного света и великолепия».

Магическая сила 5 доказана у Плутарха в Ei at Delphi, где тот объяснял, что пять точек «Е» и есть факт, что эта буква пятая в египетском, финикийском, греческом и латинском алфавитах. Мнение, наряду с его позицией у Оракула, придавало числу 5 огромную власть над всем. Как и 9, благодаря своим достоинствам повторения при умножении, 5 оказывалось вечным числом.

Благодаря широте своих значений крест обычно использовался в магии как метафорическое обозначение числа, однако более точным символом оказалась «печать Соломона», пентаграмма, или пятиконечная звезда. Ее свойства точно совпадали с качествами фигуры 5, ибо, как и узел любовника, она бесконечна и тем соответствует «круглым» свойствам числа.

В отличие от креста пентаграмма, похоже, имела исключительно магическое значение. Ее появление на щите Говейна больше соотносится с магией Зеленого рыцаря, чем с приписываемой ему христианской и рыцарской коннотацией.

Признают, что фигура является печатью Соломона, однако скорее несет абстрактную истину, нежели свои традиционные магические силы. Она отражает веру Говейна в пять вещей, которые проявляются пятью способами. Говейн безупречен в своем благочестии, не отказывается от пяти пальцев, верует в пять ран и пять радостей Девственницы, его находят в пяти добродетелях.

Похоже, поэт намеренно накопил множество христианских пентаграмм, чтобы точнее соответствовать мифологическим признакам христианского героя. Если автор в основном заинтересован в подобных моральных и духовных пентаграммах, у него имелись основания не выбирать другую, более подходящую пятиконечную эмблему — крест, не столь значимый магический символ.

Стоит отметить, что христианские качества добавлялись для укрепления возможности пентаграммы, поскольку первоначальное значение этого даже не предполагало. Никоим образом из этого не следует, что Говейн являет иной пример христианизации светского мифа. Следовательно, первоначальная история более сходна с мотивом борьбы двух чародеев, нежели с историей о христианском рыцаре.

Отметим, указанный аспект истории не вступает в противоречие с языческой интерпретацией, предложенной мисс Уэстон. Она указывает, что пентаграмма — одна из четырех мастей Таро, то есть, как и сегодня, относится к инструментам черной магии.

Гадания и черная магия принимали различные формы, на которых здесь не стоит задерживаться, следует только заметить, что они использовали в своих ритуалах магические свойства чисел, а одна из форм, гадание, полностью основывалась на таинствах десятичной системы.

Очевидно, числовая наука в Средние века последовательно проникала в мир науки и религии. Для необразованных и относительно неученых числовые мистерии и общепринятые числовые объединения, должно быть, принимались обыденно, или к ним относились с подозрением, как обычно бывает с простым человеком по отношению к образованным.

Когда Джон Скелтон писал, что «Господь — это то, что один, два и три», он вовсе не утверждал доктрину, а просто повторял общее положение. Когда в той же поэме «Дреды» описывал «утонченных личностей на нашем корабле», самым примечательным оказывалось то, что они нумеровались как «четыре и три», а не как Данбар мог бы добавить к готической литературе времени «Танца семи смертных грехов».

Вследствие подобного наследия мы инстинктивно продолжаем говорить о четырех ветрах и пяти чувствах, как если бы порядковые числа оказались неотделимыми от существительных.

В Средние века перечень подобных числовых образований был бесконечен. От Гиппократа до Шекспира читатель никогда не беспокоился о семи веках.

В интерлюдии «Человечество» находим эвфемизм «в наши дни»: «Помни мою разбитую голову во время поклонения пяти звукам» (ранам). Он стоит рядом с нечисловым эвфемизмом: «туловищем Петуха» как клятва «крестом Христа», как обозначение «Святой Троицы».

От обычного человека не ожидалось ничего иного, кроме подобных наивных повторений и использования «магических» чисел в заговорах. Метафизическая глубина разнообразила их, как всегда, вместе с индивидуальным подходом, и даже в совершенном сознании Данте числовая философия рассматривалась как нечто простое.

Tu credi che a me tuo pensier mei da quel ch’ ё primo, cosi come raia da un, se si conosce, il cinque e ’1 sei.
Ты веруешь, что мысль твоя стремится Ко мне из Первой так, как пять иль шесть Из единицы ведомой лучится[11].

Следовательно, даже авторы, использовавшие символические числа, оказались неизбежно связанными непогрешимостью Божественного промысла, или «наукой», или философской медитацией.

Описание Божественного города в «Жемчужине» насыщено числовой символикой. Сказанное вовсе не означает, что автор или читатель обязательно осознавали их значение, поскольку, по общему признанию, их большая часть просто цитаты из Апокалипсиса, сохранявшие свою сакральность.

Менее откровенным, но в равной степени очевидным по своему духовному обязательству является известное письмо пресвитера Иоанна одному христианскому правителю.

Его описание индийского царства, состоящее из 72 племенных провинций со своими правителями, включает такие чудеса, как сорокаметровые великаны, 12 воинов, поедающих людей, разновидность источника молодости в трех днях пути от Рая, зеркало, охраняемое 3000 воинов, семь подчиненных ему правителей.

Логично предположить, что предрассудки и суеверия, которые всегда сопровождали числа, были необычайно сильными в то время, когда в изобилии бытовали заговоры, любовные зелья, яды, привороты и заклинания. Многие из них включали молитвы или проповеди священника и использовались наравне со священными реликвиями.

Хотя численная символика разбросана по страницам практически всех средневековых сочинений, необходимо определить, особенно в светской и ненаучной литературе, различие между ее использованием в философских и научных сочинениях и в повседневной жизни.

Касаясь последнего, не следует искать более изысканного объяснения, чем предрасположенность людей повторять общеизвестные вещи. Современное человечество продолжает четко обозначать привычку моделировать сумму как 3, 5, 7, 10 или легко выставляет множитель 5 и 10, но вовсе, например, не 4 или 6. В век, когда числа владели умами, этот обычай проник во все области средневекового европейского христианства и науки. Эпос, хроники, героические поэмы, романсы окрашены числами, вытекающими из указанных источников.

Как всегда, числа, кратные 5 и 10, стали основными. Использование 15, 40 и 120 более привычно тогда, чем даже сегодня, благодаря достоинствам и возможному литургическому и научному использованию. Таковы 15 псалмов как половина 30. Продолжающийся 40 дней Великий пост является третью зодиакального круга (120 = 3 х 40).

Соперничая в популярности с десятичным ограничением, проявились астрологические числа, всегда включавшие кратные числа, использовавшиеся приблизительно тем же самым образом, когда Роланд хвастался, что нанесет 700, а может быть, и 1000 ударов.

Выражение «двенадцать месяцев» было, по крайней мере, столь же распространено, как и «год». Вытекающее из привычного обращения иного, чем десятичное, ограничение привело к случайному появлению таких необычных круглых чисел, как 24 (также астрологических) и 48.

Распространение азартных игр с подсчетом «очков» сделало 60 и 120 такими же распознаваемыми круглыми числами, как 50 и 100. Повсеместная триада, теперь не только «статистическая», но и весомая в теологической коннотации, легко превратилась в излюбленное число Средних веков.

Без того, чрезмерно подчеркивая очевидность, стоит вспомнить три шкатулки в «Венецианском купце» и три фразы брата Бэкона, повторяющего три измерения времени. В «Песне о Роланде» Оливер трижды умоляет Роланда протрубить в рог. Когда наконец ему это удается, Роланд трубит именно три раза. В третий раз император поворачивает.

Из-за постоянного появления символических чисел, как просто удобных границ, мы почти всецело начинаем зависеть от контекста, стремясь найти символический ключ. Сказанное прежде всего верно по отношению к тому случаю, который я назвал имитационным символизмом: использование знакомых целых чисел не только в качестве особенных символов, но «атмосферы» с целью обеспечить мистическую тональность благодаря их общей коннотации.

В «Хронике Сида» всегда участвуют в советах или приносят клятвы 12, 24 или 40 персонажей. При этом условии совет приобретает явно большую силу, клятва становится более обязывающей, когда санкционируется памятью 12 апостолов, 24 старейшин или сорокадневным периодом поста.

Также и рождение Тристрама на третий день путешествия позволяет предвосхитить без всякой символики печальную смерть нашего Господа. С другой стороны, факт, что Тристрам узнал о семи искусствах, затем о семи видах музыки и вскоре после этого купил семь птиц, должен быть определен рассказчиком, равно как и слушателем, восхищенным количеством морей, планет, дней недели, мудрыми людьми и т. д. Ту же формулу можно назвать поэтической манерой времени и рассмотреть как семь спящих Эфеса, семь мудрых мастеров, семь лет Тангейзера в Венисберге, семь лет мучений святого Георгия.

В подобной сумеречной зоне символизма особенно важно увидеть в первую очередь интерпретации такой значительной цифры, как 7. Каждая из семи вышеприведенных групп размещается в соответствии с неким особым значением или целым числом. Нелогично предполагать, что любая связь, но по крайней мере общая производится рассказчиком или слушателем истории.

Особенно неуловимы астрологические 12 и 24, ставшие круглыми числами, когда календарь приобрел особое значение. Они щедро одарены христианской коннотацией, при этом сохраняя первоначальный астрологический подтекст. В мабиноге «Хозяйка фонтана» в соответствии с часами суток действуют 24 прекрасные дамы. Полагаю, здесь использована ассонансная рифма. Роджер Лумис в «Кельтских мифах и легендах о короле Артуре» пишет о происхождении истории от солнечного мифа.

Группы из 12 настолько широко распространены даже среди первобытных племен, что трудно вывести определенное основание происхождения 12 пэров Франции. С точки зрения индоевропейцев, двенадцатимесячный год, наряду с 12 днями, благодаря которым солнечный год превышает лунный, дюжина должна быть удобным круглым и, в большинстве случаев, священным числом, устроенным благодаря небесному движению или традициям 12 апостолов.

С другой стороны, точное совпадение дюжины, 12 месяцев и 12 апостолов в христианских странах делает взаимосвязь между ними неизбежной. В Pelerinage de Charlemagne a Constantinople («Паломничество Карла Великого в Константинополь»), сочинении начала XII века, отношения между лордами и апостолами устанавливаются особым образом. Увидевший Шарля и лордов еврей сообщает патриарху:

Вошли в монастырь двенадцать князей, Хотят креститься как можно скорей! С ними тринадцатый — всех красивей: Сам Господь Бог, как я уразумел. Господь с дюжиной апостолов всей.

На том же основании утверждение Лота: «В финальной битве с Люцием многое сделали для того, чтобы разделить его армию на двенадцать батальонов, каждый с командующим из сенаторов или из королевского рода, в то же время в армии Лота находилось двенадцать королей» — самая слабая привязка Лумиса в цепочке сходств войны Артура и Люция с реальной историей (кельтские легенды о короле Артуре).

В светских текстах далеко не всегда упоминаются одни и те же числа, достаточно вспомнить рыцарей Круглого стола. Второе соображение касается дюжины, слишком часто избираемой для советников, компаньонов или лидеров, делая, таким образом, число 12 в любом отношении примечательным. Рассмотрев множество источников, связанных с Артуром и Карлом Великим, Лумис пришел к выводу, что число рыцарей смоделировано по образу и подобию 12 апостолов.

Как я полагаю, знаменитое несчастливое 13 и особенно представление о «тринадцати за столом» некоторым образом связано с той же традицией. Эрнст Бёклин попытался доказать, что суеверие широко распространилось со времен Гомера. Правда, это результат его описания случаев, когда несчастья, как говорят, происходят с одним из тринадцати.

Сам же я не верю в то, что данное свидетельство имеет силу, поскольку число не является несчастьем, равно как нет оснований именовать его несчастливым. Первое серьезное упоминание «несчастливое тринадцать», которое я смог найти, произошло с Монтенем: «И мне кажется, что меня следует извинить, если я скорее исключу нечетное число, чем четное… если я скорее составлю двенадцать или четырнадцать человек за столом, чем тринадцать. Все подобные привязанности теперь оказывают на нас влияние, по крайней мере, заставляют с ними считаться».

Связь числа 13 с поклонением волхвов привела к тому, что средневековые богословы возвели его в ранг священного, отсюда вывод, что «несчастливость» 13 — распространенное суеверие, отстоящее от «науки чисел».

Напомним, три волхва пришли, чтобы увидеть Христа, когда тому исполнилось 13 дней. Согласно методике гаданий Торндайка, День Господень, воскресенье, обозначается числом 13.

Петрус Бунгус считается первым арифмологом, обнажившим вредоносную сущность данного числа. Он сообщает, что евреи во время Исхода из Египта пробормотали 13 раз против Господа, 13-й псалом связан с колдовством и коррупцией, обрезание Израиля случилось на 13-й год, не достигнув удовлетворения закона, и евангелисты определяются цифрами 10 и 4.

Что же касается 11, это число греха, оно вне 10 заповедей, как 13, и вне 12 апостолов. Следовательно, hic numerus Judaeorum taxat impietatem («это число (выражает) злодеяния евреев»). Отсутствие какого-либо объяснения наводит на мысль о том, что это опасное представление навязывалось священнику как болезненная и неубедительная интерпретация заповедей + Троицы.

Указание Монтеня о суеверии как модном направлении уводит его происхождение назад по крайней мере к Средним векам.

Одновременно число 13 связано с почти традиционным 12. Самым ранним по времени случаем считается добавление 13-го месяца, который, как утверждает Бёклин, воспринимался противоречивым и несчастливым. Вебстер иногда подтверждал справедливость сказанного. Имеет место незначительный фактор, а вовсе не традиция, однако, какой бы шаткой ни была, в устной форме она относится к Средним векам. Это лучше, чем вездесущее 13 лунного и менструального циклов, придающих ему зловещую окраску или, по крайней мере, непопулярность.

Одновременно в фольклоре данное число связалось с дьявольскими искусствами. У Фауста в «Чудесном искусстве и книге чудес, или Черном вороне», как полагали, число 13 составляет Адскую Иерархию. Это, возможно, астрологическое 13, поскольку Ворон — 13-й символ в добавленном месяце года — в равной степени обозначает форму Луны.

Так, в каббалистическом фольклоре могут представить 13 соответствий Святой Бороды астрологического происхождения, магической согласно общему представлению. В Британии 13 стали ассоциировать с колдовством. Возможно, по той же причине или потому, что включение лидера в любую группу 12 превращает ее в группу из 13, как, похоже, происходит в церемонии друидов. Ведьминский ковен обычно состоял из 13 или кратного числа ведьм.

Заметим также, суеверие особо упоминается Монтенем в связи с присутствием 13 за столом. Здесь, бесспорно, прослеживается связь с последней трапезой. Остается только удивляться, насколько сильно данный мотив приковал внимание к 13-му несчастливому месту. Верно, данное место было пусть и благословлено, при этом опасно и отчетливо несчастливо для неверного.

Явно перед нами не просто отгадка, хотя кресло обычно предназначалось правителю. Карл Великий в «Паломничестве», владыка в чертоге Богов в Гладсхейме и Персиваль в Nostre Sire Модены оставляют свободное место Иуде. Возможно, таковы намерения автора Модены, ведь переписчик и обыденное сознание полностью связали его с Иудой.

Встречаются разновидности числового символизма: атмосферный, традиционный, суеверный, наиболее распространенные в светской литературе Средних веков. Открытый символизм редок и, поскольку почти всегда объясним, следует признать, слишком сложен для широкого использования.

В Gesta Romanorum речь о том, как король помещает своего брата в глубокую яму на троне с четырьмя прогнившими ножками. 4 человека с саблями, нависающими над головой, окружают несчастного.

Затем король велит привести музыкантов и принести еду, после чего спрашивает брата, в чем причина его печали. И после очевидного ответа объясняет, что печаль схожа с его собственной. Хрупкое кресло — его трон. Его тело, как предполагают, состоит из четырех элементов.

Яма олицетворяет ад. Над ним нависает сабля Божественной справедливости. Спереди — сабля смерти, сзади — греха, справа расположился Дьявол, слева — черви, вознамерившиеся терзать тело после смерти. В данном случае действительно требуется объяснение, но вряд ли для следующего случая:

«И затем он [Король Баи] сорвал 3 листа травы во Имя Святой Троицы.

Два лезвия [меча] повелевают рыцарю быть слугой нашего Господа и его Народа. [Активная и созерцательная жизнь связывается с двумя заповедями Христа, любовью к Богу и ближнему, образуя самую общеизвестную дуаду Средних веков]».

И в «Лэ о ясене» Марии де Франс рассказывается, как Дама, которую порицают за рождение близнецов, положив их у подножия ясеня около аббатства, умоляет Господа о Милости. «Это было прекрасное дерево, толстое и покрытое листьями, оно делится на четыре сильные ветви». «Четыре сильные ветви», согласно контексту, явно указывают на то, что ясень символизирует крестообразный храм.

Также справедливо, что преобладание символических чисел, использовавшихся только как круглые, затрудняло понимание числовых намерений, требуя дополнительных пояснений. В нижеследующем примере, похоже, многократное 7 — явно отсылка к семикратному покаянию или семи стадиям созерцания:

«Когда Артур, прославленный король Англии… провел двенадцать разных битв, завоевав третью часть земли и устав от своих военных подвигов, в старости решил вести спокойный образ жизни, направил свои военные привычки на божественные книги небесного созерцания. Именно это сделало его известным в мире, так что другие благословляли мир за то, что он пришел.

Семь лет прошли в спокойных, тихих размышлениях, семь лет никто не слышал звуков восхитительных барабанов, равно как семь лет он не собирал трижды достойных рыцарей у Круглого стола».

Даже здесь нет гарантии того, что символ, вероятнее всего, широко распространенное клише. В «Истории жизни Карла Великого и Роланда» Жана Тюрпена приводится сравнение Роланда, раненного в пяти местах, с Христом, символом Божественной защиты, данной Карлу, когда солнце оставалось неподвижным в течение трех дней, в то время как преследование язычников продолжалось.

Сравнение слишком смелое, если бы не таинство трех в одном в той же книге и сама книга Тюрпена, друга и секретаря императора.

Таковы достаточно слабые и распространенные отголоски традиции, которая более или менее проявляется в высоких образовательных сферах. Во всех перечисленных случаях число представляет собой символ только во вторичном смысле. Пять ран Карла Великого ассоциируют с пятью ранами Христа, не затрагивая глубину проблемы, касающейся значения числа 5.

Строго говоря, числовой символизм относится более к метафизике, чем к тропам или аллегориям. Это язык Вечных Истин, а не конкретной реальности. В таковом качестве он практически не ставит цель «усиления и классификации опыта», пока поэт не начинает писать ради ограниченной аудитории тех, кто «способен его понять».

В отличие от более объективных средневековых символов (Пеликан=Христос), абстрактное число окружено мистикой, к которой можно подобрать ключ лишь с помощью совершенной метафизической эрудиции. По этой причине подобные числовые отсылки, как в случае с массовой и народной литературой или, в порядке исключения, у Данте, мы видим как туманные отголоски условных знаков науки, философии и теологии.

Глава 7. Красота порядка — Данте.

В отличие от неясного и часто «удивительно туманного» числового символизма, использовавшегося другими средневековыми авторами, писавшими на вульгарной латыни, Данте использует точные и продуманные символы. Ученый, философ, теолог, мистик и поэт, он неизбежно относился к небольшой группе тех, кто их «хорошо знал». Вот почему его читатель должен хотя бы приблизительно представлять суть средневекового знания и, что более существенно, быть готовым меняться духовно.

Средневековые аллегории и мистицизм далеки от сознания современного читателя, представления которого основаны на творчестве Уолта Уитмена или В. Линдсея. Однако их представления о средневековой мистике не были экстравагантными или неосознанными. Они воспринимали ту эпоху как сочетание откровения и порядка, глубина проникновения в его суть находилась в прямой зависимости от понимания точного соотношения всех вещей с Вселенской Гармонией.

Аллегория тоже не чужда современному мышлению. Поэтому приводимый ниже подтекст «Божественной комедии» доказывает ее значительность и вневременной характер.

Отметим, что в Средние века аллегория считалась естественным способом выражения не только в духовных, но и в светских текстах, особенно когда подобные произведения имели дидактическую направленность. В религиозных же сочинениях, как мы показали в последних двух главах, встречаются попытки найти более глубокие и тонкие толкования Священного Писания, часто приводившие к чрезмерному расширению объема.

Средневековая церковная литература в основном состоит из подобных комментариев и проповедей, в равной степени посвященных объяснению исторического, аллегорического, морального и анагогического значения излюбленных отрывков из Писания.

«Божественная комедия» объединяет эти качества, являясь дидактическим и религиозным сочинением. В письме Кангранде делла Скала Данте подчеркивает, что его произведение — сложное переплетение значений, чья экзегетика основывается на четырехзвенной схеме толкования текста Священного Писания[12].

Необычайное пристрастие Данте к аллегории в полном объеме проявилось в Convivio, где каждая ода сопровождается экспозицией, неуместной, а потому вряд ли понятной в интерпретации любого комментатора, кроме самого поэта.

Суть Vita nuova («Новой жизни»), Convivio («Пира») и De monarchia («Монархии») воплощает аллегорическую утонченность, отраженную в «Божественной комедии». Тем не менее ее подтекст очевиден именно благодаря письму Кангранде делла Скала и попутно тому, что сам Данте дважды в «Божественной комедии» заостряет внимание читателя на тех истинах, которые скрываются внутри его стихов:

О, вы, разумные, взгляните сами, И всякий наставленье да поймет, Сокрытое под странными стихами![13]

Обнаружить это внутреннее значение означает удовольствие, а вовсе не скучное времяпрепровождение. Ведь, как сказал Августин, «самое скрытое значение самое сладостное».

Все элементарно, именно из-за щепетильного подтекста интерпретации Данте настолько разнообразны и часто свободны по своему значению, подобно средневековому Писанию. Основательность таких экзегез зависит от отнесенности подобных интерпретаций к выражениям верований, интеллектуальных привычек и целей как самого Данте, так и его поколения. В равной степени оно зависит от классификации каждой части поэмы, как часть предмета соотносится с целым.

При всей сдержанности и абсолютном признании того, что я, как исследователь, уступаю Данте, все же предлагаю возможный комментарий, хотя и признаю, что это лишь «врата и ключ» к его представлению о Вселенной.

Наше первое знакомство с Данте произошло через «Новую жизнь». Мы, несмотря на его прошлое, стремились показать, что Данте принял «Новую жизнь», христианскую, осознаваемую не путем приобретения знаний, а посредством «откровения». Оно было даровано Данте прежде всего через Беатриче, которая в земном своем воплощении носила отпечаток Божественного образа.

Данте выступает здесь как последовательный мистик, убежденный в предопределенности всех вещей, но пока не способный полностью осознать этот порядок. Реальность Божественного плана открылась ему постоянным повторением числа 9 в связи с Беатриче. Впервые об этом написал Грейнджент, пытавшийся найти убедительное практическое обоснование его числовому символизму.

Из всех средневековых числовых символов немногие могут сравниться по выразительности с числом 9, которое всегда оставалось ангельским. Ни один современный читатель не упускал из виду столь привлекательное указание на характер, с которым соотносилась Беатриче.

И тем не менее для Данте само число наполнялось большей конкретикой, чем связь с его ангельским значением. Хорошо известное объяснение сводится к тому простому факту, что «число это было столь ей свойственно потому, что при ее зачатии все девять небес находились в совершеннейшей взаимной связи» (Новая жизнь, XXX, 26–27).

Человеческий разум не свободен в понимании сущности, связанной с Единением. Следовательно, 3 даже более понятно образованному человеку, чем 1 и тем более 9. Корень — 3, источник — 1. Данте замечает, что Беатриче «сама — девять, то есть чудо» (Новая жизнь, XXX, 39).

Чудо, как мы узнаем из «Монархии», есть «непосредственное действие первого действующего начала, без участия начал вторичных» (Монархия, IV).

Причина чудес также объясняется как зримое представление невидимых вещей.

Подобно тому как впоследствии зримый творил чудеса ради незримого, так он же, незримый, являл их ради зримого[14].

Иначе говоря, Беатриче и число 9 в равной степени являются земным отражением Первопричины, и ее суть откровенно схожа с ангельской. Дж. Б. Флетчер добавляет, что она «подобна безупречной святой Деве» (аллегории «Новой жизни»).

Подчеркнем, что Кангранде делла Скала, самый вероятный прототип правителя, был представлен Данте в «Божественной комедии». Данте в возрасте девяти лет реально встретился со своим духовным спасителем (Беатриче) и метафорически — с предполагаемым спасителем империи. Теперь, как отмечает Флетчер, становятся очевидны обстоятельства, связанные с Беатриче.

Существовала и вторая причина увлеченности Данте этим числом. Учитывая его склонность к фатальному и знаниям по астрологии, разумно возвести происхождение числа к астрологии. Выделяется только девятый дом, предмет специального комментария Роджера Бэкона, подытожившего исследования своих предшественников следующим образом: «Ежели 9-й дом, как они говорят, стал предметом систематического изучения, перемещением веры, божества и религии, является домом поклонения Господу, мудрости, книг, письменности и отчетов посланников, сообщений и снов. Тогда, следовательно, справедливо, как они говорят, что дом привязан к Юпитеру, потому что ради этих благословений он нуждается в вере, религии и поклонении Господу, изучении мудрости множества книг и писем. Одновременно наличествует огромное количество посланников, таких как пророки, апостолы и священники, создающие подходящие сообщения, рассматривающие благородное состояние этой жизни и имеющие частые откровения во снах, видениях и во время экстазов».

Хотя и нет указаний на то, что девятый дом присутствует в гороскопах Беатриче или Данте, можно допустить, что именно это астрологическое число усилило склонность к нему Данте. Беатриче явилась для него «посланницей» небес, хотя любовь к ней дарована поэту в частых откровениях во снах, экстазах и видениях (Новая жизнь, III, XII, XXIII, XXIV, XL, XLIII).

Именно такое видение (Новая жизнь, XLIII) побудило его не писать больше до тех пор, пока он мог сказать о Беатриче такое, «что еще никогда не говорили о женщине», о Беатриче, которой была свойственна склонность к совершению его собственного великого «путешествия к вере, божеству и религии». Хотя его и наставляли в связи с духовной гармонией круга (Новая жизнь, XII) как символа единства и совершенства. В то время он по-прежнему находился настолько далеко от принятия этой гармонии, что склонялся к земному искушению Donna pietosa или другой pargoletta.

Вторая стадия развития Данте в его отступлении от Беатриче произошла, когда он искал утешения в философии. Заблуждение в том, что он не жаждал знания, поклоняясь ему как таковому, не вникая в откровение. Как и Улисс, он искал истину не добродетельным путем. Он еще не научился удовольствоваться сущим (Ч., III), равно как и ожидать Беатриче:

Ch’ e opra di fede[15]. А дальше — дело веры.

Трудно сказать, насколько этот период отразился в «Пире», рассказе, созданном после события. Определить, насколько далеко он отошел от дороги спасения, можно, лишь обратившись к саркастическому вопросу Кавальканти:

Se per questo cieco carcere vai per altezza d’ ingegno, mio figlio ov’ e? perche поп ё ei teco?[16]
Если в этот склеп слепой Тебя привел твой величавый гений, Где сын мой? Почему он не с тобой?

Поставленный вопрос носит привкус отнюдь не теологического учения.

Кавальканте явно продолжает верить, что подземный мир можно завоевать через altezza d’ ingegno. Подразумевая, что Данте и Гвидо во время изучения одной или более ветвей эзотерического знания, просачивавшегося в Испанию с Востока, собирались с коллегами. Этот мир, независимо от его содержания, обычно воспринимался в христианской Европе как «магический и еретический». Путаница подробно отражена в «Истории инквизиции Средних веков» Генри Чарльза Ли, особенно проявившись в отсылках Данте на латинский перевод трактатов Аверроэса и характеристике его как чародея.

Впечатление усиливается, о чем я неоднократно заявлял, упоминанием веревки для ловли зверя, которую Данте носит до тех пор, пока не отдает Вергилию:

Стан у меня веревкой был обвит. Я снял ее и, повинуясь свято, Вручил ее поэту моему, Смотав плотней для лучшего обхвата[17].

Описание веревки и ее свойств совпадает с поясом, традиционно входившим в облачение чародея. Если Данте занимался магией любого рода, то его вполне могли посвятить в сложную нумерологию, обычно с ней связанную.

Во всяком случае, очевидно, он вернулся из путешествия к теоретическим изысканиям с незыблемым убеждением о порядке Вселенной. Убежденный в дуализме тела и души, материи и духа, действия и созерцания, он тем не менее подчинил материю духу, представляя микро- и макрокосм как более или менее совершенные отражения интеллектуального мира: «Внутри человека могут быть изъяны и помехи двоякого рода: одни — со стороны тела, другие — со стороныдуши (Пир, 1,1).

Каждая чувствующая душа движима либо всеми своими чувствами, либо каким-нибудь одним, так что движение есть способность, объединенная с чувством (Пир, III, 2, 23–34).

Духовных существ столько, сколько движений третьего неба, они порождают круговращение только тем, что его разумеют (Пир, II, 5, 66–80).

Намерение Бога, чтобы все представляло божественное подобие в той мере, в какой способно по своей природе. Вот почему сказано было: «Сотворим человека по образу и подобию нашему» (Монархия, I, 8).

Таким образом, Данте соглашается с концепциями доминиканского реализма, сформулированными Альбертом Великим и Фомой Аквинским: «Подобно тому как природа в единичных своих проявлениях послушна природе в целом, когда она наделяет человека тридцатью двумя зубами, и не больше и не меньше того» (Пир, I, 7, 53–58). Таково «предвидение универсальной природы, которое предопределяет особенность природы в ее совершенстве».

«Каждая материальная форма вытекает из собственной первопричины, которая является Господом, как записано в Liber de causis [Liber Aristotelis de expositione bonitatis purae, «Книга о причинах», или «Книга Аристотеля об истолковании чистого блага»]. Они образуют свое разнообразие не на основании ее, поскольку она необычайно проста, но от вторичных причин или от материи, из которой она происходит».

Метод, благодаря которому частное вытекает из всеобщего, он почерпнул из пифагореизма.

Tu credi che a me tuo pensier mei da quel ch’ e primo, cosi come raia da l’ un, se si conosce, il cinque e ’l sei[18].

Ты веруешь, что мысль твоя стремится Ко мне из Первой так, как пять иль шесть Из единицы ведомой лучится.

Восхищение пифагореизмом было достаточно широко распространено в Средние века, проявившись у Данте в восьми обращениях к Пифагору. В одном из них Пифагор именуется первым философом и находится «почти в начале основания Рима» (Пир, XV, 53–57).

Сочетание первенства и схожесть до основания Рима оказывалось, в понимании Данте, равнозначным божественному одобрению.

Влияние пифагореизма отчетливо прослеживается во всех прозаических трудах Данте. В «Пире» ему нравится подсчет арифметических данных в связи с небом Солнца: «Именно данным светом все науки освещаются, поскольку при обсуждении их всегда остается числовой процесс… Что же касается размышлений о естествознании, они в основном касаются принципов природы трех вещей, чтобы познать материю, силу и форму. Следовательно, мы видим, что три не только коллективное, но и индивидуальное число. Отчего Пифагор, как заявляет Аристотель в первой «Метафизике", выводит «четность" и «нечетность" началом естественных вещей, считая, что все они являются числами».

В том же отрывке Данте называет геометрию «белой» и объясняет в De vulgari eloquentia, что цвета принимают свойства природы чисел, измеряясь как белые, точно так же как числа измеряются единицами.

«И простейшее качество, которым является единица, более ощутимо в нечетном, чем в четном числе, и простейший цвет, которым является белый, более заметен в оранжевом, чем в зеленом».

Его изображение трех чудесных появлений Беатриче также является объяснением ангельского порядка, обычного богословского рассуждения его времени. Рассуждая о звездном небе, он приходит к «утонченному рассуждению» о числах 2, 20 и 1000. Его доводы по поводу объединенной империи основываются в некоторой степени на пифагорейском принципе: «Каким образом оно вытекает из того, что «является одним", видно в основе «будучи добродетельным" и «является многим", при порицании «будучи плохим". Отчего Пифагор. размещает «вечность" по сторону добродетели, а «множество" — на стороне зла».

Даже в метрике Данте предпочитает последовательности из нечетного числа слогов философскую истину: «Что же касается четного числа слогов, то мы используем их редко, благодаря их грубости, поскольку они сохраняют природу четных чисел, подчиняясь им, как материя форме».

По Данте, процесс излучения начинается с того, что Один — это Господь. Соответственно, Единство воплощено в идеальной форме Троицы, Триединого Бога и трех его качеств — Силы, Мудрости и Любви, а затем расширяются до девяти ангельских чинов.

Власть Отца предполагается в виде трех порядков первой иерархии, Мудрость Сына в виде второй иерархии, Любовь Святого духа в виде третьей. «И поскольку каждая личность из Божественной Триады может рассматриваться как часть триединого целого, в каждой иерархии выделяются 3 группы».

В свою очередь, ангелы — движущая сила небес, которые, таким образом, соответствуют девяти ангельским порядкам. Десятое небо, или Эмпирей, воплощает «единичность и стабильность Господа».

Наконец, отметим движение небес, размещающее предметы здесь внизу иначе, чтобы получить несколько информирующих сил. Подобное определяющее влияние особенно заметно в воздействии небес на четыре времени года, которые в свою очередь соответствуют четырем периодам жизни, а также четырем темпераментам и четырем частям Церковного дня.

Аналогичным образом Данте определяет жизнь человека в своем открытии схожести наук с небом, «особенно в соотношении их порядка с числами».

Во всех частях подобной космической схемы находим красоту порядка, ибо «человек называет красивыми такие вещи, части которых согласовываются».

Для Данте Вселенная во всяких смыслах обладает Первичной красотой, двигаясь по своему предопределенному пути в шесть веков к небесной цели, определенной при ее Создании. Цели же достигают, когда приблизятся к последнему обозначенному числу. Тогда человек, как и десятая часть серебра, заместит падших ангелов:

Le cose tutte quante hanno ordine tra loro, e questo e forma che l’ universo a Dio fa simigliante[19].
Всев мире неизменном Связует строй; своим обличьем он Подобье Бога придает Вселенной.

Возможно, Данте представил себя частью Вселенской системы, когда в высшей точке жизни был спасен, чтобы, по примеру Христа, начать свое путешествие в Страстную, великую пятницу в возрасте 35 лет. Данте, как Христос, который в 35 лет перешел от плотской жизни к жизни вечной, спускается в Ад на закате, остается там в течение ночи, дня и ночи и поднимается утром третьего дня (Ч., I, 13–18).

Дословно «Божественная комедия» представляет собой путешествие Данте, с помощью которого ему даруется видение «славы Перводвигателя» и того, «как она вновь светит во всех частях Вселенной, в некоторых частях больше, в других — меньше».

В первой книге «Монархии» Данте устанавливает строгое отношение части к целому. Из приведенного высказывания и других мнений по данному поводу ясно, что он рассматривает свое видение как единое целое, состоящее из многих соотнесенных между собой частей, что точно отражается в индивидуальной природе поэта и его реконструкции Божественного порядка.

В этом случае наша задача — «обнаружение двойного порядка в [Комедии], чтобы узнать порядок частей, соотносящихся друг с другом, и их порядок в отношении некоторой общности, которая, сама по себе, не является частью… ради порядка частей в отношении к единству, высшему порядку как конца другого» (Монархия, 1,6, 8-14).

Начало, по Данте, вместе с высшим порядком позволит нам найти ключ ко многим его значениям, разместившись вместе с поэтом у начальной точки. Таков первый и бесспорный факт Триединства, поскольку 1 является Альфой и Омегой всех вещей.

Итак, 1 — это начало, 10, 100 или 1000 — конец. Что же касается Троицы, она и начало, и конец как материи, так и времени (прошлого, настоящего, будущего) внутри единства Духа. Видение Троицы создает его смысл и методику.

Ne la profonda e chiara sussistenza de l’ alto lume parvermi tre giri di tre colori e d’ una contenenza[20]
Я увидал, объят Высоким Светом И в ясную глубинность погружен, Три равноемких круга, разных цветом.

Три круга (каждый соответствует 1 и 10) представлены тремя цветами и одной величиной, тремя «делениями» Господа. Указывается также последовательность трех личностей:

E l’un da l’ altro come iri da iri parea reflesso, e ’l terzo parea foco che quinci e quindi igualmente si spiri[21].
Один другим, казалось, отражен, Как бы Ирида от Ириды встала; А третий — пламень, и от них рожден.

Отец — Первопричина, Начало, Создатель, что отражается в его собственной благодати, Свете, представленном Сыном.

В Троице отец является воззрением одного, Сын воззрением двух, Богочеловека, Божественного и человеческого, представляя нисхождение Разума (или Формы) и материи из Первопричины:

Forma e matera, congiunte e purette, usciro ad esser che non avia fallo, come d’ arco tricordo tre saette[22].
Врозь и совместно, суть и вещество В мир совершенства свой полет помчали, — С тройного лука три стрелы его.

Таким образом, даже Троица оказывается осведомленной в сущности гуманистичности:

Dentro da se, del suo colore stesso, mi parve pinta de la nostra effige[23].
Внутри, окрашенные в тот же цвет, Явил мне как бы наши очертанья.

Или выраженное более отчетливо:

Ma tre persone in divina natura, ed in una persona esse e l’ umana[24].
Но в божеской природе три лица И в одном лице и Бог и человек.

Как мы уже убедились, такова методика, благодаря которой Единство восстанавливается из многообразия. Значит, Третья личность, Святой Дух, «в равной степени исходит и от одного, и от другого».

Самым очевидным выражением трех в одном является внешняя форма «Божественной комедии», состоящей из трех кантик, церковных гимнов (на библейский текст). Стихотворная форма представляет собой terza rima, где три строки имеют одну рифму. Единство целого подкрепляется далее делением на 100 песен.

Чтобы решить проблему деления 100 на три равные части, ожидаемым решением должно стать 33 + 33 + 33 = 99, добавление же 1 сплотит их в единое целое. По-видимому, Данте имел в виду подобное представление, поскольку первая песнь «Ада» отличается от остальных рефреном из второй песни, тогда как в последующих песнях первая строка вытекает из предыдущей.

События «Ада» некоторым родом обособлены от остальной части «Божественной комедии», на что указывают слова Вергилия в адрес Данте до того, как он предпринял путешествие:

A te convien tenere altro viaggio[25]. Ты должен выбрать новую дорогу.

На самом деле никакое движение не ознаменует прогресс, пока оно не станет разумным. Следовательно, во второй песни перемещений не происходит, хотя формально путешествие начинается, когда мы уходим из песни I вместе с заключительной строкой:

Allor si mosse, е io li tenni retro[26]. Он двинулся, и я ему вослед.

Подобному замыслу не соответствует деление поэмы на четыре части вместо трех. Следовательно, Данте попытался одновременно оседлать двух лошадей, придерживаясь трех фактических делений 34, 33, 33-й песен, чисел, тождественных жизни Христа, умершего в возрасте 33 лет на 34-й год. Одновременно он намекает, что «Ад» имеет дополнительную или объединяющую песнь.

Профессор Флетчер обратил мое внимание на весьма примечательную особенность этого цифрового образа. Как Беатриче, так и «Божественная комедия» восходят к числу 3. Беатриче воспринимается Данте как чудо. Бог может завершить свои дни чудесами.

Такова и «Божественная комедия», роета sacra, которая приведет человека к искуплению, великому «плану» Господа, тому проекту, который обозначен в De monarchia («О монархии»). И если святость «чуда» коренится в 3, завершенность плана предсказывается в 100 песнях, производных из полного и самоумножающегося числа 10. Одновременно вместе со структурой «Божественной комедии» в полной мере проявляется чудо Беатриче, и 9 становится 10.

Значительно более существенна организация духовного мира, куда ведет нас поэт. Здесь также Троица проявляется в триаде из Рая, Чистилища и Ада.

Естественно, Царство Небесное — самое совершенное отражение Божественности. Здесь находим совершенный образец в том виде, как он далее устанавливается в «Пире»: Троица включает три иерархии, каждая делится на три последовательности, завершающиеся Первым Принципом. Здесь девять движущихся сфер и Эмпиреи (Небеса), они, в свою очередь, наделяют человека в равной степени божественными качествами, сохраняя относительную дистанцию от Первопричины, исходя из совершенного созерцания ангелов к почти земной изменчивости тех, кто находится в лунном круге.

Li altri giron per varie differenze le distinzion che dentro da se hanno dispongono a lor fini e lor semenze. Questi organi del mondo cosi vanno, come tu vedi omai, di grado in grado, che di su prendono e di sotto fanno. Riguarda bene omai si com’ io vado per questo loco al vero che disiri, si che poi sappi sol tener lo guado. Lo moto e la virtu de’ santi giri, come dal fabbro l’ arte del martello, da’ beati motor convien che spiri; e’l ciel cui tanti lumi fanno bello, de la mente profonda che lui volve prende l’ image e fassene suggello. E come l’ alma dentro a vostra polve per differenti membra e conformate a diverse potenze si risolve, cosi l’ intelligenza sua bontate multiplacata per le stelle spiega, girando se sovra sua unitate[27].
118 Так поступает к остальным кругам Премного свойств, которые они же Приспособляют к целям и корням. 121 Строй членов мира, как, всмотревшись ближе, Увидел ты, уступами идет И, сверху взяв, потом вручает ниже. 124 Следи за тем, как здесь мой шаг ведет К Познанью истин, для тебя бесценных, Чтоб знать потом, где пролегает брод. 127 Исходят бег и мощь кругов священных, Как ковка от умеющих ковать, От движителей некоих блаженных. 130 И небо, где светил не сосчитать, Глубокой мудрости, его кружащей, Есть повторенный образ и печать. 133 И как душа, под перстью преходящей, В разнообразных членах растворясь, Их направляет к цели надлежащей, 136 Так этот разум, дробно расточась По многим звездам, благость изливает, Вокруг единства своего кружась.

«Его единство» обосновывается фактом кругового изменения. Итак, повторяющиеся образы и эмблемы Троицы всеобщи благодаря восхождению. Свет на солнце вращается три раза вокруг Данте и Беатриче (Р., X, 76–77), три круга в тех же самых небесах, второй трижды поющий «в одном из новых» (Р., XII, 28), три ученика, соединяющиеся один «к двоим, которые с нами рядом» (Р., XXV, 106–108) в Небесном небосклоне. Они, вместе с постоянными отсылками к Троице, рассеивают атмосферу Высшего Совершенства во всем Царстве Небесном.

Ад строго организуется в соответствии с Божественным планом и напоминает Рай по двум причинам. Во-первых, это царство создано Господом, о чем свидетельствует надпись на его воротах: «Оставь надежду, всяк сюда входящий».

Во-вторых, он четко противоположен Царству Небесному.

Подобно тому как семь добродетелей противопоставлены семи порокам, так и девять небесных сфер должны найти свои аналоги в девяти кругах Ада, чтобы завершиться десятой категорией «точной настройки» у края пропасти. Намеренно или случайно, но происхождение всех движений и всех действий хорошо сбалансировано бездействием тех, кто живет для себя и ничего не отдает (А., III, 34–42).

Questi sciaurati, che mai non fur vivi[28].
To горестный удел Тех жалких душ, что прожили, не зная Ни славы, ни позора смертных дел.

Они подвергаются справедливому наказанию в виде вечных укусов шершней и ос, деятельности, которая не завершается ничем.

Благодаря безусловному противопоставлению Ада Раю многие изображения Троицы в Раю отражаются в подземных склепах Ада. Люцифер, как и Цербер, имеет три головы. Герион по природе троичен. В трех пастях Люцифера зажаты три выгнувшихся предателя — Брут, Кассий, Иуда. Отметим трех фурии, трех кентавров, трех гигантов, три реки, впадающие в замерзшее озеро (на самом деле представляющие один непрерывный поток). Три папы упоминаются в восьмом круге, три сигнальных огня появляются перед городом Дис.

Уникальное качество этой инфернальной триады заключается в искаженных образах, скорее даже пародиях на тройственность Рая. В то же время начало XXXIV кантики представляет собой ироническое предостережение о пустом блеске Церкви.

Трехглавый Люцифер является антитроицей, шесть крыльев, испускающих семь ветров, превращают его в противоположность серафима. Черный херувим из восьмого адского круга соответствует белому херувиму восьмой сферы Рая. Движение по кругу в танце трех небесных светил, Питера, Джеймса и Джона, пародируется теми тремя, что на колесе головками назад, в третьем повороте седьмого круга.

Даже инфернальное распятие Каиафы, крест-накрест закрепленное на земле с помощью только трех столбов, является пародией на Троицу, заимствованную из крестообразных ритуалов катаров.

Касаясь значения Ада, сделаем небольшое замечание: девятый bolgia, как считают, составляет в окружности 22 мили, десятая часть в обхвате составляет 11 миль и не более чем полмили поперек («Если душам ты подводишь счет, Что путь их — в двадцать две окружных мили» — А., XXIX, 9).

Хотя и невозможно реконструировать архитектурный рисунок Ада на основании столь скудных умозаключений, сделаем вывод, что инфернальные измерения производятся исходя из отдельных фрагментов. Обычно они использовались для обозначения дьяволов в Древнем Вавилоне и выведения при любых обстоятельствах достойного числового обоснования 11, числа греха, по Августину.

На самом дне Ада находятся полностью отошедшие от духовной жизни. Все жители Ада «потеряли праведность мышления». Особое отвращение Данте к предательству подчеркивается представлением предателей как потерявших рассудок и не склонных к покаянию. Он пишет: «Точно так же как между человеком и совершеннейшим созданием из числа диких зверей нет промежуточных ступеней, мы встречаем многих людей, до такой степени подлых и низких, что они кажутся просто скотами» (Пир, III, 7, 80–83). Пять чувств, олицетворяющих беспредельную чувственность, отличаюттолько примитивных животных (Пир, III, 2, 109–112).

К этой же разновидности относятся и предатели, наделенные исключительно животными эпитетами, гигантизмом, гиперболизированным изображением пяти чувств, гордящиеся отрицанием духовных норм.

Чтобы привлечь внимание к числу 5, Нимврод бормочет пять слов короткой фразой (А., XXXI, 67), Эфиальт скован пятью витками цепи — эпитафия дается в отношении пятого витка цепи, опоясывающей его (А., XXXI, 90), Антей «возник из темной котловины, От чресл до шеи ростом в пять аршин (А., XXXI, 113).

Область Чистилища четко отличается от Ада и Рая тем, что она скорее временная, чем вечная. Хотя существует ради духовного обновления, ее вершина скорее Земной рай, чем Небесный. Она воздвигнута на земной коре этой развращенной земли и не доходит до малого Небосвода (А., II, 78). В отличие от Рая и Ада Чистилище не получит места после Страшного суда (Ч., XXVII, 127), и его существование напоминает относительное и временное несовершенство земли. Уступы горы соответствуют тринитарному принципу (тех, кто верит в Троицу), представляя искаженную, неполноценную и извращенную любовь.

Однако в Чистилище души продолжают сохранять телесную оболочку, и восхождение по уступам численно напоминает переход человека через восемь земных возрастов, чтобы быть вознагражденным Вечной славой в восьмом веке прообраза Земного рая. Воплощенное в планетах и днях недели, число 7 является числом земли и духовной жизни микрокосмоса. Следовательно, в Чистилище на лбу поэта высвечиваются семь peccato (грехов), поскольку, как человек проходит через семь периодов, он поднимается на семь ступеней. Порокам каждой ступени противостоят добродетели и блаженство. Эту схему использовал Бонавентура, получая различные результаты.

Аналогичным образом мирской человек достигает наконец возрождения на восьмой ступени, числе крещения. В известном смысле случайно декада Чистилища завершилась не 1, а меньшим и подкупным 4, позже выраженным в помещении отлученных и нераскаявшихся в Античистилище.

Над воротами Ада вычерчены три признака Божества: Власть, Мудрость и Любовь. В «Пире» Данте выразительно подчеркивает эту триаду в ее соотнесенности с Троицей, приписывая Власть Отцу, Мудрость Сыну и Любовь — Святому Духу.

Конечно, верно, что все функции Троицы действуют во всех трех сферах, однако велик соблазн предположить, что триада также по отдельности представлена в трех частях Духовного мира.

Явно нигде Сила Отца не проявляется более графично, чем в Аду, где имя Христа не обозначено и где вынуждены жить святые Ветхого Завета:

Fin ch’ al Verbo di Dio di scender piacque[29]. Пока Господне Слово не сошло.

Справедливость Чистилища следует понимать как выражение Мудрости Сына. С функциональной точки зрения оно соответствует Слову, делая возможным спасение человека. До Христа ни одна душа не карабкалась по горе. Вместе с Благовещением Святой Девы приходит давно ожидаемое решение:

Ch’ aperse il ciel del suo lungo divieto[30]. И с неба вековечный снял завет.

Как Ад и Рай, Чистилище образуется Любовью, однако, ради самого полного завершения «Огонь Святого Духа, что Любовь», мы должны ожидать Рая. Вся кантика проникнута ощущением Любви, вытекающим из первой песни:

Amor che ’l ciel governi[31]. Всего новей, Любовь, господь высот.

И в заключительной:

Amor che move il sole e l’ altre stelle[32]. Любовь, что движет солнце и светила.

Столь тонкое различие, которое можно скорее почувствовать, чем точно аргументировать, сказывается в определении Бернардом трех дней: «После двух дней он оживит нас, и на третий день он вознесет нас».

Итак, прежде чем разделить Мудрость Сына и его промысел, как ему представилось в суете Церкви, чтобы забыть грехи, Данте должен пройти через Лету, забыв грехи, представленные в Аде, и через Юно. На третий день он поднимется, ставши в предыдущие два дня:

Puro е disposto a salire a le stelle[33]. Чист и достоин посетить светила.

Альберт Великий заметил, что эти три дня выстраивались как дни Гнева, Милости и Славы. Таковы почти точные эпитеты для трех кругов «Божественной комедии». Снова возникают образы Создателя из Ветхого Завета, Того, Кто наиболее полно представляет Бога Гнева, Христа, являющегося воплощением Милости Господа и Святого Духа, спускающегося к апостолам в языках пламени, воплощающих его Божественную славу.

Бернард определял три дня «до Христа, при Христе и с Христом». Если мы ощутим время «до Христа» в смысле «без Христа», то эти три дня окажутся единственным определением для трех уже обозначенных царств. Далее, заимствуя обычную аналогию в отношении к последовательному подходу к славе, называя первый век Ночью, второй — Рассветом, Третий — Восходом (символы использовались Иоахимом), мы сможем добавить еще одну связь к нашей цепи соответствий.

Путешествие из Ада в Рай излагается подробно, чтобы «в зависимости от двух ведущих нас к нему различных путей, одного хорошего и другого наилучшего», что «приводит нас к более совершенному счастью и блаженству», завершиться в трех стадиях, ведущих из тьмы Ада к вечному свету небесному, следуя путем Августина, движением от плохого к хорошему, от хорошего к лучшему и от лучшего к совершенному («Как образцовое и поучительное превращение его жизни из нехорошей в хорошую, из хорошей в лучшую, а из лучшей в наилучшую не могло послужить более истинным тому свидетельством». — Пир, 1,2, 105–108).

Расположенное между ночью и днем, Чистилище, как состояние Милости, является рассветом. На протяжении путешествия, конечно, происходят кругообороты дня и ночи. Однако в смысле полного и постоянного дня, стоящего в Раю, стоит отметить, что Ад является единственной областью, где Данте путешествовал ночью, пользуясь покровом тьмы, равным образом вычисляя земной путь.

И долгий страх превозмогла душа, Измученная ночью безысходной[34].

Данте предстоит новый день, на следующий вечер он добирается до ворот Ада (А., III, 1). В полночь видит «город, нам представший» (А., VIII, 98–99). В полночь второго дня достигает края мира и императора царства.

В поисках упоминания о рассвете мы находим в «Аде» только Данте у подножия горы, явно ведущей из леса («Но к холмному приблизившись подножью». -А., I, 13–18).

Снова рассветет, когда Данте пройдет по земле к побережью острова Чистилище (А., XXIX, 139). На рассвете он достигает его ворот:

Маяк любви, прекрасная планета.

Затем следуют описания: «Зажгла восток улыбкою лучей», «восходит солнце», «Уже заря одолевала в споре // Нестойкий мрак» (Ч., I, 19–21, 107, 115), «Уже сближалось солнце» (Ч., II, 1–9).

Рассвет контрастирует с вечером у ворот Ада. На рассвете Данте достигает Земного рая: «В тот час, когда поет, зарю встречая, // Касатка» (Ч., IX, 13–14). Он вынужден провести предыдущую ночь на скалистом отроге.

Данте не поднимается к Вечному Раю до полудня. Как отмечает Альберт Великий, день с астрономической точки зрения начинается в полдень. Гарднер заметил: «Для мистиков луна многое значила, поскольку представляла небесное желание или божественное озарение, иногда — вечность» (Данте и Мистики).

Аквинский же говорит: «… Надлежит повести речь о совершенстве Самого Бога…Исследуются три [проблемы]: 1) совершенен ли Бог; 2) является ли Бог всецело совершенным, обладая в Себе совершенствами всех [вещей]; 3) можно ли называть творения подобными Богу» (Святой Фома Аквинский. Сумма теологии. Часть первая. М., 2006. С. 44, вопрос 4 «О совершенстве Бога»).

«1. Совершенным называется то, что как бы полностью произведено. Но Богу не подобает быть произведенным. Следовательно, и быть совершенным.

2. Кроме того, Бог есть первое начало вещей. Но начала вещей, как представляется, несовершенны: в самом деле, началом животного или растения является семя. Следовательно, Бог несовершенен.

3. Кроме того, выше показано, что сущность Бога есть самое бытие. Но само бытие, как представляется, наиболее несовершенно, поскольку наиболее обще и принимает все [последующие] добавления. Следовательно, Бог несовершенен» (Там же).

Похожие аналогии находим в трех разновидностях знания, представленных в «Божественной комедии». Данте направляется через Ад и Чистилище, ведомый естественным светом разума Вергилия. Так через столетия он приходит к познанию Господа. [На самом деле Вергилий сопровождает, но не ведет Данте через Чистилище] божественная истина нисходит на него в Земном Раю с помощью откровения Беатриче и устанавливается далее в аллегорических сценах. Затем в Раю его сознание возвышается по стадиям, в которых обнаруживается совершенная интуиция вещей.

Бонавентура пишет о душе, восходящей к Господу: «Таков трехдневный путь в пустыню» (чтобы мы могли пожертвовать Господу нашему Богу — Hex., III, 18). Перед нами также трехдневное просветление одного дня, где первое — вечер, второе — утро, третье — луна. Трехмерное существование вещей, разум, вещество, интеллект. Ведь говорится: «И сказал Бог: да будет так, и стало так» (Быт., 1). Таким образом, представляется трехмерная сущность во Христе, которая и есть наша лестница к разуму, телу, духовному и божественному.

Если Ад — перевернутый образ Неба, следует ожидать отрицательной триады, противоположной трем положительным качествам Божества. Противоположности Силы, Мудрости и Любви определяются Аквинским как Бессилие, Невежество и Злоба («Сумма теологии»). Ниже всего в пропасти Ада, противопоставленный высшей небесной точке, располагается образ антитроицы, трехликий: красный, черный и «бледный» (между желтым и белым).

В православии интерпретация значения этих ликов однозначна: красный представляет злобу, самое худшее, находится в центре, черный — невежество, белый — бессилие. Не ведающий света Христа Ад освещается красным огнем злобы.

Средневековая иконография не внесла ничего особенного в символизм цветов. Как отмечает Гилельм Дуранд (1230–1296; канонист и литургист, епископ) в книге «Зерцало судейское», «черные, красные и белые [средневековые белые одеяния всегда блеклые] одеяния развешивались над алтарями на Пасху, указывая, соответственно, на время до Закона, при Законе и во время Милости».

Встречается и другое традиционное значение этих цветов. С точки зрения традиции Христос вышел на поле и нашел трех червей, черного, белого и красного, и убил их (пересказано Томом Эденфордским из Хазельбаха, 1387–1464, приведено в «Истории магии» Торндайком).

Если три предателя, свешивающиеся изо рта, подходят к этой схеме, нам следует признать, что Данте имел в виду Иуду, наказанного более строго, и тем самым подчеркнуть злой умысел. Затем Брут, с точки зрения восхищения Данте Катоном, который предпочел «умереть, а не смотреть в лицо тирану», «возможно, считается греховным благодаря своему неведению» (Монархия, II, 5). Его направляет к предательству Кассий, сам бессильный без помощи Брута, позже убившего себя, услышав ложное сообщение о смерти Брута. В этой связи отметим описание, несколько расходящееся с общепринятым: «Кассий, телом коренастей», хотя и содержащее сарказм (А., XXXIV, 67).

Изучение «Ада» достаточное предупреждение тем, кто ищет практический порядок в «моральной системе» «темницы». Несмотря на это, Данте все же пришел к выводу, что злобу и бессилие, возможно, следует вполне справедливо воспринимать, во-первых, как причину первую — грехов, наказуемых в Дисе, во-вторых, причину несдержанности, карающуюся в пятом круге, где мораль искупает грех ереси между ними. Как он указывает, вовсе не по причине греха, равно как и существует наказание в Лимбе, где находятся все, кто в неодолимом невежестве:

Le tre sante Virtu non si vestiro, e sanza vizio conobber l’ altre e sequir tutte quante[35]. He облекся в три Святые добродетели и строго Блюл остальные, их нося внутри.

Почти такими же основательными, как и сама Троица в Средние века, считались три добродетели, с помощью которых достигалось спасение, Вера, Надежда и Любовь. Добродетель Любви настолько повсеместно ассоциировалась со Святым Духом, что эти два достоинства Третьей личности были неизменны. Поскольку все вещи предопределены в размерах и числе, Вера и Надежда обязательно определяются соответствующим образом, соотносясь с Отцом и Сыном. Так что три высочайшие добродетели могут принять архетипическую форму Одного, Двух и Трех. Отождествление представлено у Данте в окончательном видении трех кругов:

Ne la profonda е chiara sussistenza de l’ alto lume parvermi tre giri di tre colori e d’ una contenenza[36]. Я увидал, объят Высоким Светом И в ясную глубинность погружен, Три равноемких круга, разных цветом. Один другим, казалось, отражен.

Цвета не приводятся, но задумываешься о том, разве они не такие же, какими были в Средние века, белыми, зелеными и красными добродетелями, как и представлены в процессиях Церкви.

Если три личности представляются цветами трех добродетелей, то три добродетели восходят к образу Троицы. Незадолго до окончательного видения Данте Теологические Добродетели представили Петр (Вера), Иаков (Надежда) и Иоанн (Любовь) (Р., XXV).

После исследования Данте Веры и Надежды все трое соединяются в круговом танце, предчувствуя последний образ Троицы: «Примкнул к двоим, которых, с нами рядом, // Любви горящей мчал круговорот» (Р., XXV, 108). Песня, сопровождающая их танец, представляет собой «del suon del trino spiro» — «смешенье трех дыханий нежный звук» (Р., XXV, 132).

«Дыхание», как он отмечает, троично, но не тройственно, таково сравнение дыхания и благодати, излюбленное выражение Данте в связи с обозначением Троицы.

Последовательность трех личностей сходна с последовательностью трех добродетелей. Следуя за Аквинским («Если быть точным, вера предшествует надежде… В последовательности поколений надежда предшествует любви. Любовь вытекает из надежды» — Сумма теологии), Данте рассказывает в «Пире», что Вера предшествует Надежде, которая в свою очередь предшествует Любви (П., III, 14).

В том же самом значении Отец является Создателем, prima virtu. Комментируя утверждение Августина, что Отец — Первоначало Всего Божества, Аквинский замечает: «Как Отец является тем, что предшествует другому, так и тот следует за Отцом, который есть Первоначало» (Сумма теологии).

Он продолжает: «Сын развивает свой разум, как развивается Слово, и Святой Дух развивает свою волю, что Любовь. Теперь любовь должна исходить из слова. Поскольку мы не любим ничего, пока не поймем разумом воплощение. Вот почему в этом роде проявляется то, что Святой Дух исходит из Сына».

Также признают, хотя члены Троицы не тождественны Господу, явно ощущается (возможно, это ощущение усилено учением Иоахима о трех веках, соответственно управлявшихся Отцом, Сыном и Святым Духом) первенство Отца над Сыном во временном проявлении трех личностей в человеке. Так Адам был создан Первой властью («Душа, всех прежде созданная». — Р., XXVI, 83) и сопровождает Отца. В только что возникших веках только Вера достаточна («В первоначальнейшие времена // Душа, еще невинная, бывала // Родительскою верой спасена». — Р., XXXII, 76–78).

Вслед за Павлом Данте заявляет о свидетельстве невидимых вещей, отчего Адам пал, как Люцифер, «не выждав озаренья, пал, незрел» (Р., XIX, 48; ср. с «Сияет луч, причем его приход // И заполненье целого совпали». — Ч., XXIX, 25–27).

Свет дается человеку вместе с пришествием Слова. Так Данте говорит о Христе: «Я вашу власть и волю ощущал; / Ваш свет мне в сердце силу излучал».

Но Сын появляется только в шестом веке мира, став посредником между Богом-Отцом и грешными людьми. Он является Надеждой мира: «Освяти их истиною Твоею, слово Твое есть истина» (1 Пн., 17). «Ибо закон ничего не довел до совершенства; но вводится лучшая надежда, посредством которой мы приближаемся к Богу» (Евр., 7: 19).

Не меньшее значение имеет то, что именно Данте первым увидел двойного зверя, отраженного в зеленых глазах Беатриче: «Вонзили взгляд мой в очи Беатриче» (Ч., XXXI, 121). Третье излучение, Любовь, или Святой Дух, спускается на апостолов на Троицын день после появления Сына.

Грядущая добродетель воплощается в образе процессии священнослужителей. Двадцать четыре ветхозаветных патриарха носят одежды цвета белой лилии Веры:

Под чудной сенью шло двенадцать чет Маститых старцев, двигаясь степенно, И каждого венчал лилейный цвет[37].

За ними следуют четыре евангелиста, окружающих колесницу, и Грифон Христа, увенчанный зелеными венками Надежды:

Как вслед светилам вставшие светила, Четыре зверя взор мой различил, Их лбы листва зеленая обвила[38].

В конце процессии семь Новых фигур из Завета, чьи гирлянды красного цвета обозначают Любовь:

Все семь от первых ризами своими Не отличались, но взамен лилей, Венчали розы наравне с другими[39].

Поскольку мы имеем дело лишь с установленной Данте концепцией вечной истины, большая часть суждений подверглась обсуждению средневековыми теологами. Нам не приходится прибегать к дополнительным источникам, пытаясь установить функции трех дам, Марии, Лючии, Беатриче.

Мария — земная мать Христа. Беатриче — земное отражение Небесного Блаженства. Лючию, скорее всего, следует отождествлять со святой Лючией Сиракузской, хотя прямых отсылок у Данте нет. По крайней мере, ее появление вместе с Марией и Беатриче указывает на то, что она также воплощает некую обожествленную земную женщину. Исходя из концепции Беатриче, можно предположить, что все трое являют собой чудесное земное воплощение небесной истины. Соответственно, они в некотором роде должны совпадать с замыслом Одного, Двух и Трех.

Несложно увидеть Марию в Едином. Она — мать Христа, а Создатель — Отец. В двойственной природе Христа ей отводится земная часть, и ее материнство соответствует Созидательной Власти Отца.

В «Божественной комедии» она для Данте символизирует поиски путей к спасению. В равной степени как порядок добродетелей вытекает от Веры к Надежде и затем к Любви, так и Мария призывает Лючию, которая направляет Беатриче.

Этимологически «Лючия» означает «носящая свет», то есть посредник, корреспондирующий значение Сына как несущего Надежду. Поскольку свет является воплощением добродетели, она по своей функции сопоставима с Отцом и Мудростью. В этой связи интересно заметить, что дважды в «Аде» Данте говорит о свете веры, который несет Христос:

Я там, где свет немотствует всегда[40]. Христос является Словом Отца и «Светом Мира».

Ее область определенно та, где Чистилище устанавливается благодаря посредничеству Христа. Там Надежда явно воспринимается как сходная со светом:

Di retro a quel condotto che speranza mi dava e facea lume[41]. Вослед вождю, который Дарил мне свет и чаянье высот.

В конце поэмы Беатриче легко распознается как Любовь. Когда она появляется перед Данте в небесном Раю, хотя и одетая в белую вуаль веры и зеленую мантию надежды, ее главный цвет «огненно-алый» (Ч., XXX, 31–33):

В венке олив, под белым покрывалом, Предстала женщина, облачена В зеленый плащ и в платье огненно-алом.

В «Божественной комедии» она существует не для себя, а для других (Пир, III, 14, 136).

Истинная любовь к Беатриче определяется в «Новой жизни». Бесспорно, о той же любви говорится в «Аде»:

Disse: Beatrice, loda di Dio vera, Che non soccorri quei che t’ amo tanto ch’ usci per te de la volgare schiere?[42] О, Беатриче, помоги усилью Того, который из любви к тебе Возвысился над повседневной былью.

До этого Беатриче говорила Вергилию:

Amor mi mosse, che mi fa parlare[43]. Меня сюда из милого мне края Свела любовь; я говорю любя.

В «Пире» встречаем другое выражение, связанное с Троицей, «путь истины и света», что сопоставимо со словами Иоанна: «Если мы говорим, что имеем общение с Ним, а ходим во тьме, то мы лжем и не поступаем по истине» (Пн., 14: 6), позволяя дальше прояснить функции трех дам. Мария — истина, «не испытывающая ошибок». Лючия — свет, как та Лючия, которая появляется в античистилище, чтобы перенести спящего Данте к входу в Чистилище, открывая ему тяжкий путь к Земному Раю.

Когда заря была уже светла, А ты дремал душой, в цветах почия Среди долины, женщина пришла,
И так она сказала: «Я Лючия; Чтобы тому, кто спит, помочь верней, Его сама хочу перенести я»[44].

Беатриче — путь, «по которому мы перемещаемся к блаженству бессмертия». Эта истина подтверждается в соответствующем продвижении Данте вместе с Беатриче в Раю.

В последующих комментариях по поводу самой известной триады «Божественной комедии» я попытался передать мои собственные ощущения сложных внутренних отношений всех выражений факта Троицы. Большинство отношений, на которые я указываю, прямо или косвенно вытекают из трудов предыдущих комментаторов Данте, часто расходящихся друг с другом. Все же, с моей точки зрения, они одновременно и частично верны, и частично неверны.

Некоторые, например, отождествляют трех дам с Властью, Мудростью и Любовью, другие — с Верой, Надеждой и Любовью. Я уверен, оба соотношения верны, ни одно из них не является исчерпывающим. Чтобы окончательно прояснить обсуждаемую тему, необходимо, чтобы члены всех триад рассматривались как выражение Одного, Двух и Трех. Перечисляя их именно в таком порядке, возможно, станет более ясным общее соответствие, вероятнее, четче, чем я смог выразить на отдельных примерах.

Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения

Перед нами один из величайших средневековых парадоксов, что Единство Троицы недейственно без включения несовершенной дуады, особенным образом воплотившейся во второй личности:

Ma tre persone in divina natura, ed in una persona esse a l’umana[45]. Но в божеской природе три лица И в ней, единой, смертная слияна.

Двойственность второй личности — образ, чья соотнесенность с кругом стала той безусловной тайной, которую попытался постичь Данте.

Значение символа подробно описано в «Сумме теологии» Аквинского. История средневековой христологии обозначается им как непрекращающаяся попытка осветить этот парадокс. Совершенство Господа в своих сущностях никак не допускало намеков об обратном. С другой стороны, доктрина примирения с Богом, с церковью требовала, чтобы Сын вобрал в себя несовершенство человека: «In quantum homo, in tantum mediator». Теологи успешно решали проблему, игнорируя ее, так что «в учении о личности Христа человек (homo) почти полностью устранялся, хотя в христианском вероучении эта ипостась заняла ведущее место».

Аквинский придерживался мнения, что союз Бога-человека реален, но не с точки зрения проявления божественной сущности, а только с позиции сущности человека. Однако, даже учитывая все обстоятельства, это только заменяет один парадокс на другой. Пока, наконец, не появился Данте, чтобы поверить, что человеческий интеллект решил или может решить обозначенную проблему.

Хотел постичь, как сочетаны были Лицо и круг в слиянии своем; Но собственных мне было мало крылий; И тут в мой разум грянул блеск с высот,
Неся свершенье всех его усилий[46].

Несколько отличная, но столь же сложная проблема связана с происхождением Христа, Сына человеческого и Сына Господа, а значит, равного Господу.

Сравним:

Поистине безумные слова — Что постижима разумом стихия Единого в трех лицах естества![47]

Все же сложность понимания, без сомнения, заключается в том, что образ (двойственный, несовершенный) соотносится с кругом (совершенным духовно). Не приходится сомневаться и в том, что эта поддающаяся искажениям мораль смешивается (в Боге-человеке) с неразделимостью Троицы. Возвеличивая Бога-человека как архетип космического дуализма, Средние века избежали манихейского противопоставления двух антагонистических начал, добра и зла.

Следовательно, это первый принцип, на котором Данте основывает гармонию материи и формы. Два прямо противоположных начала воспринимались активными во всем космосе, в Средние века проявление их оппозиции определялось во многом более четко, чем выражение самой Троицы.

Если мы проникнемся духом дуализма Данте, сможем представить схематическое расположение этих дуад в схеме Гуго Сен-Викторского. Из каждой пары один член всегда превосходит другой, поскольку один всегда относительно совершенен, неразрушим, а другой несовершенен и разрушим. Получаем следующее:

Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения

В перечне показано общераспространенное средневековое представление о различиях между совершенством духа и несовершенством материи. То же различие прослеживается в отмеченном Бонавентурой контрасте божественного и морального качеств. В его компиляцию дуад включены такие моральные качества, как недостаток, зло, коррумпированность и изменчивость, противоположные Красоте, Добру, Неподкупности и Неизменности.

То, что Данте принимал это различие (впрочем, почему бы и нет?), отчетливо проявляется, как мы могли подметить, на страницах его дидактических трактатов. В «Пире» он постоянно обозначает или проводит различие между активной и созерцательной деятельностью (Пир, II, 5, 66–70; IV, 17, 85–89; XXII, 103–116), материей и духом (II, 15, 95-102), телом и душой (I, 1, 16–18; III, 14; IV, 21).

Когда подходит к своему излюбленному предмету о необходимости двойственной роли католической церкви, он естественно отождествляет активное начало со светской жизнью. Традиционное подтверждение данного различия выводится из макрокосмической двойственности солнца и луны как двух светил, а не одного. Аналогия воплощается в заключении V Послания.

К сожалению, для концепции Данте Иннокентий III использовал тот же самый образ, чтобы доказать подчинение государства Церкви, основывая свое сравнение на том, что одно светило берет свой свет от другого.

На этот довод Данте отвечает довольно сбивчиво:

1) солнце и луна не представляют Церковь и империю, поскольку Церковь и империя были созданы до падения и даже до создания человека;

2) даже если придерживаться отмеченной аналогии, государство может вывести свой свет из Церкви, не получая власти от Церкви, поскольку луна выводит свой свет от солнца, но существует независимо.

Данте был склонен признать, что Церковь благороднее государства, созерцательная жизнь выше активной и божественный характер Христа превосходит сущность человека. Однако превосходство не означает самодержавия, напротив, члены каждой дуады прямо противоположны, связанные общим антагонизмом.

Сливаясь друг с другом, они не достигают гармонии, напротив, подчиняются Единому, из которого вытекает их двойственность (Монархия, III). Образ, согласно представлению Данте, не утрачивает своей идентичности, но поглощается кругом. Очевидно, Данте опасался умозаключений, связанных с аналогией солнца — луны. Он, как мог, выступал против осознаваемой им мощи аргументации Иннокентия. Поэтому переменил аналогию на два солнца:

Soleva Roma, che ’l buon feo, due soli aver, che l’ una e l’ altra strada facean vedere, e del mondo e di Deo[48]. Рим, давший миру наилучший строй, Имел два солнца, так что видно было, Где божий путь лежит и где мирской.

Настойчивая проповедь двойственности, бесспорно, вдохновлялась представлением, что каждый двойственный образец во Вселенной являлся дополнительным аргументом в пользу двойного правления Церкви и государства. Ведь каждую конкретную дуаду следовало понимать исключительно как индивидуальное выражение Всеобщей двойственности, согласно видению Данте Господа, где образ и форма связываются воедино.

Также верно, что всякое двойственное число, даже архетипическое, несовершенно в отношении к Единству (или Троичности). Так что совершенный член всякого двойственного числа несовершенен в отношении высшей реальности. Светская жизнь — земная, несовершенная, активная по сравнению с созерцательным, духовным совершенством Церкви.

Земная Церковь несовершенна, активна в сравнении с Церковью Небесной. В «Пире» Данте называет основные добродетели активными по сравнению с умозрительными добродетелями (Пир, IV, 22, 201–206). Однако в «Монархии» кардинал и интеллектуальные добродетели рассматриваются вместе как активные в сравнении с созерцательными теологическими добродетелями (Монархия, III, 16, 53–63).

Ощущение согласованности всей двойственности, возможно, лучше всего проявляется в средневековых символах правого и левого, чьи окончательные определения разрешаются в соответствии с фактом, что правое более совершенно, а левое стоит ниже. Концепция унаследована из глубокой древности.

В Бытии Авраам отправился направо, а Лот налево (Быт., 13: 9), Христос распорядился, чтобы овцы стояли справа от него, козлы — слева (Мф., 25: 33). В соответствии с традицией Дионисий сделал правую часть божественной, а левую — дьявольской.

Как отмечает Рабан Мавр, левое указывает на земную, плотскую, порочную жизнь, безнравственных ангелов и людей.

Принятие Данте этого образа прежде всего отразилось в его контрастных путешествиях через Ад и Чистилище. В Аду его путь идет налево. Когда он и Вергилий останавливаются перед Дисом, ангел приходит им на помощь, двигая левой рукой перед ним (А., IX, 83).

В Чистилище, двигаясь ближе к Божеству, свои шаги он всегда направляет вправо. В пышных процессиях Церкви в Земном раю четыре основные добродетели располагаются с левой стороны колесницы и три, «которые сильнее сияют», находятся справа (Ч., XXIX, 121–132).

Перед нами двойственность действия и созерцания заменяется двойственностью добра и зла, значит, двойственность и использует тот же самый символ. Колесница Церкви покоится на левом и правом колесе, значение проясняется, когда два колеса снова появляются в небе солнца, одно содержит Бонавентуру, который размещен «с заботой левой рукой», что, похоже, здесь воплощает активную жизнь (Р., XII, 127, ср. со строками 106–111), выбор доминиканцев.

Интерпретация «заботой левой рукой» основывается на определении Бонавентуры двух колес колесницы, доминиканской и францисканской (Р., XII, 31-111). Подтверждение — те же самые колеса. По поводу количества двух колес в небе солнца Фомой и Бонавентурой подразумеваются обширные отсылки к доминиканцам и францисканцам. Правая и левая стороны колесницы определяются разделением добродетелей на активную (слева) и созерцательную (справа). Закономерно появляется отсылка на «левостороннюю заботу», похоже, она тоже восходит к общему образу.

Великий старец с Крита, смотревший на Рим, как в зеркало, стоит на двух ногах (А., XIV, 103–111).

Если ноги интерпретировать как Церковь и государство, глиняная нога (правая) должна символизировать Церковь. В данном случае зло, основные добродетели, активная жизнь и империя определяются как левое, когда противопоставляются теологическим добродетелям, созерцательной жизни и Церкви.

К отмеченной группе двойственности могут быть добавлены Ветхий и Новый Завет: Ветхий, левый, относительно несовершенный, и Новый, правый, относительно совершенный. Ведь, в соответствии с Аквинским, Старый закон был дан человеку несовершенному, еще не получившему духовного благоволения. Он состоит из временных обещаний. Новый закон, напротив, исключительно духовен (Сумма теологии, II–I, 106–107).

Интерпретации чуда хлебов и рыбы, пяти хлебов обычно относились к категории левого, отождествляясь с благочестивыми делами, пятью чувствами, активной жизнью, евреями, Ветхим Заветом, Старым законом. Таков образец, к которому прикреплены ключи многих двойственных чисел «Божественной комедии».

Одним из самых инклюзивных (включающих множество предметов), а для Данте самым значимым двойственным оказалось число, включавшее две жизни, активную и созерцательную. Активная касалась в основном любви к ближнему, созерцательная связывалась с любовью к Господу.

Поскольку Данте верил, что гармонические действия этих двух жизней (примером служат Церковь и государство) необходимы для людского счастья, то подходят к его дидактической задаче не только рассеять непосредственные нравоучения, но и показать их взаимодействие на протяжении всего текста «Божественной комедии». Они позволили также описать его столкновения с различными выражениями действия и показать процесс созерцания во время его путешествия через три области.

Фактически во время всего путешествия спутниками Данте были Вергилий и Беатриче. Беатриче обладала явным значением небесности, церковности. В отличие от нее Вергилий, поборник Рима, вполне вероятно, представлял государство. Или, в более ординарной интерпретации, Беатриче, как Откровение, относится вместе с теологическими добродетелями к созерцанию, располагаясь в Раю во время пышной процессии с правой стороны колесницы. Вергилий же, как Разум, занимает свое место вместе с основными, активными добродетелями.

Предназначенной Вергилию обителью в Лимбе становится Благородный замок, который можно рассматривать как духовное воплощение языческого Рима. Данте настаивал на божественной предопределенности величия Древнего Рима. Но он также настаивал на том, что добродетельное правительство не может существовать без четкого разграничения материального и духовного благосостояния.

Следовательно, в Благородном замке устанавливается именно данное различие, активная или гражданская жизнь представляется такими деятелями, как Цезарь, Брут, Камилла (А., IV, 121–129). Умственная жизнь (должна быть языческим аналогом созерцательной) символизируется Сократом, Платоном и Аристотелем (А., IV, 130–144).

Чистилище еще более последовательно наполнено подобной двойственностью. Мы уже отмечали сходство этой области с земной жизнью человека, который «один лишь занимает промежуточное положение между тленным и нетленным» (Монархия, III, 16, 30–33).

Здесь встречаются Вергилий и Беатриче. Тут же смертность смешивается с бессмертием и семью добродетелям противопоставляются семь пороков. Таким образом, получается, что 7 становится образом человека, составленным из четырех тел и трех душ. 4 считается активным, созерцательным. Иначе говоря, земная жизнь представлена четырьмя основными добродетелями.

Теологические добродетели обладают преимуществом над духовной или созерцательной жизнью. В Чистилище Данте деятелен весь день, а перед рассветом, до начала активного дня, погружается в сон. Соответственно, три звезды, сиявшие ночью как обозначение света («Три этих ярких света»), остаются весь день над горизонтом, в то время как четыре звезды, освещающие лицо Катона, заходят.

Те, что ты видел до рассвета, Склонились, все четыре, в должный срок; На смену им взошло трехзвездье это[49].

На первом уступе Чистилища приводятся три примера покорности в образах Траяна, Марии и Давида. В этих трех фигурах можно увидеть телесно-духовную, активно-созерцательную двойственность. Траян, Язычник, император, представляет активную, или земную жизнь. Давид, еврей, предок Церкви и Христа, являет собой образ певца Святого Духа (Монархия, III, 4, 84–87).

Святого духа некогда воспел[50].

Отношение подкрепляется в «Пире», где две строки нисхождения выводятся от Энея к Риму и государству (активному), линия же Давида продолжается до Христа и Церкви (созерцательному) (Пир, IV, 5).

В Марии, матери Бога, линия связывает первого и второго. В земной жизни она представляет телесную сущность Христа, как Царица Небесная являет подходящий символ духовной жизни. Соответственно, Мария и активная, и созерцательная, как говорит Альберт Великий, «подобно ангелам». Последующие уступы Чистилища следуют той же схеме, представляя примеры добродетелей. Римская добродетель иллюстрируется Орестом, Писистратом, Цезарем, Фабрицием, римскими женщинами, Дианой (типичной обитательницей Лимба). Церковная добродетель — Христом, святым Стефаном, святым Николаем и Даниилом (жителями Рая).

Вряд ли стоит считать римскими жителями Писистрата, Ореста и Диану. Они римляне только в том смысле, что Аристотель и Платон являются римлянами, то есть внесли свой вклад в языческую римскую культуру, которая породила совершенство гражданской жизни в Римской империи (которое Данте хотел видеть восстановленным). В том же смысле, как Давид и Даниил, евреи, являлись предшественниками и духовными членами Церкви Данте.

Когда он прошел через опыт седьмого уступа, грезил о Лие и Рахили, представленных в Ветхом Завете, воплощающих разновидности действия и созерцания. Затем Данте увенчивается короной (символизирует государство) и митрой (символ Церкви).

Когда он достигает Земного Рая, его сон претворяется в образах Матильды и Беатриче.

Описание Матильды, поющей и собирающей цветы («Явилась женщина, и шла одна, // И пела, отбирая цвет от цвета». — Ч., XXVIII, 40–42), не оставляет никаких сомнений в ее символическом тождестве с Лией, которая осуществляет похожую деятельность («Я — Лия, и, прекрасными руками // Плетя венок, я здесь брожу одна». — Ч., XXVII, 97–99). Следовательно, Матильда предстает земным активным элементом в его совершенном виде в саду Эдема.

Спускаясь с Неба, Беатриче представляет дух Господа в облике, привнесенном человеку в том саду и позже в мир в образе Христа. Следовательно, на восходе солнца-Света, облеченного тремя теологическими добродетелями, Беатриче восклицает: «Benedictus qui venis!» (А., XXX, 19–33). Перед нами явно образ земного действия и созерцания в своей самой совершенной форме.

Как Данте перемещается от Матильды к Беатриче, от Леты (забвение Зла) к Эноэ (познание Добра), от четырех звезд к трем звездам, так и в Эдеме он двигается от танца четырех основных добродетелей (активного) к более завершенной духовности трех божественных добродетелей (А., XXXI, 103–111).

Земной Рай и воинствующая Церковь активны в своей нераздельности в сравнении с Раем Небесным. Однако даже символическая протяженность Небесного Рая через девять сфер, которая, как следует ожидать, созерцательна, содержит крест Марса, лестницу Созерцания, орла Империи и тройные круги Божества. Окончательное Совершенство не наступит, пока превознесенное тело не присоединится к душе:

Come la carne gloriosa e santa fia rivestita, la nostra persona piu grata fia per esser tutta quanta[51]. Когда святое в новой славе тело Нас облечет, то наше существо Прекрасней станет, завершась всецело.

Ангелы осуществляют две функции: созерцание Господа и движение небес, причем обе функции и активны, и созерцательны (Пир, II, 6). К тому же простая двойственность должна присутствовать в Небесной Розе Триумфа Церкви. Ее Цельный образ находится в центре, так и должно быть, она — символ пастырства Христа. Следовательно, Роза Христа принимает свойства природы двойственности второй личности.

Самое очевидное деление Розы описано Бернардом в виде отделения Ветхого Завета от Нового. В первой половине Розы сидят те, кто верит в приход Христа, во второй — те, кто поклоняется Христу, Который пришел.

На самой верхней ступени, очевидно на линии, разделяющей две группы, диаметрально напротив друг друга располагаются Мария и Иоанн Креститель.

В «примерах» Чистилища Мария выступает как примиритель противоположных типов и здесь выполняет ту же функцию, подчиняясь Иоанну Крестителю, который воплощает связь между веками, являясь как предтечей Христа, так и его последователем. Между Марией и Иоанном на стороне Ветхого Завета обозначены фигуры Адама, Моисея и Анны.

Со стороны Нового Завета — Петр, Иоанн (Божественный) и Лючия. Ниже Марии Ева (ряд второй), Рахиль и позади нее Беатриче (третий), Сара (четвертый), Ребекка (пятый), Юдифь (шестой) и Руфь (седьмой).

Соединение ветхозаветной Рахили и новозаветной Беатриче воплощает разделительную линию, проходящую между ними.

Соответственно, можем представить группу вокруг Марии следующим образом:

Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения

Более привычно расположение этих персонажей по линии от Евы к Руфи, как раз под Марией. Таким образом, Мария явно относилась к Ветхому Завету. На противоположной стороне отчетливо распознается Иоанн, предшественник Христа, который, очевидно, относится к Новому Завету.

Насколько данное различие спорно, не совсем ясно, особенно в выводах, касающихся Марии, Царицы Небесной, подчиняющейся Иоанну, поскольку Ветхий Завет всегда считался менее продвинутым, чем Новый. Соседние личности, Адам, ветхозаветный прародитель людей, и Петр, человеческий устроитель Церкви, также воплощают Марию (как образ Чистилища), скорее как проводника, чем как члена той или другой группы.

С противоположной стороны Розы фигуры, окружающие Иоанна, располагаются в аналогичной последовательности:

Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения

В данном случае, по сравнению с Ветхим Заветом, где фигуры располагаются под Марией, упор сделан на его личностях. Различие тотчас приковывает внимание к Беатриче, устроившейся рядом с Рахилью. То, что Лия и Рахиль как типы действия и созерцания всегда объединялись, а Лия здесь заменяется Беатриче, позволяет выявить иную двойственность, проявляющуюся в Розе. В равной степени они обеспечивают самое точное отличие функции Беатриче.

Итак, она всегда определяется символом Любви и Святого Духа. Здесь связь Беатриче и Рахиль приковывает внимание к тому, что она не только символ Любви. Обе являют воплощение Любви, небесной и к ближнему.

В том же смысле Рахиль и Беатриче служат примером милости, благодаря которой человека влечет к Господу и добровольной милости, когда человек приводит к Господу своего ближнего, или, как указывает Данте, Милость ищет Бога и человека (Монархия, I, 11, 103–104).

Сложность этой части образной системы «Божественной комедии» вытекает из концепции восприятия Данте Беатриче как чуда, воплощения земного совершенства. Выступая выразителем Церкви Воинствующей, несмотря на то что ее эмблематичным цветом является красный цвет Любви, она временно в равной степени принимает белый и зеленый, цвета Веры и Надежды, подобно совокупности основных добродетелей.

Ее формальное место в Вечном Образце следует определить как «активность Милосердия», с помощью которой человек ведет ближнего своего к Господу, в отличие от Рахили, никогда не сворачивающей от своего установленного созерцания, посредством чего человек направляется к Господу.

Сравним в «Чистилище»:

Ближайший к ним любви венец прекрасный Сплели Престолы божьего лица; На них закончен первый сонм трехчастный[52].

В «Божественной комедии», как и в «Новой жизни», она активная направляющая рука Данте. В начале «Божественной комедии» она покидает свое место рядом с Рахилью (А., II, 101–102), действует во спасение Данте и только после завершения своей миссии возвращается к не меняющей своего места Рахили.

Беатриче появляется перед Данте в «Небесном рае», расположенном слева от колесницы (Ч., XXX, 61, 100–101), сопровождаемая четырьмя основными добродетелями, которым предопределено быть ее служанками (Ч., XXXI, 107–108). Так, перед ее рождением предопределяется ее положение в архетипической модели.

Напротив Беатриче на третьей ступени Розы находится созерцательный Бенедикт, самая яркая жемчужина любви в небе созерцания (Р., XXII, 28–32), названный Иоахимом предтечей века Любви. Когда Данте при виде Розы подумал о Беатриче, вместо нее он увидел созерцающих Бернарда: Беатриче и Рахиль, Беатриче и Бенедикта, Беатриче и Бернарда.

Данте, постепенно приближающийся к видению Божественного Порядка, сначала видит Беатриче земными глазами («очами телесными»). В реальной жизни ее предопределенная активная миссия состоит в даровании милосердия. Одновременно она представляет для него суть созерцания, которую он позже отклоняет.

Беатриче по отношению к этой жизни созерцательна, а по отношению к небу активна. Созерцательна по отношению к Матильде в Земном Раю, но активна — к Рахили в Небесном. В своей роли она передает небесное созерцание моральной активности, имея перед собой Рахиль, наставляя Данте активной добродетелью:

Merrenti a li occhi suoi; ma nel giocondo luma ch’ e dentro aguzzeranno i tuoi le tre di la, che miran piu profondo[53]. Ты будешь нами перед ней поставлен, Но вникнешь в свет ее отрадных глаз Среди тех трех, чей взор острей направлен.

Итак, Данте, двигающийся от основных точек к теологическим добродетелям, от Чистилища к Небу, в конечном счете перемещается от Беатриче к Бернарду, чтобы осуществить свое желание и добиться окончательной цели (Р., XXXI, 67). Именно Бернард направляет взор Данте через лабиринт Розы, где «внутренний свет» Беатриче рядом с ней в образе Рахили, и Данте, наконец, благополучно поднимается, постигая различие между ними.

Так две доминирующие двойственности представлены в видении Розы: Ветхий Завет и Новый Завет, Действие и Созерцание, последнее предвещается присутствием образцов государства и Церкви; Генрих, державный правитель agosta (P., XXX, 136), Мария, Царица Небесная, Регина (Р., XXXIII, 34), Августа (Р., XXXII, 119).

В объединенном числовом устройстве двух противоположных групп персонажей также содержится намек на их двойственность. Упомянутые лица верхних рядов приведенных выше двух схем общим числом 8 — число крещения и обновления, — поименованные члены нижних частей схем числом 10, как будто в образе Декалога (десяти заповедей), или Ветхого Завета, коронованные, или реализованные Новым Заветом, обновлены Христом.

Все сказанное — не более чем числовое совпадение, однако возможность его подразумевается возвышением деления 10 на 7 и 3, обычные части заповедей.

Высшая двойственность, двойственность духовной жизни, получает свое символическое выражение в тех частях «Божественной комедии», где преобладает Церковь Христа. Оно представлено в виде процессии Церкви воинствующей, в Розе Церкви Торжествующей и между ними двумя в кругах образа Солнца, символа Света Христа.

Каждый из двух кругов (которые касаются нас в этот момент) состоит из 12 светочей, обстоятельство, которое сразу же предполагает 12 средних веков, 12 патриархов или колен Израилевых и 12 апостолов. Гарднер считает, что эти круги представляют порядок мироустройства, по Франциску и Доминику:

L’ un fu tutto serafico in ardore; l’ altro per sapienza in terra fue di cherubica luce uno splendore[54]. Один пылал пыланьем серафима; В другом казалась мудрость так светла, Что он блистал сияньем херувима.

Один, ангельский, включая Бонавентуру «и все, что слева», предвидится по своим свойствам созерцательным, ближайший к Церкви Торжествующей и Рахиль (Р., XII, 128). Другой, херувим, изображен в активной учительской функции Церкви Воинствующей, утверждающей «мудрость на земле», Беатриче.

С этими кругами корреспондирует постоянная убежденность Данте, что эта двойственность, вездесущая в духовном мире, является образцом, которому земной мир должен следовать. Здесь взаимосвязь Церкви и государства вместе с созерцанием и действием проявляется включением личностей из Ветхого Завета. Они отличны от остальных, учитывая названную причину. В активном круге херувимов находится Соломон, именованный как вершина царской мудрости (Р., XIII, 104). В созерцательном круге ангельский (серафимов) голос Господа относится к тому же правителю.

Самый необычный, поразительный образ двойственности Церкви-государства находится в шестом небе, в небе Юпитера и Орла. Данте стал шестым певцом Орла (А., IV, 102). Шестой век — век земного совершенства, который предсказали многие суетные пророки, такие как осужденный Постил из Апокалипсиса, определенный Пьером Оливи. В 19-й песни повествуется о том, что в этом небе из всех небес изготовила свое зеркало Божественная Справедливость.

Здесь «сверкающее пламя Святого Духа» воплощается в пророческом предупреждении: «Diligite justitiam qui judi-catis terram» («Судите праведно, земные судьи»), повторяющемся на страницах «Божественной комедии», «Пира» и «Монархии» как подтверждение сказанному. Буква «М», предполагающая геральдическую форму Орла, может обозначать Марию, Монархию или число 1000, которое представляет завершающую границу чисел и символ совершенства. В двух крыльях, идущих вниз черт «М», также изображены два ответвления митры епископа, Ветхий и Новый Завет.

Далее Данте информирует читателя, что буквы всей фразы составляют число 35. Вероятно, это исключительно нецелесообразная информация, ибо вряд ли здесь не присутствует числовой символизм.

Верно, что 35 является кульминацией жизни и установленным возрастом Данте в момент путешествия, однако связь между этими соответствиями и соответствием Орла не такая явная. К счастью, существует иная возможность, поскольку личности в Божественной процессии представляют книги Ветхого и Нового Завета числом 35. Благодаря указанной тождественности Правосудие Орла соотносится с Правосудием Рая и Орел Монархии получает своего двойника в процессии.

Правосудие Орла включает правосудие Розы и гармонию всех земных двойственностей, подобно Воинствующей Церкви, Ветхий и Новый Завет, блаженство человека, действие и созерцание или, более узко, светскую и духовную жизнь, государство и Церковь.

С точки зрения Орла две линии ведут от Давида и Энея к Церкви Христа и Римской империи. Зрачок глаза, внутренний свет, как замечает Давид, «il cantor de lo Spirito Santo» («Святого духа некогда воспел». - P., XX, 38).

Свод века составлен из пяти светских личностей. Четыре из них — правители, пятый — Рифей, троянский воин, который любил правосудие и, как троянец, относился к предкам Рима.

Мы снова видим веру Данте в действие и созерцание, государство и Церковь, Ветхий и Новый Завет как варианты архетипической Двойственности. Если союз двух заветов, Ветхого и Нового, и союз двух жизней, активной и созерцательной, создаст Церковь Воинствующую и Церковь Торжествующую, это будет.

Segno che fe i Romani al mondo reverendi[55]. Знак чудесный, Принесший Риму честь в былые дни.

В шестой сфере находится Орел империи, поднимающийся из седьмой к возрождению в восьмой, являющейся лестницей созерцания. Если Кангранде действительно является veltro, на которого Данте возлагал свои надежды, именно для Данте дополнительным доказательством его избрания становятся два образа действия и созерцания, олицетворяющиеся в образе Ломбардца:

Che ’n su la scala porta il santo uccello[56]. С орлом святым над лестницей в гербе.

В Чистилище личность Беатриче (Церковь) находится на вершине горы, дополняемой тем, что римлянин Катон (государство) располагается у ее подножия, рай Церкви имеет своих предшественников в языческом Рае Лимба, семь стен которого напоминают о семи холмах города Рима, управлявшегося семью царями (Пир, IV, 5, 88–96).

Представляя единство Церкви и государства как неотъемлемую часть божественно устроенного плана, Данте показывает, что его вера в Вечный образец носит практический и философский характер. Справедливое управление мирскими делами — залог правления независимой Церкви и независимого государства. Однако определенность существования Божественного плана побуждает его сделать следующий шаг и предсказать:

1. Это состояние земного совершенства, обозначенное двойственной ролью Церкви и государства, возможно лишь в перспективе (Монархия, II, 12, 21–23; III, 3; Ч., XXXIII, 37–51).

2. Совершенство будет соответствовать Верховному образцу (Монархия, III, 2, 29–32).

3. Оно скоро наступит (Пир, II, 15, 115–118; Ч., XXXIII, 49; Р., XXX, 132–133).

Если следовать Божественному образцу, цифровая логика подтверждает, что конец вскоре наступит и мир земной увидит три Золотых века (совершенные три) вместе с двумя несовершенными периодами между ними (несовершенные два). Теория, очевидно, затрагивает два цикла, в каждом из которых состояние совершенства сопровождается периодом отступления, чтобы, в свою очередь, восстановиться возвращением к совершенному. Я убежден, эти два совершенных цикла точно представлены в «Божественной комедии».

Первый цикл представлен тремя ступенями к Чистилищу. Первая из белого мрамора — невинность сада Эдема, Золотой век (Ч., XXII, 148). Вторая — темная и надломившаяся — символизирует «печальные времена», которые сопровождают приход змея в сад, «времена» представлены в Розе Моисеем.

Третья — красный — искупление, вызванное страстью Христа (Ч., IX, 76-102). Приход Христа вел к основанию Церкви, и правление Христа распознавалось в двух солнцах Рима, каждое ярко сияло в счастливое время искупления. Ведь «мы не найдем мгновения, когда мир повсюду совершенно спокоен, кроме как при божественном монархе Августе, когда существовала совершенная монархия» (Монархия, I, 16), так же как Христос не представлял совершенную Церковь.

«Павел назвал это блаженнейшее состояние «полнотою времен». Поистине время и во времени сущее было тогда полным, ибо ни одно средство нашего счастья не лишено было своего попечителя» (Монархия, I, 17–22).

Однако второе совершенство было одновременно отражением первоначального совершенства, «возвращением из изгнанья» (Р., VII, 31–39), ибо мир отклонился от пути истинного и добродетельной жизни, что иллюстрирует суетность Церкви в раю Адама.

Реальное возвращение к первоначальному совершенству проходит перед глазами Данте, по мере того как Церковь возвращается с движением солнца или назад во времени и присоединяется к кресту Христа в сегодня непродуктивном дереве Адама, который вслед за этим вновь возрождается. Так завершается первый цикл и.

Si si conserva il seme d’ ogni giusto[57]. Так семя всякой правды соблюдем.

Заметим, Данте сам завершил такой цикл в период раннего посвящения Беатриче, вероотступничества и возвращения к спасению. Профессор Флетчер указывает, что, поворачивая налево, чтобы вернуться к дереву, Данте символически повторяет путешествие духовного обновления через Ад и Чистилище. В Аду он находится в Северном полушарии и, поворачиваясь всегда налево, перемещается против движения солнца или назад по ходу времени.

В Чистилище он находится в Южном полушарии и, соответственно, чтобы продолжить символическое путешествие назад через время, должен повернуть направо. Вергилий объясняет фактически, что, поскольку движение солнца ограничено внутри тропиков, для наблюдателя, находящегося в умеренной зоне к северу от противоположного, оно вращается на юг. Соответственно, в Северном полушарии, следуя своим курсом, поворачивает слева направо, а в Южном полушарии — справа налево.

Итак, полностью следует, что ступени к обители Сына обозначают стадии к его пришествию и учреждению Чистилища.

Переход обозначается сном Данте, его пробуждение сравнивается с метаморфозой, во время которой семи ученикам даруется видение будущей славы. Он пробуждается и видит Беатриче как нового стража колесницы. Для Данте она представляет историю второго «окаменелого и распавшегося периода», олицетворенного в Розе Иоанном-евангелистом.

Che vide tutti i tempi gravi, pria che morisse, de la bella sposa che s’ acquisto con la lancia e coi chiavi[58]. Тот, кто при жизни созерцал заранее Дни тяжкие невесты, чей приход Гвоздями куплен и копьем страданий…

В этот период колесница Церкви потрясается, и разделение империи, совершенное Константином, как говорят, повторяет расщепление дерева Адама. Наконец, колесница представляется совершенно изуродованной, проросшей семью рогами. Они соотносятся с семью добродетелями благодаря своим позициям: четыре по углам — главные и три богословских — на вершине креста.

Возможно, поэтому главное значение семи ростков предположительно в том, что благодаря им Данте воплощает все главные и теологические добродетели христианской эпохи.

Теологические пороки должны быть представлены двойными рогами, поскольку принадлежат к эпохе Бога-человека, относятся к безупречности государства и Церкви и, по предположениям, оскорбляют и Бога, и ближнего или препятствуют созерцанию и действию.

Подобное состояние не вечно, ибо пророчество Беатриче предвещает наступление второго восстановления и предположительно третье появление Золотого века. Данте переходит Эвноэ, чтобы быть.

Come piante novelle rinovellate di novella fronda[59]. Воссоздан так, как жизненная сила Живит растенья зеленью живой,

Чтобы увидеть, как она взойдет в Раю. Об этом говорит Фома Аквинский:

Ch’ i’ ho veduto tutto il verno prima lo prim mostrarsi rigido e feroce, poscia portar la rosa in su la cima[60]. Я видел, как, легок и горделив, Бежал корабль далекою путиной И погибал, уже входя в залив.

Циклическая теория Данте в философском плане подтверждается исключительно числовым обоснованием, проявляясь в происхождении 1. 2 или второй период исходит из совершенства единства, чтобы восстановиться 3, которые 1.

Третий период, таким образом, знаменует неизбежное возвращение к первоначальному совершенству. В своем откровенном продвижении от Беатриче к Donna Pietosa и обратно к Беатриче Данте представляет свой цикл. Далее, являясь образцом для всего, последующие периоды повторяют первый цикл.

Согласно той же числовой логике, число подобных циклов ограничено. Существуют основания верить, что Данте считал приближающееся спасение последней эпохой земного совершенства, поскольку совершенные три Неба должны в таком случае иметь свой земной аналог в трех совершенных веках. Одновременно несовершенство архетипического 2 должно реализоваться в двух промежуточных периодах.

Профессор Флетчер любезно обратил мое внимание на подтверждение концепции трех духовных раев, сославшись на Бонавентуру, который пишет: «Существуют три рая, три жителя, три древа жизни. Первый, небесный, его первым обитателем стал Адам. Второй тот, что относится к вере, представляет собой Святую Церковь. Третий, назовем его небесным, то место, где обитает Бог. В первом находится древо жизни, материальное дерево, во втором — человеческая природа Спасителя, в третьем — Цельная Троица».

Все три духовных рая изображены Данте. В этом месте он видит дерево Адама и дерево Христа. В перспективе — обновление Церкви в Розе.

Земные же вещи представляют собой зеркало вещей небесных. Джеймс позже объясняет Данте причины, по крайней мере одну из них, почему его ориентированное на небо путешествие проходит через три области:

Si che, veduto il ver di questa corte, la spene, che la giu bene innamora, in te ed in altrui di cio conforte[61]. И, видев правду царства неземного, Надежду, что к божественной любви ведет, В себе и в остальных упрочил снова.

Надежда Данте, конечно, связана с надеждой на небеса, она, кроме того, и это подчеркивается, надежда небесного совершенства. Соответственно, предостережение и пророчества Беатриче относятся не только к небесному совершенству, но и выполнению Божественного плана на земле.

В цикле из трех совершенных веков также прослеживается продвижение вперед (как видно у Бонавентуры), достигается среди теологических добродетелей и членов Троицы. Совершенство Эдема, первого века, испорчено Адамом, создателем Отца. Грех восстановления Адама был восстановлен приходом Сына и учреждением Церкви.

Однако даже в этой «Полноте времени» по-прежнему сохранялось явное несовершенство по отношению к государству и Церкви (выраженное во Христе), не находившихся в осознанной гармонии. Здесь продолжается преследование. Третье и безусловное совершенство приведет Церковь и государство к гармонии и осуществлению их отдельных и истинных функций.

Сознание первого Золотого века, Отца и второго вместе со спасением Сына оставляет впечатление, что восстановление осуществится, как верили Церковники в Священном духе.

При Отце учреждается империя. Приход Сына содействовал образованию Церкви. Соответственно, наступление мира и гармонии Церкви и государства испытывают влияние третьего члена Троицы, как Лестница и Орел не дополняют друг друга в сжигающем пламени Любви, как Отец и Сын вместе выдыхают Святой Дух.

Добродетель Любви, направленная к Святому Духу, обычно воспринимается как высшее и окончательное совершенство. В соответствии с этой концепцией Альберт Великий называет милосердие добродетелью последнего века. Он ссылается на духовное возрождение, однако, если земля отражает, как в зеркале, небо, любовь в равной степени может быть добродетелью земного возрождения, предвосхищенного Данте.

Для полноты исследования возможностей подобного воплощения в «Божественной комедии» целесообразно поинтересоваться возможными отношениями Данте и самого известного представителя третьего века Иоахима Флорского. Подчеркнем, в «Божественной комедии» Иоахим занимает высокое положение.

По сравнению с умеренными суждениями Аквинского Иоахим «предсказал некоторые вещи, оказавшиеся верными, и выявил ошибки в других» (Сумма теологии, III). Собственное отношение Данте к нему следует из его размещения как раз около Бонавентуры и описание словами Бонавентуры:

Di spirito profetico dotato[62]. Огнем пророческим сияет Иоахим.

Действительно, между поэтом и пророком благодаря достоинствам их общей мистической экзальтации и их общей веры в Первичную любовь существует сходство, что подчеркивается ими обоими в сочинениях. Их связь в дальнейшем укрепляется схожестью доводов, в силу которой оба становятся представителями реакции против бесстыдной коррупции светской Церкви.

Возможно, три периода Иоахима послужили для Данте намеком при создании его циклической теории и в некотором роде основанием для определения трех веков. По Иоахиму, первый век продолжался от Адама до Христа, представляя власть и порождая страх. Тогда люди ориентировались на свои плотские устремления, не способные достичь свободы духа.

Второй век — век Христа, между плотью и духом, — характеризуется Мудростью, более свободен по сравнению с прошлым, но вовсе не сопоставим с веком будущим.

Третий век — окончательное совершенство мира, любви и наслаждения совершенной свободы при Святом Духе. Ветхий Завет является руководством к первому веку, Новый Завет — ко второму, но Вечное Евангелие к третьему напишется в сердцах людей, «ибо письмо убивает и дух воскрешает».

Из сочинений Иоахима ясно, что известное Вечное Евангелие не является письменным документом. Данная книга, приписываемая то Жану Пармскому, то Иоахиму, очевидно, подверглась осуждению или была запрещена комиссией в Ананьи в июне 1255 года. Возможно, как считает Ли, под этим названием опубликовали том сочинений Иоахима. Или, согласно точке зрения Русело, его, возможно, изобрели, чтобы ввести в замешательство доминиканцев и республиканцев, которые предположительно названы здесь светскими викариями третьего века.

Еенри В. Уэллс показывает, как концепция совокупного продвижения трех личностей (две из которых добавляют новые качества и завершаются в третьей) обосновывает три стадии жизни, воплощенные в образной форме в «Жизни Пьера Пахаря». Пилигрим удивлен, узнав, что существует три стадии жизни вместо двух. Определение этих стадий, равно как их отношение к членам Троицы, обобщается Уэллсом следующим образом:

Числовая символика Средневековья. Тайный смысл и форма выражения

Сложно утверждать, насколько последовательно Данте соглашался с теорией Иоахима. Папини убежден в своеобразной схожести Данте с Иоахимом, что не совсем правдоподобно. С помощью veltro обозначается Святой Дух. Ключ к разгадке он находит в шести буквах самого Вечного Евангелия: V ang E L e T e R n O.

Очевидно, Данте во многом соглашается с Иоахимом и духовенством. Его вера основывалась на нищенствующем ордене, сторонники которого пытались расшатать структуру Церкви («О божьем нищем чудное сказанье». — Р., XII, 38). Его доктрина любви находилась в полном соответствии с молитвами церковников, чей третий век наполнен этим духом.

Данте также тяготел к царству мира и любви на земле. В равной степени он рассматривал папский престол свободным («Который пуст перед сыном божиим». — Р., XXVII, 10). Современного священника, наряду с Церковью, видел под ее юрисдикцией, как и вавилонскую блудницу.

С точки зрения отмеченных совпадений, несомненно, именно Целестин V «осуществил великое отречение»:

Кто от великой доли Отрекся в малодушии своем[63].

В широком смысле также верно, что движение через Ад, Чистилище и Небо — своеобразная аналогия с концепцией трех веков Иоахима, даже с частичным освобождением от Чистилища (In exitu Israel de Aegypto). Полная свобода достигается на вершине (Данте коронуют и увенчивают митрой — Ч., XXVII, 142).

С другой стороны, Данте преследовал собственную цель, признавая разумную независимость Церкви и государства как отличительную особенность третьего века. Любому читателю «Божественной комедии» очевидно, что ее автор вовсе не задумывается о каком-либо подобном положительном разделении членов Троицы, как предлагает Иоахим. Вероятно, он умерил свою хорошо известную теорию, чтобы свести воедино собственные дидактические и поэтические концы. Если насколько возможно упростить определение трех веков по Данте, оно выглядит так.

Первый век. Человек создается Отцом. Золотой Век связывается с Эдемом, сопровождается вероотступничеством Евы и наказанием Еневом Божьим. Ад получает первых человеческих обитателей. Предполагается поиск Света, происхождение монархии, чтобы направить гражданскую жизнь, обнаружить основные добродетели. Святой Дух снисходит на евреев. Рождение Давида, предшественника Христа.

В каждом веке присутствуют Отец, Сын и Святой Дух при доминирующей силе Отца. Доминирующей добродетелью остается Вера евреев. Вкладом века становится совершенство светской жизни, как представлено в Благородном замке, в империи, «которая имела все свои добродетели, когдаЦерковь еще не существовала» (Монархия, III, 13, 268).

Второй век. Отмечен приходом Сына, Света, Надежды. Происходит мгновенное совершенство Церкви и государства. Устройство Чистилища. Откровение теологических добродетелей. Неизбежные искажения, отмеченные распадом империи и коррупцией Церкви. Отличительной характеристикой этого века является осуществление созерцательной жизни и основание истинной Церкви, чей апофеоз представлен в процессии Земного Рая.

Третий век. Безусловное земное совершенство. Правление мира и Любви. Цель мироздания — в гармоническом союзе действия и созерцания, Церкви и государства, Орла и Лестницы. Свет Сына уже указал путь. Все, что нужно, — это Воля, чтобы его осуществить. Воля же, или Осуществление, как говорил Аквинский, соответствует Любви как пониманию Надежды и проницательности Веры.

Прогресс также соответствует по своей функции степеням добра и зла, в сердце — слову, поступку или трем шагам к добродетели — раскаянию, исповеди, покаянию.

Данте верил, что Любовь — мотивирующая сила активности человека (Ч., XVII). В равной степени и Любовь побуждает Беатриче спасти Данте («Я Беатриче, та, кто шлет тебя». — А., II, 72). Такова «активность благотворительности». Узнав эту любовь, Доминик.

Con dottrina e con volere insieme con l’ officio apostolico si mosse quasi torrente ch’ alta vena preme; e ne li sterpi aretici percosse l’ impeto suo, piu vivamente quivi dove le resistenze eran piu grosse[64]. Потом, познанья вместе с волей двинув, Он выступил апостольским послом, Себя как мощный водопад низринув И, потрясая на пути своем Дебрь лжеученья, там сильней бурливый, Где был сильней отпор, чинимый злом.

Кульминация «жизни» из действия и созерцания, соединенных вместе, была определена в священном бытие Средних веков, активном в обучении созерцания, то есть Беатриче. Таково учение Петра Пахаря. Его можно свести к следующему:

Поступай с пользой, мой друг, Делай так, как тебя учит закон, Возлюби ближнего и себя тоже, Люби меня, и это главное. Поступай так по отношению к крестьянину, Как молодому, так и старому, Исцеляй и помогай, Делай все, что можешь, И Господь тебе воздаст, Главное — делай, чтобы не страдать, И так на тебя снизойдет благодать.

Строчки воспринимались как пояснение к Евангелию от Луки (Лк., 17: 24–26).

Перед нами версия трех веков Данте. Первый означает страх и закон при Отце, второй определяется унижением Христа, третий выражается милосердием и добродетелью Святого Духа, став итогом предшествующих двух.

Как уже отмечалось, любовь, или триединство, — объединяющая сила, приводящая к согласию членов непостоянной дуады:

Con l’ atto sol del suo etterno amore[65]. Могуществом Любви неизреченной.

Объединяющая сила Святого Духа воплощается также в молитве Скелтона, обращенной к членам Троицы.

Так, через «Божественную комедию» многие дуады Данте наконец объединяются. Его путь через Ад проходит налево, через Чистилище он идет направо. В Раю больше не сворачивает, но поднимается, не совершая никаких движений, его направляет небо. В Золотом Веке объединяются левое и правое, дерево и крест, больше нет поворотов. Как замечает Августин, правое и левое дополняют друг друга: «Не уклоняйся ни направо, ни налево; удали ноги свои от зла» (Притч., 4: 27).

У Данте два предшественника, Эней и Павел, которые представляют государство и Церковь. Третий — Данте — воспевает обоих. Кроме того, он третий в сонме поэтов в Чистилище. Из этой триады Вергилий — поэт империи, которая процветала при правлении Отца. Скартаццини считал его, и, похоже, объективно, символом римской всеобщей монархии.

Уменьшенное изображение века находим в Благородном замке, где, можно сказать, должны править основные добродетели, даже когда они просветляют лицо Катона. Встречаются также певцы Орла, которые принимают Данте как шестого члена братства, завершающего число земного совершенства.

Второй поэт, Стаций, появляется в Чистилище как пример души, поднимающейся к духовной жизни. Такова область Мудрости, Лючии и Христа, где Стаций видит, как «явился Христос в дороге двум ученикам» («che Cristo apparve a’ due ch’ erano in via». - 4., XXI, 8).

Чтобы достичь Чистилища, следует спуститься на три шага, они завершают первый цикл. Очищение от греха дает надежду, которой способствует Христос. Там встречается Лючия, Свет, позволяющий продвинуться Данте по его пути. Там он видит с приближением Христа второе цветение смоковницы.

Текст песни свидетельствует о божественной сущности Сына. Благородный замок Ада был «без Христа». Напротив, совершенная Церковь или руководство к истинной Созерцательной Жизни могли существовать только вместе с пришествием Сына.

С другой стороны, только Данте является поэтом Рая. Там видит бесконечное цветение Небесной Розы. Но даже этот окончательный символ вечной духовной жизни смешивается с земными воспоминаниями о первом увиденном троне императора Генриха.

Неудивительно в свете полисемантической природы «Божественной комедии», безусловно, ожидаемое совершенство земли. Возможно, Небесная Роза служит прообразом третьего цветения дерева Адама. В ней соединяются Ветхий и Новый Завет, гармония действия и созерцания, проявившиеся в Орле. В отличие от Ада и Чистилища доминирующий дух Любви воодушевляет третье царство, как оно воодушевлено эмблемой Орла.

Не вследствие этого в точном символическом смысле, а как результат единообразия Великого замысла безусловной целью, можно сказать, духовного путешествия Данте является отражение земной цели, гармоничного союза Отца и Сына, действия и созерцания, государства и Церкви, связанных воедино дыханием Святого Духа.

Мы уже отмечали взаимосвязь Беатриче с Любовью и Святым Духом, обозначающую, что в Земном Раю находится Беатриче, светское воплощение третьей личности, которая утверждает превосходство Церкви после того, как Христос выполнил свою функцию возрождения дерева Адама. Именно Беатриче направляет Данте к Раю, уполномочивает его воспроизвести миру то, что он увидел:

La pianta ch’ е or due volte dirubata quivi[66]. И при писанье своего рассказа Не скрой, каким растенье ты нашел, Ограбленное здесь уже два раза.

Данте должен повторить ее пророчество о приближающемся спасении и (по-видимому) третьем возрождении дерева.

Образ круга, очерченный в кружении трех апостолов, как завершающее видение Троицы повторяется третий раз в виде загадки на небе солнца. Здесь они объединяются с третьим кругом. Первые два, по порядку их появления, определяются следующим образом:

1. Доминиканский, активный, государство, ангельский, Мудрость.

2. Францисканский, созерцательный, Церковь, серафимов, Любовь.

Более загадочно в этом случае появление третьего круга как света Иоанна (Любви), явившегося Петру (вере) и Джеймсу (Надежде). Данте приветствует круг следующим восклицанием:

Oh vero sfavillar del Santo Spiro[67]. О Духа пламень истинный!

Образующий фигуру Орла свет также описывается как.

Lo sfavillar de l’ amor[68]. Искрящийся любовью.

Напротив, составляющие третий круг лучи не названы, якобы из предположения, что личности, которые заполнят места, или еще неизвестны, или еще не пришли в свои небесные убежища.

Перед нами та же истинная мистика, которая сопутствует связи с иными завуалированными пророческими высказываниями Данте, касающимися нереализованных третьих совершенств Земли. Отсюда третий круг как воплощение принципа, завершающего совершенство Любви, или Святого Духа, ограничивающегося королями и пророками, лекарями и мистиками, и связывающего их вместе в своем Единстве, или, скорее, в Троице.

Данная концепция соответствует вышеописанным отношениям двух названных кругов по отношению к высшим ангельским порядкам, если с их появлением херувим и затем серафим не пребывают в самом высшем круге из всех возможных.

Альтернативное решение связано с тем, что третий круг представляет второй порядок первой иерархии (Престолы). В «Пире» Данте связывает с этим порядком созерцание Святого Духа (Пир, II, 6, 85–89), изменяет его в «Божественной комедии», сохраняя ту же функцию.

Очевидно, описание Беатриче трех первых порядков весьма схоже с появлением трех кругов:

I cerchi primi t’ hanno mostrati Serafi e Cherubi. Cosi veloci sequono i suoi vimi, per somigliarsi al punto quanto ponno; e posson quanto a veder son sublimi. Quelli altri amor che dintorno li vonno, si chiaman Troni del divino aspetto, per che ’l primo ternaro terminno[69]. И, видевшая разум мой томимый, Сказала: «В первых двух кругах кружат, Объемля Серафимов, Херувимы. Покорны узам, бег они стремят, Уподобляясь Точке, сколько властны; А властны — сколько вознесен их взгляд. Ближайший к ним любви венец прекрасный Сплели Престолы божьего лица; На них закончен первый сонм трехчастный.

Заметим, Херувим и Серафим сдвоены, триаду завершают Троны, включая остальные две в свой круг, который точно соответствует фигуре на солнце. Строго говоря, первыми он должен увидеть Серафимов, им надлежит находиться во внутреннем круге. Однако в этом месте Данте подчеркивает не его ангельскую сущность, а ангельское воплощение действия и созерцания, при котором действие по плану осуществляется вначале, чтобы, сопровождаясь размышлением, закончиться, обозначив кружком их гармоничный союз.

Доминик и Франциск устанавливают лица первых двух кругов как стражи двух блаженств:

Due principi ordino in suo favore, que quinci e quindi le fosser per guida. L’ un fu tutto serafico in ardore; l’ altro per sapienza in terra fue di cherubica luce uno splendore[70]. Как в этом, так и в том руководима, Определил ей в помощь двух вождей. Один пылал пыланьем серафима; В другом казалась мудрость так светла, Что он блистал сияньем херувима.

Устанавливается принцип, на котором покоится человеческое блаженство. Нужна только воля, чтобы сделать этот принцип действенным, привести к полному осуществлению отдельных функций действия и созерцания, как реализуется в государстве и Церкви.

По этой причине возникает нужда в третьем круге, круге Любви, соответствующем Воле, кругу Престолов, который предполагает Святой Дух, его процессия происходит по пути Воли, чей долг в выполнении Божественной воли.

Именно здесь воплощается третий круг — источник приближающегося земного действия, состоящий из мест для личностей, пока находящихся на земле. Если так, то Данте, чья «Божественная комедия» является частью наставления к совершению этого действия, становится представителем этого круга.

В отношении серии этих образов три сна Данте в Чистилище приобретают дополнительное и взаимосвязанное значение. Цикл спасения трактуется только в одном смысле. В первом сне его перемещают на вершину, как первоначально его дух возносится в видении Беатриче в «Новой жизни».

Во втором сне заклинается изображение сирены, которая сбивает людей с Истинного Пути («призрак пел, — я нежная сирена… Улисса совратил мой сладкий зов с его пути». — Ч., XIX, 22–23), подобно тому как «Философия» ввела в заблуждение Данте. Здесь ему открывается истинная природа сирены, предположительно Светом Лючии.

В третьем сне видение Лии и Рахили представляет Данте безусловную реализацию человеческой природы «в том виде, как она существует, имеет не только одно блаженство, но два, мирской жизни и жизни созерцательной».

Не менее интересно наблюдать, как первый сон нисходит на поэта, один из пяти (сочетание цифр, образующих веко Орла) в долине царей. Во сне Орел, символ Рима и империи, хватает его, как однажды схватил Ганимеда, сына Троса, предка Энея; как Лючия, Просвещение, Надежда позже направили его к трем ступеням первого цикла.

Под покровительством Мудрости Данте узнает об искушении второго цикла, преследующего его в виде сирены, символа ложной добродетели. Он должен точно соответствовать схеме, как мы можем увидеть в заикающейся старой женщине намек на пороки Церкви. Ведь третий сон происходит при свете Венеры, «пылающей огнем любви неугасимым» (Ч., XXVII, 96).

Когда-то Данте полагал, что эта планета представляет Любовь Святого Духа, в другое время считал, что ей поручено направлять к тронам. Под планетой любви он представляет завершающий принцип двойственности. В конце сна поэт венчается митрой и венцом, то есть достигает полной власти над самим собой, доходит до совершенства Третьего Века и Земного Рая.

Столь сложное сплетение символизма, переплетение духовных и моральных мотивов, свойственно Данте, стремящемуся «привести живущих этой жалкой жизнью в царство блаженства».

Состояние счастья самое уникальное, его символизирует число 8. Мы видели это в восьмой ступени Чистилища и восьми самых верхних персонажах Розы. Число 8, в отличие от 1 или 3, указывает не только на начало, но и на возвращение к первоначальному единству. Восьмая заповедь повторяет первую, восьмой день — первый день второй недели.

Именно в этой завершающей октаве связываются вместе разнообразные события и образы «Божественной комедии». Более того, наблюдая тщательно сочлененное временное расписание путешествия поэта, можно представить, духовное оно или временное, предопределенное направлением человека.

Итак, шесть дней проходят в пересечении Ада и Чистилища, что позволяет безапелляционно предположить путешествие человечества через шесть земных веков. Седьмой — Окончательный конец мира, век Окончательного Воскресения, и, соответственно, в седьмой день мы находим Данте в Земном Раю.

В полдень того же дня, спустившись из земного мира в духовный, он поднимается к Вечному Раю: «Почти из этих врат там утро всплыло» (Р., I, 43–45). В тот же седьмой день Данте движется вверх через все небеса. Дальше нет никаких упоминаний времени, пока он не добирается до звездного неба Обретенного.

Восьмой век — век Окончательного Обретения, вечного и безвременного. Вращаясь в небесах, Данте не ведает времени, однако здесь ему говорят о том, чтобы он наблюдал за протяженностью небесного движения. Он обнаруживает, что находился в движении.

Per tutto l’ arco che fa dal mezzo al fine il primo clima[71]. Вниз посмотрел, над первой полосой От средины сдвинулся до края,

Поскольку ранее он смотрел вниз. Его предыдущая точка зрения проявилась в восьмом небе, когда он находился над Иерусалимом, в середине (от Востока к Западу) первого климата («Я видел весь, с горами и реками; Я от средины сдвинулся до края». — Р., XXII, 151–153; XXVII, 81).

Поскольку Данте поднимается в Рай над горой Чистилища в полдень седьмого дня, более раннее время не упоминается. Значение первого спускающегося видения если что-то и означает в любой точке времени, то, по крайней мере, ясно, что прошло 12 часов с момента восхождения Данте. Чистилище по отношению к Иерусалиму находится на 180 градусов, или в 12 часах, если он движется вместе с солнцем. Фактически солнце идет на 40 градусов впереди него в этой точке, заставляя 12 часов удваиваться.

Сложно сказать, когда произошло перемещение из седьмого в восьмое небо Освобождения и когда Данте достигает восьмого, или Окончательного, века Искупления.

В 27-й песни, которая представляет восьмой день и выражение циклической теории, в присутствии Данте свет Адама соединяется с тремя светочами теологических добродетелей, как когда-то крест связывался с деревом («Четыре светоча передо мной // Пылали». — Р., XXVII, 10–12).

Данте видит совершенство первого века в Благородном замке Лимба, личности Катона и Рае. Он стал свидетелем совершенства второго века во время прихода Христа в последующем дереве Земного Рая, после этого восстановил свою наготу, вернув ее к первоначальному великолепию.

Третье совершенство предсказывает Беатриче, которая теперь находится в колеснице и представляется в образе Рая в круге Орла, трех апостолов и Розы. Как бы то ни было, здесь он видит в реальном событии символическое выражение. Петр рассказывает, как недавно это сделала Беатриче, представляя историю второй эры, вместе с 300 годами повиновения и последующим стяжательством, которое Данте стремится раскрыть.

И только чтоб стяжать блаженство это, Сикст, Пий, Каликст и праведный Урбан, Стеня, пролили кровь в былые лета[72]. Скажи о том, что я сказал тебе[73].

Именно в этом месте Данте велят посмотреть вниз, чтобы тот увидел, что подошел «к концу» («Я от средины сдвинулся до края». — Р., XXVII, 81). Когда он оглядывается на «шальной Улиссов путь», Улисс отплывает явно налево («Все время влево уклоняя ход». — А., XXVI, 126). Действительно, пришел к концу в том значении, которое является также началом, к Перводвигателю.

Цикл завершен, как и Первичная Любовь, породившая Адама, Данте возвращается к своему источнику с помощью теологических добродетелей. Также в Розе Беатриче возвращается на сторону первоначальной власти Марии. Соединяясь в ходе повествования с природой времени, Беатриче сообщает Данте, что белая кожа «дочери» солнца темнеет («И так вот кожу белую чернят». — Р., XXVII, 136).

Похоже, с помощью предыдущих замечаний Петра, содержащихся в песне, порочная Церковь очерчивается, или, возможно, не Церковь, а Рим, процветавший под солнцами как Церкви, так и государства. Данте уверен, что грядет время реставрации, когда «за цветком поспеет добрый плод» (Р., XXVII, 148).

«Цветок» вряд ли относится к собственному темному веку Данте. Скорее напоминает о цветущем дереве времени Христа и снова объявляет о третьем поколении после второго голого. Так завершается совершенство трех, являясь также и одним, и всем, как на небе, так и на земле.

Приложение. Числовая символика в культурах народов Северной Европы.

Недостаток времени и знаний заставили меня не обращать внимания на некоторые числовые символы, которые не так явно соединялись с вавилонско-пифагорейско-христианской традицией. Похоже, они тевтонского или кельтского происхождения, поскольку точнее проявляются в сохранившихся фрагментах северной языческой литературы.

Здесь я собрал воедино случайные наблюдения о языческих числовых символах, предполагающие дальнейшие исследования (если возникнет необходимость) для тех, кто наиболее подробно ознакомился с предметом исследования.

Неудивительно, что и в этих культурах важнейшим числовым символом оказывается триада. Скандинавские народы, наряду с бесчисленными тройками, обожествляли трех Норн, богинь судьбы, три цвета радуги, три корня ясеня Иггдрасиля и трех главных богов Асгарда — Одина, Тора и Фрейра.

Большая часть тевтонской мифологии следует принципу триады. Кельтские народы поклонялись трехголовым богам. Древние койдалы вычислялись по состоящему из трех частей дню. Древние ирландцы обычно проводили три ежегодных праздника.

Среди уэльсцев триады были необычайно популярны, поскольку рассказчик и его слушатели явно восхищались «похищением трех ценностей», «тремя дурными резолюциями», «тремя легкомысленными бардами», «тремя изобретателями» и т. д. Даже буквы уэльского алфавита составлены из трех элементов.

Также у всех северных народов известен зодиак, состоящий из 12 знаков (домов). Огромный пласт астрологических знаний содержится в эдической мифологии. Там упоминаются четыре стихии, четыре потока молока, вытекающие из священной коровы Аудумлы. В мифе о сотворении мира говорится о 12 реках.

12 богов и Один обитают в Гладсхейме, Один же известен под 12 именами. Обычно называют 12 валькирий, шесть из которых правят на севере и шесть на юге, воплощая обычное деление домов зодиака.

Торп установил, что первые упоминания о солнечном годе в виде 364 дней, или 12 месяцев, относятся к 950–970 годам. Однако выдающееся положение числа 12 над и выше любого сравнимого образа в христианской нарратологии, очевидно, указывает не только на позднее заимствование. Суждение неверно по отношению к кельтской мифологии, где дюжина не занимает столь высокого положения и вполне может соответствовать южной цивилизации.

Допускают число 7 в Леванте (странах Восточного Средиземноморья, Сирии, Ливане, Израиле). Оно, хотя и часто используется, не содержит коннотаций и значений тайного целого.

Аналогичным почитанием пользовались числа 8 и 9, которые, похоже, также трактовались в смысле предопределенного периода или в группе, дополнявшей число 7 в южной традиции.

Объяснение подобной замены мы находим в предположении, выдвинутом Рисом по поводу древней восьмидневной арийской недели. С ней легко соединяется 9 благодаря особенности подсчета времени северянами с ночи вместо дня, зимы вместо лета и заканчивая неблагоприятными периодами, которые северный климат не выделяет.

Ее влияние заметно в ирландском слове coisthiges, используемом для обозначения «двух недель», буквально означающем «пятнадцать ночей». Также уэльское слово wythnos означает семидневную неделю, хотя буквально переводится как «восемь ночей».

Перед нами свидетельство подобного подсчета половинкой года, начало и конец ведутся от зимы. Термин трех частей года используется в качестве периода в ирландском жизнеописании святого. Седьмая часть года включает два периода. Привлечение в обоих случаях связано с тем, что два времени объединяет три части года, позволяя вывести возможное объяснение 540 дверей и комнат Валгаллы, которая обуславливает дальнейший простой 360-дневный год, что в целом составляет дни одного цикла зимы — лета-осени.

Отмеченная особенность позволяет объяснить совместное использование 8 и 9 для обозначения восьмидневной недели. Как видно из мифа, кольцо Одина Драупнир каждую девятую ночь приносит восемь себе подобных. Возможно, неделя соотносится с обычаем Одина ездить на восьминогом жеребце Слейпнире.

В Скандинавских странах числа 8 и 9 обладают дополнительным значением благодаря долгой зиме, состоящей из восьми или девяти месяцев. Значение неизвестно в более южных странах. Геринг и Голтер объяснили это тем, что в течение девяти месяцев на Крайнем Севере море сковано льдом и дуют зимние штормовые ветры.

Конфликт жары и холода доминирует в мифологии Эдды, как и во всех первичных мифах, основой для многих самых знаменитых из них стал цикл о плодородии. В Lokasenna (Loki’s flyting, Loki’s wrangling, Loki’s quarrel) рассказывается, как Локки оставался в течение восьми зим под землей, доил коров в обличье женщины и даже рождал детей.

Геринг интерпретирует Локки как подземный огонь, рассматривая как женское начало и производителя растительности в теплое время. Восемь зим являются восьмью зимними месяцами, когда правит мороз и тепло отступает внутрь земли. Тогда коровы — источники тепла.

Толкование воплощено в «Песни о Триме», где ледяной великан Трим похитил волшебный молот Тора и спрятал его в восьми милях под землей. Как замечает Геринг, из-за этого зимой не случаются грозы. Более того, молот не возвращается, пока Триму не отдают в жены богиню весны Фрейю.

В варианте северного мифа о Прозерпине речь о расхождениях, возникших во время свадьбы бога моря Ньорда и великанши Скальди, богини снежных склонов. Скальди хотела жить в Тримхейме, горном царстве ее отца. Ньорд предпочитал обитать в Ноатуне, на морском берегу. Пришли к соглашению, что станут жить по девять дней в Тримхейме и три в Ноатуне. Спустившись с гор в Ноатун, Ньорд сказал:

Я не люблю горы, Не могу там жить долго, Девять ночей только Мне нравится крик лебедя, А не волчий вой.
На это Скальди ответила:
На морском берегу Меня будят крики чаек. Каждое утро Я просыпаюсь от рева моржей.

В течение трех летних месяцев богиня снежных склонов чувствовала себя так же не в себе, как покровитель моря в течение зимы.

9 предпочитали 8 как символу зимнего периода, возможно, потому, что море оставалось скованным в течение девяти месяцев, но, скорее всего, это совпадало с периодом беременности у женщины.

Благодаря подсчету человеческая и растительная жизнь оставались скрытыми в течение одного и того же периода времени. Подобное деление года, возможно, также предпочиталось благодаря наличию в нем важнейшего числа 3. О значимости подобного суждения можно говорить благодаря числу валькирий, которое иногда обозначается 3, иногда 9, в ряде случае как трижды 9.

Даже Один мог страдать в течение этих девяти месяцев. Чтобы постичь силу рун, он девять суток провисел на стволе ясеня Иггдрасиля, прибитый к нему собственным копьем Гунгнир:

Я провисел на волшебном ясене, Из которого бьют девять источников, На качающемся дереве Провисел девять долгих ночей, Пронзенный копьем Священным Одина, Сам себя пронзив, Чтобы познать неведомое.

У корней Мирового дерева находятся девять миров. Нифльхель — «темный ад», «где обитают умершие». Адам из Бремена говорит о девятидневном празднике в Упсале, отмечавшемся каждые девять лет, считая его праздником плодородия. Ольрик подтверждает, что он случался на каждый девятый год, примерно во время равноденствия, и продолжался девять дней.

В Младшей Эдде говорится о другом мифе, связанном с праздником, о том, как Фрейр, брат Фрейи и обладатель схожих качеств, должен был ждать своей свадьбы с Гердой девять ночей. Хеймдалль, враг Локки, страж Асгарда (обители богов), родился от девяти великанш на краю мира, там, где встречаются море и земля. Предположительно тот же девятеричный цикл отражен в девяти шагах, которые сделал Тор, двигаясь против моря змей, чтобы быть побежденным («убитым») с приближением зимы.

Так, число 9 стало северным двойником южного магического числа 7, соединенным с плодородием, религией и магией. Кельтский жертвенный огонь разжигался 81 человеком, одновременно использовалось девять огнив. Число также связывалось с ритуалом белтейн, праздником костров (старый кельтский праздник, отмечается 1 мая по старому стилю разжиганием костров).

Острова Благоденствия управлялись девятью сестрами, первой из которых была Морген. Девять ведьм Глочестера упоминаются в сказании о Перидуре, девять драконов — в «Жизнеописании Мерлина». Девять врагов убил Беовульф. У Мерлина оказалось девять бардов. Один из самых известных каменных кругов имел в своем распоряжении девять девушек, возможно, соотносился с удивительным котлом Главы ада, кипящим благодаря дыханию девяти девушек.

Использование 9 и трижды 9 встречается в Мабиногионе более других целых чисел. В «Саге о Кухулине» это число упоминается в связи с плодородием. Конхобар отправил девять человек искать жену для Кухулина, в его доме имелось девять помещений (как и девять комнат Мирового дерева), каждое из них равнялось 30 футам.

Связь Конхобара с календарем основывалась на том, что именно он разделил день на три части. Известно, что ирландцы использовали слова nomaid или nomad, чтобы обозначить период времени, состоящий из девяти частей, само слово образовывали от noi, то есть «девять».

Тейлор не был знаком ни с одной системой подсчета с помощью 9, Вебстер утверждает, что свидетельство о существовании недель из девяти дней весьма туманно. Вывод: это девятый месяц, девятидневный период, общий для всех скандинавов.

И в цикле хроник Артура, и истории Готфрида Монмутского не уделяется особого внимания числу 9, однако в уэльской редакции оно явно присутствует. В «Книге Талиессина» (ок. 550) Утер Пендрагон претендует на «девятую часть могущества Артура».

Как 3, так и 9 часто встречаются в валлийских сказаниях о Куллохе и Олуэн, а также в «Черной книге из Кармартена». В «Куллох и Олуэн» говорится, что Кей мог бодрствовать в течение девяти ночей и девяти дней, копье Бедвира наносило при ударе девять ран. Чемберс связывает все сказанное с девятиночной неделей кельтов. Возможно, число 9 стало основой появления героев и фразы «девятидневное удивление».

Отметим неясность, связанную с происхождением и значением языческого 9 как яркого дневного света в сравнении с таинством ирландского пророчества, связанного с числом 50. В ирландском фольклоре, наряду с семью дюжинами и другими традиционными полными числами, появляется обычный образ 50 или «трижды пятидесяти», указывающий не только на огромную группу, но и верхнюю границу с отчетливыми традиционными коннотациями.

Кухулина любили трижды 50 королев, в «Путешествии Брана» его встретили трижды по 50 женщин. 50 девиц руководили его рождением, на его голове имелось 50 золотистых завитков. Третья девица, Казн, носит золотое ожерелье, на котором висит трижды по 50 цепей.

Трижды 50 женщин приветствуют Лоэга в Маг Мелл. Нейси и два его брата отправляются в Шотландию с трижды 50 воинами и т. д.

Вместе с другими полными числами, общими для десятичной традиции, выделение 50 представляется немного странным, особенно когда данное число использовалось как явная граница. 50 емкостей зерна, молока, масла и муки извлекались немидийцами у Фоморов. Вместе с большей данью он доходил до границ в 100 или 1000, как следовало ожидать, но трижды по 50 сотен коров, 350 сотен баранов, трижды по 50 сотен свиней.

50 никак даже приблизительно не приравнивалось к любому известному временному периоду или естественному явлению. Как часть десятичной системы, оно оказывалось полезным полным числом, однако вовсе не популярным среди христианских романов. В Церкви почиталось числом Пятидесятницы, Троицы, Троицына дня, отмечавшегося на 50-й день после Пасхи, но нет данных, что в бытовом отношении ирландцы относились к нему так же.

Только в одной мифологической традиции известно культовое число 50. Вавилонский солнечный бог Мардук был известен под 50 именами.

Вавилонские боги выстраивались в ряд в соответствии с составной десятичной и шестидесятеричной системами. Величайшего из богов Анну почитали благодаря основному числу 60. Второй по значению Мардук в конце Эпоса о творении определяется 50 именами.

Боги обозначили 50 имен Наниба [Мардука], имена 50 стали священными для него, так что даже во время Гудеа, правителя (энси) государства Лагаш в Южной Месопотамии, ему было посвящено 50 храмов, фактически каждый храм посвящался числу 50.

Повсеместно в кельтской мифологии признавался миф о солнечном герое. Если Нут мог вывести свой прототип от Ахилла, а Рис от Геракла, вполне вероятно, находил более ранних предков в Мардуке, совершившем свой цикл подвигов. Ведь кроме мифа о Кухулине вместе с его 50 локонами можно вспомнить фрагмент древневавилонской таблички: «Солнце с 50 ликами, поднявшееся оружие божества».

Каково бы ни было первоначальное значение числа 50, видно, оно не несет в себе ничего, кроме другого слабого намека мифологического указания, встречающегося в кельтском повествовании. Однажды в излюбленной форме, трижды по 50, он связался со 150 псалмами, делящимися аналогично.

В «Сказании о Бороме» Адамнан посылает клирика призвать к нему Финнахта, отказывающегося прийти, пока не закончит игру в шахматы, которой занят. Церковник возвращается к Адамнану с ответом. Святой отвечает: «Иди и скажи ему, что тем временем я спою 50 псалмов, среди которых есть один, отнимающий все у его детей и внуков и предающий забвению его имя в королевстве».

К тому времени, когда клирик вернулся с ответом, Финнахт начал новую партию. Адамнан спел другие 50 псалмов, один из которых укоротил его жизнь. В той же манере повторяются третьи 50, и один помешает Финнахту получить милость Господа.

Со временем число стало связываться с рыцарями Круглого стола. В «Романе о Мерлине» говорится о 50 рыцарях, в тексте Хута — 150, «Романе о Бруте» — 250. Томас Мэлори, наконец, выбирает число 150, возможно, под влиянием упоминания о 150 псалмах и воплощает число как символ в загадке о 150 быках, появляющихся во сне Говейна.

Примечания.

1.

«Новая жизнь» (ит. La Vita Nuova) — сборник произведений, написанных Данте Алигьери в 1283–1293 гг. (Примеч. пер.).

2.

Три апостола — Петр, Иаков и Иоанн — взошли вместе с Христом на гору Фавор, где произошло Преображение Господне. (Примеч. пер.).

3.

Во время эпидемии чумы в XIV в. прибывавшие корабли должны были лежать в дрейфе неподалеку от берега в течение 40 дней, прежде чем причалить. (Примеч. пер.).

4.

Гудеа — вавилонский правитель из династии Ура (ок. 2700 г. до н. э.). (Примеч. пер.).

5.

Ариосто Лудовико (Ludovico Ariosto; 8 сентября 1474, Реджонель-Эмилия — 6 июля 1533, Феррара) — итальянский поэт и драматург эпохи Возрождения. (Примеч. пер.).

6.

Пер. М. Гаспарова. (Примеч. пер.).

7.

Чист., IX, 7–9.

8.

Эриугена Иоанн Скот (Johannes Scot(t)us Eriugena; ок. 810–877), сокращенно Эриугена, или Эригена, — ирландский философ, богослов, поэт и переводчик — жил и работал при дворе франкского короля Карла Лысого. (Примеч. пер.).

9.

Под его именем написаны сочинения, ставшие публично известными в V в. В XVI в. его сочинения подверглись наибольшей критике, после чего стало распространяться мнение, что они, возможно, испытали сильное влияние неоплатонизма и имеют псевдоэпиграфическое происхождение. Сочинения оказали огромное влияние на дальнейшую христианскую философию. Единого мнения об авторстве этих сочинений и точной дате их создания нет. В науке эти тексты известны как Ареопагитики. (Примеч. пер.).

10.

Акт 1, сцена 3.

11.

Пер. М. Лозинского. (Примеч. пер.).

12.

Понимание достигается грамматическим исследованием языка, изучением исторических реалий и вскрытием намеков, смысл которых со временем сделался непонятным; конкретно-психологическими изысканиями и рассмотрением закономерностей формы произведения. (Примеч. пер.).

13.

А., IX, 61–63.

14.

Монархия, IV.

15.

Ч., XVIII.

16.

А., X, 58–60.

17.

А., XVI, 106–114.

18.

Р., XV, 55–57.

19.

P., I, 103–105.

20.

Р., XXXIII, 115–117.

21.

Р., XXXIII, 118–120.

22.

Р., XXIX, 22–24.

23.

Р., XXXIII, 130–131.

24.

Р., XIII, 26–27.

25.

А., I, 91.

26.

A., I, 136.

27.

Р., II, 118–138.

28.

А., III, 64.

29.

Р., VII, 30.

30.

Ч., X, 36.

31.

Р., I, 74.

32.

Р., XXXIII, 145.

33.

Ч., XXXIII, 145.

34.

А., I, 21.

35.

Ч., VII, 34–36.

36.

Р., XXXIII, 118–120.

37.

Ч., XXIX, 82–84.

38.

Ч., XXIX, 91–93.

39.

Ч., XXIX, 145–148.

40.

A., V, 28.

41.

Ч., IV, 29–30.

42.

A., II, 103–105.

43.

А., II, 72.

44.

Ч., IX, 55–63.

45.

P., XIII, 26–27.

46.

Р., XXXIII, 137–142.

47.

Ч., III, 34–36.

48.

Ч., XVI, 106–108.

49.

Ч., VIII, 88–93.

50.

Р., XX, 38.

51.

Р., XIV, 43–45.

52.

Ч., XXVII, 103–105.

53.

4.,XXXI, 109–111.

54.

Р., XI, 37–38.

55.

Р., XIX, 101–102.

56.

Р., XVII, 73.

57.

4., XXXII, 48.

58.

P., XXXII, 127–129.

59.

4., XXXIII, 143–144.

60.

P., XIII, 133–135.

61.

Р., XXV, 43–45.

62.

Р., XII, 141.

63.

A., III, 59–60.

64.

Р., XII, 97-102.

65.

Р., VII, 33.

66.

Ч., XXXIII, 56–57.

67.

Р., XIV, 76.

68.

Р., XVIII, 71.

69.

Р., XXVIII, 98-105.

70.

Р., XI, 35–39.

71.

Р., XXVII, 80–81.

72.

Р., XXVII, 43–46.

73.

Р., XXVII, 64–66.