Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века.

Несколько слов об этой книге.

История этой книги не совсем обычна. Она началась еще в 1959 году с письма, которое 39-летний филолог и журналист Юрий Федосюк написал в редакцию журнала «Вопросы литературы». «Сотни выражений, встречающихся в сочинениях русских классиков и отражающих общественные отношения и бытовые особенности дореволюционной России, становятся для все более широкого круга современных читателей «камнем преткновения» – либо непонятными вовсе, либо понимаемыми превратно <…> – говорилось в этом письме. – Мне, знакомому лишь с метрической системой, неясно, богат или беден помещик, владеющий двумястами десятин земли, сильно ли пьян купец, выпивший «полштофа» водки, щедр ли чиновник, дающий на чай «синенькую», «красненькую» или «семитку». Кто из героев выше по положению, когда одного титулуют «ваше благородие», второго – «ваше сиятельство», а третьего – «ваше превосходительство»? Отдельные события того ли иного романа происходят в «Успеньев день» или «на Фоминой неделе», но если тут не дается описания природы, мне непонятно ни время года, ни хронология событий». Завершая письмо, Ю. Федосюк призывал ученых – филологов и историков начать работу над специальным справочником по истории русского быта, который помогал бы широкому кругу читателей, и прежде всего учителям литературы, студентам и школьникам, «глубже постигать произведения классиков, оживив многие строки, потускневшие из-за того, что содержащиеся в них понятия сданы в архив нашей эпохой».

Письмо было сочувственно встречено специалистами: журнал «Вопросы литературы» опубликовал его в № 6 за 1959 год под заглавием «Такое пособие необходимо», однако содержавшийся в нем призыв к ученым, похоже, не был ими услышан. Шли годы, а крайне необходимое, по мнению Ю. Федосюка, всем читателям русской классической литературы пособие все не появлялось на свет. И тогда, спустя четверть с лишним века после своей публикации в «Вопросах литературы», Юрий Александрович Федосюк, к тому времени уже хорошо известный среди филологов и историков своими книгами по этимологии русских фамилий (Что означает ваша фамилия? – М., 1969; Русские фамилии: Популярный этимологический словарь. – М., 1972; переиздано в 1981 и 1996 гг.) и по истории Москвы (Бульварное кольцо. – М., 1972; Лучи от Кремля. – М., 1978; Москва в кольце Садовых. – М., 1982; переиздано в 1991 г. и др.), решает реализовать свою давнюю идею сам.

В 1989 году работа над новой книгой была завершена, но судьба ее, к сожалению, неожиданно оказалась очень нелегкой. Рукопись была передана одному авторитетному государственному издательству, которое вначале по причине финансовых трудностей, а затем, увы, из-за недобросовестности и некомпетентности сотрудника, ответственного за выпуск книги, так и не смогло издать ее. Между тем договор, заключенный с издательством, а также многочисленные уверения в том, что книга вот-вот будет выпущена, долгое время не давали возможности вначале самому автору (он умер в 1993 году, так и не дождавшись выхода книги), а затем и его наследникам попытаться издать ее в другом месте.

За минувшие со времени написания книги годы интерес к отечественной истории и культуре в России заметно вырос, а идеологические барьеры, которые некогда не давали авторам и издательствам возможности удовлетворять этот интерес читателей, исчезли. Были изданы такие книги, как «Беседы о русской культуре» Ю.М. Лотмана (СПб, 1994), «Костюм в русской художественной культуре 18 – первой половине 20 вв.» P.M. Кирсановой (М., 1995), «Словарь редких и забытых слов» В.П. Сомова (М., 1996), словарь-справочник «Редкие слова в произведениях авторов XIX века» под редакцией Р.П. Рогожниковой (М., 1997) и др. Однако книга, которую вы сейчас держите в руках, не совпадает по форме и содержанию ни с одной из них. Перед вами одновременно и увлекательный рассказ о том, как жили в старину наши предки, который автор снабдил многочисленными примерами из хорошо известных произведений русской классической литературы, и крайне необходимый исторический комментарий к этим произведениям, благодаря которому читатель сможет гораздо глубже понять их содержание.

Завершая это небольшое вступительное слово, мне хотелось бы выразить свою благодарность Марине Ивановне Лабзиной и Татьяне Михайловне Тумуровой за их труд по редактированию книги во время первой, к сожалению, не увенчавшейся успехом попытки ее издания. Я глубоко признателен издательству «Флинта», которое, получив от меня рукопись, любезно согласилось оперативно выпустить в свет книгу моего отца, так долго ждавшую своего читателя. Кроме того, считаю своим приятным долгом искренне поблагодарить Сергея Ивановича Кормилова, Эрика Иосифовича Хан-Пиру, Игоря Георгиевича Добродомова, Льва Иосифовича Соболева и Геннадия Юрьевича Скворцова: внимательно познакомившись с первыми изданиями этой книги, они высказали свои замечания, которые дали возможность внести в текст целый ряд уточнений и исправлений.

М.Ю. Федосюк.

Погружаясь в богатый и многообразный мир русской классической литературы, молодой человек, часто незаметно для себя, сталкивается с трудностями. Ее страницы, как на машине времени, переносят нас в давние времена, когда и общественное устройство, и быт, и сами люди заметно отличались от нынешних. Поэтому произведения классиков воспринимаются нами не столь легко и просто, как современниками автора – теми читателями, для которых были написаны. Сложны доя понимания как особенности описываемой эпохи, ее законы и приметы, так и отдельные слова и понятия, исчезнувшие из обихода или изменившие свой смысл.

Русская литература и отечественная история – родные сестры. В нашем сознании они идут рука об руку. Не сможет читатель понять до конца «Мертвые души» Н.В. Гоголя или «Анну Каренину» Льва Толстого, не имея представления о времени их действия, ничего не зная о крепостном праве или о пореформенной эпохе. Поэтому без знания отечественной истории трудно понять русскую литературу, знание же литературы облегчает понимание истории, оживляя ее образами, диалогами и красками.

Постижение произведения невозможно без того, чтобы слова не превратились в нашем сознании в зрительный образ или отвлеченное понятие. Вот спешит Евгений Онегин к умирающему дяде, «летя в пыли на почтовых». А что означает строка: «…Стремглав по почте поскакал…»? (Можно ли в наши дни «скакать по почте»?) Что за управитель сообщил герою о том, что «дядя при смерти в постеле»? Что представляет собой усадьба дяди, штофные обои в его гостиной? Наконец – и это особенно важно, – что значат слова «…Ярем он барщины старинной / Оброком легким заменил…»? Короче: что ни строфа – то загадки, большие и малые, а между тем весьма существенные для уяснения смысла повествования, времени действия, психологии героев.

Из этих частностей и складывается та неповторимая картина, которая позволяет нам наслаждаться художественным произведением, отчетливо видеть и понимать действие.

Да, люди всегда были людьми, они дружили и враждовали, трудились и развлекались, уступали или боролись, защищая свои жизненные идеалы – без этих общих с нами черт незачем было бы читать и перечитывать произведения о далеком прошлом. Но вот исторические условия, вся обстановка их жизни в очень многом отличались от современных.

Теперь читателю ясно, для чего написана эта книга. Для того, чтобы облегчить восприятие русской классической литературы, убрав слегка застлавшую ее дымку времени, затрудняющую понимание. Для кого эта книга написана? Для вступающего в жизнь молодого человека, растущий интерес которого к родной литературе, как и к отечественной истории, естествен и закономерен, особенно в наше время.

Книга разделена на тематические главы, которые позволят получить сведения о тех или иных фактах прошлого не отрывочно, а в их исторической совокупности, взаимосвязанно. Тем самым она может служить не только учебным пособием по литературе, но и простейшим справочником по истории общественных отношений и быта России от конца XVIII века до начала века XX. При этом она почти полностью опирается на материал русской классической литературы.

Книгу не обязательно читать подряд, от первой до последней строчки. Достаточно ознакомиться с интересующими вас главами или абзацами из этих глав. В конце помещен алфавитный указатель толкуемых в книге слов. Встретив в тексте того или иного произведения непонятное слово, читатель легко найдет страницу, где оно разъясняется, причем разъясняется тоже на примере художественного текста.

Эта книга – один из первых опытов справочного пособия подобного рода. Поэтому едва ли она застрахована от неполноты или некоторых неясностей. Но хочется верить, что читателю будет интересно войти в увлекательный мир быта прошлых веков.

Глава первая Народный календарь.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века

Церковный календарь.

Время свыше суток и в пределах года мы отмеряем по месяцам и дням. У наших вовсе не дальних предков было другое счисление – по церковным праздникам и постам. Простой, неграмотный крестьянин, да и горожанин, плохо разбирались в числах и месяцах, для них события происходили «на Сретенье», «на Егория», «в Петровки», «на Казанскую» и т. п., то есть по памятным дням церковного календаря, который тесно переплетался с древними, дохристианскими поверьями и приметами, отчего мы вправе называть его и народным.

Народное наименование тех или иных дат нашло широкое отражение в классической художественной литературе, ставя современного читателя в сложное положение: мы плохо представляем себе, в какое время происходит названное событие. Вот показательный отрывок из поэмы Н.А. Некрасова «Кому на Руси жить хорошо»: простая крестьянка Матрена Тимофеевна рассказывает семи мужикам-странникам о своей многотрудной жизни, изредка озаренной и светлыми воспоминаниями о детстве, замужестве, материнстве. Муж ее работает в Питере печником.

Зимой пришел Филиппушка, Привез платочек шелковый Да прокатил на саночках В Екатеринин день.

Зиму супруги провели в деревне, а затем.

Филипп на Благовещенье Ушел, а на Казанскую Я сына родила.

Кроме указаний на зиму, упомянутые праздники нам ничего не говорят. Слушателям-мужичкам, как и читателям – современникам Некрасова, все было предельно ясно. Поясним: день святой Екатерины отмечался 24 ноября старого стиля (7 декабря нового), Благовещение – 25 марта (7 апреля), осенний праздник иконы Казанской Богоматери – 22 октября (4 ноября).

Не было дня в году, не отмеченного поминовением какого-либо одного, а чаще нескольких святых или иным событием христианской мифологии. Поэтому народ прекрасно обходился без привычных для нас дат: числа и месяца.

Провинциальное дворянство тоже плохо разбиралось в официальном календаре. Вот что пишет об окружении своего героя И.А. Гончаров в романе «Обломов»: «Они вели счет времени по праздникам, по временам года, по разным семейным и домашним случаям, не ссылаясь никогда ни на месяцы, ни на числа. Может быть, это происходило частью из-за того, что, кроме самого Обломова (имеется в виду отец маленького Ильи. – Ю.Ф.), прочие все путали и названия месяцев, и порядок чисел».

Старый и новый стиль.

Вы уже заметили: современные даты упомянутых некрасовской Матреной Тимофеевной праздников приведены по старому и новому стилю, то есть календарю. В чем их различие?

В юлианском календаре, введенном римским императором Юлием Цезарем в 45 году нашей эры, год (то есть время полного оборота Земли вокруг Солнца) был подсчитан не вполне точно, с превышением на 11 минут 14 секунд. За полторы тысячи лет, несмотря на поправку в три дня, сделанную в XIII веке, эта разница составила десять суток. Поэтому в 1582 году римский папа Григорий XIII приказал выбросить из календаря эти десять суток; григорианский календарь («новый стиль») был введен в большинстве стран Западной Европы, а затем и Америки. Однако Россия не согласилась с поправкой, сделанной главой католической церкви, и продолжала придерживаться юлианского календаря. Новый стиль в России ввела советская власть в феврале 1918 года, когда разница в календарях достигла уже 13 суток. Тем самым летосчисление страны было приобщено к общеевропейскому и американскому. Русская православная церковь реформы не признала и до сих пор продолжает жить по юлианскому календарю.

Итак, разница между календарями в XX и XXI веках составляет 13 дней, в XIX веке она равнялась 12 дням, в XVIII – 11. С 1 марта 2100 года разница между старым и новым стилем достигнет уже 14 дней.

При чтении старой русской литературы разницу между официально принятым в России григорианским календарем и старым, юлианским, полезно учитывать. Иначе мы не вполне точно будем воспринимать время, когда происходят события, описанные у наших классиков. Вот примеры.

Сегодня нередко, услышав раскаты грома в первые дни мая, люди цитируют начало известного стихотворения Ф.И. Тютчева «Весенняя гроза»: «Люблю грозу в начале мая…» При этом мало кому приходит в голову, что стихотворение написано в XIX веке, когда май в России начинался 13 мая по нынешнему календарю (разница в 12 суток) и гроза в средней полосе страны вовсе не редкость. Поэтому Тютчев, описывая первую грозу в начале (а по-нашему в середине) мая, ничуть ей не удивляется, а только радуется.

В рассказе И.С. Тургенева «Стучит!» читаем: «…дело было в десятых числах июля и жары стояли страшные…» Сейчас нам ясно, что по-нынешнему речь идет о двадцатых числах июля. В другом произведении Тургенева, романе «Отцы и дети», говорится: «Наступили лучшие дни в году – первые дни июня». Добавив 12 дней, читатель легко поймет, какое время года по современному календарю Тургенев считал лучшим.

В дальнейшем изложении даты старого и нового стиля мы будем давать через дробь.

Праздники и посты.

Всего главных христианских праздников в году насчитывается двенадцать, по-церковнославянски – двунадесять или дванадесять. Отсюда каждый из них назывался двунадесятым (дванадесятым).

К двунадесятым праздникам относятся: Вход Господень в Иерусалим, или Вербное воскресенье, Вознесение, Троица (переходящие); Крещение (Богоявление), Сретение, Благовещение, Преображение, Успение, Рождество Богородицы, Воздвижение, Введение и Рождество Христово (непереходящие). Главный православный праздник – Пасха Христова – стоит особняком, в число двунадесятых праздников не входит.

В поэме Некрасова «Кому на Руси жить хорошо» помещик Оболт-Оболдуев с умилением вспоминает свою богатую и привольную жизнь при крепостном праве:

Пред каждым почитаемым Двунадесятым праздником В моих парадных горницах Поп всенощну служил.

Действительно, устроить у себя в доме дорогостоящее многочасовое богослужение – Всенощную, продолжавшуюся с вечера до полуночи, а то и позднее, мог себе позволить далеко не каждый помещик.

Разъясним (в календарном порядке) основные праздники и посты, широко отмечавшиеся и соблюдавшиеся в дореволюционной России и отраженные в русской классической литературе.

Главным зимним многодневным праздником были святки, продолжавшиеся от Рождества Христова (25 декабря / 7 января) до Крещения (6/19 января). Это время было короткой передышкой в сельских работах, кратковременным периодом относительного достатка в большинстве семей и сопровождалось массовыми народными увеселениями. «Настали святки! То-то радость!» – писал Пушкин в «Евгении Онегине».

У древних славян-язычников то была пора очищения от скверны, дни уборки и мытья, а затем праздничных пиршеств с жертвоприношениями богам.

Накануне Рождества, то есть дня рождения Иисуса Христа, в сочельник, молодежь ходила по улицам, распевала особые песни – колядки, плясала перед хатами, выпрашивая у хозяев угощение и мелкие деньги. Этот обычай красочно описан в повести Гоголя «Ночь перед Рождеством».

На святках молодые люди облачались в шкуры различных животных, надевали маски, изображая собой нелепых чудищ и уродов. Хождение по домам ряженых показано в комедии «Бедность не порок» А.Н. Островского. Святочное веселье с ряжеными в имении Ростовых, а затем Мелюковых колоритно нарисовано Л. Толстым в «Войне и мире» (Т. 2. Ч. 4-я. Гл. X).

Празником Крещения, или Богоявления, поминается обряд крещения Иисуса Христа, то есть погружения его в священную реку Иордан; при этом, согласно Евангелию от Матфея, Иисусу явился Дух Божий в виде голубя – отсюда Богоявление.

На Крещение девушки собирались отдельно от парней, чтобы гадать о будущем, прежде всего о суженом – безвестном еще женихе. Здесь существовал целый ритуал, во многом унаследованный с древнейших времен, различные магические действия с разгадками той или иной приметы: «гадает ветреная младость» (Пушкин). Например, у первого прохожего спрашивали имя – так именно и должен был зваться будущий жених. Эти наивные и трогательные крещенские гадания, которыми увлекалась и «русская душою» Татьяна, описаны в пятой главе «Евгения Онегина».

Еще полнее разновидности крещенских гаданий перечислены в романтической балладе В.А. Жуковского «Светлана», первая строфа которой широко известна: «Раз в крещенский вечерок / Девушки гадали…».

Крещение обычно связано с сильными холодами, прозванными народом «крещенскими морозами». Встретив былую уездную барышню через несколько лет на столичном балу важной дамой, женой генерала, Онегин замечает: «У! как теперь окружена / Крещенским холодом она!».

В старину праздновали не день рождения человека, а день его именин, то есть день, посвященный святому, именем которого его окрестили. Так, кульминационная сцена романа «Евгений Онегин» происходит в день именин героини – Татьянин день, 12 января по старому стилю, 25-го по новому. На следующее утро Онегин и Ленский встречаются на роковой дуэли.

Самым веселым праздником ранней весны была масленица, продолжавшаяся целую неделю.

Истоки масленицы – в глубокой древности. У язычников это было время проводов зимы и встречи весны. Приурочить масленицу к определенному времени нельзя, каждый год оно меняется. Почему? Масленая неделя связана с главным православным праздником Пасхи, который не имеет постоянной даты. Это – передвижной праздник, он зависит не только от стояния Солнца, но и от местонахождения Луны. Пасха празднуется непременно в воскресенье, первое после весеннего равноденствия и полнолуния. Поэтому дата Пасхи ежегодно блуждает в пределах 35 дней – от 22 марта до 25 апреля по старому стилю (5 апреля – 8 мая по новому).

Масленица же начинается за восемь недель до Пасхи, то есть в феврале – марте нового стиля. В эту неделю запрещалось есть мясо, остальную же пищу разрешалось вкушать вволю, так как сразу же за масленичным весельем следовал продолжительный и строгий Великий пост, тянувшийся почти семь недель «Не все коту масленица, придет и Великий пост» – предупреждает пословица, первую часть которой взял Островский для названия одной из своих комедий. Широкой, то есть самой разгульной, масленицей называются последние четыре дня масленичной недели, от четверга до воскресенья.

Последний день масленичной недели называется прощеным воскресеньем или прощеным днем. В этот день – канун Великого поста – домочадцы кланялись друг другу, взаимно прося простить все обиды и огорчения, нанесенные вольно или невольно.

«У нас в доме, поздним вечером, все вдруг делались тогда кроткими, смиренно кланялись друг другу, прося друг у друга прощенья», – пишет И.А. Бунин в автобиографическом романе «Жизнь Арсеньева».

В прощеное воскресенье иногда совершался вполне языческий обряд – проводы масленицы и сожжение ее самой в виде соломенного чучела, одетого в женское платье, что сопровождалось песнями и плясками. Такой обряд показан в пьесе-сказке А. Островского «Снегурочка» и в одноименной опере Н.А. Римского-Корсакова.

На следующий день наступал чистый понедельник – начало Великого поста. У Бунина есть рассказ «Чистый понедельник», главное событие которого происходит именно в этот день.

Надо отметить, что в церковном календаре многие недели имеют свои наименования. Так, масленица называется мясопустной неделей (пустая мясом), неделя до нее – пестрой (в ней чередуются постные и непостные дни), предшествующая – сплошной (сплошь непостные дни) и т. д.

В комедии Островского «Грех да беда на кого не живет» Жмигулина, «девица пожилых лет», говорит молодому помещику Бабаеву: «Я очень хорошо помню: с пестрой недели третий год пошел, как вы уехали». Пестрая неделя – ничем не выдающееся февральское или мартовское время, вовсе не праздник; памятливость Жмигулиной выдает ее неугасающий интерес к молодому человеку.

Прежде чем перейти к Великому посту, следует рассказать о постах вообще.

Всякий пост налагает на верующего немало тяжелых требований: частые молитвы, воздержание от различных видов пищи, полный отказ от мирских увлечений и плотских удовольствий – словом, отрешение от всех жизненных радостей. Всего в году четыре многодневных поста и три однодневных – по второстепенным праздникам, не считая двух постных дней в неделю – среды и пятницы. Общее количество постных дней в году составляет 178–199.

Великий пост накануне Пасхи – самый главный и строгий из всех. Он отличался особо суровым говеньем, то есть воздержанием от скоромной – мясной и молочной пищи. Принятие пищи иногда ограничивалось до предела. «Дома, по случаю поста, ничего не варили и не ставили самовара», – говорится в рассказе Чехова «Убийство». Театральные и цирковые представления, всякого рода публичные увеселения запрещались полностью.

Как и в другие посты, не допускались бракосочетания. «Теперь Великий пост и венчать не станут», – говорит Алеша в романе Ф.М.Достоевского «Униженные и оскорбленные».

Последняя неделя Великого поста, перед Пасхой, называется страстной, в память страстей, то есть страданий, распятого на кресте Иисуса Христа. Каждый день этой недели, наполненной частыми богослужениями и особо строгим говеньем, именовался страстным или великим.

В лицейском стихотворении «Городок» Пушкин писал:

Не ведал я покоя, Увы! ни на часок, Как будто у налоя В великий четверток Измученный дьячок.

Этот же четверток, то есть четверг, иногда назывался чистым.

«Все это происходило в страстную пятницу», – писал Достоевский в «Униженных и оскорбленных». Речь идет о последней пятнице перед Пасхой.

Богобоязненная мать Адуева, провожая сына на службу в Петербург («Обыкновенная история» Гончарова), назидает юношу: «Блюди посты, мой друг: это великое дело! В среду и пятницу – Бог простит, а в Великий пост – Боже оборони. Вот Михайло Михайлыч и умным человеком считается, а что в нем? Что мясоед, что страстная неделя – все одно жрет. Даже волос дыбом становится!».

Пасхальная ночь с заутреней многократно отражена в художественной литературе. Наиболее сильное описание – в романе Л.H. Толстого «Воскресение», когда это празднество окрашено вспыхнувшим сильным и глубоким чувством Нехлюдова к Катюше.

Главный в году православный праздник – Пасха, или Светлое Христово Воскресение. Он взят христианами у иудеев, которыми был установлен в память об избавлении еврейского народа от египетского рабства. У христиан праздник приобрел совершенно иное содержание. Им отмечается чудесное воскресение Иисуса Христа после его казни и снятия с креста.

Сам праздник Пасхи часто назывался в народе Святой неделей или просто Святой. Слово «неделя» здесь следует понимать в устаревшем значении – воскресный день; неделя – от не делать, не работать. Впоследствии это слово стало обозначать всю семидневку, или по-церковнославянски седмицу, а нерабочий день назвали воскресеньем – в честь Воскресения Христова.

В эпилоге романа Достоевского «Преступление и наказание» говорится, что Раскольников «пролежал в больнице весь конец поста и святую», то есть праздник Пасхи.

Придя домой из церкви, верующие разговляются, отмечают праздник и окончание Великого поста обильной и вкусной едой и питьем. Эти праздничные застолья ярко описаны в юмористических рассказах молодого Чехова.

Неделя после праздника Пасхи называется светлой.

За светлой неделей следует Фомин понедельник и Фомина неделя, или, по-народному, Красная горка, – время долгожданных свадеб, запрещенных в Великий пост. Поэтому свадьбы на Фоминой неделе были особо многочисленны.

Горничная Таня в комедии Л. Толстого «Плоды просвещения» просит бар, чтобы отпустили ее в деревню, так как у нее с женихом Семеном «дело теперь сладилось… А на Красную горку и свадьба».

В рассказе А.И. Куприна «Бонза» читаем: «…ее жених – морской офицер, гостил в Москве в ожидании Фоминой недели, на которой назначен был день свадьбы».

В рассказе Л. Толстого «Дьявол»: «На Красную горку Евгений обвенчался в городе и тотчас же с молодой женой уехал в деревню».

В повести Чехова «Моя жизнь» Михаил и Маша повенчались «вскоре после Фоминой недели».

Как бы ни колебалось из-за лунного цикла время Пасхи и Красной горки, но это всегда весна. Не случайно в «Анне Карениной» говорится: «…на второй день святой, понесло теплым ветром… и на самую Красную горку… открылась настоящая весна».

24 июня (7 июля) празднуется день Ивана Купалы. Хотя церковь поминает в этот день Иоанна Крестителя (Предтечу), на самом деле Иван Купала – дохристианский славянский праздник, посвященный борьбе со злыми духами с помощью огня и разного рода растений. В ночь на Ивана Купалу жгли костры, устраивали игры и пляски. Гоголь посвятил этому таинственному празднику свой чудесный рассказ-быль «Вечер накануне Ивана Купалы».

Праздник Троицы – передвижной, он отмечается на 50-й день после Пасхи. (В отсчет включается и самый праздник Пасхи.) Отсюда и другое его название – пятидесятница, так как он приходится на седьмое воскресенье после Пасхи. Седьмой от Пасхи четверг именуется семик.

Праздник Троицы издревле был связан с культом растительного мира, большое место в нем всегда уделялось поклонению деревьям и другим растениям, отсюда и обычай украшать дома березовыми ветвями. Один из обрядов описан во второй главе «Евгения Онегина» (строфа XXXV), где о Лариных говорится:

…В день Троицын, когда народ Зевая, слушает молебен, Умильно на пучок зари Они роняли слезки три…

Заря, или зоря (другое название – любисток), – пахучая травка, которую во время троицкого богослужения следовало оросить слезами, дабы очиститься от грехов.

Гоголь, всегда интересовавшийся народными обычаями, записал в своей карманной книжке: «Троицын день и семик – не работают три дня: заплетают венки, поют песни; хороводный праздник, оканчивающийся бросанием венков в реку».

Праздничные гуляния происходили в семик как в селах, так и в городах. «На Ярилином поле по семикам городское мещанство устраивало гулянье», – пишет А.М. Горький в «Жизни Матвея Кожемякина». В Москве подобные гулянья происходили в Марьиной Роще.

Ближайшая после семика суббота считалась родительской – день поминовения близких родственников.

Сразу после Троицы начинался Петров пост, длившийся до дня Петра и Павла (29 июня /12 июля). Так как начало этого поста определялось лунным календарем – по Троице, а конец приходился всегда на один и тот же день, то продолжительность поста была различной – от 5 до 42 суток.

Петров день – любимые народом Петровки, середина лета, время сенокоса: «Петровки. Время жаркое. В разгаре сенокос» (Некрасов). Герасим в «Муму» Тургенева «о Петров день так сокрушительно действовал косой, что хоть бы молодой березовый лесок смахивать с корней долой…».

«Аверкий слег, разговевшись на Петров день», – так начинается рассказ Бунина «Худая трава»; именно с Петрова дня можно было есть скоромную пищу.

Константин Левин («Анна Каренина») приступает в своем имении к покосу, не дожидаясь Петрова дня, так как видит «не движимое ветром огромное серо-зеленое море луга». Встреченный старик Фомич говорит ему: «По-нашему, до Петрова дня подождать. А вы раньше всегда косите. Что ж, Бог даст травы добрые. Скотине простор будет».

Далее – знаменитое, классическое описание косьбы, принадлежащее к лучшим страницам русской литературы.

Следующий после Петрова большой пост – Успенский. Он длится с 1/14 по 15/28 августа и заканчивается в праздник Успения (кончины) Богородицы. Успенский пост в народе назывался спожинками (или госпожинками), так как праздник Успения знаменовал собой завершение уборки урожая – спожинать означало дожинать. Слово «спожинки» превратилось в «госпожинки» по созвучию со словом «госпоженка», как иногда называли Богоматерь. Если Бог был господь, то есть господин, то Богоматерь – госпожа.

В «Преступлении и наказании» Достоевского мать Раскольникова пишет, что Лужин, жених дочери, «хочет сыграть свадьбу в нынешний мясоед (то есть время между Петровым и Успенским постом. – Ю.Ф.), а если не удастся, по крайности срока, то тотчас после госпожинок».

В «Былом и думах» А.И. Герцен передает такой разговор:

«– Да ты что это, Анна Якимовна, больна, что ли, ничего не кушаешь?

– …да так-с, по-старинному-с, ха, ха, ха, теперь спажинки».

Глава IV повести Л. Толстого «Семейное счастье» начинается с фразы: «Был Успенский пост, и потому никого в доме не удивило мое намерение – говеть в это время». Дело в том, что Успенский пост, или спожинки, соблюдался немногими, и говение в него не считалось обязательным. Только сильные душевные переживания героини «Семейного счастья» побудили ее к говению.

Главный осенний праздник – Покров (1/14 октября). История его восходит к 910 году, когда в одном из храмов Константинополя во время богослужения юродивый Андрей и его ученик Епифаний увидели парящую в воздухе Богородицу, которая распростерла над молящимися свое широкое белое покрывало – покров – и произнесла молитву о спасении мира от невзгод и страданий. В дохристианское время праздник знаменовал окончание всех работ по уборке урожая и наступление холодов.

Народ кратко сформулировал значение Покрова в пословице: «До Покрова – осень, за Покровом зима идет». К Покрову крестьяне-отходники возвращались в родные деревни. В поэме Некрасова «Коробейники» праздник этот играет немалую роль для определения времени действия. «Опорожнится коробушка, / На Покров домой пойду», – говорит парень-коробейник, то есть странствующий торговец галантерейным товаром. «Да, трудненько Катеринушке / Парня ждать до Покрова… Чуя близость холодов, Катя пуще разгорается… Вот и праздничек Покров!».

Покров был не только веселым днем окончания всех полевых работ, но и печальным днем рекрутчины. «В приказе сказано, до Покрова нужно свезти рекрут в город», – говорит приказчик барыне в рассказе Л. Толстого «Поликушка».

Рождественский, или Филиппов, пост начинался после дня святого Филиппа, то есть 15/28 ноября и заканчивался в рождественский сочельник 24 декабря / 6 января, продолжаясь, таким образом, сорок дней. Это был второй по значению (после Великого) пост.

В характеристике патриархальной четы Лариных («Евгений Онегин») есть строка, ироническое содержание которой ускользает от внимания не только читателей, но и комментаторов романа: «…Два раза в год они говели…» (глава вторая, строфа XXXV). А говеть надо было не два, а четыре раза в год – по числу постов! Тем самым Пушкин показывает (и это было ясным его современникам), что храня «в жизни мирной / Привычки милой старины», супруги Ларины отнюдь не были ревностными постниками. Надо думать, что говели они только в главные посты – Великий и Рождественский.

Сокращенно в обиходе Филиппов пост назывался Филипповкой: «Ноябрь уж приходил к концу, началась Филипповка», – читаем в рассказе Лескова «Житие одной бабы». Но Филипповкой назывался не только самый пост, но и его канун – Филиппово заговенье. Заговенье, или заговены, – последний день перед постом, когда разрешалось есть скоромную пищу.

«У меня к Филиппову посту будут и птичьи перья», – говорит хозяйственная Коробочка Чичикову. Домашнюю птицу забивали на зиму в большем, чем обычно, количестве.

Как и в остальные посты, свадьбы в Филиппов пост запрещались. Отсюда и фраза в «Пошехонской старине» М.Е.Салтыкова-Щедрина: «И так как приближались Филипповки, то решено было играть свадьбу в рождественский мясоед».

Мясоед – время, в которое разрешалось есть мясо и отменялись все другие запреты, связанные с постами. Рождественский мясоед – период от Рождества Христова до Великого поста. Закоренелый холостяк Подколесин в «Женитьбе» Гоголя, придя к выводу, что «наконец точно нужно жениться», укоряет себя: «Вот опять пропустил мясоед. А ведь, кажется, все готово, и сваха вот уж три месяца ходит».

Сочельник (24 декабря / 6 января), или голодная кутья, был последним постным днем, отсюда и мысль гоголевского кузнеца Вакулы («Ночь перед Рождеством») при виде Пасюка, пожирающего вареники: «Ведь сегодня голодная кутья, а он есть вареники, вареники скоромные!».

Рождество Христово было вторым после Пасхи важнейшим праздником христианского календаря. Его не надо путать с Рождеством Богородицы (днем рождения матери Христа), отмечаемым гораздо более скромно 8/21 сентября.

После Рождества Христова начинались святки, описанием которых мы и начали перечень основных праздников и постов.

Остальные даты и термины народного календаря, не упомянутые в основном тексте, но часто встречающиеся в русской классической литературе, приводятся в алфавитном порядке (для удобства пользования).

Введение во храм Пресвятой Богородицы (по-народному – Введенье) – 21 ноября / 4 декабря. В трехлетнем возрасте родители торжественно ввели (отсюда и «введение») в иерусалимский храм Марию, будущую Богоматерь, оставив ее воспитываться при храме вплоть до совершеннолетия, то есть до 15-летнего возраста, после чего она была выдана замуж за пожилого вдовца плотника Иосифа. Введение знаменует наступление устойчивых зимных погод. «Наложило Введенье на воду толстое леденье», – говорили в народе.

Вербное воскресенье, или Вход Господень в Иерусалим, празднуется за неделю до Пасхи, до него – вербная суббота, вся же предшествующая неделя именуется вербной. В древнем Иерусалиме Христа встречали пальмовыми ветвями. В России пальмовые ветви заменили вербой – растением, которому еще древние приписывали магические свойства. В вербное воскресенье, согласно евангельскому преданию, Иисус Христос торжественно въехал в.

Иерусалим на ослице (символ кротости и смирения в отличие от боевого коня), где свершил свои последние подвижнические деяния, утвердившие его во мнении народном как сына Божьего и спасителя человечества.

Вознесение Господне празднуется на 40-й день после Пасхи, между 1/14 мая и 4/17 июня. В этот день Иисус, завершая свою земную жизнь, взошел на гору Елеонскую, благословил учеников– апостолов и вознесся на небо. На Вознесение происходит второй приезд Нехлюдова к тетушкам («Воскресение» Л. Толстого) и решительный поворот в его отношениях с Катюшей.

Воздвижение креста Господня отмечается постоянно 14/27 сентября в память того, что на Голгофе – месте казни Христа – был воздвигнут найденный здесь крест, на котором он был распят. Воздвижение народ связал с крестьянскими приметами: «Хлеб с поля двинулся» (то есть убрана последняя копна) и «Птица в отлет двинулась».

Вечерня – вечерняя церковная служба.

Духов день – праздник в честь Святого Духа – одного из трех лиц Троицы, празднуется на другой день после Троицы.

Егорий Вешний. Георгий (в народе Егорий) Победоносец всегда был особо почитаемым святым. Он изображается в виде воина на коне, поражающего копьем дракона. Отмечается 23 апреля / 6 мая. Начало полевых работ.

Егорий Осенний, или Юрьев день (26 ноября / 9 декабря), также посвящен Георгию Победоносцу. «Один Егорий голодный, другой холодный», – говорилось в народе об обоих праздниках. До 1607 года в день Егория (Юрия) Осеннего крепостным крестьянам разрешался переход от одного помещика к другому. Отмена этого права и породила горестную поговорку: «Вот тебе, бабушка, и Юрьев день».

Заутреня – ранняя утренняя служба, «…звонят / К заутрени», – говорит Пимен в «Борисе Годунове» Пушкина, заканчивая свою беседу с Григорием.

Ильин день посвящен грозному пророку Илье – покровителю земледелия и водной стихии. В верованиях славян-земледельцев он как бы сменил языческого Перуна. Так же, как и Перун, он разъезжает по небу в колеснице и мечет на землю огненные стрелы (молнии) и град. Отмечается 20 июля / 2 августа, когда и в самом деле часто случаются грозы. Для крестьянина Ильин день знаменовал конец сенокоса, начало жатвы: «Пророк Илья лето кончает, жито зажинает»; «Илья Пророк – косьбе срок», то есть конец.

Мясопуст – день, в который церковь запрещает есть мясо, в частности воскресенье накануне масленицы.

Никола Вешний – 9/22 мая. День, посвященный самому популярному у православных святому Николе (Николаю) – покровителю моряков, рыбаков, торговли и земледелия. Время начала многих полевых и огородных работ. «Пришел бы Никола, а тепло будет», – уповали в народе. В «Первой любви» Тургенева дата прямо указана: «Мы переехали из города (на дачу) 9 мая, в самый Николин день».

Никола Зимний – 6/19 декабря, день рождения святого Николы. Рассказ Л. Толстого «Хозяин и работник» начинается с указания времени действия: «Это было в семидесятых годах, на другой день после зимнего Николы». Кто сильно пьянствовал на Николу, про того говорили: «Прониколился до сумы». В это время в России часто свирепствуют Никольские морозы.

Обедня (официально литургия). Утренняя и дневная церковная служба. В «Станционном смотрителе» Пушкина отправилась Дуня на воскресную обедню, да так и не вернулась: ее увез гусар.

Преображение – 6/19 августа. Во время моления Иисуса на горе Фавор облик и одежда его чудесным образом преобразились, а глас Божий возвестил, что Иисус – сын Божий. Предание подтверждало сущность Христа как богочеловека, явившегося, дабы спасти человечество…

В стихотворении Б.Л. Пастернака «Август» читаем: «Вы шли толпою, врозь и парами, / Вдруг кто-то вспомнил, что сегодня / Шестое августа по-старому, / Преображение Господне».

В крестьянском календаре – начало озимого сева.

Преполовение (буквально — половинка, середина). Праздник, приходящийся на половину срока между Пасхой и Троицей. В канун этого праздника отец Сергий, герой одноименного рассказа Л.Толстого, служит Всенощную в своей пещерной церкви.

Приходский, или храмовый, праздник – местное торжество в день, когда отмечается церковный праздник или святой, в честь которого названа церковь.

Спас первый (медовый) – 1/14 августа. Праздник установлен в честь поклонения кресту, на котором принял страдание Христос Спаситель (сокращенно Спас). У крестьян этот день совпадал с вырезкой сотов из ульев (отсюда медовый). В связи с началом сева была поговорка «Первый Спас – первый сев».

Спас второй (яблочный) – 6/19 августа, то же, что Преображение (см. выше), посвящен Иисусу Христу (Спасу). Начало сбора яблок; до второго Спаса есть яблоки, даже вполне спелые, считалось грехом. Становится холодней: «На второй Спас бери рукавицы про запас».

Спас третий (на полотне) – 16/29 августа. Праздник учрежден в память перенесения иконы – полотна с изображением Христа из города Эдессы (Малая Азия) в Константинополь. В крестьянском быту связывался с окончанием жатвы и озимого сева: «Третий Спас – хлеб припас».

Сретение – 2/15 февраля. На 40-й день после рождения, согласно Моисееву закону, мать принесла Иисуса в Иерусалимский храм, дабы представить его Богу. Младенца встретили (отсюда Сретение, то есть по-современному – встреча) благочестивый прихожанин старец Симеон и пророчица Анна. Симоон во всеуслышание объявил, что ребенок этот и есть «свет к просвещению язычников». Сретение – время сильных, так называемых сретенских, морозов, тем не менее чувствуется поворот к весне: «На Сретенье – солнце на лето, а зима на мороз»; «Зима весну встречает»; «На Сретенье кафтан с шубой встретился», а также «цыган шубу продает».

Глава вторая Родство, свойство, обращение.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века

Термины родства и свойства.

«Мама, папа» – первые слова, сменяющие младенческий лепет, самые нужные и любимые. Затем в языке ребенка появляются баба (бабушка), деда (дедушка), а повзрослев, он усваивает такие понятия, как сын, дочь, брат, сестра, дядя, тетя и т. п. Они обозначают отношения людей по родству, называются по-научному терминами родства и известны каждому. Вместе с ними еще живы в языке термины свойства, указывающие на отношения людей, возникшие в результате брачного союза – отношения одного из супругов с родственниками другого, а также между родственниками обоих супругов. Сегодня многие из этих терминов, в старину широко известные и встречающиеся в литературе постоянно, понятны не каждому. Приведем объяснительную табличку терминов свойства; они важны для уяснения родственных связей персонажей русской литературы.

Свекор – отец мужа.

Свекровь – мать мужа.

Тесть – отец жены.

Теща – мать жены.

Зять: 1) муж дочери; 2) муж сестры.

Сноха – жена сына по отношению к его отцу, реже – по отношению к его матери.

Невестка: 1) жена брата; 2) жена сына по отношению к его матери, реже – по отношению к его отцу; 3) жена одного брата по отношению к жене другого брата.

Шурин – брат жены.

Деверь – брат мужа.

Золовка – сестра мужа.

Свояченица – сестра жены.

Свояк – муж сестры жены.

Сват – отец жены сына или мужа дочери.

Сватья – мать жены сына или мужа дочери.

Кажется, невелика мудрость запомнить, но вряд ли кто из современных молодых людей точно объяснит все эти четырнадцать терминов. Некоторые из них забываются, отмирают. Между тем для наших предков это были живые, общепонятные слова.

Причины забвения различны. Одна из них – ослабление связей внутри рода по сравнению с патриархальными родственными связями в старые времена. Другая причина – двойственное, расплывчатое значение некоторых терминов. Не случайно в современной юридической терминологии они не допускаются.

Возьмем слово «зять». В наше время оно применяется чаще всего в значении муж дочери; значение муж сестры отошло на задний план. Язык не любит двойственности, ведущей к путанице.

В трагедии Пушкина «Борис Годунов» Шуйский с ненавистью говорит о царе Борисе:

Вчерашний раб, татарин, зять Малюты, Зять палача и сам в душе палач.

Кем же приходится Борис Годунов Малюте? Мужем его дочери или сестры? Текст трагедии ничего нам не объясняет. Только обратившись к историческим источникам, мы узнаем, что жена Бориса Мария была дочерью Малюты.

А вот другой пример: гоголевского Ноздрева сопровождает чудаковатый зять Мижуев. Кто он: муж дочери Ноздрева или муж его сестры? Судя по возрасту Ноздрева (35 лет), вряд ли у него могла быть взрослая, замужняя дочь. Можно не сомневаться, что Мижуев – муж сестры Ноздрева. Это подтверждается и дальнейшим текстом, из которого узнаем, что покойная жена Ноздрева оставила ему двух ребятишек, за которыми присматривает нянька.

Кстати, зятем именовался и муж золовки, то есть сестры мужа. Вот и третье значение слова «зять»!

Неоднозначно и слово «сват»; так назывались и мужчины, посланные к родителям девушки с брачным предложением от молодого человека, посредники в устройстве брака. Как постоянным ремеслом таким посредничеством занимались женщины-свахи, с которыми мы хорошо знакомы по комедиям Островского. Очень яркий образ свахи вывел Гоголь в комедии «Женитьба». Но сваху со сватьей не спутаешь, тут слова разные, а вот для свата-посредника и свата-родителя слово одно и то же. В «Русалке» Пушкина выведен Сват, устроивший брак Князя. В романе «Пошехонская старина» Салтыков-Щедрин пишет: «Были и сваты, хотя для мужчин это ремесло считалось несколько зазорным».

Пушкин оставил нам неразрешимую загадку в «Сказке о царе Салтане», назвав злую Бабариху сватьей бабой. Из дальнейшего повествования следует, что она приходится бабушкой царевичу Гвидону, то есть матерью царице. Но кому она сватья? Салтану она теща, а о родителях царя, кому она, бесспорно, приходилась бы сватьей, в сказке речи нет. Почему же так пристало к Бабарихе звание «сватья»? Слово это изредка употреблялось и в значении «сваха», но ни из чего не видно, чтобы Бабариха занималась сватовством.

У Л. Толстого в повести «Хаджи-Мурат» Николай I, самодовольно размышляя о своей роли в делах не только России, но и Европы, «вспомнил про шурина, прусского короля, и его слабость и глупость и покачал головой». Знание слова шурин пояснит нам многое: исторически верно, что Николай I был женат на сестре короля Пруссии Фридриха Вильгельма IV, который, таким образом, был его шурином.

В «Анне Карениной» термины родства и свойства постоянно определяют семейные отношения персонажей: Стива Облонский – шурин Каренина и зять Щербацкого, Кити – свояченица Стивы, Долли – невестка Анны и свояченица Левина, Стива и Левин – свояки, Каренин – зять Стивы, Анна – золовка Долли и т. д. Вот тут-то и полезно заглянуть в таблицу.

Смешение терминов.

Путались и затруднялись с терминами свойства не только в наши дни, но и в старину, особенно аристократы, привыкшие к французскому языку. В комедии Л. Толстого «Плоды просвещения» Толстая барыня говорит: «Брат моего мужа – как это называется?… не beau-frere, а по-русски… не свекор, а еще как-то? Я никогда не могу запомнить этих русских названий…» Барыня забыла (или не знала) слово «деверь». Через эту деталь Толстой показывает, что высшее общество забывало свой родной язык.

Но не будем слишком строги к Толстой барыне: на страницах русской классики термины свойства нередко смешиваются и, вероятно, не случайно – так было и в жизни. В списке действующих лиц «Горя от ума» Хлестова названа свояченицей Фамусова, а обращается он к ней словом «невестушка» (т. е. невестка). Да ведь невестка – жена брата, тогда как свояченица – сестра жены! Не исключено, что здесь повлиял французский язык, где сестра жены и жена брата обозначаются одним словом – belle-soeur, так же, как одним словом beau-frere называются деверь и шурин.

Нередко смешиваются термины «невестка» и» золовка». Арина в «Утре помещика» Л. Толстого называет золовками жен своих братьев, то есть невесток (глава XI), а уж ей ли, кажется, деревенской старухе, не знать всех этих обозначений! Тут уж французский язык ни при чем. То же – в комедии Островского «На бойком месте»: Аннушка обращается к Евгении Мироновне словом «золовушка», хотя та ей не сестра мужа (которого у Аннушки и нет), а жена брата, то есть невестка.

В романе «Новь» Тургенева губернатор называет Маркелова зятем Синягина, а он брат его жены, то есть шурин. Замена термина «зять» на «шурин» встречается и у Куприна в «Гранатовом браслете». В его же романе «Юнкера» прямо говорится: «Александров провел остаток лета вместе с мамой у своего шурина, мужа сестры Зины…» Разумеется, не шурина, а зятя.

Очень показательна правка Пушкина, чрезвычайно ценившего точность слова, его «Сказки о мертвой царевне и семи богатырях». В черновике старший богатырь просит царевну: «Одному женою будь, / Прочим ласковой золовкой. /Что ж качаешь ты головкой?» В чистовике это место исправлено так: «…Одному женою будь, / Прочим ласковой сестрою. / Что ж качаешь головою?» Пушкин вовремя заметил, что золовка – сестра мужа, а царевна стала бы женой одного из братьев, то есть невесткой другим. Слово «сестра» в образном смысле «названая сестра» (как выше в той же поэме употребляется «братец наш названый») показалось предпочтительней.

Смешение терминов не имеет отношения к замене подлинного термина более близким, как это мы только что видели у Пушкина – сестра вместо невестка. Иначе говоря, чтобы подчеркнуть теплоту отношений, термин свойства заменяется соответствующим термином родства. Подхалюзин в комедии Островского «Свои люди – сочтемся!» лицемерно называет тестя «тятенька», а тещу «маменька». Учитель Кулыгин в «Трех сестрах» А.П. Чехова обращается к сестре своей жены Ирине «дорогая сестра». Дед мужа Матрены Тимофеевны («Кому на Руси жить хорошо» Некрасова) ласково называет неродную ему Матрену внученькой. Такое явление можно наблюдать и в наши дни.

Чем, однако, объяснить встречающуюся даже у классиков путаницу в употреблении терминов свойства? Трудно заподозрить таких знатоков русского быта, как Тургенев, Л. Толстой и Островский, в незнании народного языка. Тут, несомненно, отражение живой языковой практики: термины эти смешивались в различных диалектах, строгого разграничения, например, понятий «невестка» и «золовка» не было, и писатели в своих произведениях передавали то, что сами слышали из уст «народа-языкотворца».

«Духовное родство».

Это отношения не по родству, а по косвенным семейным и обрядовым связям. «Духовное родство» строго учитывалось законом и было одним из важнейших юридических понятий дореволюционной России. Оно нашло отражение и в русской классической литературе. Овдовевшему супругу нельзя было жениться на сестре покойной жены, вдове – выйти замуж за брата умершего мужа. Нельзя было жениться на девушке, если она была сестрой жены родного брата – опять «духовное родство»! В повести «Юность» Л. Толстого герой рассуждает: что, ежели бы вдруг Дмитрий, брат девушки, в которую влюблен сам Николенька Иртеньев, захотел бы жениться на Любочке – его сестре? «Тогда кому-нибудь из нас ведь нельзя бы было жениться». И Николенька решает самоотверженно отказаться от женитьбы на его сестре Вареньке, чтобы не мешать счастью Дмитрия и сестры Любочки. Все эти отмершие законы совершенно неизвестны и непонятны современному читателю. Читая роман «Война и мир», узнаем: Николай Ростов не сможет жениться на Марье Болконской, если Андрей (брат Марьи) женится на Наташе (сестре Николая).

Драматический конфликт рассказа Тургенева «Мой сосед Ради-лов» никак не поясняется в тексте и остается за пределами понимания современного читателя. А вся суть в том, что полюбившие друг друга вдовец Радилов и незамужняя сестра его покойной жены Ольга сочетаться браком не имели права – никогда!

Немалую роль в старину играли отношения, связывавшие неродных людей через обряд крещения ребенка, то есть приобщения младенца к православной церкви. Участники крещения, мужчина и женщина, официально – восприемники ребенка, назывались крестными родителями – крестным отцом и крестной матерью, сам младенец на всю жизнь становился их крестником – крестным сыном или крестной дочерью. В быту настоящие родители называли крестных кумовьями – кумом и кумой. Крестные родители навсегда оставались связаны между собой «духовным родством», своего рода близостью. Отсюда выражение «кумовство» и поговорка «мне с ним (с ней) детей не крестить», то есть нас ничего не связывает.

Что касается обряда крестин, то он на всю жизнь запрещал сочетаться браком крестным родителям, даже если никакого кровного родства между ними не было.

В наброске Чехова «Калека» Анюта объясняет брату, почему его не пригласили в крестные: в крестные матери уже пригласили девушку, которая нравится брату, «она девушка хорошая, а если бы вы покумились, то, говорят, не стали бы вас венчать».

Запрещалось жениться даже на дочери крестного отца, то есть на «крестовой сестре». Горьковского Фому Гордеева хотят женить на Любови, дочери купца Маякина, его крестного отца. Богатый, оборотистый Маякин не считает брак невозможным: «А насчет того, что сестра она тебе крестова – обладим мы». Только деньги, связи помогали преодолевать все эти препоны.

Не было денег, связей – и любовь, вспыхнувшая между молодыми людьми, случайно оказавшимися в «духовном родстве», оборачивалась трагедией. Подобная коллизия описана в рассказе Бунина «Кума», герой которого влюбился в куму во время крестин: «…не понимаю, какая нелегкая дернула их (родителей ребенка. – Ю.Ф.) позвать крестить именно нас с вами…».

В случае обнаружения такого «противозаконного брака» супругов, даже многолетних и многодетных, в соответствии с законами Российской империи, насильственно разводили.

Кстати, о брачном возрасте. В произведениях русской классической литературы мы с удивлением читаем о крайне ранних браках. В главе «Едрово» «Путешествия из Петербурга в Москву».

А.Н. Радищева описано, как девушку Анюту сватали «за парня десятилетнего». Няню пушкинской Татьяны выдали замуж в 13 лет, притом что жених ее Ваня был еще моложе. По закону XVIII века 13-летний возраст для невесты допускался, однако жених должен был быть не моложе 15 лет. Закон этот в помещичьих деревнях постоянно нарушался: многодетная крестьянская семья была рада поскорее «сбыть с рук» девочку, которая как работница нужна была в малодетной семье жениха. Такое нарушение, при отсутствии документов – кроме затерянной в церковной книге метрической записи о крещении младенца, – было делом обычным. Попа ничего не стоило уговорить или подкупить. «Я по тринадцатому году замуж шла», – говорит ключница Фоминична в комедии Островского «Свои люди – сочтемся!».

Ранние браки совершались и в монарших семьях: будущего императора Александра I женили в 16-летнем возрасте на 14-летней. К тому же в конце XVIII века такой брак считался законным.

Старый граф Ростов в «Войне и мире» вопрошает: «Как же наши матери выходили в 12–13 лет замуж?».

В 1830 году вышел «высочайший указ», повышавший брачный возраст женщины до 16 лет, а мужчины – до 18. Пушкин считал, что для женщин возраст может быть уменьшен: «15-летняя девка и в нашем климате уже на выдании, а крестьянские семейства нуждаются в работницах». Однако закон этот действовал до самой революции (сейчас в России брачный возраст для обоих полов – 18 лет).

Помимо крестных родителей, были и посаженые – отец и мать. Они исполняли в свадебных обрядах роль родителей жениха и невесты. Никаких юридических и моральных обязательств посажёные родители после венчания не несли. С Машей Троекуровой («Дубровский» Пушкина) на венчание едет посаженая мать. Тем более, что родной матери в это время уже у нее не было – умерла.

Обычно в посаженые родители приглашались ради престижа люди солидные, именитые или же давние друзья дома. Молодой чиновник Глумов («На всякого мудреца довольно простоты» Островского) приглашает на эту роль «очень важного господина» генерала Крутицкого. В другой комедии Островского «Богатые невесты» мелкий чиновник Пирамидалов уговаривает стать посаженым отцом генерала Гневышова: «…и для меня эта честь выше всякой меры, да и по купечеству, вы знаете, ваше превосходительство, как важно».

Пугачев в «Капитанской дочке», обещав Гриневу обвенчать его с Марьей Ивановной, собирается оказать молодым особую честь: «Пожалуй, я буду посаженым отцом» (гл. VII).

В посаженые отцы приглашается и важный сановник Каренин («Анна Каренина» Л.H. Толстого).

Условные обращения.

Читая в произведениях старой литературы обращения кум, куманек (уменьшительное от кум), кума, кумушка (уменьшительное от кума), не следует полагать, что люди, называющие так друг друга, непременно крестные родители. Особо часто обращения такого рода мы встречаем в баснях И.А. Крылова, и не только в аллегорических разговорах животных («Стрекоза и муравей», «Волк и лисица» и т. п.), но и в беседах людей. Басня Крылова «Два мужика», например, начинается так: «Здорово, кум Фаддей!

– «Здорово, кум Егор!» – «Ну, каково, приятель, поживаешь?» Во многих случаях это обращения немолодых, давно знакомых людей. Слово «кума» не только в прямом общении, но и за глаза заменяло слово «приятельница» – как, например, в стихотворении Пушкина «Гусар».

Удивляться здесь не приходится. Даже термины прямого родства по сей день используются в живой речи при обращении к незнакомым людям: дедуля, бабуля и бабуся, папаша, мамаша, отец, дяденька, тетенька, сынок, дочка и т. д. В старину, кроме того, в таких случаях употреблялись также слова «братец», «сестрица». Ноздрев непринужденно обращается к Чичикову со словом «брат», Хлестаков фамильярно называет трактирного слугу «братец». А в известной басне Крылова Лисица обольщает Ворону таким комплиментом: «Что, ежели, сестрица, / При красоте такой и петь ты мастерица…».

Отмирающие слова.

Эту главу мы начали со слов «мама, папа». Слова как бы парные, а биография их разная. Если «мама» в обращении к матери – слово старинное, исконно русское, то слово «папа» пришло в нашу речь значительно позднее. Как же называли отца наши далекие предки?

Издревле обращение было таким: тятя, тятенька. Как не вспомнить тут пушкинские строки:

Прибежали в избу дети, Второпях зовут отца: Тятя, тятя, наши сети Притащили мертвеца!

Попробуйте заменить здесь слово «тятя» словом «папа» – ничего не получится, прозвучит искусственно, фальшиво. Деревенские дети никакого «папы» не знали, только «тятю». Папу заимствовали из французского «рара» дворяне, потом купцы и мещане стали говорить «папенька», и только к началу нашего века слово это распространилось во всех слоях населения – и то не сразу. Мама тоже распространилась не без влияния французского «шашап» и немецкого «Маша», но звучало и ранее, здесь произошло совпадение. Мать часть называли также матушкой, отца – батей, батюшкой. В уменьшительной форме сейчас говорят «папочка, мамочка», в прошлом веке бытовали слова «папенька, маменька, папаша, мамаша», ныне отмершие или отмирающие.

В рассказе Горького «Наваждение» старик-купец возмущается, слыша от дочерей «папаша, мамаша» (дело происходит в 1890-е годы): «И слова эти какие-то уродливые, нерусские, в старину не слышно было этаких». А Матвей Кожемякин в романе Горького «Жизнь Матвея Кожемякина» удивляется, что мальчик Боря говорит не «тятя», а «папа»: «У нас папой ребятенки белый хлеб зовут». И в самом деле: детское слово «папка» в значении «хлеб, хлебец» отмечено в словаре Даля.

На страницах русской классической литературы нам нередко встречаются слова кузен, кузина – двоюродные брат и сестра (иногда троюродные). Эти слова – пришельцы из французского языка, они употреблялись только в дворянско-интеллигентской среде и народу были чужды и непонятны. У русских классиков оба слова даже подчас писались по-французски, латиницей, или же на французский лад: в «Обрыве» Гончарова вместо кузен читаем «кузень». Мать Татьяны Лариной приезжает в Москву к своей кузине Полине (вероятно, переиначенное Прасковья), тетке Татьяны. «Какой эшарп cousin мне подарил!» – говорит одна из княжон в «Горе от ума» (французское слово «эшарп» вскоре обрусело и превратилось в знакомое шарф). Княжна Зина в рассказе Л. Толстого «Ходынка» идет на народное гулянье вместе с кузеном Алексеем.

Слова «кузен», «кузина» не совсем забыты, но звучат сегодня вычурно, старомодно. Народ их никогда не принимал, а в наши дни они почти вышли из обихода.

Любопытное явление: отмерли полярные термины родства – как слишком просторечные, напоминающие об отжившем быте «тятя, тятенька», так и слишком чужеродные, аристократические – «кузен» и «кузина».

При чтении старой русской литературы нам надо иметь в виду также, что слово мамка означало не мама в пренебрежительной форме, а кормилица, затем воспитательница (мамка царевны Ксении в «Борисе Годунове» Пушкина), а батюшкой называли не только родного отца, но и священника, матушкой – жену священника. Батюшкой и матушкой крестьяне нередко также именовали барина и барыню.

Обращение между близкими и друзьями.

В целом формы обращения между людьми, даже близкими, в прошлом сильно отличались от современных. От младших по возрасту, чину, общественному положению речевой этикет требовал подчеркнуто уважительного отношения к старшим. Старшим же разрешалась несколько пренебрежительная манера обращения к младшим. Начиналось это уже с семьи.

В дворянских, чиновничьих и купеческих семьях дети обращались к родителям и ко всем старшим родственникам только на «вы». В сельских, крестьянских семьях введенное при Петре I обращение на «вы» к старшим и незнакомым прививалось плохо и так и не привилось. Зато у привилегированных сословий, особенно в городе, оно получило широкое распространение.

В аристократических семьях на «вы» обращались друг к другу даже муж с женой. Так разговаривают друг с другом Арбенин с Ниной в «Маскараде» М.Ю. Лермонтова, супруги Вышневские в «Доходном месте» Островского. В романе Тургенева «Накануне» Николай Артемьевич «всегда говорил жене «вы», дочери – в экстраординарных случаях».

Зато «вы» между супругами в среде провинциального дворянства было редкостью. О таком обращении супругов – старосветских помещиков не случайно с добродушной иронией пишет Гоголь.

Весьма примечательно обращение друг к другу сверстников-приятелей. Наряду с естественным и для наших дней «ты» называли они друг друга полным именем или даже фамилией. В диалогах Евгения Онегина и Владимира Ленского мы слышим только их фамилии, могли молодые дворяне называть один другого полным именем, но уменьшительные – вроде Женя и Володя – даже представить себе нельзя. В «Отцах и детях» Базаров и Кирсанов называют друг друга Евгений и Аркадий, тогда как родители Базарова говорят о сыне «Енюша». Вообще уменьшительные формы имен в образованных семьях входили в быт не скоро и не сразу, особенно же для взрослых. Наташа и Петенька Ростовы были в семье, в обществе же такие имена избегались. Тургенев подчеркивает в «Нови», что Синягин называет жену Валей, она его Борей, но только наедине, общество таких интимностей не терпело.

Обращение по фамилии между равными было весьма распространено. Так обращаются игроки – персонажи «Пиковой дамы» Пушкина. По фамилии называет Софья Чацкого, Татьяна – Онегина.

У эмансипированной Кукшиной в «Отцах и детях» Тургенева «привычка, свойственная многим провинциальным и московским дамам, с первого дня знакомства звать мужчин по фамилиям». Чеховская Попрыгунья «всегда звала мужа, как всех знакомых мужчин, не по имени, а по фамилии».

Официальные и полуофициальные обращения.

Обращения между малознакомыми и вовсе не знакомыми людьми отличались большим разнообразием. Наиболее уважительным и официальным служила формула «милостивый государь, милостивая государыня». Эта формула имела очень строгий, холодный оттенок. Так начинали общаться и знакомые при внезапном охлаждении или обострении отношений. Таким обращением начинались и служебные документы.

В своем знаменитом словаре В.И. Даль указывает на варианты и градации: «Отцы наши писали к высшему: милостивый государь, к равному – милостивый государь мой, к низшему – государь мой».

В просторечии формула обращения повсеместно упростилась в государь, государыня, а затем был отброшен первый слог: сударь, сударыня стало наиболее частым обращением к людям имущим и образованным, обычно незнакомым.

В служебной среде, как гражданской, так и военной, от младшего по чину и званию требовалось обращение к старшему по титулу: от «вашего благородия» до «вашего высокопревосходительства» (см. таблицы гражданских и военных чинов на с. 93 и 121), а к особам царской фамилии «ваше высочество» и «ваше величество». «Императорским величеством» официально титуловался император и его жена. «Императорским высочеством» титуловались великие князья, то есть близкие родственники императора и его жены.

Прилагательное «императорское» при этом часто опускалось, но спутать «величество» с «высочеством» можно было только по недоразумению. Вот пример: в романе Л. Толстого «Война и мир» перед Аустерлицким сражением Николай Ростов, разыскивающий Александра I, на вопрос встретившегося ему Бориса Трубецкого «ты куда?» отвечает: «К его величеству с поручением». «Вот он! – сказал Борис, которому послышалось, что Ростову нужно было «его высочество», вместо «его величества». И он указал ему на великого князя…» (Том 1, часть третья, глава XVII).

Князья, не принадлежавшие к царствующему дому, и графы (вместе с женами и незамужними дочерями) титуловались «ваше сиятельство», светлейшие князья – «ваша светлость». Официально жену всегда титуловали так же, как мужа. Отец Веры Павловны в «Что делать?» Н.Г. Чернышевского говорил домохозяйке, вдове действительного статского советника, после каждого слова «ваше превосходительство». Прислуга титулует Анну Каренину «ваше превосходительство», как и мужа.

Вышестоящие по службе обращались к подчиненным со словом «господин» с добавлением фамилии, либо чина или должности. Князей, графов и баронов равные им по положению в обществе называют просто этими титулами (особенно в неофициальной обстановке), без формулы титулования. Даже графиня Ростова в «Войне и мире» говорит мужу «послушай, граф». «Князь, князь! Назад!» – кричит княгиня Тугоуховская мужу, когда он направился было к Чацкому.

Сильвио в «Выстреле» Пушкина обращается к графу и графине прямо по титулу, тогда как рассказчик – «неровня» – даже в домашней обстановке говорит им «ваше сиятельство» и только раз обращается к жене графа словом «графиня».

Все эти нюансы теперь не бросаются в глаза, прежде же они играли немалую роль в оценке персонажей и их взаимоотношений.

В служебной обстановке царская бюрократия строго следила за неукоснительным соблюдением правил обращения, формально укреплявших пронизывавшую все общество иерархию.

Частое употребление формул титулования делало живую речь тяжеловесной и труднопонимаемой. Когда Гринев в «Капитанской дочке» спрашивает вахмистра о причинах своего ареста, тот отвечает: «Не могу знать, ваше благородие… Только его высокоблагородие приказал ваше благородие отвезти в острог, а ее благородие приказано привести к его высокоблагородию, ваше благородие». Тут явная пародия на «уставный язык» усердного служаки, по форме же – все правильно.

«Слово-ер-с».

Частое повторение в речи слова «сударь» свидетельствовало об уважении к называемому. Отсюда родилось знаменитое «слово-ер-с», которым преисполнена речь персонажей дореволюционной литературы, то есть прибавление к словам звука «с», сокращения от «сударь».

Почему же это «с» называлось «слово-ер-с»? В старославянской азбуке буквы имели словесные обозначения «а» – «аз», «б» – «буки», «в» – «веди»; отсюда и «азбука», по первым ее буквам. Словесным обозначением буквы «с» служило «слово»; «ъ», который ставился в конце слов после согласных, назывался «ер», а «с» в конце лишний раз напоминала об источнике «слово-ер-с» – сжавшемся до единственного звука обращения «сударь».

Когда-то «слово-ер-с» было распространено и в речи дворянства как выражение уважительности прежде всего к старшим. Одним из признаков гордого и независимого поведения молодого Евгения Онегина в среде соседей-помещиков был отказ от «слово-ер-са». За это он был решительно осужден местным дворянством как неуч и сумасброд: «Все да да нет; не скажет да-с / Иль нет-с». Зато у почтительного Молчалина «слово-ер-с» не сходит с языка: «да-с», «я-с», «к нам сюда-с» и т. д. Даже Фамусов, заискивая перед Скалозубом, употребляет «слово-ер-с».

«Слово-ер-с», или, как иногда его называли, «слово-ерик-с», в представлении старых дворян свидетельствовало о сохранности «добрых традиций» старины, патриархальности и почитании старших. «Слово-ерик-с пропало, – говорит консерватор и крепостник Калломейцев в «Нови» Тургенева, – и вместе с ним всякое уважение и чинопочитание!».

Однако оно не пропало вовсе, а только исчезло из речи образованных дворян, перейдя к купечеству, мещанству, мелкому чиновничеству, прислуге.

Униженный и прибитый штабс-капитан Снегирев в «Братьях Карамазовых» Достоевского, представляясь, говорит: «Скорее бы надо сказать: штабс-капитан Словоерсов, а не Снегирев, ибо лишь со второй половины жизни стал говорить словоерсами. Слово-ер-с приобретается в унижении».

Помните эпиграф к 6-й главе «Пиковой дамы» Пушкина:

«– Атанде!

– Как вы смели мне сказать ата́нде?

– Ваше превосходительство, я сказал ата́нде-c!»?

Этот разговор за карточным столом говорил современнику многое: атанде – карточный термин, означающий «подождите, ход сначала сделаю я». Вероятно, без «слово-ер-са» он звучал несколько грубо, вроде простого «подождите», из-за чего скромному участнику игры приходится извиняться перед «превосходительством» – генералом.

Было бы неверным считать «слово-ер-с» исключительно выражением почтительности. К концу XIX века в среде интеллигентных мужчин «слово-ер-с», употребляемое умеренно, стало средством усиления эмоциональной выразительности речи, признаком некой, подчас иронической, официальности. Так, доктор Астров в «Дяде Ване» Чехова говорит Войницкому, с которым он на равных, со «слово-ер-сами»; «слово-ер-с» употребляют и Соленый в «Трех сестрах», и многие другие персонажи чеховских произведений без всякого раболепия.

Весьма любопытно, психологически тонко и убедительно построена беседа-допрос Раскольникова в «Преступлении и наказании» Достоевского. Следователь Порфирий Петрович, дабы придать разговору с подследственным доверительный, полуофициальный характер, часто употребляет «слово-ер-с», Раскольников, будучи в неравном положении, – ни разу. «Вы и убили-с», – так спокойно-вкрадчиво Порфирий Петрович заканчивает разговор, как бы смягчая этим «слово-ер-сом» напряженность ситуации.

С Октябрьской революцией 1917 года, уничтожившей декретом чины, сословия и связанные с ними формулы титулования, стихийно, без всяких указов умерло и «слово-ер-с». Сохранилось оно на некоторое время в устах старой профессуры, ученых и врачей, в качестве добавления к некоторым служебным словам: ну-с, да-с, вот-с, так-с, как бы придавая речи отнюдь не подобострастность, а некую солидность и барственность.

Иные формы обращения.

Нелегко было человеку неграмотному, неимущему разобраться в обилии формул титулования, часто сложных и труднопроизносимых. Не знающие чинов и знаков различия простолюдины предпочитали поэтому обращаться к барам запросто: барин, барыня, батюшка, матушка, сударь, сударыня, к девицам – барышня, к барчукам – сударик.

Наиболее почтительной формой обращения к барину было «ваше благородие», независимо от его чина.

Если непременно требовалось титулование, то сложное слово часто искажалось, стягивалось: вместо высокородие, высокоблагородие произносилось «скородие», а насмешливо, разумеется, за глаза «сковородне». В рассказе Л. Толстого «Утро помещика» крестьяне величают князя Нехлюдова вместо «ваше сиятельство» просто «васясо»; иногда произносили и «васясь». Бытовала и такая условно-универсальная форма обращения к барам, как «вашество»: дескать, вежливость соблюдена, а что имеется в виду – понимай, как хочешь.

Сатин в «На дне» Горького говорит неудачно сплутовавшему в карты Барону «ваше вашество», но это уже насмешка, напоминание о былом величии аристократа, ставшего шулером.

В «Казаках» Л. Толстого и некоторых других произведениях писателя можно услышать из уст солдат стяженное обращение «ваше бродие» и даже «ваш-бродь», заменяющее громоздкие «ваше благородие» и «ваше высокоблагородие».

Внимательный читатель вправе спросить: а к кому обращались с такими часто встречающимися в устах малообразованных людей словами, как «ваша милость» и «ваше степенство»?

Обе формулы – неофициальные, никакими законами не предписанные. Со словами «ваша милость» чаще обращались к дворянину-помещику или начальнику. «Бьем челом вашей милости», – так начинают свою жалобу на городничего купцы, пришедшие к Хлестакову в «Ревизоре» Гоголя. В «Воскресении» Л. Толстого старик-крестьянин обращается к помещику «ваша милость».

Словами «ваше степенство» обычно обращались к купцам. Так, например, титулуют дворник Грознов своего хозяина-купца в комедии Островского «Правда хорошо, а счастье лучше», трубач, пришедший «лечить» игрой на трубе горьковского Булычова, и т. д. Реже в таких случаях говорили «ваша честь».

Великий знаток русского быта Лесков в статье «Пресыщение знатностью» о надписях на конвертах отмечает: «Пишут купцам: «его чести», «его милости», «его степенству» и даже пишут «его высокостепенству», а когда просят от них «корму», тогда титулуют их «высокопревосходительством».

Зато обращение привилегированных сословий к низшим было самым пренебрежительным, в особенности к крепостным – только по имени, и то в пренебрежительной форме. Официантов подзывали словом «человек»; произнесенное сквозь зубы, это звучало «челаэк!».

В рассказе Тургенева «Два помещика» Мардарий Аполлонович зовет слуг: «Мишка! Юшка!» Оказывается, что Юшка – «высокий и худощавый старик лет восьмидесяти».

В.Г. Белинский в своем знаменитом письме по поводу «Выбранных мест из переписки с друзьями» Н. Гоголя с гневом и горечью писал о николаевской России как о стране, «где люди торгуют людьми», стране, «где люди сами себя называют не именами, а кличками: Ваньками, Степками, Васьками, Палашками…» Эти формы имен носили тогда откровенно унизительный оттенок.

Такие «клички» оставались и много позднее отмены крепостного права. В «Тихом Доне» М.А. Шолохова в имении Листницкого работает конюх Сашка. «До сплошных седин дожил старик, но Сашкой так и остался. Никто не баловал его отчеством, а фамилии, наверное, не знал и сам старый Листницкий, у которого жил Сашка больше двадцати лет».

Читая классиков, мы едва ли не на каждой странице наталкиваемся на забытые и полузабытые слова, обозначающие термины родства, различные виды обращений. Будем внимательны и к этим деталям.

Глава третья Меры и веса.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века

Меры длины.

До введения в 1925 году метрической системы мер и международной системы единиц в России действовали так называемые русские меры, которые постоянно встречаются в произведениях дореволюционной литературы. Нередко эти термины при чтении не вызывают у современного читателя никакого определенного представления.

Очень полезно разобраться и в них. Начнем с мер длины.

Слово «вершок» знакомо каждому – нечто короткое, незначительное. О человеке незрелом, малыше до сих пор говорят: «От горшка два вершка». Слово происходит от «верх», то есть росток, всход – стебелек, пробившийся из земли. Мера вершка равна приблизительно 4,45 см.

Отправляясь к старухе-процентщице, «чтобы подвесить топор к пальто изнутри, Раскольников из рубашки выдрал тесьму в вершок шириной и вершков в восемь длиной». Такая тесьма тяжелый топор удержала (роман Достоевского «Преступление и наказание»).

Гринев, пишет Савельич его родителям, «ранен в грудь на полтора вершка», то есть более чем на шесть с половиной сантиметров.

О каторжниках в «Записках из мертвого дома» Достоевского: «На спине у каждого вышит черный круг вершка два в диаметре», то есть 9 сантиметров.

В романе «Воскресение» Л. Толстого в дверях тюремных камер «дырочки-глазки – в полвершка в диаметре».

Все это понятно. Но почему же тогда в «Муму» Тургенева о глухонемом богатыре дворнике Герасиме говорится, что он был «мужчина двенадцати вершков роста»? Стало быть, рост Герасима едва превышал полметра?

Но такая «несуразность» встретилась не только у Тургенева! Вот и в «Идиоте» Достоевского читаем о том, что в компании Рогожина явился «какой-то огромный, вершков двенадцати, господин».

Рослая сестра старухи-процентщицы Лизавета в «Преступлении и наказании» была «по крайней мере, восьми вершков росту».

В этом же романе Раскольников насмешливо называет своего приятеля, долговязого Разумихина, влюбленного в Дуню, «Ромео десяти вершков росту».

В «Сказке для детей» Лермонтова о величавом старике – хозяине большого дома говорится: «Он ростом был двенадцати вершков».

Двенадцати– и пятнадцативершковые гиганты обнаруживаются в русской литературе в изобилии. В «Что делать?» Н.Г. Чернышевского: «Никитушка Ломов, бурлак, был гигант 15 вершков росту, весил 15 пудов». О Головане, герое рассказа Лескова «Несмертельный Голован», узнаем: «В нем было, как в Петре Великом, пятнадцать вершков».

В чем тут секрет?

Дело в том, что в старину рост человека часто определялся в вершках свыше обязательных для нормального человека двух аршин (то есть 1 м 42 см). Таким образом, рост Герасима в «Муму» достигал 1 метра 95 см, рост Никитушки Ломова почти 2 м 09 см и т. д. Остальные примеры нетрудно перевести в сантиметры с помощью несложных арифметических действий по формуле: вершки в сантиметрах плюс 142 см.

В пьесе Горького «Мещане» машинист Нил притворяется, что не знает этого общеизвестного в те времена правила. Издеваясь над Еленой, которая хвалится тем, что муж ее «был двенадцати вершков роста», Нил замечает: «Он был так низок?» Современному зрителю смысл этой насмешки уже неясен.

Это же правило касалось и роста лошадей. «Лошади были крупные, четырехвершковые», – пишет С.Т. Аксаков в «Детских годах Багрова-внука». Разумеется, это не значит, что рост их равнялся 18 сантиметрам.

Пядь равнялась расстоянию между концами растянутых большого и указательного пальцев. Конечно, у разных людей это расстояние было разным, мера пяди не могла быть точной. Договорились, чтобы пядь принимать за 4 вершка или за четверть аршина, но в практике эта мера применялась редко. Поэтому слово «пядь» и его вариант «пядень» в литературе встречается не в прямом, а в переносном значении, например, в поговорках «семи пядей во лбу», то есть высоколобый, очень умный, «ни пяди не уступлю» – не уступлю даже в самом малом и т. п. В драме А.К. Толстого «Царь Федор Иоаннович» Борис Годунов говорит: «Королю ни пяди / Не уступили русской мы земли». Пугачев в «Капитанской дочке» Пушкина восклицает: «Кто из моих людей смеет обижать сироту?.. Будь он семи пядень во лбу, а от суда моего не уйдет».

Гораздо шире была распространена такая мера длины, как аршин, равный 16 вершкам (четырем пядям), или 71 сантиметру. Слово было заимствовано у татар, в чьем языке означает локоть как меру длины. Знание длины аршина в сантиметрах поможет представить нам многие описания у классиков.

«Молодые отпрыски, еще не успевшие вытянуться выше аршина, окружали своими тонкими, гладкими стебельками почерневшие, низкие пни» (Тургенев. Касьян с Красивой Мечи).

У Некрасова: «Наши реченьки водой / Налились на три аршина» – половодье весьма значительное.

У Пушкина в «Сказке о царе Салтане» о царевиче Гвидоне сказано: «Сына Бог им дал в аршин». Тут, конечно, сказочное преувеличение: рост новорожденного ребенка редко превышает 55 см.

Мать Смердякова («Братья Карамазовы» Достоевского) «была очень малого роста девка, «двух аршин с малым», как умилительно вспоминали о ней после ее смерти многие из богомольных старушек… города».

Сейчас ткань в магазинах отмеряют метровой линейкой, до революции меряли линейкой длиной в аршин с нанесенными на ней делениями – вершками. Такая линейка тоже называлась аршином. Отсюда выражение «как аршин проглотил» – о человеке, который держится неестественно прямо. «На свой аршин мерить» – оценивать что-либо по собственным критериям. О том, что аршины-линейки бывали разной длины, свидетельствует и рассказ Горького «Нилушка», где торговец Вологонов «стучит в переборку обмызганным аршином, в котором не более пятнадцати вершков». Теперь мы твердо знаем, что законная длина аршина – 16 вершков.

В «Господах Головлевых» Салтыкова-Щедрина говорится, что в имении Головлевых «караси больше чем в пол-аршина есть» – явное преувеличение. А пастух в рассказе Чехова «Свирель» хвалится: «В нашей Песчанке, помню, щука в аршин ловилась…».

Помните сцену скачек в «Анне Карениной»? Там препятствия на ипподроме – запруженная река в три аршина шириною, канавка с водою в два аршина… При скачке через канавку Вронский сделал неправильное движение, повлекшее его падение с лошади.

В романе Л. Толстого «Воскресение» описано свидание в тюрьме: заключенных от посетителей отделяют две сетки, расстояние между которыми три аршина (то есть более двух метров). Неудивительно, что при общем гуле расслышать слова собеседников очень трудно.

Сажень равна трем аршинам, или 2,13 метра.

Младший сын Тараса Бульбы – Андрий был ростом «ровно в сажень». Такой рост очень редок, тут, бесспорно, преувеличение, нередкое у Гоголя. Собакевич хвалится своим умершим плотником Степаном Пробкой, который якобы был трех аршин с вершком ростом.

Еще более сильное, образное преувеличение в характеристике, которую Хлестова в «Горе от ума» дает полковнику Скалозубу: «…Трех сажень удалец…» Три сажени – почти шесть с половиной метров.

Весьма важно представить себе при чтении «Войны и мира» «пустое пространство сажен в триста», отделявшее русский эскадрон от французских войск.

Помня, что такое сажень, мы легко представим себе меткость одного из персонажей романа «Евгений Онегин» Зарецкого, который в молодости «в туз из пистолета / В пяти саженях попадал». Именно его Ленский пригласил быть своим секундантом на печально закончившейся дуэли.

Кто не знает с детства стихотворения Некрасова «Дедушка Мазай и зайцы»! Там есть такие строки:

С каждой минутой вода подбиралась К бедным зверкам: уж под ними осталось Меньше аршина земли в ширину, Меньше сажени в длину.

Положение и в самом деле катастрофическое: представьте себе островок площадью менее чем 0,71 × 2,13 метра! Дедушка Мазай пришел на помощь косым как нельзя вовремя.

Особый драматизм приобретает сажень как вертикаль – преодолеть ее нелегко, даже спрыгнуть с саженной, а тем более с двухсаженной высоты страшновато. В повести Лермонтова «Вадим» на пути к уединенной пещере находится обрыв высотой в две сажени: «Должно надеяться на твердость ног своих, чтобы спрыгнуть туда; как ни говори, две сажени не шутка».

По требованию своенравной Зинаиды юный герой повести Тургенева «Первая любовь» прыгает со стены около двух саженей вышины: «Я пришелся о землю ногами, но толчок был так силен, что я не мог удержаться; я упал и на мгновенье лишился сознанья».

Неудивительно: ведь это прыжок с высоты второго этажа!

В «Тамани» Лермонтова не умеющий плавать Печорин чуть было не был вытолкнут из лодки на расстоянии около 50 саженей (то есть более 100 метров) от берега.

До сих пор о широкоплечем говорят: «У него косая сажень в плечах». Умерший сын Касьяновны в стихотворении Некрасова «В деревне» был «Росту большого, рука что железная, / Плечи – косая сажень». В отличие от обычной сажени, равной трем аршинам, косая сажень равнялась расстоянию от конца большого пальца правой ноги до конца среднего пальца поднятой вверх левой руки. Таким образом, косая сажень была несколько более обычной, но выражение это не следует понимать буквально, столь широких плеч, конечно, ни у кого не бывало, тут гипербола.

Верста – самая крупная русская мера длины, измерялись ею не предметы, а большие расстояния, дороги, реки и т. п. Поэтому называли ее путевой мерой.

Верста составляла 500 саженей, или 1,06 километра. Имение Простаковой в «Недоросле» Д.И. Фонвизина находилось в трех верстах от города. Учителя Митрофанушки приходили к нему на уроки пешком, то есть проделывали в день туда и обратно более шести километров.

Но это пустяки, если вспомнить сухопарого мужичка – посыльного Лаврецких («Дворянское гнездо» Тургенева), умевшего ходить в сутки по 60 верст, то есть почти по 70 километров.

Имение Манилова («Мертвые души») – в 15 верстах от городской заставы. От имения Одинцовой до имения Базаровых («Отцы и дети») – 25 верст. «До Мокрого было 20 верст с небольшим» («Братья Карамазовы»).

Вовсе не рекомендуется каждый раз браться за карандаш и подсчитывать точное расстояние в километрах. Абсолютная точность здесь не нужна. Достаточно запомнить, что верста лишь немногим более километра, поэтому проще уподобить старую меру новой, что облегчит представление о названных расстояниях.

Слово «верста» имело и другое значение – верстовой столб. Для того, чтобы лучше их заметить, красились они обычно косыми полосами в две краски – белую и темную, чаще всего черную, а между ними проходила узкая оранжевая полоса. Именно о таких верстах писал Пушкин в стихотворении «Зимняя дорога»:

Глушь и снег… Навстречу мне Только версты полосаты Попадаются одне.

Отсюда же выражение коломенская верста – об очень рослом человеке. Происходит оно от высоких верстовых столбов, расставленных по указу царя Алексея Михайловича между Москвой и селом Коломенским, где находился его дворец.

В заключение – небольшая таблица перевода русских линейных мер в метрические (без пяди).

1 вершок «4,45 сантиметра.

1 аршин =16 вершкам «71 сантиметру.

1 сажень = 3 аршинам «2,13 метра.

1 верста = 500 саженям «1,06 километра.

Меры площади.

Русские квадратные меры по названиям аналогичны линейным мерам: квадратный аршин, квадратная сажень и т. п., но определение «квадратный», как правило, отсутствовало, оно само собой подразумевалось.

Тесноту в камере, куда заключили Катюшу Маслову в «Воскресении» Л. Толстого, можно представить себе, переведя старые меры в метрические: «Камера Масловой была длинная комната в 9 аршин длины и 7 ширины». Подсчитаем: это 30 с небольшим квадратных метров. Сидело же в камере 15 человек: два квадратных метра на человека.

В том же романе хатка старухи Матрены, которую посещает помещик Нехлюдов, «была шести аршин», то есть около трех квадратных метров.

Точно такой же площади «черная, смрадная» избенка многодетного крестьянина Чуриса в рассказе Л. Толстого «Утро помещика», которого помещик хочет переселить в десятиаршинную избу. Шестиаршинную избенку Давыдки Белого в том же рассказе «всю занимали печь с разломанной трубой, ткацкий стан, который, несмотря не летнее время, не был вынесен, и почерневший стол с выгнутою, треснувшею доскою».

Особняком стоит такая мера площади, как десятина, постоянно встречающаяся в старой русской литературе при определении величины землевладения. Десятина равнялась 2400 квадратным саженям, или 1,092 гектара. Одним словом – и это полезно запомнить, – десятина почти то же самое, что гектар.

Теперь нам станет ясна гигантская разница между количеством земли у крепостного крестьянина и помещика. Земельный надел крестьянина состоял обычно из двух-трех десятин, совсем нищенским считался надел в десятину. Вспомним строки А.В. Кольцова из «Песни пахаря»: «Ну, тащися, сивка, / Пашней, десятиной». Эта площадь была совершенно недостаточной для того, чтобы прокормить в год многодетную, как правило, крестьянскую семью, тем более что помещик наделял крестьянина худшей землей, дававшей низкую урожайность. Зато количество земли у помещика исчислялось сотнями и тысячами десятин.

У Константина Левина («Анна Каренина») – 3000 десятин в Калязинском уезде.

Мать Нехлюдова («Воскресение» Л. Толстого) «получила в приданое около 10 тысяч десятин».

У князя Лиговского тяжба с казной о 20 тысячах десятин лесу («Княгиня Лиговская» Лермонтова).

Таких данных в русской литературе множество.

После крестьянской реформы 1861 года помещичьи земли стали переходить в руки предприимчивых и оборотистых кулаков. В повести Горького «Фома Гордеев» миллионер Щуров говорит: «…был я в молодости мужик, а земли имел две с четью (четвертью. – Ю.Ф.) десятины, а под старость накопил одиннадцать тысяч десятин и все под лесом».

Полезно представить себе и величину усадебных садов, в которых происходит действие русских классических произведений. Сад, окружающий дом Федора Карамазова, «был величиной с десятину или немногим более». Зато у Шелестовых («Моя жизнь» Чехова) «сад был большой, на четырех десятинах».

Впрочем, десятина не всегда равнялась 2400 квадратным саженям. В старину была и хозяйственная десятина, поболее, – в 3200 или 3600 квадратных саженей. О такой-то и мечтает Иудушка в «Господах Головлевых» Салтыкова-Щедрина: «Тогда десятина-то хозяйственная была, против нынешней в полтора раза побольше».

Если речь шла не о сельскохозяйственных угодьях, то площадь обычно исчислялась не в десятинах, а в квадратных верстах. В «Молохе» Куприна читаем: «…открылась огромная панорама завода, раскинувшегося на пятьдесят квадратных верст».

Меры веса.

Сначала приведем таблицу:

Золотник «4,26 грамма.

Лот = 3 золотника «12,79 грамма.

Фунт = 32 лота «410 граммов.

Пуд = 40 фунтов «16,38 килограмма.

Берковец =10 пудов «163,8 килограмма.

Золотник стал мерой веса на основе одноименной золотой монеты, которая использовалась как гирька. Отсюда – «мал золотник, да дорог». Так говорят о чем-то на вид незначительном, а по существу ценном. На золотники продавались товары, употреблявшиеся в домашнем хозяйстве в небольших количествах, – чай, сахар. Чепурин в пьесе Островского «Трудовой хлеб» получает два куска сахара – «два золотника – рафинад нынче в цене». Анна Павловна в «Пошехонской старине» Салтыкова-Щедрина «проводит пальцем черту на комке масла и долго спорит из-за лишнего золотника, который выпрашивает повар». В рассказе Горького «В степи» упоминается «кусочек хлеба золотников в пять весом», то есть очень небольшой, чуть тяжелее 20 граммов.

Лот. Забытыми ныне лотами измерялись цветочные семена, почтовые отправления, ценные и полудрагоценные камни и т. п. В «Преступлении и наказании» Достоевского читаем: «Письмо от матери Раскольникова было большое, плотное, в два лота: два большие почтовые листа были мелко-мелко исписаны». Итак, вес письма составлял почти 26 граммов. «Вот, смотри, Верочка, это твое, а то Марфинькино – ни одной нитки жемчуга, ни одного лишнего лота ни та, ни другая не получит», – говорит бабушка в «Обрыве» Гончарова, деля свои драгоценности.

Фунт. Фунтами измерялись хлеб, конфеты, масло, почти все продовольственные товары, и даже керосин – полторы копейки стоил фунт керосина. Схимник Ферапонт в «Братьях Карамазовых» «ел всего лишь по два фунта хлеба в три дня, не более». В тяжелое военное время в Павлоградском полку – узнаем из «Войны и мира» – «растягивали последние сухари: выдавали только полфунта на человека», то есть двести граммов в сутки, очень немного.

В «Господах Головлевых» говорится о дынях «по 20 фунтов весу – вот какие дыни!». Дыни действительно изрядные – по 8 с лишком килограммов каждая.

Восьмая часть фунта, то есть 50 граммов, в обиходе называлась осьмушкой. Эта мера упоминается в автобиографической трилогии Горького: «Мы покупали три золотника чая, осьмушку сахара…».

Очень часто в старой литературе встречаем выражения «шестериковая сальная свеча», «пятериковая свеча» и т. п. В рассказе Глеба Успенского «Примерная семья» герои жалуются на оплывающие свечи и обмениваются такими репликами: «Вы четверик палите?» – «Четверик». Догадаться, как выглядела такая свеча, без исторических источников невозможно. А связаны эти бытовые названия с тем же фунтом: шестериковых свечей продавалось по шесть за фунт, пятериковых – по пять на фунт и т. п. Чем легче были свечи, тем меньше они оплывали.

Пуд. Слово знакомое, только недавно вышедшее из официального употребления, примерно – 16 килограммов. В классической литературе оно нередко употреблялось гиперболически. Гоголевский Тарас Бульба «вскочил на своего Черта, который бешено отшатнулся, почувствовав на себе двадцатипудовое бремя, потому что Тарас был чрезвычайно тяжел и толст». Бессмысленно, однако, переводить вес Бульбы в килограммы – храбрый казак не мог весить 327 килограммов. Это обычная для Гоголя гипербола.

То же – в «Горе от ума», где Фамусов говорит: «…При государыне служил Екатерине. / А в те поры все важны, в сорок пуд…».

Здесь сорок пуд, конечно, не мера веса, а, если можно так выразиться, мера важности.

Были и редкие местные меры веса, например батман на Волге – 10 фунтов. В повести Горького «В людях» работник Мишка на спор съедает за два часа батман окорока, то есть 4 килограмма.

Вспоминая, как объедались блинами на масленицу в старой Москве, Куприн с усмешкой пишет: «…цифры тут астрономические. Счет приходилось бы начинать пудами, переходить на берковцы, потом на тонны и вслед за тем уже на грузовые шестимачтовые корабли».

Меры емкости для сыпучих товаров.

Это – меры объема, в старину ими отмеряли зерно, реже – муку и крупу. Из-за различия в кондиции и степени влажности они не могли быть абсолютно едиными и точными, по этой причине такие меры постепенно были вытеснены мерами веса. Однако в классической литературе меры емкости встречаются постоянно, ставя современного читателя в нелегкое положение: представить себе объем товара мы не в состоянии.

В самом деле – много это или мало, если из летописи дьячка в «Истории села Горюхина» Пушкина мы узнаем, что Белкин приобрел это село за четверть овса. Щедринский Иудушка Головлев одалживает нищему мужику «четверть ржицы и осьминку». «У нас старик тоже три осьминки посеял», – читаем в «Анне Карениной». В водевиле Чехова «Медведь» помещица велит отсыпать для коня Смирнова «осьмушку овса» и т. д.

Наиболее крупной мерой сыпучих тел была четверть, или куль – рогожный мешок, вмещающий это количество зерна. В старых справочниках узнаем: «В торговле принято, что в четверти заключается 9,5 пуда пшеницы, 6,25 пуда ржи, 7,25 пуда ячменя, 6 пудов овса». Далее следовали:

осьминка, или осьминник, – полчетверти, или 105 литров;

четверик, или мера, – одна восьмая четверти, или 26,24 литра; по весу примерно пуд зерна;

гарнец, или осьмушка, – одна восьмая четверика, или 3,3 литра.

В рассказе П.И. Мельникова-Печерского «Балахоновы» сказано: «И ходила молва про Балахоновых, что в кладовых своих они деньги четвериками пересыпают, а жемчуг гарнцами меряют».

«Богачи-то, богачи, а овса всего три меры дали… Что же три меры? Только закусить», – жалуется кучер Филипп после пребывания Долли в гостях у Вронского и Анны Карениной.

Важно также не смешивать четверть с четвериком, а осьмину с осьмушкой – слова сходные, а меры совершенно разные.

Все эти старинные меры, содержание которых, как указывают исследователи, в разных местах варьировались, постепенно отмирали, заменяясь мерами веса, а с введением метрической системы сыпучие товары стали измеряться килограммами, центнерами и тоннами.

Меры объема жидкости.

Начнем с таблицы:

Шкалик, или косушка = 0,06 литра.

Чарка = два шкалика = 0,12 литра.

Четушка, или четверть штофа, или сороковка = 0,31 литра.

Полуштоф, или мерная бутылка = 0,6 литра.

Штоф (на Украине кварта) = 1,23 литра.

Осьмуха =1/8 ведра =1,55 литра.

Четверть, или четвертная, или сороковушка =1/4 ведра = 3,1 литра.

Ведро = 10 штофов = 12,3 литра.

Бочка = 40 ведер = 492 литра.

Штофом назывались не только 1,2 литра жидкости, но и бутылка, эту меру содержащая, обычно четырехгранная.

Нередко в старой литературе можно встретить странное на нынешний взгляд выражение: «Он попросил выпить на крючок».

Крючком иногда при продаже вина в розлив назывался черпак емкостью в чарку, укрепленный на длинной рукоятке с крючком, с помощью которого он подвешивался на край бочки или ведра. Чарка иногда называлась чепорухой, полштофа – склянкой.

Большинство этих мер относится к спиртным напиткам и в этой роли встречается в русской литературе. Слово кружка, под которым сегодня подразумевается емкость в пол-литра, в старину обозначало меру жидкости (пива, молока), гораздо большую, равную штофу, то есть 1,23 литра. К XX веку объем кружки уменьшился и стал равняться полуштофу, то есть 0,6 литра.

На вечере у Фамусова в «Горе от ума» распространяется слух, будто бы Чацкий – пьяница, что он «пил не по летам» (словно можно пить в соответствии с возрастом!). «Шампанское стаканами тянул», – заявляет Хлестова, Наталья Дмитриевна поправляет: «Бутылками-с, и пребольшими». А Загорецкий с жаром утверждает: «Нет-с, бочками сороковыми». Сплетня доходит до абсурда.

Температурная шкала.

Сейчас для измерения температуры воздуха, воды, тела и т. п. мы пользуемся шкалой Цельсия, в которой один градус равняется 1/100 разности температур кипения воды и таяния льда. Существует еще и шкала Реомюра, в которой градус равен 1/80 той же разности. В XIX и в начале XX века в России действовали обе шкалы, условно обозначаемые С или R. В литературе того времени шкалы часто не указываются, мы склонны воспринимать градусы по Цельсию, но это неверно: следует учитывать, что в дореволюционной России преобладала шкала Реомюра. Разница несущественна, но все же рекомендуем читателю для точности понимания каждый раз делить указанное число градуса на 0,8 – температура покажется нам холоднее (если ниже нуля), или теплее (если выше). Так, 24 градуса холода по Реомюру окажутся 30 градусами по Цельсию, и мы искренне посочувствуем героям. Ноль градусов в обеих шкалах совпадает.

В стихотворении Некрасова «О погоде» есть строки:

Двадцать градусов, ветер притом, Бескаретные ходят пешком.

По шкале Цельсия это 25 градусов – погода не для прогулок.

Глава четвертая Деньги и ценные бумаги.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века

От полушки до катеринки.

Вряд ли в классической русской литературе найдется сколько-нибудь крупное произведение, в котором не упоминались бы денежные единицы, их заменители и кредитно-финансовые взаимоотношения персонажей. Этот слой лексики особенно труден для современного читателя – так многое в денежной и кредитной системе изменилось. Иные диалоги и фразы из классических произведений стали настолько непонятны, будто бы и не по-русски изложены. Вот, например, разговор о взятках в «Мертвых душах» Гоголя:

«Почему ж не дать? я готов четвертак, другой». – «Нет, не четвертак, а по беленькой… писарям и достанется по четвертаку, а остальное пойдет к начальству»… Прежде было знаешь по крайней мере, что делать: принес правителю дел красную, да и дело в шляпе, а теперь по беленькой, да еще неделю провозишься…».

Или слова защитника в «Братьях Карамазовых» Достоевского: «…воротившийся после убийства в лавку приказчик сообщил полиции не только об украденной сумме, но и из каких именно денег она состояла, то есть сколько было кредиток радужных, сколько синих, сколько красных, сколько золотых монет и каких именно».

Фразы эти звучат для нас почти как алгебраические уравнения. Начнем с элементарного – разъяснения официальных и неофициальных названий денежных единиц, от мелких к крупным.

Полушка – самая мелкая монета, 1/4 копейки. Существовала до 1917 года, в 1925–1928 годах снова была в обращении, но означала уже полкопейки. Слово обычно употреблялось в переносном значении – ничтожно малая величина, почти ничто. В «Домике в Коломне» Пушкина мнимая Маврушка, застигнутая за бритьем, «ушла, не взяв в уплату ни полушки». Вспомним и пословицу: «За морем телушка полушка, да рубль перевоз».

Деньга, денежка. Медная монета достоинством в полкопейки. В комедии Фонвизина «Бригадир» прижимистая Бригадирша поучает сына Ивана правильно вести расходы, не округляя выплачиваемых сумм: «Ты тамо не дашь уже пяти копеек, где надобно дать четыре копейки с денежкой».

Грош. Медная монета, до 1838 года – две копейки, потом – полкопейки. Чаще всего – синоним ничтожно малой суммы. Гоголевский Акакий Акакиевич «имел обыкновение со всякого истраченного рубля откладывать по грошу в небольшой ящичек». «Ни в грош не ставить» – не уважать, не считаться с кем-либо. «Гроша медного не стоит» и т. п.

Копейка. Всегда равнялась одной сотой рубля.

Семитка, семишник, семак. Не семь, как можно подумать, а две копейки. Почему же в корне слова «семь»? До реформы 1838 года, сократившей курс в 3,5 раза, монета действительно равнялась семи копейкам. Курс изменился, а название осталось. Один из персонажей Глеба Успенского укоряет другого: «А ты, ученый, даже не знаешь, что такое семитка. Знай, это две копейки».

Алтын. Три копейки. Купец Брусков в комедии Островского «В чужом пиру похмелье» острит: «По-латыни два алтына, а по-русски шесть копеек». Другая комедия Островского, повествующая о неожиданном богатстве: «Не было ни гроша, да вдруг алтын». У Маши в «Капитанской дочке» Пушкина, по образному определению ее матери, приданого – «частый гребень, да веник, да алтын денег (прости Бог!), с чем в баню сходить».

Трехкопеечная монета называлась также трынкой и трешником. В «Декабристах» Л. Толстого говорится: «Во всех городах задавали с речами обеды севастопольским героям, и им же, с оторванными руками и ногами, подавали трынки». А «трешник» встречается у Некрасова: «По времени приладились / И к новому писцу. Тот ни строки без трешников, / Ни слова без семишников».

Пятак, пятачок. 5 копеек. Были и серебряные монеты такого достоинства. Дуня дала мальчику, который вызвался показать ей могилу отца, «пятак серебром» (Пушкин. Станционный смотритель).

Гривенник, в старом просторечии – гривна и грива – 10 копеек. В «Медном всаднике» Пушкина Евгений отправляется на другой берег Невы – «И перевозчик беззаботный / Его за гривенник охотно / Чрез волны страшные везет». Повествователь в «Истории села Горюхина» Пушкина пишет, что крупно выиграл в карты «в то время, как у меня в кармане оставалося рубль 6 грив». Скупая бригадирша в «Бригадире» Фонвизина уверяет, что «гривною в день можно быть сыту».

Пятиалтынный. 5 × 3 = 15 копеек. Актер в пьесе Горького «На дне», решивший бросить пить, радостно оповещает: «Вот они – два пятиалтынных, а я – трезв».

Двугривенный. 10 × 2 = 20 копеек. Художник Чартков покупает у купца роковой портрет старика «за последний свой двугривенный» («Портрет» Гоголя).

Четвертак. Четверть рубля, то есть 25 копеек. До 1917 года – ходячая серебряная монета. У Чехова в рассказе «В овраге» «бабы и девки возят на станцию кирпич и нагружают вагоны и получают за это по четвертаку в день».

Полтинник, полтина. Слова эти, обозначающие 50-копеечную монету, можно было услышать сравнительно недавно, в старину же слово «полтина» было официальным термином и чеканилось на лицевой стороне монеты.

Восьмигривенный. 8 × 10 = 80 копеек. Русской монеты в 80 копеек никогда не было: так называлась персидская серебряная монета в 4 абаза, ходившая у нас на Кавказе. Максим Максимович у Лермонтова обещает лакею Печорина «восьмигривенный» не случайно – дело происходит на Кавказе.

Несколько полуофициальных и неофициальных названий было у основной денежной единицы России – рубля. Чаще всего в литературе встречается целковый и целковик, но это не любой рубль, а рубль одной монетой, «целый». Городничий в «Ревизоре» Гоголя дает слуге Хлестакова Осипу «пару целковиков на чай» – подачка щедрая! Серебряный рубль иногда кратко именовался монетой и даже монет – в мужском роде. «Вот тебе десять монетов, поди к маркитанту», – говорит юнкер Гуськов солдату в рассказе Л. Толстого «Разжалованный»; это означает десять рублей. Бумажный рубль именовался билетик. Старуха-процентщица в «Преступлении и наказании» Достоевского укоряет Раскольникова: «За колечко вам прошлый раз два билетика внесла, а оно и купить-то его новое у ювелира за полтора рубля можно»; таким образом, ростовщица считает, что переплатила.

Старый петровский рубль именовался крестовик за то, что на нем были отчеканены расположенные крестом четыре буквы П («Петр»).

Слова трехрублевик, трешница, пятитка, пятешница, пятирублевка ясны без объяснений. Трехрублевая золотая монета называлась червонцем (вспомним выражение «червонное золото», то есть металл высокого качества). Пушкин писал Баратынскому: «Стих каждый в повести твой / Звучит и блещет, как червонец».

Понятия золотой и полуимпериал требуют расшифровки. «Все-таки полуимпериалов с сотню наберу у себя», – говорит Кучумов в «Бешеных деньгах» Островского. Много это или мало?

Оба названия применялись к пятирублевой монете, к концу XIX века золотым стали называть десятирублевую.

Вообще же монета достоинством 10 рублей имела несколько устойчивых обозначений. Золотая десятирублевая монета именовалась империалом (после 1897 г. империал стал стоить 15 рублей), арабчиком, лобанчиком. Откуда арабчик (или арапчик) – неясно, империал означает «императорский», а лобанчиком народ прозвал монету по равноценному ей французскому золотому, на котором была отчеканена голова одного из королей династии Бурбонов.

В комедии Островского «Свои люди – сочтемся!» купчиха обещает свахе за то, что та нашла жениха «благородного происхождения», «парочку арабчиков». В рассказе Лескова «Интересные мужчины» офицеры-картежники, в ожидании нового игрока, говорят: «Что же нам все свои лобанчики из кошелька в кошелек перелоба-нивать». Как видим, игра шла по крупной.

Четвертной называли 25 рублей (четверть от сотни). В чеховской «Свадьбе» за присутствие на свадьбе «настоящего генерала» была заплачена четвертная. Однако генерал оказался мнимым, а деньги присвоил посредник. В рассказе Чехова «Хороший конец» сваха жалуется: «Какие наши заработки? Ежели в скоромный месяц заработаешь две четвертных, и слава Богу». Обер-кондуктор, ищущий невесту, удивляется: «Пятьдесят рублей! Не всякий мужчина столько получит!» Дело кончается тем, что обер-кондуктор женится на самой свахе.

Реже о такой сумме говорили угол. Торгуясь с Чичиковым за мертвые души, Собакевич предлагает «угол». «То есть двадцать пять рублей? Ни, ни, ни, даже четверти угла не дам, копейки не прибавлю», – отвечает Чичиков.

Сторублевая ассигнация называлась государственной – на ней было напечатано: «Государственный казначейский билет», – или в обиходе катеринкой за то, что на ней был изображен портрет Екатерины II. Правда, «государственной» именовали и 500-рублевую ассигнацию за аналогичную надпись. Именно такую сумму денег имеет в виду Чичиков, рассуждая об умершем плотнике Степане Пробке, который «притаскивал всякий раз домой целковиков по сту, а может, и государственную зашивал в холстяные штаны или затыкал в сапог». Тут по контексту «государственная» – не те же «сто целковиков», а нечто гораздо большее.

Два курса.

При чтении русской классической литературы немалые затруднения может вызвать долгое время существовавший в стране двойной счет денег – на ассигнации и на серебро. Впервые ассигнации, то есть бумажные деньги, появились в России в 1769 году. В обращении они все более теснили серебряные и медные монеты. Ассигнации назывались также банковскими билетами – в «Пиковой даме» Пушкина игра идет именно на банковские билеты. Вскоре ассигнационный рубль стал общепринятой счетной единицей.

Первое время ассигнационный рубль был равен серебряному. Однако из-за чрезмерного выпуска ассигнаций, не обеспеченных серебром, началось падение курса: медные и бумажные деньги ходили в одной цене, а серебряные ценились выше. Соотношение постоянно колебалось: в расчетах и сделках приходилось приравнивать один серебряный рубль к четырем ассигнационным. «Тогда еще были трехрублевые, – читаем в «Что делать?» Чернышевского, – то есть, если помните, монета в 75 копеек».

Итак, одновременно существовали два исчисления: за одну и ту же вещь можно было заплатить либо рубль серебром, либо четыре бумажных (ассигнационных) рубля. Отсюда – совершенно загадочная для нас сцена в «Мертвых душах»: шинкарка требует с Ноздрева за водку двугривенник (20 копеек), а тот говорит зятю: «Дай ей полтину, предовольно с нее». «Маловато барин, – сказала старуха, однако ж взяла деньги с благодарностью и еще побежала впопыхах отворять им дверь. Она была не в убытке, потому что запросила вчетверо против того, что стоила водка».

Почему 50 копеек для старухи «маловато» в сравнении с запрошенными 20 копейками и тем не менее полученная сумма так обрадовала ее?

Все дело в том, что шинкарка запросила двугривенник в счете на серебро, то есть хотела получить 80 копеек в пересчете на ассигнации (тогда как товар стоил 20 копеек ассигнациями), а получила 50 копеек ассигнациями, то есть хоть не вчетверо, но в два с половиной раза больше цены.

Все официальные сделки велись на ассигнации. Чичиков скупает мертвые души в счете на ассигнации – только так казенная палата (финансовый орган губернии) утверждает его покупку.

Надо сказать, что курс ассигнаций постоянно менялся в зависимости не только от времени, но и от места расчета, а также от вида обмениваемой монеты (медь или серебро). Если судить по примерам из русской классической литературы, курс этот колебался от 2 р.90 к. до 4 р. 30 к. по отношению к серебряному рублю. Создавалась путаница; в убытке оставались люди несведущие и неопытные.

В комедии Островского «Горячее сердце» купец-самодур Хлынов обещает заплатить за учиненный дебош сто рублей серебром, а вносит штраф тремя сторублевыми ассигнациями, исходя из курса один к трем.

В пьесе А.В. Сухово-Кобылина «Дело» попавший в руки вымогателей-чиновников помещик Муромский приходит в ужас от суммы требуемой взятки: он привык все переводить в ассигнации и его устрашает сумма – 30 тысяч серебром. «Силы небесные – да ведь это сто тысяч!».

Только в 1839 году был установлен твердый курс серебряного рубля по отношению к бумажному: 1 к 3,5. К 1843 году вместо ассигнаций ввели государственные кредитные билеты, которые принимались в банках к обмену на звонкую монету. В быту они назывались кредитками, хотя по старой памяти многие продолжали именовать их ассигнациями, которые уже были изъяты из обращения. Персонажи Островского нередко говорят о кредитных билетах «ассигнации».

Все цвета радуги.

В обиходе бумажные деньги часто именовались по расцветке. Вот тут-то требуется «расшифровка».

Желтенькая – рубль. «Анненька вынула из портмоне три желтенькие бумажки, раздала старым слугам» («Господа Головлевы» Салтыкова-Щедрина). Иногда «желтенькая» игриво именуется «канарейкой» – по желтому цвету этой птицы.

Зелененькая – три рубля. Муров («Без вины виноватые» Островского) дал зелененькую на воспитание сына – теперь мы осознаем всю скупость этого богача. В «Преступлении и наказании» Достоевского «чиновник дал Катерине Ивановне трехрублевую зелененькую кредитку».

Синенькая – пять рублей. Чичиков сулит Коробочке 15 рублей ассигнациями – «и не серебром, а все синими ассигнациями». Герой рассказа Л. Толстого «Поликушка» рассказывает историю, «как дохтору синенькую мужик дал и тем уволился», то есть избавился от рекрутчины. Иногда синенькая в просторечии называлась синицей, а то и синюхой. «Вот тебе и синица в задаток», – говорит цыган парубку Грицько в «Сорочинской ярмарке» Гоголя.

Красненькая – десять рублей. В «Воскресении» Л. Толстого Катюша Маслова показывает суду: «При них взяла четыре красненьких». Прокурор переводит выражение на официальный язык – «40 рублей». Иногда говорили «краснуха» и даже «рак», по цвету вареного рака. «За сто раков не соглашусь», – заявляет один из персонажей «Записок из мертвого дома» Достоевского.

Беленькая – 25 рублей, «…за ландшафтик возьму беленькую», – говорит торговец картинами в повести «Портрет» Гоголя.

Радужная – 100 рублей. Федор Павлович Карамазов обронил «на собственном дворе, в грязи, три радужных бумажки». Смердяков поднял, принес, за что получил в награду десять рублей.

Серенькая – 200 рублей. У Герцена в «Былом и думах» секретарь, получивший взятку 200 рублей ассигнациями, нагло заявляет: «Ну, серенькая, тем лучше, пусть другие просители видят, это их поощрит, когда они узнают, что двести рублей я взял, да зато дело обделал».

Теперь нам ясно, что имеет в виду, разбирая деньги, герой рассказа Лескова «Очарованный странник», образно говоря: «Синие синицы и серые утицы и красные косачи – только одних белых лебедей нет». Поясним только, что косачом назывался полевой тетерев-самец. Ничего не скажешь, уподобление бумажных денег птицам звучит почти поэтически!

Для удобства пользования приведем таблицу:

Желтенькая – 1 рубль.

Зелененькая – 3 рубля.

Синенькая – 5 рублей.

Красненькая – 10 рублей.

Беленькая – 25 рублей.

Радужная – 100 рублей.

Серенькая – 200 рублей.

Ценные бумаги.

С развитием капиталистических отношений в XIX веке, наряду с металлическими и бумажными деньгами, в обращение все чаще стали входить ценные бумаги: депозитки, серии, билеты (то есть облигации частных банков), ломбардные билеты, акции, векселя. Пересчет их на «чистые деньги» составлял немалые трудности для людей малограмотных. В комедии Островского «Без вины виноватые» необразованная Шелавина говорит: «Достались мне акции да билеты; вот я поверчу, поверчу их перед глазами, да опять положу; а сколько тут денег, ни в жизнь мне не счесть».

Для пополнения казны металлическим запасом государство ввело депозитные билеты: за сданные в банк золото и серебро вкладчикам выдавались депозиты, то есть сохранные расписки, ходившие наравне с деньгами. Так же ходили и беспрепятственно обменивались на серебро и серии с отрезными купонами, приносившие к тому же владельцу небольшой процент.

После того как Стива Облонский («Анна Каренина» Л.Толстого) продал лес, мы видим его с «оттопыренным карманом серий». В рассказе Чехова «Без места» кандидат прав Перепелкин, чтобы устроиться на должность, сует чиновнику депозитку, что оказало свое действие.

С оскудением дворянства все шире стали развиваться ссудно-залоговые операции. В ссудных кассах (они назывались ломбардами) можно было получить под залог крепостных крестьян, земли или другой недвижимости сумму денег с обязательной ежегодной уплатой процентов за нее. В случае неуплаты заложенные ценности отходили в погашение ссуды выдавшему ее учреждению. Помните, у Пушкина: отец Онегина «понять его не мог / И земли отдавал в залог»? Документ о сдаче ценностей в залог назывался закладной. «Скоро проценты по закладной платить», – такую тревожную фразу нередко произносят дворяне – персонажи русской литературы. И так уже вся ссуда истрачена, а тут еще ищи деньги, чтобы ее не потребовали назад!

С залогом крепостных душ связана афера Чичикова в «Мертвых душах», о которой будет подробно рассказано в другой главе.

Ломбарды не только принимали в залог имущество, но брали на хранение и деньги, которые пускались ими в оборот. Часть дохода с оборота (обычно 5 % в год) выплачивалась вкладчику. Были и беспроцентные, но зато выигрышные билеты. Ломбардные билеты обращались наряду с обычными деньгами. Арина Петровна в романе Салтыкова-Щедрина «Господа Головлевы» подсчитывает пятипроцентные билеты, а сын ее, Иудушка, мечтает: «Накуплю я себе билетов, положу в верное место и стану пользоваться процентами: ни заботушки мне, ни горюшка, отрезал купончик – пожалуйста, денежки!».

Тут надо пояснить, что на процентных ломбардных билетах печатались бланки купонов (отрезных талонов), по предъявлении которых держатель получал деньги по проценту. Эти купоны, хотя и неохотно, но принимались наряду с деньгами как средство оплаты. В рассказе Л. Толстого «Фальшивый купон» описывается, как гимназист Митя приписывает к обозначенной на купоне цифре 2 р. 50 коп. спереди единицу и сбывает этот купон как 12,5 рубля. Купон пошел по рукам, но вскоре опознается как поддельный и становится первопричиной многих несчастий и преступлений.

Чаще, чем купон или билет, в литературе встречается слово вексель. Что это такое? Вексель – официально заверенное, оформленное на специальной гербовой бумаге долговое обязательство, гарантирующее уплату долга, как правило, с процентами, в установленный срок, под залог имущества. Если должник оказывался неплатежеспособным, то с согласия заимодавца (или нескольких заимодавцев) выплата долга могла быть отсрочена, либо заимодавцы довольствовались уплатой не всей одолженной суммы, а части ее, определенного процента. Если ни на то, ни на другое кредиторы не соглашались, дело передавалось в суд, который описывал и продавал имущество несостоятельного должника, чем и компенсировал недоплаченные векселя.

Векселя принимались к оплате, как и обычные деньги. В повести Пушкина «Пиковая дама» говорится о Чекалинском, который нажил миллионы, «выигрывая векселя и проигрывая чистые деньги». Речь идет о карточной игре. Векселя, разумеется, ценились ниже чистых денег, так как не было гарантий, что они будут оплачены полной суммой. Этим и пользовались люди ловкие и хитрые, вроде Чекалинского: вексель, допустим, в сто рублей он принимал как десятирублевый, а получал по нему если не сто, то хотя бы 50 рублей. Тем же занималась в компании с Федором Павловичем Карамазовым Грушенька у Достоевского: «скупкою векселей за бесценок, по гривеннику за рубль, а потом приобрела на иных из этих векселей по рублю на гривенник».

Юный Саша в рассказе Чехова «Задача» получил в банке бланк векселя, на котором подделал подпись богатого дяди-полковника, и получил сумму в 1500 рублей. Вскоре подлог обнаружили в банке (наставал срок платежа), юнцу грозил суд, спасти от которого может только срочное внесение в банк взятой суммы. Чтобы избавиться от позора, семья идет на это, после чего наглец выпрашивает у дяди сто рублей, угрожая в случае отказа пойти в суд и опозорить семейство.

Иногда люди бесчестные, пользуясь наивностью или невежеством нуждающихся, заставляли их ставить свою подпись под вексельным бланком, в котором сумма ссуды не была указана. Тем самым в подписанный вексель можно было вписать любую сумму, превышающую размер одолженной. С такими ситуациями мы встречаемся в пьесах Островского «Тяжелые дни» и «Волки и овцы».

Требуют пояснения некоторые выражения, связанные со словом «вексель», так как они часто встречаются в русской художественной литературе. Учесть вексель – сдать его в банк и получить за него деньги до наступления срока платежа, с вычетом в пользу банка учетного процента. Просрочить вексель – не уплатить по нему в срок. Опротестовать вексель – официально установить неуплату в срок по векселю, что давало некоторые льготы держателю при взыскании долга. Предъявить вексель ко взысканию – потребовать по нему деньги. Дисконтировать – то же, что учесть вексель.

Смысл интриги комедии Островского «Свои люди – сочтемся!» (первоначальное название «Банкрот») сводится к следующему: желая нажиться на заниженной выплате денег по имеющимся векселям, купец Большов ложно объявляет себя банкротом. Дабы суд не мог взыскать с него в счет неоплаченных векселей имущество, Большов заранее переписывает его на имя приказчика – зятя Подхалюзина. На время разбирательства дела купца сажают в долговую тюрьму – «яму». Однако заимодавцы не согласны брать десять копеек за одолженный Большову рубль, а зять, «по-родственному», якобы фиктивно завладевший его капиталами, домами и лавками, отказывается заплатить заимодавцам по 25 копеек за рубль, как они требуют, что сразу же освободило бы купца из «ямы». Обманутому и разоренному Большову грозит ссылка в Сибирь. Так сочлись «свои люди» – молодой хищник провел старого.

Афера с подделкой на векселе чужой подписи во многом определяет интригу другой комедии Островского – «Волки и овцы».

С развитием в России капитализма все большее значение приобретали деньги и заменяющие их документы. Стремление во что бы то ни стало разбогатеть любой ценой, идя, если нужно, на риск, отражено во многих произведениях русской литературы. В «Маскараде» Лермонтова Неизвестный очень четко формулирует эту страсть:

Я увидал, что деньги – царь земли, И поклонился им.

Денежные отношения персонажей занимают немалое место в произведениях русских классиков. Смысл их, однако, часто скрыт от нас плотной завесой времени, коренным образом изменившего законы и условия жизни. Весьма важно раскрыть эту завесу, чтобы полнее уяснить психологию героев, причины их поступков и суть отображенных конфликтов.

Глава пятая Земли и власти.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века

Столицы, губернии, области.

В комедии «Горе от ума» рассерженный Фамусов заявляет:

Строжайше б запретил я этим господам На выстрел подъезжать к столицам.

Каким господам – ясно: таким, как Чацкий. А к каким столицам? Подразумеваются Петербург и Москва – оба этих города считались российскими столицами. Если Петербург был главной столицей империи, то Москва именовалась столицей «первопрестольной», так как в ней изначально находился «престол», то есть царский трон, происходили венчания на царство и другие официальные церемонии, размещались некоторые правительственные учреждения. Поэтому встречаемые в русской литературе выражения «столичный франт», «столичные газеты» и т. п. относятся не только к Петербургу, но в равной степени и к Москве.

В комедии Сухово-Кобылина «Дело» Тарелкин возглашает: «В отечестве нашем считается, милостивая государыня, две столицы и 49 губерний». Это – в середине XIX века. Губернии стали главной административно-территориальной единицей России еще при Петре Первом. К 1917 году Российская империя насчитывала уже 78 губерний. Кроме них имелась 21 область – так назывались территории, которые располагались на окраинах страны (например, Закавказская, Забайкальская) или на землях казачьих войск (например, область Войска Донского).

Почти полновластным начальником губернии был губернатор. Главой некоторых особо важных губерний назначался генерал-губернатор – уполномоченный самого императора, стоявший и над губернатором. Во 2-м, незаконченном томе «Мертвых душ» в губернский город, где пребывал Чичиков, приезжает вновь назначенный генерал-губернатор, намеревающийся навести порядок в губернии. Гоголь описывает смятение, охватившее всех чиновников во главе с губернатором, их страх перед заслуженным наказанием. В этой сцене отражены иллюзии Гоголя о том, что беззаконие, царившее в империи, способны побороть честные и благонамеренные сановники, назначенные царем.

В конце XVIII – начале XIX века генерал-губернаторы Петербурга и Москвы именовались главнокомандующими. В таком звании Л. Толстой вывел в романе «Война и мир» реальное историческое лицо – Федора Ростопчина, который в 1812–1814 годах был главнокомандующим Москвы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Оглавление.

Что непонятно у классиков, или Энциклопедия русского быта XIX века. Несколько слов об этой книге. Глава первая Народный календарь. Церковный календарь. Старый и новый стиль. Праздники и посты. Глава вторая Родство, свойство, обращение. Термины родства и свойства. Смешение терминов. «Духовное родство». Условные обращения. Отмирающие слова. Обращение между близкими и друзьями. Официальные и полуофициальные обращения. «Слово-ер-с». Иные формы обращения. Глава третья Меры и веса. Меры длины. Меры площади. Меры веса. Меры емкости для сыпучих товаров. Меры объема жидкости. Температурная шкала. Глава четвертая Деньги и ценные бумаги. От полушки до катеринки. Два курса. Все цвета радуги. Ценные бумаги. Глава пятая Земли и власти. Столицы, губернии, области. Конец ознакомительного фрагмента.