Человек среди учений.

Читателю от автора.

Приветствуя многоуважаемого читателя на пороге этой книги, считаю необходимым сразу предупредить о том, что его ожидает, и о том, чего он здесь не найдёт.

Читатель встретится здесь с несколькими темами для размышления, которые автору кажутся чрезвычайно важными. Настолько важными, чтобы попробовать побудить читателя к собственным размышлениям на эти темы:

– Для чего нужна философия? Стоит ли за этим словом что-нибудь такое, что необходимо обычному человеку в его реальной жизни?

– Как возникают учения? Как они связаны с личными взглядами их основателей? Что они могут дать своим последователям?

– Почему философия кажется нам порою ужасно скучной и не имеющей отношения к нашим собственным проблемам? Необходимо ли для того, чтобы разбираться в ней, прочитать сотни толстенных томов?

– Может ли человек спокойно осмотреться среди учений, не погружаясь с головой ни в одно из них? Есть ли что-нибудь общее у всех учений? Какие особенности того или иного учения требуют нашего внимания, когда мы начинаем к нему прислушиваться?

– Как философия затрагивает разные уровни нашего существования? Чем она может помочь нам в осмыслении нашей индивидуальной жизни?… коллективной?… национальной?… жизни человечества в целом?…

– Могут ли учения только соперничать друг с другом – или они способны и к сотрудничеству? Чего мы можем от них ожидать или даже требовать? Каковы права человека в философии?

– Как выглядит та общая территория, на которой у отдельного человека и у всех учений имеются общие интересы? Чего можно ожидать от философии в будущем?

Ещё читателя здесь ожидают двадцать сказок. Они написаны специально для этой книги и тесно связаны с теми темами, которым она посвящена. Не обо всём удаётся сказать рационально: образный язык помогает изложению и восприятию. Вот почему здесь сказки. Надеюсь, что они не обескуражат серьёзного читателя и облегчат чтение тем, кому надоедает сплошная серьёзность. Я рад приветствовать и тех читателей, которые вообще не нуждаются в рассуждениях и выберут изо всей книги одни лишь сказки.

Практические замечания к каждой главе тоже можно пропускать при беглом знакомстве с книгой. Но если стремиться именно к беглости, быстрее будет просмотреть только их.

Читатель почти не найдёт здесь цитат. Не потому, что не на кого сослаться. Не потому, что не хотелось бы украсить свой текст афоризмами великолепных мыслителей. Просто в этой книге, читатель, мне хотелось побыть с тобой наедине: ведь она в каком-то смысле до-философская, так что пусть наши отношения с учениями и учителями возобновятся после того, как она будет закрыта.

По этой же причине нет библиографии, указателей и прочего научного шика. Нет подстрочных или затекстовых примечаний. Зато много реплик, добавленных по ходу работы с написанной книгой.

Мне хотелось говорить как можно искреннее и как можно яснее. Это две непростые цели, тем более не всегда они достижимы одновременно. Много зависит и от читателя, от его желания понять меня и себя самого. То, что в книге найдётся полезного, неминуемо будет перемешано с чем-то лишним. Уточнения или повторы, которые одному читателю помогут воспринять мысль автора, для другого могут оказаться ненужной помехой. Краткость, к которой во многом стремился автор, может, в свою очередь, обернуться недосказанностью. И в этом отношении мне хотелось бы честно предупредить читателя, что ему придётся потрудиться, переходя от размышлений автора к собственным размышлениям.

Я благодарен всем, чьи мысли, высказанные в книгах или в беседах, стали невидимой основой этой книги. Благодарен своей семье, творческий дух которой служит для меня важнейшей поддержкой.

Наконец, автор будет признателен тому единственному (всегда единственному) читателю, который возьмёт на себя труд отозваться об этой книге по адресу: krotovv@gmail.com.

Глава 1. Для чего нужна философия?

Тебя спрашиваю, весёлого оптимиста, с аппетитом живущего свою жизнь и призывающего к этому окружающих. Нужна ли тебе философия? И для чего нужна? Стоит ли вообще заглядывать в этот странный закоулок познания? А если да, то зачем?

Тебя спрашиваю, осторожного скептика, недоверчиво проходящего среди пыльных декораций мира. Существует ли для тебя философия – и как она выглядит, что даёт тебе?

Тебя спрашиваю, поэтичного романтика, чутко прислушивающегося к дуновениям судьбы. До философии ли тебе? Поведает ли она тебе о чём-то значительном?

Тебя спрашиваю, спокойного прагматика, рационально организующего свою жизнь в любых условиях. Строишь ли ты свою философию сам, берёшь ли готовые конструкции или не нуждаешься ни в том, ни в другом?

Тебя спрашиваю, человека простого или сложного, обычного или своеобразного, деятельного или задумчивого. Зачем тебе философия?

Спрашиваю сам себя: зачем мне философия?

Зачем она тебе, мне, человеку, людям, человечеству?…

Странное слово.

Слово "философия" отполировано до блеска бесчисленными искателями истины. Так бронзовая ручка входной двери сверкает от текучего множества прикосновений. Но что-то в этом слове так и остаётся загадочным, не исчерпывается прямым его смыслом.

Философия. Любовь к мудрости. Соединение греческих слов "филео", люблю, и "софиа", мудрость. По-русски когда-то пробовали говорить "любомудрие". Но конструкция эта, будь то философия или любомудрие, не совсем соответствует обычным принципам конструирования слов.

Скажем, библиофил любит книги. Русофил любит русских, а англофил – англичан. Почему тогда "философ", а не "софиофил"?

С другой стороны: историософия – мудрость через познание истории, антропософия – мудрость через познание человека, теософия – мудрость через богопознание. Тогда философия – мудрость через познание любви? Нет, это вроде бы о другом.

Да и что за особая такая любовь: к мудрости? В противоположность любви к глупости, что ли?

Или в том и загадочность этого слова, что оно не сводится к буквальному значению? Что оно всего лишь обозначает нечто важное и не разгадать его этимологической расшифровкой. Это просто дверь куда-то – и, приоткрыв её, необходимо оглядеться.

Нет, я не хочу заниматься филологическим препарированием загадки. Хочу прежде всего понять, нужна ли вообще мне философия. Если нет – какая разница, каким словом она обозначена!…

Сказка о словушке.

Случилось это в Лесу Словес. В том самом Лесу Словес, возле которого жил Эфэф, знаменитый любитель слов.

Пришёл к нему как-то в гости Эхэх, который ничем особым знаменит не был, кроме любви к пиву. За пивом он как-то и поспорил с приятелем, что обхитрит самого Эфэфа.

Наговорил Эхэх Эфэфу с три короба. Мол, он, Эхэх, тоже слова любит. Мол, он тоже так хотел бы их у себя разводить, так хотел бы. Только вот нет у него, бедного Эхэха, ни одной словушки, чтобы словечек в Лесу Словес наловить, а потом у себя дома обожать их и пестовать.

Эфэф по доброте своей дал Эхэху словушку, да ещё самую лучшую подобрал. Побежал Эхэх в Лес Словес, словушку поставил, словечко в неё поймал, да в ней и оставил, будто вынуть ещё не успел. А устройство словушки переустроил.

На следующий день бродил Эфэф по Лесу Словес. Увидел свою словушку, а в ней словечко мечется. Видно, давно уже оно там. Подбежал Эфэф к словушке, хотел словечко выпустить, а словушка раздулась, хлоп! – и сам Эфэф вместе со словечком в ней оказался.

Опечалился Эфэф, что его словушку так переустроили, ведь это полное безобразие – людей в словушки ловить. Сидит в словушке, поглаживает словечко по буковкам и думает, что же делать. И придумал.

Переустроил он ещё немного то переустройство, которое Эхэх произвёл, и стала словушка раздуваться, чтобы не только слово, но и все его смыслы в ней поместились. Раздувалась, расширялась – и вот сначала словечко, а потом и сам Эфэф, смогли между её прутьев проскользнуть. Отбежали они в сторону, за деревьями спрятались, и правильно сделали: лопнула словушка, разлетелась на мелкие кусочки, словно горсть конфетти кто-то бросил.

Пошёл Эфэф к себе домой, а словечко за ним бежит, не отстаёт. Успело к нему привыкнуть.

Определения.

Может быть, просто порыскать по толковым словарям? Но не хочется с них начинать. Хочется услышать живые голоса тех, кто присматривался к философии по-своему. Что удалось разглядеть тому или другому?…

Вот некоторые изречения-определения, выписанные из разных книг. Сведённые вместе, они образуют пёструю многоголосицу, но в каждом из них – попытка ответить.

Итак, философия – это:

− "Высвобождение духа". (Юлий Шрейдер).

− "Деятельность, доставляющая счастливую жизнь рассуждениями и диалогами". (Эпикур).

− "Ископаемая мудрость". (Алексей Бельмасов).

− "История заблуждений на пути к истине. (Юрий Рыбников).

− "Критическая наука о незнании". (Гризебах).

− "Маловразумительные ответы на неразрешимые вопросы". (Генри Адамс).

− "Мысль, отпущенная до пределов внимательного понимания". (Владимир Бибихин).

− "Наука принципов и первопричин". (Аристотель).

− "Наука о всех возможных вещах – как и почему они возможны". (Христиан Вольф).

− "Наука об отношении всякого знания к существенным целям человеческого разума". (Кант).

− "Наука, позволяющая одним философски относиться к вещам, а другим – к их отсутствию". (Геннадий Малкин).

− "Пляж, на котором отпадают все условности и приличия, соблюдаемые наукой, и человек может нагишом бросаться в стихию мысли или греться на её солнце". (Иосиф Левин).

− "Отыскивание сомнительных причин в обоснование того, во что веришь инстинктивно". (Хаксли).

− "Познание посредством понятий". (Гегель).

− "Познание смысла и приобщение к смыслу". (Бердяев).

− "Познание того, что есть". (Фейербах).

− "Посредник между религией и наукой". (Сергей Лазарев).

− "Поэзия мысли". (Аветик Исаакян).

− "Приправа, без которой все блюда кажутся безвкусными, но которая сама по себе не годится для пищи". (Ренан).

− "Публичное сознание, то есть сознание, которого нельзя не высказать, сознание вслух". (Мераб Мамардашвили).

− "Руководство к жизни". (Пулла Раджу).

− "Способность отдать самому себе отчёт в очевидности". (Мамардашвили).

− "Способность созерцания истины, какова она есть". (Платон).

− "Усилие, связанное с постоянной проверкой всех очевидностей". (Лешек Колаковский).

− "Школа любви к истине". (Бердяев).

Каждое из этих определений по-своему примечательно. И каждое – лишь разжигает желание понять: есть ли в философии, о которой можно сказать столь по-разному, что-то такое, что нужно мне самому?

Взгляд из словаря.

Надо всё-таки заглянуть и в толковые словари. Без особых иллюзий, без надежд на открытие, с одним лишь уважением к общему. Здесь нет живого личного взгляда. Ведь толковый словарь – это всего лишь великий усреднитель, подытоживающий общее словоупотребление.

Ещё один заход. Философия – это:

− "Наука о достижении человеком мудрости, о познании истины и добра". (Даль).

− "Учение об общих принципах бытия и познания, об отношении человека к миру". (Философский энциклопедический словарь).

− "Форма общественного сознания, мировоззрение, система идей, взглядов на мир и на место в нём человека". (Советский энциклопедический словарь).

− "Форма духовной деятельности, направленная на постановку, анализ и решение мировоззренческих вопросов, связанных с выработкой целостного взгляда на мир и на место в нём человека". (Философский словарь).

− "Наука о наиболее общих законах развития природы, человеческого общества и мышления". (Словарь иностранных слов).

Наука, учение, форма… Что ж, наверное, таково и есть усреднённое восприятие. Личностные высказывания разноречивы, они не претендуют на объективность, но каждое из них побуждает к мысли. Толкующий авторитет таким свойством обычно не обладает.

…Но вот и в словаре мелькнуло нечто откровенное:

− "Вопрос о том, что такое философия и в чём заключена её ценность, является спорным". (Краткая философская энциклопедия).

С точки зрения учений.

А в чём вообще проблема? Ведь почти любое философское учение готово с аппетитом растолковать, что такое философия и зачем она человеку.

Так-то оно так, да не просто так…

Тут приходится быть осторожным. На самом деле всякое учение будет отвечать совсем на другой вопрос. Вопрос этот, если быть точным, выглядит примерно так: "Зачем нужна философия, если исходить из позиций самого этого учения?".

Можно и острее: "Зачем эта философия нужна себе самой?".

Этот ли вопрос важен для тебя, для меня, для человека самого по себе?…

Каждое учение стремится к самодостаточности. Оно прежде всего вводит свои понятия. Оно с самого начала устанавливает свой метод описания жизни. Уже с помощью этих понятий и в принятом ключе оно будет отвечать на любые вопросы. Логическая (а тем более риторическая) последовательность изложения может быть разной, но суть именно такова: проекция на себя.

Поэтому любое учение интерпретирует предшественников, неприметно изменяя их взгляды самим пересказом на своём языке. Так оно поступает и с современниками, самой своей терминологией подчёркивая догадливость одних и заблуждения других. Так же оно обращается и с понятием о философии, набивая его, словно пустой чемодан, теми вещами, которые учение считает нужным взять в дорогу.

"А как же может быть иначе?" – удивятся одни. "А что тут плохого?" – спросят другие. "Это и есть подлинный философский подход!" – будут настаивать третьи.

Но мне, живому человеку, который пока не отдал своего предпочтения определённому учению, хотелось бы одного: понять для себя, зачем нужна философия. Понять это ДО того, как я начну присматриваться к учениям и выбирать из них наиболее для себя подходящее. До того, как то или иное учение убедительнейшим образом объяснит, почему оно мне необходимо. Хотелось бы понять это, ещё не будучи вовлечённым в ту или иную модель мировосприятия. Понять, сохранив свободу выбора среди учений.

Возможно ли это?…

Сказка о королевском троне.

Человеку по имени Инцарь очень хотелось стать королём. И надо же так случиться, что однажды на городской площади к нему подошёл человек в странном одеянии, поклонился и сказал:

– У меня есть книга специально для вас. Стоит она недорого, но может привести вас к королевскому трону.

Обрадовался Инцарь, купил книгу и в ту же ночь прочитал её от начала до конца три раза подряд.

А наутро он вышел из дома и отправился в путь к королевскому трону.

Долго ли, коротко ли, пришёл он туда, куда книга вела, и увидел замок. Вошёл – и увидел двух служителей, которые поклонились ему и сказали:

– Поднимитесь по лестнице, Ваше Величество.

Поднялся Инцарь по лестнице, вошёл в комнату, где на стене было написано: "Оставьте здесь всё". Вытряхнул Инцарь всё, что у него было в карманах, положил свою дорожную сумку и пошёл в следующую комнату.

Там на стене было написано: "Смените свои одежды". Переоделся Инцарь в странное одеяние и пошёл дальше.

В следующей комнате был накрыт стол со странными блюдами и напитками. Была и надпись на стене: "Подкрепите свои силы". Отведал Инцарь еды и питья. Сначала удивлялся непривычному вкусу, а потом ему странно стало, как это он раньше что-то другое ел и пил. Радость и величие ощутил он в себе от этой пищи.

Перешагнул он порог в соседнюю комнату, а там на мраморном столике, на бархатной подушке корона сверкает. Инцарь надел её, а к нему служитель подходит, кланяется и говорит:

– Ваше Величество, я должен вас особому языку научить.

Стал Инцарь особый язык учить – и скоро так хорошо выучил, что прежний свой язык начал забывать. И казалось ему, что он здесь уже всю жизнь живёт и никуда ему больше не нужно.

Наконец открыл служитель перед ним двери в зал, а там посредине королевский трон стоит. Сел на него Инцарь, радуется. Посидел немного, подходит к нему новый служитель и говорит уже на том особом языке, который Инцарь выучил:

– Ваше Величество, прошу Вас пройти к другим королям. Только корону соизвольте здесь оставить. Таков обычай.

Снял Инцарь корону и пошёл по длинному коридору. Направо и налево двери в комнаты. Всюду люди в таких же странных одеяниях, как на нём, все радостные и величественные, все на особом языке говорят и все друг к другу "Ваше Величество" обращаются.

Показали Инцарю его комнату и остался он там жить, про прежнюю жизнь почти не вспоминая. Да и некогда было вспоминать: слишком много дел было. То поручали нового короля встретить, то путеводной книой в городе торговать, то пол подмести, то картошку почистить. Сказали, что если он постарается, то через несколько лет может стать Старшим королём, а потом и Руководителем королей первой ступени.

На королевском троне он сидел каждые полгода – по десять, а то и по пятнадцать минут. И корону ему на это время давали.

Тайное открытие.

Когда-то я сделал для себя открытие. Но долго хранил его в секрете ото всех. Я не горжусь им. Напротив – мне очень неловко говорить об этом. Эрудит уличит меня, наверное, в элементарном невежестве. А раздумчивый человек, возможно, усмехнётся про себя: "Тоже мне, открытие. Это любому умному человеку понятно". Но и совсем утаить то, что я обнаружил, не могу. Ведь для меня это действительно стало открытием. Значит, для кого-нибудь тоже может оказаться важным.

Лучше было бы, конечно, вырыть где-нибудь ямку, как легендарный царский брадобрей, и прошептать в неё: "У царя ослиные уши". Только ведь какая-нибудь дудочка рано или поздно всё равно должна спеть об этом…

Так вот: как это ни странно, главная задача философии просто-напросто не определена. Для чего нужна философия человеку? Чем она должна заниматься? Каков её главный предмет, если исходить из наших живых интересов? Нет ответа на этот вопрос, как бы его не формулировать!

Да и можно ли ответить на вопрос о главной задаче безотносительно к тому, КАК философия будет заниматься ею? Ответить не на языке одного из учений, не на основе концептуального подхода, принятого самим отвечающим, а просто, по-человечески. На языке личности. Ведь мне, человеку, нужен именно такой ответ.

Обычай отвечать на вопрос "Чем должна заниматься философия?" на языке того учения, которое берётся отвечать, приводит к отсутствию даже самой малой общей области философского мышления. К отсутствию предварительной постановки задачи. Мол, давайте начнём философствовать, говорит любое учение, а там по ходу дела разберёмся.

В результате философия сразу же, ещё до начала своей работы, распадается на множество подходов-учений, которые чаще всего с порога отрицают друг друга. Иногда кажется даже, будто собственное самоутверждение и обличение соперников как раз и становится для них главной задачей.

Каждое из учений говорит о своём и по-своему. У философии в целом нет ни общего ядра, ни общего языка. Сходство некоторых учений иногда создаёт видимость общности – но эта близость служит главным образом для отмежевания от остальных. И уж вовсе не мешает схожим учениям с ещё большим усердием сражаться в своём кругу по поводу более тонких разногласий.

Ну и что же? Да здравствует разнообразие подходов, конкуренция идей, рынок мировоззрений!…

В этом не было бы ничего плохого, если в противоборстве учений не страдали бы интересы человека. Человека, который хочет что-нибудь понять для себя. Человека, которого каждое учение старается перетянуть на свою сторону ещё до того, как он успел разобраться, что ему вообще от учений нужно.

Попытка ответа.

Трудно, трудно поверить в то, что до сих пор не найден ответ на вопрос о том, для чего человеку нужна философия, – такой ответ, который не зависел бы от философского учения. Наверное, найден. Может быть, даже не один. Но то ли он не дошёл до меня, до человека, который в нём нуждается, то ли я по невнимательности своей его не высмотрел. Вот и остаётся предпринять собственную попытку ответить.

Но сначала стоит прикинуть ещё раз, каким должен быть этот ответ.

Чтобы ответ был непредвзятым, нужно найти его до начала изложения какого-либо конкретного учения.

Чтобы ответ был полезен человеку, он должен быть достаточно простым и естественным. Он должен быть приемлемым для любого дальнейшего развития мировосприятия.

А заодно, если ответ будет удачным, он сам наметит контуры действительно общей области философии. Той начальной области, где учения могут встретиться, ещё не соперничая, ещё не противоборствуя друг с другом.

Ну вот, приготовления закончены, осталось набрать в грудь воздуха и произнести наконец ответ. А уж после этого – осмотреть его со всех сторон и применить в дело.

Итак:

ФИЛОСОФИЯ НУЖНА ЧЕЛОВЕКУ, ЧТОБЫ ОРИЕНТИРОВАТЬСЯ В ГЛАВНОМ.

Если не сказать "в главном", то представление о философии вберёт в себя вообще всё, относящееся к человеческому познанию, да и к практике человеческого поведения. Но суть не в этом добавлении.

Суть в одном-единственном ключевом понятии: ориентирование.

Это означает, что основная задача философии состоит в том, чтобы помочь человеку ориентироваться – в жизни, в мире, в себе самом.

Потребность в ориентировании.

Ориентирование – не просто ключ к пониманию задач философии. Оно становится таким ключом, потому что входит в основу самой жизни.

Нужно ли это доказывать? Нужно!

И доказывать это себе будешь ты сам, читатель.

Присмотрись к собственной жизни, к собственным проблемам, прошлым и теперешним. Ты увидишь, что все они уходят корнями в ориентирование.

Всякое живое существо нуждается в ориентировании. Настолько нуждается, что первоначальные возможности к ориентированию "запаяны" в каждом живом существе на уровне самых глубинных инстинктов.

То же и у человека: стремление к ориентированию – первейшая потребность после элементарных физиологических импульсов. Вместе с тем способность к ориентированию необходима и на высочайших духовных взлётах. А также – во всём промежуточном диапазоне.

Когда биологи говорят о поисковой активности, придавая ей определяющее значение в поведении живых существ, – это и есть, если быть точным, именно ориентационная активность. Те особи, у которых она выше, имеют повышенный шанс на выживание и на успех.

Понятие ориентирования необходимо и при изучении человеческой психики. Если его не использовать явно, оно неизбежно возникнет под другими именами. Или в комбинации с другими представлениями о внутреннем мире и о поведении человека.

Вот эта самая потребность в ориентировании, простая и насущная, первоначально проявляющаяся на уровне инстинкта, по мере её развития на более высоких уровнях и приводит человека к тому, что называют философией.

Само по себе понятие ориентирования не нуждается в мировоззренческих предпосылках. Оно философски нейтрально. Поэтому мы можем пользоваться им, не обращаясь к какому-либо учению.

Вместе с тем это понятие включает в себя все те вопросы и проблемы, которые приводят к философскому мышлению.

Кто я? Зачем я здесь? Что такое жизнь? В чем её смысл, есть ли он? Что такое человек? Что представляет собой внешний мир? Что представляет собой мой внутренний мир?…

Все эти вопросы выражают одно и то же – стремление к ориентированию в главном.

Чаще всего философию понимают как поиски истины. Правильно: именно ориентирование нуждается в истине прежде всего, нуждается по самой своей сути. Ориентирование – это стремление понять истинную реальность, чтобы выбрать свой путь среди бесчисленного множества возможностей.

Сказка об одиннадцатом зрении.

В одной очень далёкой стране, а может быть даже на далёкой планете, жили необычные люди-далечане. У них было не одно зрение, а десять разных зрений.

Как и у нас, у них было всего по паре глаз. Но они умели по-разному их настраивать. В одном настроении глаз они видели насквозь любые предметы, в другом – видели электричество, в третьем – запахи, ну и так далее.

Не все далечане одинаково владели всеми видами зрения. Одни были зрячими в том и сём, другие – в пятом и десятом. Но всё-таки много было и способных к любому зрению. Их называли всезрячими. Они были самыми уважаемыми гражданами. Каждый из них считал своим долгом выпустить большую звуковую книгу (других книг у далечан не было, не хотели они тратить зрение на чтение) про то, что он повидал в разных зрительных настроениях.

Однажды у далечан пришло время выбирать Царя-мудреца. Этот царь вовсе не управлял далечанами. Всякими житейскими подробностями занимались у них люди, которых называли завхозами. А Царь-мудрец нужен был далечанам для того, чтобы было с кем посоветоваться о жизни.

Выбирали Царя-мудреца так. Каждый далечанин мог послать в счётный центр имя того, кто своей звуковой книгой больше всего помог ему в жизни. Чьё имя встречалось чаще всех, тот и становился Царём-мудрецом.

Так всё происходило и на этот раз. Но до чего же были удивлены всезрячие далечане, когда узнали, что Царём-мудрецом стал не один из всезрячих, как это всегда случалось, и даже не семизрячий или пятизрячий, а вообще слепой человек!

Тут же к новому Царю-мудрецу набежали звуковые журналисты (других у далечан не было) и стали спрашивать его, как же так получилось, что его книги оказались для людей полезнее мудрости всезрячих.

– Всё дело в одиннадцатом зрении, – сказал Царь-мудрец.

– Как? Что такое? – заудивлялись журналисты. – Какое такое одиннадцатое зрение? Ни у кого нет одиннадцатого зрения!…

– Правильно, – кивнул слепой Царь-мудрец. – Это зрение надо было бы первым назвать, а не одиннадцатым. Ведь это зрение, которым мы внутрь себя смотрим. Уж оно-то есть у каждого.

– Если у каждого, то и у всезрячих оно есть, кроме остальных десяти! – воскликнул один журналист. – Почему же вы Царём-мудрецом оказались?

– Просто, наверное, меня никакое другое зрение не отвлекало, – улыбнулся Царь-мудрец журналисту, которого он не мог увидеть.

И надо сказать, далечане никогда не жалели, что их Царь-мудрец был всего-навсего однозрячим.

Уровни ориентации.

Философия внутренне связана с ориентированием настолько, что вполне можно говорить, например, о "философии муравейника" или о "мировосприятии амёбы". Это будет забавно, но понятно: разглядеть своего рода философию уже на нижних уровнях ориентации.

То же относится и к человеческой жизни. Уровней, на которых человеку необходимо ориентироваться, – множество. И можно было бы усматривать философию с самого начала этой лестницы, практически бесконечной.

Только нужно ли это? Для чего? Может быть, оставить эти начальные ступени для муравья и амёбы: пусть разбираются в своём главном?…

Вряд ли возможно провести некую границу и сказать: вот здесь начинаются философские проблемы. А всё, что до этого, – ориентирование инстинктивное и стихийное. Но какой-то существенный уровень нащупать надо.

Ориентироваться в главном – вот про что мы не должны забывать, если хотим понять реальные задачи философии, а не просто поиграть с этим понятием. Но определяет, что же для него является сейчас главным, сам человек. Это неотъемлемая часть каждой задачи ориентирования, которую он решает.

Сосредоточив внимание на главных для себя ориентирах, человек тем самым может переходить на более значительный, более высокий для себя уровень восприятия жизни. С внимания к главному, с выделения главного и начинается та личная работа по ориентированию, которую можно назвать философской.

Но и дальше мы имеем дело с разными уровнями ориентации, с разными её планами, с разными аспектами. Ведь нам нужно ориентироваться внутренне и внешне, ориентироваться практически и умозрительно. Ориентироваться по отношению к себе или по отношению к другим. Понимать те или иные пласты жизни и сочетание их друг с другом.

Многие люди ориентируются в жизни, вроде бы не обращаясь к философии. Но и у них есть свои ориентиры и свои способы пользоваться ими. Другими словами, у любого человека есть своя индивидуальная философия ориентирования. Пусть не сформулированная, пусть даже противоречивая, но есть.

Есть, несомненно своя философия и у тебя, читатель. Не знаю, насколько она сформулирована. Но она есть. Пусть она не похожа на мою. Тем важнее подумать о том, что же такое философия вообще.

Философия как способ мышления может помочь человеку прояснить, улучшить, изменить, развить личную философию ориентирования. Но она не является для него чем-то совершенно новым, чего у человека не было. Философия – это всего лишь инструментальная мастерская навыков к ориентированию. В этой мастерской много этажей и отделений. Но всё, с чем мы можем работать, мы приносим сюда с собой.

Практические замечания.

Добавить замечания, которые подчёркивали бы практическую сторону размышлений, мне хотелось давно. Окончательно меня побудил к этому один из моих сыновей.

– Прочесть-то я прочёл, – сказал он мне, когда первая глава была написана, – ну и что? Непонятно, что практически делать-то надо. Только сказки и запоминаются.

Можно было бы, конечно, воспринять это как комплимент сказкам. А философия – что ж, всё-таки это не только сказки. Её надо обдумывать, сопоставлять со своим опытом, осваивать, а не запоминать. Но что-то мне мешало успокоиться на этом.

Философия не может быть самоцелью. Важно, чтобы она работала. Философия должна быть в итоге практической, она должна помогать нам. Иначе она останется всего лишь интеллектуальным развлечением.

Попробую поэтому просмотреть каждую главку с практических позиций. Пусть эта практичность не доходит до конкретности рецепта. Пусть для одного она послужит точкой опоры, а для другого – точкой отпора. Может быть, для зрелого читателя эти замечания будут совершенно лишними. Но всё-таки попробую.

O (Странное слово) Каждому из нас важно представить, что для него самого стоит за словом "философия". Пусть хотя бы в самом первом приближении. Тогда, по крайней мере, будет с чем сопоставлять остальные мнения. И, может быть, с их помощью постепенно развивать своё.

O (Определения) Среди определений философии полезно отметить те, которые нам ближе. Отметить не галочкой и не формальным согласием, а живым внутренним откликом. Пригодится для дальнейшего обдумывания.

O (Взгляд из словаря) Стоит приучить себя к некоторой осторожности по отношению к учениям, стремящимся сразу окунуть нас в свой мир. Наш индивидуальный мир тоже чего-то стоит.

O (С точки зрения учений) Если мы привыкли уважать философию и солидные учения заранее, только в силу того значения, которое они сами себе придают, – лучше от этой привычки избавиться. Станем требовательными. Пусть учения завоёвывают наше уважение, помогая нам в решении наших проблем.

O (Тайное открытие) Я не настаиваю на чрезвычайной важности своего открытия. Но настаиваю на чрезвычайной практической важности подобных открытий для каждого из нас. Пожми плечами на мою догадку, но предложи свою, объясняющую реальное сегодняшнее бессилие философии.

O (Попытка ответа) Подходит ли предложенный здесь ответ о назначении философии тебе самому, читатель? Определи свою позицию. А если не подходит – найди собственный ответ. Что бы ты хотел получить от философии?

O (Потребность в ориентировании) Ещё одно дело, с которым каждый должен управляться сам: понять, что же для тебя главное. На что устремить внимание, когда начнёшь выбирать себе жизненный путь на завтра? А уж потом посмотрим, что нам скажет об этом то или другое учение.

O (Уровни ориентации) Интересно оглянуться на историю своего развития, считая, что в каждый период своей жизни ты обладал соответствующим способом ориентирования. Какой была твоя философия в семь лет, в четырнадцать или в двадцать? В чём её суть сейчас?

Глава 2. Самовыражение людей и учений. Философское творчество.

Философия слишком важничает перед обычным человеком. Бороды философов и многотомные собрания их сочинений подавляют его. Почему так получается? Не потому ли, что в своём величественном облике философия прячется от прямого человеческого вопроса: зачем ты мне нужна?

Академическая мантия научности обезличивает философию и отгораживает её от реальной жизни. Философия, притворяющаяся наукой, имитирует объективное познание, основами которого, с её точки зрения, должен долго и упорно овладевать непосвящённый.

Этой имитацией она скрывает от человека его законное право – ориентироваться самому.

Результаты чужой философской деятельности нужны человеку лишь как вспомогательные средства для собственного путешествия по жизни. Не философия учит человека жизни, а человек даёт жизнь философии – своими наблюдениями, своим опытом, своими путевыми заметками. Без этого никакая философия невозможна.

Путешествует всё-таки путешественник, а не архивариус картографического зала, какой бы эрудицией он ни обладал.

Претензии на систематизацию, объективность, логическую достоверность отодвигают на задний план творчество личности. То самое творчество, благодаря которому создано живое ядро философии и ради которого она нужна человеку.

В чём причины такого парадокса? Об этом можно поразмышлять или порассуждать. Но главное – знать о нём. Иначе размышлять и рассуждать о нём будут другие.

Философское творчество – не удел избранных. В том или ином объёме оно неизбежно присутствует в жизни каждого человека. Когда мы стараемся распознать истину среди множества суждений, которыми осыпают нас окружающие, – это наше философское творчество. Решимость иметь своё отношение к миру, настаивать на нём или изменять его – это наше философское творчество. Выбор из множества жизненных забот наиболее важных для себя – это наше философское творчество. Полностью без такого творчества может обойтись только зомби.

Пусть результаты этого творчества не записаны. И Сократ не записывал своих мыслей.

Пусть это творчество не выплёскивается словами в разговоре. Ведь это прежде всего внутреннее творчество.

Пусть оно и внутри души не находит слов или осознанных мыслей для своего выражения. Оно находит выражение более веское – в деле и в неделании, в поступках и в отказе от поступков. Во всём поведении человека, выразительнее всяких слов, прописана его философия.

Философия начинается с личности.

Очень важно, чтобы личность ощущала это. А то философия как начнётся с неё, так на ней и закончится.

Если человек, стараясь лучше ориентироваться, обнаруживает ориентиры, полезные и для других, то его философское творчество естественным образом выходит за рамки личности. Если он умеет научить других приёмам ориентации, он философ уже не только для себя. Так возникает общая философия.

Это потом уже эстафету подхватывают те, кто систематизирует ориентиры и приёмы ориентирования, а потом те, кто рассказывает нам о философах и систематизаторах.

Но начинается философия – с личности.

Что, похоже на заклинание? А это и есть заклинание: от глотания орехов в скорлупе.

Чтобы философские находки одного человека стали общими, личность нуждается в поддержке личностей. Кто-то подчеркнёт значительность находки для себя, кто-то даст ей обобщённую оценку, кто-то начнёт пропагандировать её среди других людей…

Кстати, это ведь тоже разновидность философского творчества. Именно такая резонансная деятельность обеспечивает социальную жизнеспособность персональных находок.

Если личные взгляды человека резонируют с обществом в целом, созданная этой личностью философия может превратиться в учение или даже в идеологию. Или просто (если это так просто) – раствориться в общей культуре.

Но всё-таки философия начинается с личности. С понимания жизни человеком.

От взглядов к учению.

Для людей естественно перенимать друг у друга удачные находки, осваивать сделанные кем-то открытия. И это относится, конечно, не только к материальному миру.

Как технические приёмы складываются в технологию, так приёмы мировоззренческого ориентирования нередко складываются в философское или религиозное учение.

Но присмотримся к тому, как это начинается.

Как это начинается не обязательно в историческом или социологическом смысле (тут возможны другие ракурсы), но в смысле перехода от личного к общезначимому.

Пока человек ориентируется сам в главном для себя – это всего лишь его взгляды, о которых никто может и не узнать.

Но вот иногда случается, что "способность отдать самому себе отчёт в очевидности" превращается в "сознание вслух" (вспомним определения философии). Человек рассказывает людям о своих находках в жизненном ориентировании. Личное философское творчество выплёскивается наружу, поступает в общее обращение.

Если открытые человеком ориентиры и навыки ориентирования приобретают значение для других людей, их перенимают, усваивают, используют. Великое множество единичных философских открытий делали и делают люди, авторство которых остаётся неизвестным. Эти открытия становятся привычными, как воздух. Они образуют то, что называют народной мудростью, они входят в дух нации, в семейную традицию, в образ жизни той или иной человеческой общности.

Иногда философское творчество становится для человека призванием. Его сознание становится как бы лабораторией, где кипят, плавятся и соединяются друг с другом в нечто единое таинственные вещества – ориентирующие представления, пришедшие к нему извне или изнутри. Он может остаться затворником этой своей алхимической лаборатории. Может со временем и выйти из неё: переключиться на проповедь своих открытий.

Но дело не в том, начинает ли он проповедовать свои взгляды. Гораздо важнее, получают ли эти взгляды резонанс, находят ли они последователей. Дело в том, обретают ли они авторитет и кто готов развивать и утверждать их далее.

Что лежит в основе такого призвания? Новые возможности ориентирования, которые открываются перед нами. Или (так тоже бывает) соблазнительная иллюзия новых возможностей.

Создание авторитета – это самостоятельная работа, которую осуществляют, видимо или невидимо, многие люди, усваивающие взгляды философа. Прежде всего через эту работу и происходит превращение его взглядов в учение.

Продолжается и содержательная работа. Её может вести сам философ или его ученики, единомышленники, последователи. Найденные идеи обретают разнообразное словесное выражение в поисках максимальной выразительности. Они обрастают логическими связями в стремлении к последовательности, к широте охвата, к системе.

Если для разнообразия прибегнуть к кулинарной аналогии, то скажем так: нужно пройти немалый путь от удачного кухонного экспромта до классического фирменного рецепта.

Дальнейшая судьба учения решается уже не личностным его резонансом с отдельными людьми, а резонансом социальным. Одно учение может послужить узкой группе единомышленников и угаснуть вместе с её распадом. Другое может охватить миллионы людей. Но и началом учения и результатом его действия всегда являются взгляды отдельного человека.

Сказка о каменных премудростях.

Давным-давно, когда не было ещё ни книг, ни газет, но были уже буквы и слова, жил мудрый Крат. О том, что он мудр, знали все вокруг. Кажется, даже мухи – и те знали об этом, стараясь жужжать потише, чтобы не мешать мудрым размышлениям.

Крат редко делал записи. Он считал, что не так уж часто к человеку приходит мысль, которую действительно стоит увековечить. Зато если уж она появилась, нужно отнестись к этому с должным уважением. И Крат записывал важные вещи не на восковой табличке, не на грифельной доске и даже не на пергаменте. Главное он высекал на камне.

Шли годы. Для Крата они не проходили напрасно: мудрость его всё возрастала. И каждый раз, когда он готовился запечатлеть новую мысль, выбранный им камень оказывался всё крупнее. Очертания высеченных букв становились всё более замысловаты, а сами буквы – всё мельче.

– О, почему? – благоговейно вопрошали Крата ученики, которых у него становилось всё больше. – Почему твои письмена, учитель, всё труднее прочесть?

– Чтобы тому, кто хочет постичь эту мудрость, пришлось побольше потрудиться, – отвечал Крат.

– А почему твои камни, о учитель, становятся всё крупнее?

– Чем важнее мудрость, тем тяжелее она должна доставаться, – говорил Крат, высекая последнюю точку и стряхивая каменные крошки. – Ну-ка, собирайтесь все сюда, будем переворачивать.

Дело в том, что каждый камень со своей очередной мудростью Крат считал необходимым перевернуть надписью вниз.

– Пусть тот, кто соберётся читать это, как следует попотеет, – посмеивался он. – Пусть чувствует, что всё это не просто так.

И все ученики Крата (хорошо, что их становилось всё больше) собирались, чтобы перевернуть камень вниз надписью на многие годы и десятилетия.

…Прошло сто лет после того, как не стало мудреца Крата. Почти все камни с его мудростями были уже перевёрнуты, надписи прочитаны и подробно изучены, и люди всё больше восхищались оставленными им мыслями.

Остался не перевёрнутым только самый последний, самый огромный камень. Крат трудился над ним несколько последних лет своей жизни, но даже его ученики, которых в то время было очень-очень много, не знали, что же мудрец так долго высекал на этой глыбе.

Целая толпа желающих узнать самую главную премудрость Крата, увенчавшую его жизнь, собралась, чтобы перевернуть древний замшелый камень.

Почитатели мудреца торжественно окружили оставленное им наследие, одновременно взялись за камень с разных сторон, осторожно раскачали его, хотели повернуть набок – и вдруг он рассыпался на множество мелких камней!… Их было столько, что скоро каждый, затаив дыхание, держал в руках свой собственный камушек. И читал надпись, которая была сделана словно специально для него:

"Думай сам!".

Языки учений.

Редко когда нам доводится стать непосредственными свидетелем возникновения нового учения. Учение зарождается долго и таинственно, появляется из бурления внешних мнений и внутренних озарений, как Афродита из морской пены. Обычно мы встречаемся с учением тогда (и это обстоятельство очень важно), когда оно уже сформировалось, когда оно уже прекрасно умеет говорить.

А говорит любое учение всегда на своём языке.

Мы можем не обращать особого внимания на лингвистическую принадлежность языка, на котором говорит с нами учение. Не слишком принципиально, русская ли это речь, французская или английская. Ведь разноязычные речевые ресурсы достаточно близки друг другу. Самобытность любого учения кроется глубже: в его мировоззренческой интонации, в смысловой структуре, создающей неповторимое силовое поле.

Язык всякого учения замешан на тех представлениях, которые учение считает наиболее важными для себя и для своих подразумеваемых последователей. Часто эти представления называют ценностями. Но дело не в том, что учение их особенно ценит. Дело в том, что именно с этих представлений начинается та система ориентирования, которую предлагает человеку учение.

Язык, на котором учение разговаривает с человеком, – это не столько средство выразительности, сколько стиль мышления, стиль ориентирования.

Каждое учение стремится к самодостаточности. Оно стремится окутать человека своей заботой, предложить ему свой круг понятий, приучить к своему стилю мировосприятия. Если оно и оглянется на другие учения, то заговорит о них уже с помощью этих понятий, уже в принятом стилистическом подходе. Последовательность изложения может принимать разные формы, но суть неизменна. Другие учения всегда становятся условной проекцией на то учение которое рассказывает о них.

Так поступают с предшественниками: самим пересказом их концепций на своём языке трактуют их по-своему. Так поступают и с современниками: любой анализ не столько высвечивает иные возможности ориентирования, сколько работает на утверждение своих собственных.

Эта самодостаточная стилистика изложения неминуемо ведёт к противостоянию учений или, в лучшем случае, к снисходительному взгляду друг на друга. Отсюда – привкус догматической идеологии у одних учений: вот как оно на самом деле, и никак иначе. Отсюда – и отрешённая тональность у других: вот что говорю я, а вы как хотите…

В результате оказывается, что у философии как определённой сферы человеческого знания практически нет общего для всех учений языка. Нет даже самой крошечной территории, которая была бы для всех единой. Философия представляет собой обширное островное государство, где на каждом острове свои нравы и традиции, а главное – свой язык.

И если кто занимается переводом с чужого языка, то исключительно в свою пользу.

Учения лицом друг к другу.

Когда-то человечество состояло из разбросанных по планете культурно-этнических оазисов, и местная самобытность учений была совершенно естественным явлением. Но те времена давно и безвозвратно миновали. Может быть, каждое из учений и хотело бы стать единственным, но ему неизбежно приходится утверждать себя в сопоставлении с другими учениями.

Тут мы встречаемся с основным инстинктом любого философского учения – с инстинктом опровержения. В этом инстинкте, самом по себе, нет ничего, что заслуживало бы осуждения или одобрения. Это совершенно естественная вещь, она связана с самим существованием учения, с его самоопределением своих границ, с отмежеванием от множества других мировоззрений.

Может быть, правильнее было бы говорить именно об инстинкте отмежевания?

Но человек среди учений видит вовсе не спокойные землемерные работы по установлению границ владений. Никакое учение не хочет быть "одним из". С какой стати! Ведь именно ему удалось обрести правильный взгляд на мир. Значит, все остальные учения должны прежде всего прислушаться к нему.

Увы, оказавшись лицом друг к другу, учения чаще всего хватаются за оружие. И не всегда за оружие полемическое. Распри учений перерастают в политические распри партий, идеологий, государств. А сколько окровавленных страниц истории повествует о военных распрях, вызванных или благословлённых соперничающими учениями!…

Учение может биться ЗА человека: за то, чтобы человек стал или оставался его сторонником. Но на что оно способно РАДИ человека? Способно ли оно сказать ему: "Друг! Тебе нужно другое учение"?

Ещё удивительнее, чем схватки учений-антиподов, отношения между учениями, близкими друг к другу. Самое меньшее, что мы можем наблюдать тут, – это страшноватое искрение, подобное тому, которое возникает между электрическими контактами, недостаточно отдалёнными, но и недостаточно плотно примыкающими один к другому. А если говорить о крайних формах соперничества близких учений, то вряд ли они особенно отличаются от крайних форм противоборства далёких.

Неутолённая тоска по единству.

Не будем забывать, что у того явления, которое мы называем здесь учением, двойственная природа. Носителями его являются живые люди с естественным ощущением единой человеческой природы. Поэтому любое учение таит тоску по единству, по тому, чтобы пробиться к общей для всех истине, которая соединяла бы нас, а не разъединяла.

Каждому учению внутренне свойственна тяга к единству в истине, к тому, что в христианстве принято называть экуменизмом. Можно расширить это понятие и говорить более широко о философском экуменизме, о вере в то, что мы должны научиться говорить на одном языке, на языке истины. Такой философский экуменизм мог бы стать естественным настроем для всякого учения или, по крайней мере, для людей, которые являются его носителями.

Но, к сожалению, каждое учение испытывает неумолимую тягу к самоутверждению.

Чтобы стать мастерской ориентирования, учение должно обрести определённую форму и стремиться её сохранить (при всех возможных изменениях), – иначе оно просто распадётся на произвольные разновидности или даже на отдельные личные взгляды и перестанет существовать как учение.

Эта закономерность побуждает учение отсчитывать любые шаги к философской общности от себя самого.

То есть: давайте объединяться вокруг той истины, которую мы понимаем лучше всех.

И снова всплывает проблема языка, на котором говорит данное учение. Даже если учение будет посвящено исключительно экуменизму, оно всё-таки будет говорить о нём на своём языке. И язык его будет преисполнен сознанием своей экуменической правоты. Самоцентричность языка приведёт его в лучшем случае к самоцентрическому экуменизму.

Так возникает этот печальный для человека парадокс. Всякое учение тяготеет к единству – и всякое учение готово лишь к единству вокруг себя. Каковы бы ни были "декларации о намерениях", инстинкт самосохранения ведёт к самоутверждению, а самоутверждение неумолимо ведёт к самоцентричности. И нет смысла упрекать в этом учение: такова органика его существования.

Возвращение к человеку.

Зарождаясь из личных идей, из внутреннего опыта отдельного человека, учение, становясь учением, начинает в той или иной степени пренебрегать интересами того человека, к которому оно обращено. Ведь на первый план выдвигаются интересы собственной самоорганизации. Иногда учение, утвердившись на социальном уровне, превращается в идеологию, которая вообще перестаёт придавать значение отдельному человеку.

Идеология – это подмена живого мировоззрения серийным протезом. Она заинтересована не столько в индивидуальном ориентировании человека, сколько в навязывании ему стандартизированных ориентиров. Человеку же нужны ориентиры, верные именно для него. Это различие интересов приводит к тому, что некоторые учения строят не систему ориентации, а систему ДЕЗориентации, основанную на определённой догматической установке, сдвигающей человека в заданное русло. Вот такой своеобразный вид может приобрести задача помощи человеку в его личной самореализации.

Учение, способное ориентировать множество людей, не может не привлечь внимание тех, кто хочет властвовать над толпой. И это уже совсем другая история.

Но оставим пока идеологию в стороне. Взглянем на учение, поддерживающее двустороннюю связь с человеком. На учение, в органику которого входит стремление привлечь к себе последователей.

Как ему это делать? Стремясь быть полезным для человека – или обольщая его?

Быстрее – обольщая. Или гипнотизируя, или устрашая, или манипулируя, или подчиняя.

Надёжнее – становясь полезным.

Мне, живому человеку, важно распознать, с чем обращается ко мне учение. На кого оно работает? На какие-то внешние силы? На себя, на своё упрочивание и процветание, для которого я послужу лишь питательным элементом? Или на меня, на человека с индивидуальным внутренним миром, ищущего своё самовыражение?…

Учение, происходящее от личной потребности в ориентировании, должно сберечь в себе уважение к этой потребности. На этом основано его естественное право быть учением, учить выбору направлений.

Я готов признать за учением его право на социальную оформленность, на его самоутверждение среди других учений. Готов признать, что ему нужны определённые усилия, чтобы служить сосудом для тех истин, которые собраны им воедино. Но всё же это для меня не самое важное.

Важнее всего для меня – то внимание, которое учение уделяет моим индивидуальным проблемам. Та основная работа по жизненному ориентированию, в которой учение должно мне помочь. На кого всё-таки направлены его главные усилия: на себя или на меня? Уладив проблемы самоорганизации, возвращается ли оно всерьёз к моим проблемам? Или, выставив на витрине свои накопленные драгоценности, предлагает мне любоваться и восхищаться ими, отвлекаясь от мелких внутренних трудностей?… Но мне не до этого. Мне надо жить свою жизнь.

Сказка про лингов.

В стране лингов (только не спрашивайте, где она находится, чтобы мне ничего не выдумывать) каждый говорит на своём языке. Не так вот сразу, конечно: раз – и на своём. Так ни в одной стране не бывает.

Прежде всего ребёнок у лингов, то есть линжонок, усваивает мамин язык. Знаете ведь, что многие мамы ещё до появления дитяти на свет уже вовсю беседуют с ним. Так что к материнскому языку малыш приспособлен заранее. Овладев маминым языком, линжонок принимается за папин. А вот потом он постепенно придумывает свой язык. И на нём уже всю жизнь разговаривает. Такое бывает, кажется, только у лингов. Хотя и в других странах дети нередко к этому склонны. Может, мы просто мешаем им обзавестись своим языком? А линги своим линжатам не мешают. Такой у них обычай.

При всём великом множестве разных языков линги очень общительны и дружелюбны. Их просто хлебом не корми (кстати, вместо хлеба линги употребляют картофельные пирожки), дай только выучить новый язык нового знакомого. А тот, пока ты его язык изучаешь, твоим овладеет. Оказывается, на двух своих языках ещё легче договориться, чем на каком-нибудь одном, но ничейном.

Приехал однажды в страну лингов (только не спрашивайте, как он туда добрался, выдумывать не хочу) всемирно известный учитель жизни Гин. Специально к ним ехал, потому что хотел принести лингам особую пользу.

Гин хотел научить лингов говорить на одном языке.

Он верил, что удобнее того всемирного языка, который он сам, Гин, придумал, ничего быть не может. На этом языке он и обращался к лингам повсюду, где мог найти мало-мальское возвышение для своего выступления. Ему очень хотелось, чтобы хоть в одной стране его, Гина, гиниальный язык стал бы не каким-нибудь, а государственным. Во всех других странах уже имелись государственные языки, только у лингов не было, а как же без этого?

Слушать Гина линги приходили очень охотно. Гиниальным языком они овладевали с лёту, и даже те, кто слышал его впервые, к концу лекции присылали Гину записки с вопросами уже на этом языке.

Но между собой линги употреблять его не хотели – и всё тут.

Гин никак не мог этого понять.

– Вам же нужен общий язык! – призывал он. – Государственный! Чтобы вести на нём все дела!

– И чтобы чиновники заставляли нас писать на нём заявления? – пугались линги. – Нет, не нужно.

– На нём можно выпускать газеты!

– Что вы! Гораздо интереснее рассказывать новости друг другу при встрече.

– На нём должны быть написаны все городские вывески! – настаивал Гин.

– Ну… – сомневались линги. – Важнее, чем в магазине торгуют, а не как он называется.

– Так ведь каждый сможет понять каждого! – терял терпение Гин. – Без общего языка сложно жить!

– Зато легче узнать, кто кого любит, – мягко объясняли ему линги. – Верная примета: тот, кто тебя любит, всегда твой язык выучит.

…Вот и уехал великий учитель жизни Гин из страны лингов, не добившись своего. Линги провожали его большой толпой и кричали всякие добрые пожелания на гиниальном языке. Они очень полюбили Гина. Но каждому из них всё-таки был нужен свой собственный язык. Так уж принято у них в стране, хотя я и не могу вам сказать, где она находится.

Практические замечания.

O (Философское творчество) То, что философия начинается с личности, имеет два существенных следствия. Во-первых, это помогает нам реально взглянуть на учение, с которым мы имеем дело. Во-вторых, понять, что наша внутренняя поддержка очень нужна учению. Не меньше, чем нам его ориентирующая помощь. Каждый из нас участвует в судьбе того учения, которое он принимает близко к сердцу.

O (От взглядов к учению) История учений не только в прошлом. Сейчас, рядом с нами, разворачивается их теперешняя судьба. Когда-нибудь она тоже станет историей, но это потом. Самим своим отношением к учению, приятием или неприятием его ориентиров мы участвуем в этой истории. Будем помнить об этом не для самодовольства, а для ответственности.

O (Языки учений) Если мы хотим понять, о чём говорит учение, полезно обратить внимание на его язык, на его способность общаться с человеком. Обращается ли учение к нам повелительно, по-дружески или запанибрата? Старается убедить или вдохновить? Ждёт ли нашего соучастие в решении тонких вопросов или вменяет нам готовые рецепты? И расположены ли мы к общению на том языке, который оно предлагает?

O (Учения лицом друг к другу) Не обязательно, присматриваясь к учению, сразу отворачиваться от всего того, что могут поведать другие учения, близкие или дальние. Если интересующее нас учение выясняет с ними отношения, это не означает, что мы непременно должны принять участие в междоусобице. Многие принципиальные расхождения учений никак не затрагивают нашего строя чувств.

O (Неутолённая тоска по единству) Будем поддерживать презумпцию единства учений. Ведь в лучших своих проявлениях каждое из них стремится к правильному ориентированию. Но будем ожидать уважения к этой презумпции и от каждого учения, с которым имеем дело. Пусть оно сосредотачивается больше на общности с другими, чем на различии. Тогда и нам, людям, будет полегче поддерживать взаимосвязь.

O (Возвращение к человеку) Мы вправе ожидать от учения – и даже требовать – внимания к реальному миру индивидуальности. Если учение предписывает ориентиры заранее и просто соблазняет нас ими, нужна осторожность. Это могут оказаться всего лишь замусоленные муляжи ориентиров. Естественнее, чтобы учение сопровождало тебя на твоём пути, а меня – на моём. Человек, внимательный к учению, вправе ожидать от него ответного внимания.

Глава 3. Философоведение. Имитация универсального понимания.

Отсутствие общего языка философии, не зависимого от своеобразия отдельных философских учений и не унижающего ни одно из них, кажется чем-то непостижимым, парадоксальным. Мы принимаемся оглядываться по сторонам в поисках опровержения. Точнее, в поисках доказательства того, что всё-таки есть что-то такое. И – находим.

Свято место пусто не бывает. Вместо единой предпосылки, вместо общего ядра, общего изначального языка философии образовалось нечто иное, некая имитация отсутствующей общности.

Постепенно сформировалось философоведение.

Само по себе это естественно. Рядом с любой сферой творчества непременно возникает ее рациональный двойник, то или иное "-ведение". Рядом с искусством – искусствоведение. Рядом с литературой – литературоведение. Рядом с музыкой – музыковедение. Но философоведение не ограничилось ролью сопровождающей науки. Оно стало составным элементом философии, претендуя на то, чтобы играть роль её основания, её общего языка.

Даже само слово "философоведение" выглядит странно. Словно оно и есть сама философия. словно незачем отделять их друг от друга.

Классифицируя философские учения, исследуя их историю, анализируя выдвинутые ими понятия, философоведение создаёт ощущение, что у философии всё-таки существует общее ядро. Впрочем, и эту мнимую общность каждое отдельное учение изображает по-своему и старается навязать это изображение всем. Даже те удачные находки в области философоведения, которые получают достаточно общее признание, каждое учение интерпретирует по-своему, сводя на нет тот потенциал единства, который в них заложен.

Стоит повторить: существование философоведения вполне правомерно. И когда оно сохраняет наблюдательный характер, и даже когда оно проявляет пристрастие к одному из учений. Оно достаточно полезно и в том и в другом качестве. Проблема лишь в том, что оно стремится отождествить себя с философией и заполнить собой важную для философского мышления область, не обеспечивая того, ради чего эта область необходима. Оно не создаёт возможности равноправного разговора между философскими учениями. Не соединяет философию в органически цельную область человеческого мышления.

У философоведения есть свои магические приёмы, с помощью которых оно поддерживает своё могущество. Вряд ли оно добровольно примет это имя, "философоведение", которым оно должно называться. Не зря же до сих пор оно успешно уклонялось от такого названия. ему не нужно это обличительное "Тень, знай своё место!". Но я обращаюсь не к философоведению, а к тебе, к человеку. С тобой мы и поговорим о той магии подмен, которой оно пользуется.

Если бы философоведение просто "ведало", просто изучало философию, не стоило бы забот присматриваться к его методам. Но речь о том, что оно заслоняет философию от человека.

Основное, чем философоведение подменяет общий язык, столь необходимый философии, – это язык эрудиции.

Эрудиция нас покоряет, подчиняет своей власти. "Знание – сила!" – сказал первым, кажется, Фрэнсис Бэкон, и заклинание это усерднее повторяют жаждущие силы, нежели жаждущие знания. Человек, досконально знающий, что говорили и писали многие и многие философы, кажется нам владельцем, распорядителем их знаний, их понимания жизни. Но, как гласит древнеиндийская мудрость: "Можно прожить жизнь рядом с мудрецом, не став лучше. Так ложка, поднося ко рту похлебку, не знает её вкуса". Что же сказать о тех, кто жил даже и не рядом с мудрецом, а лишь рядом с книжными полками, где стояли книги о нём?…

Беда философоведческой эрудиции в том, что она обезличивает философию. Превращает её в реестр тезисов, пренебрегая возможностями их усвоения. В этом отношении всякое живое учение и даже отдельное мировоззрение глубже отстранённого знания о неких учениях и неких мировоззрениях.

Эрудиция выкладывает перед нами грандиозные картины, представляющие собой кропотливо составленную мозаику фактов. Такая картина всегда впечатляет – как мозаичное панно из самоцветов. Она заставляет нас забыть о внутренней красоте каждого камня, словно все эти самоцветы и были специально предназначены для искусно составленной картины. И в этом состоит ещё один магический приём философоведения.

"История философии" создаёт иллюзию обощённости философских познаний и всеведения философоведа. При этом она старательно выводит в намеченную точку, превращаясь, по сути, в разновидность идеологии.

И, наконец, главный магический фокус: обволакивание логикой.

В логике нет ничего плохого (и очень много полезного), пока она занята основным своим делом, пока она помогает нам формулировать и связывать друг с другом наши мысли и рассуждения. Но логика, претендующая на роль общефилософского языка, быстро теряет свою состоятельность и превращается в магию.

Логику часто объявляют главной особенностью разума. Но правильнее всё-таки считать её одним из человеческих чувств. Чувством такого же рода, как этическое или эстетическое чувство.

Философоведение склонно к тому, чтобы или саму логику выдавать за тот общий язык, с помощью которого можно изложить и проанализировать любое учение, или с её помощью утвердить себя в качестве над-философского подхода к живому философскому мышлению.

Но что даёт этот магический театр мне, человеку, которому нужно не коллекционировать учения, а ориентироваться с их помощью в жизни?…

Сказка про наблюдателей за наблюдателями.

Жили-были такие существа: веды.

Может быть, они были совсем маленькими. Может быть – огромными. Может быть, они были похожими на нас, людей. Может быть – совершенно другими. Уж если кто мог рассказать про ведов разные подробности, так это логи. Впрочем, давайте по порядку.

Веды ужасно любили всё изучать. Изучать, исследовать и наблюдать. И всё, что больше них, и всё, что меньше. И всё, что на них похоже, и всё, что непохоже. Вполне возможно, что они и нас, людей, наблюдали и исследовали когда-то. Теперь им уже не до этого. Впрочем – по порядку.

Веды без конца конструировали всякие приборы для своих наблюдений. Увеличивающие приборы и уменьшающие. Освещающие и проникающие. Фотографирующие, сканирующие, регистрирующие и анализирующие. И с помощью одного из наиновейших своих приборов они вдруг заметили чужой прибор, направленный прямо на них, ведов.

А это были логи.

Может быть, логи были гораздо меньше ведов. Может быть – гораздо больше. Может быть, они были похожими на них, ведов, или на нас, людей. Может быть – совершенно другими. Нам это неизвестно.

Зато все эти подробности, да и всякие другие, очень заинтересовали ведов. Ведь они ужасно любили всё изучать, исследовать и наблюдать. И они все свои силы направили на изучение логов.

Оказалось, что логи тоже обожали заниматься исследованиями, изучениями и наблюдениями. И тоже конструировали разные приборы для своих наблюдений. С помощью одного из наиновейших своих приборов они и обнаружили ведов. И все силы направили на их изучение.

Веды прямо прыгали от восторга (если, конечно, они были существами, способными прыгать). Ещё бы! Им предоставилась потрясающая возможность: наблюдать своих наблюдателей!…

Замирали от радости и сердца логов (если, конечно, они обладали сердечно-сосудистой системой). Ну как же! Впервые они исследовали своих исследователей!…

С тех пор каждый из ведов, стоило ему закончить школу (если, конечно, у них было то, что мы называем школами), стремился только к одному: стать логоведом.

Да и у логов в институтах (если, конечно, у них было то, что мы называем институтами) все предметы были частями одной общей науки: ведологии.

Вот и всё, что нам, людям, известно о ведах, о логах и об их предыстории.

Комментарии и схемы.

Учение, в основе которого лежит внутренняя работа личности, не могло бы пережить саму эту личность без приливов новой внутренней работы новых личностей. Тех, кто увидел для себя особый смысл в этом учении. Меняются условия существования, приходит новый опыт, частично утрачивается старый, развиваются навыки восприятия – и нужны всё новые усилия, помогающие по-новому понять старое. Потому что по-старому понять старое постепенно становится невозможным.

Эту работу постоянного обновления, поддерживающего жизнедеятельность учения, можно обобщённо назвать традицией комментариев. Особенное значение придаёт этой традиции восточное мышление, и многие совершенно оригинальные мыслители, подчёркивая преемственность мысли, все свои труды строили именно в виде комментариев к древним книгам или комментариев к комментариям. Но от этого их философия вовсе не превращалась в философоведение.

Читатель заметил, наверное, что автор так ценит комментарии, что не стесняется комментировать сам себя. Репликами вроде этой.

Подлинные, оживляющие учение комментарии всегда направлены на то, чтобы дать пробиться сути учения к сегодняшним его последователям, дать им возможность не только почитать учение, но и практически использовать его. Без этой подпитки древо учения засыхает и годится уже разве лишь на то, чтобы мастерить из него увесистые дубинки для дискуссий с оппонентами.

Обидно, что многим как раз это и нужно.

Комментарии философоведения взирают на учение сверху. Они тщательно и педантично стараются прежде всего зафиксировать учение – как энтомолог бережно умертвляет бабочку, как ботаник аккуратно засушивает растение, как физик подменяет морскую волну гидродинамической формулой.

Комментатор-философ возобновляет эстафету мысли. Комментатор-философовед регистрирует, схематизирует, классифицирует.

Традиция комментариев в философии поддерживает жизнь учения, даёт ему новые импульсы к развитию. Традиция схематизации в философоведении носит аналитический, препарирующий характер, жизнеспособность учения является здесь скорее помехой.

Главным инструментом философоведения является логический рационализм. А главной предпосылкой – уверенность в том, что именно логика может и должна служить основой для сопоставления учений друг с другом.

Абстрактный инструмент для абстрактного сопоставления.

Школа, даже высшая, тоже предпочитает схематизацию. Может быть, именно со школы начинается торжество философоведения над философией.

Проблемы мумификации и таксидермии.

Философоведению трудно управиться с живым учением. Поэтому первая его забота – это обеспечить всякому учению подходящий для инвентаризации вид. В этом ему обычно помогает время, но с учениями мощными, проходящими сквозь столетия и сквозь тысячелетия, этой помощи оказывается недостаточно. Поэтому особая забота философоведения состоит в том, чтобы осуществить или завершить мумификацию учения или применить к нему искусство таксидермии.

Энциклопедическая справка.Таксидермия – изготовление чучел животных. Основой служит металлический или деревянный каркас. При мягкой набивке необходимая форма придаётся по мере наполнения шкуры мягким материалом (пакля, вата). При изготовлении чучела с использованием манекена шкуру надевают на готовую жёсткую модель животного.

Здесь чётко указаны два основных метода философоведческой таксидермии. При мягкой набивке в ход идут всевозможные обстоятельства жизни, современной учению: пакля исторических фактов, вата этнографических подробностей и прочие объёмные материалы. При концептуальном подходе используется готовая жёсткая модель. На неё натягивают шкуру учения, которая и создаёт иллюзию достоверности.

Не будем вдаваться в технологию философоведческой мумификации. Принципиальное отличие её от таксидермии – в том, что чучело служит для имитации натурального состояния, тогда как мумификация сопровождается всевозможными приёмами сакрального возвеличивания: саркофаги, золотые маски, пирамиды, мавзолеи и пр. Но суть обоих подходов, с точки зрения потребностей человека в живом учении, – одна и та же: переход от динамического, развивающегося и обновляющегося содержания учения к статическому. То выхолащивание внутреннего смысла, которое осуществляется при этом, не волнует философоведа. Его задача – фиксация, анализ, инвентаризация.

Труднее всего философоведу с современными учениями, которые ещё могут за себя постоять. Поэтому те философоведы, которые не завербованы идеологией, предпочитают исторический подход.

Замечательный философ Ницше (который, кстати, заметно сбивался с тона, когда пытался по совместительству взять на себя роль философоведа) писал о том, что мало философу добыть истину, нужно ещё, чтобы какой-нибудь скоморох показал её народу с балаганных подмостков. Но и скомороху легче демонстрировать чучело, чем нечто живое и своенравное. И после того, как философоведение подвергло учение таксидермии, оно попадает в руки зазывал и завлекал.

Здесь начинают действовать законы китча, поп-культуры. Диогену уже ни за что не вырваться из своей бочки, Архимед будет вечно бегать голым с криком "Эврика!", а Пифагор обречён чертить свои круги перед кровожадным солдатом. И трудно забыть, для какой идеологии было использовано чучело учения замечательного философа Ницше…

Обезличивание личности.

Превращая философа в мумию, пусть даже священную, философоведение осуществляет очень важную для себя процедуру: вынесение личности за скобки. Личность остаётся как декорация, как заклинание авторитетом, но при этом отбрасывается то главное, что роднит друг с другом всех искателей, прежних и новых, – индивидуальная потребность во внутреннем ориентировании. А ведь именно эта потребность привела философа к его личным открытиям, обобществлённым лишь со временем. Именно эта потребность, вибрирующая в новом искателе, может соединить две личности в той реальности, где у каждого свой путь среди общих ориентиров.

Но для философоведения эта потребность – лишь частная мелкая подробность, имеющая чисто историческое значение (если речь идёт о философе) или чисто психологическое (если речь идёт о сегодняшнем человеке). Незаметным для самого себя движением философоведение удаляет этот нерв из предмета, подлежащего рассмотрению. И философия превращается в поиски кубиков для построения абстрактных истин, в конструирование концептуальных моделей, в рафинированное искусство выкладывания слова "вечность" из льдинок Снежной королевы.

В то время, как философия выражает заботу человека о поиске жизненного пути, философоведение (которое тоже называет себя философией, не забудем об этом!) стремится прежде всего к научной организации подведомственного ей материала.

Научность – вот идеал философоведения.

Личность в его руках обращается в имя, поступки – в факты, вехи судьбы (а уж тем более истории) становятся датами, озарения приравниваются к концепциям. Оно выстраивает философов по школам, ранжирует школы географически и хронологически, ведёт бесчисленные классификации, сплетая из них такую серую и скучную паутину, которая заставляет нормального человека шарахаться в сторону, заслышав уже само слово "философия".

Действительно, представим себе, что под именем "литература" воцарилось сплошное литературоведение. Что вместо музыкантов на всех лучших сценах выступают музыковеды. Что в художественных галереях выставлены не картины и скульптуры, а трактаты искусствоведов…

Уподобляя философию науке, философоведение не в силах воссоздать то игровое поле познавательного азарта, которое является естественной средой обитания научной мысли. Ведь у науки и у философии совершенно разные побудительные мотивы и вытекающие из них задачи. Поэтому наукообразие привносит в философию прежде всего тоску и занудство.

Хуже всего, что страсть философоведения к научности влияет и на подлинных философов. Нередко они перенимают наукообразный стиль, к которому склонны философоведы, усваивая его как некую необходимую академическую традицию.

Достаточно сравнить, к примеру, какой свежестью дышат ранние работы гениального Канта – и как последующие его озарения всё глубже замурованы в тесных стенах фундаментальных профессорских трудов.

В идеале, философоведение с удовольствием подвергло бы философию полной институционализации – с тем, чтобы философские проблемы планомерно решались бы крупными научными организациями, где авторитет каждого сотрудника соответствует его должности и званию, его месту в официальной иерархии. С тем, чтобы передовые достижения философской мысли тиражировались пропагандой и определяли единое построение всех учебных программ. С тем, чтобы населению были предложены доступные и наглядные тезисы, предупреждающие ненужные попытки дилетантского вторжения в сферу философского знания.

Вот почему философоведение всегда охотно сотрудничает с властью, с государством, с политикой, от которых философ обычно держится в стороне. Власть, нуждающаяся в идеологии, институционализирует философоведение. В ответ оно старательно возводит нужные постройки на фундаменте нужного учения, заодно перестраивая или разрушая всё постороннее. И получает официальное признание в качестве научной философии.

В этой своеобразной "науке" уже максимально обезличены и философ, и человек, нуждающийся в философии. Что ж, наука – это обобщение, не так ли?

Сказка про капитана плоского плавания.

Всем хорош был капитан Вим, да вот только не любил воду. Даже в ванну загнать его было трудно, а уж чтобы в море или хотя бы в реку – ого!… Пришлось бы вызывать морских или речных десантников специального назначения.

Впрочем, Вим был совершенно гражданским капитаном. Даже пушек у него на корабле не было. И плавал он не по морю (в которое, как известно, налито огромное количество воды), а по морским и даже океанским картам.

Конечно, карты плоские, но и корабль у капитана Вима был совершенно плоским, как раз для плавания по картам. Да и сам капитан был, знаете ли, достаточно плосковатым. В силу этого важного достоинства он прекрасно подходил для своего корабля и вообще для плоского плавания.

По картам, между прочим, гораздо удобнее путешествовать. Надо только хорошо знать всякие обозначения, чтобы не нарваться на непредвиденные неприятности. А этих знаний у капитана Вима было хоть отбавляй. Всё, что связано с картами, он знал лучше всех. Он ещё в детстве играл только в карты и никаких других развлечений знать не хотел. Сказать по секрету, капитан Вим приглядывался даже к лунным картам и картам звёздного неба, такие у него были великие мечты.

Но вот однажды, в самом разгаре одного из увлекательнейших путешествий капитана Вима, карту, по которой он путешествовал, вместе с его кораблём и вместе с самим капитаном Вимом, подхватил сильный порыв ветра – и понёс, понёс, пока не донёс до самого моря. Там ветер растворился в морских просторах, а карта опустилась на морскую гладь.

Постепенно карта намокла, отяжелела и стала медленно погружаться в то самое море, которое было на ней изображено. Но капитан Вим не терял времени даром.

Как только он понял, что происходит, он тут же приступил к самым решительным действиям: ведь он был настоящим капитаном. Пока они парили над морем, пока спускались, планируя, на воду, пока морская вода неторопливо пропитывала карту, капитан Вим производил аварийное переоборудование своего корабля. И когда карта, похожая на рыбу-ската, вяло шевеля своими широкими плоскими краями, стала погружаться в морскую глубину, на воде качался уже не плоский, а вполне объёмный кораблик с парусом и флагом. Капитан Вим был горд тем, что успел так удачно его переоборудовать. От гордости он напыжился – и тоже стал казаться удивительно объёмным. Но времени он не терял и уверенно направлял свой корабль к недалёкому берегу.

На берегу капитана Вима встречала восторженная толпа. Журналисты подсовывали ему свои микрофоны, телевизионщики наставляли на него свои телекамеры, а простые люди подходили к нему, чтобы просто пожать ему руку.

– Теперь, когда ваш корабль стал объёмным, вы начнёте, наверное, путешествовать по настоящим морям и океанам? – спросил его самый проворный журналист.

– Ни в коем случае, – твёрдо сказал капитан Вим. – Главное в жизни – это профессионализм. Я специалист по путешествиям на карте, этим я и буду заниматься. У меня впереди большие планы.

– Неужели вам не понравилось море? – удивлённо пискнула маленькая корреспондентка местной газеты.

– Море… – вздохнул капитан Вим. – Море – это, конечно, вещь любопытная. Только в нём слишком уж глубоко и слишком мокро. Это всё только для рыб. Не зря люди придумали для себя карты.

И он отправился снова уплощать свой корабль.

Жажда панацеи.

Стремление к обобщению, которое свойственно философоведению, связано не только с преданностью логике. Оно объясняется ещё и подсознательной мечтой о панацее. Человеку свойственна мечта об универсальном рецепте спасения от всех бед, какую бы сферу жизни ни взять. Философия не исключение.

Панацею, лекарство от всех болезней, пытались изобрести средневековые алхимики. Кстати, они занимались поисками многих других чудесных вещей: например, мечтали найти философский (стоит обратить внимание на этот эпитет!) камень.

Для физика панацея его науки видится сейчас, наверное, в единой теории поля. У многих политиков в качестве панацеи фигурирует демократия. Что уж говорить про медицину, где панацей не меньше, чем лекарств в фармацевтическом справочнике.

Да нет, конечно больше – ведь любая старушка-соседка порекомендует вам свою заветную панацею, не входящую ни в какие справочники.

Кажется, что и философоведение (не то ангажированное, которое оказалось у идеологии в услужении, а объективное, искренне считающее себя наукой философией) тоже замешано на потаённой вере в свою панацею. На вере в то, что если все философии собрать вместе, как следует проанализировать, простерилизовать от заблуждений и предрассудков, выстроить в единую структуру, где учения будут взаимно дополнять друг друга, то постепенно можно прийти к универсальному философскому описанию всего мироздания, создав нерушимую основу для прочих наук, уточняющих различные детали и аспекты этой единой картины.

Поскольку общим языком наук является логика, то и универсализация должна быть логической. Разумеется, философоведение регистрирует и описывает все философские утверждения, но те из них, которые не проходят через рациональные фильтры, остаются для него скорее эмпирическими явлениями, нежели научно-философскими концепциями. Ведь их алогичность исключает возможность их согласования друг с другом, а значит, противодействует идеалу будущей философской панацеи.

Когда логический аппарат не выдерживает нагрузки, философоведение на ходу меняет правила игры. Для этого всегда можно использовать подходящие философские находки отдельных учений. Так, например, на смену формальной логике в своё время пришла диалектическая.

Понимание при таком подходе вполне может быть заменено эрудицией: ведь дело не в содержании какого-то одного учения, а в той объединённой схеме, которую они должны постепенно составить. Качественный подход постепенно должен уступать место количественному: ведь чем больше учений проанализировано, тем более полной будет результирующая система умозаключений. Оригинальность учения ценна, с этой точки зрения, не передачей опыта от личности к личности, а заполнением нового места в коллекции. Отдельные подробности и нюансы теряют своё значение в общей картине: ведь они важны лишь постольку, поскольку работают на целое…

Но всё-таки мечта о философической панацее – только тайная мечта философоведения. Или, точнее, каждого последовательного философоведа. Если бы он дал этой мечте волю, ему пришлось бы самому стать философом, поставив в центр своей системы одно из учений или создавая нечто новое.

Но философовед не годится в философы. Ведь у истинного, последовательного, не идеологизированного философоведения фирменным стилем является беспристрастность.

Беспристрастная безответственность.

Объективность, беспристрастность, отстранённость – это ключевая стилистика философоведения. Во-первых, ему необходимо настаивать на объективности, чтобы обозначить научный подход к действительности. Во-вторых – чтобы обозначить свою теоретическую, аналитическую, историографическую позицию, свой взгляд сверху на любое учение и любую философствующую личность. В-третьих – чтобы не брать на себя ответственность за содержательную сторону рассматриваемых философских взглядов.

Тем самым философоведение старается совместить свои претензии на поиски и установление истины с отказом от участия в решении реальных проблем человека и человечества.

Панацея, которую хотело бы синтезировать философоведение, будь она выработана, оказалась бы абстракцией, с виду охватывающей всё, но на деле не помогающей ничему. В эту же ловушку может попасть (и попадает!) любое учение, если оно пытается объять собой всю философию, то есть взять дополнительно на себя и роль философоведения.

Трудно забыть недавнее, по историческим меркам, торжество "марксизма-ленинизма", "истмата" и "диамата" на одной шестой части суши.

Существует и ещё одно направление в философоведении, направление чисто аналитическое, декларирующее свой отказ от попыток выработать универсальную систему. Оно сосредоточено лишь на критическом рассмотрении различных учений. Сохраняя научную интонацию и претензию на объективность, оно даже не пытается искать общее (что всё-таки является существенным достоинством синтетического философоведения).

В философии символом такого исключительно критического направления стал античный скептицизм, который разоблачал все прочие учения, но имел мужество закончить свою критику разоблачением самого себя. Критическое философоведение до такой последовательной позиции благоразумно не доходит. Оно сохраняет за собой позицию научного анализа и любезно предлагает рассматриваемым учениям (если они ещё живы) следовать его примеру.

Меня всегда восхищала наивная уверенность философоведения, будто оно лучше разбирается в учении, чем те, кто им руководствуется.

Но даже в естественных науках всё более осознаётся невозможность полностью исключить субъективный подход к исследованию. Когда-нибудь наука придёт к осознанию особой ценности такого подхода. Что же касается философоведения, его претензии на объективность могут играть лишь чисто декоративную роль.

Насколько прочны эти декорации, можно судить по тому, как философоведение, не переставая декларировать объективность и беспристрастие, время от времени неумолимо попадает в услужение то к одной, то к другой идеологии. Его критический пафос вполне органично превращается в оружие истребления противников. А тайная мечта о панацее верно служит упрочению одного или нескольких догматов, которые и выдвинуты идеологией в качестве основных устоев.

O <replica>Другой вариант – абсолютизация главного идеолога и всего, им изречённого.

Впрочем, каждая идеология легко обзаводится своим философоведением – и их противоборство по-новому (на более военизированном уровне) воссоздаёт то соперничество, которое существовало между учениями, превратившимися в идеологии.

Это уже тема для социологов и политологов. Здесь разворачивается борьба за массы, за общественное мнение – и по-прежнему остаются в стороне мои, твои и его интересы, интересы отдельного человека, идущего по своему жизненному пути.

Сказка о подсказочном справочнике.

У одного научного учёного академика, которого звали Сидор Сидорович Сидоров, была удивительная подсказочная книга. Она была толщиной в три тысячи страниц, и к ней прилагалось сто лазерных дисков, на которых помещалось ещё триста тысяч страниц, только компьютерных. Там говорилось обо всём на свете.

Сидор Сидорович сам составил этот подсказочный справочник из всех научных книг, какие только существуют. Конечно, ему помогал весь академический институт, которым он руководил, но называлась книга "Словарь-справочник Сидора Сидоровича Сидорова". Сам он говорил просто и скромно: "мой словарь". Его внучка называла дедову книгу просто сказочной. А сотрудники академического института называли её сокращённо "Ссссс". И была эта сказочная-подсказочная книга выпущена пока в одном-единственном экземпляре, потому что её надо было ещё дополнять самыми свежими знаниями.

Когда Сидору Сидоровичу нужно было что-нибудь узнать, он сразу заглядывал в свой подсказочник – и узнавал. Когда он не знал, что надо делать при таких-то и таких-то обстоятельствах, тоже заглядывал – и узнавал. Даже когда не знал, как надо жить (у каждого случаются в жизни такие минуты), заглядывал туда – и узнавал. Вот такая была полезная книга.

Однажды Сидор Сидорович сидел дома и отвечал на вопросы своей внучки. Она была вся в деда, и кроме него никто не мог ей на всё ответить. И вот спросила его внучка:

– А бывают ангелы?

Заглянул академический дедушка в свой подсказочный словарь и отвечает:

– Нет. Здесь жирным шрифтом написано, что ангелов не бывает.

Тут к ним в окно влетел красивый светящийся ангел, покашлял смущённо и говорит с улыбкой:

– Извините, только мы бываем. Почему же нет?

Академик включил компьютер, вставил лазерный диск на букву "А", посмотрел на экран и возразил:

– Нет. Здесь точно написано, что вас не бывает.

– Жаль, – говорит ангел. – Я хотел вас, Сидор Сидорович, взять полетать среди звёзд, чтобы вы запаслись самыми свежими научными данными, которых ни у кого ещё нет.

А внучка к ангелу на колени забралась, по пёрышкам его крылья гладит и советует:

– Конечно, полетай, дедушка. Я бы сразу согласилась, только вот научными данными запасаться не умею.

Выключил академик компьютер, закрыл свой подсказочный справочник, подумал-подумал – и согласился. При условии, что внучка будет хорошо себя вести, пока он с ангелом летает.

Вернулся он очень радостный и много раз с тех пор рассказывал внучке про звёзды, про ангелов и про всякие необычные вещи, которых ни в одном справочнике не найдёшь. И надо же – подсказочная книга словно почувствовала это и куда-то пропала. Просто удивительно: куда же такая толстая книга могла завалиться? Но ещё удивительнее, что Сидор Сидорович Сидоров об этом совершенно не жалел.

Необходимость философоведения.

Теперь, когда мы отделили философоведение от философии, можно улыбнуться тем чрезмерным претензиям, в которые порою облекается философоведение, как в карнавальную королевскую мантию. Но вместе с тем можно уверенно сказать, что философоведение – вещь очень нужная. Нужная, прежде всего, как сфера наблюдения за происходящим в философии. Как область критики. Как образовательное направление. Как та сопутствующая любому искусству часть культуры, которая изучает, поддерживает и оценивает значительность творческих событий.

Здесь нет никакой иронии. Так же, как нет иронии в самом термине "философоведение". Пусть оно под этим честным именем процветает и развивается.

Трезвое, спокойное и не самоцентричное философоведение создаёт для философии хотя и не общий фундамент, но всё-таки некий общий фон, соединяющий учения в единую картину. Это, конечно, не идеально точная карта, которая пригодилась бы каждому для определения нужного лично ему учения. Однако добросовестное философоведение может хотя бы строить схемы, обозначающие предварительные направления возможных поисков. Эти схемы тоже могут быть полезны для того, кто очень настойчив и готов разбираться в очень условных обозначениях.

И логический анализ, и логический синтез могут быть по-своему полезны, если не пытаться прийти с их помощью к исчерпывающему конечному результату, если не считать логику единственным возможным средством постижения реальности. Философоведение хорошо на своём месте, поэтому так важно очертить это место правильно.

Вот хватит ли философоведению философичности, чтобы заново осознать своё место?… Это важный вопрос к нему.

Можно сказать, что философоведение – всего лишь старательный кладовщик, подыскивающий место на полках для того, архивной памяти человечества. Но разве этого мало? От самого философоведения зависит (от его отношения к предмету своих забот), стоит ли называть его кладовщиком или правильнее, может быть, – стражем сокровищницы. Сокровищницы человеческой мысли, в которой каждого ждёт предназначенное ему богатство. Такое богатство, которое забирает кто может, но сокровищница от этого не скудеет.

Практические замечания.

O (Имитация универсального понимания) Понятие о философоведении необходимо практически – для того, чтобы высвободить философию из его крепких объятий. Нужно выйти из-под гипноза эрудиции, отстраниться от аналитического напора рационализма, чтобы ощутить смысл и пользу подлинной философии.

O (Комментарии и схемы) Будем внимательны к комментатору. Если он говорит от своего имени, если всерьёз переживает то, что комментирует, это такой же ищущий человек, как и мы с вами. Если он считает, что писать о ком-то или о чём-то – значит подчинять описываемое (а заодно и читателя) своей власти, будем настороже. Это всего лишь философовед в маске философа.

O (Проблемы мумификации и таксидермии) Если мы помним о том, что в основе каждого учения лежит живое ядро, найденное живым человеком, никто не склонит нас к почитанию чучела или мумии. Мы не поверим остекленелому взгляду и замершей навсегда величественной позе. Отойдём в сторону и чисто эстетически оценим труд чучельника.

O (Обезличивание личности) Не стоит потакать желанию философоведения представить философию рациональной научной дисциплиной. Это стремление направлено и против личностного творчества подлинных философов, и против тех, кому философия призвана помочь в ориентировании. Наше дело – восстанавливать то личное начало, которое стараются от нас замаскировать.

O (Жажда панацеи) Пусть нас не прельщает универсальное решение всех проблем одним махом. Важнее, чтобы учение помогало нам в узловых проблемах нашей собственной ориентации. Нам нужен не лозунг на стенку, а указатель путей, начинающихся от нашего дома.

O (Беспристрастная безответственность) Объективное учение легко может потерять из поля зрения ту малость, которая не даёт мне покоя. Беспристрастному учению могут оказаться слишком чужды обуревающие меня страсти. И я буду рад субъективности, буду рад пристрастию, если они способны помочь мне. Будем искать в философии не научную отстранённость, а жизненное сочувствие.

O (Необходимость философоведения) Оставим за философоведением все его заслуги. Признаем их и выразим ему всяческое почтение. Пусть только оно не стоит между нами и философией. Нам нужна его старательность, но не опека.

Глава 4. Основа общего языка. Начало координат.

Если говорить об интересах философских учений, проблема поиска общего языка в философии выглядит любопытно, но достаточно академично. Это похоже на поиски общего языка для международного общения. Было бы неплохо иметь общий язык, но вот что взять за основу? У каждого народа есть свой родной язык, который ему кажется наилучшим. Есть свой язык и у каждого учения.

Но если говорить о том, каковы в философии интересы человека, всё выглядит иначе.

Человек быстро и естественно овладевает родным языком – языком, на котором говорит его родня, окружающие его люди. Однако языком мировоззрения, необходимым прежде всего для того, чтобы понимать самого себя, он овладевает гораздо дольше. Каждое из встреченных им учений будет настойчиво подсовывать ему своё наречие, уверяя, что это единственно возможный способ понимания мира. Если он бросится за помощью к философоведению, оно торжественно распахнёт перед ним двери в лабиринт складских полок, где лежат разноцветные фолианты ещё более великого множества учений. И что с ними делать?

"Как это? – удивится философоведение. – Разве вы не видите, что тут всюду проставлены инвентарные номера? У нас всё на учёте!".

Между энергичной эгоцентричностью учений и иссушающей объективностью философоведения человеку необходим какой-то нейтральный пятачок. Исходная площадка, где можно было бы постоять и осмотреться. Ему нужен внятный начальный язык для выбора первых шагов к собственному мировоззрению. Язык, помогающий сориентироваться среди самих ориентирующих учений.

Поиски общего взгляда на философию, не зависящего от конкретного философского подхода, становятся всё более актуальными. Число учений растёт, содержание их становится всё разнообразнее, всё изощрённее. Наивно было бы думать, что когда-нибудь круг учений перестанет расширяться, потому что будут исчерпаны все возможные мировоззренческие подходы. Каждое время нуждается в обновлении идей, а значит и в обновлении учений. А человек нуждается в свободной ориентации среди них. Нуждается в языке, на котором можно думать и говорить об учениях, выбирая то, что тебе нужно.

Человеку нужно начало координат, точка отсчёта, позволяющая выбирать внутреннее направление движения.

Вот почему важнейшая задача философии состоит в том, чтобы найти хотя бы самый минимальный общий подход к представлению о различных философских воззрениях.

· Это именно общефилософская задача. В отличие от целей любого конкретного учения.

Рассматривая любое философское учение как один из способов жизненного ориентирования, можно на какой-то момент свести все их на едином понятийном пространстве. Разумеется, это не означает объединения всех учений в один невозможный коктейль. Просто возникает возможность представить принципы каждой философии на языке живых потребностей человека и сравнить их без оценок типа "лучше – хуже".

Можно назвать этот язык общей философией ориентирования. Но это ни в коем случае не философия общего ориентирования. Язык этот нужен не для унификации маршрутов. Он нужен лишь для сборов в дорогу.

Ключевые понятия.

Задавшись экстремальной целью – свести общий язык к одному слову – можно было бы уверенно сказать: это слово ориентирование. Поэтому ничего удивительного в том, что другие главные понятия минимального общего языка, которые мы хотим определить, тесно связаны с ним. Сначала просто взглянем на эти понятия, прежде чем перейти к их обсуждению.

Конечно, первое из них – само слово ОРИЕНТИР. То, что помогает нам выбирать направление движения, что помогает понять, где мы находимся и куда нам идти.

И не менее важно – что позволяет нам выбирать ориентиры? Благодаря чему мы можем пользоваться ими? То есть: каковы наши СРЕДСТВА ОРИЕНТИРОВАНИЯ? Может быть, правильнее уделить этому внимание ещё до того, как говорить об ориентирах.

Далее идёт представление о том, какие СПОСОБЫ ОРИЕНТИРОВАНИЯ мы вырабатываем для практического применения. Как мы используем наши средства ориентирования, как ищем ориентиры.

Если же говорить о работе, которую предпринимают почти все учения, чтобы помочь человеку разобраться в главных вещах, мы приходим к такому понятию, как ОРИЕНТИРУЮЩАЯ СИСТЕМА. Её составляют связанные друг с другом способы ориентирования, сведённые воедино тем или иным учением.

Но человек имеет дело не только и не столько с абстрактными учениями, сколько с другими людьми. С теми, кто передаёт нам какое-то учение, или с теми, кто является для нас авторитетом на жизненном пути. К людям, играющим такую роль, мы будем применять название ОРИЕНТАТОР.

Добавим сюда и ещё одно понятие. Может быть, оно не столь значительно, как предыдущие. Но с его помощью можно обозначить то свойство человеческой души, без которого сам разговор об ориентировании быстро утрачивает всякую актуальность. Это – ОРИЕНТАЦИОННАЯ АКТИВНОСТЬ, сама внутренняя потребность в ориентировании.

Можно догадаться: раз уж я взялся эту книгу писать, а ты, читатель, взялся её читать, значит, у нас с тобой эта активность присутствует. Но достаточно ли её, чтобы выяснить всё, что для нас важно?…

Сказка про личное течение.

Посреди далёкого широкого океана стоял остров. Необычный был остров: словно перекрёсток для больших океанских течений. Возле острова они сближались друг с другом, чтобы потом снова разойтись в разные стороны.

Сближались большие течения, соприкасались и снова расходились, а от их соприкосновения рождалось множество малых течений, водивших вокруг того необычного острова бесконечный хоровод.

Жили на острове рыбаки. Всю жизнь они боролись с большими и малыми течениями, которые окружали их своим замысловатым узором. То подхватит течение лодку и понесёт невесть куда, то косяк рыбы, который только что вот здесь был, – фюить! – и исчез бесследно. Трудно приходилось рыбакам. Всё время течения преподносили какие-нибудь сюрпризы.

Изо всех рыбаков один только старый Ишь никогда не жаловался на коварство течений. Спустит утром свою старенькую лодчонку, оттолкнётся от берега, уплывёт один на целый день и всегда с уловом вернётся. Не с большим, не с маленьким, а так, в самый раз. С таким, чтобы всё-таки не каждый день рыбачить. И сам старый Ишь был жизнью доволен, и семья не бедствовала.

Правда, никакого богатства старый Ишь не накопил. Не зря говорят: от трудов праведных не наживёшь палат каменных. Но были такие, что завидовали ему. Только чему завидовать? Что крыша цела да каша тепла? Вон даже запасных вёсел для лодки не оказалось.

А запасные вёсла очень бы ему пригодились. Однажды обнаружил старый Ишь, когда собрался рыбачить, что вёсла у него пропали. Кто на них позарился? То ли шутник глуповатый, то ли завистник хитроватый, а только нет вёсел, и всё тут.

Увидел старый Ишь, что вёсел нет, и даже бровью не повёл. Спустил лодку на воду, оттолкнулся посильнее от причала – и уплыл без вёсел. Любопытные, которых на берегу всегда хватает, аж рты разинули: поплыла его лодка всё быстрее и скоро с глаз скрылась.

Нашлись добрые люди, чтобы побежать туда, где жил старый Ишь, и рассказать его жене о том, что случилось. Только она даже бровью не повела, говорит:

– Мой муж знает, что делает.

Теперь представьте себе, как разинули рты любопытные (не зря ведь их зеваками называют), когда вечером приплыл старый Ишь с обычным своим уловом. Не с большим, не с маленьким, а так, в самый раз.

Сбежались все к нему, теребят, расспрашивают, как же он так – без вёсел плавал? А старый Ишь только усмехается в бороду. Наконец видит, что усмешками не отделаться, махнул рукой и решил открыть свою тайну:

– Я ведь не зря на этом острове, среди океанских течений родился. Не зря столько лет на белом свете жил. Не зря всю жизнь рыбачил. Нашёл я среди течений такое, чтобы мне подходило. Своё личное течение нашёл. Вот и плыву с ним куда хочу. А вёсла – что? Они мне давно уже ни к чему.

Так старый Ишь с тех пор без вёсел и плавал.

А молодые рыбаки на том острове меньше стали уловом хвастаться и больше присматриваться к океану: где там их личное течение обнаружится?…

Средства ориентирования.

Что позволяет, что помогает человеку ориентироваться в главном? Какие возможности ориентирования имеются у него в распоряжении? Какие из них наиболее надёжны – чтобы он мог доверять им, мог на них опираться? Вот о чём прежде всего должно побеседовать учение с человеком, прежде чем звать его пуститься в путь.

Если этого не сделать, человек остаётся с теми представлениями, которые сложились у него стихийно. Это всё равно что отправиться в глухую тайгу с тем, что у тебя случайно завалялось в карманах.

Средства ориентирования – это те наши навигационные приборы, которым мы доверяем. Мы можем чем-то мотивировать своё доверие, а можем переживать его чисто интуитивно. Но оно нам необходимо. Нам нужно так или иначе определять свой жизненный путь – как для определения пути в пространстве нам нужно зрение, слух, нюх или хотя бы осязание.

Что мы можем принять за основное средство ориентирования? Человеческий разум? Интуицию? Веру? Логику? Общественное мнение? Волю? Откровение? Науку? Житейский или духовный опыт?… Этот перечень – не для того, чтобы каждый мог ткнуть пальцем в нужное. Можно его продолжать и разнообразить. Он лишь показывает, что ответ не обязательно будет однозначным. Скорее всего окажется, что нам успешно служат не одно, а несколько средств ориентирования. Да ещё есть и такие внутренние подсказочные инструменты, что главными их не назовёшь, но они тоже нам помогают, по-своему уточняя выбранное нами направление.

Изложение представлений о средствах ориентирования – это первый серьёзный разговор, который можно ожидать от философского учения. Разговор о том, с помощью чего мы можем ориентироваться в нашей жизни. Пусть учение скажет прежде всего: на что оно советует опираться человеку, чему доверять и как этим пользоваться. Мировосприятию трудно обойтись без этого. Без этого философия не может ни прокладывать надёжные пути, ни даже протаптывать временные тропинки.

Если какое-то экстравагантное учение посчитает, что можно не задумываться о средствах ориентирования, – что ж, в этом тоже надо убедить человека. С помощью каких средств?

Иногда умалчивание о средствах ориентирования объяснимо тем, что учение откладывает этот вопрос на потом. Оно предпочитает вернуться к нему после того, как поможет человеку разобраться с другими представлениями. В этом случае нам как бы предлагают отправиться в путь, а о том, как выбирать этот путь, поговорить по дороге. Что ж, бывают любители и таких путешествий, но они должны знать, на что идут. Знать, что не всегда бывает возможность вернуться обратно и начать всё сначала. Иногда приходится начинать заново, выбираясь из той чащобы, в которую тебя завели.

Нередко умалчивание замешано на предположении, что средства нашего ориентирования достаточно очевидны. Но для этого надо не обращать никакого внимания на тот факт (тоже совершенно очевидный), что возможных средств ориентирования у нас много и путь наш существенно зависит от того, какие из них мы предпочтём.

Есть некая закавыка в том, что при выборе средств ориентирования нам тоже нужно как-то ориентироваться. но это – для любителей схоластики.

Чтобы представить себе хоть приблизительно тот арсенал, из которого человек выбирает средства ориентирования, глянем на примеры, накопленные философией. Разумеется, можно их дополнять и варьировать, что-то запихивать в дальний угол, что-то начищать до блеска. Но основное дело в этом арсенале – и для человека и для наставляющего его учения – это выбор. Выбор того, что важнее. Хотя и не обязательно за счёт отказа от всего остального.

Примеры средств ориентирования.

Инстинкт – это лоцман тела. Включая, конечно, биологическую, бессознательную часть психики. Он роднит человека со всем остальным живым миром и становится первым нашим рабочим инструментом с самого начала жизни. От нас зависит, насколько мы будем опираться на него в дальнейшем, насколько критично будем относиться к его непосредственным подсказкам.

Интуицию можно считать тоже своеобразной формой инстинкта. Но это более тонкий и более чуткий прибор. Интуиция позволяет порою разом увидеть всю ту местность, по которой мы пытаемся проложить себе дорожку. Это луч, проникающий сквозь изолированные слои знания и помогающий движению в многомерном мире.

Знания и систематизирующая их наука создают свою мастерскую средств ориентирования. Она выглядит мощной и самостоятельной. Но когда дело касается мировосприятия, ориентирования в главном, как раз здесь выясняется, что возможности этой мастерской сильно ограничены. Внешние знания охватывают мир вширь и очень помогают во внешней ориентации, но их вклад во внутреннее ориентирование не так велик, как может показаться.

Жизненный опыт и то, что называют здравым смыслом, – средства ориентирования, повседневно используемые каждым человеком. Но для того, чтобы играть заметную роль в поиске главных ориентиров жизни, нужно, чтобы житейский опыт мог постепенно преображаться в духовный. Нужно, чтобы здравый смысл не отгораживал нас от внутреннего смысла явлений и событий.

Следование авторитетам – одно из самых простых в применении средств ориентирования. Но если пользоваться только им, всё будет решаться тем, за какими авторитетами мы следуем. Можно предположить, кстати, что лучшие из авторитетов (ориентаторов) призовут нас к опоре и на другие средства ориентирования.

Следование социальным традициям – это тоже своего рода инстинкт, только инстинкт более масштабный. Инстинкт организма по названию "общество".

Соборное мышление: о нём чаще говорят религиозные учения. Это накопленный и пополняемый опыт тех, кто объединён вокруг некого общего стержня мировосприятия. Когда-нибудь, возможно, это понятие естественнее будет относить ко всему человечеству в целом.

Откровение, озарение, благодать – особые средства ориентирования, тоже обычно связанные с религиозным чувством человека. Они носят странный характер для сторонних людей, но повелительным образом указывают направление тому, в чью жизнь они вошли.

Чувства человека представляют собой целый индивидуальный комплект средств ориентирования. Особенно центральные его чувства, наиболее влияющие на мировосприятие. Их можно описывать по-разному, укрупняя или дробя. Приведём, в качестве примера, десять чувств, которые можно считать основными. Чувство родства. Чувство дружбы и чувство любви, помогающие нам сближаться с людьми. Чувство социальности и чувство долга, помогающие ориентироваться в обществе. Эстетическое чувство. Этическое чувство. Чувство логики, обеспечивающее рациональную ориентацию. Чувство веры, воплощающее ориентацию религиозную. Чувство призвания, направляющее творческие возможности человека.

Желания – это импульсы, так или иначе уже участвующие в процессе ориентирования. Их можно воспринимать самостоятельно или считать проявлениями ориентирующего действия инстинкта и чувств.

Воля нередко воспринимается как самостоятельная сила устремления. Может быть, правильнее понимать её как результирующую чувств, возникающую в результате их взаимодействия друг с другом.

Разум приведён в конце лишь потому, что это наиболее ёмкое понятие из всех средств ориентирования. Многие из них можно рассматривать как элементы разума. Но даже те средства ориентирования, которые противопоставляют разуму, всё равно связаны с ним и именно вместе с ним участвуют в ориентирующей работе. Разум – это верхний свет, освещающий внутренний мир и даже внешний, но свет особый. Это зрячий свет, помогающий не только видеть, но и понимать смысл видимого.

Сказка про стрелку-советчицу.

В самой обычной стране в самые обычные времена среди самых обычных людей жил умный Стёпа. Так его все всегда и называли: "умный Стёпа". Или "Стёпа-умный". Просто Стёпой никто не звал.

Умным его считали все, потому что было у него одно особое свойство. Он всегда знал, что надо выбрать, куда идти, чем заняться, на какой остановке выйти и что где купить. А кто из нас всегда это знает?…

И вот какое совпадение: неподалёку от умного Стёпы жил ещё один Стёпа, только помладше. Помладше и попроще, потому что не водилось за ним такого особого свойства, чтобы он всегда знал, что надо выбрать, куда идти, что делать, на какой остановке выйти и что где купить. Ведь не все из нас всегда это знают. Поэтому никто не звал его "умным Стёпой". Его, между прочим, даже Стёпой никто не называл.

Дело в том, что этот младший Стёпа очень уважал умного Стёпу и всегда старался держаться к нему поближе. Всё хотел ума-разума набраться. И все называли его Тёпой – чтобы с умным Стёпой не путать.

Но Тёпа, надо сказать, тоже был неглупым. Он понимал, что наверняка у Стёпы-умного должен быть какой-то секрет. Не может ведь человек так просто всегда знать, что надо выбрать, куда идти, чем заняться, на какой остановке выйти и что где купить. Тёпа очень хотел этот секрет выведать. Хотел, чтобы его тоже умным называли, пусть даже и Тёпой.

Постепенно привык умный Стёпа к Тёпе, стал с ним дружить. Но секрет разгадать у Тёпы никак не получалось. Наконец не выдержал он и прямо так спрашивает:

– Есть ли у тебя, Стёпа, особый секрет, что ты такой умный? Откуда ты всегда знаешь, что надо выбрать, куда идти, чем заняться, на какой остановке выйти и что где купить?

– Есть, – говорит умный Стёпа. – Есть у меня такой секрет. Тебе я его открою, потому что мы совсем уже подружились.

Показал он Тёпе маленькую стрелку, которую всегда носил с собой в кармане.

– Вот мой секрет, – говорит. – Это моя стрелка-советчица. Когда я не знаю, что делать, я эту стрелку покручу-поверчу, она мне и покажет, что надо выбрать, куда идти, чем заняться, на какой остановке выйти и что где купить.

– Что-то не видал я никогда, чтобы ты её доставал, – засомневался Тёпа.

Он ведь тоже неглупый был. Не хотел, чтобы его дурили.

– Ну, во-первых, секрет и должен быть секретным, – отвечает ему Стёпа. – А во-вторых, я уже так привык к своей стрелке-советчице, что обычно заранее знаю, куда она мне покажет. Так что и доставать не обязательно.

"Вот бы мне такую стрелку-советчицу," – стал мечтать Тёпа. Днём и ночью мечтал. И так ему захотелось хоть на один день стать таким же умным, как Стёпа, что поступил он не очень-то по-дружески: взял да утащил у Стёпы его стрелку. "Он же её и не достаёт почти, сам сказал, – думал Тёпа. – Испытаю её немножко и верну".

Целый день он со стрелкой бегал туда-сюда, всё хотел её указания научиться понимать. Только ничего у него не получалось. Положит стрелку перед собой, она и лежит. Как повернёт, так и останется. Как и что она Стёпе советует – непонятно.

Вечером столкнулся Тёпа во дворе с умным Стёпой, а тот улыбается ему и руку ладонью вверх протягивает. Положил Тёпа ему на ладонь стрелку, потупился, вздыхает. И стыдно ему, что стрелку утащил, и спросить не решается, почему же у него ничего не получилось.

– Ладно, не огорчайся, – утешает его умный Стёпа. – Это я виноват, что самого главного секрета тебе не сказал. Ведь у каждого своя стрелка-советчица должна быть. Чужая ему ничем не поможет.

Ориентиры.

Ориентир – это веха, примета, знак. Это любое явление, которое мы принимаем во внимание при ориентировании. Каждый из ориентиров, много их или мало, помогает определить направление, скорректировать его или подтвердить правильность пути.

Представление об ориентире шире представления о цели, поскольку цель предполагает стремление к ней.

Представление об ориентире шире понятия о ценности и других понятий, связанных с нашим внутренним состоянием.

Ориентир снимает проблему обладания или отождествления. Он может быть целью, но это совершенно не обязательно: он может быть и тем, от чего мы спасаемся. Он может быть нашей собственной приметой индивидуального пути, а может служить путеводной звездой для миллионов.

Ориентиры могут быть внутренними для человека или внешними. Они могут быть близкими и далёкими, достижимыми и недостижимыми, прямыми, косвенными или даже обратными. Ведь представление о том, от чего нужно уходить, тоже задаёт направление.

Ориентир – это всё, что помогает выбору направления. Не каждое учение использует это понятие, но в нём совершенно естественным образом нуждается человек. И когда выбирает путь, и когда сравнивает друг с другом учения, способные ему в этом помочь.

Любой может объявить, что он получил откровение свыше. Но в зависимости от того, какие ориентиры для жизни он описывает, за одним пойдут многие, а другой останется одиноким чудаком.

Мне важно, на каких видах ориентиров сосредотачивается учение, которое предлагает мне свою помощь. Годятся ли эти ориентиры для меня, смогу ли я пользоваться ими? Или они хороши для самого учения, хороши для тысячи его последователей, но плохо различимы для меня самого, и мне останется лишь идти по натоптанному этими тысячами следу?…

Мне важно и то, насколько устойчивы мои ориентиры. Важно, чтобы среди них были такие, которых хватит надолго, а лучше – навсегда. Учёные называют такие ориентиры инвариантами, и в основе каждой мощной теории лежит совсем небольшое число инвариантов: от выбора их зависит предлагаемая концепция мироздания. Да и для любого человека, для любого практика своей человеческой жизни, наряду с огромным множеством повседневных ориентиров, крайне важны те ориентиры, которые отличаются неизменностью. Их можно назвать сверхориентирами. С их помощью можно держаться главного направления.

Сверхориентиры особенно выразительно выглядят в религиозных учениях. Но без них не обходятся и концептуально-логические теории, и уж тем более социальные учения.

То, каковы сверхориентиры, о которых говорит учение, очень много говорит о нём самом. Но не всегда учение спешит рассказать о сверхориентирах. Иногда оно огораживает их эзотерическим барьером, чтобы избежать вульгаризации, готовит начинающих последователей к их восприятию.

Проблема отношения к сверхориентирам может встать перед человеком и вне всякого учения. Ведь эти ориентиры, которые представляются нам относящимися к высшей реальности, могут быть, вообще говоря, и реальными и иллюзорными. Как распознать их? Как удостовериться в том, что имеешь дело не с фантомом? Иногда реальность высших ориентиров сама по себе оказывается для нас высшей реальностью, превосходящей обыденную действительность и несущей в себе собственное подтверждение. Иногда нам всё-таки нужна поддержка учения, имеющего дело с духовным опытом такого рода.

Опыт учений важен для человека даже тогда, когда он не становится верным последователем того или другого из них. В этом смысле все учения важны – как составляющие культуры человечества.

Если сверхориентиры способны нести свою реальность с собой, то реальность других ориентиров внутреннего мира то и дело может подвергаться сомнению. Необходимы определённые навыки, чтобы научиться пользоваться ими, соотносить их с внешними ориентирами, использовать те и другие в своём поведении. Учение, которому мы будем доверять, должно помогать нам в этом.

Существуют ориентиры притягивающие – те, к которым мы стремимся непосредственно: туда! именно туда!… Надеемся мы достичь такого ориентира или нет, главное в нём – то направление, которое он задаёт. Определить направление помогают нам и отталкивающие ориентиры – то, от чего мы стараемся уйти, убежать, избежать. Но это лишь пляшущие тени: даже если мы бежим от них, но не отыскали притягивающих ориентиров, результат нашего движения будет смутен. И самыми рискованными для человека оказываются учения, объявляющие главными своими ориентирами эти тени.

Достижимость или недостижимость ориентира не меняет его роли для нашей ориентации. Но слишком близкие ориентиры быстро исчерпывают своё значение. Достигнув такого ориентира (или пройдя мимо), мы уже нуждаемся в новом ориентире. Такие сиюминутные ориентиры делают наш путь довольно зигзагообразным. Искать нужное сочетание ближних и дальних ориентиров – вот в чём задача для человека и для помогающего ему учения.

Самые мелкие ориентиры, наверное, те, которые служат непосредственными сигналами для наших простейших инстинктов. Встречали ли вы людей, которые руководствуются только ими?

Кроме непосредственных ориентиров, в направлении которых мы движемся, существует множество ориентиров косвенных. Одни из них помогают нам определить своё местоположение, как Полярная звезда мореходу, другие служат подтверждающими приметами верного пути, третьи определяют наш маршрут, находясь вне его. Косвенные ориентиры играют вовсе не второстепенную роль. С их помощью мы проверяем правильность пути, его достоверность. С их помощью мы заменяем прямую умозрительную траекторию на реальную для нашей жизни.

Каждое учение ведёт свой разговор об ориентирах. Но никакие ориентиры не являются собственностью какого-либо учения. Ориентиры нужны человеку. И многие из них служат ему задолго до того, как приведут его к тому учению, которое поможет ему в дальнейшей ориентации.

Примеры ориентиров.

Цели – ориентиры, намеченные для достижения. Но достигнутая цель – это всего лишь конец одного перехода, совпадающий с началом следующего.

Ценности – чисто внутренние ориентиры, связанные с разными измерениями жизни, но имеющие некоторую общую основу (не всегда доступную анализу) в личности человека. Можно говорить и о социальных ценностях, которые проявляются как во внутренней, так и во внешней форме.

Приоритеты – ориентиры, которыми человек руководствуется в первую очередь. Это говорит нам о бесконечном множестве возможных ориентиров, с которыми мы имеем дело, и о том, что ориентирование – это не столько поиск, сколько выбор ориентиров.

Традиции – ориентиры, которые за долгое время опробованы многими людьми. Традиции нередко подсказывают нам путь даже прежде, чем мы успели задуматься о нём.

Догмы – это ориентиры, в природу которых как бы входит их обязательность для человека. Часто они имеют не столько указательный, сколько ограничительный характер – словно теснина ущелья, из которой потоку просто некуда деваться.

Общественное мнение – замысловатое сплетение явных и неявных ориентиров. Оно помогает самостоятельно мыслящему человеку, а человека податливого может тянуть, как течение. Или как невод, находящийся в руках умелых рыболовов.

Награды – искусственно создаваемые ориентиры, не самого первого плана, но всё-таки значительные и для тех, кто к ним стремится, и для тех, кто их достигает, и для тех, кто на них взирает со стороны.

Мечты – зачастую довольно зыбкие, смутные, иррациональные, легко видоизменяющиеся внутренние ориентиры, которые, тем не менее, очень важны для многих людей. Их дальний мерцающий свет иногда определяет направление всего жизненного пути или большого его участка.

Идеи – своеобразные ориентиры, которые не столько задают направление, сколько располагают человека, подталкивают его изнутри в ту или другую сторону.

Замыслы – индивидуальные, творчески сформированные ориентиры (не будем причислять к ним преступные умыслы), которые становятся для человека своего рода синтезом многих других ориентиров. Не зря к результатам осуществлённых замыслов применяют слово "достижение".

Идеалы – эти ориентиры могут быть реальными (как человек, которому мы подражаем) или абстрактными (как социальная утопия). В любом случае они создают для нас некое силовое поле, позволяющее нам следовать проложенным путём или прокладывать собственный.

Священные тексты – сложный конгломерат ориентиров, требующий от нас постоянной работы по их осмыслению. Или внимания и доверия к предлагаемым нам толкованиям этих текстов.

Заповеди – авторитетные для нас ориентирующие призывы, достаточно конкретные и лаконичные, но тоже нуждающиеся в осмыслении или толковании. Они не только ориентируют, но и создают напряжение, побуждающее к движению. Действуют не только призывающе, но и вызывающе – как высокая вершина на заядлого альпиниста.

Сказка о похищенной матери.

В те времена, когда на земле ещё водились драконы, а самолёты и автомобили ещё даже не думали появляться, жили-были три брата. Отец их, умирая, наказал им беречь мать, как зеницу ока. Да они и без отцовского наказа любили её, как только мать и любят. Она знала: что ни попросит, сыновья тут же бросятся исполнять любое её желание.

Была их мать красива, хотя все трое сыновей уже с бородами ходили. Была умна и в хозяйстве неутомима. Такой утешительницей была, что любой человек, который со своей бедой к ней приходил, уходил с миром в сердце. А если хвалили её, на сыновей кивала – мол, это они всему её научили. Вот такая замечательная женщина была.

Но замечательным человеком быть всегда опасно – что во времена драконов, что во времена автомобилей и самолётов. Прослышал о ней один пожилой дракон, что жил за тридевять земель, и решил похитить её, чтобы она у него в пещере за порядком следила и его, дракона, утешала, когда совесть мучает. Мужа, думает, у неё уже нет, а сыновья своими делами заняты, за тридевять земель им не добраться. Пожилой был дракон, опытный, расчётливый. Всё обдумал, взял да похитил.

Всё учёл дракон, кроме того, в чём не разбирался. Про сыновнюю любовь он и слыхом не слыхивал.

Пустились братья, не мешкая, любимую матушку из беды вызволять. Чтобы наверняка дракона разыскать, разделились они: старший по морям поплыл, средний по лесам пошёл, младший по горам полез.

Путешествовать – это для каждого из них новым ремеслом оказалось. Но они всем, чем надо, постепенно овладели. Старший научился путь по звёздам определять, течения угадывать, к ветру прислушиваться. Средний мог любой след различить, любую тропинку отыскать, из любой чащи выбраться. Младшему словно сами камни советы давали, как от вершины к вершине пробраться.

Долго ли, коротко ли, а так получилось, что в один день оказались все три брата в тридевятом царстве у драконовой пещеры. Увидел их дракон, только лапами развёл от удивления: понял, что просчитался. Что делать, не драться же! Отдал он братьям их матушку, извинился, да ещё дал ей целый сундук с драгоценностями в награду за тот порядок, что она успела в его пещере навести. И сам же их всех домой доставил. Бесплатно. Пожилой был дракон, понимающий.

Радуются все избавлению, только младший из братьев какой-то задумчивый. Спрашивает его матушка:

– Что с тобой, милый? Поделись, давай вместе подумаем.

– Давай, матушка, – кивнул сын. – Может, ты мне объяснишь, как так вышло. Ведь каждый из нас по-своему шёл. Один на звёзды смотрел и к ветрам прислушивался. Другой по звериным следам да по замшелым деревьям дорогу искал. Мне горные вершины путь указывали. У каждого свои заметы были. А вышли в один и тот же день к одному и тому же месту.

– Так главная замета у вас ведь одна и та же была, – улыбнулась матушка. – И она, замета эта, очень гордится, что вы её из виду не потеряли за другими заметами. Она очень вам за это благодарна.

И она бросилась целовать сыновей, стараясь не слишком исколоться об их бороды.

Способы ориентирования.

Опираясь на выбранные средства ориентирования, любое философское учение занимается своим основным делом: выработкой способов ориентирования. Как применять те или иные средства ориентирования? Как искать нужные ориентиры? Как пользоваться теми ориентирами, которые уже найдены учением или самим человеком? Как избегать иллюзий и заблуждений, то есть ложной ориентации?… В предлагаемых учением способах ориентирования и заложены ответы на эти и другие "как".

Разнообразные способы ориентирования составляет главную "продукцию" каждого учения. Если они образуют единую, взаимосвязанную структуру, можно говорить об определённой системе ориентирования. Но об этом позже.

Идеология, обладающая политической властью всегда не прочь попробовать создать обязательные средства ориентирования. другое дело, насколько ей это удаётся.

Способы ориентирования, выработанные учением, могут быть изложены им по-разному. Зачастую учение подаёт их как догмы или как непреложные заповеди, хотя на самом деле, по сути, это ничто иное, как инструментарий для самостоятельного освоения.

Иногда помощью в этом освоении занимаются психологи, которые лучше знают человека, его разнообразные душевные свойства и потребности. И те психологи, которые понимают, что человеку нужно ориентироваться не только в частных житейских ситуациях, но и в самых главных жизненных вопросах, по праву воспринимаются уже как философы со своим учением, приобретающим общественный резонанс.

Однако у любого чисто философского подхода, если в нём заключён достаточный потенциал, тоже постепенно находятся свои популяризаторы, свои психологи, свои проповедники. Так и формируется учение как социальное явление. Так оно постепенно доводит свои теоретические предпосылки до возможностей практического применения.

Это совершенно естественный процесс познания: от идеи к практике. Если учение осталось теорией, значит оно ещё не созрело для применения (или просто недостаточно дееспособно).

Встречается и другой, более догматический подход, не столь озабоченный особенностями индивидуального последователя. В этом случае способы ориентирования предлагаются как бы в виде самих ориентиров. Учение диктует человеку необходимые сведения об устройстве жизни, правила поведения и другие нормы и догматы. Речь здесь идёт уже не о возможных, а о единственно возможных, то есть об обязательных способах ориентирования.

Надо ли напоминать, что это вопрос лишь стиля воздействия, принятого учением или теми, кто взял его на вооружение? "Единственно возможное" остаётся для свободного человека всего лишь одной из многих возможностей. О ней трудно судить, не сопоставив её с другими возможностями, предложенными другими учениями.

Не все учения рассматривают и описывают способы ориентирования рациональным образом. Описание может быть поэтическим, символическим, заклинательным и пр. Учение может прибегать к самым различным приёмам передачи информации. Может моделировать житейские ситуации, может напрямую излагать чей-либо индивидуальный опыт, может рассказывать притчи, может погружать в медитацию… Но всё это многообразие не исключает возможности выявления особенностей учения и его сравнения с другими подходами. Для каждого способа ориентирования, который вроде бы не изложишь словами, возможны комментарии, но главное – всегда можно примерить (хотя бы интуитивно) тот или иной способ ориентирования к внутренним потребностям человека. Не будем забывать, что именно внутренний мир человека служит той конкурсной площадкой, на которой встречаются учения, хотели бы они этой встречи или нет.

Интересно, между прочим: а кто судит этот конкурс? Как ты думаешь, читатель?

Иногда учения не столько излагают способы ориентирования, сколько призывают человека следовать определённому авторитету или авторитетам. Иногда учения утверждают некую традицию наставничества, которая подразумевает передачу ориентирующих знаний через непосредственное общение ученика с учителем. То и другое выводит нас к представлению об ориентаторах. Но об этом чуть дальше.

Осталось ещё заметить, что в нашем движении по жизни существенную роль играют и такие средства, которые могут и не определять направление, но усиливают само наше стремление, ускоряют наше движение в избранном направлении, наполняют его дополнительной энергией.

Примером может служить музыка. Она резонирует с нашей душой, будит, вдохновляет её, не даёт ей успокаиваться, укрепляет нас на том пути, который мы выбираем с помощью других средств.

Примеры способов ориентирования.

Приводя примеры способов ориентирования, можно было бы отчасти вернуться к примерам средств ориентирования и ориентиров. Ведь каждое средство ориентирования, если оно предпочтительно для человека, каждый ориентир, выбранный человеком, служат для него в каком-то смысле и способом ориентирования. Читатель, которого заинтересует эта мысль, сможет проверить её и сам, причём не на абстрактном материале, а на своём собственном. Здесь же мы отметим (как и в других перечнях примеров) лишь наиболее общие виды способов ориентирования.

Жизненные навыки – это устоявшиеся способы ориентирования, имеющие разное происхождение, но перешедшие в привычку, в инстинкт, в подсознательный выбор определённых решений для стандартных житейских ситуаций. Далеко не всегда жизненные навыки можно отнести к философии, к способам ориентирования в главном, но из них складывается незаметный фундамент мировоззрения, определяющий более осознанные и более общие линии жизни.

Внутренние установки – своего рода внутренние фильтры, регулирующие восприятие информации. Восприятие и использование для выбора направления действий. В отличие от жизненных навыков, формирующихся постепенно, внутренние установки могут возникать или рушиться более резко, в связи с определёнными событиями внутренней жизни и в соответствии с характером человека.

Психологические приёмы – сознательные способы ориентирования, опробованные человеком, принятые им на вооружение и применяемые для ориентации в сложных условиях. Психологические приёмы используют и ориентаторы – для того, чтобы корректировать ориентацию тех, кому помогают.

Методические подходы – так можно назвать рационально упорядоченные этапы постижения, которые сами по себе являются проверенными путями, выводящими к ориентирам дальнейшего пути. Шире всего такие способы ориентирования применяются в процессе обучения. Впрочем, многие люди и сами по себе расположены к применению какого-либо методического инструментария для определения ориентиров.

Научные теории – логически последовательные системы, дающие нам картину мира в определённом разрезе. Это своего рода картография, занимающаяся составлением карт разного рода (климатических, физических, геологических и так далее). К сожалению, успехи науки оказываются скромнее, когда она переходит от технических деталей мироздания к наиболее важным для человека особенностям жизни.

Стиль мышления – эту разновидность способов ориентирования определить не так легко. В ней неразличимо сплавлены многие из упомянутых уже составляющих. Но нельзя и не сказать о ней. Именно стиль мышления становится результирующим индивидуальным инструментом восприятия жизни. Он может быть усилен характером, окрашен темпераментом. Особенно ярко стиль мышления проявляется у творческих натур, но заметен он и на самом бытовом уровне – как, например, скептицизм или оптимизм.

Общественные уклады. Не каждый из них становится способом ориентирования, но такое тоже бывает. Когда человек не только живёт, как заведено, но думает и чувствует, как заведено, тогда общая ориентация (уклад жизни) органично является его собственной.

Религиозная практика – это способ ориентирования, вытекающий из объединения людей вокруг общих центральных ориентиров или даже вокруг одного сверхориентира. Сюда может быть вплетена и религиозная теория, однако именно в религиозной области практика серьёзнее ориентирует человека, чем самая основательная теория.

Сказка про инструментальный рай.

Жил на земле один мастер-механик. Звали его Универ. А если кто думает, что таких имён не бывает, так это, может быть, вовсе и не имя было, а прозвище.

Была у этого мастера Универа мечта, о которой знали все его друзья. Мечтал Универ поработать когда-нибудь в такой мастерской, где были бы все инструменты, какие только можно себе представить. Очень уж он любил всё, что мастерить помогает. А там, где он работал, места было мало – лишь для самого необходимого. Всё было занято механизмами, которые люди несли Универу в ремонт. Справа громоздились неисправные, а слева починенные. Все, кому новую вещь дорого купить или со старой расставаться не хочется, шли к Универу в его маленькую мастерскую. Где уж тут инструменты коллекционировать? Дома разве что, так ведь и там тесно.

Как-то праздновал Универ свой день рождения и получил много подарков: всякие необычные клещи и пилки, отвёртки и тиски, свёрла и стамески. Ему только такие подарки и дарили: знали, чем порадовать.

Когда гости разошлись, стал Универ подарки рассматривать. И нашёл среди них золотой молоточек. Маленький такой, даже непонятно, можно ли им забить что-нибудь. А на рукоятке – надпись, вся из завитушек: "Стукни и пожелай". "О! – думает Универ. – Молоточек-то, кажется, волшебный. Надо его опробовать".

Стукнул он золотым молоточком по столу и говорит:

– Хочу в свою мечтательную мастерскую, да и только.

Зазвенел молоточек, засверкал так ярко, что Универ зажмурился, а когда глаза открыл – уже находился он в просторном светлом зале, похожем на выставку инструментов. Всюду полки да шкафы с прозрачными дверцами – и уж чего там только не было!…

Ходит Универ, смотрит, то и дело в затылке чешет: не знает, для чего вот это приспособление служит или вон тот аппарат. Да и знакомых инструментов он никогда столько не видел, даже на международной ярмарке, где однажды целый день бродил.

Да только здесь не ярмарка, не музей, не выставка, а мастерская. Отовсюду стук доносится, гуд и жужжание. Большой зал во все стороны разветвляется, в другие помещения переходит, а там мастера трудятся. У каждого своя комната большая, со станками и верстаками, со своими шкафами инструментальными, да ещё такой простор остаётся, что танцевать можно. Только никто не танцует, каждый чем-то занят, так что на Универа никто и внимания не обращает. А Универ всех видит, потому что все двери распахнуты.

Только одна дверь оказалась закрыта. Подошёл к ней Универ, увидел на двери табличку, читает: "Мастер-механик Универ". Удивился он, открыл дверь, заходит, а там такая мастерская, что и в мечтах он такую представить не мог. В глубине мастерской ещё одна дверь. Вошёл Универ, а там в точности его квартира, где он прожил всю жизнь. И все вещи его, и подарки на столе лежат, а среди них золотой молоточек поблескивает…

Живёт Универ, не верит своему счастью. Позавтракал утром, дверь открыл – и в мастерской. Всё сияет, всё к работе готово, а на особом столе новые инструменты лежат, которые только что в мастерскую доставили, чтобы мастера их опробовали в работе.

Да и работа здесь была другая. Никакие люди сюда свои механизмы не притаскивали. Все мастера только инструментами и занимались. Всякие новые инструменты делали, ручные и автоматические, простые и электрические. И просто инструменты, и инструменты для изготовления инструментов, ну и так далее.

Вроде бы счастлив был Универ – ведь попал, куда мечтал. Только почувствовал вдруг: не хватает чего-то. Прислушался к себе и сам удивился. Затосковал он, оказывается, по тем старым механизмам, которые ему люди чинить приносили. Там он им жизнь возвращал, и они снова чьей-то жизни служили. А здесь он сам чувствовал себя каким-то диковинным инструментом: работает хорошо, а вот зачем – непонятно.

Стукнул Универ снова золотым молоточком, только ничего не произошло. Посмотрел на ту сторону молотка, которой стукнул: потускнела, не блестит. Значит всё, израсходовал желание, когда сюда попасть захотел.

Что же делать?

Но ведь другая сторона молотка осталась блестящей! Стукнул Универ этой стороной, неизрасходованной. Засверкал молоточек – и перенёс его обратно в прежнюю жизнь.

Принялся Универ опять за свою работу. Все подумали, что он просто в отпуске был.

У золотого молоточка обе стороны уже потускнели, но об этом Универ не жалел. Ведь мечта его исполнилась и превратилась теперь в воспоминание. А у воспоминания, знаете ли, гораздо больше интересных подробностей.

Ориентаторы.

Для человека ориентаторы – это все те, кто реально помогает ему ориентироваться в главном. Иногда он ощущает воздействие ориентатора, а иногда и не догадывается о чьей-то ориентирующей роли в своей жизни. Впрочем, то же самое можно сказать, наверное, и обо всех остальных понятиях ориентирования. Всегда ли мы осознаём свои ориентиры и всё прочее?…

Правда, отличие в том, что ориентатор – это человек. Внимание к его личностной работе помогает и нам вести свою работу.

Для учения все эти понятия звучат иначе. Ведь учение предлагает помощь не одному конкретному человеку, а многим: каждому из тех, кто прислушается к его советам и призывам. И ориентатор, с точки зрения учения, – это тот, чьи суждения и поступки оно считает самой надёжной основой для ориентации. Тот, кого оно признаёт и рекомендует как наилучшего помощника для своих последователей.

Развитие человека во многом основано на преемственности знания, на получении его от тех, кого мы признаём авторитетным в той или иной области. Опираться на авторитет естественно для человека. Поэтому и для философского учения естественно обозначить свои центральные авторитеты или определить свои принципы признания авторитетности. Без этого учение как бы повисает в воздухе. Ему необходимы учителя и образцы жизни, помогающие ориентироваться реальному человеку.

Впрочем, понятие об ориентаторе шире и глубже представления об авторитетности. Источником помощи в ориентировании может быть и неприметный носитель тайного знания, и Сверхориентатор (или пророк, который обращается от Его имени к людям), и тот, ориентирующая роль которого установлена учением как догмат. Ориентаторами могут быть признаны священнослужители или люди, преуспевшие в рациональном познании мира, в проповеднической, наставнической или творческой деятельности. Ориентаторы – это герои или святые, сама судьба которых становится ориентиром для других.

Человек свободен искать ориентаторов везде – невзирая на их связь с тем или иным учением. Но каждому учению нужна когорта своих ориентаторов.

Ориентатором особого рода является и философ – в силу самого характера своей работы. Он выявляет наиболее достоверные средства ориентирования, ориентиры и других ориентаторов, способных помочь человеку в решении его главных проблем. Выявляет, сравнивает, рекомендует. И не забывает, что главный предмет его забот – проблематика человека, наша общая потребность в ориентировании.

Сам человек имеет дело с великим множеством возможных ориентаторов. И принимая кого-то для себя в такой роли, он уже осуществляет свой человеческий выбор. При этом стоит не забывать, что это лишь сегодняшний выбор. Не каждый ориентатор, предложенный учением, которое мне симпатично, может помочь мне на моём пути. Не каждый, кто помог мне вчера, сможет помочь мне завтра.

Примеры ориентаторов.

Стремясь к универсальной формулировке, можно сказать, что каждый человек, с которым нас сводит жизнь, может стать для нас ориентатором. Всё зависит от нашей способности восприятия и усвоения его ориентирующих свойств и его опыта ориентирования (успешного в той или в иной степени). И вместе с тем понятно, что некоторые люди на разных этапах нашей судьбы особенно помогают нам в выборе жизненных маршрутов. Их мы и можем выделить как своих ориентаторов.

Родители обычно становятся первыми нашими ориентаторами. С годами их возможности помочь нам ориентироваться могут расти (особенно если мы следуем по жизни за ними) или уменьшаться (если мы выбираем путь, резко отличающийся от их пути). Но полноценным родителям, внимательным к судьбе своего ребёнка с самого начала и наблюдающим её траекторию наиболее полно, всегда есть чем помочь ему, когда он в этом нуждается.

Педагоги. К ним относят и преподавателей, передающих нам знания о мире внешнем, и воспитателей, способствующих становлению нашего внутреннего мира. Но это менее значительное различие, чем различие между подлинным педагогом-ориентатором (какова бы ни была его специализация) и тем, кто просто оказывает учебные услуги населению.

Друзья являются для нас особыми – равными нам – ориентаторами. Их помощь не очень заметна, не вменяется нам как нечто стороннее, а скорее является частью нашего с ними совместного ориентирования. Но от этого она не становится менее значительной.

Лидеры – это те, кто прокладывает русло. Если мы принимаем это русло как своё, они становятся для нас ориентаторами. Вопрос в том, устремлён ли твой взгляд на общие с лидером ориентиры – или всего лишь в спину лидера.

Кумиры возникают не столько в результате потребности в ориентировании, сколько в результате потребности в преклонении. Подмена сложного искусства личного ориентирования упрощённой ориентацией на ориентатора здесь проявляет себя ярче всего. Может быть, даже правильнее говорить о кумире не как об ориентаторе, а скорее об этаком своеобразном ориентире.

Политики – социальные ориентаторы, специализирующиеся на ориентирах внешней жизни, но оказывающие на многих и внутреннее воздействие. Они могут брать на вооружение то или иное учение – и нередко превращают его в идеологию. Большее не входит в их специализацию. Всё-таки внутренний мир отличается от внешнего.

Учёные и популяризаторы разрабатывают с помощью средств и авторитета науки новые ориентиры и трансформируют старые. Глубокие учения прибегают к научным ориентирам скорее как к текущим иллюстрациям, нежели стратегическим опорам. Но поскольку наука опирается на логику, люди рационального склада могут научный подход к любым явлениям жизни предпочитать всем другим подходам.

Писатели, эти картографы человеческой жизни, так или иначе помогают ориентироваться тем, кто их читает. Если писатель способен на достаточно масштабное творчество и это творчество созвучно нашей душе, его слово (или слово, прозвучавшее через него) может стать для нас путеводной нитью.

Люди искусства (художники, артисты, музыканты) – каждый из них, в меру своего таланта, прокладывает свой путь в постижении жизни. От нас самих зависит, на что мы отзывчивы и кто из них может стать нашим проводником.

Проповедники – лоцманы духовной жизни, предупреждающие о рифах, мелях и других возможных опасностях. Он помогают нам прежде всего сосредоточиться на необходимости ориентирования, этой постоянной внутренней работы. И, если завоевали наше доверие, помогают нам осуществлять её.

Учителя жизни – те, кто готов глубинным образом участвовать в нашем ориентировании, если мы готовы открыть перед ними дверь в свою судьбу. Если они хорошо делают свою работу, то остаются в нашей судьбе навсегда, даже когда наше ученичество оказалось не столь уж долгим по сроку.

Духовные наставники – это люди, имеющие особые возможности помочь в ориентировании тому, с кем они вошли в отношения наставничества. Наставника объединяет с тем, кто принимает наставления, вера в эти особые возможности, в помощь сверху.

Пророки обращаются не к отдельному человеку и редко входят в подробности индивидуальных судеб. Но их ориентирующая сила огромна. Другое дело – какую частицу этой силы мы способны принять в себя. Это тоже не просто.

Сверхориентатор. Представления о Том, чья ориентирующая сила абсолютна, – это порывы ветра, доносящиеся до нас, да и то не до всех, из области тайны. Никакие аргументы ничего не докажут тем, до кого такой порыв не донёсся. Никакие опровержения не разубедят тех, кто его ощутил.

Сказка про Город столбов.

В Городе столбов, где жил Оэн, было очень тесно. Дело в том, что жители города становились к старости всё выше и всё шире, а когда их жизнь заканчивалась, не умирали, а превращались в каменные столбы. Такая у них была особая природа организмов.

Вот поэтому в городе и увеличивалась теснота. Но жители привыкли к этому. Каждый всю жизнь был озабочен тем, чтобы найти место получше к тому времени, как придёт его пора стать столбом.

Некоторые столбы, на память о великих людях, красили бронзовой краской и вешали на них нарядные кашпо с цветами. Но гораздо больше древних столбов оказывались заброшенными, и тогда их незаметно использовали для строительства новых зданий, хотя об этом не было принято говорить во всеуслышанье.

И на тесноту никто не жаловался, все к ней привыкли. Один Оэн маялся в Городе столбов – и всё мечтал выбраться наружу. Всё ему казалось, что за городом должен начинаться совсем другой мир, просторный и счастливый.

Легко сказать: выбраться наружу! Город был похож на бесконечный лабиринт. Если кому-нибудь удавалось изучить все пути, ходы и выходы хотя бы в своём квартале, на него смотрели как на великого мудреца, а после того, как он превращался в столб, много лет украшали этот столб цветами.

Да нельзя было и заикнуться кому-нибудь о своём желании выбраться из города. Считалось, что все должны любить свой город так, чтобы даже и не думать о чём-нибудь таком. Многие даже полагали, что их городу нет ни конца ни края.

А вот Оэн никак не мог в это поверить. Терпеливо учился он пробираться по городу от центра к окраинам. Шли годы, а он всё не оставлял своих стараний. На всю жизнь запомнился ему и тот день, когда он выбрался к городской стене, и тот (гораздо позже), когда он смог через неё перебраться.

Наконец он достиг того, к чему стремился!

Перед Оэном раскинулись прекрасные просторы. Он любовался широкой рекой, зелёными лугами, холмами, поросшими лесом, скалистыми вершинами гор на горизонте. Он глубоко дышал необычным пьянящим воздухом, подставлял щёки тёплому ветру, вдыхал неведомые ароматы.

Долго стоял Оэн, завороженный новой жизнью, распахнувшейся перед ним. Потом ещё раз глубоко вздохнул – и повернулся обратно к городской стене. Он чувствовал, что ему необходимо прежде всего рассказать другим, как выбраться к этой жизни.

Системы ориентирования.

Осмотрев основные понятия ориентирования, с которыми явно или неявно имеет дело любая философия, подумаем теперь о том, каким образом эти понятия могут быть сведены вместе и что при этом получается.

Собственно говоря, выбор определённых средств ориентирования, ориентиров, способов ориентирования и соединение их друг с другом постепенно ведут к формированию того или иного философского учения. Но не всегда мы встречаемся с ним именно в таком качестве. Поэтому будем говорить о более широком представлении: о системах ориентирования.

Системой ориентирования, или ориентирующей системой, можно назвать устоявшуюся структуру взглядов, суждений, представлений (а иногда к тому же лозунгов, правил, традиций, предрассудков), влияющих на ориентацию людей или общества в целом. Пребывание в силовом поле такой системы не упраздняет собственных усилий по ориентированию. Они могут соответствовать этой системе, а могут и противоречить ей – вплоть до активного противоборства.

Бывают, как известно, парадоксальные ситуации, когда существует мощная ориентирующая система, но практически никто не пользуется ею для реального ориентирования.

Иногда общую для многих людей ориентирующую систему называют идеологией. Или даже официальной идеологией – если она принята властью, навязывающей её тем, кем она управляет.

Человек может выработать для себя и некую индивидуальную ориентирующую систему, определяющую всё или почти всё его внутреннее существование. Если при этом он считает, что такая система уже не требует усилий по обновлению, возникает тоже своего рода внутренняя "официальная идеология". Рано или поздно ему придётся подгонять под неё реальную жизнь.

Обычно цель системы состоит в том, чтобы предложить человеку (а иногда и навязать) определённую ориентацию или некоторый набор ориентаций, из которых он может выбрать для себя наиболее подходящую.

Ориентация – это одновременно и результат, и процесс ориентирования, продолжающийся в определённом стиле. Это сводное понятие, включающее в себя используемые средства и способы ориентирования, выбранные ориентиры и представление об ориентаторах. Ориентация может быть коллективной или индивидуальной, может входить в систему ориентирования или выпадать из неё.

У одних ориентация – это постоянный поиск. У других – некогда совершённый выбор (на смену которому может придти со временем новый выбор).

Различие между результатом внутренней ориентационной активности и ориентацией-товаром, предложенным человеку системой, носит принципиальный характер. В какой-то степени это различие между ориентированием органичным, идущим от жизнедеятельности души, и механичным, идущим от выбранных человеком или навязанных ему принципов-клише.

Правда, не стоит забывать, что именно живая индивидуальная ориентация со временем превращается в ориентирующую систему. При этом у неё появляются новые непростые свойства, вызванные догматизацией. Окаменевший ориентир может помешать увидеть ориентир реальный. Мудрый ориентатор превращается в заклинателя. Прежние средства ориентирования меняют практическое значение на ритуальное. На смену всем способам ориентирования приходит, по сути, один-единственный: верность системе.

Но если ориентирующие системы могут так сказываться на нашей ориентации, есть ли в них вообще положительный смысл? Может быть, это мельницы, давно не дающие муки и лишь понапрасну машущие своими крыльями? Может, философию следует всячески оберегать от превращения в систему – достаточно потока мыслей, высказываний, суждений – от человека к человеку?

И да – и нет.

Человеку свойственно приводить свои взгляды в порядок, в структуру, в систему. Если мыслитель сам не берёт на себя эту работу, найдутся последователи, которые сделают это за него.

И хорошо, если они сделают это с пониманием и со вкусом. А то…

Работа по облечению мысли в выразительные слова, по приведению взглядов и суждений в согласованный вид – работа вполне достойная. А ведь именно эта работа ведёт к формированию ориентирующей системы. Это работа кулинара, который старается ради тех, кто придёт к столу с хорошим аппетитом. Он старается, чтобы поданные блюда сочетали внутреннюю пользу с нарядным и аппетитным видом? Что ж, пользы при этом будет ещё больше.

Но блюда эти не для любования, а для усвоения. Повар не должен бояться того, что на его шедевр набросятся с ножами и вилками, что плоды его трудов подвергнутся разгрызанию и пережёвыванию.

Дело пишущего или говорящего – выразительность. Дело социума – поддержка наиболее выразительного, наиболее убедительного. Но выразительность нужна не ради себя самой, а ради того дела, которым занят читающий или слушающий: это усвоение общего блюда каждым в отдельности, каждым по-своему.

Создание и развитие систем по-человечески естественно, по-человечески необходимо. И с той же уверенностью можно сказать, что человеку естественно и необходимо нарушать целостность любой системы, чтобы получить настоящую пользу от содержащихся в ней питательных веществ.

Однако для любой системы естественно стараться сохранить свою целостность. Неминуемый парадокс, и человеку необходимо сознавать его.

Примеры систем ориентирования.

Правила игры – вот простейший пример системы ориентирования. Любая игра создаёт свой виртуальный мир с определённой системой ориентирования, явной (как в шахматах) или скрытой (как в сложных компьютерных играх). Но дело, как известно, не просто в освоении всех установленных правил. Чтобы стать хорошим игроком, необходимо нащупать свои правила поведения в рамках правил игры, выработать свою индивидуальную систему ориентирования, в сформированном правилами мире.

Научные теории. Каждая фундаментальная научная теория служит ориентирующей системой и для учёных, идущих дальше, и для любого человека, для которого именно наука создаёт опорные столбы мировоззрения. Философские теории (если их причислять к науке) должны играть мировоззренческую роль в наибольшей степени. Если они уступают инициативу науке как таковой, это свидетельствует только об их неполноценности.

Конституции и кодексы – это те правила игры, которые общество разрабатывает для согласованной жизни входящих в него людей. Они аккумулируют разнообразный мировоззренческий опыт составителей и того общества, которое участвует в их формировании. Поэтому их ориентирующее воздействие относится не только к внешнему поведению, но и к реалиям внутреннего мира. Они затрагивают и того, кто подчиняется их регулирующим указаниям, и того, кто им противоборствует. Впрочем, многие люди умеют жить, не входя с этими регламентами ни в какое взаимодействие.

Общественные идеологии. Каждая идеология, официальная или стихийная, – это набор больших и малых ориентиров. Они могут быть хорошо согласованы друг с другом или не очень, дело не в этом. Главное их свойство – объединение схоже мыслящих людей, тех, кто ведёт общий образ жизни. Попытки освоить эти ориентиры для личного пользования непременно сопровождаются оглядыванием на других (своих и чужих), борьбой за укрепление и пропаганду своего, а иногда и прямой конфронтацией с чужими.

Религии – такие системы ориентирования, в которых главную роль играет опыт переживаний, связанных с восприятием высшего начала жизни. Этот опыт кристаллизуется в традициях, ритуалах, духовных и житейских установлениях, помогающих человеку ориентироваться в главном с помощью именно этих переживаний. Религиозное учение обычно приводит к формированию связанных с ним философских учений, но не исчерпывается ими.

Философские учения. Системы ориентирования, опирающиеся на разум и на различные чувства человека. Подавляющему большинству людей они служат лишь через ориентаторов, сформировавшихся под воздействием одного или нескольких учений. Тем не менее, именно философские и религиозные учения являются квинтэссенцией усилий человечества по осознанию свойств мировосприятия.

От слов к языку.

Те несколько слов, или понятий, которые здесь предложены, вырастают фактически из одного-единственного слова и сами по себе не образуют языка, даже самого лаконичного. Это лишь условные контуры, намекающие на возможность языка. Такого, чтобы он был нейтрален относительно различных учений и служил человеку для ориентирования среди них.

Язык может возникнуть со временем, если потребность в нём будет осознана. И это будет скорее потребность человека, нежели потребность учений, каждое из которых вполне довольно своим собственным наречием.

Вот почему философия, которая обслуживает интересы учений, не заинтересована в общем языке. А философия, которая действовала бы в интересах человека, – где она?

Человеку важно выбирать свободно.

Учению важно, чтобы выбрали именно его.

Поэтому человеку язык ориентирования нужен куда больше, чем любому учению. Учение обычно стремится к обратному: как можно раньше вовлечь человека в разговор на том языке, которое оно ему предлагает. И только когда у человека постепенно сложится язык осматривания, язык выбора среди учений, учения будут вынуждены вступать с ним в общение на этом языке. Иначе мы будем говорить о них между собой, как о зверях в зоопарке. Как же тогда им завоёвывать наше расположение?…

Впрочем, нам действительно важнее самим овладеть этим языком, нежели ожидать, пока его усвоят окружающие нас учения. И прежде, чем пуститься в путь, мы постараемся понять, какие ориентиры и средства ориентирования нам придётся использовать, какие способы для этого у нас имеются, какие проводники нам будут помогать по дороге и ради чего мы оказываем предпочтение одному учению перед другими.

Практические замечания.

O (Начало координат) Можно самому выбрать себе точку отсчёта, не дожидаясь развития философского сервиса. Это собственная потребность в мировоззрении, в понимании своего главного. Если мы не находим помощи со стороны философии, нам могут помочь отдельные философы. Мы можем обратиться к науке, к искусству, к религии – к той области культуры, язык которой нам наиболее понятен. Лишь бы не утратить понимание себя самого.

O (Ключевые понятия) Набор понятий, играющих (как может показаться) одним и тем же словом, может оказаться для нас и полезным, и бесполезным. Это как связка ключей. они очень полезны, если мы знаем или хотим узнать, какую дверь каким из них открывать. Иначе нам остаётся лишь безразлично позвякивать ими, посмеиваясь над тем, как они похожи друг на друга.

O (Средства ориентирования) Они становятся первыми мостиками между интересующим меня учением и мной. Спрошу себя: чем я готов руководствоваться при выборе своих ориентиров? И буду искать учение, которое научит меня пользоваться этими внутренними инструментами.

O (Ориентиры) Ориентиры, используемые учением, важно примерить к своим устремлениям. Если же учение предлагает отложить разговор об ориентирах на потом, не собирается ли оно меня приспосабливать под свои ориентиры? неплохо сохранить здесь своё критическое восприятие.

O (Способы ориентирования) Они позволяют нам применять мировоззрение на практике. Будем принимать от учения те способы, которые опираются на нашу индивидуальность, а не на догмы или внушения. Учение помогает нам, на не может ориентироваться за нас.

O (Ориентаторы) Само слово "ориентатор" позволяет нам иначе взглянуть на всех, с кем мы имеем дело. Оно побуждает взять от каждого учителя жизни (да и от каждого человека вообще) тот урок ориентирования, который он несёт в себе.

O (Системы ориентирования) Систематизация способов ориентирования, возникновение на их основе всеохватных учений – естественное и полезное явление. Но нам необходимо, наряду с поисками того учения, которое наилучшим образом нам подходит, правильно воспринимать все остальные учения. Можно исходить из того, что одна система полезна одному, другая другому, но никакая из них не имеет права претендовать на одного или на другого.

O (От слов к языку) Язык ориентирования – это наша возможность понимать намерения учения до того, как мы сказали ему своё "да". На этом языке мы можем задать ему важные для нас вопросы. Может быть, учение ответит нам. Может быть, ответом станет его уклонение от того или иного вопроса. В любом случае мы составим представление о том, насколько это учение способно помочь нам в ориентировании.

Глава 5. Разнообразие смыслов. Сказка про исчезающего Крутуна.

В большом столичном городе жил большой учёный. Звали его Страндум. Решил он однажды провести отпуск в родном селе, где не был с детства – с той поры, как уехал учиться наукам. Очень далеко было это село от столицы, потому-то Страндум и не мог никак туда выбраться, занят был, но уж в этот раз решил твёрдо. Поехал и доехал. Хотя под конец даже на вертолёте пришлось лететь. А от вертолёта ещё и пешком.

Подходит он к селу, оглядывается, знакомые места узнаёт. Вдруг слышит топот: ближе, ближе, совсем рядом, а никого не видно. И надо же – только что не было видно, а теперь видно! Стоит перед ним удивительный зверь. То ли конь, то ли олень, радужным светом мерцает. Глазищи огромные и такие весёлые, что всё на свете можно бросить, чтобы с ним подружиться.

Шагнул Страндум к зверю, хотел погладить его, а тот на месте крутнулся – и исчез. Вроде бы и рядом он, вроде бы даже дыхание слышно, да вот нет его. Потом топот раздался. Так невидимка и ускакал. Вздохнул Страндум – и вошёл в село.

Там его ждала родня – большое семейство, которое жило в большом доме. Старшим у них был седобородый Квод, двоюродный дедушка Страндума. Рассказал ему Страндум о встрече с удивительным зверем. Обрадовался дедушка Квод.

– Это добрый знак, – говорит, – что ты Крутуна увидел. Он, значит, тебя нашим признал. А на празднике Всадника ты его снова увидишь. Всего три недели осталось.

– Жаль, – огорчился Страндум. – Мне через две недели уезжать надо. Я к вам целую неделю добирался, и на обратный путь неделя нужна. А там у меня конференция начинается.

– Ничего, ничего, – прищурился старый Квод. – Там видно будет.

Замечательное время провёл Страндум в своём селе. Со всеми сдружился, от городской жизни отдышался, от наук своих отдохнул, а руками зато наработался. Всё про Крутуна вспоминал, только ни разу его больше не видел. А вот топот его часто раздавался. Кому-то порой и заметить его удавалось. Издали счастливчика можно было узнать, таким он радостным ходил. Но с кем Страндум не заговаривал о Крутуне, каждый улыбался задумчиво и говорил:

– Подожди, подожди, вот праздник Всадника будет…

В конце концов Страндум решил: а, была не была, останусь ещё на неделю. Обидно, конечно, конференцию пропускать, но очень уж хочется на Крутуна ещё раз взглянуть.

В праздник Всадника собрались за селом на лугу. Дедушка Квод ходит, всех по кругу рассаживает. Сам сел рядом со Страндумом и говорит:

– Понимаешь, Крутун – зверь разнообразный. С одной стороны его видно, а с десяти других сторон – нет. Чуть повернулся к тебе по-другому, ты его уже и не увидишь. А когда мы все вместе, кто-нибудь его со своей стороны обязательно видит.

Тут топот раздался. Влетел Крутун невидимкой в круг, сначала один его увидел, потом другой, а потом уж Крутун и всем сразу показался. К каждому подбежал, и к Страндуму тоже. Погладил его Страндум по гриве, заглянул ему в глаза – и таким счастливым себя почувствовал, как никогда в жизни.

Потом подбежал Крутун к одному юноше и в лоб его лизнул. Все захлопали, закричали: "Всадник! Всадник!".

Сел юноша на Крутуна, проскакал на нём по кругу, возле Страндума остановился и говорит: "Садись сзади". Страндум не заставил себя упрашивать, тоже вскочил на Крутуна. Тот хвостом махнул, скоком скакнул – глядь, а они уже посреди столичного города, как раз там, где учёные на свою конференцию собираются.

– До свиданья! – крикнул Всадник. – Приезжай к нам. Может, когда-нибудь Крутун и тебя Всадником выберет!…

Не успел Страндум глазом моргнуть, как уже никого рядом с ним не было. Вздохнул он – и пошёл на свою конференцию.

Ракурсы восприятия.

Кому из нас не случалось ощущать своё существование в самых разных масштабах? Я могу чувствовать себя отшельником в своей внутренней вселенной или жителем многолюдного города, патриотом своей страны или гражданином мира, участником исторических процессов или обитателем Космоса. Будет ли моё ориентирование универсальным или оно зависит от масштаба восприятия? Не придётся ли мне для каждого плана существования искать свой смысл, своё учение, помогающее мне именно в этом отношении? Или учение должно быть наполнено разными смыслами, отвечающими разным способам моего виденья проблем?…

Некоторые учения не очень-то помогают человеку справляться с проблемами разнообразия самоощущений. Они прибегают к более простому решению. Ведь можно табуировать, наложить запрет на те или иные темы. Или свести их решение к догматической формулировке, что почти то же самое.

Ориентирование в главном неотделимо от постоянного вглядывания: что же для нас является главным. Каждый выбор направления усиливает смысл всего нашего пути. Виденье этого смысла – одна из забот философии и на уровне личного мировосприятия, и на уровне мировоззрения, собранного в учение.

В реальности уровней много. Да и не уровни это, а скорее ракурсы, задающие направление взгляда. Или, может быть, особые силовые поля, в каждое из которых мы попадаем в зависимости от того, какой путь высматриваем: только ли свой? насколько общий? Общий с близкими людьми, или со своим народом, или с человечеством, или со всем мирозданием?

Да, и со всем мирозданием.

Пусть это может показаться высокопарным, но все эти потребности кроются в каждом из нас. Любая из них может в своё время проявить себя. Тогда и выясняется, умеем ли мы ориентироваться в поле этого смысла. Это важно для нас, а значит и для любого учения, которое к нам обращается.

Индивидуальное виденье смысла.

"Виденье" – это вовсе не обязательно "понимание". Это может быть и понимание, и чувствование, и переживание, и любое другое восприятие собой, как бы его ни называть.

Точно так же и понятие о смысле не означает обязательно рациональную интерпретацию явлений. Это скорее просвет, перспектива, обеспечивающая возможность углубления, – в отличие от стенки, стукнувшись об которую мы склонны причитать о бессмысленности мира.

Смысл – это возможность нашего осознанного движения среди тех явлений, с которыми мы имеем дело. Это динамическая структура наших предпочтений. Она обеспечивает нам избирательность: динамику восприятия и поведения с помощью опорных ориентиров.

Здесь речь идёт об индивидуальной стороне осмысления жизни. Дальше будут затронуты и другие. Но сразу подчеркнём: это скорее стороны внутреннего мира, даже если осмысление направлено на внешнее.

Индивидуальное виденье смысла – это не столько личный взгляд на вещи и явления, сколько взгляд на себя среди вещей и явлений. Восприятие себя самого среди всех остальных и всего остального.

Можно считать такое виденье изначальным. С чего же и начинать понимать мир, как не со своего положения в нём? Правда, бывает и по-другому. Бывает, что человек долго смотрит на мир, почти не замечая в нём себя самого, потому что его так приучили. Но когда всё-таки для него приходит пора осознания собственных проблем, ему приходится овладевать навыками индивидуального виденья.

Что же может дать учение, которое приходит ко мне извне, для моего виденья смысла? Чего мне ожидать от учения? Что в нём искать?

Поторопимся задать себе эти вопросы, пока учение не успело подменить их своими.

Прежде всего, мне нужно некое созвучие моей душе, которое подсказывало бы, что это учение – для меня. Тогда я буду чувствовать, что в этом учении накопилось, соединилось, переплавилось множество индивидуальных смыслов, созвучных друг другу, и мне тоже.

Впрочем, созвучие может быть и другим. Я могу ощущать в учении повелительную силу, обращённую ко мне. А в себе – отзвук, желание ответить на призыв, готовность шагнуть в ту сторону, куда меня зовут.

А дальше, собственно, и начинается моя работа по усвоению того, чем учение может помочь мне в моём личном ориентировании. Здесь отходят на второй план вопросы биографии учения. Важна его пригодность для добычи внутреннего смысла. Важны его картографические, ориентирующие возможности.

Если учение способно помочь мне в составлении моей собственной мировоззренческой карты, если оно работает на моё индивидуальное виденье смысла, у нас с ним всё в порядке. Но если оно может лишь накрыть мои самодельные кроки своими стандартными схемами, растиражированными на всех, такая подмена рано или поздно скажется на моей способности к ориентированию. Вменённый смысл никогда не может полностью соответствовать внутреннему, и зрение моё будет поражено чем-то вроде астигматизма.

Иногда не в сути учения дело, а в том, что его проповедники неумело обходятся с ним. Нам от этого не легче: самому до сути сразу не добраться.

И уж даже не хочется говорить о тех учениях, которые всячески стараются заглушить в человеке индивидуальное виденье смысла, чтобы подменить его дисциплиной догмы или внушением.

Индивидуальный смысл необходим человеку, как необходимо собственное сердце и собственный разум. С ним можно обойтись без всякого учения. А без него… Чему может научить учение, если оно учит меня обходиться без меня самого?…

Коллективное виденье смысла.

Мы не будем говорить о том, как коллектив обязывает человека придерживаться общей, коллективной ориентации. Это совсем другая тема, и энтузиастов решать её (теоретически и практически) более чем достаточно. Наша точка отсчёта – человек.

Человеку свойственны социальные чувства. Для него важна и его личная ориентация в коллективе, и жизнь самого коллектива, в который он входит. Коллективное виденье смысла, коллективная ориентация являются органической частью индивидуальной ориентации. Участие в коллективном искании смысла становится для многих из нас частью собственных поисков. Участие в коллективном выборе ориентиров становится элементом собственного ориентирования.

Учения, с которыми имеет дело человек, находятся в другом отношении к коллективному ориентированию. Например, учение может служить коллективу в качестве избранной им, коллективом, ориентирующей системы. С другой стороны, представление о том или ином образце коллектива может стать для учения одним из предлагаемых человеку ориентиров.

В любом случае мне, человеку среди учений и человеку среди коллективов, важно, не заслоняет ли учение мои интересы проблемами того коллектива, которому оно служит или который оно пропагандирует. Мне естественно считать интересы коллектива, в который я вхожу, частью своих интересов, но это не означает, что я готов подменить одно другим.

Чувство социальности – вот что соединяет меня с коллективом. А что соединяет его со мной? Надеюсь, не чувство арифметического превосходства.

Попробуем теперь перевести абстрактное понятие о коллективе на язык более конкретных представлений. Без этого не обойтись, когда речь идёт об ориентировании. Ведь разные по природе коллективы и ориентируются совсем по-разному.

Да и мы воспринимаем каждый из своих коллективов особым образом.

Наиболее органичный, наиболее близкий к человеческой природе тип коллектива (может быть, даже прообраз коллектива) – это, наверное, семья. Семейные ориентиры теснее всего связаны с индивидуальными: и в начале жизни, когда семья ориентирует ребёнка, и в супружестве, когда происходит сращивание двух личных навыков ориентирования, и в родительской жизни, когда ориентаторами для детей становимся мы сами, и в старости, когда мы всё более вынуждены считаться с новыми, непривычными нам ориентирами следующих поколений. А всякое ли учение по-настоящему помогает нам во всём этом?…

Можно говорить и о коллективе приятельском, компанейском, дружеском. Может быть, это наименее формальный и наиболее зыбкий из возможных коллективов. Тем сложнее для нас ориентирование в нём и ориентирование с ним. Он может состоять из двух человек или из широкого разветвлённого сообщества людей, связанных друг с другом, но всегда есть что-то, что свидетельствует о его особой природе и его роли для нас. Как нам быть – в нём и с ним? Поможет ли нам в этом наше учение?…

Поможет ли оно нам в общении с компанией (или в отходе от неё), если все ориентиры её – развлечения или отвлечения? Или с такой нашей командой, которая объединена лишь общим делом? Часто считают, что это дело психологии. Но психология – это тактика жизни. Философское учение должно поддерживать нас в определении жизненной стратегии.

А значит и в том, чтобы не дать коллективу нас обезличить. Чтобы он не мог подчинить нашу стратегию своей без нашего согласия на это.

Особое место в человеческой жизни занимают корпоративные сообщества, будь то фирма, в которой я работаю, общественная или религиозная организация, в жизни которой я участвую, или государственный орган, с которым пересеклись мои интересы. Мала или велика корпорация, всегда существует проблема расхождения между личной и корпоративной ориентацией, а значит – проблема поиска компромисса.

У корпорации много преимуществ передо мной. На неё работает вся квалификация её функционеров, сам неиссякаемый опыт корпоративного существования, вся теория и практика подмены индивидуального сознания вне-индивидуальным – коллективным или иерархическим. Здесь есть, разумеется, и вполне естественное начало (трудно представить себе человечество без корпораций), но есть и другое. Стремясь к осуществлению своих задач, корпорация неминуемо прибегает к манипулированию людьми, то есть к выгодному для себя форсированному их ориентированию. Для меня, для отдельного человека, такое незаметное воздействие означает нарушение собственной ориентации, и мне необходимы способы выхода из-под власти корпоративных манипуляций. Поможет ли мне в этом моё учение?…

Это не такой уж простой вопрос. Идеологическое учение будет с энтузиазмом подчинять нас коллективным интересам. Но отрешённое от идеологии учение вовсе не обязательно будет с такой же силой помогать нам отстаивать себя. Скорее оно проявит дипломатичное равнодушие к этой проблеме.

У любого коллектива есть своя правота, свои коллективные ориентиры, которые он должен сохранять и развивать. Поэтому коллектив тоже нуждается в учении, которое будет помогать ему в этом. Найду ли я для себя общее с коллективом учение или у нас будут разные системы ориентации? Конечно, хотелось бы, чтобы индивидуальные способы ориентирования сочетались друг с другом и складывались в нечто единое, но бывает ли так? Или даже в самом идеальном случае вес оговорок превышает вес согласия? И если расхождение имеется, то мне важнее, чтобы со мной говорило об этом моё учение, а не учение коллективное, которое всегда может оказаться предвзятым к отдельной личности.

В нашей жизни много коллективных ракурсов смысла – столько же, сколько коллективов, в жизни которых мы участвовали, участвуем или будем участвовать. И особые ракурсы открываются перед нами, когда мы обращаем внимание на такие сверхколлективы, как нация, государство, человечество.

Не внимание исследователя (это другое), а внимание участника. Внимание к своим взаимоотношениям с ними.

Сказка про человечков с дерева Оаия.

В тридесятом доме, на тридевятом этаже, как из лифта выйти – налево, жила девочка, которую звали Ися. Но это остальные думали, что она живёт в доме. Сама она чувствовала, что живёт по-настоящему только в уголке заброшенного сада неподалёку. Этот старый сад остался от деревеньки, которая располагалась когда-то на месте тридесятого дома и соседних башен.

Правда, яблоки, что появлялись на старых яблонях, были мелкими и кислыми, но всё остальное в саду было просто замечательно. А если в уголок, который обжила Ися, заходили драчливые мальчишки, всегда можно было забраться на развесистое дерево и затаиться там среди ветвей.

Каждое дерево в своём уголке сада Ися хорошо знала и по имени, и по характеру. Вот почему она сразу же заметила новое деревце, которое выросло за лето, пока её не было в городе.

– Привет, – сказала девочка, подбежав к нему. – Меня зовут Ися. А тебя как?

Деревце дохнуло в ответ зелёным ветром, и в имени оказались одни только гласные:

– Оаия…

Иси погладила дерево Оаия по веточке – и вдруг увидела, что вся она была в фиолетовых почках. А другие ветки – в жёлтых, в малиновых и даже в аквамариновых!… Но что ещё удивительнее, все эти почки на глазах набухали!

"Ну, всё ясно, – подумала Иси. – Настоящее сказочное дерево. Вот почему оно выросло за одно лето. Так-так, а что же будет дальше?".

Она села возле дерева, не сводя с него глаз, готовая к любым чудесам.

К любым-то к любым, но того, что случилось, она никак не ожидала.

Из почек стали вылупляться человечки!

Человечки были совсем небольшими: больше, чем с палец размером, не вырастали. И они были разноцветными! Какого цвета были почки на ветке, такими же получались и человечки. Жёлтые из жёлтых почек, малиновые из малиновых, аквамариновые из аквамариновых. И кожа у них была такого цвета, и одежда. Ведь одеждой у каждого становились чешуйки той почки, из которой он вылупился. У мужских человечков чешуйки превращались в ладненький комбинезон, а у женских – в платьице, очень изящное, как рассмотрела Ися.

Вылупившись до конца, каждый человечек некоторое время болтался на ветке, присоединённый к ней только собственными волосами: короткими (у тех, что в комбинезонах) или длинными (у тех, что в платьицах). Одни при этом распевали песенки, другие перекрикивались, знакомясь друг с другом, но через какое-то время созревший человечек обрывался и плавно, будто на невидимом парашюте, падал вниз, на траву.

Ися пробовала окликнуть их, но никто её не слышал. Осмелев, она даже попыталась взять одного человечка в руку, но рука прошла сквозь него, ничего не ощутив. Впрочем, Ися даже обрадовалась. Значит, можно просто сидеть и смотреть, что происходит.

А происходило много всего разного. Человечки очень отличались друг от друга. Фиолетовые, например, сразу начинали задираться. Они ещё болтались на ветке, а уже старались дотянуться кулаком до иноцветных человечков с других веток. Оказавшись на земле, они сразу налетали на чужих и прогоняли куда подальше. Вооружались дубинками и строили себе из веток настоящую крепость. И так кричали, что у Иси в ушах звенело.

Жёлтые человечки держались кучкой. Они защищались, как могли, от фиолетовых, но драться не хотели и искали себе место подальше и поспокойнее.

Среди аквамариновых встречались разные. Были и драчуны, и крикуны, и такие человечки, что хотели только уединиться и жить по-своему. А вот малиновым больше нравилось жить парочками.

Ещё Ися заметила, что те ветки, с которых спрыгивали драчуны и крикуны, постепенно засыхали, и новых почек на них больше не появлялось. А те драчуны и крикуны с этих веток, что были уже на земле, постепенно становились какими-то совсем прозрачными, зыбкими. Время от времени то один, то другой из них вдруг бесследно исчезал, словно лопнувший мыльный пузырик.

Но оставшиеся вояки не обращали на это внимания. К ужасу своему, Ися увидела, что целая команда фиолетовых соорудила длинную многоручную пилу из какой-то ржавой железки и принялась пилить под корень дерево Оаия – наверное, чтобы добыть материал для своей военной крепости или наделать себе оружия.

Увы, помешать им Ися не могла. Руки её проходили сквозь них. Вырвать пилу тоже не получалось: слишком крепко они в неё вцепились.

Когда фиолетовые пропилили ствол насквозь, дерево Оаия не наклонилось и не упало: его просто вдруг не стало, будто никогда и не было.

Тем временем остальные человечки – те, что не дрались друг с другом, а устраивали свою жизнь, – тоже постепенно менялись. Они становились всё плотнее, и скоро Ися могла уже дотрагиваться да них, а того, кто не возражал, даже взять на ладошку. Теперь человечки уже слышали её. Многие спрашивали у неё разрешения поселиться тут или там. Всем Ися помогала найти какое-нибудь уютное местечко. Всем, кроме фиолетовых и других драчунов-крикунов, которых постепенно развеяло по ветру.

Человечки очень любили Исю, а уж она в них просто души не чаяла. Ведь теперь в саду было такое замечательное и разнообразное население.

А когда в её уголок забегали мальчишки, мутузящие друг друга, Ися кричала им с дерева:

– Вы что! Перестаньте! Полопаетесь ведь, как фиолетовые человечки!…

Национальное виденье смысла.

На вопрос о том, что такое нация, разные учения могут отвечать по-разному, придавая ответу и самому этому явлению то или иное ориентирующее значение. Существуют такие учения, которые выдвигают определённую нацию как центральный ориентир и побуждают человека всегда сверять свой путь именно по этому ориентиру. Существуют и учения, вообще не признающие за национальным виденьем смысла сколь-нибудь значительной роли.

Человеку – в его личном ориентировании – важно не столько определение нации, сколько то, что явление это существует и может участвовать в его жизни. Но когда мы ощущаем значимость своей национальной принадлежности, то начинаем искать и учение, которое помогло бы нам в этом плане.

Бывает и наоборот: когда интерес к национальному возникает как раз под влиянием учения, пропагандирующего свои взгляды. Понять что к чему нужно и в том и в другом случае.

Национальные ориентиры имеют в своей основе индивидуальные взгляды прошлого, некогда принятые и усвоенные национальным сознанием. Со временем их индивидуальное происхождение утрачивает значение. Общество "национализирует" эти ориентиры. Теперь они уже становятся точкой отсчёта для развития новых национально-индивидуальных представлений. Поэтому учение, опирающееся исключительно на обобществлённые национальные ориентиры и теряющее из вида отдельного человека, быстро устаревает. Его легче превратить в идеологию, чем обновить.

В этом примета всех националистических учений: их лозунги предназначены больше для воспламенения толпы, нежели для индивидуального использования.

Национальное происхождение учения не столь значительно, как его национальное осмысление. Учение любого происхождения может оказаться – в определённый период существования нации – сугубо национальным, если оно резонирует с устремлениями лидеров нации, её ориентаторов.

Для человека тем более дело не в происхождении учения, а в его собственном происхождении – и в том, какое значение он этому происхождению придаёт. Национальная ориентация становится для нас актуальной лишь в том случае, если наш внутренний мир нуждается в ней, если мы переживаем (рационально или иррационально) свою принадлежность к национальному сверхколлективу. Даже если в нас возбудили это чувство, мы всё же испытывает его сами. Тогда наша национальная принадлежность, наши национальные черты характера, наше восприятие национальных традиций приобретают для нас особый смысл. Нам нужно ориентироваться в этих своих переживаниях (увязывая их и с остальными). Нам нужно ориентироваться внутри нации, нам нужно ориентироваться вместе с нацией.

Вот почему учение, не учитывающее национальные особенности индивидуального мира, уходящее от национального виденья смысла, может оказаться не слишком дееспособным для человека, живущего в созвучии со своей нацией, или для человека, столкнувшегося с окружающим национализмом. Общечеловеческое не означает вненациональное, национальное органически входит в него – как важная часть человеческого опыта. Но всего лишь часть, которая не должна затмевать собой остальное.

Это похоже на законы экологического равновесия. Что-то вроде психической экологии.

Национальные ориентиры довольно своеобразны. Каждый из них представляет собой сгусток индивидуальных и коллективных взаимодействий, из которых постепенно формируется сегодняшний облик нации или страны, её направленность в завтра. Учение, выдвигающее национальное на первый план, неминуемо уходит от интересов отдельной личности, оно вменяет человеку готовые ориентиры вместо того, чтобы вовлекать его в их освоение. Тем самым оно действует, наверное, не только против интересов человека, но и против интересов нации.

От попадания в тупик спасает только равновесие между разными виденьями смысла, исключающее зацикливание на одном из них. Увы, точкой зацикливания часто становится именно национальный смысл, быстро превращающийся в националистический.

Отступление: о национальной идее.

В наше время в нашей стране существует одна особая тема, которая давно является предметом постоянного обсуждения, то затихающая, то вспыхивающая с новой силой. Это тема национальной русской идеи.

Очередное оживление этой темы вызвал когда-то призыв первого российского президента к творческой интеллигенции продумать новую национальную ориентацию. Сам этот призыв многократно подвергался осмеянию, его уподобляли идеологическим указаниям вождей советской эпохи, но по сути он был вполне уместен. Во-первых, кому, как не лидеру страны, беспокоиться о её главных ориентирах. Во-вторых, когда, как не на переломе эпох, уделять этому особое внимание. Наконец, он не предлагал собственных выдумок, а звал всех, кто может, участвовать в осмыслении проблемы.

Может быть, наивно было надеяться на изобретательность интеллектуалов. Вся их изощрённость ушла на сарказмы.

Разумеется, национальную идею придумать невозможно. Можно лишь пытаться осознать её как ориентир или совокупность ориентиров. Национальное сознание развивается гораздо медленнее, чем сознание индивидуальное. Быстро возникают и рушатся только навязанные, искусственные для нации ориентиры. Но именно это даёт возможность каждому, кто внимателен к национальному развитию, сказать о том, как он его понимает. И эта многоголосица индивидуальных взглядов становится той питательной средой, которая воздействует на само это развитие.

Попробуем соединить основные смысловые ракурсы, о которых идёт речь в этой главе, применительно к развитию русской нации.

Мы увидим, что на уровне индивидуального виденья смысла эпоха завоевательных ориентиров кончилась. Зато сохранилась и даже усилилась готовность к контакту, к дружескому сотрудничеству на своей территории. Гостеприимный индивидуализм, радушный патриотизм, желание быть свободным в своём дому и доброжелательный интерес к свободе каждого, кто приходит с миром. Правда, это противоречит интересам большинства политиков, делающим свои ставки на сепаратистские или империалистические козыри и готовых манипулировать настроениями в нужную им сторону.

С точки зрения коллективных интересов, Россия пережила опыт превращения всей страны в одну большую артель. Это был крайне важный для неё опыт – и в положительном, и в отрицательном плане. Попытка вытеснить чисто коллективным, социалистическим ориентиром все остальные смысловые подходы помогла почувствовать цену каждого из них. В то же время была усилена и закреплена вечная идея ценности коллективизма и человеческого братства. Сберечь этот опыт, развернуть его не в прошлое, как стараются апологеты тоталитарного режима, а в будущее, уравновесив его с остальными ориентирами, – задача именно для России.

Если эта задача не будет решена органично, неминуемо возникнут новые испытания. Условия задачи изменятся, и решать её станет куда труднее.

Что касается собственно национального виденья смысла, здесь необходимо сказать о различии и родстве понятий "русский" и "российский". Имперское толкование слова "российский", восприятие России как некоего сверх-народа, который имеет право навязывать свою политическую волю другим, менее масштабным народам, по-видимому, отживает свой век. Оно бесперспективно и для взаимоотношения России с соседними странами (отчуждённо к ней относящимися, или по-дружески, или даже настроенными конфедеративно), и для внутригосударственных отношений. В то же время федеративное понимание этого слова набирает всё большую силу. Способность русского народа быть народом федеративным, то есть сохраняющим и собственную самобытность, и самобытность тех народов, которые погружены в него исторически и географически, является огромным его достоинством. Эта способность роднит понятия "русский" и "российский", позволяет им поддерживать друг друга вместе того, чтобы навязывать русскому народу гигантоманию вместе с комплексом неполноценности.

Мы говорим здесь лишь об ориентирах, о том, что впереди и на что можно держать национальный курс. Национальная идея сама по себе не решает никаких житейских проблем, не устраняет нищету, мешающую благополучному сосуществованию наций, не ликвидирует раковую опухоль преступности, выдающую себя за часть национального организма, не отменяет внутриполитических и внешнеполитических сложностей. Но ориентиры позволяют вырабатывать и держать нужный курс. Рано или поздно русским и российским курсом должен стать поиск внутренней свободы – и для русского народа, и для любого народа, живущего вместе с ним, и для каждого гражданина той федерации или конфедерации, которую образуют эти народы.

В той степени, в которой Россия пойдёт этим курсом, она будет набирать и международный, и общечеловеческий авторитет. Не механический авторитет большой страны, накопившей тьму оружия, а исторический авторитет создания самобытной среды национальных, этнических и гражданских отношений.

Когда социальная идея даёт максимальную свободу индивидуальному самовыражению, это способствует и её собственному развитию. Если она поддерживает каждого, то каждый будет поддерживать её, хотя бы собственным осуществлением. Кроме тех, конечно, кто использует поддержку для противоборства.

Сказка про стенобойщиков и стеностройщиков.

Жил-был перелётный путешественник по прозвищу Перекати-небо. Как надоест ему жить на одном месте, надует свой воздушный шар и летит странствовать. Куда? Да куда ветер занесёт.

И вот однажды занёс ветер Перекати-небо в страну, о которой он и слыхом не слыхивал, и в книгах не читывал.

Сверху бескрайняя эта страна выглядела удивительно. Домишки в ней были крошечные – так, избушечки. Зато повсюду тянулись длиннющие стены. Как заборы на дачных участках, только участки были огромные, а заборы толстенные. Догадался Перекати-небо, что это не одна страна, а много стран, больших и маленьких, просто они друг от друга стенами отгородились. Он ведь много по миру налетался, всякого навидался. После Великой Китайской стены, например, эти-то стены и впрямь дачными заборами могли показаться.

Ещё заметил воздухоплаватель, что в каждой из выгороженных стенами стран стояла своя особая центральная башня с флагом на вершине. Чем шире страна, тем башня выше.

"Ох, какой-то вид у них воинственный, – подумал Перекати-небо. – Не иначе, как войн тут хватает". И точно: то тут, то там замечал он дымки от пушечных выстрелов, то тут, то там неуклюжими жуками ползали танки.

Знал путешественник: не стоит в чужие драки встревать. Выбрал он на самой дальней окраине самую крошечную страну с самой низенькой башней, там и приземлился.

Всё правильно рассчитал. Жизнь здесь была тихая, народ мирный. Приняли его расчудесно, пир в его честь закатили, спать уложили.

Только вдруг наутро – крики, выстрелы. Вскочил Перекати-небо, выбежал на улицу. Смотрит: около башни с флагом две толпы столкнулись. Одни с кирпичами, другие с ломами. Одни стену стараются сложить, другие не дают, тут же рушат.

– Опять стеностройщики за своё, – объяснил ему хозяин дома, где он ночевал. Хотят нашу страну надвое разделить.

– Да она же у вас и так небольшая, – удивился Перекати-небо.

– Прямо скажем, маленькая, – согласился хозяин. – Да вот стеностройщики твердят, что надо южную часть от северной отделить и две разных страны устроить.

– А зачем?

– Как зачем? Тогда вождь южан южным царём станет, а вождь северян – северным. Башни с флагами себе построят. Вот они и поят всех стеностройным напитком, от которого каждый хочет жить только с теми, кто на него похож. Да только не так уж много до него охотников. Видишь, путешественник, всё уже затихло.

И впрямь – улеглась суматоха. Только битые кирпичи на улице валяются.

На следующее утро снова проснулся Перекати-небо от шума и грохота. Выскочил из дома, а у дверей уже стоит хозяин, в затылке чешет.

– Ну вот, – говорит, – теперь стенобойщики пожаловали.

– А это кто такие?

– Да из соседней страны гости. Всё хотят стену между нашими странами разрушить и присоединить нашу страну к своей. Тогда их царь нашу башню разберёт, чтобы свою башню повыше сделать.

– Вы, наверное, боитесь этого?

– Что нам бояться! Понаделают дыр в стене и обратно уйдут. Они ведь без своего стенобойного напитка жить не могут, а у нас его и не бывает.

И впрямь – вот уже затих грохот. Только ветер в продырявленной стене посвистывает. Да каменщики на работу торопятся: стену заделывать.

Тем временем Перекати-небо свой шар надул. Пора, думает, дальше отправляться. Зашёл хозяина поблагодарить за гостеприимство, а тот два бокала наливает каким-то напитком пенящимся, предлагает выпить на прощание.

– Что же за напиток у тебя, – спрашивает Перекати-небо. – Стеностройный или стенобойный?

Улыбнулся хозяин.

– Не беспокойся, – говорит. – Это совсем другой напиток, он простым людям жить помогает. Выпьешь его с друзьями – и перестаёшь стены замечать.

Чокнулись они, выпили, распрощались. Взлетел Перекати-небо, глянул вниз – и в самом деле ни одной стены не видно. И пушек не видно, и танков. Такая прекрасная страна внизу расстилается, что чуть было он обратно не спустился. Но не решился. Вдруг в другом месте ему стеностройного напитка поднесут или стенобойного…

Историческое виденье смысла.

Смысл – это взгляд сверху. Взгляд на траекторию движения, на динамику развития. Поэтому ключом к смыслу становится память.

Забвение подробностей индивидуальной жизни ещё не означает потерю смысла: твоя жизнь уже впечатана в твоё лицо, в твой характер, в твою дальнейшую жизнедеятельность. Но память о траектории помогает продолжать её.

Коллективные ориентиры тоже не всегда носят исторический характер. Их носителем во многом является сам коллектив, окружающий тебя. Но история даёт особые возможности по восприятию смысла коллективной жизни.

Когда же мы сосредотачиваемся на судьбе человечества, без исторического понимания обойтись невозможно. Главные ориентиры человечества видны прежде всего через восприятие его истории человеком. Правда, для одного человека знакомая ему история человечества всегда пунктирна. Но этот пунктир (частый или редкий) служит исходной основой для ориентирования каждого из нас. Ведь все мы – непосредственные участники нашей продолжающейся истории.

Не всё сводится к тому, чтобы знать историю. Необходимо ещё и чувствовать её. Знания располагают к этому, но соединить всё в единую картину может только личность.

Главная помощь, которую может оказать учение человеку, состоит не в расширении знания исторических фактов. История человечества всегда становится предметом особой трактовки со стороны учения. Переход от частных явлений истории к пониманию траектории позволяет осознать смысл, результирующий вектор. Тем самым учение даёт нам особый импульс к выработке личного отношения к событиям в жизни человечества – происходившим когда-то, разворачивающимся сейчас или возможным в будущем.

Не все учения в равной степени сосредоточены на исторической траектории жизни человечества. Некоторые не придают ей первостепенного значения, считая, что внутреннее ориентирование гораздо значительнее внешнего. Для других история человечества распадается на множество национальных историй, из которых первостепенной становится одна или несколько. Третьи считают земную историю лишь частным проявлением более масштабной истории мира.

Так или иначе, но своё представление об истории есть, видимо, у всякого учения.

Нам естественно искать тот стиль мировосприятия, который нам по душе. И всё же – осмысление ориентиров человечества нам необходимо, с каким бы учением мы ни имели дело. Ведь если учение не поддерживает связь человека с человеческим родом, то оно тем самым разрушает её или позволяет ей разрушаться.

Впрочем, существуют и такие учения. Но инстинкт самосохранения человечества не позволяет им достичь патологического масштаба.

Учение должно помочь мне увидеть и то, что вообще важно для целого, и то, что в судьбе целого важно для меня. Но именно помочь, не более того. Если эти ориентиры будут придуманными, искусственными, учение может выглядеть при этом даже особенно смазливо, как нарумяненная кокетка, но лучше мне тогда обойтись без него. Быть человеком в человечестве слишком насыщенная задача, чтобы позволить себе отвлекаться на выдумки.

Вместе с тем не устроит меня и учение, обожествляющее человечество, замыкающее на принадлежности к нему все смыслы жизни. И это виденье смысла не может быть окончательным.

Такое учение вполне может само себя считать исчерпывающим и наимудрейшим. И пытаться гипнотизировать своим самомнением нас с вами. Ах, как их много – учений-гипнотизёров, учений заклинателей!…

Философское виденье смысла.

Можно было бы обозначить и другие потоки смысла, наполняющие наше сознание своими волнами. Можно (и крайне важно!) видеть нашу жизнь в свете духовного смысла, религиозного или мистического, пропитанного тайной, и вместе с тем совершенно необходимого практически. Можно говорить о космическом смысле существования всего живого. Даже некоторый оттенок смысла может стать для кого-то из нас особым ракурсом мировосприятия, основной ориентирующей силой. Но здесь становится всё труднее, всё невозможнее подыскивать такие слова, которые относились бы ко всем нам – к людям, которых учения не развели ещё в разные стороны.

Поэтому вернёмся к соединяющему нас представлению о философии – об ориентировании в главном.

Это представление напомнит нам, что на любом уровне ориентирования, в любом смысловом поле, естественно доходить до наиболее высокого взгляда на свою траекторию в нём. Естественно стараться связать её с наиболее значительными ориентирами.

И не забывать при этом, что уровней, ракурсов, направлений взгляда – много. Охватывать время от времени весь диапазон смыслов, с которыми мы имеем дело. Смыкать их в свой собственный, личный, уникальный узор мировосприятия. Если для этого недостаточно помощи одного учения, что-то мы возьмём и от других.

Ревнивые учения больше всего не любят именно этого: нашего внимания к другому опыту, к иным озарениям и находкам. До культуры философского экуменизма нам ещё далеко.

Философия служит для человека посредником между его личными потребностями в ориентировании и опытом, который накоплен другими людьми, другими поколениями, человечеством. Она не может быть сведена к одному-единственному учению. Философия – хранительница смыслов.

Ни одно учение не может претендовать на то, чтобы подчинить себе философию. Ни одно из учений нельзя отлучить от философии, не нанеся ей ущерба. Даже разрушительные учения нельзя игнорировать, если они замешаны на реальных человеческих убеждениях. То, что ты считаешь заблуждением, тоже требует внимания – хотя бы к тому, в чём же здесь состоит дезориентация. Как и в науке – отрицательный результат эксперимента тоже важен как результат. Можно просигналить: здесь тупик. Но нелепо кричать: не гляди в ту сторону.

И уж совсем странно упрекать заблудившегося (с нашей точки зрения) человека. Чтобы помочь ему выйти на верный (с нашей точки зрения) путь, необходимо опереться на его способность к пониманию и к выбору.

Само философское виденье тоже не должно становиться самоцелью. Выбрав себе нужное учение или балансируя среди нескольких из них, мы всё-таки идём с их помощью дальше. Учения могут лишь подвести человека к его особым, личным постижениям и озарениям, к возникновению и к соединению смыслов в его душе. Учения могут сопровождать меня в пути, но путь этот – мой. И он по-своему соединяет меня с другими людьми, с человечеством, со всей вселенской жизнью.

Практические замечания.

O (Ракурсы восприятия) Сосредоточенная перемена ракурсов восприятия – полезное философское упражнение. Оно готовит нас к тем разворотам жизни, которые могут более жёстко вынуждать к особому взгляду на мир и на себя в нём. Полезно время от времени делать это упражнение, чтобы внутренние или внешние события не застали нас врасплох.

O (Индивидуальное виденье смысла) Держаться за своё понимание жизни, отворачиваясь от всего остального, дело нехитрое. Практическая работа начинается тогда, когда мы стараемся усвоить ориентирующие возможности того или иного учения, оставаясь при этом собой. Этот баланс между развитием и самобытностью требует активного внимания.

O (Коллективное виденье смысла) Не стоит противопоставлять коллективное мироощущение индивидуальному. Надо лишь отделить ту его составляющую, которая входит в наш внутренний мир, от всего остального, что остаётся частью внешнего мира с его социальными особенностями. Тогда мы сможем одновременно быть собой и членом любого коллектива.

O (Национальное виденье смысла) Попробуем осознать его как чувство. Если не получится, просто отследим присутствие национального в нашей жизни. В языке, на котором говорим. В привычном восприятии действительности. В культуре, которая нас окружает. Устраивает ли нас она, это другой вопрос. Космополитизм или анахоретство тоже могут стать результатом всматривания в национальное измерение своей судьбы.

O (О национальной идее) Сформулировать русскую национальную идею путём наблюдения или анализа не стоит труда. Она лишь возбудит других "формулировщиков" к пылким возражениям. Но жить руководствуясь некой не сформулированной идеей, естественным образом получается у подавляющего большинства русского народа (беда лишь в том, что им всегда правит меньшинство, занятое формулировками). Значит, может получиться и у нас с тобой. Будем принимать друг друга какими мы есть – глядишь, не надо будет и об идее беспокоиться.

O (Историческое виденье смысла) Конечно, факты истории знать хорошо и полезно. Но даже если нам не хватает этих знаний, возможность воспринимать историю у нас остаётся. Ощутим её по житейским рассказам, по сегодняшнему нашему окружению, по бесчисленным приметам – как геолог по камням восстанавливает древние катаклизмы. Мы ведь и сами живём посреди истории, так что можем чувствовать себя полноправными её участниками.

O (Философское виденье смысла) Если мы поняли, что это смысловое усилие – самое практичное из всех, полдела уже сделано. Нам остаётся лишь без устали осуществлять свою личную философскую практику. Соединять все смыслы в один-единственный смысл: смысл собственной жизни.

Глава 6. От учения к личности. Интересы учения и интересы человека.

Главная сложность ориентирования среди учений – в том, что интересы любого из них отличаются от интересов отдельного человека.

Это не упрёк таким-сяким учениям, а естественный факт, очень важный для каждого из нас. Важен он и для каждого из учений, поэтому усилия многих из них направлены на преодоление этой сложности.

Путь любого учения состоит в создании своего инструментального арсенала, своей ориентирующей системы. Оно постепенно развивает (разрабатывает, обобщает, конкретизирует, осовременивает) свои идеи с тем, чтобы решать поставленные им самим проблемы. Чем больше среди этих проблем будет реальных для человека жизненных ситуаций, чем внимательнее к ним будет относиться учение, тем больше шансов для учения быть полезным человеку.

Желание быть полезным человеку вообще многого стоит. Не все учения руководствуются именно этим импульсом. Некоторые видят пользу для человека лишь в его безусловной подчинённости учению.

Интересы человека – это тот берег, от которого учение уходит в свободное плаванье и к которому оно постоянно должно возвращаться.

Впрочем, "интересы человека" звучит слишком универсально. Каждый проповедник учения тоже человек. Но если поначалу, когда он искал, его интересы были близки интересам всех тех, кто ищет, то позже, когда он нашёл и стал проповедовать найденное, интересы его постепенно меняются. То же можно сказать обо всех тех, кто оказался так или иначе ангажирован учением, кто стал не только пользоваться им в решении внутренних проблем, но и рекомендовать его всем окружающим в качестве наиболее верной системы ориентирования. Если их ангажированная и ангажирующая деятельность излишне настойчива, именно она может стать той сложностью, которая отделяет их "интересы учения" от моих "интересов человека". Той сложностью, которую мне придётся преодолеть, чтобы понять, чем на самом деле это наилучшее учение может (если может) помочь именно мне.

К интересам человека можно причислить и интересы общества, его больших или малых групп. Но если то или иное общество берёт то или иное учение на вооружение, как принято говорить, то не будет ли сведён ли мой личный выбор к тому, с какой стороны ружья находиться: прижимать к плечу приклад или служить мишенью?

Парадокс в том, что как член человеческого сообщества я заинтересован в его цельности и духовном единстве, но как личность могу скорее пострадать от социальной монолитности, нежели найти в ней источник своего развития.

Получается, что интересы учения могут опираться на разные интересы человека и по-разному им служить. Поэтому точнее говорить об интересах личности. О том, насколько учение стремится в любых "интересах человека" помочь мне нащупать свой личный ориентир, своё виденье смысла, маршрут своего пути.

Вспоминаю, как мой отец, когда врач убеждал его, кивая на рецептурный справочник, что лекарство ему необходимо, спрашивал: "А моя фамилия в вашем справочнике есть?". Хочется иногда задать этот вопрос и проповеднику универсального духовного рецепта.

Личные жизненные ориентиры – это то, что больше всего необходимо человеку от философии. Когда само философское учение описывает эти ориентиры на чисто абстрактном уровне, его значение для человечества определяется тем, найдут ли в дальнейшем эти умозрительные концепции своё реальное выражение, помогут ли они кому-то ориентироваться в его собственной жизни. Мировоззренческие принципы, моральные максимы, религиозные заповеди, модели человеческого сознания, понимание физического и духовного устройства вселенной – всё это, в конечном счёте, оживает лишь тогда, когда душа начинает понимать, куда ей стремиться.

Сказка про изобретателя правильной жизни.

Случилось это в далёкой-далёкой стране, где жить людям было трудно (да и сейчас, наверное, нелегко) и поэтому жили они как попало. Среди прочих какпопадян жил там человек по имени Люм, светлая голова, изобретательнейший изобретатель. Такие он изобретал необычные вещи, что никто из его сограждан по трудной жизни не мог даже понять, для чего бы эти вещи пригодились. Зато чужеземные купцы сразу на его штучки бросались и увозили их в свои заморские страны.

И вот случилось так, что надоело Люму изобретать всякие отдельные вещи. Взял он да изобрёл прямо сразу целиком правильную жизнь. "Уж это изобретение, – думает, – никакой загранице не отдам, это уж точно своим пригодится. Жить нам всем трудно, но если правильной жизнью жить, гораздо легче становится и интереснее".

Ох, не так просто всё оказалось.

Кому ни предложит Люм своё изобретение, у человека проблемы возникают. Нелегко ведь сразу от неправильной жизни к правильной перейти. То здесь ему жмёт, то вон там натирает, то сбоку колется, то внутри жжётся. Возьмёт человек на несколько дней испробовать правильную жизнь, а назавтра уже спешит её вернуть и головой качает: нет, не годится. И никак его не уговорить, что немного потерпеть надо.

Люм даже книжку написал об изобретённой им правильной жизни, издал её на свои деньги – целых сто штук (на больше денег не хватило). Только и эти сто книжек никому не смог продать. Какой-то книготорговец сжалился над Люмом, взял у него эти книжки и обещал поторговать ими. Да так они у него под прилавком и лежали. На прилавке ему жалко было тратить место на эту книгу.

Можно было бы, конечно, самому правильной жизнью попользоваться. Но Люм считал, что не имеет он права на это. Ему-то, конечно, легче жить будет, но ведь он перестанет остальных понимать – каково им приходится. Нет, не хотел он для себя одного правильной жизни.

Решил он, что раз никому эта его правильная жизнь не подходит, надо придумывать такие жизни, которые бы людям подходили, пусть даже и не очень правильные. Этим и занялся.

Открыл Люм "Ателье по изготовлению подходящих жизней". Набрал туда всяких изобретательных работников – и закипела работа. Для каждого соорудят подходящую жизнь, на всякий вкус. Тут выкройку подгонят, там подошьют, подшлифуют, подвинтят, подправят – чтобы жизнь под характер подходила, под темперамент и даже под гороскоп. Народ в его ателье валом повалил.

Прославился Люм. В газетах про него пишут каждый день, в журналах печатают его фотографии в полный рост, по радио о его успехах сообщают даже в последних известиях. А по телевидению – если в передаче Люм не участвует, то её никто и смотреть не станет.

Все изобретения Люма стали покупать за границей, чтобы дома ими похвастаться. Правда, мало кто себе это мог позволить. Даже самому Люму не все они были по карману.

Журналисты за Люмом так и охотятся. Всё норовят выведать какую-нибудь новую подробность его жизни, чтобы написать об этом, и тогда их статью все читать будут и обсуждать на каждом углу.

Один такой охочий журналист разыскал книжку Люма о правильной жизни. Написал о ней большую статью. Тут же издатели бросились к Люму наперегонки, чтобы эту великую книгу издать, а за те первые сто книжек торговец столько денег получил, что новый магазинчик смог себе построить.

Стали важные люди к Люму обращаться, чтобы он эту свою знаменитую правильную жизнь им продал. Ну, или хотя бы дал померить. Или хотя бы издали показал!… Люм уже и забыл давно про это изобретение. Пошёл в своём ателье по шкафам да кладовкам искать, а правильной жизни и след простыл. Его изобретательные помощники давно разобрали её на детали для не очень-то правильных, но зато подходящих человеку жизней.

Соперничество или сотрудничество.

Проще всего изобразить человека среди учений в виде покупателя среди торговцев, каждый из которых соблазняет его своим товаром. Достоверность этой рыночной модели часто придают, к сожалению, вполне базарные склоки между конкурирующими учениями.

Но дело тут не в сущности самих учений. Скорее в социальных особенностях сосуществования учений, в амбициях их приверженцев. Ведь если рассуждать спокойно и последовательно, никакое уважающее себя учение не должно относиться к какому-то другому учению как к сопернику.

Ты иронически улыбаешься, читатель, наивности автора? Разделяю твою иронию, но всё-таки давай обсудим это подробнее.

Если я убеждён в преимущественной достоверности того учения, которому предан, то учение, пытающееся сориентировать меня иначе, просто не дотягивает, с моей точки зрения, до этой достоверности. Может быть, оно опирается не на те средства ориентирования или применяет не те способы. Может быть, оно ошибается в выборе ориентиров. В лучшем для него случае – оно ещё ищет то, что моим учением уже найдено. А когда найдёт, неминуемо придёт к тому же, к чему моё учение уже пришло.

Значит, мне остаётся воспринимать его снисходительно и спокойно. Нет предмета для соперничества. Ведь я уверен, что всё обстоит так, а не иначе. А если не уверен, то мне просто необходимо быть внимательным к другим представлениям о жизни: вдруг они точнее моих…

Взаимное неприятие учений никак не связано с тем главным, ради чего возникает любое из них, – с помощью человеку в его личном жизненном ориентировании. Если смотреть на них в этом главном плане, то можно заметить прямо противоположные свойства: духовное взаимодействие учений, сотрудничество и разделение труда между ними.

Это утверждение может показаться идеалистическим или экстравагантным, но в нём больше содержания, чем во взаимных обличениях.

Сотрудничество учений осуществляется через личность. Через личность каждого философа, каждого ориентатора с достаточно широким кругозором. Через личное усвоение того, что найдено предшественниками. Через творческое осмысление. Через новые способы ориентирования, учитывающие опыт прежних.

Разделение труда происходит исторически. Одни учения помогают ориентироваться одним нациям, другие – другим. Иногда учение настолько пронизано определёнными традициями мировосприятия, что человек привыкает к нему с детства, как к своему языку, к своему образу жизни, и оно становится для него главным средством получения навыков общечеловеческой культуры. Есть учения, помогающие людям с особыми душевными свойствами. Некоторые учения прекрасно помогают человеку искать начальные ориентиры, а некоторые, наоборот, действенны лишь начиная с достаточного уровня развития. Были учения, сыгравшие очень большую роль в истории одного или нескольких народов, исчерпавшие её и сохранившие лишь историческое или эстетическое значение.

Впрочем, сила личного отношения человека к учению такова, что порою воскрешает давно угасшие системы ориентирования. Они снова входят в арсенал человечества. Они снова обретают последователей. И причина этому не в них, а в том, чья душа откликнулась на окаменевшее послание.

Механика социального самосохранения и самоутверждения не позволяет учениям чрезмерно сосредотачиваться на том, насколько они органически связаны друг с другом. Но отдельный человек вполне может понять, что эти взаимосвязи, обеспечивающие определённую специализацию учений и обмен идеями между ними, гораздо важнее, чем их социально стимулируемая конфронтация.

"Наши перегородки не достают до неба", – сказал один священник, когда его призывали обратить внимание на разницу вероисповеданий. Этот гениальный по своей простоте и выразительности образ становится ключевым, когда размышляешь о единстве и розни учений.

Наши перегородки не достают до истины. Единственное, чего мы можем достичь при особом перегородочном усердии, – это самим заслониться от неё, не желая признавать право на истину за остальными. И в конце концов обрести горизонтальную перегородку: потолок вместо неба.

А почему бы и нет? – решит иное учение. На потолке можно красочно изобразить устройство верхнего мира. А иначе неизвестно, кто что там в высоте усмотрит.

Помогая человеку ориентироваться, каждое учение исходит из своих представлений о том, как реально устроена жизнь: КАК ОНО НА САМОМ ДЕЛЕ. Быть искренне убеждённым в реальности своего "как оно на самом деле" – значит быть уверенным в том, что именно там состоится встреча с остальными искателями истины, а вовсе не в том, что на вершину ведёт только один путь.

Открытые карты.

Простенькая игра слов, кроющаяся в этом выражении, связана с тем, что не всегда понятно, какими же картами пользуется учение. Не игральными ли?

Всегда ли учение готово открыть свои карты перед человеком, который обращается к нему за помощью? Всегда ли оно скажет ему напрямую, на какие средства ориентирования предлагает опираться, какие способы ориентирования им разработаны? Ведь дело может ограничиться лишь призывом стремиться к тем ориентирам, которые оно предлагает, следовать советам тех, кого учение выдвигает в качестве ориентаторов. А кроме явных ориентиров для всех могут существовать ещё и тайные, эзотерические ориентиры для избранных. Кого видит учение в человеке, обратившемся к нему, – свободно ориентирующуюся личность или всего лишь одного из последователей?…

"Открыть карты" – к этому и располагают первичные понятия несуществующего пока общего языка ориентирования. Честно сказать человеку, каким образом учение будет помогать ему ориентироваться. Это не приведение всех философий к общему знаменателю. Напротив – это особая возможность для каждого учения проявить свою подлинную конкурентоспособность, подтвердить содержательность и универсальность своих идей. А вот учения, склонные к передёргиванию, окажутся при этом в менее выгодном положении: им привычнее "играть в тёмную".

Но оставим в покое карточные термины вместе с теми учениями, к которым они так хорошо подходят.

Есть люди, которым вполне по нраву такие игрально-карточные учения. Но это вопрос удовольствия, а не ориентирования.

Гораздо точнее говорить об открытых картах совсем в другом смысле, который больше подходит к философии как искусству навигации в океане жизни. Представления общего ориентирования помогают нам как бы развернуть перед собой мировоззренческие карты, составленные различными учениями. Мы можем узнать, как представляют себе географию и топографию жизни те или иные мыслители, какие пути они рекомендуют человеку и человечеству, какими навигационными средствами они предлагают пользоваться, какие намечают ориентиры, где обозначены те опасности, о которых они нас предупреждают…

Общая философия ориентирования и представляет собой такой сопоставительно-картографический подход, признавая за каждым учением все права на своё виденье жизни, на её интерпретацию, на собственные открытия. Но вместе с тем – признавая за каждым человеком право на свой выбор карт и на самостоятельное прокладывание своего маршрута.

И все остальные права, которые отсюда вытекают. Об этом чуть ниже.

Как и всякая философия, общая философия ориентирования помогает человеку ориентироваться. Но – лишь в самом ориентировании. Это своего рода философия философии, однако не более того. Она не может претендовать на выработку мировоззренческих концепций, полностью оставляя это дело конкретным философским учениям.

Даже при этом жёстком ограничении за самой философией общего ориентирования остается важнейший участок работы. Её задача – дать человеку возможность начального сопоставления предлагаемых ему систем ориентирования. Возможность ориентироваться среди учений. И вместе с тем – дать возможность любому учению предложить свою помощь человеку на внятном для него языке свободного ориентирования.

Сказка о честном фокуснике.

Выступал в одном цирке известный фокусник Имажинерро. Какие только фокусы он ни показывал! Из палки у него вырастал розовый куст, и на глазах у всех расцветал живыми розами. Имажинерро писал на листе бумаги стихотворение, клал этот лист в шкатулку, а потом вынимал из шкатулки десятки книг с этим стихотворением и раздавал публике (причём книги пахли свежей типографской краской!). Он открывал бутылку с газировкой, которая била фонтаном, и каждый мог подойти со стаканчиком и напиться, но на ковре манежа не оставалось ни единого мокрого пятнышка. Было много и других чудес.

– А теперь, – объявил Имажинерро в конце представления, – я покажу вам фокус, чрезвычайно полезный в повседневной жизни: при переезде на новую квартиру или во время ремонта старой.

Десять служителей с трудом вытащили на сцену огромный дубовый шкаф. Фокусник распахнул его дверцы и предложил спрятаться в нём всем желающим. Желающих было предостаточно, и в шкаф влезла целая толпа народа.

Имажинерро закрыл дверцы шкафа, обошёл его кругом, слегка коснулся каждой из его ножек – и вдруг приподнял шкаф одной рукой! Безо всяких особых усилий он двигал его по манежу, а потом стал подбрасывать высоко вверх и ловить у самой земли под гром аплодисментов.

Люди выходили из шкафа, изумлённые тем, как это они оказались в кабине лифта. Ведь именно это им почудилось, когда Имажинерро подбрасывал их кверху…

После представления в гримёрную Имажинерро постучался один из зрителей, маленький и худенький господин Обиль.

– Извините меня за беспокойство, – сказал он учтиво, – но меня так настойчиво просили к вам зайти…

Видя, что Имажинерро настроен благодушно, господин Обиль откашлялся и продолжал:

– Ваш номер просто потряс мою супругу, и она послала меня к вам, чтобы узнать секрет передвигания тяжёлой мебели. Она очень любит делать дома перестановки, а у меня не очень-то получается помогать ей. Разумеется, я-то понимаю, что это всё иллюзия, но супруга моя считает…

– Почему же иллюзия? – Имажинерро удивлённо поднял брови. – Я очень честный фокусник. Что умею, то и показываю. И розы мои пахнут, и газировка у меня сладкая, и книги по всем правилам изданы.

– И вы можете…

– Конечно, могу, дорогой господин Обиль, – улыбнулся Имажинерро. – Конечно, могу помочь вам решить вашу проблему. Вот четыре суперпружинки, я их сам изобрёл. Незаметно вставляем их под шкаф, рядом с каждой ножкой, – и всё! Шкаф чуточку приподнимается над полом – толкайте его куда хотите. Вот, дарю вам этот комплект пружинок. Нет-нет, никаких денег, это просто подарок вам как самому недоверчивому зрителю.

Изумлённый и обрадованный господин Обиль уже стоял в дверях, как вдруг его смутила какая-то мысль, и он обернулся с вопросом:

– Постойте, а как же вы бросали этот шкаф вверх?…

– Ну… – развёл руками Имажинерро. – Это я вам объясню как-нибудь в другой раз, когда у вас возникнет необходимость в такой работе.

Права человека в философии.

Когда-нибудь, когда человечество твёрдо осознает, что главное в жизни – это ориентация в главном, будет принята Декларация философских прав человека. Над ней будут работать лучшие мыслители мира, и на каждую её фразу будет откликаться душа. Не пытаясь предвосхитить эту великую работу, попробуем всё-таки подумать о том, что будет внесено в скрижали культуры ориентирования.

Право на защиту от агрессии.

Идеологическая агрессия общества, или различных его социальных образований, представляет собой не шуточную опасность. Может быть, даже ещё худшую, чем агрессия физического самоутверждения за чужой счёт. Недаром сказано: "Не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить" (Мф. 10.28). Тем более, что в крайнем своём выражении идеологическая и физическая агрессивность сливаются воедино.

Но с физической агрессией человечество борется давно, а идеологической позволяет бушевать почти безнаказанно.

Право на защиту от агрессии означает такое устройство социальной жизни, при котором никакое учение не может получить доступ к рычагам организационного давления на людей. При котором человек может ориентироваться в своём мировоззрении свободно, без каких бы то ни было угроз со стороны окружающих людей или организаций. Без принудительного навязывания сторонних взглядов, без кары за отличие его взглядов от официально одобряемых.

При таком устройстве общества об этой проблеме придётся позаботиться и самим учениям – в первую очередь тем, которые сами проповедуют агрессию, идеологическую или физическую. А если такому учению не хватит мудрости или хотя бы предусмотрительности для смены средств воздействия, ситуацию должен подстраховать уголовный кодекс, защищающий человека от разнообразных видов насилия.

Право на защиту от гипноза.

Наряду с агрессией явной существует и агрессия скрытая, связанная с воздействием не только на сознание, но и на подсознание. Гипнотически агрессивной может быть пропаганда, даже если она не прибегает к организационному насилию. Гипнотическими приёмами могут пользоваться некоторые секты – ради расширения числа своих сторонников и тем самым своего могущества.

Термин "гипноз" употреблён здесь чисто условно. Можно говорить и о психотропном воздействии – химическом, электромагнитном, нейролингвистическом и пр. Возможности такого рода расширяются и нисколько не отстают от общей поступи технологического прогресса. Можно вспомнить, к примеру, об известном эффекте 25-го кадра, позволяющем внушать кинозрителям без их ведома определённые психические импульсы. Можно и нужно подумать обо всём, что уподобляет человека марионетке, которая зависит от невидимых нитей, тянущихся к пальцам манипулятора.

Всё тут не просто, и наивно было бы предлагать конкретные пути решения проблем, которыми человечество не успело ещё даже достаточно озаботиться. Но человеку важно знать и помнить об этих проблемах, чтобы суметь уберечь хотя бы свою собственную внутреннюю свободу.

Право на защиту от обмана.

Если право на защиту от обмана, от нечестной рекламы и всякой такой недобросовестности имеют потребители любого товара, то неужели мировоззренческий "товар" окажется исключением? В философской области, может быть, и нет обвешивания, но простор для фальсификаций и мошенничества – предостаточный.

Способы ориентирования могут быть самыми разнообразными. Но если в них вплетён заведомый обман, они не обеспечат достоверного ориентирования, и человек должен быть предупреждён об этом. Поэтому функционирование организаций, которые занимаются пропагандой какого-либо учения, должно быть особенно "прозрачным", полностью доступным проверке на соответствие декларируемым целям, как бы утопично это ни звучало. Поэтому ориентаторы, указывающие путь и уверяющие, что сами идут по этому пути, должны быть особенно честны – ведь они сами в каком-то смысле становятся ориентирами, от которых требуется максимальная достоверность. Поэтому любая фальсификация в области мировоззренческих свидетельств нуждается в разоблачении, какое бы сочувствие ни вызывало разочарование обманутых, каким бы ни было положение вольных или невольных фальсификаторов.

Хорошо бы если всякое разоблачение обмана тоже было честным и достоверным. Впрочем, любому идеализму надо знать меру. Роль разоблачителей могут играть далеко не самые приятные исполнители – и не в самых приятных обстоятельствах. Но если это именно разоблачение обмана, то даже таким разоблачителям я должен быть признателен. Или как последователь, которого остерегли, или как человек сторонний, которого ПРЕДостерегли.

Проблема самообмана здесь не затронута. Скажу только, что право на самообман я не стал бы включать в Декларацию.

Право на свободу выбора.

Перечисление прав человека в философии надо было бы, наверное, начинать именно со свободы выбора. Но человек, не защищённый от агрессии, гипноза и обмана, может просто не успеть воспользоваться этой свободой: выбор сделают за него.

Выбор направления движения – физического, душевного, духовного – это и есть ориентирование. Если трактовать право на свободу выбора широко, сюда войдёт не только свобода совести, но и все остальные свободы человека. Если же говорить о свободе среди учений, расширительное толкование можно оставить ему самому, в соответствии с его выбором. В одном случае ему будет достаточно внутренней свободы. В другом – нужно ещё открытое исповедание своих взглядов. В третьем – он будет стремиться к преображению мира (тогда, впрочем, встанет вопрос и о свободе выбора для других людей). Но это уже и есть само движение жизни в ту сторону, которую определил для себя человек.

Выбор состоит, конечно, не только в указательном жесте: вот это! За ним тянется естественная цепочка свобод-следствий.

Свобода выбора носит не одноразовый характер. Мы проходим через множество перепутий. Даже когда мы не замечаем их, они всё-таки существуют. Даже сохранение прежнего направления – это наш выбор. И мы вправе распоряжаться им по своему усмотрению.

Право на непоследовательность.

Нередко в полемике на мировоззренческие темы мы упрекаем друг друга в непоследовательности. Но если оценивать две крайности – абсолютную последовательность и абсолютную непоследовательность, – то золотая середина, наверное, будет смещена как раз в сторону последней. Иногда непоследовательность оказывается просто спасительной и приводит нас к таким постижениям, которых мы не могли бы достичь никаким методическим образом.

Непоследовательность открывает мне возможность вырваться из русла, которому иногда следует моё мировосприятие только потому, что некогда было втиснуто туда за счёт внешних воздействий. Непоследовательность позволяет мне отказаться идти по следам того, кто когда-то пленил меня и повёл за собой, не заботясь о том, что у меня может быть собственный путь.

Непоследовательность может быть связана с тем, что человек существует одновременно во многих разных измерениях и не всегда может свести их в себе воедино, сосредоточиться на всех аспектах своей жизни сразу. Многие учения, понимая это, культивируют в определённой степени непоследовательность в своих собственных границах. Но человек вправе перешагнуть и эти границы. Он может следовать разным учениям, одновременно или поочерёдно, и ни одно из них не должно требовать от него верности навсегда только потому, человек однажды сказал ему "да" или в чём-то на него положился.

Даже очень парадоксальные учения ревниво требуют от своих последователей ортодоксальной верности. Но для человека быть парадоксальным гораздо более естественное свойство. Отсюда и проблемы с ортодоксальностью у тех, кто не отказался от внутренней самостоятельности.

Право на заблуждение.

Многие учения, исходя из того, что они знают, как оно на самом деле, могут оправдывать свои чересчур активные притязания на человека тем, что спасают его от заблуждений, от ошибок мировоззрения. Поэтому необходимо вписать в Декларацию и это право. Право человека выбрать неправильное направление, право зайти в тупик, право впадать в заблуждения и преодолевать их.

Помимо человеческого права как такового, подчёркивающего свободу ориентирования, нельзя забывать, что всякая ориентационная активность несёт нам необходимый внутренний опыт. Вряд ли кто-то может решить для другого, какой опыт ему необходим, а какой нет. Как сказал Гёте в "Фаусте": "Кто ищет, вынужден блуждать". Человека вынуждает к этому его собственная свобода. Чтобы научиться узнавать своё, необходимо встретить на жизненных путях много не своего. Того, что потом, в сравнении со своим, мы можем назвать заблуждением.

Но – потом! Сначала заблуждение необходимо просто пережить.

Право на заблуждение говорит о том, что учение, каким бы виденьем истины оно ни обладало, не может упрекать человека в расхождении с этим виденьем, пока тот не научился замечать нужные ориентиры своим зрением. На глазах ему эти ориентиры не нарисуешь.

Право на заблуждение – это право на постепенную разгадку и постепенное осуществление своей личности. Поэтому оно необходимо почти всем людям, кроме немногих благодатных натур, которым дано увидеть свой путь сразу и не потерять его уже ни на одном из перепутий.

Право на признание личности.

Это итоговый пункт нашей Декларации – пока что воображаемой Декларации, но ведь дело не в том, чтобы придать ей юридический вид. Если мне удастся, читатель, убедить тебя в её состоятельности, можно считать, что мы с тобой её приняли. Если нет, придётся нам ещё над ней поработать.

Может быть, и порознь. Но у меня такое ощущение, что в итоге мы неминуемо сойдёмся. Хотя бы на том, что включим в Декларацию и те права, которые считаешь необходимыми ты, и те, которые важны с моей точки зрения.

Право на признание личности собирает в себе все остальные права человека в философии и добавляет к ним нечто особое, с чем не всегда просто примириться.

Нам легко признать самостоятельной личностью тех, кто нам близок, кто вызывает наше одобрение и уважение. Мы можем сделать над собой усилие и признать личностью человека с ярко выраженным характером, даже если он нам неприятен или антипатичен. Но философия отличается от социологии тем, что личностью здесь является абсолютно каждый. Полноценной личностью является самый малый ребёнок – и не лучше ли взрослых ориентируется он в главном? Личностью является любое ничтожество, любой злодей, любой идиот. Это звучит не слишком приятно, но всякий другой подход искажает реальность. Каждый по-своему решает вечную для человечества задачу ориентирования в главном, и мы должны признавать как факт любое достигнутое человеком на сегодняшний день решение.

Да, многим людям не удаётся, с нашей точки зрения, а иногда и с их собственной, решить эту задачу наилучшим образом. Кому-то вообще не удаётся её решить – и тогда его жизнь превращается не в становление, а в крушение личности. Да, человек может заблудиться окончательно. Да, альпинист может сорваться в пропасть и погибнуть. Это неизбежный риск свободы. Но каждый начинает жизнь с попыток понять, что для него всего важнее, и сориентироваться в этом. И в этом смысле каждый является личностью.

Даже в выражении "деградация личности" постараемся рассылшать не только первое слово, но и второе.

Если кто-то чувствует себя в состоянии помочь не только себе, но и другим ориентироваться в главном так, чтобы личность могла осуществиться, найти свой путь и не сбиться с него, если другие начинают прибегать к его помощи и дорожить ею, – тут философия перестаёт быть личным делом. Она может концентрироваться в общепризнанное учение или служить немногим, но она в любом случае остаётся обращённой к личности. И любому учению полезно не забывать, что существует великое множество других личностей, которым оно не в силах помочь. Много и таких, которым, может быть, не в силах помочь никакое учение. Но это всё та же личность, которая по-своему, иногда в недомыслии, иногда в отчаянии, иногда в неведомой нам мудрости, пытается определить свой путь или хотя бы нащупать место для следующего шага.

Практические замечания.

O (Интересы учения и интересы человека) Как мы ведём себя, если нас плохо обслужили в парикмахерской или продали бракованный товар? Если требовательно, то насколько же требовательнее мы должны относиться к учению, равнодушному к нашим интересам! Если в мелких случаях мы ведём себя смиренно, то мы не можем уже себе этого позволить, когда речь идёт о главных вещах. Будем требовательны и осторожны. Пусть нас лучше обвесят в магазине, чем заманят в мировоззренческую ловушку.

O (Соперничество или сотрудничество) Если я сам, в каждой микро-ситуации (а тем более в ситуациях принципиальных) буду ориентироваться на сотрудничество разных представлений о жизни, этого вполне достаточно для меня самого. И это мой вклад в ослабление соперничества, берущего начало в пещерных временах.

O (Открытые карты) Требуя открытости от учения, незачем разоблачать его или торопиться на штурм скрываемой им тайны. Просто учение должно делать свою работу: быть нашим проводником до границы между знанием и тайной, – а не устраивать тайну из себя самого.

O (Права человека в философии) В ожидании великой Декларации этих прав каждому из нас полезно позаботиться об их практическом осуществлении. Пусть каждое учение почаще сталкивается с теми, кто осуществляет свои права и рассчитывает на их уважение.

O (Право на защиту от агрессии) Если нас не защищает социальное устройство (которое, к сожалению, и от обычного бандитизма не всегда может нас защитить), подумаем о самообороне. Соорудим такие засовы и ставни, чтобы те, кто силой ломится в наш дом, нас не достали.

O (Право на защиту от гипноза) Пока не повсеместно соблюдено это право, постараемся соблюдать (для себя) простое правило: не подставляться. Сохранять достаточную дистанцию между собой и теми, кто норовит психически подчинить нас себе. Даже если в остальном они замечательные люди.

O (Право на защиту от обмана) При переводе на сегодняшний практический язык всякое право на защиту в мировоззренческой сфере превращается в право на самозащиту. Пока общество защиты прав потребителей не принимает к рассмотрению философские претензии, обойдёмся без него. У нас есть разум, есть интуиция. И есть учения-конкуренты, которые ещё не очень умеют сотрудничать, зато прекрасно научились разоблачать всякое чужое мошенничество.

O (Право на свободу выбора) Никто особенно не опровергает это наше право, но никто и не обязан поддерживать нас в нём. Не забудем: приходится постоянно осуществлять его, чтобы оно от нас не ускользнуло.

O (Право на непоследовательность) Незачем быть нарочито алогичным. С нас вполне хватит обычной непоследовательности, свойственной всякому. Просто мы вправе доверять себе, а не стройности чужих умозаключений.

O (Право на заблуждение) Никто не будет пользоваться этим правом, чтобы остаться в дураках. Но чтобы оградить себя от ненужных попрёков – да. Чтобы удержаться самому от попрёков в адрес другого – да.

O (Право на признание личности) Дожидаться нам этого права или утверждать его своим поведением? Но если мы согласны на пассивное ожидание, то может оказаться, что всё достойное признания уже выдохлось. Так что свою практическую декларацию прав нужно составлять и осуществлять самому. Даже в те далёкие будущие времена, когда это по-своему сделает и общество.

Глава 7. Общая философия ориентирования. Пятачок общей философии.

Минимальный общий язык для философии, состоящий пока лишь из одного ключевого слова и нескольких производных от него, ни в коем случае нельзя принимать, как уже говорилось, за одно из учений. Это не доктрина общего ориентирования, указывающая всем, как надо философствовать. Это территория, которая не принадлежит никому – и вместе с тем принадлежит каждому. Каждому, кто пожелает найти здесь общие истоки философии. Каждому, кто увидит здесь место встречи учений, готовых открыть свои карты для возможных своих последователей.

Велика или мала эта территория, определить не так просто. Главное – освоить её, чтобы у философов и философий было место, где они могут не конфронтировать, а поговорить друг с другом по-человечески. То есть так, чтобы разговор их был важен и интересен для обычного человека с развивающимся мировоззрением.

Мировоззрению естественно всегда быть развивающимся, если оно не окостенело. Но окостенелость – это всё-таки патология, несчастный случай.

Каждый нуждается в том, чтобы мыслить по-своему. Но всем нам важно научиться понимать друг друга в том, что касается самой постановки задачи философского ориентирования. Исторически бесконечной задачи с бесконечным множеством личных решений.

Работы здесь – на каждого. И там, где философская работа требует свободного выбора, там необходим свободный выбор. Там, где она требует противопоставления позиций, необходимо противопоставление. Там, где требуется предостережение от ложной ориентации, – неминуемо разногласие. Там, где не обойтись без разоблачения фальсификации, нужны усилия по разоблачению. Но само понятие общей философии ориентирования поможет нам приучиться к изначальному сотрудничеству. К тому, чтобы каждый человек и каждое учение понимали собственные философские намерения в сопоставлении с философскими намерениями других людей и учений.

Нет, "философские намерения" звучит слишком патетично. Желание понять что к чему – вот более естественная формулировка.

Основная идея общей философии ориентирования – приоритет интересов реального человека перед интересами любого учения. Сосредотачивая внимание на проблеме философского ориентирования в целом (до выхода на какие бы то ни было конкретные учения, религии, направления науки или искусства), мы можем пытаться создать условия для объединения самых разных мировоззренческих позиций. Для этого нужен минимальный спектр общих понятий, позволяющих ищущему человеку понять основные их свойства. Понять, с помощью каких средств то или иное учение помогает ему ориентироваться. Понять, какого рода ориентиры нужно искать с помощью этих средств. Понять, какие способы ориентирования предлагает нам каждое учение и какие системы могут быть выстроены на их основе. Понять, кто наши ориентаторы и как нам их искать. Понять, с чем мы остаёмся в собственной реальной жизни после знакомства с открывшимся нам учением.

Точно так же общая философия ориентирования может обеспечить спокойное рассмотрение различных личностных воззрений. Обращая внимание на то, какую ориентационную активность проявляет человек вообще, какие он выбирает ориентиры, какими средствами и способами ориентирования он пользуется, кто является для него ориентатором, какие ориентирующие системы на него влияют, можно лучше понять и другого, и самого себя. Главное здесь – не оценка чужих подходов, а спокойное сопоставление и усвоение того, что полезно тебе самому, развитие собственного умения ориентироваться.

Общей философии ориентирования как таковой ещё не существует. То, о чём говорится в этой книге, – всего лишь личный взгляд на круг проблем, возникающих у человека среди учений. И в то же время меня не оставляет ощущение, что эта самая общая философия ориентирования издавна присутствует в нашей жизни. Никто не является её первооткрывателем, и каждый может принять участие в её освоении.

Без претензий на новизну.

Идея ориентирования естественна для человека. Вне зависимости от того, как формулировать принципы философского ориентирования, можно быть уверенным, что круг его понятий, всплывающих в тех или иных видах, хорошо знаком человечеству. Но необходимо современное их освоение, их применение к восстановлению целостности философии как культуры восприятия мира.

Чем ближе к теперешним временам, тем сложнее становилась эта задача. Всё больше восприятие мира дробится на частности, всё больше усилий необходимо для воссоздания цельной картины. Дальше будет ещё сложнее, и пора как следует подготовиться к этому.

Представления об ориентировании являются в каком-то смысле до-философскими. Они не принадлежат ни одному учению. Они принадлежат человеку. Их природа уходит к самым началам жизни человека и человечества, поэтому они могут с пользой служить любым философским построениям.

Не обязательно искать, где и как эти представления формулируются философами или учениями в явном виде. Кончено, такие изыскания тоже могут представлять интерес. Они, несомненно, приведут нас к любопытным открытиям. Но оставим это дело философоведению. Зато без всяких специальных изысканий можно заметить: многие учения буквально насыщены идеями ориентирования, как бы растворяя их в себе. Эти идеи входят в саму лексику учений, в образы, которыми пользуется любое учение, в призывы, с которыми оно обращается к человеку. Надеюсь, читателю достанет азарта, чтобы проверить эту мысль на тех учениях, которые ему наиболее знакомы, на тех текстах, которые окажутся у него под рукой. Для этого не обязательно быть философоведом.

Вот эта привычность к идеям и образам ориентирования больше всего мешает нам полностью освоить их. Мы любим новизну, любим делать открытия (хотя бы для себя самих), любим оригинальность и экстравагантность. Общая философия ориентирования не сулит нам ничего такого. Она лишь помогает нам сосредоточиться на некоторых очевидных принципах, связанных с нашей общей человеческой природой. Помогать укрепиться в той нашей общности мировосприятия (пусть крошечной, но всё-таки существующей), которая нас объединяет, несмотря на всё многообразие наших дальнейших мировоззренческих траекторий.

Сколько раз мне приходилось слышать: "А разве это не само собой разумеется?". Но само собой ничто не будет разуметься без нашей способности к разумению. Даже очевидные вещи ждут нашей мысли о них.

Хотя в первой главе этой книги автор старался привлечь внимание читателя сообщением о своём "тайном открытии", хотя и пытался по-своему ответить на вопрос о назначении философии, но испытывал при этом скорее неловкость, чем восторг первооткрывателя. Я буду по-настоящему рад, если критики со всех сторон начнут наперебой приводить подлинные первоисточники изложенных здесь идей, если читатель, закрыв книгу, хмыкнет и недоумённо пробормочет, что всё это и так понятно. Однако изначальные понятия настолько важны для нас, что человеческая мысль должна снова и снова к ним возвращаться. И пусть сказанное здесь окажется лишь очередным напоминанием, очередным возвращением к важным для нас началам мышления о мире.

У меня, автора, нет претензий на первооткрывательство. Но у темы ориентирования (хотя это своего рода архетип) потенциал новизны весьма велик. Жду сообщений от тех, кто в этом убедится.

Сказка о встрече прыгунов.

Знаете ли вы, что такое батут? Лучше на всякий случай сказать вам: батут – это такая прыгательная сетка. Сама она, конечно, не прыгает, а вот ловкий человек на ней прыгает всё выше и выше, насколько у него хватает прыгательных сил, а у сетки – пружинящих.

Так вот, жил на свете замечательный гимнаст-прыгун. Звали его Ун Циун. Он так любил своё занятие, что даже батуты сам мастерил. Все награды спортивно-батутные он завоевал, во всех цирках его выступлений ждали, как праздника, а ему только и хотелось: прыгать всё выше и выше.

Решил однажды Циун сконструировать особый батут, невиданно широкий, неслыханно упругий. Такой, на котором можно прыгать только под открытым небом. Иначе об потолок стукнешься или об купол, пусть даже самый высоченный.

Долго делал Ун этот особый батут. Наконец, довольный, отряхнул руки и сказал:

– Вот это батут так батут!

Решил он опробовать своё изделие – и хотя звать никого не стал, но народу собралась целая толпа. Ведь под открытым небом батут.

Вскочил Циун на батут, стал прыгать, высоту набирать. И таким пружинящим этот новый батут оказался, каких никогда не бывало. Обрадовался прыгун, оттолкнулся изо всех сил – и унёсся вверх.

Улетел, как ракета. В облаках оказался. Но всё-таки притяжение его постепенно затормаживает, так что летит он уже совсем медленно. Вдруг видит среди облаков небольшой летучий островок. На этом островке стол с самоваром стоит, за ним сидит человек в радужном халате и чай пьёт. Увидел Уна, обрадовался, рукой машет:

– Подсаживайся, – приглашает, – только-только чай заварил.

– А притяжение? – сомневается Ун. – Меня сейчас обратно вниз потянет.

– С притяжением я на какое-то время договорюсь, – уверяет волшебник (конечно, волшебник, кто же ещё может на островке среди облаков чай пить?) и поглаживает свою белую бороду.

Сидят они, пьют чай, беседуют о жизни. Вдруг видят: кто-то сверху к ним приближается. Мускулистый такой парень, в гимнастическом костюме, и чем ниже опускается, тем медленнее летит.

Волшебник и его позвал чай пить.

– А как же притяжение? – спрашивает парень. – Меня сейчас обратно вверх потянет.

Волшебник и его успокоил, за чай усадил.

– Ты откуда? – спрашивает Ун.

– Сверху, – говорит парень. – Мы там такой батут соорудили! Даже не ожидал, что так низко залечу.

Оказалось, что у них там, наверху, своё притяжение: чем ниже прыгаешь, тем сильнее вверх тянет. А батуты такие же. Стали прыгуны обсуждать всякие подробности своего занятия. Тут к ним ещё собеседники присоединились. То слева прыгун прилетит, то справа, то наискосок кто-то движется. Хорошо, что волшебник всякие притяжение умел на время приостанавливать – и левое, и правое, и наискосочное. Такое замечательное чаепитие получилось!…

Только постепенно почувствовал Ун, что его притяжение, нижнее, начинает всё-таки снова действовать. Назад тянет.

– Ничего, – утешает его волшебник. – Прилетай ещё. Я здесь часто бываю. Вон как вам всем полезно было встретиться, опытом обменяться. Где ещё такое возможно? Только у меня за само…

Конца фразы Ун уже не расслышал. Всё быстрее и быстрее летел он назад, к своему батуту. Только ветер в ушах свистел.

А люди вокруг батута уже не знали, что и думать. Когда увидели, что их великий прыгун обратно возвращается, закричали, запрыгали, руками замахали.

Ун с батута слез, все его окружили, поздравляют.

– Гениальный прыгун! – кричат. – Единственный в мире!…

– Да ну что вы, – махнул рукой Циун. – И наверху не хуже есть, и справа, и слева. А сколько наискосок таких же, даже сосчитать трудно.

Начальное ориентирование.

Наряду с задачей определения практической роли философии в человеческой жизни и задачей создания минимального общего языка для учений можно говорить и о третьей возможной задаче общей философии ориентирования. Это поиск таких основ ориентирования, которые оставались бы ещё независимыми от конкретных учений, но уже работали бы на человека, не определившегося, до поры до времени, в своём выборе. Не принимаясь здесь за решение этой задачи, я хотел бы высказать лишь некоторые соображения о ней – на будущее.

Присматриваясь к возможностям конкретных учений и религиозных конфессий, к возможностям искусства и науки, к возможностям всего нашего окружения, мы можем выявить некоторые важные для нас принципы ориентирования, столь же независимые от того или иного учения, как и сами начальные понятия ориентирования. Чем больше нам удастся выявить таких вещей, тем увереннее будет наш дальнейший выбор, тем осознаннее мы будем вести себя на возможных мировоззренческих перепутьях.

Мы можем, например, провести различие между концептуальным ориентированием и частным. Первое подразумевает выбор определённой модели ориентирования, полной ориентирующей системы, с её теоретическими и прикладными аспектами. Второе служит для решения какой-либо одной проблемы ориентирования, достаточно узкой, но наиболее важной для человека в данный момент. Концептуальное ориентирование связано с принятием серьёзных мировоззренческих решений и нуждается именно в выборе учения, которое будет помогать нам в этом. Частное ориентирование – это задача сегодняшнего дня, задача преходящая, для решения которой не всегда нужна разносторонняя система взглядов.

Это не означает, что для решения второстепенных проблем ориентация в главном не имеет значения. Очень даже имеет. Но сколько бы ни оставалось для нас непонятного в жизни, мы не должны дожидаться ПОНИМАНИЯ ВСЕГО, чтобы уделить наконец внимание тому, что рядом.

Частным ориентированием нередко занимается не философия, а психология, причём вполне успешно. Иногда даже настолько успешно, что психологический подход становится материалом для философского осмысления. Тогда он постепенно превращается в одно из учений, переходит от частного ориентирования к концептуальному. Но зато и философское учение, сумевшее пройти путь от концепций до практических проблем человека, может помочь ему в решении частной проблемы не менее искусно, чем психология, но более фундаментально. Решая частную проблему, важно поэтому не замыкаться в её рамках. Её решение может оказаться лишь кончиком путеводного клубка, ведущего гораздо дальше.

С этой точки зрения, умение углублять проблему может оказаться даже более ценным, чем умение её упрощать.

В чисто психологических теориях и моделях, особенно в тех, которые избегают философских проблем, кроется своя опасность. Психологическая модель исподволь схематизирует человека, представляя его не как душевный организм, а как психический механизм. Применяя такую модель, посредственный психолог может принести больше вреда, чем пользы. Но талантливый психолог (по сути, ориентатор) вполне может приспособить её для ближнего ориентирования. Впрочем, если иметь в виду дальнее ориентирование, то без решения мировоззренческих проблем всё равно не обойтись.

Таким образом, инструментальное, частное ориентирование на каком-то этапе вполне дееспособно и без определения собственных средств ориентирования, и вне поиска основных жизненных ориентиров. Но затем оно или исчерпывает себя – или приводит к той проблематике, от освоения которой зависит вся человеческая жизнь вместе с любыми частными проблемами.

Когда жизнь сводит нас с искусным ориентатором, умело находящим решение частных проблем, полезно подумать: на чём это умение основано? На удачном суммировании текущих обстоятельств – или на глубинных ориентирах, которые как раз и заслуживают нашего внимания?

Не только любая частная проблема может стать импульсом для ориентирования, но и просто что-то смутное, побуждающее к поискам неизвестно чего, но очень важного. Побуждения такого рода могут приходить отовсюду: от созерцания звёздного неба, от необычной житейской ситуации, от ориентатора (которого мы пока и не признали ориентатором)… Эти импульсы хорошо знакомы искусству: оно и питается ими, и производит их в разнообразнейших формах.

Многие люди так и руководствуются всю жизнь полуосознанными чувствованиями. Становясь взрослыми во всём остальном (может быть, даже распорядителями общественной жизни), они сохраняют любопытную инфантильность мировоззрения, навсегда задержавшись на его первых ступенях.

Если считать, что начальное ориентирование начинается с детства, необходим возрастной подход к философии. Религиозные учения обычно решают эту проблему тем, что максимально рано включают ребёнка в свою систему ориентирования. Поэтому для них вопрос заключается лишь в адаптации своих способов ориентирования к той или иной возрастной ступени. Но если смотреть на это шире и говорить о философском ориентировании вообще, необходимо подумать о том, какую "внеконфессиональную" помощь можно оказать ребёнку для его ориентирования в главном.

Безбоязненное осознание этой мысли должно полностью изменить наше отношение к просвещению, к дошкольному воспитанию (семейному и общественному), к школьному и высшему образованию. Ведь всё это должно быть закручено именно вокруг мировоззренческого ориентирования. Заваливая ребёнка лавиной информации и не помогая ему в поиске основных жизненных ориентиров (или подсовывая ему социализированные клише в качестве ориентиров-суррогатов), мы подавляем его естественную потребность в выяснении главных для его жизни вещей, определяющих её смысл и направление развития. Речь, разумеется, не о том, чтобы обрушить на ребёнка новую лавину: бесконечные сведения о всевозможных учениях. Необходимо помочь ему сохранить и укрепить внутреннюю свободу, способность к выбору ориентиров, вкус к решению мировоззренческих проблем.

Кто-то примется утверждать, что детям рано философствовать, что пусть они задумываются над своим мировоззрением позже, когда подрастут. Стоит ли логически опровергать эту безнадёжную позицию? Имеющий уши да слышит, какие на самом деле вопросы задают нам дети, едва они научатся говорить. О, мы очень быстро отучаем их от этих вопросов, потому что не умеем, не готовы отвечать на них.

Кстати, благодаря нашей неспособности помочь ребёнку ориентироваться в главном, он чаще всего и позже, когда вырастет, избегает задумываться над своим мировоззрением, над тем, как и ради чего живёт на земле. Так что откладывать это дело некуда.

К счастью, традиция донесла до нас множество материала для возрастной философии: это традиция сказки и притчи. Наше дело – воссоздать эту традицию на современном уровне и придать ей новое развитие, используя весь многовековой потенциал, который ею накоплен. Многое можно сказать и о возможностях поэзии, и о возможностях любого другого искусства, а главное – о возможностях подлинной педагогики, которая поставит в центр своих забот раскрытие личности ребёнка и помощь ему в освоении духовной свободы.

Возвращение к философоведению.

Как, после столь решительных разоблачений – снова к философоведению?… Конечно. Это замечательная и полезная область знаний. Мы ведь уже не спутаем её с философией!

В главе о философоведении уже шла речь о том, что когда проведена демаркационная линия, отделяющая его от философии в собственном смысле слова, когда оно перестаёт претендовать на замещение собой философии, философоведение может играть свою важную роль в человеческой культуре. Общая философия ориентирования может дать ему дополнительные возможности по осуществлению этой роли.

Идеи ориентирования могут послужить основой для сравнительного изучения философских учений, для изложения их истории, для уточнения их места в развитии человеческой культуры – и как культуры человечества, и как культуры человека. Философоведение может в какой-то степени помочь выложить на стол карты тем учениям, которые не особенно расположены сделать это.

Это не означает – заниматься разоблачениями. Речь идёт об одном: о защите интересов человека перед интересами учений. Ангажированное философоведение, обличающее те или иные взгляды с позиций учения, заказывающего музыку, – это чисто идеологическое явление. Но философоведение, которое поставит своей задачей служение человеку, может существенно помочь ему как в начальной ориентации, так и позже, в любой другой момент, когда у ищущего человека возникнут сомнения и он снова захочет взглянуть со стороны на мир учений и на своё собственное место в нём.

Общая философия ориентирования может стать не только местом встречи учений, но и камертоном объективного философоведения.

Язык ориентирования не даёт забывать о цели философской работы: о том, что философия должна помогать человеку ориентироваться, причём ориентироваться прежде всего в главных проблемах его реальной жизни, а не в абстрактной "жизни-вообще". Это важно и для философии, и для философоведения. Для философоведения, может быть, даже важнее. Ведь оно принципиально должно стремиться к позиции нейтралитета, а значит способно оказать неоценимую поддержку человеку, предоставляя ему независимый материал для этого самого ориентирования.

Наконец, именно спокойное и нейтральное философоведение может создать благоприятную атмосферу, которая рано или поздно позволит начать философско-экуменический диалог между учениями. Диалог, целью которого было бы постепенное освоение той мысли, что каждое учение может и должно работать на человека. Если оно делает это добросовестно, то за ним необходимо признать его философское достоинство, как бы ни расходились наши с ним ориентиры.

Будущие открытия.

Читая фантастические романы о будущем, приходится только удивляться, как много внимания они уделяют техническим подробностям жизни и как мало – тому, что определяет её смысл и основное содержание. Если бы фантастика считала главной своей задачей не только развлечь читателя, но и помочь ему ориентироваться в настоящем с помощью представлений о будущем, она могла бы стать куда смелее и мощнее как литературный жанр. Она попыталась бы представить, какие новые русла мышления о мире будут проложены или углублены в будущем – и тем самым начала бы прокладывать эти русла в умах сегодняшних людей. Она заглядывала бы не столько в завтрашний быт, сколько в завтрашнее бытие, она не столько конструировала бы утопии и антиутопии, сколько пыталась бы предугадать, что станет завтра главным для человека, а вследствие этого – и для человечества.

Но в этой книге с нас хватит и сказок. Не будем соперничать с фантастикой, придавая литературную достоверность прогнозам. Заглянем в завтрашний день чисто конструктивно.

Не всем легко поверить, что философия может быть конструктивной. В этом её и вина, и беда, и предстоящая задача. Человечеству необходимо перейти от научно-технического прогресса к духовно-мировоззренческому.

Сейчас для человека всё большее значение играет психология, с её попытками помочь человеку в решении конкретных душевных проблем. Но психология, в свою очередь, всё лучше осознаёт, что успех её частных методик зависит от тех главных мировоззренческих ориентиров, с которыми она имеет дело, – и на уровне разработки этих методик, и на уровне взаимодействия с человеком, обратившимся к ней за помощью.

Возможно, именно психологические потребности людей и вызванное ими развитие психологии приведут к обновлённому, повышенному интересу к философии – к философии практической, решающей, как и психология, конкретные проблемы, но более общего характера. Может быть, возникнет даже некая промежуточная область (для неё подошло бы название "психософия"), соединяющая психологию и философию в единую структуру душевной и духовной поддержки человека. По сути, и психологические и философские проблемы человека являются прежде всего проблемами ориентирования, вот почему понимание связей между ними неминуемо приведёт ко всё более тесному взаимодействию этих областей культуры.

Совершенно естественным образом общая философия ориентирования, защищающая права человека в философии, присоединит к ним и права человека в мире психологии. Не только проблемы психиатрического вмешательства требуют внимания.

По мере того, как общие принципы ориентирования приобретут аксиоматический характер, философия перестанет считаться уделом избранных. Философское творчество будет становиться всё более распространённым, всё более разнообразным. Философские открытия (не только концептуальные, но и инструментальные) станут таким же актуальным явлением культурной жизни, как новые романы, кинофильмы, спектакли, кинофильмы, научные изобретения и открытия.

Возникновение новых философских учений, проходящих свой путь от личного мировоззрения к признанию и поддержке окружающих, к превращению в систему ориентирования, помогающую другим людям, будет привлекать всеобщий интерес. Более глубокий, чем сегодняшнее внимание к научно-техническим достижениям. Но постепенно начнёт угасать взаимная агрессивность учений. Свободный выбор между ними будет всё чаще осуществляться не во взаимоисключающем, а во взаимодополняющем стиле, в условиях полного уважения к этому свободному выбору.

Наука, которая захочет внести свою лепту в философию или в психософию, также должна будет принять во внимание живые интересы человека. Не замыкаясь на понятии о логической строгости, которое в философии может иметь лишь крайне ограниченное значение, наука будет разрабатывать представления об ориентационной деятельности, позволяющее анализировать методы философского ориентирования без ущерба для их жизнеспособности.

Может быть, со временем возникнет своего рода иерархическое ориентирование: изучение потребностей человека в ориентировании на разных смысловых и духовных уровнях. Изучение первичных и комплексных ориентационных проблем человека как этажей единого здания личного мировоззрения. Это важно для любого учения, берущегося помочь человеку в ориентации.

Иерархический подход позволит уйти от излишней универсализации способов ориентирования, разрабатываемых учениями. Вся иерархия возможностей открыта каждому человеку. Но уметь распознать в ней нужный тебе уровень – большое дело.

Будут формироваться новые направления философской деятельности. Трудно сейчас подбирать для них названия, можно лишь эскизно обозначить основную проблематику. Наверное, в первую очередь это будет философия внутреннего ориентирования. Житейская проблематика, в свою очередь, приведёт со временем к формированию философии внешнего ориентирования - с новыми методами решения давно известных задач. Особой сферой может стать философия социального ориентирования, которая, хочется надеяться, смягчит нравы, определяемые сейчас партийным противоборством. Существенную роль будет играть философия религиозного ориентирования – не противопоставляющая себя ни одной из религий, но осмысливающая их общее и частное значение для человека. Возможно, даже возникнет некая философия экзистенциального ориентирования, которая направит внимание на своеобразное вне-мировоззренческое ориентирование, использующее особые средства и способы ориентирования, избегающие всякой рефлексии.

Но не слишком ли мы увлеклись догадками о том будущем, которое ни автор, ни его сегодняшний читатель не смогут пронаблюдать, чтобы определить состоятельность прогноза?

Нет, не слишком. Если не задумываться сегодня о том, что ждёт философию в будущем, это будущее будет отодвигаться всё дальше и дальше. Можно думать так или совсем по-другому, но размышления эти необходимы. Через них мы участвуем в сотворении мира, будущего и даже сегодняшнего. Вот почему я обращаюсь не к завтрашнему читателю (за подтверждением своих прогнозов), или даже к послезавтрашнему, а к сегодняшнему – за соучастием в размышлениях. Пусть даже за самым полемическим соучастием. И чтобы спорить было веселее, перейдём к последней из рассказанных в ЧСУ сказок.

Уважая догадливость читателя, рабочее сокращение "ЧСУ" расшифровывать не буду.

Сказка про семена всего.

Плыл по морю теплоход. Вдруг началась буря. По приказу капитана все сразу надели спасательные жилеты. И правильно! Хотя за борт смыло только одного пассажира, но ведь никто не знал, кто этим пассажиром будет, чтобы только ему к этому подготовиться.

Пассажира этого звали Вух. Долго его в спасательном жилете носило по волнам, пока не оказался он на крошечном необитаемом острове. Ничего там не было примечательного, кроме небольшой скалистой горы. И на горе не было ничего примечательного, кроме полуобвалившегося входа в пещеру. Разобрал Вух завалы и спустился по каменной лестнице вниз.

Оказался он в большой подземной комнате. Никого в ней нет, и лет сто, судя по пыли, не было. По стенам четыре шкафа дубовых стоят.

Открыл Вух один шкаф: там оружие хранится – мечи всякие, кинжалы, пистолеты старинные. "С кем мне здесь сражаться?" – подумал Вух, закрыл этот шкаф и пошёл ко второму. А там – золотые монеты горками насыпаны. Пожал Вух плечами (покупать-то на острове нечего), перешёл к третьему шкафу. В этом шкафу резные шкатулки стояли, и в каждой – разные драгоценные камни. Очень красивые, только Вуху есть хочется.

Четвёртый шкаф был самым большим. Внутри он весь был увешан маленькими матерчатыми мешочками. Здесь были тысячи мешочков, на которых виднелись следы выцветших надписей, но нельзя было даже понять, на каком языке эти надписи, а уж тем более прочитать что-нибудь.

Заглянул Вух в один мешочек, в другой, в третий, пощупал ещё несколько – всюду были какие-то мелкие семена. Взял он наугад один из мешочков и выбрался наружу. Дай-ка, думает, посажу их, а пока вырастут – буду корешками питаться да рыбу ловить.

Но только зарыл он первое семечко в землю, как тут же пробился росток и выбросил большой круглый лист. Дотронулся Вух до него – и руку отдёрнул, такой лист горячий! А лист у него на глазах превратился в сковородку с крышкой. Снял Вух крышку – а там омлет шкворчит: толстый, пахучий, с гренками…

Съел Вух омлет кое-как: палочками, листиками себе помогал, горячо ведь. Потом решил ещё одно семечко посадить, а из него тут же вилка выросла. Покачал Вух головой, что так поторопился с некультурным питанием, а самому интересно: что же дальше возникнет?

Посадил сразу несколько семечек, и не зря. Чайник вырос со свежезаваренным чаем, чашка, блюдце, ложка чайная и даже сахарница с сахаром.

Так началась у Вуха увлекательная жизнь. Чего он только не навыращивал! Нашёл даже мешочек с книжными семенами, и много книг у него появилось. Правда, не все они на понятном языке были, но Вуха это только раззадорило: он и другие языки стал постепенно осваивать. А уж сколько всяких вещей полезных у него возникло – уйма!… Даже домик небольшой вырос.

А потом… Потом из одного семечка вырос катер. Новенький, ладный: прямо садись и плыви. И карта, и компас выросли.

Загрустил Вух. Неужели пора покидать островок? Сам бы он здесь жил да жил, но ведь родителей жалко, ничего они о его судьбе не знают. Ну, и ещё кое-кто ждал Вуха на родине, с кем бы он был и на островке счастлив…

Решил Вух на прощание что-нибудь ещё вырастить. Ведь в других местах, наверное, почва не такая, как здесь: что-то он не слышал, чтобы так вот из семян сразу всё вырастало.

Достал он из шкафа самый крошечный мешочек, зарыл семечко в землю, а оно не прорастает. Вынул Вух его из земли, отряхнул, осмотрел, потёр пальцами, даже лизнул – и вдруг почувствовал в нём вкус необыкновенный. Взял да и съел это семечко. И такие вдруг ему в голову мысли замечательные стали приходить, такие чувства его вдруг охватили, что спрятал он этот мешочек на груди и побежал катер на воду стаскивать. Ведь в нём-то семена где угодно прорастут.

Только когда Вух был уже далеко в открытом море, вспомнил он, что не запасся ни золотыми монетами, ни драгоценными камнями. Вспомнить-то вспомнил, но обратно не повернул. И даже не пожалел об этом ни на секундочку.

Читателю от читателя.

Это послесловие я пишу в день завершения работы над книгой. Теперь, читатель, я присоединяюсь к тебе: перестаю быть автором и перечитываю написанное, стараясь прислушаться к своему читательскому впечатлению от него. Конечно, автор внутри меня ещё бегает, подправляет последние словечки и начинает подумывать, где же найти издателя, но это уже ничего не меняет. Теперь мы оба – читатели. И в ожидании, что ты поделишься своим читательским восприятием, хочу поделиться своим.

Мне, разумеется, близки идеи автора, и я рад, что он их каким-то образом выразил, что он представил на всеобщее обсуждение то, что здесь названо общей философией ориентирования. Наверное, он сделал что мог, оставляя тем, кто может, сделать лучше. Но всё-таки в книге этой есть что-то странное.

Если это серьёзная философия, если это книга философа-профессионала, тогда зачем здесь сказки? Тогда почему нет ссылок на других философов, нет цитат и мало-мальски приличной библиографии? Не обязательно превращаться в философоведа, но есть ведь и в самой философии определённые профессиональные традиции, зачем так нарочито их игнорировать?

Если это книга, популяризирующая философию, тоже не совсем ясно, почему автор решил обойтись без имён, без экскурса (хотя бы краткого) в историю вопроса, без обращения к тому фактическому материалу, который он взялся популяризировать.

Если же это всего лишь сборник эссе на околофилософские темы, не слишком ли часто употребляется здесь само слово "философия"? Неужели автор надеется, что этим заклинанием он привлечёт внимание профессиональных философов и побудит их вступить в обсуждение поднятых им тем?

Может быть, правда, автору действительно важно обратиться не к публике, широкой или узкопрофессиональной, а к тебе или ко мне, к его единственному (всегда единственному, как пишет он в предисловии) читателю?…

Тогда смысл и судьба этой книги зависит от её продолжения. От того продолжения затеянной в ней работы, которое становится чисто внутренним, чисто личным делом каждого из читателей.

И тут мне остаётся вспомнить, что сам я всё-таки читатель условный, авторского происхождения, и поэтому мне пора, наконец, умолкнуть. В продолжении участвуешь только ты – настоящий читатель.

Желаю тебе становиться собой, оставаться собой, быть собой как можно лучше. И буду рад любой нашей новой встрече – в письме, в книге или просто в том таинственном и бескрайнем пространстве человеческой мысли, где каждый волен замечать или не замечать свою общность с другими людьми.

Практические замечания.

O (Пятачок общей философии) Общей философии ориентирования пока не существует. Нет и учений, заинтересованных в её существовании. Только мы – люди, заботящиеся о своём ориентировании, – можем постепенно вызвать её к жизни. Получится ли? Когда-нибудь получится. Когда утопчем этот самый общий пятачок своим вниманием и заботой.

O (Без претензий на новизну) Необычность ситуации в том, что свидетельства о "новой" области философии можно отыскать у многих мыслителей прошлого. Но, может быть, изыскания эти вовсе не нужны тому, кто готов опереться на собственный разум. Выбрав, что для нас весомее, постараемся правильно направить свои усилия.

O (Начальное ориентирование) Будем внимательны к импульсам, благодаря которым начинается наше взаимодействие с мировоззренческими учениями. Если мы уже миновали начальный этап, поможем в его одолении каждому, кто нуждается в помощи. Поможем лично – или будем способствовать развитию атмосферы, благоприятной к духовному развитию.

O (Возвращение к философоведению) Поможем философведению стать наконец собой. Будем ожидать от него услуг экскурсовода, не доверяясь ему как проводнику. Научившись отличать его от философии, мы получим двух реальных помощников вместо одного сомнительного.

O (Будущие открытия) Человечеству предстоит ещё великая эпоха философских открытий, расцвета новых и обновления древних направлений мысли. Может быть, не совсем таких, как предполагает автор. Но всякая попытка предугадать эти открытия, ощутить сегодня их завтрашнюю возможность – это твой собственный выбор направления. Когда ты его совершаешь, ты открываешь свою личную великую эпоху. И пусть человечество тебя догоняет!…

Виктор Гаврилович Кротов.

Оглавление.

Человек среди учений. Читателю от автора. Глава 1. Для чего нужна философия? Странное слово. Сказка о словушке. Определения. Взгляд из словаря. С точки зрения учений. Сказка о королевском троне. Тайное открытие. Попытка ответа. Потребность в ориентировании. Сказка об одиннадцатом зрении. Уровни ориентации. Практические замечания. Глава 2. Самовыражение людей и учений. Философское творчество. От взглядов к учению. Сказка о каменных премудростях. Языки учений. Учения лицом друг к другу. Неутолённая тоска по единству. Возвращение к человеку. Сказка про лингов. Практические замечания. Глава 3. Философоведение. Имитация универсального понимания. Сказка про наблюдателей за наблюдателями. Комментарии и схемы. Проблемы мумификации и таксидермии. Обезличивание личности. Сказка про капитана плоского плавания. Жажда панацеи. Беспристрастная безответственность. Сказка о подсказочном справочнике. Необходимость философоведения. Практические замечания. Глава 4. Основа общего языка. Начало координат. Ключевые понятия. Сказка про личное течение. Средства ориентирования. Примеры средств ориентирования. Сказка про стрелку-советчицу. Ориентиры. Примеры ориентиров. Сказка о похищенной матери. Способы ориентирования. Примеры способов ориентирования. Сказка про инструментальный рай. Ориентаторы. Примеры ориентаторов. Сказка про Город столбов. Системы ориентирования. Примеры систем ориентирования. От слов к языку. Практические замечания. Глава 5. Разнообразие смыслов. Сказка про исчезающего Крутуна. Ракурсы восприятия. Индивидуальное виденье смысла. Коллективное виденье смысла. Сказка про человечков с дерева Оаия. Национальное виденье смысла. Отступление: о национальной идее. Сказка про стенобойщиков и стеностройщиков. Историческое виденье смысла. Философское виденье смысла. Практические замечания. Глава 6. От учения к личности. Интересы учения и интересы человека. Сказка про изобретателя правильной жизни. Соперничество или сотрудничество. Открытые карты. Сказка о честном фокуснике. Права человека в философии. Практические замечания. Глава 7. Общая философия ориентирования. Пятачок общей философии. Без претензий на новизну. Сказка о встрече прыгунов. Начальное ориентирование. Возвращение к философоведению. Будущие открытия. Сказка про семена всего. Читателю от читателя. Практические замечания.