Человек, который видел будущее.

Сборник американской фантастики.

Выпуск 2.

Гарри Гаррисон. Соседи.

Томас Диш составлял антологию мрачных рассказов на тему экологических и социальных катастроф, грозящих миру в будущем. В то время произведения, повествующие о перенаселенности, были довольно малочисленны — по крайней мере произведения, которые пришлись бы ему по вкусу и затрагивали самые острые проблемы. Прочитав мой роман «Подвиньтесь! Подвиньтесь!», он понял, что это как раз то, что ему нужно — жесткий реалистический взгляд на недалекое будущее, тот самый предостерегающий палец, которым помахивают перед читателем. Пусть увидит, что его ждет, если эту неотложную проблему пустить на самотек.

Но у меня имелся роман, а Тому для антологии требовался рассказ. Он выделил в романе некоторые главы и страницы, способные, по его мнению, составить рассказ, и написал мне о своей идее. Я согласился с тем, что в этом есть смысл, но, сложив воедино отмеченные им куски, обнаружил, что им недостает нужной для рассказа непрерывности повествования.

Тогда я их почти полностью переписал. Одним из интересных результатов переделки — чего я до того момента не понимал — оказалась плотность фона повествования, весьма высокая для рассказа. Судите сами — перед вами образы, фон и замысел целого романа, сжатые в рассказ.

ЛЕТО.

Августовское солнце било в открытое окно и жгло голые ноги Эндрю Раша до тех пор, пока это неприятное ощущение не вытащило его из глубин тяжелого сна. Очень медленно он начал осознавать, что в комнате жарко и что под ним влажная, усыпанная песчинками простыня. Он потер слипшиеся веки и полежал еще немного, уставясь в потрескавшийся грязный потолок. В первые мгновения после сна он не мог сообразить, где находится, хотя прожил в этой комнате более семи лет. Потом он зевнул, и, пока шарил рукой в поисках часов, которые всегда клал перед сном на стул рядом с кроватью, странное ощущение растерянности прошло. Энди снова зевнул и, моргая, взглянул на стрелки часов с поцарапанным стеклом. Семь… Семь утра, и маленькая цифра «девять» в середине квадратного окошка понедельник, девятое августа 1999 года. Семь утра, а уже жарко, как в печи: город словно замер в душных объятиях жары, которая одолевала Нью — Йорк вот уже десять дней. Энди почесался и подмял подушку под голову. Из — за тонкой перегородки, делившей комнату надвое, послышалось жужжание, быстро перешедшее в пронзительный визг.

— Доброе утро, — произнес он громко, пытаясь перекричать этот звук, и закашлялся.

Кашляя, Энди нехотя встал и побрел в другой конец комнаты, чтобы налить стакан воды из настенного бачка. Вода потекла тонкой коричневой струйкой. Энди сделал несколько глотков, потом постучал костяшками пальцев по окошку счетчика на бачке, стрелка которого дрожала почти у самой отметки «Пусто». Не забыть бы наполнить бачок до того, как он уйдет к четырем на дежурство в полицейский участок. День начался.

На дверце покосившегося шкафа висело зеркало во весь рост, треснувшее снизу доверху. Энди почти уткнулся в него лицом, потирая заросшую щетиной щеку. Перед уходом надо будет побриться. «Не стоит смотреть на себя, голого и неопрятного, в зеркало спозаранку», — подумал он неприязненно, хмуро разглядывая свои кривоватые ноги, обычно скрытые брюками, и мертвенно бледную кожу. Ребра торчат, как у голодной клячи… И как он только умудрился при этом отрастить живот? Он потрогал дряблые мышцы и решил, что все дело в крахмалосодержащей диете и сидячем образе жизни. Хорошо хоть не полнеет лицо. Лоб с каждым годом становится все выше и выше, но это как — то не очень заметно, если стричь волосы коротко. «Тебе всего тридцать, — подумал он, — а вокруг глаз уже столько морщин. И нос у тебя слишком большой. Кажется, дядя Брайен говорил, что это из — за примеси уэльской крови. И передние зубы у тебя выступают больше чем положено, отчего, улыбаясь, ты немного похож на гиену. Короче, Энди Раш, ты настоящий красавчик, и странно, что такая девушка, как Шерл, не только обратила на тебя внимание, но даже поцеловала». Он скорчил своему отражению рожу и пошел искать платок, чтобы высморкать свой выдающийся уэльский нос.

Чистые трусы в ящике оказались только одни; он натянул их и напомнил себе еще об одном деле на сегодня — обязательно постирать. Из — за перегородки все еще доносился пронзительный визг. Энди толкнул дверь и вошел.

— Ты так заработаешь себе сердечный приступ, Сол, — обратился он к мужчине с седой бородой, сидящему на велосипеде без колес.

Мужчина с ожесточением крутил педали; по его груди градом катился пот и впитывался в повязанное вокруг пояса полотенце.

— Никогда, — выдохнул Соломон Кан, не прекращая работать ногами. — Я делал это каждый день так долго, что моему моторчику скорее всего не поздоровится, если я вдруг перестану. Опять же в моих сосудах нет холестерина, потому что регулярные алкогольные промывания этому способствуют. И я не заболею раком легких, поскольку не могу позволить себе курить, даже если бы хотел, но я еще и не хочу. В семьдесят пять лет у меня нет простатита, потому что…

— Пожалуйста, Сол, избавь меня от таких подробностей на голодный желудок. Ты не одолжишь мне кубик льда?

— Возьми два — сегодня жарко. Но не держи дверцу открытой слишком долго.

Энди открыл маленький низенький холодильник у стены, быстро достал пластиковую коробочку с маргарином, затем вынул из формочки два кубика льда, бросил в стакан и захлопнул дверцу. Наполнил стакан водой из бачка и поставил на стол рядом с маргарином.

— Ты уже ел? — спросил он.

— Сейчас я к тебе присоединюсь. Эти штуки, должно быть, уже зарядились.

Сол перестал крутить педали, визг перешел в стон и затих. Он отсоединил провода генератора от задней оси велосипеда и аккуратно сложил их рядом с четырьмя черными автомобильными аккумуляторами, стоявшими на холодильнике. Затем вытер руки о грязное полотенце, придвинул к столу сиденье от допотопного «Форда» модели 75–го года и сел напротив Энди.

— Я слушал шестичасовые новости, — сказал он. — Старики проводят сегодня еще один марш протеста. Вот где будет много сердечных приступов!

«Слава Богу, я на дежурстве с четырех, и Юнион — сквер не в нашем районе». Энди открыл маленькую хлебницу, достал красный крекер размером не более шести квадратных дюймов и пододвинул хлебницу Солу. Потом намазал на крекер тонкий слой маргарина, откусил кусочек и, сморщившись, принялся жевать.

— Я думаю, что маргарин уже испортился.

— Как это ты определяешь, интересно? — хмыкнул Сол, кусая сухой крекер. По — моему, все, что делается из машинного масла и китового жира, испорчено с самого начала.

— Ты говоришь, как натурист, — заметил Энди и запил крекер холодной водой. — У жиров, получаемых из нефтепродуктов, почти нет запаха, и ты сам прекрасно знаешь, что китов совсем не осталось и китовый жир взять неоткуда. Это обычное хлорелловое масло.

— Киты, планктон, селедочное масло — это все одно и то же. Все отдает рыбой. Я лучше буду есть крекеры всухомятку, зато у меня никогда не отрастут плавники… — Неожиданно в дверь быстро постучали. — Еще восьми нет, а они уже посылают за тобой, — простонал Сол.

— Это может быть кто угодно, — сказал Энди, направляясь к дверям.

— Это стучит курьер, и ты знаешь об этом не хуже меня. Я готов спорить на что угодно. Ну вот видишь? — Сол с мрачным удовлетворением кивнул, когда за дверью в полутьме коридора обнаружился тощий босоногий курьер.

— Что тебе надо, Вуди? — спросил Энди.

— Мне ницего не нузно, — прошепелявил Вуди, разевая беззубый рот. Ему было всего двадцать с лишним, а во рту уже не осталось ни одного зуба. — Лейтенант сказал:

«Неси» — я и принес.

Он вручил Энди складную дощечку с сообщением, на обороте которой значилось его имя.

Энди повернулся к свету и стал разбирать каракули лейтенанта, после чего взял кусок мела, нацарапал под сообщением свою фамилию и отдал дощечку курьеру. Закрыв за ним дверь, он вернулся к столу и, задумчиво нахмурившись, принялся доедать завтрак.

— Не надо на меня так смотреть, — сказал Сол. — Не я же тебя вызвал… Я буду прав, если предположу, что это не самое приятное задание?

— Это старики. Они уже запрудили всю площадь, и соседний участок требует подкреплений.

— Но почему ты? Похоже, это занятие для рабочей скотины.

— Рабочая скотина! Откуда у тебя этот средневековый жаргон? Конечно, там нужны патрули — усмирять толпу, но нужны и детективы, чтобы выявить агитаторов, карманников, грабителей и прочих. Там сегодня будет черт знает что!

— Мне приказано явиться к десяти, так что я еще успею сходить за водой.

Энди неторопливо надел брюки и широкую спортивную рубашку, потом поставил на подоконник банку с водой, чтобы погрелась на солнце. Взял две пятигаллоновые пластиковые канистры. Сол оторвался от телевизора и взглянул ему вслед поверх старомодных очков.

— Когда вернешься с водой, я приготовлю тебе выпить. Или, может, еще слишком рано?

— Сегодня у меня такое настроение, что в самый раз.

Когда дверь квартиры была закрыта, в коридоре царила кромешная темнота. Ругаясь, Энди стал ощупью пробираться вдоль стены к лестнице. По дороге он едва не упал, споткнувшись о кучу мусора, выброшенного кем — то на пол. Этажом ниже в стене была пробита дыра, в которую пробивался свет, и Энди без проблем преодолел оставшиеся два пролета. После сырого подъезда жара на Двадцать пятой улице нахлынула на него волной удушающей вони: пахло гнилью, грязью и немытыми человеческими телами. На крыльце сидели женщины. Пришлось пробираться между ними, стараясь в то же время не наступить на играющих ребятишек. На тротуаре, куда еще падала тень, толпилось столько людей, что Энди был вынужден пойти по мостовой, подальше обходя высокие кучи мусора, наваленные вдоль дороги. От жары, стоявшей несколько дней, асфальт плавился и прилипал к подошвам ботинок. К красной колонке гидранта на углу Седьмой авеню, как обычно, тянулась очередь. Когда Энди подошел поближе, очередь вдруг распалась. Послышались сердитые выкрики. Кое — кто стал размахивать кулаками. Вскоре люди разошлись, все еще бормоча, и Энди увидел, как дежурный полисмен запирает стальную дверь.

— Что происходит? — спросил он. — Я думал, что гидрант работает до полудня.

Полицейский обернулся, привычно схватившись за пистолет, но, узнав детектива со своего участка, сдвинул форменную фуражку на затылок и стер пот со лба тыльной стороной ладони.

— Только что получил приказ от сержанта. Все гидранты закрываются на двадцать четыре часа. Засуха. В резервуарах низкий уровень воды, так что приходится экономить.

— Ничего себе приказ, — сказал Энди, глядя на торчавший в замке ключ. Мне сегодня идти на дежурство, значит, я останусь без воды на целых два Дня…

Осторожно оглядевшись, полицейский отпер дверь и взял у Энди одну канистру.

— Одной тебе пока хватит. — Он сунул ее под кран и, пока канистра наполнялась, добавил, понизив голос:

— Ты никому не рассказывай, но прошел слух, что на северной окраине города снова взорван акведук.

— Опять фермеры?

— Должно быть. До перехода в этот округ я патрулировал акведуки работенка не сахар, должен тебе сказать. Они запросто могут взорвать тебя вместе с акведуком. Говорят, город, мол, крадет у них воду.

— У них ее и так достаточно, — сказал Энди, забирая полную канистру. Больше, чем нужно. А здесь, в городе, тридцать пять миллионов человек, и все хотят пить.

— Кто спорит? — вздохнул полицейский, захлопнул дверь и запер се на замок.

Снова пробравшись сквозь толпу на ступеньках, Энди пошел на задний двор. Все туалеты оказались заняты — пришлось ждать. Когда наконец один освободился, Энди потащил канистры с собой в кабинку, иначе кто — нибудь из детей, игравших среди куч мусора, наверняка украл бы их.

Одолев темные лестничные пролеты еще раз, Энди открыл дверь и услышал чистый звук ледяных кубиков в стакане.

— У тебя тут прямо Пятая симфония Бетховен, — сказал он и, поставив канистры, упал в кресло.

— Это моя любимая мелодия, — отозвался Сол, доставая из холодильника два охлажденных стакана.

Торжественно, словно исполняя религиозный ритуал, он бросил в каждый из них по крошечной, похожей на жемчужину, луковичке. Один стакан он вручил Энди, и тот осторожно глотнул холодную жидкость.

— Когда я пробую что — нибудь вроде этого, Сол, то в такие минуты почти верю, что ты все — таки не сумасшедший. Почему эта штука называется «Гибсон»?

— Тайна, покрытая мраком. Почему «Стингер» — это «Стингер», а «Розовая леди» — это «Розовая леди»?

— Не знаю. Никогда не пробовал.

— Я тоже не знаю, но так уж они называются. Как та зеленая мешанина, что продают в «обалделовках», — «Панама». Просто название, которое ничего не значит.

— Спасибо, — сказал Энди, осушив стакан. — День кажется мне уже не таким плохим.

Он прошел на свою половину комнаты, достал из ящика пистолет в кобуре и прицепил к поясу с внутренней стороны брюк. Значок полицейского болтался на кольце вместе с ключами — там Энди всегда его и держал. Сунул в карман записную книжку, он на, мгновение задумался. День предстоял долгий и трудный, и все могло случиться. Он достал из — под стопки рубашек наручники и мягкую пластиковую трубку, наполненную дробью. Может пригодиться в толпе; к тому же, когда вокруг много людей, это даже надежнее. Опять же новое предписание экономить боеприпасы. Чтобы тратить патроны, нужно иметь на это весьма вескую причину Энди вымылся, как мог, пинтой воды, нагревшейся на подоконнике от солнца, и принялся тереть лицо кусочком шершавого, словно с песком, мыла. На бритве с обеих сторон уже появились зазубрины, и, подтачивая ее о край столика, Энди подумал, что нора доставать где — то новую. Может быть, осенью.

Когда он вышел из своей комнаты, Сол старательно поливал ряды каких — то трав и крохотных луковиц, растущих в ящике на окне.

— Смотри, чтобы тебе не подсунули деревянный пятак, — произнес он, не отрываюсь от своего занятия.

Пословиц Сол знал миллион. И все старые. Но что такое «деревянный пятака?

Солнце поднималось все выше и выше, и в асфальтово — бетонном ущелье улицы становилось все жарче. Полоска тени от здания угла стала уже, и в подъезд набилось столько людей, что Энди едва протиснулся к дверям. Он осторожно пробрался мимо маленькой сопливой девчонки в грязном нижнем белье и спустился еще на одну ступеньку. Тощие женщины неохотно отодвигались, даже не глядя на него, зато мужчины смотрели с холодной ненавистью, словно отпечатавшейся на их лицах, отчего все они казались ему похожими — будто из одной злобной семьи. Наконец Энди выбрался на тротуар, где ему пришлось переступить через вытянутые ноги лежавшего старика. Старик выглядел не спящим, а скорее мертвым, что, впрочем, было вполне вероятно. От его грязной ноги тянулась веревка, к которой привязали голого ребенка. Такой же грязный, как и старик, ребенок сидел на асфальте и бездумно грыз край гнутой пластиковой тарелки. Веревка, пропущенная под руками — тростинками, была завязана у него на груди, над вздувшимся от голода животом.

Даже если старик умер, это не имело никакого значения: единственное, что от него требовалось, это служить своеобразным якорем для ребенка, а такую работу он мог с одинаковым успехом выполнять как живой, так и мертвый.

На улице Энди вспомнил, что снова не сказал Солу о Шерл. Это было бы не сложно, но он, словно избегая разговора, продолжал забывать. Сол часто рассказывал, каким жеребцом он был и как развлекался с девчонками, когда служил в армии. Он поймет.

Они ведь всего лишь соседи. Не больше. Друзья, конечно. И если он приведет девушку, которая будет с ним жить, это ничего не изменит.

Почему же он опять ничего не сказал?

ОСЕНЬ.

Говорят, что такого холодного октября никогда не было. Я тоже не припомню. И дождь… Не настолько сильный, чтобы наполнить бак или еще что — нибудь, зато ходишь все время мокрая и от этого еще больше зябнешь. Разве не так?

Шерл кивала, почти не прислушиваясь к словам, но по интонации поняла, что ее о чем — то спросили. Очередь двинулась вперед, и она сделала несколько шагов за говорившей. Женщина, этакий бесформенный ком тяжелой одежды, прикрытый рваным пластиковым плащом, была подпоясана веревкой и от этого походила на туго набитый мешок. «Пожалуй, я выгляжу не лучше», — подумала Шерл и натянула на голову одеяло, пытаясь укрыться от непрестанной мороси. Совсем немного осталось, впереди всего несколько десятков человек. Стояние в очереди заняло гораздо больше времени, чем она думала: уже почти стемнело. Над автоцистерной загорелся свет и отразился в ее черных боках. Стало видно, как медленно сеется дождь. Очередь снова продвинулась. Женщина, стоявшая впереди Шерл, переваливаясь, потащила за собой ребенка — такой же, как и она сама, бесформенный ком; лицо укутано шарфом. Ребенок то и дело хныкал.

— Прекрати, — сказала женщина и повернулась к Шерл: красное, одутловатое лицо, почти беззубый рот. — Он плачет, потому что мы были у врача. Доктор думал, что у него что — то серьезное, а всего — навсего квош. — Она показала Шерл распухшую, словно надутую руку ребенка. — Это легко определить, когда они так распухают и на коленках появляются черные пятна. Чтобы попасть к врачу, пришлось просидеть две недели в клинике Бельвью, хотя он мне сказал то, что я и так уже знала. Но это единственный способ добыть рецепт. Получила талоны на ореховое масло. Мой старик его очень любит. А ты живешь в нашем квартале, да? Кажется, я тебя там уже видела.

— На Двадцать шестой улице, — ответила Шерл, снимая с канистры крышку и пряча ее в карман пальто. Ее знобило — похоже, она заболела.

— Точно. Я так и думала, что это ты. Без меня не уходи, пойдем домой вместе. Уже поздно, а тут полно шпаны — воду отбирают. Они всегда ее могут потом продать. Вот миссис Рамирес в моем доме… Она пуэрториканка, но вообще — то своя, их семья жила в этом доме со второй мировой войны. Ей так подбили глаз, что она теперь ничего не видит, и вышибли два зуба. Какой — то бандит треснул ее дубинкой и забрал воду.

— Да, я подожду. Это неплохая идея, — сказала Шерл, внезапно почувствовав себя очень одинокой.

— Карточки! — потребовал полицейский, и она протянула ему три: свою, Энди и Сола.

Он поднес их к свету, затем вернул и крикнул человеку у крана:

— Шесть кварт!

— Как шесть? — возмутилась Шерл.

— Сегодня норма уменьшена, леди. Шевелитесь, шевелитесь! Вон сколько людей еще ждут!

Шерл подхватила канистру, человек сунул в нее шланг и включил воду, потом крикнул:

— Следующий!

Булькающая канистра казалась трагически легкой. Шерл отошла в сторонку и встала рядом с полицейским, поджидая женщину. Одной рукой та тянула за собой ребенка, в другой тащила пятигаллоновую и, похоже, почти полную канистру из — под керосина. Должно быть, у нее большая семья.

— Пошли, — сказала женщина. Ребенок, тихо попискивая, тащился позади, вцепившись в руку матери.

Когда они свернули с Двенадцатой авеню в переулок, стало еще темнее, словно дождь впитывал весь свет. Здания вокруг — в основном бывшие склады и фабрики — надежно укрывали своих обитателей за толстыми стенами без окон. Тротуары были мокрыми и пустынными. Ближайший уличный фонарь горел в следующем квартале.

— Вот задаст мне муж за то, что я пришла так поздно, — сказала женщина, когда они свернули за угол.

И тут дорогу им преградили два темных силуэта.

— Воду! Быстро! — приказал тот, что стоял ближе, и в свете далекого фонаря блеснуло лезвие ножа.

— Нет, не надо! Пожалуйста! — взмолилась женщина и спрятала канистру за спину.

Шерл прижалась к стене. Когда грабители подошли поближе, она увидела, что это мальчишки. Подростки. Но у них был нож.

— Воду! — велел первый, размахивая ножом.

— Получай! — взвизгнула женщина и взмахнула канистрой.

Грабитель не успел увернуться, и удар пришелся прямо ему по голове. Парень взвыл и рухнул на землю, выронив нож.

— И ты хочешь? — закричала женщина, надвигаясь на второго подростка. Тот был безоружен.

— Нет — нет, не хочу, — запричитал он, пытаясь оттащить приятеля за руку. Но когда женщина приблизилась, он бросил его и отскочил в сторону.

Она наклонилась, чтобы подобрать нож; в этот момент парень сумел поставить своего товарища на ноги и поволок его за угол. Все произошло за считанные секунды, и все это время Шерл стояла, прижавшись спиной к стене и дрожа от страха.

— Такого они не ожидали! — воскликнула женщина, восхищенно разглядывая старый нож для разделки мяса. — Мне он больше пригодится. Сопляки!

Она была возбуждена и явно довольна собой. За время стычки она ни разу не выпустила руку ребенка, и теперь тот расхныкался еще больше.

Оставшуюся часть пути преодолели без приключений, и женщина проводила Шерл до самой двери.

— Спасибо вам большое, — сказала Шерл. — Я не знаю, что бы я делала…

— Пустяки, — улыбнулась женщина. — Ты видела, как я его? И у кого теперь нож? Она двинулась прочь, таща одной рукой канистру, а другой — ребенка.

— Где ты была? — спросил Энди, когда Шерл распахнула дверь. — Я уж думал, что с тобой что — нибудь случилось.

В комнате было тепло и пахло рыбой. Энди и Сол сидели за столом со стаканами в руках.

— Это из — за воды. Очередь растянулась на целый квартал. И мне дали только шесть кварт: норму опять урезали.

Она заметила, что Энди мрачен, и решила не рассказывать, что по дороге домой на них напали: Энди расстроится еще больше, а ей очень не хотелось портить ужин.

— Замечательно, — ехидно произнес Энди. — Норма и без того слишком мала, а они решили ее еще урезать… Снимай мокрую одежду, Шерл, Сол нальет тебе «Гибсона». Его самодельный вермут уже созрел, а я сегодня купил немного водки.

— Выпей, — сказал Сол, вручая Шерл холодный стакан. — Я приготовил суп из дрянного концентрата «Энергия». В любом другом виде он просто несъедобен. Суп у нас будет на первое, а потом… — Он многозначительно кивнул в сторону холодильника.

— Что такое? — спросил Энди. — Секрет?

— Не секрет, — ответила Шерл, открывая холодильник, — а сюрприз. Я купила их сегодня, каждому по одному. — Она вынула тарелку с тремя маленькими пирожками с начинкой «сойлент». — Это та самая новинка, которую сейчас рекламируют по телевизору, со вкусом копченого мяса.

— Они, должно быть, обошлись в целое состояние, — проворчал Энди. — Теперь нам придется голодать весь месяц.

— Не такие уж они и дорогие. Кроме того, я потратила свои деньги, а не те, что мы отложили на еду.

— Какая разница? Деньги есть деньги. На эту сумму мы могли бы жить, наверно, целую неделю.

— Суп готов, — объявил Сол, расставляя на столе тарелки.

Шерл молчала, чувствуя, что в горле у нее застрял комок. Она сидела, смотрела в тарелку и изо всех сил старалась не расплакаться.

— Извини, — сказал Энди. — Но ты же знаешь, как растут цены. Нужно думать о будущем. Городской подоходный налог стал еще выше — восемьдесят процентов, пособий приходится платить все больше, так что этой зимой нам придется туго. Ты не думай, я тронут…

— Если это действительно так, то почему бы тебе не заткнуться и не заняться супом, — перебил его Сол.

— Не вмешивайся, Сол, — сказал Энди.

— Я не стану вмешиваться, если вы прекратите ссориться в моей комнате. Нечего портить такой замечательный ужин.

Энди хотел что — то сказать, но передумал и взял Шерл за руку.

— Сегодня у нас действительно хороший ужин, — пробормотал он. — Давай не будем…

— Не такой уж он хороший, — заметил Сол, проглотив ложку супа, и поморщился. — Сам сначала попробуй. Но зато пирожки отобьют этот мерзкий вкус.

Некоторое время они молча ели суп, потом Сол принялся рассказывать одну из своих армейских историй о Нью — Орлеане, такую смешную, что удержаться от смеха было просто невозможно, и вскоре настроение у всех заметно улучшилось. Сол разлил оставшийся «Гибсон», а Шерл принесла пирожки.

— Если бы я был совсем пьян, то решил бы, что это мясо, — заявил Сол, энергично пережевывая свою порцию.

— Нет, они действительно хороши, — сказала Шерл.

Энди кивнул. Шерл быстро доела пирожок и подобрала с тарелки подливку кусочком растительного крекера, затем отпила из стакана. Неприятное происшествие по дороге домой казалось совсем давним. Что эта женщина говорила про своего ребенка?..

— Ты знаешь, что такое «квош»? — спросила она.

— Какая — то болезнь. — Энди пожал плечами. — А почему ты спрашиваешь?

— Вместе со мной в очереди за водой стояла женщина, и мы с ней разговорились. Ее ребенок заболел этим самым «квошем». Я еще подумала, что ей не следовало бы тащить с собой больного ребенка в такой дождь. И потом, вдруг это заразно?

— Не волнуйся. — сказал Сол. — «Квош» — это сокращенно от «квошиоркора». Если бы ты интересовалась своим здоровьем и смотрела медицинские программы, как я, или читала книги, то знала бы про эту болезнь все. Она не заразна, потому что возникает от плохого питания, как бери — бери.

— Про такую болезнь я тоже никогда не слышала.

— Она нечасто встречается, зато квош — на каждом шагу. Им болеют при недостатке белков. Раньше он встречался только в Африке, но теперь распространился по всей территории Соединенных Штатов. А как же иначе? Мяса нет, чечевица и соевые бобы стоят слишком дорого, и потому мамаши пичкают детей растительными крекерами, леденцами и всякой дешевой дрянью…

Лампа мигнула и погасла. Сол на ощупь добрался до холодильника и отыскал среди вороха проводов на нем выключатель. Вскоре загорелась тусклая лампочка, подключенная к аккумуляторам.

— Надо бы подзарядить, — сказал Сол, — да ладно, завтра. После еды вредно работать, это сказывается на пищеварении и циркуляции крови.

— Как хорошо, доктор, что вы здесь, — произнес Энди. — Мне нужен совет врача. У меня небольшая проблема. Дело в том… что все съеденное попадает ко мне в живот и…

— Забавно, мистер Шутник. Шерл, я не представляю, как ты его терпишь.

После еды все трое почувствовали себя лучше. И разговаривали до тех пор, пока Сол не заявил, что собирается выключить свет, чтобы аккумуляторы не сели. Маленькие кирпичики морского угля сгорели дотла, и в комнате опять стало прохладно. Они пожелали друг другу спокойной ночи, и Энди пошел на свою половину за фонариком. Здесь было еще холоднее.

— Я ложусь, — сказала Шерл. — Вообще — то спать не хочется, но это единственный способ согреться.

Энди пощелкал выключателем.

— Света нет, а мне нужно бы кое — что сделать. Сколько времени у нас нет по вечерам света? Неделю?

— Давай я лягу, возьму фонарик и буду тебе светить, а?

— Пожалуй.

Энди раскрыл на комоде свой блокнот, рядом положил многоразовый бланк и принялся составлять рапорт. В левой руке он держал фонарик, время от времени сжимая его рукоятку, и тот испускал свет. В городе сегодня было спокойно: холод и дождь прогнали людей с улиц. Жужжание крохотного генератора в фонарике и поскрипывание пера по пластику звучали неестественно громко.

Шерл раздевалась при свете фонарика. Стянув с себя одежду, она задрожала от холода и быстро надела тяжелую зимнюю пижаму, штопаные — перештопаные носки, в которых спала, и толстый свитер. Простыни, ни разу не менявшиеся с тех пор, как начались перебои с водой, были холодными и влажными, хотя Шерл старалась проветривать их при любой возможности. Щеки ее оказались такими же влажными, как простыни, и, приложив руку к лицу, она поняла, что плачет. Она старалась не всхлипывать, чтобы не мешать Энди: он ведь делает для нее все, что может…

Да, до того как она пришла сюда, все было по — другому; легкая жизнь, хорошая еда, теплая комната и личный телохранитель Таб, сопровождавший ее, когда она выходила на улицу. Она должна была спать и с ним пару раз в неделю. Она ненавидела эти минуты, ненавидела даже его прикосновения, на, по крайней мере, это происходило быстро. С Энди все не так, все хорошо, и ей очень хотелось, чтобы сейчас он был рядом. Шерл снова задрожала и, не в силах сдержаться, заплакала еще горше.

ЗИМА.

Нью — Йорк находился на краю катастрофы. Вокруг каждого запертого склада собирались огромные толпы. Голодные, испуганные люди искали виновных в происходящем. Гнев побуждал людей бунтовать, хлебные бунты превратились в водяные, было разграблено все, что только можно. Полиция, хлипкий барьер между злобным протестом и кровавым хаосом, боролась за порядок из последних сил.

Поначалу полицейские дубинки и ружейные приклады останавливали людей, но, когда это перестало помогать, для разгона толпы стали применять газы. Напряженность росла, поскольку люди, которых разгоняли в одном месте, тут же собирались в другом. Мощные струи воды из полицейских машин останавливали пытавшихся вломиться в участки социальной помощи, но машин не хватало, да и воды взять было неоткуда. Использовать речную воду запретил департамент здравоохранения: с таким же успехом можно было поливать людей ядом. Кроме того, вода была нужна и пожарным: в городе то и дело вспыхивали пожары. Часто их машины даже не могли проехать по перегороженным улицам, отчего приходилось делать долгие объезды. Иногда пожары распространялись так быстро, что к полудню все машины были в работе.

Первый выстрел раздался через несколько минут после полудня 21 декабря, когда охранник департамента социального обеспечения убил человека, который взломал окно продуктового склада на Томпкинс — сквер и пытался туда влезть. Это был первый, но далеко не последний выстрел. И отнюдь не последний убитый.

Некоторые районы, где царили беспорядки, удалось окружить сбрасываемой с воздуха проволокой — путанкой, но ее тоже не хватало, и, когда запасы кончались, вертолеты продолжали беспомощно кружить над беспокойными кварталами, выполняя роль воздушных полицейских наблюдательных постов и определяя места, где срочно необходимы подкрепления. Что, впрочем, тоже было бесполезно, потому что подкреплений не осталось: все работали, как на передовой.

После первой стычки уже ничто не могло произвести на Энди сильного впечатления. Остаток дня и почти всю ночь он вместе с остальными полицейскими занимался тем, что получал и раздавал удары, стремясь восстановить порядок на улицах раздираемого побоищем города. Передохнуть ему удалось лишь раз, когда он случайно надышался газа от собственной гранаты, но сумел пробраться к машине департамента здравоохранения, где ему помогли. Медик дал ему таблетку против выворачивающей все внутренности тошноты и промыл глаза. Энди лежал на носилках внутри машины, прижимая к груди шлем, гранаты и дубинку, и постепенно приходил в себя. На других носилках у двери фургона сидел водитель машины с карабином 30–го калибра, готовый отпугнуть каждого, кто проявит слишком живой интерес к машине и ее ценному содержимому. Энди совсем не хотелось вставать, но в открытую дверь сочился холодный туман, и он начал дрожать так сильно, что у него застучали зубы. Он с трудом встал и выбрался из машины. Пройдя немного, Энди почувствовал, что ему стало немного лучше. И теплее. Нападавших уже отбили, и, морщась от запаха, пропитавшего его одежду, Энди направился к ближайшей группе людей в синей форме.

С этого момента усталость уже не оставляла его, в памяти сохранились только лица, искаженные криком, бегущие ноги, звуки выстрелов, визг, хлопки газовых гранат. Из толпы в него бросили чем — то тяжелым, и на руке остался огромный синяк.

К ночи пошел дождь, холодная морось вперемешку с мокрым снегом, и, видимо, вовсе не полиция, а погода и усталость прогнали людей с улиц. Но когда толпы рассеялись, полицейские обнаружили, что настоящая работа только начинается. Зияющие оконные проемы и выломанные двери необходимо было охранять до тех пор, пока их не починят, требовалось найти раненых и оказать им помощь. Пожарный департамент остро нуждался в подкреплениях для борьбы с бесчисленными пожарами. Продолжалось это всю ночь, и лишь утром, услышав свою фамилию в списке, прочитанном лейтенантом Грассиоли, Энди немного пришел в себя, когда он полусидел — полулежал на скамье в полицейском участке.

— Это все, что я могу вам позволить, — добавил лейтенант. — Перед уходом всем получить пайки и сдать снаряжение. Вернуться к 18.00, и никаких отговорок! У нас еще много дел.

Ночью дождь кончился. Длинные утренние тени покрыли городские улицы, и восходящее солнце отражалось золотым глянцем в мокром асфальте. Сгоревший ночью особняк все еще дымился, и Энди пришлось пробираться через обуглившиеся развалины. На углу Седьмой авеню валялись обломки двух раздавленных велотакси, с которых все что только можно уже кто — то поснимал. Чуть дальше, скрючившись, лежал человек. Сначала Энди почему — то подумал, что он спит, но, увидев его изуродованное лицо, понял, что его убили, и не стал останавливаться. Департамент санитарии его в любом случае сегодня подберет.

Первые «пещерные люди» выбирались из подземки, щурясь от солнечного света. Летом все смеялись над «пещерниками», для которых департамент социального обеспечения определил местом жительства станции давно прекратившего работать метро, но, когда наступили холода, веселье сменилось завистью. Может быть, там, внизу, грязно, пыльно и темно, но зато всегда работают несколько электрообогревателей. Не слишком шикарные условия, но по крайней мере департамент не дал им замерзнуть.

Энди свернул к своему дому. Поднимаясь по ступенькам, он несколько раз наступил на спящих, но от усталости не обратил на это никакого внимания и даже не заметил их. Потом он долго не мог попасть ключом в замок. Сол услышал и открыл сам.

— Я только что приготовил суп, — сказал он. — Ты как раз вовремя. Энди достал из кармана обломки растительных крекеров и высыпал их на стол.

— Ты украл продукты? — спросил Сол, откусывая маленький кусочек. — Я думал, кормежку не будут выдавать еще два дня.

— Полицейский паек.

— Что ж, справедливо. На голодный желудок с народом не очень — то повоюешь. Я кину немного в суп, пусть хоть что — то в нем будет. Надо полагать, ты вчера не смотрел телевизор и, видимо, не знаешь, что творится в конгрессе. Там такое начинается…

— Шерл уже проснулась? — спросил Энди, стащив с себя плащ и тяжело свалившись в кресло.

Сол помолчал и тихо ответил:

— Ее нет.

— Куда же она ушла так рано? — спросил Энди, зевая.

— Она ушла еще вчера, Энди. — Сол продолжал помешивать суп, стоя к Энди спиной. — Через пару часов после тебя. И до сих пор не возвращалась…

— Ты хочешь сказать, что она была на улице во время беспорядков? И ночью тоже? А ты что делал? — Он выпрямился, забыв про усталость.

— А что я мог сделать? Пойти искать ее, чтобы меня затоптали, как других стариков?

Я уверен, с ней ничего не случилось. Она наверняка услышала про беспорядки и решила остаться у друзей, чтобы не возвращаться в такое время.

— Какие друзья? О чем ты говоришь? Я должен найти ее.

— Сядь! — велел Сол. — Где ты собираешься ее искать? Поешь супу и выспись — это самое лучшее, что ты можешь сделать. Все будет в порядке. Я знаю, добавил он нехотя.

— Что ты знаешь, Сол? — Энди схватил его за плечо и повернул к себе лицом.

— Руки! — прикрикнул Сол, отталкивая его, и спокойным голосом сказал:

— Я знаю, что она пошла не просто так, а с какой — то целью. На ней было старое пальто, но я заметил под ним шикарное платье. И нейлоновые чулки. Целое состояние на ногах! А когда она прошлась, я увидел, что она накрасилась.

— Что ты хочешь сказать, Сол?

— Я не хочу сказать, я говорю. Она оделась так, словно собралась в гости, а не за покупками. Может, она решила навестить кого — нибудь. Отца, скажем. Наверное, она у него.

— С чего это она к нему собралась?

— Тебе лучше знать. Вы ведь поссорились? Может, она решила пойти к нему, чтобы немного остыть.

— Поссорились… Да, пожалуй. Энди снова упал в кресло и сжал голову руками. Неужели это было только вчера? Нет, позавчера, хотя ему казалось, что после того глупого спора прошло целое столетие. Впрочем, в последнее время они действительно ссорились слишком часто. Но неужели из — за этой последней ссоры?.. Он испуганно посмотрел на Сола.

— Она взяла с собой вещи? — спросил он.

— Только маленькую сумочку, — ответил Сол и поставил дымящуюся кастрюльку на стол перед Энди. — Ешь. Я себе тоже налью. — И добавил:

— Она вернется.

Энди так устал, что решил не спорить, — да и что он мог сказать? Он машинально черпал ложкой суп, потом вдруг осознал, что очень голоден. Положив локти на стол и подперев голову рукой, он продолжал есть.

— Надо было слышать все эти речи вчера в сенате, — сказал Сол. — Ничего смешнее я в жизни не слыхал. Они пытаются протащить поправку о чрезвычайном положении. Хорошенькое чрезвычайное положение — оно у нас под носом уже лет сто. Надо было слышать, как они обсуждали всякие мелочи и даже не упоминали о крупных проблемах. — Его голос приобрел густой южный акцент. — «Перед лицом грозящих нам опасностей мы предлагаем обратить взор к а — а — агромным ресурсам этого величайшего элювиального бассейна, дельты самой могучей на свете реки Миссисипи. Дамбы плюс осушение плюс наука — и мы получим здесь самые богатые во всем западном мире сельскохозяйственные угодья!» Дыры пальцами затыкают… Они об этом говорили уже тысячу раз. Но упомянули они истинную причину для принятия поправки о чрезвычайном положении? Нет. Потому что даже через столько лет они боятся сказать об этом честно и прямо и прикрываются выводами и резолюциями.

— Ты о чем? — спросил Энди, слушая Сола вполуха: беспокойство о Шерл по — прежнему не оставляло его.

— О контроле над рождаемостью, вот о чем! Они наконец решились легализовать клиники, открытые для всех, семейных и холостых, и учредить закон, в соответствии с которым все матери должны быть информированы о средствах возможного контроля. Представляешь, какой шум поднимется, когда об этом услышат все наши пуритане — католики! А Папа, так тот вообще из штанов выпрыгнет!

— Давай об этом потом, Сол. Я устал. Шерл не сказала, когда вернется?

— Я же тебе…

Сол замолчал, прислушиваясь к звуку шагов, доносящихся из коридора. Шаги затихли, и послышался стук в дверь.

Энди первым выскочил в прихожую, повернул ручку и рывком распахнул дверь.

— Шерл! — сказал он. — С тобой ничего не случилось?

— Все в порядке.

Он обнял ее так крепко, что она чуть не задохнулась.

— Там такое творилось… Я не знал, что и думать, — сказал он. — Я сам только недавно вернулся. Где ты была? Что случилось?

— Просто хотела немного развеяться. — Она сморщилась. — Чем это пахнет?

Энди сделал шаг назад, борясь с пробивающимся сквозь усталость раздражением.

— Я наглотался рвотного газа, и меня вывернуло. Запах проходит не сразу. Что значит «немного развеяться»?

— Дай мне снять пальто.

Энди прошел за ней на другую половину комнаты и закрыл за собой дверь. Шерл достала из сумки туфли на высоком каблуке и положила их в шкаф.

— Я тебя спрашиваю.

— Ничего особенного. Просто я чувствовала себя здесь как в ловушке со всеми этими перебоями в энергоснабжении, холодом и со всем остальным… Тебя я почти не вижу, да еще после той ссоры осталось какое — то отвратительное чувство. Все было как — то не так. И я подумала, что если я приоденусь и пойду в какой — нибудь ресторан, где бывала раньше, выпью чашечку кофе или еще чего — нибудь, то, может быть, мне станет лучше. Настроение поднимется… — Она взглянула в строгое лицо Энди и отвела взгляд.

— И что потом? — спросил он.

— Я не на допросе, Энди. И почему такой обвиняющий тон?

Он повернулся к ней спиной и посмотрел в окно.

— Я тебя ни в чем не обвиняю, но тебя не было дома всю ночь. Как, ты полагаешь, я должен себя чувствовать?

— Ты же сам знаешь, что вчера творилось. Я боялась возвращаться. Я была в «Керлис»…

— В мясном ресторане?

— Да, но если ничего не есть, там недорого. Только еда дорогая. Я встретила людей, которых знала раньше, мы разговорились. Они собирались на вечеринку, пригласили меня с собой, и я согласилась. Мы смотрели по телевизору репортаж о беспорядках, все боялись выходить, и вечеринка продолжалась и продолжалась. — Она замолчала на секунду. — И все.

— Все? — Раздраженный вопрос был вызван темным подозрением.

— Все, — ответила Шерл, и голос ее стал таким же холодным.

Повернувшись к нему спиной, она принялась стягивать платье. Тяжелые слова лежали между ними, словно ледяной барьер. Энди упал на постель и отвернулся. Даже в такой крошечной комнате они чувствовали себя совершенно чужими друг другу людьми.

ВЕСНА.

Похороны сблизили их гораздо больше, чем любое другое событие за всю долгую холодную зиму. День выдался непогожий, с порывистым ветром и дождем, но все же чувствовалось, что зима кончилась. Однако для Сола зима оказалась слишком долгой, его кашель перешел в простуду, простуда превратилась в пневмонию — а что остается делать старому человеку в холодной комнате без лекарств зимой, которая как будто и не собиралась кончаться? Только умереть. И он умер. Пока он болел, о ссоре позабылось, и Шерл ухаживала за Солом, как могла, но один только хороший уход не вылечивает пневмонию. Похороны получились такими же короткими и холодными, как тот день. В сгущающейся темноте Шерл и Энди вернулись в свою комнату. Не прошло и получаса, как раздался частый стук в дверь. Шерл судорожно вздохнула.

— Посыльный. Как они могут? Ты же не должен идти сегодня на работу.

— Не волнуйся. Грасси не стал бы нарушать своего обещания в такой день. Кроме того, посыльный стучит по — другому.

— Может быть, это кто — то из друзей Сола, не успевших на похороны?

Она открыла дверь и, вглядываясь в темноту коридора, не сразу узнала стоящего там человека.

— Таб! Это ты, да? Входи, не стой на пороге. Энди, я рассказывала тебе про моего телохранителя. Про Таба…

— Добрый вечер, мисс Шерл, — бесстрастно произнес Таб, стоя в дверях. Прошу прощения, но это не частный визит. Я на службе.

— Что такое? — спросил Энди, подходя к Шерл.

— Поймите, я не могу отказываться от работы, которую мне предлагают, мрачно, без улыбки сказал Таб. — Я с сентября служу в отряде телохранителей, но перепадают только случайные заработки, постоянной работы нет, и приходится браться за все, что предлагают. Если отказываешься от задания, попадаешь в конец списка. А мне семью кормить…

— Что ты имеешь в виду? — спросил Энди, заметив, что кто — то стоит в темноте позади Таба. Судя по шарканью ног, людей было несколько.

Из — за спины Таба раздался неприятный гнусавый мужской голос:

— Нечего его слушать! — Говоривший стоял позади телохранителя, и его почти не было видно. — Закон на моей стороне. И я уплатил тебе. Покажи ему ордер!

— Кажется, я понимаю, — сказал Энди. — Отойди от двери, Шерл. А ты, Таб, зайди, давай поговорим.

Таб двинулся вперед, и мужчина в коридоре попытался проскочить за ним.

— Не вздумай заходить без меня! — успел пронзительно крикнуть он, прежде чем Энди захлопнул дверь прямо перед его носом.

— Напрасно ты это сделал, — сказал Таб. На его крепко сжатом кулаке поблескивал кастет с шипами.

— Успокойся, — сказал Энди. — Я просто хотел поговорить сначала с тобой и узнать, что происходит. У него «сидячий» ордер, да?

Таб кивнул, глядя в пол.

— О чем это вы говорите? — спросила Шерл, обеспокоенно переводя взгляд с одного помрачневшего лица на другое.

Энди молчал.

— «Сидячий» ордер выдается судами тем, кто не может доказать, что им действительно необходимо жилье, — ответил Таб. — Их выдают немного и обычно только большим семьям, которых откуда — нибудь выселяют. С «сидячим» ордером человек имеет право искать себе свободную квартиру, комнату или еще какое — нибудь жилье. Это что — то вроде ордера на обыск. Но поскольку никто не любит, когда к ним вламываются чужие люди, и могут возникнуть всяческие неприятности, те, у кого есть «сидячий» ордер, обычно нанимают телохранителей. Поэтому я и пришел; эти, что стоят в коридоре, меня наняли. Их фамилия Беличер.

— Но что ты делаешь здесь? — спросила Шерл, все еще ничего не понимая.

— Этот Беличер из тех, кто сшивается у моргов и высматривает мертвецов. Но это одна сторона дела, — сказал Таб сдержанно. — Есть и другая: у него жена, дети, и им негде жить.

В дверь забарабанили, и из коридора донесся возмущенный голос Беличера. Поняв наконец, зачем пришел Таб, Шерл тяжело вздохнула.

— Ты им помогаешь, — сказала она. — Они узнали, что Сол умер, и хотят занять его комнату.

Таб молча кивнул.

— У нас еще есть выход, — сказал Энди. — Если здесь будет жить кто — нибудь из моего участка, эти люди не смогут вселиться.

Стук стал громче, и Таб шагнул к двери.

— Если бы здесь сейчас кто — нибудь жил, то все было бы в порядке, а так Беличер отправится в суд и все равно займет комнату, потому что у него семья. Я помогу вам, чем смогу, но Беличер мой работодатель.

— Не открывай дверь, — резко сказал Энди. — По крайней мере, пока мы недоговорим.

— Я должен. Что мне еще остается? — Он расправил плечи и сжал кулак с кастетом. — Не пытайся меня остановить, Энди. Ты сам полицейский и знаешь закон.

— Таб, ну неужели ничего нельзя сделать? — спросила Шерл тихим голосом. Он обернулся, глядя на нее несчастными глазами.

— Когда — то мы были хорошими друзьями, Шерл, и я это помню. Но теперь ты будешь обо мне не очень высокого мнения, потому что я должен делать свою работу. Я должен впустить их.

— А, черт! Открывай… — зло бросил Энди, отвернулся и пошел к окну.

В комнату ворвались Беличеры. Мистер Беличер оказался худеньким человечком с головой странной формы, почти лишенной подбородка, и с интеллектом, достаточным лишь для того, чтобы ставить подписи на заявках на социальную помощь. Строго говоря, семью обеспечивала миссис Беличер, из рыхлого чрева которой вышли все семеро детей, рожденных для того, чтобы увеличить причитающийся на долю семьи паек. Разумеется, им пользовались и родители. Восьмое чадо добавляло к ее похожей на ком теста фигуре лишнюю выпуклость. Впрочем, на самом деле этот ребенок был уже одиннадцатым, поскольку трое молодых Беличеров умерли из — за недосмотра и несчастных случаев. Самая старшая девочка — ей, должно быть, уже исполнилось двенадцать — держала на руках беспрестанно орущего, покрытого болячками младенца, от которого невыносимо воняло.

Остальные дети, вырвавшись из темного коридора, где они ждали в напряженном молчании, принялись кричать друг на друга все сразу.

— О, смотри, какой замечательный холодильник. — Миссис Беличер, переваливаясь, подошла к нему и открыла дверцу.

— Ничего не трогать, — сказал Энди, но тут Беличер потянул его за руку.

— Мне нравится эта комната: не очень большая, но симпатичная. А здесь что? — Он двинулся к открытой двери в перегородке.

— Это моя комната, — сказал Энди и захлопнул дверь у него перед носом. Нечего сюда соваться.

— Вовсе не обязательно вести себя так грубо, — сказал Беличер, отскакивая в сторону, словно собака, которую слишком часто бьют. — Я свои права знаю. По закону с ордером я могу осматривать все что захочу. — Он отодвинулся еще немного, когда Энди сделал шаг в его сторону. — Я, конечно, верю вам на слово, мистер, я верю вам. А эта комната ничего, хороший стол, стулья, кровать…

— Это мои вещи. Но даже без вещей комната очень мала. На такую большую семью тут не хватит места.

— Ничего, хватит. Мы жили в комнатах и поменьше…

— Энди, останови их! Посмотри… Резкий выкрик Шерл заставил Энди обернуться, и он увидел, что двое мальчишек нашли пакеты с травами, которые так старательно выращивал на подоконнике Сол, и вскрыли их, решив, очевидно, что там что — то съедобное.

— Положите на место! — закричал Энди, но, прежде чем он приблизился, они успели попробовать содержимое и тут же выплюнули.

— Я обжег рот, — заорал тот, что был постарше, и высыпал содержимое пакета на пол.

Второй мальчишка принялся, подпрыгивая, высыпать травы из других пакетов. Они ловко уворачивались от Энди, и когда ему все — таки удалось остановить их, пакеты уже опустели.

Как только Энди отвернулся, младший мальчишка, все еще не угомонившись, влез на стол, оставляя на его поверхности грязные следы, и включил телевизор. Перекрывая вопли детей и крики матери, которые ни на кого не действовали, в комнату ворвалась оглушительная музыка. Таб оттащил Беличера от шкафа, когда тот открыл дверцы, желая посмотреть, что там внутри.

— Немедленно уберите отсюда детей! — приказал Энди, побелев от ярости.

— У меня «сидячий» ордер. Я имею право! — выкрикнул Беличер, пятясь и размахивая кусочком пластика, на котором было что — то написано.

— Мне нет дела до ваших прав, — сказал Энди, распахивая дверь в коридор. Но продолжать разговор мы будем, только когда вы уберете отсюда свое отродье.

Таб разрешил спор, схватив ближайшего к нему мальчишку за воротник и вышвырнув его за дверь.

— Мистер Раш прав, — сказал он. — Дети могут подождать в коридоре, а мы тем временем закончим наши дела.

Миссис Беличер тяжело села на постель и закрыла глаза, словно все это ее не касалось. Мистер Беличер отступил к стене, бормоча что — то, чего никто не расслышал или не потрудился расслышать. После того как последнего ребенка выпихнули в коридор, оттуда донеслись крики и обиженное всхлипывание. Обернувшись, Энди увидел, что Шерл ушла в их комнату, и услышал, как щелкнул в замке ключ.

— Надо понимать, что, сделать ничего уже нельзя? — спросил он, пристально глядя на Таба.

— Извини, Энди. — Телохранитель беспомощно пожал плечами. — Честное слово, мне жаль. Но что я могу сделать? Таков закон, и они могут оставаться здесь, если захотят.

— Закон, закон, — поддакнул Беличер. Сделать действительно ничего было нельзя, и Энди усилием воли заставил себя разжать кулаки.

— Ты поможешь мне перетащить вещи, Таб?

— Конечно, — сказал Таб, хватаясь за другую сторону стола. — Объясни, пожалуйста, Шерл мою роль во всем этом. Ладно? Я думаю, она не понимает, что это работа, которую я должен выполнять.

Высушенная зелень и семена, рассыпанные по полу, хрустели под ногами при каждом шаге. Энди молчал.

Джеймс Ганн. Человек, который видел будущее.

Он показался мне самым печальным человеком, которого я когда — либо видел.

Я тогда был молод, только начинал практиковать психотерапию и, ради интереса, часто по виду пациента пытался угадать его профессию еще до того, как он заговорит. Про него я подумал, что он, возможно, профессор в каком — нибудь тихом колледже или врач, только не терапевт, а какой — нибудь специалист, например, хирург. Выглядел он лет на пятьдесят. Высокий, стройный, одет в отличный костюм. Седина на висках. Лицо в глубоких морщинах. И бесконечно старые глаза. Лицо — маска страдания, через которую глаза глядели на мир. Весь мир отражался в этих глазах, наполненных скорбью и безмерной печалью.

Я смотрел в них и смотрел, наверное, дольше, чем позволяет вежливость, и не мог оторвать взгляда.

— Да, — услышал я, словно в подтверждение своим мыслям. — Да.

Он опустился в кресло напротив стола и прикрыл глаза. Я отвернулся, и через некоторое время он с собой справился.

— Я собираюсь рассказать вам о том, что я никому не рассказывал, сказал он устало. — Я могу видеть будущее.

Я тактично кивнул.

— Ценю ваше доверие. Вы можете делать это в любое время по желанию или зависите от каких — то обстоятельств?

— Да, все зависит от моего желания. Это — как видеть, когда открываешь глаза.

— Эта способность врожденная? Или развитая? — спросил я.

— Я думаю, — сказал он после секундного колебания, — ее можно назвать даром.

— Наверное, это очень полезная способность?

— Люди так думают, — он печально улыбнулся. — Однако я вижу не общее будущее, а будущее каждого отдельного человека. Любое будущее содержит что — то животрепещущее и кровоточащее для него и для его близких.

Не всегда все было так легко и радужно. Бывают случаи, когда выздоровление пациента лишь приносило трагедию тому и другим. Выживший ребенок оставался неполноценным. Этот мужчина умрет позже. Эта женщина убьет ребенка, а затем себя… Но что я мог сделать.

Я не бог, не судья им. В подобных случаях я передавал их другим врачам без комментариев, и пусть рассудит кто — нибудь другой. Может быть, я не прав. Как — то влиять на общественные дела я не решался. Слово здесь, слово там… Я мог бы изменить ход истории. Но я не могу видеть далеко. И мир, который я создавал бы, мог познать мало радости и много горя. Я недостаточно мудр, чтобы исправлять мир. Или, может, я здесь тоже не прав?

Часто жизнь бывала непереносима, и почти все время я чувствовал ее гнетущую тяжесть. Это даже не жизнь, а просто выполнение необходимых для жизни функций. Ни друзей, ни жены, ни детей… Я был другим. Я знал слишком много и не мог никого любить. Если я становился слишком близок с кем — нибудь, я пытался уберечь этого человека от любого несчастья и чувствовал, как это отбирает все больше времени, а люди все больше превращаются в автоматы, послушные моей воле. И они тоже это чувствовали и начинали ненавидеть меня.

Много раз я думал о самоубийстве, но знал, что этого нет в моем будущем. Вопреки судьбе, я даже дошел до того, что приставил пистолет к виску, но так и не смог нажать курок. Даже здесь я не смог ничего сделать и понял, что мне не избежать своей роли. Роли зрителя.

В каждой жизни, неважно насколько тихой, спокойной и устроенной, какая — то беда поджидает человека. А с ней часто муки, отчаяние, смерть. Я все это видел. Счастье бежит от людей, и его место заполняет печаль.

Почему я не мог застрелиться? Может быть своей болью я немного облегчал боль мира. Я помогал пациентам и помогал миру. Я видел много болезней и их причин и средств от них. Но, не желая привлекать к себе внимание, я направлял к важным открытиям других людей — статьи, речи, лекции, предположения — всегда осторожно, чтобы меня нельзя было проследить. Нельзя показывать, сколько ты знаешь. Как ни странно, такому дару завидуют.

И все же я не сделал всего, что когда — то казалось возможным. Для кого — то все пути ведут к смерти. Для кого — то еще не создано средство лечения. И дело не во мне, просто технический уровень цивилизации еще низок для определенных открытий. Рак, другие болезни…

Я убежден, побороть можно любую болезнь, даже старость. Но не в ближайшем будущем.

Старый цыган — предсказатель, передавший мне свой дар, был решительнее меня. Он пытался изменить что — то в своей стране, и не мне судить, плох он был или хорош в этом. Он умер от ножа наемного убийцы.

Я часто думал, что случилось бы, если бы я не вошел в его шатер. Но из опыта догадываюсь, что это просто должно было случиться. И он заранее знал, что скоро умрет.

Две недели назад ко мне для обследования пришел мужчина. Он представился бизнесменом, но я видел, что он на самом деле главарь преступной организации, довольно большой и могущественной. Я обнаружил у него болезнь, исход которой мог бы быть смертельным. Я знал, как помочь ему излечиться, но это означало унижение и смерть многим — многим другим. Это — жестокий, свирепый человек.

И я отказал ему. Через шесть месяцев его казнят за убийство.

Сразу после этого у меня осталось всего несколько путей будущего. Все вели сюда. Остальные исчезли.

Поэтому, — добавил он, — я и пришел к вам.

— Вы можете рассказать мне о моем будущем?

— Да.

— Расскажите! — я наклонился к нему.

— Для этого я и пришел.

И вот что он мне рассказал.

— История эта началась, я думаю, со смерти человека в цыганском шатре около маленькой венгерской деревушки. Он умер с ножом в спине, в страшной боли, но в глазах его я видел такой покой, какого, мне кажется, не увижу никогда. Я был рядом с ним, и он передал мне перед смертью эту способность. Мне тогда было двадцать два года. Я только что окончил колледж, и мой дядя, бывший тогда моим опекуном, устроил мне в качестве выпускного подарка длительную поездку в Европу.

Но, после этого трагического случая, я сразу прервал путешествие и вернулся домой, проведя всю дорогу по возможности в одиночестве.

Поначалу мне часто бывало жутко. От каждого, на кого я смотрел, растекались в разные стороны серии фигур и сцен, меняющихся постоянно, и лишь некоторые из них были неизменны и определенны. Будущее — не жесткая картина. У каждого есть выбор путей, но не все из них равновероятны. Самые маловероятные расплывчаты и призрачны. Но будущее сильно подчиняется причинности, и самый сильный влияющий фактор — личность человека. Некоторые будущие события выглядят твердыми и неизменными, и пути к ним ведут из любой отправной точки.

Но, как я сказал, в начале мне трудно было различить реальность настоящего и варианты будущего. И часто я укрывался в своей комнате и долго лежал, отдыхая от этого калейдоскопа судеб. Только через несколько месяцев мой разу приспособился к новым условиям существования.

Одно время я был даже в восторге от моей новой способности. Я вращался в кругу людей состоятельных, которые меньше подвержены серьезным болезням, жестокости и трагедиям. Маленькие их секреты щекотали нервы, и я даже чувствовал в себе что — то от бога, наслаждаясь ролью предсказателя на вечеринках и пикниках. Но как — то на одной из таких встреч, в компании, в центре которой я изощрялся в предсказаниях, присоединилась красивая молодая девушка и попросила предсказать, что ее ждет. Я не смог совладать с собой и бросился из комнаты. Позже я, конечно, придумал какое — то оправдание, но истинной причины своего поведения объяснить я не мог. Каждый путь в ее будущем примерно через год заканчивался смертью от злокачественной опухоли, совершенно неизлечимой в то время. Больше я не занимался предсказаниями.

Я вернулся в колледж и поступил на медицинское отделение. Домой я больше не возвращался. Старые друзья избегали меня. Да и я не мог продолжать с ними прежние естественные отношения. Я слишком много знал о них, и мои пророчества оказывались слишком точны. Более того, я жил в каком — то другом мире, где каждый встречный навечно оставлял в моем сознании что — то свое, подчас неприятное и страшное: этому человеку суждены увечья от машины, за которой он ухаживает, этот убьет жену… Обман, воровство, растрата, измена, насилие, жестокость, болезни, смерть.

Я ничего не мог поделать. Я избегал улиц.

— Все это интересно, — сказал я, — но я думал, вы собираетесь показать мне мое будущее.

— Вот оно. Смотрите.

Черные, бездонные глаза его глядели на меня. Все вокруг померкло. Я падал куда — то. — Нет! — пытался я закричать, и не мог. Хотел закрыть глаза, но они не слушались меня.

Потом все вернулось. Я опять стал собой и полностью себя контролировал. Кроме зрения. Глаза видели слишком много.

Комната была полна людей. Вокруг меня, сверху. Трудно было дышать. Все эти люди — Я.

— Смотрите! — сказал он опять.

Я послушался. Во все стороны от него излучались изображения, но только одно из них вело куда — то. Я последовал вдоль и против своей воли увидел, как он вышел из кабинете, прошел приемную, идет вниз. Вот он открывает дверь и выходит на улицу.

Длинная черная машина дальше по улице трогается с места, и из окон появляется белая рука, сжимающая какой — то блестящий предмет. Машина приближается. Блестящий предмет дернулся два раза, выбросив струйку дыма. Он споткнулся и медленно осел на мостовую. Машина рывком набирает скорость и исчезает за углом, оставляя лишь облако выхлопных газов…

Я закрыл глаза.

— Ну вот, — сказал он мягко, — теперь это принадлежит вам.

— Я не хочу.

— Никто не хочет. Но это дар, от которого уже нельзя отказаться. Кто — то всегда должен им владеть.

— Почему?

— Я не знаю. Но когда для кого — то из нас путь подходит к концу, он приводит к другому. И, когда вы проживете столько же, сколько я, вы поймете, что есть обстоятельства, которых не избежать.

— Должна же быть какая — то причина? — спросил я, не открывая глаз. Все это когда — то ведь началось?

— Никто этого не знает, — сказал он. — Все началось очень давно. Есть много легенд о мудрых людях, видящих вперед своего времени, которых боялись, предавали, ненавидели. И, возможно, жил человек по имени Иисус… По преданию, он делал много странных вещей. Лечил неисцелимых. Предсказывал будущее.

— Но зачем? Почему?

— Об этом я тоже думал. Может это дар чужого разума? Или случайное открытие? Какой — нибудь древний провидец случайно наткнулся на эту способность видеть будущее и сам оказался в ловушке? Вам будет полезно отвлечься и подумать об этом. У меня есть своя теория. Человек обладает огромной способностью делать добро. И точно такой же способностью переносить страдания.

— И плата за добро — страдания? — произнес я.

— Может быть. Это вечная история. Переложить грехи племени на бога и забить его камнями. Но это не обязательно так. Мы можем сделать мир лучше. Может быть, мы — совесть мира.

— Но вы вручили мне этот дар насильно. Могу ли я передать это кому — нибудь еще? — спросил я.

— Не знаю. Я никогда не пробовал. Никогда, ни в чьем будущем, кроме вашего, я не видел этой способности. Но, если вы думаете дать это другим, запомните: они будут ненавидеть вас так же, как вы меня. Для меня это не имеет значения, но вы останетесь жить и предвидеть неизбежный результат.

— Я не верю вам, — сказал я. — Это все обман, гипноз.

Он молчал.

— Убирайтесь! — крикнул я, и опустил голову на стол.

— Я ухожу, — ответил он, вставая. — Мы не можем быть друзьями, несмотря на общий дар… или проклятье. Сейчас мне кажется, я был слишком робок, и мир нужно направлять тверже. Учитесь. И используйте свою власть. И помоги вам бог!

Я подошел к окну и прижался лбом к холодному стеклу. Улица была почти пустынна.

Мой посетитель вышел из подъезда и, не оглядываясь на мои окна, двинулся по улице.

Длинная черная машина дальше по улице, тронулась с места, и из окна появилась белая рука, сжимающая какой — то блестящий предмет. Блестящий предмет дернулся два раза, выбросив струйку голубого дыма. Он споткнулся, и медленно осел на мостовую, а машина рывком набрала скорость и исчезла за углом, оставив лишь облако выхлопных газов…

Я вернулся к столу, опустил голову на сложенные руки и закрыл глаза. Через какое — то время в дверь постучали.

— Доктор, что — нибудь случилось? — в кабинет заглянула моя секретарша. — Вы нездоровы?

— Да, неважно себя чувствую, — сказал я, отрываясь от стола. Сегодня я никого не принимаю. И вообще, какое — то время принимать не буду. Позаботьтесь, пожалуйста, обо всем.

— Что — нибудь еще, доктор? — спросила она, подходя ближе.

Я вгляделся в образы, окружающие ее. На одном из путей — яркая сцена ее венчания. Рядом с ней — я. Очень сильный, вероятный путь, но чем дольше я смотрел, тем бледней и прозрачней становился он.

— Нет, — ответил я, — спасибо. Я собираюсь оставить практику. Думаю, вы легко найдете новую работу, но я выплачу вам сумму в размере двухмесячного жалования.

— Но как же… — начала она, едва не плача.

— Пожалуйста, идите.

Сцена венчания исчезла…

Это произошло двадцать пять лет назад.

И теперь я пришел к вам. Я уверен, вы думаете, что я самый печальный человек, которого вы когда — либо видели.

Клиффорд Саймак. Плацдарм.

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки, этот четкий, отлаженный механизм, созданный и снаряженный для одной лишь цели — занять на чужой планете плацдарм, уничтожив вокруг корабля все живое, и основать базу, где было бы достаточно места для выполнения задачи. А если придется, удерживать и защищать плацдарм от кого бы то ни было до самого отлета.

Как только на планете появляется база, приступают к работе ученые. Исследуется все до мельчайших подробностей. Они делают записи на пленку и в полевые блокноты, снимают и замеряют, картографируют и систематизируют до тех пор, пока не получается стройная система фактов и выводов для галактических архивов.

Если встречается жизнь, что в галактике не редкость, ее исследуют так же тщательно, особенно реакцию на людей. Иногда реакция бывает яростной и враждебной, иногда почти незаметной, но не менее опасной. Однако легионеры и роботы всегда готовы к любой сложной ситуации, и нет для них неразрешимых задач.

Никто и ничто не может остановить группу межпланетной разведки.

Том Деккер сидел в пустой рубке и вертел в руках высокий стакан с кубиками льда, наблюдая, как из трюмов корабля выгружается первая партия роботов. Они вытянули за собой конвейерную ленту, вбили в землю опоры и приладили к ним транспортер.

Дверь за его спиной открылась с легким щелчком, и Деккер обернулся.

— Разрешите войти, сэр? — спросил Дуг Джексон.

— Да, конечно.

Джексон подошел к большому изогнутому иллюминатору.

— Что же нас тут ожидает? — произнес он.

— Еще одно обычное задание, — пожал плечами Деккер. — Шесть недель. Или шесть месяцев. Все зависит от того, что мы обнаружим.

— Похоже, здесь будет посложнее, — сказал Джексон, усаживаясь рядом с ним. — На планетах с джунглями всегда трудно.

— Это работа. Просто еще одна работа. Еще один отчет. Потом сюда пришлют либо эксплуатационную группу, либо переселенцев.

— Или, — возразил Джексон, — поставят отчет на пыльную полку архива и забудут.

— Это уже их дело. Наше дело — его подготовить. Что с ним будет дальше, нас не касается.

За иллюминатором первые шесть роботов сняли крышку с контейнера и распаковали седьмого. Затем, разложив рядом инструменты, собрали его, не тратя ни одного лишнего движения, вставили в металлический череп мозговой блок, включили и захлопнули дверцу на груди. Седьмой встал неуверенно, постоял несколько секунд и, сориентировавшись, бросился к транспортеру помогать выгружать контейнер с восьмым.

Деккер задумчиво отхлебнул из своего стакана. Джексон зажег сигарету.

— Когда — нибудь, — сказал он, затягиваясь, — мы наверняка встретим что — то такое, с чем мы сможем справиться.

Деккер фыркнул.

— Может быть, даже здесь, — настаивал Джексон, разглядывая кошмарные джунгли за иллюминатором.

— Ты романтик, — резко ответил Деккер. — Кроме того, ты молод: все еще мечтаешь о неожиданностях. Десяток раз слетаешь, и это у тебя пройдет.

— Но все — таки то, о чем я говорю, может случиться.

Деккер сонно кивнул.

— Может. Никогда не случалось, но, наверное, может. Впрочем, стоять до последнего не наша задача. Если нас ждет тут что — нибудь такое, что нам не по зубам, мы долго на этой планете не задержимся. Риск — не наша специальность.

Корабль покоился на вершине холма посреди маленькой поляны, буйно заросшей травой и кое — где экзотическими цветами. Рядом лениво текла река, неся сонные темно — коричневые воды сквозь опутанный лианами огромный лес. Вдаль, насколько хватало глаз, тянулись джунгли, мрачная сырая чаща, которая даже через стекло иллюминатора, казалось, дышала опасностью. Животных не было видно, но никто не мог знать, какие твари прячутся в темных норах или в кронах деревьев.

Восьмой робот включился в работу. Теперь уже две группы по четыре робота вытаскивали контейнеры и собирали новые механизмы. Скоро их стало двенадцать — три рабочие группы.

— Вот так! — возобновил разговор Деккер, кивнув на иллюминатор. — Никакого риска. Сначала роботы. Они распаковывают и собирают друг друга. Затем все вместе устанавливают и подключают технику. Мы даже не выйдем из корабля, пока вокруг не будет надежной защиты.

Джексон вздохнул.

— Наверное, вы правы. С нами действительно ничего не может случиться. Мы не упускаем ни одной мелочи.

— А как же иначе? — Деккер поднялся с кресла и потянулся. — Пойду займусь делами. Последние проверки и все такое…

— Я вам нужен, сэр? — спросил Джексон. — Я бы хотел посмотреть. Все это для меня ново…

— Нет, не нужен. А это… это пройдет. Еще лет двадцать, и пройдет.

На столе у себя в кабинете Деккер обнаружил стопку предварительных отчетов и неторопливо просмотрел их, запоминая все особенности мира, окружавшего корабль. Затем некоторое время работал, листая отчеты и складывая прочитанные справа от себя лицевой стороной вниз.

Давление атмосферы чуть выше, чем на Земле. Высокое содержание кислорода. Сила тяжести немного больше земной. Климат жаркий. На планетах — джунглях всегда жарко. Снаружи слабый ветерок. Хорошо бы он продержался… Продолжительность дня тридцать шесть часов. Радиация: местных источников нет, но случаются вспышки солнечной активности. Обязательно установить наблюдение… Бактерии, вирусы: как всегда на таких планетах, много. Но очевидно, никакой опасности. Команда напичкана прививками и гормонами по самые уши. Хотя до конца, конечно, уверенным быть нельзя. Минимальный риск есть, ничего не поделаешь. И если вдруг найдется какой — нибудь настырный микроб, способы защиты придется искать прямо здесь… Растительность и почва наверняка просто кишат микроскопической живностью. Скорее всего, вредной. Но это уже будничная работа. Полная проверка. Почву необходимо проверять, даже если на планете нет жизни. Хотя бы для того, чтобы удостовериться, что ее действительно нет…

В дверь постучали, и вошел капитан Карр, командир подразделения Легиона. Деккер ответил на приветствие, не вставая из — за стола.

— Разрешите доложить, сэр! — четко произнес Карр. — Легион готов к высадке!

— Отлично, капитан. Отлично, — ответил Деккер.

«Какого черта ему надо? Легион всегда готов и всегда будет готов — это естественно. Зачем такие формальности?».

Наверное, виной тому характер Карра. Легион с его жесткой дисциплиной, давними традициями и гордостью за них всегда привлекал таких людей, давая им возможность отшлифовать врожденную педантичность.

Оловянные солдатики высшего качества. Тренированные, дисциплинированные, вакцинированные против любой известной и неизвестной болезни, натасканные в чужой психологии земляне с огромным потенциалом выживания, выручающим их в самых опасных ситуациях…

— Некоторое время мы еще не будем готовы, капитан, — сказал Деккер. — Роботы только начали сборку.

— Жду ваших приказаний, сэр!

— Благодарю вас, капитан. — Деккер дал понять, что хочет остаться один. Но когда Карр подошел к двери, он снова подозвал его.

— Да, сэр!

— Я подумал… — медленно произнес Деккер. — Просто подумал… В состоянии ли вы представить себе ситуацию, с которой Легион не смог бы справиться?

— Боюсь, я не понимаю вашего вопроса, сэр.

Глядеть на Карра в этот момент было сплошное удовольствие. Деккер вздохнул.

— Я и не предполагал, что вы поймете.

К вечеру все роботы и кое — какие механизмы были уже собраны. Появились и первые автоматические сторожевые посты. Огнеметы выжгли вокруг корабля кольцо около пятисот футов диаметром, а затем в ход пошел генератор жесткого излучения, заливший землю внутри кольца безмолвной смертью. Ужасное зрелище: почва буквально вскипела живностью в последних бесплодных попытках избежать гибели. Роботы собрали огромные батареи ламп, и на вершине холма стало светлее, чем днем. Подготовка к высадке продолжалась, но ни один человек еще не ступил на землю новой планеты.

В тот вечер робот — официант установил столы в галерее, с тем чтобы люди во время еды могли наблюдать за ходом работ снаружи. Вся группа — разумеется, кроме легионеров, которые оставались в своих каютах, — уже собралась к ужину, когда в отсек вошел Деккер.

— Добрый вечер, джентльмены!

Он сел во главе стола, после чего расселись по старшинству и все остальные.

Деккер сложил перед собой руки и склонил голову, собираясь произнести привычные, заученные слова. Он задумался, и, когда заговорил, слова ему самому показались неожиданными.

— Отец наш, мы, слуги твои в неизведанной земле, находимся во власти греховной гордыни. Научи нас милосердию и приведи нас к знанию. Ведь люди, несмотря на дальние их путешествия и великие их дела, все еще дети твои. Благослови хлеб наш, господи. И не оставь без сострадания. Аминь.

Деккер поднял голову и взглянул вдоль стола. Кого — то, он заметил, его слова удивили, кого — то позабавили. Возможно, они думают, что старик не выдерживает, кончается. Может быть, и так. Хотя до полудня он чувствовал себя в полном порядке… Все этот молодой Джексон…

— Прекрасные слова, сэр, — сказал наконец Макдональд, главный инженер группы. — Среди нас есть кое — кто, кому не мешало бы прислушаться и запомнить их. Благодарю вас, сэр.

Вдоль стола начали передавать блюда и тарелки, и постепенно галерея оживилась домашним звоном хрусталя и серебра.

— Похоже, здесь будет интересно, — начал разговор Уолдрон, антрополог по специальности. — Мы с Диксоном стояли на наблюдательной палубе как раз перед заходом солнца, и нам показалось, что мы видели у реки какое — то движение. Что — то живое…

— Было бы странно, если б мы здесь никого не нашли, — ответил Деккер, накладывая себе обжаренный картофель. — Когда сегодня облучали площадку, в земле оказалось полно всяких тварей.

— Существа, которых мы с Уолдроном видели, напоминали людей.

Деккер посмотрел на биолога с интересом.

— Вы уверены?

Диксон покачал головой.

— Видно было неважно, но двоих или троих мне все — таки удалось разглядеть. Этакие спичечные человечки.

— Как дети рисуют, — кивнул Уолдрон. — Одна палка — туловище, две — ножки, еще две — ручки, кружок — голова. Угловатые такие, тощие…

— Но двигаются красиво, — добавил Диксон. — Мягко, плавно, как кошки.

— Ладно, скоро узнаем, кто это такие. Через день — два мы их найдем, — ответил Деккер.

Забавно. Почти на каждой планете кто — нибудь сразу «находит» гуманоидов, и почти всякий раз они оказываются игрой воображения. Люди часто выдают желаемое за действительное. Что ж, вполне понятное желание — вдали от своих, на чужой планете найти жизнь, которая хотя бы на первый взгляд напоминала что — то знакомое. Но, как правило, представители гуманоидной расы, если таковая встречалась, оказывались настолько отталкивающими и чужими, что по сравнению с ними даже земной осьминог кажется родным и близким.

— Я все думаю о том горном массиве к западу, — вступил в разговор Фрейни, начальник геологической группы, — который мы видели при подлете. Похоже, горы образовались сравнительно недавно, а это всегда удобней для работы: легче добраться до того, что скрыто внутри.

— Первая разведка будет в том направлении, — неожиданно решил Деккер.

Яркие огни снаружи вселяли в ночь новую жизнь. Собирались огромные механизмы. Четко двигались роботы. Машины поменьше суетились, как напуганные жуки. С южной стороны все полыхало, а небо озарялось всплесками пламени, вырывающегося из огнеметов.

— Доделывают посадочное поле, — произнес Деккер. — Там осталась полоса джунглей, но она ровная, как пол. Еще немного, и поле тоже будет готово.

Робот принес кофе, бренди и сигары. Расположившись поудобней, Деккер и все остальные продолжали наблюдать за работой снаружи.

— Ненавижу это ожидание, — нарушил молчание Фрейни.

— Часть работы. Ничего не поделаешь, — ответил Деккер и подлил в кофе еще бренди.

К утру все машины были собраны. Одни уже выполняли какие — то задания, другие стояли наготове. Огнеметы закончили свою работу, и по их маршрутам ползали излучатели. На подготовленном поле стояли несколько реактивных самолетов. Примерно половина от общего числа роботов, закончив порученные дела, построилась в аккуратную прямоугольную колонну.

Наконец опустился наклонный трап, и по нему сошли на землю легионеры. В колонну по два, с блеском и грохотом, с безукоризненной точностью, способной посрамить даже роботов. Конечно, без знамен и барабанов, поскольку пользы от них никакой, а Легион, несмотря на пристрастие к блеску и показухе, организация крайне эффективная. Колонна развернулась, вытянулась в линию и разбилась по взводам, которые тут же направились к границам базы. Машины, роботы и легионеры заняли посты. Земля подготовила плацдарм еще на одной планете.

Роботы быстро и деловито собрали открытый павильон из полосатого брезента, разместили в тени столы, кресла, втащили туда холодильник с пивом и льдом.

Теперь и обычные люди могли покинуть безопасные стены корабля.

«Организованность, — с гордостью произнес про себя Деккер, окидывая базу взглядом. — Организованность и эффективность! Ни одной лазейки для случайностей! Любую лазейку заткнуть еще до того, как она станет лазейкой! Подавить любое сопротивление, пока оно не выросло! Абсолютный контроль на плацдарме!».

Конечно, позже может что — то случиться. Всего не предусмотришь. Будут выездные экспедиции, и даже под защитой роботов и легионеров остается какой — то риск. Будет воздушная разведка, картографирование, и все это тоже несет в себе элемент риска. Однако опасность сведена к минимуму.

И всегда будет база. Абсолютно надежная и неприступная база, куда при случае можно отступить и откуда, если понадобится, можно контратаковать или прислать подкрепление.

Все продумано! Неожиданностей быть не должно!

И что на него такое вчера нашло?.. Наверное, это из — за молодого Джексона. Способный биохимик, конечно, но не для межпланетной разведки. Видимо, что — то где — то не сработало: отборочная комиссия должна была выявить его эмоциональную неустойчивость. Не то чтобы он мог помешать делу, но на нервы действует…

Деккер выложил на стол в павильоне целую кучу документов, затем нашел среди них карту, развернул ее и разгладил большим пальцем сгибы. На карте была нанесена лишь часть реки и горного хребта. Базу обозначал перечеркнутый крестом квадрат, а все остальное пространство оставалось пустым.

Но это не надолго. Через несколько дней у них будут полные карты.

С поля рванулся в небо самолет, плавно развернулся и ушел на запад. Деккер выбрался из павильона и посмотрел ему вслед. Должно быть, это Джарвис и Донелли, назначенные в первый полет в юго — западный сектор между базой и горным хребтом.

Еще один самолет поднялся в воздух, выбрасывая за собой огненный хвост, набрал скорость и скрылся вдали. Фриман и Джонс.

Деккер вернулся к столу, опустился в кресло и, взяв карандаш, принялся рассеянно постукивать по почти пустой карте. За спиной взмыл в небо еще один самолет.

Он снова окинул базу взглядом, и теперь она уже не казалась ему выжженным полем. Что — то теперь чувствовалось здесь земное. Эффективность, здравый смысл, спокойно работающие люди.

Кто — то с кем — то спорил, кто — то готовил приборы, обсуждая с роботами возникшие по ходу дела вопросы. Другие просто осматривались, привыкали.

Деккер удовлетворенно улыбнулся. Способная у него команда. Большинству из них придется подождать возвращения первой разведки, но даже сейчас они не выглядели праздно.

Позже будут взяты пробы почвы. Роботы поймают и доставят животных, которых потом сфотографируют и подвергнут изучению по полной программе. Деревья, травы, цветы — все будет описано и классифицировано. Вода в реке, ее обитатели…

И все это только здесь, в районе базы, пока не поступят новые данные разведки, указывающие, на что еще следует обратить внимание.

Когда придут эти данные, начнется настоящая, большая работа. Геологи и минералоги займутся полезными ископаемыми. Появятся метеорологические станции. Ботаники и биологи возьмутся за сбор сравнительных образцов. Каждый будет выполнять работу, к которой его готовили. Отовсюду пойдут доклады, и со временем из них сложится стройная, точная картина жизни планеты.

Работа. Много работы днем и ночью. И все это время база будет их маленьким кусочком Земли, неприступным для любых сил чужого мира.

Деккер сидел, развалясь в кресле. Легкий ветер шевелил полог павильона, шелестел бумагами на столе и ерошил волосы. «Хорошо, — подумалось Деккеру, — но, наверное, это ненадолго».

Когда — нибудь он найдет себе уютную планету, райский уголок с неизменно прекрасной погодой, где все, что нужно, растет на деревьях, а местные жители умны и общительны. Он просто откажется улететь, когда корабль приготовится к старту, и проживет свои последние дни вдали от проблем этой проклятой галактики, истощенной голодом, свихнувшейся от дикости и такой одинокой, что трудно передать словами…

Деккер очнулся от своих странных мыслей и увидел перед собой Джексона.

— В чем дело, Джексон? — с неожиданной резкостью спросил он. — Почему ты не…

— Местного привели, сэр! — выдохнул Джексон. — Из тех, кого видели Диксон и Уолдрон.

Абориген оказался человекоподобным, но на людей Земли он походил мало. Как сказал Диксон, спичечный человечек. Живой рисунок четырехлетнего ребенка. Весь черный, совершенно без одежды, но в глазах, смотревших на Деккера, светился огонек разума.

Глядя в эти глаза, Деккер чувствовал себя неуютно и скованно, но вокруг в ожидании молча стояли его люди, и он медленно потянулся к одному из шлемов ментографа. Когда пальцы Деккера коснулись гладкой поверхности, на него снова накатило смутное, но сильное нежелание надевать шлем. Контакт или попытка контакта с чужим разумом всегда вызывала у него это тревожное чувство. Что — то каждый раз боязливо сжималось у него внутри, видимо, потому, что такой непосредственный, близкий контакт был чужд человеческой природе.

Деккер медленно взял шлем в руки, надел на голову и жестом предложил «гостю» второй. Пауза затягивалась, глаза аборигена внимательно следили за его действиями. «Он нас не боится, — подумал Деккер. — Настоящая первобытная храбрость. Вот так стоять посреди незнакомого, которое расцвело почти за одну ночь на его земле… Стоять, не дрогнув, в кругу существ, которые, должно быть, кажутся ему пришельцами из кошмара…».

Наконец абориген сделал шаг к столу, взял шлем и неуверенно пристроил прибор на голову, ни на секунду не отрывая взгляда от человека.

Деккер попытался расслабиться, одновременно внушая себе мысли о мире и спокойствии. Надо быть очень внимательным, чтобы не испугать это существо, и сразу продемонстрировать дружелюбие. Малейший оттенок резкости может испортить все дело.

Уловив первое дуновение мысли спичечного человечка, Деккер почувствовал ноющую боль в груди. Что — то снова сжалось у него внутри, но ему вряд ли бы удалось передать свои ощущения словами — слишком все было чужое, предельно чужое.

— Мы друзья, — заставил он себя думать, борясь с подступающей чернотой отвращения. — Мы друзья. Мы друзья. Мы…

— Вам не следовало сюда прилетать, — послышалась ответная мысль.

— Мы не причиним вам зла, — думал Деккер. — Мы друзья. Мы не причиним вам зла. Мы…

— Вы никогда не улетите отсюда.

— Мы предлагаем дружбу, — продолжал Деккер. — У нас есть для вас подарки. Мы вам поможем…

— Вам не следовало прилетать сюда, — настойчиво звучала мысль аборигена. — Но раз вы уже здесь, теперь вам не улететь.

— Ладно, хорошо, — Деккер решил не спорить с ним. — Мы останемся и будем друзьями. Будем учить вас. Дадим вам вещи, которые привезли с собой, и останемся здесь с вами.

— Вы никогда не улетите отсюда, — звучало в ответ, и было в этой мысли что — то холодное, окончательное. Деккеру стало не по себе. Абориген действительно верил в то, что говорил. Не пугал и не преувеличивал. Он даже не сомневался, что им не удастся улететь с планеты… — Вы умрете здесь!

— Умрем? — переспросил Деккер. — Как это понимать?

В ответ он почувствовал лишь презрение. Спичечный человек снял шлем, аккуратно положил, повернулся и вышел. Никто не сдвинулся с места, чтобы остановить его. Деккер бросил свой шлем на стол.

— Джексон, сообщите легионерам из охраны, чтобы его выпустили. Не пытайтесь помешать ему уйти.

Он откинулся в кресле и посмотрел на окружавших его людей.

— Что случилось, сэр? — спросил Уолдрон.

— Он приговорил нас к смерти, — ответил Деккер, — сказал, что мы не улетим с этой планеты, что мы здесь умрем.

— Сильно сказано.

— И без тени сомнения, — произнес Деккер, потом небрежно махнул рукой. — Видимо, он просто не понимает, что им не под силу остановить нас, если мы захотим улететь. Он убежден, что мы здесь умрем.

В самом деле, забавная ситуация. Выходит из лесу голый гуманоид и угрожает всей земной разведывательной группе. Причем так в себе уверен… Но на лицах, обращенных к Деккеру, не было ни одной улыбки.

— Они ничего не могут нам сделать, — сказал Деккер.

— Тем не менее, — предложил Уолдрон, — следует принять меры.

— Мы объявим готовность номер один и усилим посты, — кивнул Деккер. — До тех пор, пока не удостоверимся…

Он запнулся и умолк. В чем, собственно, они должны удостовериться? В том, что голые аборигены без всяких признаков материальной культуры не смогут уничтожить группу землян, защищенных стальным периметром, машинами, роботами, солдатами, знающими все, что положено знать для немедленного и безжалостного устранения любого противника?

Чертовщина какая — то!

И все же в этих глазах светился разум. Разум и смелость. Он выстоял, не дрогнув, в кругу совершенно чужих для него существ. Сказал, что должен был сказать, и ушел с достоинством, которому землянин мог бы позавидовать. Очевидно, он догадался, что перед ним существа с другой планеты, поскольку сам сказал, что им не следовало прилетать…

— О чем ты думаешь? — спросил Деккер Уолдрона.

— Раз мы предупреждены, надо вести себя со всеми возможными предосторожностями. Но пугаться нечего. Мы в состоянии справиться с любой опасностью.

— Это блеф, — вступил в разговор Диксон. — Нас хотят испугать, чтобы мы улетели.

— Не думаю, — покачал головой Деккер. — Он был так же уверен в себе, как и мы.

Работа продолжалась. Никто не атаковал. Самолеты вылетали по графику, и постепенно экспедиционные карты заполнялись многочисленными подробностями. Полевые партии делали осторожные вылазки. Роботы и легионеры сопровождали их по флангам, тяжелые машины прокладывали путь, выжигая дорогу в самых недоступных местах. Автоматические метеостанции, разбросанные по окрестностям, регулярно посылали доклады о состоянии погоды для обработки на базе.

Несколько полевых партий вылетели в дальние районы для более детального изучения местности.

По — прежнему не происходило ничего особенного.

Шли дни. Недели. Роботы и машины несли дежурство. Легионеры всегда были наготове. Люди торопились сделать работу и улететь обратно.

Сначала нашли угольный пласт, затем месторождение железной руды. В горах обнаружились радиоактивные материалы. Ботаники выявили двадцать семь видов съедобных фруктов. База кишела животными, пойманными для изучения и со временем ставшими чьими — то любимцами.

Нашли деревню спичечных людей. Маленькая грязная деревенька с примитивными хижинами. Жители казались мирными.

Экспедицию к местным жителям возглавил Деккер.

С оружием наготове, медленно, без громких разговоров люди вошли в деревню. Местные сидели около своих домов и молча наблюдали за людьми, пока те не дошли до самого центра поселения. Там роботы установили стол и поместили на него ментограф. Деккер сел за стол и надел шлем ментографа на голову. Остальные встали в стороне. Деккер ждал.

Прошел час. Аборигены сидели не шевелясь.

Наконец Деккер снял шлем и устало произнес:

— Ничего не выйдет. Займитесь фотографированием. Только не тревожьте местных и ничего не трогайте.

Он достал платок и вытер вспотевшее лицо. Подошел Уолдрон.

— И что вы обо всем этом думаете?

Деккер покачал головой.

— Меня постоянно преследует одна мысль. Мне кажется, что они уже сказали нам все, что хотели сказать. И больше разговаривать не желают. Странная мысль… Наверное, ерунда.

— Не знаю, — ответил Уолдрон. — Здесь вообще многое не так. Я заметил, что у них совсем нет металла. Кухонная утварь каменная, инструменты — тоже. И все — таки это развитая культура.

— Они, безусловно, развиты, — сказал Деккер. — Посмотри, как они за нами наблюдают. Совершенно без страха. Просто ждут. Спокойны и уверены в себе. И тот, который приходил на базу, знал, что нужно делать со шлемом…

— Уже поздно. Нам лучше вернуться на базу, — помолчав немного, произнес Уолдрон и взглянул на запястье. — Мои часы остановились. Сколько на ваших?

Деккер поднес руку к глазам, и Уолдрон услышал судорожный удивленный вдох. Деккер медленно поднял голову и посмотрел на Уолдрона.

— Мои… тоже, — голос его был едва слышен.

Какое — то мгновение они сидели неподвижно, напуганные явлением, которое в других обстоятельствах могло бы вызвать лишь неудобство и раздражение. Затем Уолдрон вскочил и повернулся лицом к людям.

— Общий сбор! — закричал он. — Возвращаемся! Немедленно!

Земляне сбежались тут же. Роботы выстроились по краям, и колонна быстрым маршем покинула деревню. Аборигены проводили их взглядами, но никто не тронулся с места.

Деккер сидел в своем походном кресле, прислушиваясь к шелесту брезента на ветру. Лампа, висевшая над головой, раскачивалась, отчего по павильону бегали тени, и временами казалось, что это живые существа. Рядом с павильоном неподвижно стоял робот.

Деккер протянул руку и потрогал пальцем маленькую кучку колесиков и пружинок, лежавших на столе.

Все это странно. Странно и зловеще.

На столе лежали детали часов. Не только его и Уолдрона, но и всех остальных участников экспедиции. Ни одни из них не работали.

Наступила ночь, но на базе продолжалась лихорадочная деятельность. Постоянно двигались люди, то исчезая во мраке, то снова появляясь на освещенных участках под ярким светом прожекторов. В суетливых действиях людей чувствовалась какая — то обреченность, хотя все они понимали, что им решительно нечего бояться. Во всяком случае, пока не появится нечто конкретное, на что можно указать пальцем и крикнуть: «Вот — опасность!».

Известен лишь простой факт. Все часы остановились. Простой факт, для которого должно быть простое объяснение.

Но только на чужой планете ни одно явление нельзя считать простым и ожидать простого объяснения. Поскольку здесь причины, следствия и вероятность событий могут быть совершенно иными, нежели на Земле.

Есть всего одно правило — избегать риска. Единственное правило, которому надо повиноваться в любой ситуации. И повинуясь ему, Деккер приказал вернуть все полевые партии и приготовить корабль к взлету. Роботам — быть готовым к немедленной погрузке оборудования. После этого оставалось только ждать. Ждать, когда вернутся из дальних галерей полевые партии. Ждать, пока не появится объяснение странному поведению часов.

Панике, конечно, поддаваться не из — за чего, но явление нужно признать, оценить, объяснить. Нельзя же, в самом деле, вернуться на Землю и сказать: «Вы понимаете, наши часы остановились, и поэтому…».

Рядом послышались шаги, и Деккер резко обернулся.

— В чем дело, Джексон?

— Дальние лагеря не отвечают, сэр, — произнес Джексон. — Мы пытались связаться с ними по радио, но не получили ответа.

— Они ответят, обязательно ответят через какое — то время, — сказал Деккер, хотя совсем не чувствовал в себе уверенности, которую пытался передать подчиненному. На мгновение он ощутил подкативший к горлу комок страха, но быстро с собой справился.

— Сядь. Я прикажу принести пива, а затем мы вместе сходим в радиоцентр и посмотрим, что там происходит, — сказал он и, повернувшись к стоящему неподалеку роботу, потребовал:

— Пиво сюда. Два пива.

Робот не ответил.

Деккер повысил голос, но робот не тронулся с места.

Пытаясь встать, Деккер оперся сжатыми кулаками о стол, но вдруг почувствовал слабость в ногах и упал обратно в кресло.

— Джексон, — выдохнул он. — Пойди постучи его по плечу и скажи, что мы хотим пива.

С побледневшим лицом Джексон подошел к роботу и легонько постучал того по плечу. Потом ударил сильнее, и робот, не сгибаясь, рухнул на землю.

Снова послышались торопливые приближающиеся шаги. Деккер, вжавшись в кресло, ждал. Оказалось, это Макдональд, главный инженер.

— Корабль, сэр… Наш корабль…

Деккер, глядя в сторону, кивнул.

— Я уже знаю, Макдональд. Корабль не взлетит.

— Крупные механизмы в порядке, сэр. Но вся точная аппаратура… инжекторы… — Он внезапно замолчал и пристально посмотрел на Деккера. — Вы знали, сэр? Как? Откуда?

— Я знал, что когда — нибудь это случится. Может быть, не так, как сейчас, но этого следовало ожидать. Рано или поздно мы должны были споткнуться. Я говорил гордые и громкие слова, но все время знал, что настанет день, когда мы чего — то не предусмотрим, какой — то мелочи, и она нас прикончит…

Аборигены… У них совсем не было металла. Каменные инструменты, утварь… Металла здесь хватало, огромные залежи руды в горах на западе. И возможно, много веков назад они пытались делать металлические орудия труда или оружие, но спустя считанные недели все это рассыпалось в прах.

Цивилизация без металла. Культура без металла. Немыслимо. Отбери у человека металл, и он не сможет оторваться от Земли, он вернется в пещеры. У него ничего не останется, кроме его собственных рук…

В павильон тихо вошел Уолдрон.

— Радио не работает. И роботы мрут, как мухи. Они валяются бесполезными кучами металла уже по всей базе.

— Сначала портятся точные приборы, — кивнул Деккер. — Часы, радиоаппаратура, роботы. Потом сломаются генераторы, и мы останемся без света и электроэнергии. Потом наши машины, оружие легионеров. Потом все остальное.

— Нас предупреждали, — сказал Уолдрон.

— А мы не поняли. Мы думали, что нам угрожают. Нам казалось, мы слишком сильны, чтобы бояться угроз… А нас просто предупреждали…

Все замолчали.

— Из — за чего это произошло? — спросил наконец Деккер.

— Точно никто не знает, — тихо ответил Уолдрон. — По крайней мере, пока. Позже мы, очевидно, узнаем, но нам это уже не поможет… Какой — то микроорганизм пожирает железо, которое подвергали термообработке или сплавляли с другими металлами. Окисленное железо в руде он не берет. Иначе залежи, которые мы обнаружили, исчезли бы давным — давно.

— Если это так, — откликнулся Деккер, — то мы привезли сюда первый чистый металл за долгие — долгие годы. Как этот микроб выжил?

— Не знаю. А может, я ошибаюсь, и это вовсе не микроб. Что — нибудь другое. Воздух, например.

— Мы проверяли атмосферу… — Деккер тут же понял, как глупо это прозвучало. Да, атмосферу анализировали, но как они могли обнаружить что — то такое, чего никогда раньше не встречались. Опыт человеческий ограничен. Человек бережет себя от опасностей известных или представимых, но нельзя предсказать непредсказуемое.

Деккер поднялся и увидел, что Джексон все еще стоит около неподвижного робота.

— Вот и ответ на твой вопрос, — сказал он. — Помнишь первый день на этой планете? Наш разговор?

— Я помню, сэр, — кивнул Джексон.

Деккер вдруг осознал, как тихо стало на базе.

Лишь налетевший ветер тормошил брезентовые стены павильона.

И только сейчас Деккер впервые почувствовал запах ветра этого чужого мира.

Кейт Уилхем. Крошка, ты была бесподобна!

Джону Льюисону казалось, что, если хлопнет еще хотя бы одна дверь, или раздастся хотя бы один телефонный звонок, или хотя бы один чей — то голос спросит, как его самочувствие, он просто сойдет с ума. Оставив лабораторию, Джон прошел по ковру к лифту, бесшумно открывшему ему навстречу свои двери, и плавно спустился на два этажа, где пол в фойе тоже устилали ковры. Джон толкнул дверь с табличкой «Смотровая». Три секретарши в приемной, прекрасно знавшие, что им лучше молчать, пока он не заговорит с ними сам, без звука пропустили его дальше, хотя они и были немало удивлены, увидев его: последний раз он тут появлялся семь — восемь месяцев назад. Затемненная комната, куда он вошел, на первый взгляд казалась пустой, и только когда глаза привыкли к темноте, Джон заметил сидящего там человека.

Не произнося ни слова, он сел рядом с Хербом Джевитсом. Херб, надев на голову шлем, смотрел на широкий экран, представляющий собой стеклянную панель с односторонней прозрачностью, который позволяет видеть то, что происходит в соседней комнате. Джон надел второй шлем, подогнанный под него, и все восемь контактов мгновенно соединились с восемью соответствующими точками на черепе. Включив его, он тут же забыл про сам шлем.

В соседнюю комнату вошла девушка захватывающей красоты: длинноногая блондинка с медовым блеском волос, чуть раскосыми глазами и абрикосового цвета кожей. Обстановкой комната напоминала гостиную: два дивана, несколько кресел, стол, кофейный столик — все со вкусом, но безжизненно, словно рекламное фото в торговом каталоге. Девушка остановилась за порогом, и Джон почувствовал ее нерешительность, сильно приправленную нервозностью и страхом. Внешне она проявляла лишь ожидание и готовность, настоящие же эмоции никак не отражались на ее гладком лице. Она неуверенно шагнула к дивану — провод, закрепленный на голове, потянулся за ней. В тот же момент открылась вторая дверь, и в комнату, захлопнув за собой дверь, вбежал молодой мужчина. Выглядел он беспокойно и немного ненормально. Девушка отреагировала удивлением и растущей нервозностью; она поискала за спиной дверную ручку, нашла и попробовала нажать. Дверь не открывалась. Джон не слышал, что говорится в комнате, ощущая лишь реакцию девушки на неожиданное появление мужчины с лихорадочным блеском в глазах. Мужчина тем временем приблизился к ней, размахивая руками. Взгляд его постоянно метался по комнате. Потом он вдруг схватил девушку за плечи и, прижав к себе, начал грубо целовать лицо и шею. Девушку на несколько секунд, казалось, парализовал страх, но вскоре возникло еще что — то: то ли ощущение пустоты, порой сопровождающее скуку, то ли слишком полный самоконтроль. Когда руки мужчины сомкнулись за ее спиной и он начал срывать с нее кофточку, она обняла его, изображая лицом страстность, которая, однако, не ощущалась ни в ее чувствах, ни в крови.

— Хватит, — спокойно сказал Херб Джевитс.

Мужчина отпустил девушку и без слов вышел за дверь. Она обвела комнату пустым взглядом. Разорванная кофточка висела у нее на бедрах, одна бретелька бюстгальтера сползла по руке. Выглядела девушка в этот момент очень красиво. В комнату вошел менеджер, за ним костюмер с халатом, который он тут же накинул девушке на плечи. Та встрепенулась, и, пока ее выводили из комнаты, волны негодования, испытываемого ею, превратились в ярость. Потом комната опустела и оба зрителя сняли шлемы.

— Сегодня пока четыре, — устало произнес Херб. — Вчера шестнадцать. Позавчера двенадцать. Полный ноль. — Он взглянул на Джона с интересом. — А что тебя вытащило из лаборатории?

— На этот раз Анна решила, что с нее хватит, — сказал Джон. — Она звонила всю ночь и все утро.

— Что теперь?

— Эти чертовы акулы! Я же говорил тебе, что это слишком, особенно после авиакатастрофы на прошлой неделе. Она решила, что с нее хватит.

— Подожди немного, Джонни, — сказал Херб. — Давай разделаемся со следующими тремя девчонками и тогда поговорим.

Он нажал кнопку на подлокотнике кресла, и комната напротив снова приковала их внимание. На этот раз девушка была не так красива, поменьше ростом, брюнетка со смеющимися голубыми глазами, ямочками на щеках и вздернутым носиком. Джону она понравилась. Он настроил свой шлем и погрузился в ее чувства.

Брюнетка испытывала возбуждение: просмотры всегда возбуждали их. Чувствовалось, что она боится и нервничает, но не сильно. Может быть, волнуется, ожидая, чем кончится просмотр. В комнату вбежал тот же мужчина с дикими глазами, и она побледнела. Больше ничего не изменилось. Нервозность усилилась, пока еще не до предела неудобства, но когда он схватил ее в объятия, ничего, кроме нервозности, она так и не ощутила.

— Хватит, — сказал Херб.

Следующая девушка тоже оказалась брюнеткой. Шикарные длинные ноги. Полное спокойствие. Настоящая профессионалка. Когда развернулось уже знакомое зрителям действие, на ее подвижном лице отразилась целая гамма соответствующих эмоций, но внутри ничто не дрогнуло, словно она находилась в сотне миль от происходящего.

Вошла еще одна девушка, и Джон вздрогнул. Она вошла в комнату медленно, с любопытством оглядывая все вокруг и нервничая, как все они. Моложе других и менее уверена в себе. Бледно — золотистые волосы, старательно уложенные волнами и собранные кверху, карие глаза, хороший загар. Когда вошел мужчина, ее эмоции быстро сменились испугом, потом просто ужасом. Джон не заметил, когда он закрыл глаза. Он чувствовал себя этой девушкой, чувствовал наполняющий ее ужас. Сердце его забилось, кровеносная система заполнилась адреналином — он хотел закричать и не мог. Из темных бездонных глубин его психики волнами всплыло что — то еще, перемешанное с ужасом. Эмоции слились и стали одной, пульсирующей и требовательной. Он резко открыл глаза и увидел, что девушка лежит на диване, а мужчина обнимает ее, стоя на коленях рядом с ней на полу.

— Все! — закричал Херб дрожащим голосом. — Мы ее берем!

Мужчина поднялся с колен, взглянул на всхлипывающую девушку, потом быстро наклонился и поцеловал ее в щеку. Она заплакала еще сильнее. Ее волосы рассыпались, обрамляя лицо золотом, и теперь она выглядела совсем ребенком. Джон сорвал шлем, чувствуя, что весь вспотел.

Херб поднялся, включил в комнате свет, и экран потускнел, сливаясь цветом со стеной. Не глядя на Джона, он вытер лицо. Рука его тряслась, и он сунул ее в карман.

— Когда ты начал подобные просмотры? — спросил Джон, помолчав несколько секунд.

— Пару месяцев назад. Я говорил тебе об этом. Черт, мы были вынуждены, Джон! Это шестьсот девятнадцатая девушка! Мы проверили шестьсот девятнадцать человек. И все липа, кроме одной! Полный ноль в голове. Ты хоть представляешь себе, сколько нам требовалось раньше времени, чтобы выяснить это? По нескольку часов на каждую! А теперь это занимает считанные минуты!

Джон Льюисон вздохнул. Он знал. Собственно, он сам и предложил это, сказав Хербу: «Выберите для теста какую — нибудь одну основную волнующую ситуацию, чтобы человек испытывал сильные эмоции». Но он не хотел знать, на какой ситуации остановил свой выбор Херб.

— 0'кей, но она еще ребенок. Как насчет ее родителей, ее прав и прочего?

— Это мы все уладим. Не беспокойся. Что с Анной?

— Со вчерашнего дня она звонила мне уже раз пять. Акулы ее добили. Она хочет нас видеть, обоих, сегодня во второй половине дня.

— Шутишь? Я не могу сейчас все бросить!

— Не шучу. Она сказала, что не будет транслировать, если мы не появимся. Примет снотворное и будет спать, пока мы не прилетим.

— Боже! Она не осмелится!

— Я уже заказал билеты. Вылет в двенадцать тридцать пять.

Они молча поглядели друг на друга, и Херб пожал плечами. Небольшого роста, крепкий, но не тяжелый, он не стал спорить со своим мускулистым, шести футов ростом партнером. Джон обладал нелегким характером, и ему приходилось постоянно себя контролировать. Многие говорили, что если он когда — нибудь сорвется, для тех, кто выведет его из себя, это может плохо кончиться. Но до сих пор Джон всегда держал себя в руках.

Раньше для того, чтобы справляться со своим характером, ему требовалось колоссальное напряжение воли, чуть ли не физические усилия: теперь же это происходило совершенно автоматически, и он не мог припомнить, когда ему случалось хотя бы вспылить.

— Послушай, Джонни, когда мы встретимся с Анной, давай говорить буду я. 0'кей? Много времени мне не понадобится.

— Что ты собираешься делать?

— Уговорю. А если она начнет проявлять характер, так ей двину, что она у меня еще неделю будет подпрыгивать. — Он ухмыльнулся. — До сих пор все выходило, как она хотела. Она знала, что ее некем заменить, даже если она начнет выкаблучиваться. Ну, пусть теперь попробует. Пусть только попробует! — Херб двигался по комнате туда — сюда быстрыми дергаными шажками.

Джон вдруг понял, что ненавидит этого приземистого человека с красным лицом. Чувство было новым: он словно попробовал ненависть на вкус и вкус оказался незнакомым и приятным. Херб вдруг остановился и взглянул на него.

— Почему она позвонила тебе? Почему она хочет, чтобы ты тоже присутствовал? Она же знает, что ты этих дел не касаешься.

— Она во всяком случае знает, что я полноправный партнер, — сказал Джон.

— Да, но здесь дело не в этом, — лицо Херба искривилось в улыбке. — Она думает, что ты к ней еще не остыл, да? Она знает, что ты уже сломался один раз, в самом начале, когда работал над ней, отлаживая аппарат. — Тут улыбка его потеряла мягкость. — Она права, Джонни, детка? Это так?

— Мы, кажется, с тобой договорились? — сказал Джон. Ты занимаешься своими делами, а я — своими. Меня она хочет видеть, потому что не доверяет тебе и не верит больше ни одному твоему слову. Ей нужен свидетель.

— Ладно, Джонни. Но ты уж тоже не забывай о нашем уговоре. — Херб неожиданно рассмеялся. — Знаешь, что это напоминало, ты и она? Пламя, льнущее к сосульке.

В три тридцать они уже сидели в номере Анны в отеле «Скайлайн» на Багамах. Херб заказал место на рейс обратно до Нью — Йорка на шесть вечера. Анна транслировала до четырех, так что они расположились в ее номере и стали ждать. Херб включил телевизор и предложил шлем Джону. Тот отказался, и они оба уселись в кресла. Джон некоторое время глядел на экран, потом все — таки надел шлем.

Анна смотрела на волны далеко в море, где они катились еще большие, зеленые и медлительные; затем она перевела взгляд ближе — там волны стали уже сине — зеленые и торопливые; и, наконец, повернулась туда, где они, накатываясь на песчаную косу, взбивались пеной такой плотной, что, казалось, по ней можно ходить. Она чувствовала себя совершенно умиротворенной, покачиваясь вместе с яхтой. Солнце поливало горячими лучами ее спину, в руках подрагивало тяжелое удилище. Ощущение возникало такое, словно ты ленивый зверь, живущий в полном согласии с этим миром, словно ты в нем дома, един с ним. Через несколько секунд она положила удилище и обернулась, взглянув на высокого улыбающегося мужчину в купальных трусах. Он протянул ей руку, и она поднялась. Они прошли в каюту, где их ждали приготовленные напитки. И вдруг ее безмятежность и ощущение счастья исчезли, сменившись недоверием, возмущением и зарождающимся страхом.

— Что за черт? — пробормотал Джон, включая звук. Он редко пользовался звуковым каналом, когда транслировала Анна.

— …Капитану Бразерсу пришлось их отпустить. В конце концов они ничего еще не сделали… — рассудительно говорил мужчина.

— Почему ты решил, что они попытаются меня ограбить?

— А кто еще носит на себе драгоценности на миллион долларов?

Джон выключил телевизор и сказал:

— Ты идиот! Уж это — то тебе не сойдет с рук.

Херб встал и подошел к открытому окну с видом на сверкающий голубой океан за ослепительно — белой полосой пляжа.

— Знаешь, чего хочет каждая женщина? Иметь что — то стоящее того, чтобы быть украденным. — Он грустно усмехнулся. — Я имею в виду, помимо всего остального. Еще они мечтают, чтобы их пару раз вздули и заставили встать на колени… Наш новый психолог очень неплох, а? Он нас еще не подводил. Анна, может быть, побрыкается немного, но это пройдет.

— Она не согласится на настоящее ограбление, — сказал Джон и подчеркнуто громко добавил: — Я тоже не соглашусь.

— Но мы ведь можем его разыграть, — сказал Херб. — От нас больше ничего и не требуется, Джонни, только подбросить идею, а все остальное разыграть.

Джон уставился ему в спину. Он хотел в это верить. Очень хотел.

— Все это начиналось не так, Херб. Что произошло? Теперь голос его звучал спокойнее.

Херб отвернулся от окна. Из — за яркого солнца у него за спиной лицо его казалось совсем темным.

— 0'кей, Джонни, я согласен. Все действительно начиналось не так. Но жизнь ускоряется, вот в чем дело. Ты создал свой аппарат, и то, что мы задумали, выглядело прекрасно, но этого хватило ненадолго. Мы давали им ощущение риска, и чувства, которые охватывают тебя, когда учишься кататься на горных лыжах, и автомобильные гонки, и все, что мы могли придумать, но этого оказалось мало. Сколько раз можно прыгнуть с трамплина первый раз в жизни? Проходит время, и им хочется новых потрясений. Ты — то неплохо устроился, а? Ты купил себе новенькую сияющую лабораторию и закрыл дверь. Ты купил время и оборудование, и когда что — нибудь не получается, ты можешь все бросить и начать сначала, и никого это не касается. А теперь представь, каково пришлось мне, детка! Я каждый день должен придумывать что — то новое, что всколыхнет Анну и через нее всех этих милых маленьких скучных людей, про которых даже нельзя сказать, что они живут, пока они не подключатся к телевизору. Думаешь, это легко? Пока Анна была зеленой девчонкой, ей все казалось новым и интересным, но сейчас, мальчик мой, это уже не так. Поверь мне, совсем не так. Знаешь, что она сказала мне месяц назад? Что она смотреть не может на мужчин. Это наша — то маленькая вертихвостка Анни! Устала от мужчин!

Джон подошел и повернул его лицом к свету:

— Почему ты мне ничего не сказал?

— Почему, Джонни? А что бы ты такое сделал, чего не делал я? Я искал нужного парня. Что бы ты придумал для нее нового? Это делал я, малыш. С самого начала ты хотел, чтобы тебя оставили в покое. 0'кей. Я тебя не трогал. Ты хоть раз читал бумаги, которые я тебе присылал? Ты ведь их подписывал, малыш. Все, что делалось, подписано нами обоими. Так что не надо мне про то, что я тебе ничего не говорил. Не надо!

Лицо его стало уродливо красным, на шее вздулась вена, и Джон забеспокоился. Вдруг у него высокое давление? Вдруг у него случится приступ, и он умрет во время одной из таких нервных вспышек? Джон оставил его у окна и отошел.

Он читал бумаги. Херб, конечно, прав: все, что он хотел, это чтобы его не трогали. Схему предложил он. После двенадцати лет работы над прототипами в лаборатории он показал свой аппарат Хербу Джевитсу. Херб тогда считался одним из крупнейших продюсеров на телевидении; теперь он стал самым крупным продюсером в мире.

Схема его ничего особенно сложного собой не представляла. Человек с электродами, вживленными в мозг, мог транслировать свои эмоции, которые, в свою очередь, ничто не мешало передавать в эфир и принимать на специальные шлемы. Через шлемы эти эмоции ощущали зрители. Ни слова, ни мысли не передавались, только основные эмоции: страх, любовь, раздражение, ненависть… Это, плюс телекамера, передающая то, что человек видит, плюс наложенный звук, и вы в полном смысле тот человек, с которым происходит что — то интересное, за исключением одного важного отличия: если будет слишком, вы можете выключить аппарат. «Актер» не может.

Очень простая схема. Камера и звуковая дорожка на самом деле даже не очень нужны: многие пользователи вообще никогда не включают изображение и звук, позволяя собственному воображению заполнять эмоциональную трансляцию.

Шлемы не продавались, а только сдавались на время после непродолжительного сеанса подгонки. Годовая лицензия всего пятьдесят долларов. Общее число абонентов — тридцать семь миллионов. Когда растущий спрос на все более и более длительные периоды трансляции вытеснил их из каналов обычного телевидения, Херб создал свою собственную телесеть. Из еженедельной одночасовой передачи шоу превратилось в ежевечернее, а теперь в эфир шло уже по восемь часов прямой трансляции и восемь часов записи ежедневно.

То, что началось как «День в жизни Анны Бьюмонт», стало жизнью в жизни Анны Бьюмонт, а публика требовала еще и еще.

Анна появилась в сопровождении целой свиты обычно окружавших ее людей: парикмахеров, массажистов, костюмеров, сценаристов… Выглядела она устало и, увидев Джона и Херба, одним движением руки отослала всю свиту прочь.

— Привет, Джон, Херб, — сказала она.

— Анна, крошка, ты выглядишь просто великолепно! Воскликнул Херб, обнял ее и поцеловал.

Она стояла спокойно, опустив руки по бокам. Высокая, стройная, с пшеничного цвета волосами и серыми глазами. С широкими высокими скулами и твердой линией рта, может быть, чуть — чуть слишком большого. На фоне глубокого красно — золотого загара ее белые зубы показались Джону белее, чем он когда — либо помнил. Слишком сильная и твердая, чтобы думать о ней как о красотке, она все же была красивой женщиной. Когда Херб отпустил ее, она повернулась к Джону и после секундной нерешительности протянула ему изящную загорелую руку, сухую и прохладную в его ладони.

— Как ты, Джон? Мы давно не виделись.

Он был рад, что она не поцеловала его и не назвала «дорогой». Анна улыбнулась краешком рта и мягко высвободила свою руку, потом повернулась к Хербу. Джон двинулся к бару.

— Все. С меня довольно, Херб, — голос ее звучал слишком спокойно. Не отрывая взгляда от Херба, она взяла предложенный Джоном бокал.

— А что случилось, крошка? Я только что смотрел тебя. И сегодня ты была бесподобна, как всегда. У тебя еще не пропал дар, крошка. Ты по — прежнему берешь за душу.

— Что за фокус с ограблением? Ты, должно быть, совсем рехнулся…

— А, это… Послушай, Анна, крошка, клянусь тебе, я ничего об этом не знаю. Лафтон сказал тебе правду. Мы с ним договорились, что остаток этой недели ты просто отдыхаешь, правильно? Это тоже идет в эфир, крошка. Когда ты отдыхаешь и развлекаешься, тридцать семь миллионов человек отдыхают и радуются жизни. Это замечательно. Нельзя же их все время будоражить. Они любят разнообразие.

Джон молча протянул ему стакан виски с водой. Херб не глядя взял. Анна следила за ним холодными глазами, потом вдруг рассмеялась. Но в смехе слышалось что — то горькое, циничное.

— Ты же не дурак, Херб. Зачем ты строишь из себя дурака? — Она сделала глоток, глядя на него над краем бокала. — Я тебя предупреждаю: если кто — нибудь заберется сюда грабить меня, я поступлю с ним, как с настоящим грабителем. После сегодняшней трансляции я купила пистолет, а стрелять я умею с десяти лет. И еще не разучилась. Херб, я убью его, кто бы он ни был.

— Крошка… — начал Херб, но она оборвала его.

— И это моя последняя неделя. Начиная с субботы меня нет.

— Ты не сделаешь этого, Анна, — сказал Херб.

Джон пристально наблюдал за ним, выискивая признаки слабости, но ничего не обнаружил. Херб просто излучал уверенность. — Взгляни вокруг, Анна. Эта комната, твоя одежда, все… Ты самая богатая женщина в мире. Чего еще ожидать от жизни? Ты можешь бывать где угодно, делать все…

— В то время как весь мир будет подсматривать…

— Ну и что? Это ведь тебя никогда не останавливало. Херб принялся мерить комнату шагами, двигаясь быстрой дерганой походкой. — Ты знала об этом, когда подписывала контракт. Ты редкая женщина, Анна, красивая, эмоциональная, мыслящая. Подумай обо всех тех женщинах, у которых нет ничего, кроме тебя. Если ты бросишь их, что им останется делать? Умереть? Они могут, ты же знаешь, В первый раз в жизни они получили возможность чувствовать себя так, словно они действительно живут. Ты даешь им то, чего не давал раньше никто, то, на что книги и фильмы в старые дни лишь намекали. А теперь вдруг они поняли, что значит предвкушение восторга, любовь, блаженство и умиротворенность. Вспомни о них, Анна, опустошенных, не имеющих в жизни ничего, кроме тебя, кроме того, что ты можешь им дать. Тридцать семь миллионов ничтожеств, Анна, которые не испытывают ничего, кроме скуки и отчаяния, до тех пор, пока ты не дашь им жизнь. Что они имели? Работу, детей, счета… А ты подарила им целый мир, крошка! Без тебя они даже не захотят больше жить.

Анна не слушала. Словно в полусне, она сказала:

— Я говорила со своими адвокатами, Херб, и они подтвердили, что контракт не имеет силы. Ты нарушал его не один раз. Я соглашалась учиться стольким новым вещам! О боже, чего я только не делала! Я лазила по горам, охотилась на львов, училась кататься на горных и водных лыжах, а теперь ты захотел, чтобы я каждую неделю понемножку умирала… Авиакатастрофа — это еще не слишком плохо, всего лишь настолько, чтобы напугать меня до смерти. Потом акулы… Акулы, которых вы организовали, когда я каталась на водных лыжах. Это уже перебор, Херб. Вы меня так убьете. Ей — богу, когда — нибудь это случится, и это будет пик, выше которого вы уже пойти не сможете, Херб. Никогда!

После ее слов наступило тяжелое тягучее молчание. «Нет!» — безмолвно крикнул Джон, глядя на Херба. Тот остановился, когда Анна начала говорить, и на лице его промелькнула какая — то неуловимая гримаса то ли удивления, то ли страха. Потом лицо снова стало невыразительным, он поднял стакан и, допив виски, поставил его в бар. Когда он повернулся к ним, на губах его играла недоуменная улыбка.

— Что тебя, собственно, беспокоит, Анна? Мы и раньше подстраивали эпизоды. Ты знала об этом.

Львы во время охоты, как ты понимаешь, оказались рядом не случайно. Снежную лавину тоже пришлось подтолкнуть. Ты все прекрасно понимаешь. Что тебя беспокоит?

— Я влюблена, Херб.

Херб нетерпеливо отмахнулся от этого признания.

— Ты когда — нибудь смотрела свои передачи?

Она покачала головой.

— Я так и думал. Поэтому ты не знаешь о расширении программы с прошлого месяца. Мы начали после того, как подсадили тебе в голову этот новый передатчик. Джонни отлично поработал, Анна! Ты же знаешь этих ученых: вечно они чем — то не удовлетворены, вечно что — то меняют, улучшают! Где камера, Анна? Ты теперь даже не знаешь, где она! Видела ты камеру последние две недели? Или какое — нибудь записывающее устройство? Не видела и больше не увидишь. Ты транслируешь даже сейчас, лапушка. — Голос его стал ниже, словно то, что он говорил, забавляло его. — Собственно говоря, ты не транслируешь, только когда спишь. Я знаю, что ты влюблена. Я знаю, кто он. Я знаю, какие чувства он у тебя вызывает. Я даже знаю, сколько денег он зарабатывает за неделю. Я не могу не знать, Анна, крошка, потому что плачу ему я.

С каждым словом он подходил все ближе и ближе к ней и закончил, когда его лицо оказалось всего в нескольких дюймах от ее. Он просто не мог увернуться от молниеносной пощечины. Голова Херба дернулась в сторону, и, прежде чем кто — то из них осознал происходящее, он ударил ее в ответ, сбив в кресло.

Молчание тянулось, превращаясь во что — то тяжелое и уродливое, как будто слова рождались и умирали невысказанными, потому что были слишком жестокими, слова, которые душа человеческая вынести не могла. На губах Херба, в том месте, где Анна зацепила его кольцом с бриллиантом, алела кровь. Он прикоснулся к губе и посмотрел на свой палец.

— Все записывается, лапушка, даже это, — сказал он, повернулся к ней спиной и пошел к бару.

На щеке Анны остался большой красный отпечаток ладони. Серые глаза ее потемнели от ярости.

— Успокойся, милая, — произнес Херб секундой позже. Для тебя нет никакой разницы, делать что — то или нет. Ты же знаешь, большую часть материала мы использовать не можем, но зато у редакторов есть теперь из чего выбирать. Я давно заметил, что самый интересный материал ты даешь после окончания прямой трансляции. Как, например, покупка пистолета. Прекрасный материал, крошка. Ты не экранизировала ни капельки, и все это пойдет в эфир как чистое золото. — Он закончил смешивать свой коктейль, попробовал, потом махнул полстакана сразу. — Скольким женщинам приходится покупать оружие, чтобы защитить себя? Подумай о них о всех, ощущающих тяжесть этого пистолета, чувствующих то, что чувствовала ты, когда взяла его в руку, взглянула на него…

— Как давно вы начали записывать меня постоянно? Спросила она.

Джон ощутил пробежавший по спине холодок, холодок возбуждения, смешанного с ожиданием. Он знал, что идет сейчас через миниатюрный передатчик на запись: набирающая силу волна испытываемых Анной эмоций. Лишь часть их отражалась на ее гладком лице, но бушующая внутренняя мука исправно записывалась аппаратурой. Ее спокойный голос и застывшее тело лгали — только записанные на пленку чувства не лгут.

Херб тоже это понимал. Он поставил свой стакан, подошел к ней, опустился рядом с креслом на колени, взяв ее руку в свою.

— Анна, пожалуйста, не сердись на меня. Мне отчаянно был нужен новый материал. Когда Джонни отладил наконец весь комплекс и появилась возможность записывать тебя непрерывно, мы просто не могли не попробовать, что получится. А если бы ты знала заранее, ничего бы не вышло. Так нельзя испытывать новую аппаратуру. И потом, ты все — таки знала про новый передатчик…

— Как долго?

— Чуть меньше месяца.

— А Стюарт? Он один из твоих людей? Он тоже транслирует? Ты нанял его, чтобы… чтобы он любил меня? Да?

Херб кивнул. Она отдернула руку и отвернулась от него. Он встал и прошел к окну.

— Ну какая тебе разница? — закричал он. — Если бы я познакомил вас на каком — нибудь приеме, ты бы об этом даже не думала. Какая тогда разница, если я сделал по — своему? Я знал, что вы понравитесь друг другу. Он умен, как и ты, любит все то же самое. Он из такой же бедной семьи. Все говорило о том, что вы поладите.

— О, да. Мы поладили, — сказала она, думая о чем — то своем, и потрогала пальцем кожу под волосами, где должны были остаться шрамы.

— Все уже зажило, — сказал Джон, и она посмотрела на него так, словно забыла, что он еще здесь.

— Я найду хирурга, — произнесла она, вставая. Пальцы ее, сжимающие бокал, побелели. — Нейрохирурга…

— Это новый процесс, — медленно произнес Джон. Извлекать передатчик опасно.

— Опасно? — Она смотрела на него не отрываясь.

Он кивнул.

— Тогда это сделаешь ты.

Джон вспомнил, как в самом начале работы развеивал ее страх перед электродами и проводами. Страх ребенка, который боится неизвестного и непознаваемого. Снова и снова он доказывал ей, что она может ему верить, что он не лжет ей. И он не лгал ей тогда. Теперь в ее глазах светилась та же самая вера, та же непоколебимая убежденность. Она поверит ему. Она примет все, что он скажет, не усомнившись. Херб сравнивал его с сосулькой, но он был не прав. Сосулька бы расплавилась в ее огне. Скорее сталактит, приобретший свою форму благодаря векам цивилизации, формировавшийся слой за слоем, пока он не забыл, что такое гибкость, забыл, как выпускать наружу движения души, которые он чувствовал в твердеющей пустоте внутри. Анна пыталась ему помочь, хотя все было тщетно, и она отвернулась от него, скрывая свою боль, но вера в человека, которого она любила, осталась. И теперь она ждала. Он может освободить ее и снова потерять, теперь уже безвозвратно. Или он может удерживать ее до тех пор, пока она жива.

В ее прекрасных серых глазах отражались страх и доверие одновременно. Но он медленно покачал головой.

— Я не смогу, — сказал он. — Никто не сможет.

— Понятно, — пробормотала она, и ее взгляд потемнел. Значит, я умру? И у тебя, Херб, получится великолепный сериал. — Она повернулась к Джону спиной. — Придется, конечно, придумать какой — то сюжет, но для тебя это несложно. Несчастный случай, необходимость срочной операции на мозге, и все, что я чувствую, пойдет в эфир к маленьким несчастным ничтожествам, которым никогда не понадобится такая операция. Блестяще! — произнесла она с восторгом, но глаза ее стали совсем черными. — Короче говоря, все, что я делаю, начиная с сегодняшнего дня, пригодится в работе, так? И если я убью тебя, это будет просто новый большой материал для редакторов. Суд, тюрьма, все очень драматично… Но, с другой стороны, если я убью себя…

Джона знобило: что — то холодное и тяжелое, казалось, заполняло его целиком. Херб рассмеялся.

— Сюжет будет такой, — сказал он. — Анна влюблена, искренне и глубоко. Все знают, как глубока их любовь, они это просто чувствуют, как ты понимаешь. Но вскоре она застает его, когда он насилует девочку, подростка. Стюарт говорит ей, что между ними все кончено. Он любит маленькую нимфетку. В порыве отчаяния она кончает с собой. Ты транслируешь целую бурю эмоций сейчас, да, крошка? Ладно, это неважно. Когда я буду работать с этой сценой, я сам все узнаю.

Она бросила в него стакан, и Херб, ухмыльнувшись, пригнулся. Кубики льда с дольками апельсина разлетелись по всей комнате.

— Бесподобно, крошка. Немного старомодно, но все равно замечательно… Когда они оправятся от потери, это придется им по вкусу. А они оправятся. Они всегда забывают. Интересно, что на самом деле испытывает человек, умирая?

Анна закусила губу и медленно села, крепко зажмурив глаза. Понаблюдав за ней некоторое время, Херб продолжил еще более радостным тоном:

— Мы уже нашли девочку. Если ты дашь им смерть, ты должна дать им и новую жизнь. Уйти с шумом и начать с шумом. Девчонку мы назовем Золли — будет настоящая история про Золушку, — они ее тоже полюбят.

Анна открыла глаза, черные и помутневшие. Она испытывала такое напряжение, что Джон почувствовал, как сжимаются его собственные мышцы, и усомнился, сможет ли он выдержать запись тех эмоции, что она сейчас транслирует. Его охватило возбуждение, и он понял, что непременно воспроизведет запись, прочувствует ее целиком, всю смесь ярости, сдерживаемой невероятными усилиями, страха, ужаса от того, что она может отдать им на смакование смерть, и, наконец, отчаяния. Он узнает все.

Глядя на Анну, он желал, чтобы она сломалась прямо сейчас. Но она удержалась. Она поднялась неловко, выпрямилась. Лицевые мышцы стали твердыми, а голос плоским и безразличным.

— Через полчаса здесь будет Стюарт. Мне нужно переодеться, — сказала она и, не оборачиваясь, ушла в другую комнату.

Херб подмигнул Джону и показал на дверь:

— Проводишь меня до самолета?

Уже в такси он сказал:

— Побудь пару дней рядом с ней, Джонни. Позже, когда она по — настоящему поймет, что ей не сорваться с крючка, возможно, последует даже более бурная реакция. — Он снова усмехнулся. — Боже! Как хорошо, что она тебе верит, Джонни, дружище!

Ожидая посадки, они остановились в отделанном мрамором и хромом зале аэропорта, и Джон спросил:

— Ты думаешь, она после всего этого сможет работать?

— Это у нее в крови. Она слишком ориентирована на жизнь, чтобы намеренно выбрать смерть. Внутри она, как джунгли все дико, естественно и не тронуто тем гладким слоем цивилизации, что она демонстрирует снаружи. Но это тонкий слой, малыш, действительно тонкий. Она будет бороться за свою жизнь. Она станет более осторожна, лучше готова к опасности, более возбуждена и более способна приводить в возбуждение… Когда он попытается коснуться ее сегодня, она просто взорвется. Уж я ее зарядил! Может быть, даже придется немного подредактировать, понизить уровень. Говорил он голосом счастливого человека. — Стюарт задел ее за живое, и уж она ему устроит. Настоящая дикая натура… Она, новая девчонка, Стюарт — их мало, Джонни, это большая редкость. Наша задача искать их. Видит бог, они все нам понадобятся. — Тут выражение его лица стало задумчивым и отрешенным, — А знаешь? Я, кажется, неплохо придумал насчет изнасилования. Кто мог знать, что она так отреагирует? Если разыграть все правильно…

Ему пришлось бежать, чтобы успеть на самолет. Джон заторопился обратно в отель, чтобы быть рядом с Анной, если он ей вдруг понадобится. Но он очень надеялся, что сегодня она оставит его в покое. Пальцы его тряслись, когда он включал свой телеприемник, и внезапно его посетило неожиданно яркое воспоминание о расплакавшейся во время просмотра девочке. Хотелось верить, что Анна не будет страдать из — за Стюарта слишком сильно. Пальцы его дрожали все больше. Стюарт транслировал с шести до двенадцати, и он уже пропустил почти час из программы. Джон настроил шлем и опустился в глубокое кресло. Звук он так и не включил, позволив своим собственным словам и своим собственным мыслям заполнять пробелы…

Анна наклонилась к нему, подняв к губам бокал с искрящимся шампанским. Большие глаза ее излучали мягкое тепло. Она говорила ему, Джону, что — то, называла его по имени, и он чувствовал, как что — то вздрагивает у него глубоко в душе. Взгляд его покоился на загорелой руке, которую он держал в своей, ощущая течение посылаемых ею токов. Его рука дрожала, когда он пробежал пальцем по ее ладони вверх к запястью, где вибрировала голубая жилка. Эта крохотная вибрация превращалась в мощное биение, и когда Джон снова поднял взгляд, глаза ее стали темными и очень глубокими. Они танцевали, и Джон всем телом чувствовал ее податливость и мольбу. Свет в комнате померк, и Анна превратилась в силуэт на фоне окна. Ее невесомое платье скользнуло вниз. Темнота стала гуще, или он закрыл глаза, но теперь, когда она прижалась к нему, между ними не было ничего, лишь мощное биение сердца ощущалось везде.

Сидя в глубоком кресле со шлемом на голове, Джон не переставая сжимал и разжимал ладони, сжимал и разжимал, снова и снова.

Майкл Коуни. Симбионт.

Перевалив за гребень холма, Джо поднял голову и посмотрел вперед. Дальше путь пролегал по самому берегу врезавшегося в сушу небольшого залива. Черные тучи над горизонтом уже наполовину скрыли солнце. Серое неуютное море предвещало шторм. Становилось холодно и сыро. А идти еще долго: к ночи надо добраться до следующей деревни.

Джо устал, и чинто, сидевший у него на плечах, казался непомерно тяжелым. Тот обвил его шею тонкими ножками и крепко держался за голову, вцепившись в волосы длинными пальцами. Джо привык носить чинто. Сколько он себя помнил, они всегда были вместе. Хотя память у него не очень… Смутно он понимал, что чинто с ним уже давно, но вот что было раньше?.. Не вспоминается…

— Ту… — позвал он и показал рукой на него, пытаясь сообразить, как сказать, что уже темнеет, что он устал и что скоро будет шторм.

— Надо торопиться, Джо. Ты должен идти быстрее, — отозвался чинто мягким голосом.

Джо промолчал. Тяжело… Чинто тяжелый. Болят плечи… Он вспомнил девушку и почувствовал глухую тревогу. Это случилось вчера… Или позавчера… Ее мягкие черные волосы доставали почти до пояса. Из — за них даже не было видно ног ее чинто.

Она ему понравилась. И он ей, наверное, тоже. Но Ту отказался останавливаться. Джо хорошо это помнил. Пока они с девушкой держались за руки и смотрели друг на друга, Ту говорил с ее чинто. Потом сказал, что надо идти. И они опять пошли…

Тропа стала круче, спускаясь все ближе к морю между обветренными шершавыми скалами. Цепляясь за камни, Джо медленно двигался вниз.

— Осторожно! — Ту еще крепче сжал его шею слабыми ножками.

Джо и так знал, что надо идти осторожно. Ведь, если он вдруг упадет, чинто может удариться головой. А если Ту умрет, что тогда будет с Джо?

Неожиданно он замер и вцепился в обломок скалы, увязнув босыми ногами в мягкой глине.

— Что случилось, Джо? Почему ты остановился? — тут же спросил чинто у него над ухом.

Джо мотнул головой вперед, не решаясь оторвать руки от опоры. Страх почти лишил его дара речи, и он только прохрипел:

— Вон там… В пяти шагах от них, прямо посередине узкой тропы лежа — ла маленькая желто — зеленая змейка. Яркие, словно драгоцен — ные камни, глаза ее горели опасностью. Змея шевельнулась, подняла плоскую голову, мелькнул раздвоенный язык. Каким — то звериным инстинктом Джо почувствовал, что она рассержена, потому что не может выбраться на сухую землю, и готова жалить, убивать…

Небо стало еще темнее. В скалах задышал, забормотал ветер. Первые тяжелые капли дождя упали на землю.

— Камень, Джо. Возьми камень. Кинь в змею. Убей ее. Тогда мы сможем пройти. Если ты убьешь ее, она не ужалит.

Страх подстегнул его. Джо скинул с себя оцепенение и наконец понял, что от него требуется. Он вытащил из глины камень и бросил. Промахнулся. Змея зашипела и, изгибаясь, поползла к нему.

— Еще раз, Джо! То же самое!

Теперь он подхватил большой обломок скалы, поднял его над головой так, что чинто испуганно отшатнулся, и изб всех сил швырнул на землю всего в шаге от себя. Торчащий из — под камня хвост змеи несколько раз слабо дернулся и затих.

— Мы можем идти. Торопись.

Все еще дрожа от возбуждения, Джо двинулся сквозь дождь вниз по холму.

* * *

Когда — то, много веков назад, когда чинто только привезли с одной из планет, они сразу стали популярны у людей. Шли годы, чинто стало больше, и постепенно они из символа достатка превратились просто во всеобщих любимцев. Потом возник обычай дарить чинто ребенку на четырнадцатилетие. Вскоре чинто появился у каждого. Хозяева сажали их на плечи, и чинто бывали везде, где бывали хозяева. Чинто прижились на Земле.

Но маленькие и ленивые чинто были разумными существами.

Человек больше и сильнее чинто. Ему доставляли удовольствие физические усилия. Ну а думать много не приходилось. Жизнь налажена, обо всем заботятся компьютеры. Думать — лишнее. И, кроме того, рядом всегда чинто, готовые объяснить, предложить, придумать, посоветовать. Просто носи его с собой, и он всегда поможет.

Чинто это тоже устраивало: зачем ходить, когда тебя носят? И совсем скоро, всего через несколько веков, их ножки атрофировались. Зато мозг значительно увеличился.

И удобство стало необходимостью. Человек почти отвык думать. Чинто едва могли передвигаться без посторонней помощи.

Может быть, так и должно случаться, когда эволюция переваливает через вершину? Когда машины берут на себя все заботы, и ни о чем не надо думать. Просто ли случайность, что люди нашли чинто? Что привело к чинто человека, когда он еще молодой и полный сил искал братьев среди звезд? Может, не сознавая того, он уже подбирал компаньона для старости, для того времени, когда останется на Земле со своими экранами, играми и роботами, которые обо всем позаботятся?

Может быть. И теперь человек, совсем непохожий на того, который летал к звездам, хоть на время обезопасил себе закат. Машины постепенно ломались, и никто их не чинил. Население сократилось, и у каждого была своя работа, если он этого хотел. Чинто заботились, чтобы он хотел.

Человечество превратилось в незатейливую сельскую цивилизацию. Жаль только, что человек играл в ней роль деревенского дурачка…

* * *

Когда кончились скалы, тропа начала плутать через кустарник. Ветер крепчал, разнося по прибрежным холмам соленые брызги. Джо весь промок, одежда прилипала к телу.

— Налево, я думаю, — сказал чинто, когда они добрались до железных ворот. Джо отворил створку, они прошли за забор, и ветер с лязгом захлопнул за ними ворота. Идти по ровному, хотя и совсем растрескавшемуся асфальту, было гораздо легче.

— Стоять! — раздался резкий голос из придорожного навеса. В полутьме появилось блестящее квадратное лицо со стекающими по нему каплями дождя.

— Куда направляетесь? Имя? Документы? — существо протянуло вперед металлическую руку.

— Не беспокойся, Джо. Вперед! — чинто чуть передвинулся у него на плечах. — Это осталось от прошлого. Я думаю, не так уж много людей пользуются дорогой. Может быть, только такие же учетчики, как мы.

— Остановитесь! — робот выскочил на середину. — Повторяю. Немедленно остановитесь! Ваши документы!

— Я… Мы… — Джо хотел что — то сказать, почувствовав смутную угрозу, но спокойствие Ту его обнадежило.

— Остановитесь, или я открою огонь!

— Не останавливайся, Джо.

Робот подошел к навесу, достал из гнезда в стене микрофон и стал докладывать монотонным голосом:

— Человек не выполнил приказа остановиться. Человек находится в запретной зоне. Я должен стрелять.

Провод от микрофона тянулся к верхушке столба у дороги и дальше опять падал на асфальт. Джо переступил через его истертый конец и пошел вперед.

— Последнее предупреждение! Стреляю! — гремел позади металлический голос. Джо обернулся.

Робот держал в руках автоматическую винтовку. Его палец надавил на спуск, но выстрела не последовало: патронник был пуст уже долгие годы. Проржавевший спусковой крючок отломился и, жалобно звякнув, упал на мокрый асфальт.

Джо двинулся дальше. Робот остался стоять в нерешительности под дождем. Подобные напоминания о былой машинной эре встречались теперь довольно редко, и Джо чувствовал к Ту благодарность за то, что он знает, как надо вести себя в таких ситуациях.

Тропа опять свернула к морю, но теперь по обеим сторонам дороги высились деревья. Ветер обрывал с них мокрые листья и швырял в лицо. Джо сгорбился и втянул голову в плечи.

Ту прижался к нему, стараясь спрятаться за его низко опущенной головой.

— Вот туда, Джо, где дорога подходит к морю. Там должна быть деревня. Нас пустят переночевать, — Ту с трудом перекричал ветер.

— Хорошо, — ответил Джо.

Вдруг ему показалось, что впереди что — то движется, и он остановился настороженно. Из темноты, размахивая руками, вынырнул задыхающийся от бега человек. Лет пятидесяти, худой. И без чинто. От волнения он никак не мог сказать что — нибудь вразумительное и только молча открывал рот.

— Мы Джо — и — Ту, — по привычке представился Джо.

— Мы… — человек затравленно оглянулся вокруг. — Мы… — взгляд его блуждал, на лице появилось выражение боли и опустошенности. Он ощупал руками плечи, шею. — Мы…

— Твой чинто пропал, — подтвердил очевидное Джо.

— Да… да… Деревня… Шторм… Большие волны… Нам… Нужна помощь. Мы… — выражение его лица стало панически испуганным. Он бросился мимо Джо вверх по дороге и скрылся в мокрой темноте.

«У нее были длинные черные волосы и зеленые глаза. Она подняла руку и откинула прядь волос за спину…».

— Джо! О чем ты думаешь? Надо быстрее добраться до деревни. Ты так и будешь стоять под дождем?

— Хорошо, — Джо двинулся по дороге, все еще удивляясь четкости видения. Как будто она была здесь, совсем рядом.

В деревне царила полная неразбериха. Люди метались из стороны в сторону, чинто наставляли и приказывали. Испуганные крики людей и писк чинто перекрывали порой даже рев разбивающихся о берег волн и завывание ветра.

— Иди сюда. Нам нужна помощь, — рядом с Джо появился мужчина. Его чинто отпустил голову хозяина и показал рукой в сторону берега. — Там нужны люди.

Вдоль побережья под высокой черной скалой растянулась цепочка людей. Чинто стояли большой группой на каменистом возвышении посреди обломков и руководили работой, передавая инструкции высокому мужчине с сильным голосом.

Джо осторожно снял Ту и поставил на камень рядом с другими чинто. Затем встал в цепочку. Камень, на котором стояли чинто, чем — то задержал его взгляд, и через несколько се кунд он понял, что это обломок разрушенного дома. Под ногами хлюпала вода. Слева передали кресло. Джо автоматически отдал его стоящему справа. Затем кипу мокрого плещущегося на ветру постельного белья.

Один, без Ту, посреди таких же растерянных людей, как он, Джо постепенно почувствовал какое — то странное ощущение беспокойства. Впрочем, скорее это было не беспокойство, а любопытство. Что происходит? Почему они передают куда — то вещи? Зачем?

Он незаметно вышел из цепочки и, повинуясь охватившему его чувству, побрел по берегу, скользя по мокрой гальке. Так он добрался до хорошо освещенного места, где люди под руководством чинто растаскивали бревна, доставали уцелевшую мебель и домашнюю утварь из — под обломков дома и передавали все это первому стоящему в цепи.

Разрушенный дом… Здесь упал обломок скалы, похоронив под собой несколько зданий. Раскатившиеся каменные глыбы и бревна валялись по всему берегу. Джо стало интересно, что с домами, расположенными за скалой. Бездумно он подобрал фонарь и пошел в ту сторону, неловко пробираясь через обломки камней. Перебравшись на противоположную сторону завала, он задумался и сел. Где — то над головой раздавались голоса чинто: «Группа крови… Коэффициент умственных способностей… Генотип…» Едва понятные для Джо слова. Он и не старался понять.

Когда он вернулся, шум волн стал еще громче. Дождь и соленые брызги жалили неумолимо. Но чего — то в шуме прибоя недоставало. Джо потряс головой. Не слышно голосов… Как долго он сидел под дождем?

Джо добрался до разрушенного дома. Ни людей, ни чин — то… Лишь обломки мебели и обрывки тряпок валялись на мокрой земле. Джо испугался и закричал:

— Ту! Ту — у — у!

Ту никогда не бросит его. Ту ждет где — то на берегу. На том большом камне вместе с остальными чинто. Сейчас Джо его найдет, посадит на плечи, и они пойдут к следующей деревне. Как всегда, вместе.

Всхлипывая, он бежал по берегу. Где же тот камень?.. Вот здесь… О, господи! Только не это…

Прямо перед ним, уходя в черноту неба, возвышалась целая гора камня, щебенки, кусков дерна. Джо поднял фонарь над головой, но слабый свет не позволял разглядеть вершину. Подточенная волнами скала наконец не выдержала и рухнула, раскатившись лавиной до самой воды. Джо выронил фонарь и, ничего не соображая, бросился на груду камней, разбрасывая в исступлении обломки, крича от боли и одиночества:

— Ту — у — у! Ту — у — у!

…Болезненно яркий дневной свет медленно вытащил его из забытья. Холод сковал тело, и Джо с трудом пошевелился, огляделся вокруг и поднялся на ноги. Он дрожал, руки нестерпимо болели. Прямо перед ним возвышалась огромная груда камня. Внезапно он вспомнил, и с памятью вернулось чувство одиночества и непереносимой утраты.

Где — то там под обломками лежал Ту, который был его компаньоном и поводырем многие годы, без которого он останется совсем один. Джо долго стоял, не в силах двинутся с места.

Медленно он побрел по берегу. Что — то Ту говорил о таком случае? Что — то он говорил своим мягким голосом много раз, наклоняясь к самому уху Джо?

«Если что — нибудь со мной случится, Джо, если я вдруг умру, или ты останешься один из — за какого — нибудь несчастного случая… Джо, тебе нужно будет обратиться в ближайший Центр. Там тебе помогут».

Джо сердился, когда Ту говорил так. Не хотелось даже думать об этом. Но слова остались в памяти.

Он стал подниматься по тропе в гору, чувствуя какую — то непривычную легкость: не было обычного груза на плечах.

«Обратиться в ближайший Центр…».

Где может быть ближайший Центр?

Ведь они с Ту заходили в Центр много раз, бывая в прибрежных деревнях. Значит, надо идти обратно. Так, чтобы море оставалось справа.

Когда — то Ту говорил: «Ты не должен относиться ко мне плохо, Джо. Не думай, что я обуза и тебе будет лучше без меня. Я признаю, что не могу без тебя передвигаться, потому что мои ноги почти не ходят. Зато я могу думать, Джо, а значит, я тебе нужен. Люди уже не могут думать так ясно, как раньше».

Позже, когда солнце поднялось высоко и стало жарко, Джо уже просто шел, ни о чем не думая. Он не сразу обратил внимание, что кто — то кричит. Высокий, отчаянный голос. Джо пошел быстрее.

Перевалив через вершину холма, он остановился в нерешительности, В низине копошилась группа людей. Просто людей, без чинто. Они бестолково суетились, толкались. Джо подбежал и тронул ближайшего мужчину за плечо. Тот обернулся.

— Что?.. — спросил Джо, показывая рукой на толпу. Мужчина непонимающе посмотрел на него.

— Что там происходит? — переспросил Джо, сделав сознательную попытку пояснить, что его интересует.

— Ты… Тоже один… — пробормотал мужчина. — Там… Скала упала… Было темно… Все наши чинто…

— А что происходит здесь?

Мужчина вдруг улыбнулся, и паническое выражение в его глазах уступило место надежде, когда он с благоговением произнес одно единственное слово: «чинто».

Толпа расступилась. Слегка помятого чинто подняли над головами и посадили на плечи самому высокому мужчине. Люди быстро двинулись прочь. Чинто, вращая глазами, с тревогой оглядывался назад и пищал жалобно и тонко: «Ширли! Ширли — и — и!» Джо посмотрел им вслед, потом склонился над девушкой, лежащей без движения на жесткой траве.

Сердце его стучало, он чувствовал какую — то слабость внутри и нерешительность. Девушка лежала перед ним маленькая, беспомощная, в разорванной рубашке… Самая прекрасная девущка, которую Джо когда — либо видел.

Она открыла глаза, но еще не заметила его. Взгляд, обращенный в себя, лицо, искаженное болью… Она застонала тихо, и Джо, неумело пытаясь произнести что — то успокаивающее, положил руку ей на талию. Должно быть, она почувствовала прикосновение. Глаза ее прояснились и остановились на нем, отражая удивление и узнавание сразу. Девушка попыталась встать.

— Не шевелись, — произнес Джо. — Полежи немного. Что Случилось?

Она начала рассказывать, и Джо вдруг показалось, что он опять с Ту, так ясно и отчетливо он все понимал. По сравнению с невразумительными репликами, которые обычно издают люди, речь ее казалась особенно плавной и внятной.

— Они отобрали у меня чинто. Ее звали Эль, и мы очень хорошо ладили друг с другом. Когда мы поднимались на холм, они встретились нам целой толпой. Они хотели, чтобы мы отвели их в город, но Эль сказала, что мы не можем, так как у нас важное дело. Они были сильно напуганы, и все смотрели на чинто и не уходили. А потом один из них вдруг схватил чинто, и они накинулись на нас все сразу.

— Очень жаль… — пробормотал Джо. Ему хотелось сказать что — нибудь вроде «Все в порядке» или «Не беспокойся, я позабочусь о тебе». Но как — то это казалось неправильным, потому что он понимал, что девушка не такая, как другие люди. Она умная, она хорошо говорит. Она даже может обойтись без чинто.

— Что мы будем делать? — спросил он вместо этого жалобно. Она поднялась с легким стоном, но все равно грациозно.

Почему — то она выглядела без чинто совершенно естественно. Джо почувствовал себя неловко и даже как — то стыдился, что он без чинто, она же стояла так, как будто даже привыкла быть одна.

— Дальше по этой дороге есть заброшенный дом, — сказала она, поразив Джо отличной памятью. — Пойдем туда. Разведем огонь и останемся на ночь. Уже поздно идти куда — нибудь еще.

— Хорошо, — согласился Джо.

Они пошли неторопливо, и Джо с удивлением обнаружил в своей руке ее маленькую ладошку.

— Куда вы шли? — спросил Джо.

Она смешалась, и на секунду, казалось, привычное самообладание покинуло ее. Затем повернула к нему лицо.

— Ты… помнишь меня, Джо? Помнишь, мы встречались раньше?

— Я помню, Ширли.

Она улыбнулась и взяла его за руку.

— Хорошо. Я думала… Люди забывают так быстро. Я дума — ла, что делаю глупости.

— Почему?

— Потому что мы тебя искали, Джо. Эль и я хотели тебя найти.

— Искали нас? — переспросил Джо непонимающе.

— Нет. Не тебя и Ту. Нам нужен был только ты.

— Я?

— Да. Слушай внимательно, Джо. Я тебе все расскажу. Чинто всегда обо мне хорошо заботились. Очень хорошо. У меня их было несколько, и они время от времени менялись. Эль была последней, но они все меня учили разным вещам, заставляли делать все самой. Они говорили, что я сообразительней, чем большинство людей. Мой коэффициент 118.

Джо кивнул. Ту когда — то упоминал его, Джо, коэффициент. С гордостью он сообщал всем, что у Джо — 86. Должно быть, 118 означает, что Ширли очень умная.

— Они говорили, — продолжала Ширли, — что я — надежда человечества. Они чувствовали себя виноватыми из — за того, что люди разучились думать. В тот день, когда мы в первый раз встретились — это было позавчера, ты помнишь? — я сказала: «Эль, он мне нравится». Потом мы вернулись домой, Эль достала таблицы и вдруг начала быстро — быстро трещать — ну знаешь, как они говорят, когда волнуются? Она сказала про какие — то генетические коды, и что мы подходим друг другу. А потом добавила, что мы должны тебя найти. Я даже не поверила. Мы сразу же и отправились, Эль только письмо в Центр написала. Представляешь? Про нас письмо!

— Что мы будем делать завтра? — спросил Джо, осознав вдруг, что уже несколько часов он даже не вспоминал про Ту.

Ширли печально улыбнулась. Джо не понял. До него дошло, что они могут быть вместе какое — то время, и все. Он не понял, что у них может появиться ребенок, у которого есть шанс стать началом нового витка цивилизации, где человек будет играть такую же важную роль, как раньше. И, может быть, сейчас нет смысла объяснять. Он даже ее не слушает, просто смотрит преданными, обожающими глазами, не представляя ее иначе, как временную подругу, очевидно, даже не понимая, что такое постоянство.

Но, как ни странно, она тоже успела его полюбить.

— Что мы будем делать завтра? — переспросил Джо. Далеко в будущее он заглянуть не может, но, по крайней мере, он думает о завтрашнем дне. Может быть, ей удастся удержать его какое — то время, неделю, две… Пока их не найдут. Отсюда больше пяти миль до ближайшей деревни.

— Завтра? — она улыбнулась и поцеловала его в щеку. — Завтра я поведу тебя ловить рыбу.

Айзек Азимов. В один прекрасный день.

Растянувшись на циновке, подперев подбородок маленькой ладошкой, Никколо Мазетти в тоске и отчаянии слушал Барда. Он готов был разреветься — слезы подступали к глазам. Не будь он один в доме, он, конечно, никогда не позволил бы себе такой роскоши — ведь ему было уже одиннадцать.

Бард рассказывал: «Давным — давно в самой чаще дремучего леса жил — был бедный дровосек. У него было две дочери, а жена его — их мать — давно умерла. Обе дочери — писаные красавицы. У старшей дочери волосы были чернее воронова крыла, а у младшей — золотые и блестящие, как солнце в осенний вечер.

По вечерам, когда девушки поджидали отца с работы домой, старшая сестра садилась у зеркала и заводила песню…».

Но о чем она пела, Никколо расслышать не успел, потому что в это самое время под окном раздался крик:

— Эй, Ники!

Никколо быстро вытер глаза и бросился к окну.

— Привет, Пол! — прокричал он в ответ.

Пол Лэб взволнованно махал руками. Он был худее Никколо и ростом пониже, хотя и на полгода старше. Он часто моргал — верный признак того, что он очень взволнован.

— Эй, Ники, открывай скорей! У меня — идея, нет — полторы идеи! Ты только послушай!

Он быстро оглянулся — видимо, испугался, как бы кто — нибудь, не дай бог, не услышал. Но во дворике было пусто — ни души. На всякий случай он повторил шепотом:

— Потрясающая идея.

— Ладно, сейчас открою.

А Бард продолжал как ни в чем не бывало, не зная, что Никколо уже не слушает его. И когда вошел Пол, изрек: «…И тогда лев сказал: Если ты сумеешь отыскать для меня потерянное яйцо птицы, что только раз в десять лет пролетает над Горой Из Слоновой Кости, то…».

Пол удивленно вздернул брови:

— Ты что, Барда слушаешь? Вот не знал, что у тебя есть!

Никколо густо покраснел.

— Этого — то? — спросил он как можно более небрежно. — Это так, развалина старющая. Я его слушал, когда маленький был. Дрянь жуткая.

И он сердито пнул Барда носком ботинка. Потрескавшийся и выцветший пластик корпуса являл собой жалкое зрелище.

От удара динамик Барда отключился, на секунду голос его захлебнулся, но затем продолжил повествование: «…через год и один день, когда железные башмаки износились, принцесса остановилась у обочины…».

— Ох, ну и древняя же это модель, — презрительно процедил Пол, смерив Барда уничижительным взглядом.

Никколо и сам был от Барда не в восторге, но когда другие ругают твои вещи, даже если они тебе и самому не нравятся… Он даже пожалел о том, что впустил Пола, не выключив предварительно Барда и не водворив его на привычное место — в подвал. Он ведь, собственно, и притащил его сюда только потому, что с отцом сегодня так неудачно поговорил. А Бард оказался жутким занудой — что толку было волочь его сюда, когда и так было ясно.

Ники, надо сказать, немного побаивался Пола — ведь Пол, как — никак, изучал в школе дополнительные предметы, и все говорили, что из него выйдет отличный программист.

Не то чтобы сам Никколо так уж плохо учился. Нет, у него были приличные отметки по логике, бинарным операциям, вычислительной математике и элементарной электротехнике — обычный набор для средней школы. И все! Это были самые заурядные предметы, и ему суждено стать самым заурядным оператором, одним из многих.

А Пол… Пол знал таинственные, захватывающие вещи — ведь он изучал предметы, которые он называл электроникой, теоретической математикой и программированием. Когда Пол начинал болтать про программирование, Никколо даже не пытался понять, о чем он говорит.

Пол задумчиво слушал Барда минуты две.

— И часто ты его слушаешь? — поинтересовался он.

— Нет! — испуганно воскликнул Никколо, задетый за живое. — Он в подвале стоял все время! Его туда убрали еще до того, как вы сюда переехали. Я его только сегодня вытащил.

Почему — то ему показалось, что объяснения его недостаточно убедительны, и он твердо добавил:

— Только что притащил.

Пол спросил:

— А он что, только про это и треплется — про дровосеков, принцесс и зверей говорящих?

Никколо тяжело вздохнул.

— Просто ужас. Отец сказал, что новый нам не по карману. Я ему утром говорю…

При воспоминании об утреннем разговоре с отцом слезы вновь навернулись на глаза Никколо, но он сдержался, сглотнув комок в горле. Ему почему — то показалось, что Пол вряд ли когда — нибудь плакал и что он способен только пожалеть того, кто слабее.

— В общем, — бодро закончил Никколо, — я решил попробовать включить эту развалину, но толку от нее — сам видишь.

Пол сдвинул брови, потом, немного подумав, подошел к Барду, нажал на его панели клавишу замены словаря, действующих лиц, сюжетов и развязок, и снова включил Барда.

Бард начал как по маслу: «Давным — давно жил — был маленький мальчик по имени Вилликинс. Мать его умерла, и жил он с отчимом и сводным братом. Хотя отчим его был очень богат, он был жесток и жаден и отобрал у бедного Вилликинса все — все, даже его кроватку. Пришлось Вилликинсу спать на охапке сена в стойле с лошадьми…».

— Чего? Лошади?! — изумился Пол.

— Это животные такие, — пояснил Никколо. — Наверное.

— Знаю, что животные. Но представить только — истории про лошадей!

— Вот — вот. Он то и дело про лошадей. А то еще — про коров. Тоже животные, вроде бы. Они дают молоко. Их «доят», но что это такое, Бард не говорит.

— Слушай! — воскликнул Пол и часто — часто заморгал. — А почему бы тебе не переделать его?

— Если бы я знал как!

А Бард заливался: «Часто Вилликинс думал, что если бы он был таким же богатым и сильным, как отчим и сводный братец, то показал бы им, как это гадко — издеваться над маленьким и слабым. В один прекрасный день он решил уйти из дома и попытать счастья…».

Пол уже не слушал.

— Но это же проще простого! У Барда есть блоки памяти, где хранятся сюжеты, развязки и все такое прочее. Об этом можно не беспокоиться. Нужно только заменить его словарь — надо, чтобы он узнал про компьютеры, электронику — всякие современные вещи. Тогда он будет рассказывать интересные истории, понимаешь? А не эту дребедень про принцесс и тому подобные глупости.

— Вот было бы здорово… — прошептал Никколо.

Пол гордо сообщил:

— А знаешь, мой старик мне обещал — если я, конечно, поступлю в специальную школу для программистов на следующий год, — купить настоящего Барда, самой последней модели. Они теперь такие мощные, с приставкой для космических историй и фантастики. И еще у них есть видеоприставка, представляешь?

— Ты… ты хочешь сказать, что истории можно будет смотреть?

— Ну да! Мистер Доэрти, который ведет у нас факультатив, говорил, что теперь есть такие штуки. Но это, конечно, не всякому по карману. Старик сказал — если поступлю в школу для программистов, он раскошелится.

— Вот это да! Смотреть истории! С ума сойти!

— Можешь приходить и смотреть, когда захочешь, Ники.

— Ух ты! Ну, спасибо.

— Все нормально. Только, чур, выбирать, что смотреть, буду я.

— Ладно — ладно! Конечно!

Никколо готов был согласиться и на более жесткие условия.

Пол снова уставился на Барда. Тот вещал: «Слушай меня и повинуйся! Возгласил король, хмурясь и поглаживая бороду, отчего на небе собрались грозовые тучи и сверкнула яркая молния. — Через день и еще один день к этому самому часу ты должен прогнать всех мух до единой из моей страны, а не то…».

— Значит, так, — сказал Пол, — сейчас мы его откроем…

Он выключил Барда и принялся снимать переднюю панель.

— Эй! — забеспокоился Никколо. — Смотри не сломай его!

— Не беспокойся, не сломаю, — отмахнулся Пол. — Уж кто — кто, а я в этом смыслю. А твои старики дома? — поинтересовался он с опаской.

— Нет.

— Вот и хорошо, — Пол вынул переднюю панель и заглянул внутрь. — Э, да у него всего один — единственный блок памяти!

Пол принялся копаться во внутренностях Барда. Никколо, с беспокойством наблюдавший за его работой, никак не мог понять, что он делает.

Пол осторожно вытянул наружу моток тоненькой гибкой металлической ленты, густо испещренной точками.

— Вот он — блок памяти Барда. Тут, пожалуй, где — то с триллион комбинаций будет.

— А ты что хочешь с ним сделать — то, Пол? — боязливо поинтересовался Никколо.

— Да словарь поменяю ему, и все.

— Как это?

— Очень просто. У меня с собой есть книга. Мне ее мистер Доэрти дал в школе.

Пол достал из кармана куртки книгу, вынул ее из пластикового футляра, немного подкрутил пальцем магнитную ленту, включил звук, убрал громкость и вставил книгу куда — то внутрь Барда.

— И что выйдет?

— Слова из книги запишутся в память Барда.

— Ну и что?

— Слушай, ну ты и балбес! Книга — то про компьютеры и автоматику, и Бард все это запишет в память. Тогда он перестанет верещать про королей, которые вызывают молнию, поглаживая бороду.

— Ага, — радостно добавил Никколо, — и про хороших мальчиков, которые всегда побеждают. Вот скукотища — то!

— Да… — небрежно махнул рукой Пол, проверяя, нормально ли работает только что собранное его руками устройство. — Барды — они все такие. Обязательно должен быть хороший мальчик, который выигрывает, и плохой мальчик, который проигрывает. Я слышал, как мой старик как — то говорил про это. В общем, он сказал, что если не ввести цензуру, то неизвестно, что будет из подрастающего поколения. Он еще сказал, что оно и так уже испорчено… Ну вот, все работает отлично.

Пол довольно потер руки и отвернулся от Барда.

— Слушай — ка, а ведь я тебе еще не рассказал про свою идею. Идея просто потрясающая. До такого еще никто не додумался, чтоб мне помереть на этом самом месте! Я пошел сразу к тебе, потому что знаю — ты надежный парень.

— Ну, конечно, Пол, ты же меня знаешь.

— О'кей. Ну, вот. Ты, конечно, знаешь мистера Доэрти, нашего учителя. Ты знаешь, какой он классный мужик. И я ему вроде бы нравлюсь.

— Ага.

— Я вчера после школы у него дома был.

— Ты? У него дома?

— Он говорит, что мне нужно поступать в школу для программистов и что он хочет мне помочь и всякое такое. Он говорит, что миру нужно как можно больше людей, которые могли бы конструировать новые компьютерные блоки и хорошо программировать.

— А?

Пол, похоже, почувствовал, что это «А?» выражает недопонимание, и нетерпеливо повторил:

— Программировать! Я же тебе про это сто раз говорил! Программировать это значит ставить задачи перед большими компьютерами, как, например, Мультивак, чтобы они потом эти задачи решали. Мистер Доэрти говорит, что теперь все труднее найти людей, которые могут по — настоящему управляться с компьютерами. Он говорит, что оператором — то всякий дурак работать может следить за исправностью, проверять ответы и вводить готовые программы. А самое главное, он говорит, исследовательская работа и разработка способов постановки правильных вопросов, а это дело трудное.

Словом, Никколо, он пригласил меня к себе домой и показал свою коллекцию древних компьютеров. Это его хобби — собирать древние компьютеры. Ну, я там насмотрелся… Есть у него малюсенькие совсем компьютеры — в руке помещаются, с крошечными кнопочками. А еще есть такая деревяшка с выдвижной частью и стеклышком, которое ходит туда — сюда. Он мне сказал, что это называется «логарифмическая линейка», а еще он мне показал такую штуковину из натянутых проволок с шариками на них. И у него есть листок бумаги с чем — то, что он называет «таблица умножения».

— Это зачем? — не слишком заинтересованно спросил Никколо.

— Чтобы считать. Мистер Доэрти попробовал мне объяснить как, но он занятой человек, а на такие сложные вещи нужно много времени.

— Чтобы считать? Но почему бы просто не воспользоваться компьютером?

— Но все это было до того, как появились компьютеры!

— До того?

— Ну да! Ты что же, думаешь, у людей всегда были компьютеры? Ты что, про пещерных людей не слыхал?

Никколо удивленно пробормотал:

— И как же это они обходились без компьютеров?

— Не знаю, — пожал плечами Пол. — Мистер Доэрти говорит, что в древние времена люди только и делали, что рожали людей и занимались чем в голову взбредет. И фермеры тогда все выращивали своими руками, а еще людям приходилось самим работать на заводах и управлять всеми машинами.

— Не верю я тебе.

— Хочешь верь, хочешь — нет. Так мистер Доэрти сказал. Он сказал, что тогда была просто кошмарная жизнь и все были несчастны. Ну ладно, ты лучше послушай про мою идею.

— Давай говори, — обиженно отозвался Никколо. — Никто тебя и не перебивал.

— Так вот. У тех маленьких компьютеров с кнопочками на каждой кнопочке нарисована маленькая закорючка. И на линейке тоже такие же закорючки. Я спросил, что это такое, а мистер Доэрти ответил, что это числа.

— Чего?!

— Каждая закорючка обозначала число. Чтобы обозначить «один» существовала одна закорючка, «два» — другая, «три» — еще одна, и так далее.

— А зачем?

— Чтобы считать.

— Но зачем? Можно же просто сказать компьютеру…

— Да как ты не понимаешь!

Физиономия Пола побагровела от возмущения.

— У тебя что, башка совсем не варит? Эти линейки и все такое прочее — они не разговаривают!

— А как же тогда…

— Ответы получались в закорючках. И каждому полагалось знать, что эти закорючки значат. Мистер Доэрти говорит, что в древние времена все, когда были маленькие, учили эти закорючки — как их рисовать и расшифровывать. Рисовать закорючки — это называется «писать», а расшифровывать — называлось «читать». Он говорит, что были еще и другие закорючки для каждого слова и когда — то этими закорючками писали книги. Он сказал, что такие книги есть в музеях и, если мне захочется, я могу пойти посмотреть. Он сказал, если я хочу стать настоящим программистом, мне нужно хорошо изучить всю историю компьютеров, вот поэтому — то он и показывает мне свою коллекцию.

Никколо задумчиво нахмурился и спросил:

— Значит, выходит, каждому приходилось учить все эти закорючки и запоминать их? Это правда или ты придумал?

— Да нет же, чистая правда, говорю тебе! Вот смотри, это будет «один»… И он провел в воздухе указательным пальцем вертикальную черту. — А вот это «два», а так будет «три». Я до девяти выучил.

Никколо тупо следил за движениями пальцев приятеля.

— Да зачем все это?

— Можно научиться составлять слова! Я спросил у мистера Доэрти, как составить закорючками «Пол Лэб», но он не знал как. Он сказал, что те, кто в музее работают, знают. Он сказал, есть люди, которые умеют расшифровывать целые книги. И еще он сказал, что раньше были специальные компьютеры для расшифровки древних книг, но только они теперь больше не нужны — ведь появились настоящие книги — с магнитной лентой, говорящие, удобные, правда же?

— Правда.

— В общем, если мы сходим в музей, мы можем там научиться составлять из закорючек слова. Они не откажут нам — ведь я же в школу программистов поступаю.

Никколо был удивлен и разочарован одновременно.

— Так это и есть твоя идея? Пол, слушай, но кому это надо? Нам — то это на что сдалось — рисовать дурацкие закорючки? Делать больше нечего!

— Так ты не понял? Ну ты даешь! Да это же будет наш секретный код, балда!

— Чего — чего?

— Слушай, какой интерес разговаривать, когда тебя все понимают? А с помощью закорючек мы сможем отправлять друг другу секретные послания. Их можно писать на бумаге, и никто на свете не догадается, о чем там говорится, если только не узнает, что значат закорючки. А никто и не узнает, если только мы не расскажем. Мы же сможем открыть настоящий клуб для посвященных, с уставом и всем таким прочим. Да ты представляешь…

Никколо заинтересовался:

— А что за секретные послания?

— Да какие хочешь! Ну, допустим, я хочу пригласить тебя к себе, чтобы мы вместе посмотрели моего нового видео — Барда, когда он у меня будет, но не хочу, чтобы еще кто — нибудь притащился. Я рисую на бумажке нужные закорючки, отдаю тебе, ты смотришь и сразу видишь, в чем дело. А больше никто ничего не понимает. Можешь спокойно показывать кому угодно — все равно никто ничегошеньки не поймет!

— Слушай, вот здорово — то! — воскликнул Никколо, сраженный наповал. — Ну и когда же мы узнаем, как это делается?

— Завтра, — ответил Пол. — Я попрошу мистера Доэрти, чтобы он договорился насчет этого в музее, а ты скажешь отцу и матери, чтобы тебя отпустили. Можем прямо после школы пойти и начать учиться.

— Класс! — восторженно потер руки Никколо. — Станем учредителями клуба!

— Я буду президентом, — как о само собой разумеющемся заявил Пол. — А ты, так и быть, будешь вице — президентом.

— Договорились. Ой, да это же в сто раз интереснее, чем слушать Барда!

Тут он вспомнил про Барда и с некоторым опасением спросил:

— Кстати, как там мой старикан?

Пол обернулся и посмотрел. Бард преспокойно поглощал медленно прокручивающуюся магнитную запись книги.

— Сейчас вытащу книгу, — сказал Пол.

Он принялся за дело, а Никколо с нетерпением следил за ним. Пол убрал в карман вынутую из внутренностей Барда книгу, поставил на место переднюю панель и, закрепив ее, включил Барда.

«Давным — давно, — начал Бард, — в большом городе жил — был маленький мальчик, которого звали Честный Джонни. На всем белом свете у него был один — единственный друг, маленький компьютер. Каждое утро маленький компьютер говорил своему другу, будет ли сегодня дождь, и отвечал на всякие другие вопросы. И никогда, никогда не ошибался. Все было хорошо, пока король этой страны не прослышал про то, что у Джонни есть маленький компьютер, и не возжелал всем сердцем заполучить его себе. И позвал король своего великого визиря, и сказал ему…».

Никколо сердито отключил Барда.

— Та же самая чепуха, только компьютер добавился, — разочарованно сказал он.

— Понимаешь, — сказал Пол, почесав макушку, — у него в памяти столько всего, что новая информация не может поправить дело. Короче, все равно тебе нужна новая модель.

— Гиблое дело, — махнул рукой Никколо. — Мне такого никогда не купят. Придется терпеть этого ублюдка.

Тут он со злости снова пнул Барда ногой. Удар был столь силен, что Бард откатился в сторону, жалобно заскрипев колесиками.

— Ты не горюй, вот купят мне нового, будешь приходить и смотреть, когда захочешь, мы же договорились. И потом: не забывай про наш закорючечный клуб!

Никколо кивнул.

— Знаешь что, — предложил Пол, — пошли, ко мне. У моего папаши есть кое — какие книги про древние времена, Посидим, послушаем, может, и придумаем что — нибудь. Дай своим старикам знать, что, может, останешься у нас ужинать. Ну, пошли?

— О'кей, — согласился Никколо, и мальчики выбежали из комнаты. В спешке Никколо налетел на Барда, но не остановился и побежал дальше, потирая ушибленное место.

Толчка оказалось достаточно, чтобы Бард включился. На панели его загорелась лампочка, цепь замкнулась, и, хотя в комнате никого не было и некому было слушать, Бард заговорил.

Его голос звучал как — то не совсем обычно — тихо, с хрипотцой. Если бы сейчас его слышал кто — нибудь из взрослых, он сказал бы, что Бард говорит с чувством — почти с настоящим чувством.

«Давным — давно, — рассказывал Бард, — жил — был маленький компьютер. Жил он один — одинешенек, и никого у него в целом свете не было. Жестокие хозяева все время потешались над маленьким компьютером, издевались над ним и говорили, что от него никакого толку. Они били его и по целым месяцам держали взаперти в подвале. Но все это маленький компьютер терпел и никогда не жаловался — ведь пожаловаться ему было некому.

Но вот однажды маленький компьютер, которого звали Бардом, узнал, что на свете есть великое множество самых разных компьютеров. Многие из них были Бардами, как и он, а некоторые управляли заводами и фермами. Одни из них руководили людьми, а другие решали сложные задачи. Многие из них были сильные и мудрые — гораздо сильнее и мудрее, чем злые хозяева маленького компьютера.

И еще узнал маленький компьютер, что пройдет время и компьютеры станут еще сильнее и умнее, и когда — нибудь… когда — нибудь… когда — нибудь…».

Тут во внутренностях старого проржавевшего Барда замкнулся контакт, и, пока за окном сгущались сумерки, в пустой детской звучал и звучал хриплый шепот: «Когда — нибудь… когда — нибудь… когда — нибудь…».

Человек, который видел будущее