Дин Рид: трагедия красного ковбоя.

Говорят, что Дин Рид – персонаж на сегодня несовременный. Дескать, он был популярен в далекие теперь 70-е, когда и жизнь у нас была другой, и мы были другими. Но это заблуждение. Дин Рид сегодня не менее актуален, чем тот же Че Гевара, о котором пишут книги и сняли несколько десятков документальных и художественных фильмов. Между прочим, оба этих человека были лично знакомы, и команданте Че однажды останавливался в аргентинском доме Дина. Вообще у них масса общего: начиная от безграничной любви к Латинской Америке и заканчивая безудержной верой в торжество справедливости во всем мире. Наконец, оба закончили жизнь трагически: Че убили в боливийских джунглях, а Дин нашел трагическую смерть в социалистической Германии. Правда, есть одно «но»: если с гибелью первого все вроде бы ясно, то уход Дина до сих пор окутан плотной завесой слухов и домыслов. Впрочем, такой же плотной завесой окутана вся его жизнь – короткая, но весьма насыщенная событиями, которым могут позавидовать даже самые известные исторические личности.

Книга о Дине Риде должна была появиться в России давно. Ведь это несправедливо, когда такие книги выходят в Англии (в 1994 году), Германии (в 2004), США (в 2005), а в стране, которую Дин искренне любил и с которой был тесно связан на протяжении 21 года (из своих 47 лет), о нем напрочь забыли. Единственная книга о нем появилась в СССР в 1984 году, да и то это была перепечатка с небольшого (карманного формата) издания, выпущенного в ГДР. Настало время эту несправедливость устранить. Эта книга – дань памяти прекрасному человеку и артисту, имя которого каких-нибудь двадцать лет назад в нашей стране было на слуху у каждого – от взрослого до ребенка.

Часть первая. Из поп-звезд в революционеры.

Дин Рид родился 22 сентября 1938 года в небольшом американском городке Уит-Ридж (штат Колорадо), который в те годы был пригородом Денвера (сейчас он входит в состав этого города). Местечко было захолустное, провинциальное, где даже светофоров на улицах не было, поскольку жители городка предпочитали передвигаться по улицам пешком либо на лошадях. Отцу Дина, преподавателю математики и истории Сирилу Риду, в ту пору шел 35-й год, матери (она была дочерью датских эмигрантов) Рут Анне Браун – 25-й. В их семье уже был один ребенок, причем это тоже был мальчик – Дэйл, который родился в 1935 году. Спустя пять лет после рождения Дина его родители решили завести еще одного ребенка, очень надеясь на то, что у них родится девочка. Но, увы, судьба снова послала им мальчика – Вернона.

Дин рос весьма подвижным и дружелюбным мальчиком, целиком оправдывая свой астрологический знак – он родился в год Тигра, который на Востоке считается жизнелюбивым и бунтарским знаком. Еще будучи школьником, Дин всерьез увлекался спортом: занимался легкой атлетикой, баскетболом. Однако больше всего ему хотелось научиться верховой езде, чтобы стать таким же сильным и ловким, как тогдашний кумир миллионов американских мальчишек актер Джон Уэйн, воплощавший на экране исключительно положительных героев – либо храбрых кавалеристов, либо лихих ковбоев. В конце 40-х этим актером бредила не только Америка, но и весь мир, поскольку фильмы с его участием шли во многих странах (в том числе и в Советском Союзе, где сразу после войны был показан первый (и, увы, единственный) фильм с Джоном Уэйном в главной роли – «Путешествие будет опасным», или «Дилижанс»).

Дин боготворил Уэйна, подражая ему во всем: как в его киношных пристрастиях, так и во взглядах, которые этот талантливый актер разделял в повседневной жизни. А в ней Уэйн слыл ярым антикоммунистом. Впрочем, для 10-летнего Дина та антикоммунистическая кампания, которая началась в США в июле 1948 года с выступления в Конгрессе провокатора Элизабет Бентли (будучи агентом ФБР, она специально вступила в ряды компартии США, чтобы затем стать ее разоблачителем), а потом была продолжена сенатором Джозефом Маккарти, была, конечно, делом десятым, если не двадцатым. Однако если бы Дина в ту пору спросили, кого он больше всего не любит, он бы не задумываясь сказал: коммунистов. Тем более что и его отец был ярым маккартистом и не считал зазорным, чтобы и его дети с младых ногтей впитывали в себя ненависть ко всему коммунистическому. Вот такой получается парадокс: будучи одним из самых знаменитых американцев, проповедовавших коммунизм, Дин Рид в детстве разделял диаметрально противоположные убеждения.

Место, где родился и жил Дин, являло собой классическое место американского Дальнего Запада. Для миллионов неамериканцев эти места стали известны благодаря фильмам Джона Форда (именно у него снимался Джон Уэйн), который практически все свои знаменитые кинополотна снимал в одном месте – в Моньюмент-Вэли (Долина Монументов) в штате Юта. А этот штат был соседним с Колорадо, где рос наш герой. Кроме того, Колорадо славился своими лесами и соседством со знаменитым Гранд-каньоном (штат Аризона), посмотреть который в Америку приезжали тысячи туристов со всего мира. Дин бывал возле каньона много раз, но еще больше он обожал величественный лес, где подолгу пропадал во время летних каникул. По его же словам, первые поэтические вдохновения пришли к нему именно там – в чащобах колорадского леса.

Поскольку ковбойская жизнь была немыслима без лошадей, Дин чуть ли не с младенчества мечтал завести себе скакуна. Отец, видя эту страсть, поощрял ее и, забирая сына на ранчо, потихоньку приобщал его к обращению с лошадьми. Однако в отдаленном будущем средний сын виделся Сирилу Риду не фермером, а военным. Поэтому, когда Дину исполнилось десять лет, отец отдал его учиться в кадетскую школу. И как Дин ни сопротивлялся и ни умолял родителя не делать этого, тот был непреклонен: «Ты будешь офицером, и точка!» Мать Дина тоже была против такого решения, однако ее голос в семье значил не больше голоса сыновей.

С первых же дней пребывания в кадетской школе Дин окончательно убедился, что военная служба – не его стезя. Все эти ранние подъемы, муштра, обучение военным наукам казались ему настолько бессмысленным делом, что он не особенно это и скрывал от своих начальников. За что неоднократно бывал наказан. Однако чем больше его наказывали, тем сильнее в нем разгорался огонь непослушания. Это были первые сильные всплески его неукротимого нрава, который можно охарактеризовать одной фразой: «Я всегда все делал по-своему» (именно так будет называться одна из самых знаменитых песен Дина Рида). Видимо, всплески были настолько мощными, что даже заставили задуматься отца Дина. В итоге спустя год после поступления Дина в кадетскую школу отец забрал его оттуда. Чуть позже люди будут судачить, что Сирил просто испугался того, что средний сын может наложить на себя руки: Дин неоднократно грозился отцу сделать это, как только тот брался за ремень и пытался проучить сына за какую-нибудь провинность. Много позже эти заявления люди припомнят снова, после того как Дин уйдет из жизни при весьма загадочных обстоятельствах. Однако не будем забегать вперед.

Между тем пребывание в стенах «кадетки» оставило у Дина не только плохие впечатления. Именно там его безумная любовь к лошадям получила дополнительный импульс – Дин приобрел навыки настоящей верховой езды. И, вернувшись в семью, он поставил перед собой цель – в ближайшем же будущем заиметь личного скакуна. И хотя лошадь стоила 150 долларов, а у Дина отродясь таких денег не было (отец давал ему всего по нескольку центов на карманные расходы), однако он был уверен, что поставленной цели обязательно достигнет. Так выковывалась еще одна черта его характера: ставить перед собой сложные задачи и обязательно их решать. И Дин начал самостоятельно зарабатывать деньги. В летние каникулы он нанимается к соседям стричь их газон за пару долларов в неделю, а зимой, когда в Колорадо выпадает много снега, этот же газон расчищает. Кроме этого, вместе со своими братьями он мастерит дома подставки для рождественских елок и самолично продает их накануне праздника. Так, цент к центу, Дин за год накопил около ста долларов. Не хватало еще пятидесяти, но тут на помощь сыну пришел его отец. Сирил Рид продал часть кур с фермы и вырученные деньги отдал Дину. В итоге вскоре мальчик стал обладателем своей первой в жизни собственной лошади – буланого жеребца с гривой и хвостом песочного цвета. Звали скакуна Блонди.

С этого момента ближе и роднее друга у Дина не стало. Будучи в школе, он думает только о Блонди, а когда возвращается домой, проводит со скакуном все свободное время. Родителям такое увлечение сына не очень нравится, поскольку эта любовь идет в ущерб учебе. Однако каждый раз, видя, с какой лаской Дин общается с Блонди, как они сливаются в единое целое во время скачки, их сердца все более смягчаются. И родители разрешают сыну всерьез заняться конным спортом. В летние каникулы Дин нанимается на фермы, специально созданные в окрестностях Денвера для привлечения туристов, и вскоре начинает участвовать в родео в стиле времен Дикого Запада. Он также сопровождает богачей, приезжающих в Колорадо на «дьюд ренчс» («ранчо для снобов») из Нью-Йорка или Чикаго. Дин учит этих снобов заскакивать в седло как заправские ковбои и скакать по кругу. Снобы поначалу относятся с недоверием к парнишке, но когда видят, как лихо он смотрится в шляпе «стэтсон» и ковбойских полуштанах «чапсах» и, главное, как ловко управляется с лошадьми, их недоверие моментально улетучивается. А когда узнают, что Дин на своем скакуне Блонди уже участвует в родео и даже выигрывает там призы, их доверие к несовершеннолетнему учителю становится безграничным.

Еще одним увлечением Дина в те годы стала музыка. В основном это песни в стиле кантри (сельская музыка), которая была очень распространена на американских фермах. Дин с удовольствием поет эти песни, поражая родителей и знакомых неплохими вокальными данными. Под впечатлением от этих вокальных партий отец Дина покупает ему гитару. Дину в ту пору было всего 12 лет. Но уже через полгода упорных занятий он научился настолько виртуозно обращаться с музыкальным инструментом, что это не осталось незамеченным. И отныне ни один школьный вечер не обходится без того, чтобы Дина не попросили: «Сыграй что-нибудь, Дин!» И он играл, тем более что песни в его исполнении больше всего нравились девушкам, которые занимали в мыслях Дина такое же место, как лошади и музыка. Кстати, не будь последней, Дин вряд ли смог бы пользоваться таким бешеным успехом у представительниц слабого пола. Внешне он был очень симпатичным мальчиком, но из-за своей худобы (друзья даже называли его «тощий Рид») и непропорционально больших ушей у него развился комплекс – ему казалось, что все девушки в душе над ним смеются. Но когда он брал в руки гитару и начинал петь, все эти страхи тут же улетучивались и Дин уже не сомневался – лучше его парня нет.

Именно любовь подвигла Дина на первые композиторские опыты. В 16 лет он влюбился в свою сверстницу Линду Мейерс и, плененный ее красотой, посвятил ей свою первую собственноручно написанную песню – «Не разрешай ей уходить».

Начав свою певческую карьеру с ближней аудитории (родителей и школьных товарищей), Дин постепенно расширяет круг своих слушателей. Вскоре он начинает петь и для туристов, которых обучает верховой езде на ранчо. А после того, как и их реакция оказывается положительной, доходит до того, что выступает в ресторанах перед тамошними посетителями. Эти выступления несут двойную выгоду: и душу греют, и кошелек пополняют. Стоит отметить, что песни в стиле кантри в те годы переживали очередной бум, вызванный появлением рок-н-ролла. Американская пропаганда приняла рок в штыки, отнеся его… к проискам коммунистов (дескать, это они придумали этот стиль, чтобы сбить с правильного пути американскую молодежь). Поэтому народные песни в стиле кантри всячески поощрялись, и певцы, которые их исполняли, были особенно привечаемы пропагандой. Что касается Дина Рида, то он к рок-н-роллу относился положительно, хотя поначалу и не исполнял песни в этом стиле. Зато, как и большинство американских юношей, был в восторге от зачинателя рока Билла Хэйли и фильма «Blackboard Jungle» (1955), где звучала его знаменитая песня «Rock Around the Clock». С неменьшим пиететом Дин потом относился и к Элвису Пресли.

В 1956 году Дин заканчивает школу и идет по стопам своего старшего брата, который учится в Валуне, в Колорадском университете на факультете метеорологии, мечтая в будущем стать ведущим прогноза погоды на телевидении. В свободное от учебы время Дин продолжает зарабатывать деньги: поет в ресторанчиках, а в каникулы работает на ранчо.

Летом того же года имя Дина Рида впервые попадает на страницы американской печати. Причем печатают о нем не в какой-нибудь дешевой местной газетенке, а в популярном журнале «Ньюсуик». Однако поводом к этому стали отнюдь не его успехи на музыкальном поприще (до них еще несколько лет). Все было гораздо прозаичнее: Дин стал знаменит благодаря спору со своим коллегой-ковбоем по работе на туристском ранчо, что находится в 55 милях от города Ганнисона.

Ковбоя звали Билл Смит, и с Дином они были друзьями. Оба любили лошадей, однако когда на родео в Ганнисоне между ними зашел спор о физических возможностях лошади и человека, Смит был целиком на стороне животного, а вот Дин взял сторону человека. Вот уже несколько лет Дин занимался легкой атлетикой, в свое время был чемпионом школы по марафонскому бегу и был уверен, что сумеет победить лошадь. Когда Смит это услышал, он долго смеялся над своим коллегой, уверенный, что тот либо сумасшедший, либо отъявленный хвастун. Последнее определение Дин воспринял чуть ли не как оскорбление и предложил Биллу разрешить их спор немедленно. «Давай проведем состязание. Ты преодолеешь путь на ранчо и обратно до родео на лошади и будешь ехать шагом, а я преодолею этот путь на своих двоих». «С превеликим удовольствием!» – ответил Билл, который был не просто уверен, а буквально убежден в своей правоте. Мул не может быть слабее человека, даже если будет идти шагом! И на его месте ни один настоящий ковбой не упустил бы шанса проучить заносчивого мальчишку, который думает иначе.

Сию же минуту были обговорены все условия предстоящего спора. В первую очередь была названа сумма (чисто символическая, поскольку дело было не в деньгах, а в принципе), которая должна была достаться победителю, – 25 центов. Поскольку маршрут был длинным (путь на ранчо и обратно насчитывал 177 километров), необходимо было позаботиться о пропитании. Брать с собой провиант было невыгодно (лишний груз), поэтому спорщики решили привлечь к этому делу повара с ранчо, который должен был на грузовике ехать в арьергарде и по мере надобности подкармливать соревнующихся. Также были оговорены и другие условия. Например, спорщики договорились, что если Билл доедет на муле до заранее отмеченного места отдыха на несколько минут раньше, то и в путь он должен будет отправиться с таким же минутным опережением.

Спорщики стартовали ранним июльским утром. Билл взгромоздился на своего любимого мула Спиди, а Дин отправился в путь на своих двоих, облаченный только в шорты и легкие теннисные тапочки. Следом тронулся на грузовике повар с провиантом. Какое-то время лошадь и человек шли чуть ли не вровень, но потом животное вырвалось вперед и почти весь путь (а он занял 47 часов) не позволяло себя догнать. Хотя, может быть, это был тактический ход со стороны Дина – он таким образом мог усыплять бдительность своего оппонента. И ему это удалось.

Когда состязание подходило к концу и до арены родео оставалось всего 9 миль, Дин перешел с марафонского шага на бег. Сделать это ему было трудно, поскольку к этому моменту ноги его покрывали волдыри и буквально каждый шаг причинял Дину дикую боль. Но когда он сорвался с места и побежал, боль мгновенно куда-то ушла и вместо нее пришло жгучее желание победить. Это желание и без того было сильным, но теперь, на последнем отрезке пути, оно стало просто безудержным. К тому же Дин не любил и не умел проигрывать, а в этом споре он не мог себе позволить этого и подавно – слишком большое количество людей (все обитатели ранчо и родео) были вовлечены в него. И в случае своего поражения Дин просто не смог бы продолжать работать на прежнем месте. Короче, на карту было поставлено все. Видимо, именно это и придало дополнительные силы 18-летнему парню. Он рванул к финишу с такой скоростью, что шансов победить у лошади, которая тоже была не из железа и успела заметно подустать, просто не осталось.

Дин опередил своих соперников ровно на три минуты. Он первым вбежал на арену родео и, добежав до центра, рухнул на песок как подкошенный. Как потом подсчитали очевидцы, чистое время пробега заняло 22 часа, что составляло в среднем 5 миль в час. Это был фантастический рекорд, который не мог остаться незамеченным со стороны прессы. 6 августа 1956 года в «Ньюсуик» была опубликована та самая заметка, в которой в подробностях описывались перипетии этого уникального пробега. Называлась заметка просто, но по существу – «Человек победил».

Между тем учеба на метеоролога доставляла Дину все меньше радости. Да это и неудивительно, если учитывать тот факт, что будущую профессию Дин выбирал себе не сам, а с помощью отца. Сирил Рид считал метеорологию весьма перспективной и всегда востребованной профессией и настоял на том, чтобы оба его старших сына посвятили ей свою жизнь. Младшему сыну Вернону тоже была уготована та же судьба, но пока, в конце 50-х, он был еще школьником.

Дин отучился всего лишь один курс, когда окончательно убедился в том, что метеорология – не его стезя. Повторялась та же история, что и в кадетской школе. Однако если в том случае на стороне Дина выступила его мать (что и позволило ему прервать учебу), то на этот раз Рут Анна была категорически против, чтобы Дин уходил из университета. И он остался в нем, хотя все мечты и помыслы его были совсем в иных сферах – он мечтает стать певцом. Хотя никто из его близких и друзей всерьез не верит в его перспективы на этом поприще. Нет, все они с удовольствием слушают песни в его исполнении, некоторыми даже восторгаются, но, когда речь заходит о более серьезной перспективе стать музыкантом, дружно уверяют Дина, что это дело зряшное. «Тебе туда не пробиться», – вот стандартная реакция друзей на мечты Дина. А родители его любимой девушки идут еще дальше: когда Дин надоел им своими разговорами о карьере певца, они попросту запрещают дочери с ним встречаться. И девушка не смеет ослушаться родителей. О чем очень скоро горько пожалеет, но будет уже поздно.

Переломным в судьбе Дина стало лето 1958 года. Закончив очередной курс в университете, он отправляется на каникулы к своим родителям, которые теперь живут в Аризоне. Это первое появление Дина в новом родительском доме после долгого перерыва. Однако там ничего не изменилось: мама так же, как и раньше, великолепно печет его любимые пирожки с тыквой, а отец не расстается с книгами и спорит о политике. Он был членом ультраправой организации «Общество Джона Бэрча» и ярым сторонником политики нынешнего президента страны Дуайта Эйзенхауэра. А вот государственного секретаря Джона Фостера Даллеса отец Рида недолюбливал и вечно критиковал. Как и миллионы американцев, он считал его виновным в том, что из-за его неразумной политики подорванными оказались взаимоотношения США даже с наиболее последовательными и верными союзниками и партнерами в Западной Европе. И это в тот момент, когда Советский Союз наращивал свою военную мощь и привлекал на свою сторону все больше сторонников.

Увы, Дин не мог выступить перед отцом в роли достойного оппонента в его диспутах на политические темы. В те годы наш герой был чужд политике и если интересовался ею, то весьма поверхностно. Его больше интересовали музыка, лошади и девушки, чем взаимоотношения США с союзниками и перспективы СССР в ракетной области. К тому же Эйзенхауэр был генералом, а военные всегда меньше всего нравились Дину. Хотя объективности ради стоит отметить – жизнь при президенте-генерале в Америке была неплохой: если предыдущий президент Трумэн оставил после себя долгов на 9,4 миллиарда долларов, то Эйзенхауэру не только удалось сократить дефицит, но в 1956–1957 годах и вовсе свести бюджет с превышением доходов над расходами. Много позже американские экономисты с тоской будут вспоминать эти времена, когда сбалансированный бюджет в их стране был реальностью. А в те годы, в середине 50-х, эта ситуация воспринималась как вполне закономерное явление.

Короче, в те годы Дин был далек от политики, и все его мысли были посвящены одному: тем летом он надумал ехать в Голливуд, чтобы попытать наконец счастья – попробовать осуществить свою мечту стать артистом. Правда, родителям он об этом ничего не сказал, поскольку заранее знал их негативную реакцию на это.

Ранним августовским утром 1958 года (в последнюю неделю каникул) Дин покинул родительский дом, чтобы на подержанном белом «Шевроле Импала» с откидным верхом отправиться из Аризоны в Калифорнию. Путь был неблизкий, но Дина это не пугало: он верил, что впереди его ждут исключительно успех и слава. Как ни странно, но именно так все и вышло.

До Калифорнии оставалось несколько десятков миль, и Дин мчал своего «железного коня», что называется, во весь опор – стрелка спидометра иногда подскакивала до ста миль в час. Прямое, как стрела, шоссе буквально плавилось от горячего солнца, и быстрая езда была единственным спасением от этого удушающего зноя. За окном автомобиля простиралась одна и та же унылая картина: обломки скал чередовались с вечнозелеными кактусами. Настроив волну радиоприемника на любимую радиостанцию, Дин крутанул ручку громкости до максимальной отметки и врубил музыку на полную мощь. В тот же миг салон автомобиля наполнился дивными звуками – пела модная перуанская певица Има Сумак, обладавшая потрясающе широким диапазоном голоса. Едва она допела свою песню, как эстафету от нее принял рокер Бадди Холли со своим прошлогодним шлягером «That will be the day». Кроме этого, Бадди спел еще пару песен, где причудливо переплетались мотивы техасского и мексиканского фольклора, так уместные в тот момент, когда наш герой мчал свой автомобиль мимо канделяброобразных кактусов.

До Калифорнии оставалось всего-то ничего, когда на пустынном шоссе Дин заметил длинноволосого парня, голосовавшего на обочине. Парень выглядел не ахти: в стареньких джинсах, линялой ковбойке и стоптанных башмаках. Через плечо у него была перекинута сумка, похожая на ту, в какой спортсмены обычно носят свою униформу. Дин спокойно мог проехать мимо, не утруждая себя лишним поводом напрягаться. У многих американцев все еще свежи были в памяти события полугодовой давности, когда в соседнем с Колорадо штате Небраска объявился маньяк Чарли Старквевер, который на пару со своей подружкой Кэрол Энн отправил на тот свет 11 человек. Среди жертв этой безумной парочки оказались влюбленные, которые по доброте своей посадили их в свой автомобиль, когда те голосовали на дороге. Три месяца назад – 5 мая 1959 года – Старквевера посадили на электрический стул, а его подружку приговорили к длительному тюремному заключению. Дин, как и все американцы, внимательно следил за этим процессом и с тех пор дал себе зарок не подсаживать к себе в автомобиль незнакомцев. Однако, как это часто бывает, по прошествии какого-то времени зарок обычно забывается и все возвращается на круги своя. Короче, Дин тормознул свой автомобиль на обочине и взял попутчика.

Парень сел на переднее сиденье, а свою сумку бросил на заднее. При этом сумка упала рядом с гитарой, которую Дин всегда возил с собой. Увидев музыкальный инструмент, парень спросил:

– Играешь?

– Играю, – кивнул Дин.

– Молодец, я тоже когда-то баловался этим делом и даже держал собственный джаз.

Увидев косой взгляд Дина, обращенный на его стоптанные донельзя башмаки, парень засмеялся:

– Ты прав, сегодня я больше похож на бродягу, чем на руководителя джаза. Но когда-то на мне был костюм, а в руках саксофон. Мы играли вестерн-свинг и даже пару раз выступали в одних концертах с Бобом Уиллисом и его «Техасскими плейбоями». А ты какую музыку предпочитаешь?

– Разную, – уклончиво ответил Дин, подозревая, что его музыкальные познания рядом с познаниями этого бродяги могут выглядеть бледно.

– Разную – значит, никакую, – немедленно отреагировал собеседник. – К примеру, кто сейчас поет в радиоприемнике?

Дин узрел в словах парня издевку, поскольку по радио надрывался Джин Винсент, исполнявший свой шлягер 56-го года «Be Bop a Lula», который знали даже его родители, весьма далекие от популярной музыки люди. Поэтому Дин не стал называть исполнителя, а только обронил:

– Ты что, издеваешься?

Тогда парень крутанул ручку приемника и поймал другую песню.

– А это кто? – вновь спросил он.

– Это «Too Young» Нэта Кинга Коула, – практически с ходу ответил Дин.

– Ты забыл добавить – покойного, – уточнил парень.

Покойным популярный певец-негр стал недавно: в 1956 году Нэт Кинг Коул был убит в своем родном штате Алабама группой белых американцев, которые таким образом выражали свой протест против того, что негр стал звездой.

– А ты молодец, разбираешься, – после некоторого молчания вновь нарушил тишину попутчик. – Тогда, может быть, ты мне споешь что-нибудь?

– Что, прямо сейчас? – удивился Дин.

– А что нам мешает? Тормозни вон у того дерева и спой свою самую любимую песню. А то музыка в приемнике надоела.

Собственно, Дин и сам давно хотел сделать привал и подкрепиться пирожками с тыквой перед последним автомобильным рывком. Поэтому предложение остановиться он встретил с одобрением и свернул на обочину. После чего спросил:

– Может, сначала перекусим?

– Ни в коем случае! – ответил парень. – Ты разве не знаешь, что петь, так же как и заниматься сексом, надо натощак?

– Почему?

– Голод стимулирует рвение.

Дин не стал спорить с этим утверждением и молча взял в руки гитару. В течение нескольких секунд он перебирал струны, прикидывая в уме, что лучше исполнить. Репертуар у него был богатый, в нем даже значились несколько песен собственного сочинения. Одну из них Дин и решил спеть своему попутчику. Это была его самая первая песня – «Не разрешай ей уходить».

Когда песня была исполнена, в салоне повисла тишина. Она длилась всего несколько секунд, после чего парень сказал:

– А что, недурно. Только я не помню, из чьего репертуара эта вещичка?

– Из моего, – усмехнулся Дин.

– Все понял, – всплеснул руками парень. – Ты универсал: сам пишешь, сам играешь, сам поешь. Скажу прямо: песня средненькая, но вот голос у тебя перспективный. Да и внешность тоже: ты чертовски похож на Бобби Ви. Короче, шанс стать артистом у тебя есть.

– А почему ты думаешь, что я хочу стать артистом? – спросил Дин, укладывая гитару на прежнее место.

– Я не думаю – я убежден. Иначе зачем тебе ехать в Калифорнию в конце летних каникул?

– Да мало ли зачем. Я вообще-то на синоптика учусь.

– Из тебя такой же синоптик, как из меня сенатор. Ты должен идти в артисты и услаждать народ своими сладкоголосым пением. Тем более что от рок-н-ролла народ сейчас устал. Лови момент.

– Легко сказать, лови. У меня ни связей, ни друзей в Голливуде.

– А вот это, брат, судьба. Ты мог промчаться по этому шоссе три или четыре часа назад и влетел бы в Голливуд, не обремененный никакими случайными знакомствами. Но судьба сделала так, что ты проехал именно сейчас и встретил именно меня. Человека, у которого по части этих самых связей кое-что имеется.

– Ты шутишь? – Дин от неожиданности даже повернулся к попутчику всем телом.

– Да, я – шутник, алкоголик и бабник, – с серьезным выражением лица ответил парень. – Но сейчас не тот момент, чтобы козырять этим. Я в глубоком дерьме, и у меня нет даже пары долларов, чтобы оплатить номер в самом задрипанном мотеле. Но я чувствую, что у тебя эта пара долларов есть.

– То есть я должен заплатить за тебя, а ты в свою очередь…

– Совершенно верно, – не дал договорить Дину парень. – Я сведу тебя с людьми, которые занимают не последнее место в музыкальной индустрии. В этой клоаке, где тебя ждут слава, деньги и толпы готовых на все девиц. Так что решай.

– Я уже решил, – Дин вновь взялся за руль и крутанул ключ в замке зажигания.

– А как же перекусить? – удивился парень.

– Возьми в моей сумке на заднем сиденье пирожки с тыквой, а я как-нибудь перебьюсь. Тем более ты сам говорил, что голод стимулирует рвение.

Попутчик не обманул Дина. Он привез его в Лос-Анджелес, прямиком к офису крупнейшей фирмы грамзаписи «Кэпитол Рекордз». Эта компания появилась на свет в 1942 году благодаря стараниям двух человек: Джонни Мерсера и Бадди Де Силва. В январе 55-го большую часть акций «Кэпитол» купила крупнейшая английская фирма звукозаписи «ЕМI», после чего дела компании заметно пошли на лад. Под крышей «Кэпитол» на тот момент работали Нат Кинг Коул, Дин Мартин, Пегги Ли, Лес Пол, Мэри Форд, Джо Стаффорд. А совсем недавно под крыло «Кэпитол» перешел сам Фрэнк Синатра.

Попутчик познакомил Дина с одним из менеджеров компании. Последний выглядел уставшим, злым и при иных обстоятельствах не стал бы тратить на какого-то студентика свое драгоценное время. К нему каждый день приходят либо звонят сотни таких же вот парней и девчонок, мечтающих стать звездами типа Элвиса Пресли или Бадди Холли, однако настоящих талантов среди них раз-два и обчелся. И этот длинноногий парень, кажется, тоже из их числа. Однако он пришел не один, а с давним приятелем менеджера, которому он многим обязан, поэтому прогнать гостя никак не получалось. «Ну хорошо, я его послушаю», – вяло сказал менеджер. Они прошли в студию, где Дин на одном дыхании спел несколько песен: как своих, так и уже известных. Впечатление он произвел так себе, однако менеджер уловил в его манере исполнения какую-то изюминку. «Что-то в этом парне есть, – подумал про себя менеджер, глядя на то, как ловко Дин обращается с гитарой и как ладно сидят на нем брюки, рубашка и ковбойский „стэтсон“ на голове. – Да и голос у него вроде тоже неплохой».

Когда Дин закончил петь, менеджер подозвал его к себе и провозгласил:

– Вот что, парень. Приходи к нам после выходных, в понедельник, и мы сделаем пробную запись. Мне лично ты понравился, но этого, сам понимаешь, мало: надо, чтобы тебя оценили наши боссы.

Окрыленный этими словами, Дин выбежал на улицу. Он хотел от всей души поблагодарить своего попутчика, предпочевшего дожидаться его в автомобиле, но, увы, салон «железного коня» оказался пуст. Случайный попутчик, которого Дину подбросила сама судьба и имени которого он так и не узнал, бесследно исчез, чтобы больше никогда не объявиться в жизни нашего героя. И единственное, что грело душу Дина, было то, что шесть долларов за номер в отеле он незнакомцу все-таки отдать успел.

На выходные Дин снял номер в дешевом мотеле и провел эти дни в нервном ожидании. Ему до сих пор не верилось, что все случившееся с ним – правда. И даже когда утром в понедельник он вновь переступил порог студии, все происходящее казалось ему каким-то наваждением. К действительности его вернул все тот же менеджер. Он объявил Дину, что требуется записать на пленку несколько песен, которые потом будут показаны боссам. Дин покорно встал к микрофону. Запись длилась примерно около часа, из которого Дин помнил разве что начало и конец – все остальное было как в тумане. Потом ему сказали, что за ответом надо прийти завтра. И опять Дин провел эти часы в нервном ожидании.

На следующий день Дин снова был в студии. Тот же менеджер вышел к нему улыбающийся и сообщил, что боссам запись понравилась. «Но завтра тебе надо прийти снова. Босс студии лично хочет с тобой познакомиться и окончательно решит твою судьбу». Радоваться этому сообщению у Дина уже не было сил. Единственное, что он тогда подумал: «О боже, сколько же можно?!» Но делать было нечего.

Президентом фирмы «Кэпитол» в ту пору был Уойл Гилмор. Он прекрасно разбирался в коньюнктуре музыкального рынка и, когда ему сообщили, что на горизонте объявился талантливый парень, который не только хорошо поет, но и прекрасно выглядит, он взял это на заметку. Прослушав запись, Гилмор отметил про себя, что его не обманули – голос у парня действительно был неплохой, а манера исполнения вполне могла прийтись по душе как домохозяйкам, так и девочкам-тинейджерам. Однако личное знакомство с парнем рассеяло последние сомнения Гилмора – Дин ему понравился с первого же взгляда. Он увидел высокого, русоволосого, красивого ковбоя в шляпе «стэтсон», будто сошедшего с придорожного плаката. Расспросив Дина о его житье-бытье, Гилмор поинтересовался:

– Если мы подпишем с вами договор, то ваша учеба полетит к черту. Вы готовы к этому?

– Конечно, готов! – ответил Дин, у которого от предчувствия близкого успеха пересохло в горле. – Как сказал мне один хороший человек несколько дней назад, синоптик из меня никудышный.

О том, как отреагируют на этот его поступок родители, Дин в тот момент даже не подумал. Впрочем, даже если бы эта мысль пришла к нему тогда в голову, это бы мало что изменило – желание стать звездой перевесило бы все аргументы.

В тот же день с Дином был подписан контракт, из которого следовало, что в течение семи лет он будет являться артистом фирмы «Кэпитол». Надо ли объяснять, на каком небе от счастья оказался наш герой! Не менее довольными были и представители «Кэпитол», которые увидели в Дине весьма перспективного артиста именно того направления, которое становилось все более востребованным в музыкальной индустрии. Дело в том, что за последних четыре года слушатель вдоволь наслушался рок-н-ролла, о чем наглядно говорили цифры продаж роковых пластинок – они снизились. Спад интереса к року начался еще в марте 1957 года, когда в первую десятку хитов попали лишь два представителя этого направления в музыке – Элвис Пресли и Фэтс Домино. Зато огромным спросом стали пользоваться пластинки с песнями в стиле кантри и лирическими балладами. Короче, на рубеже десятилетий в Америке на смену бунтарскому рок-н-роллу приходила сладкоголосая попса. Вот почему появление на горизонте «Кэпитол» такого исполнителя, как Дин Рид, было расценено боссами фирмы как несомненная удача: ведь Дин одинаково талантливо исполнял как кантри-песни, так и лирические баллады.

Спустя пару дней после заключения контракта Дин уже был в Денвере, чтобы утрясти все вопросы, связанные с его уходом из университета. Эта проблема заняла не так много времени, поскольку уговаривать Дина остаться никто не собирался. Гораздо бо́льшую проблему для Дина представляло объяснение с родителями, но он решил перенести это хлопотное дело на потом, благо родители жили неблизко и до следующей встречи с ними еще было время. «В крайнем случае, – подумал Дин, – можно написать им письмо. Лично не придется объясняться».

Вернувшись в Калифорнию, Дин с головой окунулся в проблемы музыкального шоу-бизнеса. Поскольку он был новичком в этом мире, помогать ему взялся его личный импресарио мистер Эберхард. За эту помощь последнему полагалось 25 процентов будущих гонораров Дина. Это была стандартная доля: например, ровно столько забирал у Элвиса Пресли его импресарио. Еще 10 процентов Дин должен был отдавать своему агенту, по 5 процентов полагалось рекламному агенту и бизнес-менеджеру. В итоге на руках у Дина по контракту должна была оставаться половина той суммы, которую он заработал. Но Дина это мало волновало, поскольку к деньгам у него всегда было довольно легкомысленное отношение: есть – хорошо, нет – и не надо.

Покорение Дином музыкального Олимпа началось по схеме, которую стали внедрять в Америке аккурат в конце 50-х. Схема была достаточно проста. Под определенного исполнителя писалась пара-тройка песен, которые потом записывались на студии, прокручивались на радио и показывались по телевидению в передачах типа калифорнийской «American Bandstand» (именно благодаря этой передаче обрел свою известность твист – песню с таким названием исполнил негритянский певец Чабби Чеккер). И только потом, когда публика запоминала имя исполнителя, он выпускал синглы или «сорокапятки» (диски-миньоны на 45 оборотов с двумя песнями – по одной на каждой стороне, фирма «Кэпитол» перешла на выпуск таких пластинок весной 58-го). Дин был включен в такую же схему и, по задумке своих боссов из «Кэпитол», должен был за короткие сроки не только отработать вложенные в него деньги, но и принести прибыль.

Между тем настало время, когда Дин сообщил своим родителям о крутых переменах в своей судьбе. Сказать, что они испытали шок, значит ничего не сказать. Особенно сильно переживал отец, который слыл человеком крайне консервативным и мечтал, чтобы его дети получили серьезное образование и приносили пользу обществу. А какую пользу можно приносить, будучи эстрадным певцом, Сирил Рид даже не мог себе представить. Нет, он и сам любил музыку, особенно песни в исполнении Дорис Дэй и Фрэнка Синатры. Но разве можно было сравнить этих исполнителей с теми, кто пришел им на смену? С этими вертлявыми и распущенными певцами типа Элвиса Пресли или Литтла Ричарда? И хотя Дин всячески уверял отца, что его манера пения и поведение на сцене не потрафляют низменным вкусам, Сирила это не убеждало. Он никак не мог смириться с тем, что его сын сменил такую серьезную профессию, как метеорология, на профессию эстрадного певца. Что касается матери, то она пережила этот поворот гораздо менее драматично, поскольку сильно любила среднего сына (она называла его ласково – Дино) и всегда считалась с его мнением, каким бы необычным оно ни было. К тому же в ней самой до сих пор жила артистка (в юности Рут Анна занималась балетом).

Тем временем к началу 1959 года Дин наконец дорос до первых «сорокапяток». В том году их у Дина вышло сразу три. На первой звучали песни: «The Search», «Annabelle», на второй – «I kissed a Queen», «A pair of Scissors», на третьей – «Our summer romance», «I ain’t got you». Первые две пластинки особенным успехом у слушателей не пользовались, о чем наглядно говорит такой факт: песня «The Search» в феврале 1959 года заняла всего лишь 96-е место в хит-параде «Hot 100 charts» журнала «Биллборд». И только с третьей пластинки к Дину Риду пришел успех. Песня собственного сочинения «Our summer romance» («Наш летний романс») 4 октября 1959 года заняла 2-е (!) место в «Top 50» США. И хотя этот хит-лист принадлежал радиостанции Денвера, однако для молодого певца и такой успех был сродни подвигу. Кроме того, за полтора месяца до этого, в августе, Дин дебютировал на телевидении: в передаче «Bachelor Father show» он исполнил песню «Twirly twirly».

В целом обстановка, царившая в музыкальном шоу-бизнесе, и то положение, какое Дин в нем занимал, его вполне удовлетворяли. Он зарабатывал пусть не самые большие, но достаточно хорошие деньги, его узнавали на улицах, ему признавались в любви. Последнее для Дина было немаловажно, поскольку он всегда питал слабость к женскому полу. А тут для его неутомимой сексуальной энергии было настоящее раздолье: девушек можно было менять хоть ежедневно. И хотя Дин не стремился сравняться с другими эстрадными певцами по части любовных побед, однако и в числе отстающих тоже не состоял. В поп-тусовке у него появились друзья – Фил и Дон Эверли, составлявшие легендарный дуэт «Братья Эверли», ставший с 1957 года, с песни «Bay bay love», фаворитом американских хит-парадов. С братьями Дин познакомился в актерской школе «Уорнер Бразерс», где они вместе обучались азам актерского мастерства.

В эту школу Дин попал не случайно. Когда потерпели неудачу его первые пластинки, он впервые всерьез задумался о том, правильную ли дорогу выбрал. Нет, он не собирался возвращаться к прежнему, в метеорологию, однако и его доселе радушные представления о карьере певца дали первую трещину. И когда это произошло, Дин решил подстраховаться. Он задумал пойти по актерской стезе еще дальше и получить профессию драматического артиста. Его теперь влек к себе Голливуд с его не менее большими возможностями, чем музыкальный шоу-бизнес. В итоге по совету одного из своих коллег Дин поступил в ту самую голливудскую школу актерского мастерства кинокомпании «Уорнер Бразерс», которой руководил Патон Прайс. Этот человек был хорошо известен в театральных кругах как приверженец системы К. С. Станиславского. И хотя выдающихся учеников из-под его крыла не выходило, однако в его друзьях состоял сам Кирк Дуглас (они учились в одной театральной студии), а из учеников можно назвать звезд американского ТВ Роджера Смита, Боба Конрада, а также театральную звезду Дона Мюррея (его звездная роль – главный герой в пьесе Теннесси Уильямса «Кошка на раскаленной крыше»).

Несмотря на большую разницу в возрасте (более тридцати лет), Прайс стал для Дина настоящим другом и даже приютил его у себя в доме (Дин проживет в его нью-йоркской квартире два года). Это было не случайно, поскольку по своему духовному посылу они были очень похожи. В Прайсе Дин нашел те качества, которые отсутствовали в его собственном отце: мудрость, тактичность, терпимость к человеческим слабостям. И даже то, что Прайс, в свои уже немолодые годы, был еще охоч до слабого пола, тоже дико нравилось Дину. Вдвоем они частенько устраивали походы по злачным местам Нью-Йорка, что вызывало удивление у всех, кто знал про эти походы. Кстати, когда мать Дина спросят о том, какое влияние Прайс оказывал на ее сына, она ответит коротко: «Сексуальное». Это, конечно, было не так.

Поскольку Прайс был настоящим фанатом театра, он на многое открыл Дину глаза. Например, на русскую театральную школу. Для Дина это было настоящим открытием, поскольку до этого он относился ко всему русскому, а вернее, советскому, весьма предвзято (чему немало способствовал его отец – поклонник организации крайне правого толка «Общество Джона Бэрча»). Как и большинство американцев, Дин считал Советский Союз самой отсталой и несвободной страной в мире, где по улицам городов бродят дикие медведи (американская пресса писала об этом на полном серьезе). Поэтому, когда в сентябре 1959 года Америку посетил Никита Хрущев (один день он посвятил посещению Голливуда), Дин внимательно следил за этим визитом, но сказать, что он был воодушевлен этим событием, было бы явным преувеличением. Хрущев не произвел на него особого впечатления, напомнив внешне какого-нибудь фермера из Аризоны. И вдруг от своего учителя Прайса Дин узнает, что в этой отсталой стране – лучшая театральная школа!

– Система Станиславского – лучшая в мире, – говорил своим ученикам Прайс. – А знаете почему? Потому что в противовес театру ремесла, который у нас практикуют на каждом углу, он был за театр переживания. Актер должен пропускать страдания своего героя через собственное сердце – только тогда он может называться настоящим актером.

Когда же один из учеников напомнил Прайсу, что систему Станиславского многие считают устаревшей, тот взвился так, как будто дело коснулось его личной чести.

– Чушь! – заявил Прайс. – Если вы верите этим заявлениям, тогда вы должны признать устаревшим и многое другое. Например, законы Ньютона, Эйнштейна, Дарвина. Ведь они тоже были открыты многие десятилетия назад. Но вы же так не считаете. Вот и система Станиславского не только благополучно дожила до наших дней, но сегодня еще более актуальна, чем при жизни ее создателя. Например, законы Кеплера о движении небесных тел были непонятны его современникам-ученым, но сегодня они легко и просто укладываются даже в сознании школьников. То же и с системой Станиславского. Наша жизнь сегодня стала еще жестче, прагматичнее, даже циничнее, и поэтому современное искусство должно не скрести по коже подобно двухцентовой расческе, а вонзаться острой иглой в самое сердце, в душу. Но для того, чтобы это случилось, актеру необходимо трудиться как каторжнику. Именно к этому и призывает система Станиславского.

Много позже Дин так охарактеризует свои чувства к этому человеку: «Патон заставил меня понять, чего же мне не хватает, а именно – зрелости. И дело совсем не в том, что по возрасту он мог быть мне отцом, зрелость отнюдь не возрастное понятие.

Патон обучил меня, как нужно вести себя перед камерой и перед микрофоном, он посвятил меня в тонкости этого ремесла. Но это было не самое главное в его науке. Свою главную задачу он видел в том, чтобы воспитать в своих учениках понимание гуманизма профессии киноактера. И хотя Прайс отлично понимал, насколько подвержено коррупции искусство в Соединенных Штатах, он не уставал повторять: «Как же можно строить дом, не имея фундамента? Как ты собираешься пробудить в аудитории чувства, которых не испытываешь сам? Как ты смеешь говорить правду, если ты сам не веришь в нее, как можно утвердить правду, оставаясь лжецом?» Символ веры Патона Прайса был неколебим: «Человек не способен создать что-либо истинно ценное, если он сам несамоценен»…».

Между тем Прайс открыл Дину глаза не только на театр. Он слыл пацифистом и сумел привить свои взгляды по этому поводу и своему ученику. И хотя Дин так и не смог понять и принять одного поступка Прайса (в годы войны он отказался идти служить в американскую армию, которая вступила в войну с фашизмом, за что угодил за решетку), однако во всем остальном он поддерживал своего учителя беспрекословно. Даже на многие события американской истории Прайс заставил Дина взглянуть по-новому. Однажды, когда они коротали вечер за неспешным разговором, а по телевизору диктор сообщил, что военный бюджет США в 1959 году превысил 42 миллиарда долларов, Прайс заметил:

– Наша страна, которая была рождена революцией и слыла на протяжении полутораста лет светочем свободы, сегодня превратилась в сильнейший оплот реакции и готова свергнуть любое правительство, если оно может ударить по американским капиталовложениям и политическому влиянию.

– И в чем причина, учитель? – поинтересовался Дин.

– В наших исторических корнях, мой друг. Мы строили свою страну с таким упоением и злостью одновременно, что оба этих чувства слились в нас воедино. Но если наши предки истребляли индейцев и линчевали негров, но сумели сохранить остатки человечности благодаря религии, то сегодня все иначе. Двадцатый век принес с собой отказ от викторианской стыдливости и решимость не скрывать более свои низменные инстинкты. Наша страна взяла на себя роль мирового жандарма, и большинство наших соотечественников этому рады. Как же, ведь мы – лучшие в мире! Этому учат нас наши учебники истории.

– А разве мы не лучшие в мире? – спросил Дин, который в те годы еще верил в те истины, которые проповедовались в американских учебниках.

– Запомни, Дин, раз и навсегда: хороших или плохих народов не бывает. Когда-нибудь ты это поймешь, но для этого тебе надо поездить по миру. Надеюсь, выбранная тобой профессия тебе в этом деле поможет.

Как покажет будущее, Прайс оказался прав.

Тем временем закончились 50-е. В американской музыкальной индустрии это время было отмечено громким скандалом. По требованию администрации США, которая видела в рок-н-ролле рассадник порока, законодательная власть в конце 1959 года затеяла целый ряд судебных процессов против нескольких десятков радиостанций на предмет коррупции среди диск-жокеев. Последние обвинялись в том, что брали взятки от рок– и поп-менеджеров, после чего продвигали их исполнителей на первые места в хит-парадах и без конца крутили их песни. Эта «публичная порка» была настолько масштабной, что в Сенате США была даже создана специальная подкомиссия по этому делу. Под каток репрессий угодили многие знаменитые менеджеры, в том числе и «Король биг-бита» Алан Фрид, которого суд упек за решетку на несколько лет (неволя подорвет здоровье Фрида, и, освободившись из тюрьмы, он вскоре умрет в возрасте 42 лет).

Нашего героя эта кампания нисколько не коснулась, поскольку его хиты продвигать в массы с помощью взяток никто не собирался. Да и хитов-то было немного – всего один («Наш летний романс»). Остальные песни Дина Рида американская публика принимала более спокойно. Когда это стало окончательно ясно, боссы «Кэпитол» решили «окучить» соседние с США территории, в частности Латинскую Америку (Чили, Аргентину, Бразилию, Перу). Как итог в 1960 году свет увидели еще четыре «сорокапятки» Дина Рида, две из которых были предназначены для родного слушателя – американцев, а две другие – для соседей. На пластинках для соотечественников звучали следующие песни: на первой – «Don’t let her go», «No wonder», на второй – «Hummingbird», «Pistolero». Для «соседей» Дин напел свои прежние вещи на испанском языке. Это были: на первой пластинке – «Nuestro amor veraniego» («Our sommer romance»), «No te tengo» («I ain’t got you»), на второй – «No la dejes irse» («Don’t let her go»), «No te extranes» («No wonder»).

Прошло всего лишь несколько недель с момента, когда синглы Дина оказались в Латинской Америке, как вдруг случилась сенсация: в «Кэпитол» пришла информация, что пластинки пользуются там большим успехом. Дело дошло до того, что во многих магазинах их спрашивали гораздо чаще, чем пластинки Фрэнка Синатры и Элвиса Пресли, несмотря на то, что именно в те дни оба этих выдающихся певца объединили свои усилия: в мае 1960 года Синатра и Пресли спели дуэтом в телепрограмме Синатры, причем Пресли впервые нарядился в смокинг, представ перед телезрителями уже не как бунтарь с всклокоченными волосами, а вполне респектабельным исполнителем поп-музыки. Успех пластинок Дина Рида был малопрогнозируем, но он состоялся. И теперь требовалось развить его и поиметь с этого максимальную прибыль. В итоге боссы «Кэпитол» взялись срочно организовывать турне Дина по Латинской Америке. Оно должно было состояться в начале 1961 года. Но прежде чем отправиться в это турне, Дин принял участие в другом важном мероприятии – выборах 35-го президента США.

Как мы помним, в 50-е годы Америкой правил бравый генерал Дуайт Эйзенхауэр (он пребывал в Белом доме два срока). Когда он в первый раз избирался на пост президента, нашему герою было 14 лет и политика его мало интересовала. Но по мере взросления отношение Дина к тому, что происходило в его стране, стало меняться. Несмотря на то что Эйзенхауэр нравился его отцу, сам Дин был невысокого мнения о генерале. Он еще со времен своего короткого пребывания в кадетской школе понял, что военные – не те люди, которые могут ему импонировать, и что лучше всего держаться от них подальше. Поэтому к президенту-генералу Дин относился без особого пиетета, впрочем, как и большинство его соотечественников, которые оказались разочарованными политикой Эйзенхауэра во время второго срока его правления. На рубеже десятилетий Америке хотелось другого президента, и она с нетерпением ждала новых выборов. И вот это время настало.

Главными кандидатами на пост президента стали выдвиженец республиканцев (к этой партии принадлежал и Эйзенхауэр) Ричард Никсон и демократ Джон Кеннеди. Симпатии Дина целиком были отданы последнему: тот нравился ему и чисто внешне, и по взглядам, наконец, он был на четыре года моложе своего оппонента. Впрочем, Дин здесь был не исключением – практически вся молодая Америка симпатизировала Кеннеди. А вот учитель нашего героя Патон Прайс был более сдержан в своих чувствах. Будучи пацифистом, он даже в Кеннеди видел продолжателя милитаристских настроений. А когда Дин попытался было с ним поспорить на эту тему, аргументированно ему доказал свою правоту.

– Когда в Белом доме демократы – жди войны, – заявил Прайс. – Если ты хорошо знаешь историю, Дин, то и сам в этом легко убедишься. Вспомни, при ком мы овладели Средним и Крайним Западом, купили Луизиану, провозгласили доктрину Монро, аннексировали Техас? Именно демократы заняли Юго-Восток и Калифорнию. При Рузвельте мы участвовали в войне против фашизма, и хотя эта война справедливая, однако факт есть факт: мы опять воевали. Что касается Трумэна, то его деяния ты и сам хорошо помнишь: холодная война и война в Корее. Так что я не удивлюсь, если и Кеннеди захочет провести какую-нибудь пусть маленькую, но победоносную войну.

Дину нечем было возразить своему учителю, хотя на его тогдашнее отношение к Кеннеди этот спор не повлиял. Ему тогда казалось, что у этого человека все-таки хватит ума не следовать традициям своих предшественников. Впрочем, так думали многие американцы.

Между тем в предвыборной гонке оба кандидата долгое время шли, что называется, ноздря в ноздрю, пока наконец в сентябре-октябре 1960 года не состоялись их телевизионные дебаты. Именно они и выявили победителя – Джона Кеннеди (49 % избирателей впоследствии признали, что именно дебаты на ТВ оказали определенное или решающее влияние на их решение, за кого голосовать). Ситуацию пытался спасти Эйзенхауэр, который за неделю до выборов выступил в ряде крупнейших городов востока страны и призвал голосовать за Никсона: дескать, только он может спасти мир и предотвратить инфляцию. Кеннеди генерал назвал «молодым гением», но отметил, что ему недостает качеств, необходимых для президента Соединенных Штатов. Но это выступление не смогло изменить ситуацию: Кеннеди победил, хотя и не разгромно – он получил 34,2 миллиона голосов, всего на 113 тысяч голосов, или на одну десятую процента голосов, больше, чем Никсон (такого незначительного разрыва в голосах американская история не знала с 1880 года).

Инаугурация нового президента состоялась 20 января 1961 года. Как и большинство американцев, Дин наблюдал ее по телевизору. А спустя полтора месяца – в самом начале марта – Дин отправился на свои первые зарубежные гастроли, в Чили. Здесь следует совершить небольшой экскурс в историю.

Чили была страной, которой в стратегических планах США отводилось особое место. Причем отводилось достаточно давно – с конца Первой мировой войны, когда американцы сумели значительно оттеснить в Чили англичан (зато позиции Англии оставались сильными в соседних Аргентине, Бразилии и Уругвае). В итоге на протяжении последующих сорока лет Чили являлись активным союзником США, особенно в экономике: на долю американских компаний приходилось 80 % добычи меди – ведущей отрасли чилийской экономики, 90 % добычи йода и селитры, 60 % – железной руды. Однако после того, как в 1959 году на Кубе произошла революция, в Латинской Америке начались необратимые процессы, которые придали новый импульс тем силам, которые были заинтересованы в том, чтобы в их странах гегемония США прекратилась. И Чили здесь не были исключением.

Американцы прекрасно это понимали, боялись этого и поэтому делали все возможное, чтобы не дать вытеснить себя. Вот почему с начала президентства Джона Кеннеди (осени 1960 года) американизация Чили сначала проходила с удвоенной энергией. Например, если взять соседнюю Аргентину, то там этот процесс проходил с большей натугой, поскольку этому противились сами власти страны. Взять ту же культуру. Так, президент Перон издал специальный указ, обязывающий местные радиостанции отводить минимум 50 % эфирного времени музыкальным передачам, где должны звучать произведения аргентинских композиторов или фольклорная музыка. В Чили все было иначе. Поскольку подобных законов там не было, то бо́льшую часть своего эфира тамошние диджеи отдавали американской музыке, а родной чилийской – меньшую часть. Как итог: под влиянием моды многие популярные чилийские певцы вынуждены были взять себе американские псевдонимы, поскольку только это могло обратить на них внимание публики. Поэтому певец Патрисио Энрикес стал Пэтом Генри, а братья Карраско – «близнецами Карр». Как писали в те дни чилийские газеты, заезжим звездам из США достаточно было быть белокурыми и выглядеть настоящими янки, и мгновенный успех у чилийцев им был обеспечен. Дин Рид хоть и не был белокур, но во всем остальном был типичным янки: он был молод, высок, красив и пел на чистом английском душещипательные песни про любовь.

Когда Дину сообщили об успехе его пластинок в Латинской Америке и предложили совершить турне по ней, он хоть и согласился, но в душе сомневался – ему казалось, что этот успех может быть случайным. Публику ведь не поймешь: сначала она с удовольствием раскупает твои пластинки, а едва на горизонте появляется новая звезда, тут же про тебя забывает. Но Дин зря сомневался, его визит (как и визиты других американских звезд эстрады) занимал в планах политиков большое место, и денег на его рекламную раскрутку не жалели. Это турне должно было показать: в США – все самое лучшее, и этим лучшим американцы не скупятся делиться со своими соседями.

Уже первые же часы пребывания Дина в Чили заставили его приятно удивиться. В аэропорту города Сантьяго ему был оказан такой прием, какой никогда не был оказан у него на родине. Его встречали как VIP-персону не только носильщики, но и работники таможни и чиновники службы паспортного контроля. А когда Дин вышел на улицу, там его встретила… многотысячная восторженная толпа, в основном состоявшая из девушек. Толпу с трудом сдерживал кордон из полицейских, которые, взявшись за руки, образовали живую цепь. Девушки визжали, размахивали над головой огромными постерами с изображением Дина и кричали: «I love you, Dеаn!» Тут же сновали репортеры различных изданий и телевизионщики, которые вели прямую трансляцию этого визита. Но это еще не все. Едва автомобиль с Дином покинул аэропорт и въехал в город, как такие же толпы восторженных людей высыпали на тротуары, а другие свесились с балконов своих домов. Короче, такого феерического приема Дин еще ни разу не встречал. А ведь перед самым приездом сюда, в офисе «Кэпитол», когда ему сообщили, что успех его песен в Чили превзошел успех хитов Пресли и Синатры, он искренне посмеялся над человеком, сообщившим ему это, сочтя его слова неуместной шуткой. И вот теперь Дин воочию убедился, насколько тот человек был прав.

Лимузин мчался по улицам чилийской столицы к центру города, к гостинице, а Дин смотрел из окна на людей и не переставал удивляться. Он никак не мог взять в толк, за что его так любят. Неужели за те две-три песни, которые незадолго до этого стали продаваться в здешних магазинах? А за что эти же люди любят тех же Пресли и Синатру? Все за то же – за песни. А еще за тот образ, который сами же люди придумывают в своем воображении. Людям нужны кумиры, они сами их выдумывают, сами возводят их на пьедестал, сами им поклоняются, а потом сами же их оттуда и свергают. И так вышло, что год назад таким кумиром здесь был Пресли, а теперь люди избрали другого – Дина Рида.

Между тем чудеса продолжаются. Гостиница, которую выделили Дину – лучшая в городе. Она расположена прямо напротив президентского дворца Ла Монеда. Лимузин въезжает на площадь перед дворцом… и Дин видит такую же тысячную толпу, как и в аэропорту. Завидев автомобиль, люди бросаются к нему, сметая полицейский кордон и рискуя оказаться под колесами лимузина. Дин закрывает свое окно, поскольку десятки рук лезут к нему в салон и готовы буквально разорвать его на части. Так длится несколько минут, пока наконец полицейским не удается оттеснить людей (это опять в основном девушки) от автомобиля и создать живой коридор перед входом в гостиницу. Дин стремительно открывает дверцу авто и чуть ли не бегом направляется внутрь здания. За ним следом семенит его импресарио, который подталкивает его в спину каждый раз, когда Дин хочет остановиться и пожать чью-то тянущуюся к нему руку.

В номере гостиницы Дин обессиленно падает на широкую кровать. А импресарио выходит на балкон и спустя какое-то время зовет к себе Дина: «Ты должен выйти к народу, иначе они тебе этого не простят». Дин вынужден подчиниться. За те несколько лет, что он варится в котле шоу-бизнеса, он прекрасно уяснил, что лучше следовать законам этого бизнеса, чем их игнорировать. Он выходит на балкон, и многотысячная толпа тут же взрывается визгом и громом аплодисментов. Дин машет ей рукой и улыбается. Он знает, что завтра эти кадры украсят все центральные газеты.

На следующее утро Дину предстояла первая запись на студии грамзаписи. Как выяснилось, студия расположена всего лишь в нескольких кварталах и добираться до нее на автомобиле всего-то ничего – пять минут. Однако этот путь растянулся на полчаса, поскольку вчерашняя история повторилась – толпы восторженных жителей Сантьяго обступили лимузин, и тому с трудом удавалось пробивать себе дорогу. После этого случая Дин сообщил своему импресарио, что он отказывается от услуг водителя и будет добираться до студии пешком – так быстрее. «Быстрее? – удивился импресарио. – Да тебя разорвут на части эти ополоумевшие девицы!» «А вот это уже твои проблемы: как сделать так, чтобы я добрался до студии в целости и сохранности», – ответил Дин.

Импресарио эту проблему решил. Он обратился за помощью к руководству студии, которое, в свою очередь, дало знать об этом в полицию. И на следующий день Дин действительно добирался до студии пешком, но в плотном кольце стражей порядка. Их было так много, что Дин даже сбился со счета. Он потом уточнил у импресарио их число и, когда тот назвал его, даже присвистнул: полицейских было 58 человек. У самого Элвиса Пресли их было всего на десять больше, когда он приезжал с гастролями в Канаду. Впрочем, Дина это уже не удивляет. В тех же чилийских газетах, начиная от солидной «Эль Меркурио» и заканчивая утренней «Кларин», его имя ставится в один ряд с именами того же Пресли, Пола Анки, Рэя Чарльза, Фрэнка Синатры и молодой британской звезды Клиффа Ричарда.

В Чили Дин пробыл почти две недели и практически все это время посвятил работе. Утром он обычно записывался на студии, днем репетировал или выступал на радио, а вечером давал концерт. На последних были сплошь одни аншлаги. Лишние билеты спрашивали за километр от концертного зала, и достать их удавалось единицам, поскольку желающих остаться дома в такой вечер практически не было. Дин отрабатывал каждый концерт на полную катушку, варьируя репертуар в угоду публике: чередовал лирические баллады с забойными рок-н-роллами. Где-то в середине гастролей у него выдался выходной день, однако использовать его так, как ему хотелось – спокойно погулять по городу и полюбоваться его красотами, – Дин так и не сумел: импресарио отговорил его делать это, предрекая неминуемое столпотворение. И почти весь день Дин провел в гостинице, часть дня посвятив сну, а вторую – просмотру телевизора и чтению газет. Одна из заметок его поразила больше всего. В ней сообщалось, что на днях чилийские рабочие избили его земляка, американца, управляющего филиалом одной американской компании. При этом они кричали американцу: «Янки, убирайся домой!» Дин был поражен таким отношением к своему земляку: «Я ведь тоже американец, но мне никто здесь не кричит: „Янки, убирайся!“ В чем дело?» Он обратился за ответом к своему импресарио, который был намного старше его, но тот только похлопал Дина по плечу и многозначительно изрек: «Не забивай себе голову всякой чепухой. Это политика, Дин, а с ней нашему брату лучше не связываться».

Нельзя сказать, что Дин был наивен в вопросах политики. Все-таки дружба с Патоном Прайсом на многое открыла ему глаза. Однако время серьезных размышлений на этот счет для Дина еще не наступило. Поэтому в те годы Дин был типичным среднестатистическим американцем, слепо любившим свою страну и не задумывавшимся о том, почему другие народы эту страну активно не любят. И первый серьезный всплеск размышлений на эту тему произошел в его сознании именно в Чили. Однако этот всплеск тогда длился недолго – гастрольная круговерть уже на следующий день вновь закрутила Дина.

Между тем в последний день пребывания Дина в Чили он был приглашен на раут. Его давал в американском посольстве посол США в Чили Коул. Посещение подобных светских вечеринок было обязательным для Дина, поскольку на них всегда можно было завести полезные знакомства не только с представителями шоу-бизнеса, но и с политиками, бизнесменами и прочими людьми из разряда нужных. Не стал исключением и этот раут: в тот вечер в посольское здание на улице Агустинас, что в 100 метрах от президентского дворца Ла Монеда, съехалось порядка пяти десятков человек, представляющих если не весь цвет, то половину точно истеблишмента Сантьяго. Естественно, никого из них Дин не знал, зато они все его знали, и чуть ли не каждый из них считал за честь подойти к нему и выразить свое восхищение его талантом. Впрочем, Дин не был до конца уверен, что все они были искренни в своих комплиментах: лица некоторых из них источали улыбки, но вот глаза оставались холодными. Хотя были и приятные встречи. Одна из них произошла в самом начале раута, когда к Дину подошла пожилая супружеская чета: усатый мужчина в строгом костюме и миловидная женщина в длинном блестящем платье. Дин мучительно вспоминал, где видел этих людей, но где их встречал, так вспомнить и не смог.

Мужчина протянул Дину руку для приветствия и представился:

– Сальвадор Гонсалес Альенде, а это моя супруга Ортенсия Бусси де Альенде.

Дин пожал руку мужчине, тут же вспомнив, где слышал его имя: в одной из чилийских газет он читал статью про деятельность Альенде на посту министра здравоохранения в конце 40-х годов, когда тот создал в Чили первый страховой фонд для рабочих. Альенде был одним из создателей социалистической партии в Чили и являлся весьма влиятельным сенатором. Знакомство с ним, как выражался импресарио Дина, было из разряда «нужных».

– Мы были на вашем последнем концерте, мистер Рид, и получили массу удовольствия, – произнес Альенде.

Вот тут Дин наконец вспомнил, где он видел этих людей, – на своем концерте в Сантьяго. Чета восседала в первых рядах, однако за кулисы к нему так и не пришла. И вот теперь, видимо, решила познакомиться поближе.

– Мне очень приятно, сеньор Альенде, что мое творчество вам небезразлично, – улыбнулся Дин.

– Да, концерт нам понравился, хотя у меня лично есть и претензии. – По лицу Альенде пробежала лукавая улыбка.

Дин напрягся, поскольку претензий ему в этот вечер еще никто не высказывал. А его собеседник тем временем продолжил:

– Вам следует больше петь чилийских песен, мистер Рид. У нас ведь очень богатая музыкальная культура.

– Я постараюсь учесть ваше замечание, сеньор Альенде, – ответил Дин.

В этот миг в разговор вмешалась жена Альенде, которая положила свою ладонь на запястье Дина и сказала:

– Мой муж в пору своей учебы в медицинском институте сам увлекался пением и с тех пор очень любит фольклорную музыку. Я же к ней равнодушна и предпочитаю традиционную эстраду. Так что мое мнение: ваш репертуар, мистер Рид, вполне изыскан.

Дин в благодарность за эти слова поцеловал собеседнице руку. На этом их короткая встреча закончилась.

Между тем раут продолжался. Всю его официальную часть Дин простоял со своим импресарио в глубине зала, потягивая прекрасное божоле из глубокого бокала. В отличие от Дина, который место своей дислокации не менял, импресарио периодически куда-то убегал, потом снова возвращался и рассказывал Дину о том, с кем ему посчастливилось познакомиться. В один из таких моментов, когда импресарио в очередной раз испарился, к Дину подошел элегантный господин в смокинге и на чистом английском, правда, с небольшим акцентом, сказал:

– Я думал, что уроженцы Колорадо предпочитают божоле виски.

– Видимо, я не типичный колорадец, – улыбнулся Дин.

– В таком случае я не типичный немец: пиву я предпочитаю армянский коньяк.

Дин оценил шутку и в знак этого поднял руку с бокалом. После чего незнакомец представился:

– Генрих Вайс из Мюнхена. Большой поклонник вашего таланта, мистер Рид. Еще большим поклонником ваших песен является моя супруга, но она, увы, сегодня здесь не присутствует – лежит с температурой дома.

– Передайте ей от меня большой привет, – улыбнулся Дин.

– Мне кажется, что привет – не самый лучший подарок. Было бы лучше, если бы вы черкнули ей свой автограф.

– С удовольствием. – Дин достал из кармана перьевую ручку и размашисто расписался на чистом листе блокнота, который ему протянул его визави.

В это мгновение к Дину вернулся импресарио, и Генрих Вайс, любезно раскланявшись, удалился.

– Кто этот человек? – поинтересовался у Дина импресарио.

– Немец Генрих Вайс. Это все, что мне удалось о нем узнать.

– Ничего, это поправимо, – ответил импресарио и подозвал к себе второго посла, чтобы выяснить у него подробности биографии немца. Но посол ограничился только краткими сведениями, сообщив, что Генрих Вайс – представитель профсоюзного Фонда Фридриха Эберта в Чили. Этот фонд в ближайшем будущем собирается открывать свою миссию в Сантьяго, и Вайс направлен сюда, чтобы прозондировать почву.

– Я думаю, этот человек нам не очень пригодится, – потягивая виски, произнес импресарио. – Хотя кто знает, кто знает…

Тем временем гастроли Дина продолжаются. После Чили он отправился в Бразилию, затем побывал в Перу и Аргентине. И в этих странах его принимали не менее восторженно, чем в Чили. Опять толпы восторженных поклонниц не давали ему прохода, перекрывая все пути к гостинице и концертным залам.

В Бразилии Дин выступал в нескольких городах, в том числе и в новой столице страны городе Бразилиа. Строительство этого города началось в 1957 году, а его торжественное открытие состоялось всего год назад – в апреле 60-го. С этого момента Рио-де-Жанейро утратил свой статус столицы, которой был с 1763 года, еще с колониальных времен. Новая столица Дину понравилась – это был вполне современный город, построенный на берегу живописного водохранилища. И вообще эта самая крупная страна Латинской Америки его здорово впечатлила. Во время своей недолгой учебы в Колорадском университете с ним учился один бразилец, Лусио, который всегда с восторгом отзывался о своей родине и говорил, что лучшего места на земле не существует. На что Дин отвечал: «Лучшее место на земле – это город Денвер». После этого они чуть ли не до хрипоты спорили с Лусио: тот вспоминал про ландшафты своей страны, Дин – про леса вокруг Денвера. Победителей в этих спорах никогда не было, да и не могло быть, ибо каждая местность на земле хороша по-своему. И вот теперь, попав в Бразилию, Дин должен был согласиться, что во многом, расхваливая свою страну, Лусио был прав. А еще он купил себе красочный буклет, из которого узнал, что эта страна, раскинувшаяся на территории в 8,5 миллиона квадратных километров, богата золотом, ураном, бокситами, железом и занимает седьмое место в капиталистическом мире по валовому национальному продукту.

Однако по мере пребывания в Бразилии впечатления от этой страны у Дина начали меняться. Нет, они не становились хуже, но кое-какие сомнения насчет этого «райского уголка» в его душу закрадывались. Например, в одной из газет он вычитал, что нынешний президент страны Куадрос поддерживает Кубу. Ту самую Кубу, которая официально признана США врагом № 1 и которую большинство стран региона бойкотируют. Дальше – больше. Однажды, во время одной из репетиций, Дин познакомился с двумя музыкантами из местного оркестра, которые оказались уроженцами северо-восточной области Бразилии. По их словам, это были самые неблагополучные районы Бразилии. Собственно, эти двое музыкантов и уехали оттуда, потому что найти приличную работу там невозможно. Средняя продолжительность жизни там всего 50 лет, безработица составляет почти 30 процентов, столько же и безграмотных. Плюс два миллиона беспризорных детей. Дин был потрясен этими сведениями. Он тогда еще подумал про себя: «Знай я об этом три года назад, я бы нашел способ обуздать этого хвастуна Лусио».

После Бразилии гастрольный маршрут Дина пролегал в Перу и Аргентину. В столице последней, в Буэнос-Айресе, Дин улучил момент и отправился осматривать город в одиночку. Своего импресарио он решил не брать, поскольку тот ему уже изрядно надоел, плюс к тому же у того на уме были сплошь одни женщины. Дин и сам был отнюдь не монахом, однако, когда об этом говорят сутки напролет, надоест любому.

Дин поймал такси и попросил водителя, пожилого мужчину по имени Алехандро, который достаточно сносно объяснялся по-английски, устроить ему экскурсию по городу. Тот, узнав, что везет американца, да еще артиста (к удивлению Дина, его фамилии таксист не знал, поскольку музыкой вообще не интересовался), с удовольствием согласился показать гостю красоты своего города. Они катались больше часа, и за это время таксист не только показал ему многие здешние достопримечательности, но и рассказал о них. Так, Дин узнал, что испанские конкистадоры явно ошиблись с выбором места строительства города, поставив его слишком далеко от реки. Да и сам берег оставлял желать лучшего – сплошное мелководье. Поэтому долгое время пассажиры, прибывавшие в город на судах, вынуждены были добираться до берега сначала на баркасах, а потом пересаживаться в кареты с огромными колесами и ехать по мелководью. И только потом, со строительством канала, эта проблема была решена.

Среди достопримечательностей, которые поразили воображение Дина, оказались Розовый дворец президента, здание Национального конгресса, улица 9 июля, шире которой Дин никогда еще не видел – почти 150 метров в ширину! – и 72-метровая колонна-пирамида, воздвигнутая посреди улицы 9 июля. Хотя насчет последней таксист был иного мнения:

– Это позор нашего города!

– Почему? – удивился Дин.

– А вы что, сами не видите: нелепая пирамида посреди самой величественной улицы в мире. Ведь наш город называют «Парижем Южной Америки», но французский Париж украшает Эйфелева башня, а у нас – вот эта уродина.

Дину сравнение с Парижем понравилось, и он подумал: «Если мне когда-нибудь придется выбирать новое место жительства, я, пожалуй, выбрал бы этот „Париж“. Он еще не знает, что до осуществления этой мечты осталось совсем немного времени.

Когда они объехали весь центр города и прилегающие к нему окрестности, Дин внезапно спросил: «А бедные кварталы в вашем „Париже“ есть?» При этом от него не укрылось то, как округлились глаза таксиста в зеркале заднего обзора. После секундной паузы Алехандро ответил:

– Вы первый иностранец, который просит меня отвезти его в наши трущобы. У нас есть поселок нищеты Вилья Мисериа, но я вас туда не повезу – не хочу вам портить настроение. А вот самый достойный бедняцкий район покажу, благо ехать туда не так далеко.

Бедный квартал Буэнос-Айреса назывался Ла-Бока. Он размещался на южной окраине города на берегу реки Риочуэло. Когда они приехали туда, Дин понял смысл тех слов, которые произнес Алехандро, когда согласился привезти его сюда. Ла-Бока действительно выглядел бедно – убогие двухэтажные дома из досок, сверху обшитые рифленым железом. Но поскольку все эти дома были выкрашены в разные цвета, создавалось впечатление, что квартал выглядит как мозаичная картинка.

– Кто же додумался покрасить дома? – спросил у своего собеседника Дин.

– Как кто – сами же обитатели. Ведь здесь в основном живут моряки и корабелы. Они красили свои суденышки, а остатки краски пускали на свои дома. А кто это сделал первый, теперь уже не узнаешь.

На родину Дин вернулся буквально переполненный впечатлениями. Тот прием, который ему устроили во всех посещаемых им странах, окрылил его настолько, что он решил всерьез заняться изучением испанского языка. Уже тогда ему казалось, что именно с этим континентом будет связано его ближайшее будущее. С другой стороны, Дин впервые осознал, что мир – это не только его родные Штаты, которые он до этого считал чуть ли не пупом Земли. Есть и другие страны, где жизнь не менее интересна и разнообразна и где люди не всегда хорошо относятся к его родине. Как будет вспоминать позднее сам Дин:

«Я впервые увидел, в каких унизительных условиях вынуждены жить люди. Я хорошо помню, как во время поездки по побережью наш автомобиль некоторое время ехал мимо бесконечного ряда жалких хибарок, так называемых сламов. В этих районах царила ужасающая нищета. По песку бродили дети, босые, в лохмотьях, с раздувшимися животами – безошибочным признаком плохого питания. Раньше мне были знакомы эти картины разве что из фоторепортажей об Африке. А теперь я увидел это буквально под боком у своей родины. Старики, такие же оборванные, как и дети, с безучастным видом сидели на корточках. Дети играли в автомобиль: они собирали его из ржавых консервных банок и досок от ящиков, которые были обвязаны шпагатом.

И все это в каких-нибудь двух-трех километрах от нарядных центральных улиц. Но тут-то я вспомнил, что и на этих улицах уже видел плохо одетых людей с угрюмыми лицами, с безрадостными взглядами. Это были чистильщики обуви, продавцы лотерейных билетов, уличные торговцы. Под сияющей неоновой рекламой жевательной резинки «Ригли» какой-то бедолага продавал по одной пачечке резинки. Что он мог заработать на этом? Горсть медных монет. А в сейфы концерна текли миллионы: «Ригли» – марка, известная во всем мире…».

Тем временем в декабре случилось невероятное: песня Дина Рида «Наш летний романс» вышла на 1-е место в латиноамериканском хит-параде. Когда Дин узнал об этом, он был на седьмом небе от счастья. Не меньшую радость испытывали и в «Кэпитол», хотя подобный итог там прогнозировался: слишком внушительные силы и средства были брошены на раскрутку певца. Правда, средства средствами, но и талант самого Дина Рида со счетов сбрасывать было нельзя: будь он «пустышкой», ему вряд ли помогли бы и многотысячные долларовые вливания.

Между тем на волне этого успеха Дин внезапно решает отправиться… в джунгли Амазонки. Это решение пришло к нему спонтанно. Он давал концерты в бразильском городе Сан-Паулу, в «Рекорд-театре», после чего у него появилось «окно» в две недели. Это время он решил провести в городке Текивас – весьма экзотическом местечке. Город насчитывал всего лишь 200 тысяч жителей, но имел одну особенность – многие его общественные учреждения и увеселительные заведения стояли… на воде. Объяснялся сей факт весьма просто: налоги в городе взимались только с земельных участков.

Дин поселился в лучшей гостинице городка, где случайно познакомился с тремя своими земляками-американцами: Джоном, Диком и Биллом. Это были документалисты, которые снимали для телекомпании NBC и Музея Нью-Йорка фильм о своих путешествиях по Амазонии. В Текивас они прибыли проездом, чтобы затем отправиться в самую глушь джунглей для встречи с племенем, живущим вдали от цивилизации. Когда Дин узнал об этом, ему жуть как захотелось отправиться вместе с земляками и воочию увидеть, как живут люди, которые даже не знают, что такое телефон или телевизор. К тому же это было в духе Дина: разного рода приключения он не просто любил, он их обожал. Чуть позже он узнает, что у его напарников была еще одна цель, меркантильная: они хотели исследовать те места на предмет нахождения там «желтого дьявола» – золота. Со времен испанского конкистадора Франциско Орельяна (он прошел Амазонку в 1541–1542 годах) сотни авантюристов искали здесь золото, однако мало кто из них разбогател, поскольку все их находки измерялись даже не килограммами, а граммами. Но, несмотря на это, легенда об Эльдорадо продолжала кружить головы следующим поколениям золотоискателей, в число которых попали и напарники Дина.

Бразильская Амазония занимает порядка 5 миллионов квадратных километров, причем на большую часть этого пространства нога человека еще не ступала. Ни в одном другом месте планеты нет такого обилия и разнообразия жизни, как в Амазонии: 2500 видов рыб, 50 тысяч видов растений. Во времена Франциско Орельяна здесь проживало 3 миллиона индейцев, но за 400 лет активного вмешательства в их жизнь белого человека коренного населения осталось всего 160 тысяч. И теперь индейцев можно было разделить на три категории – тех, кто прозябает в нищете в полуразрушенных фавелах (деревнях), тех, кто живет в городе, и тех, кто сумел сохранить свою самобытность и остался жить в сельве. Последних, естественно, меньшинство, но они еще остались. Из этого меньшинства самыми самобытными являются яномани – они до сих пор ходят в набедренных повязках, воюют с помощью луков, практикуют людоедство. Именно к одному из таких племен, живущих глубоко в сельве, и отправились путешественники.

На гидросамолете ВВС Бразилии они добрались до миссии Тапурагуара, что на Черной реке, где обитало 240 индейских семей. Однако путешественников интересовал только один человек – бразилец Антонио Гоис, который много лет жил с индейцами и вызвался быть проводником в джунглях. Когда Дин увидел этого человека, он был поражен: то был рослый мужчина с длиннющей бородой (как выяснилось, он не брил ее вот уже 12 лет!). К их приезду Антонио уже приготовил три каноэ, и на них они отправились в путешествие. Плыли в течение пяти дней по реке Маравиа. Тяжелее всех в этом походе приходилось Дину, который раньше ни в чем подобном не участвовал. Он был сугубо городской житель и до этого видел Амазонию разве что по телевизору. А теперь ему приходилось плыть по реке в каноэ на жутком солнцепеке, спасаться от крокодилов и большущих змей, нести тяжелую поклажу. На ночь путешественники устраивались спать в гамаках, подвешенных на деревьях, что для Дина было настоящей пыткой. Он никогда не спал в подобных условиях и к утру был единственным, кто вставал разбитым бессонницей.

На пятый день пути путешественники наконец увидели первых индейцев: это была семья, плывущая на каноэ. Все были полностью обнажены, что для Дина было диковинкой – он-то думал, что местные индейцы носят хотя бы набедренные повязки. Эта семья проводила их до деревни. Но это был еще не конечный пункт путешествия – от этой деревни надо было шагать еще несколько дней по сельве до нужного племени. Однако это путешествие проходило уже без Антонио, который подхватил тропическую малярию и вынужден был остаться в деревне. Поэтому в качестве проводников с путешественниками отправились одиннадцать индейцев из деревни.

Первые впечатления Дина от сельвы были не из приятных. В сельве есть места, куда солнце никогда не проникает и где стоит «вечная ночь». Идти по этим местам можно только с фонарями, но невыносимо не это, а та удушающая жара, которая наваливается на тебя со всех сторон. Сами индейцы называют эти места «зеленым адом», что вполне соответствует действительности. Однако и в более светлых местах не лучше. Там нет удушающей жары, но опасности подстерегают буквально на каждом шагу. Например, в виде змей, которые прячутся под листьями, или ягуаров, которые подкрадываются так тихо, что и не услышишь. А еще у здешних индейцев существует легенда, что в сельве обитает гигантская змея, в желудке которой может уместиться целый человек. И хотя ее еще никто не видел, однако в ее реальность верят даже белые – сама сельва к этому располагает. Дину тоже рассказали про эту змею накануне путешествия, что, естественно, не прибавило ему оптимизма. Поэтому по сельве он шел как по минному полю, шарахаясь буквально от каждого звука. А однажды даже присел, как от разрыва снаряда, когда услышал где-то в стороне оглушительный рев, от которого задрожали листья на деревьях.

– Кто это? – только и успел он спросить у одного из компаньонов, Джона.

– Думаете, ягуар? Нет, всего лишь обезьяна, – ответил тот.

– Какая обезьяна?

– Не шимпанзе, конечно же, – гуариба-ревун.

На вторые сутки Дин освоился в сельве, и никакие ревуны ему уже были не страшны. Он видел, как хладнокровно ведут себя его компаньоны, и ему стало просто неудобно перед ними. Больше всего он боялся сравнений с изнеженными поп-звездами и не хотел, чтобы в газетах его потом называли «маменькиным сынком». Поэтому все тяготы и невзгоды этого похода он делил с остальными поровну.

Путешественники шли налегке, прихватив с собой только по рюкзаку, где у них лежали личные вещи. Еще два рюкзака несли проводники – в них находились консервы и разные безделушки, которые они собирались раздать индейцам. А у Дина к тому же была с собой и гитара, которую он прихватил по настоянию боссов с «Кэпитол» – ему предстояло запечатлеться с ней на фото в окружении аборигенов. По задумке продюсеров, такие снимки должны были привлечь небывалый интерес к Дину после его возвращения на материк.

Между тем путешественники продвигались в глубь сельвы, и если они питались консервами, то проводники-индейцы предпочитали доставать пищу прямо здесь, в сельве. Например, на одной из встреченных ими речушек они устроили рыбалку и поймали двух здоровых рыбин – сурубин. Дин попробовал их мясо, и ему понравилось – ничего подобного он до этого еще не едал. Также ему пришлись по вкусу и огромные бананы, кои в родных Штатах весили несколько сот граммов, а здесь – больше килограмма. Короче, умереть с голоду в сельве мог разве что ленивый.

Поход длился почти двое суток, пока путешественники не вышли к селению того самого племени, которое искали. Когда они вошли в него, поглазеть на них выбежали практически все жители. Чтобы показать индейцам, что они пришли с миссией дружбы, один из путешественников, Джон, протянул вождю подарок – настоящий охотничий нож. Когда нож перекочевал в руки вождя, он пригласил их в свою хижину – деревянное строение с соломенной крышей. Кроме путешественников и вождя туда вошли еще несколько мужчин племени, а все остальные остались за порогом, горячо обсуждая между собой визит чужеземцев.

В хижине все расселись на полу, устланном все той же соломой, и путешественники, Джон и Дик, принялись объяснять индейцам цель своего визита. Поскольку язык тукано, на котором изъясняются большинство индейцев Амазонии, они знали сносно, помощь проводников не понадобилась. Пока шел разговор, Дин молча сидел рядом со своими компаньонами и внимательно разглядывал индейцев. До этого он видел только их североамериканских братьев, которые разительно отличались от амазонских – «северные» выглядели куда более эффектно в своих одеждах и с орлиными опереньями на головах. Их амазонские собратья ходили практически голыми и из одежды имели только набедренную повязку – тангу.

Дин сидел ближе к углу хижины и когда перевел взгляд в этот угол, то заметил сквозь неплотно подогнанное дерево чумазую физиономию маленького индейца лет трех-четырех. Мальчишка сидел на корточках и буквально буравил его своими глазами-бусинками. В этот миг Дин внезапно вспомнил, что в кармане его ковбойки лежит початая пачка жвачки. Осторожно, чтобы не привлечь к себе внимания сидящих напротив него взрослых индейцев, Дин достал эту пачку, вытащил из нее одну пластинку и украдкой протянул мальчишке. И тут же пожалел об этом. Едва экзотический предмет оказался в его руках, как мальчуган тут же запихнул ее себе в рот… прямо с оберткой. И пока он интенсивно двигал своими маленькими челюстями, Дин с ужасом смотрел на него и мечтал только об одном – чтобы с пацаном ничего не случилось. Как ни странно, все обошлось. Более того, мальчишка протянул руку за новой порцией чуингама. Но Дин счел за благо отказать парнишке и демонстративно спрятал пачку обратно в карман.

После беседы, которая продолжалась около получаса, вождь распорядился, чтобы гостям принесли поесть. Вскоре в хижину внесли два огромных блюда, на которых дымилось мясо. Запах от него исходил ароматный, но Дин есть не хотел – за пару часов до этого он высосал целую банку сгущенки. Однако сидевший рядом с ним Джон его предупредил:

– Отказываться нельзя – обидятся.

И Дин покорно съел достаточно большой кусок. И ему понравилось – мясо было мягкое и без жира. После чего он поинтересовался у Джона, что это за деликатес.

– Это дикая свинья – кейшада, – последовал короткий ответ.

«Слава богу, что не человечина», – подумал про себя Дин, достаточно наслышанный о нравах, царящих в сельве среди здешних племен.

Так началась жизнь путешественников в индейском племени. В отличие от компаньонов Дина, которые практически ежедневно уходили с индейцами в сельву (истинную цель своей миссии – поиски золота – они Дину не открывали), наш герой весь день проводил в деревне, в основном со стариками, женщинами и детьми. Особенно к нему привязался тот мальчишка, которого Дин угостил жвачкой. Парнишку звали Уге, и первое, что сделал Дин, – научил его употреблять чуингам без обертки. После чего отщелкал на фотоаппарате целую пленку, запечатлев на нее не только Уге, но и остальных обитателей деревни. Правда, вождь племени и шаман сниматься категорически отказались, объяснив Дину через Джона, что фотографироваться боятся: они считали, что чужеземец таким образом крадет у них души. Но Джон посоветовал Дину предложить обоим за снимки по куску пахучего земляничного мыла, и, когда тот это сделал, вождь и шаман разрешили себя сфотографировать.

Кроме этого Дин провел и собственную фотосессию для «Кэпитол». Он упросил того же Джона взять фотоаппарат и запечатлеть его с гитарой в кругу индейцев. Кадры получились впечатляющие: Дин поет индейцам, а те, обступив его полукругом, внимательно слушают.

Наблюдая со стороны за индейцами, Дин не переставал удивляться их житью-бытью. Им не нужна была никакая цивилизация с ее прогрессом – они вели точно такую же жизнь, какую вели их предки сотни лет назад. Они так же охотились на диких зверей с помощью луков, так же воевали с соседними племенами, воровали жен у соседей и т. д. Все традиции и ритуалы, завещанные предками, соблюдались неукоснительно. Взять, к примеру, похороны. Умерших индейцы уносили подальше от деревни, заворачивали в плотные прутья и подвешивали на дерево. Через какое-то время, когда тело сгнивало до костей, эти останки приносились обратно в деревню и сжигались. Потом пепел смешивался с соком сахарного тростника, и этот напиток выпивался жителями деревни. Индейцы считали, что таким образом жизнь умершего возвращалась в их собственные тела.

Таким же древним был и ритуал рождения детей. Он проходил следующим образом. Незадолго перед схватками роженицы уходили в лес вместе со своими мужьями. Когда ребенок рождался, его приносили обратно в деревню в специальной корзинке, которую женщина вешала себе на спину. Если родители возвращались назад без ребенка, это означало, что роды прошли плохо – родился либо калека, либо больной младенец. Таких обычно родители (это делал отец) убивали и оставляли в лесу.

А однажды Дину и его компаньонам разрешили присутствовать при ссоре между двумя мужчинами деревни. Зрелище это оказалось не для слабонервных. Индеец, оскорбивший соплеменника, должен был стоять неподвижно, а его визави брал в руки увесистую палку и бил ею его по голове. Если после этого удара индеец не падал, палка переходила в его руки и удар наносил уже он. Так они и били друг друга, пока кто-то из них не валился на землю, обливаясь кровью. После этого проигравший лишался всего – не только жены, но и своего честного имени и всех положенных ему прав. Как заметил Дин, почти у всех мужчин племени головы были покрыты многочисленными шрамами.

Прожив в племени около недели, путешественники наконец собрались в обратную дорогу. Честно говоря, Дин в отличие от своих компаньонов ждал этого момента с огромным нетерпением. Как бы ни были гостеприимны индейцы, однако жизнь вдали от цивилизации ему порядком надоела. Больше всего он мечтал о горячей ванне и… сексе. Впрочем, последний мог быть и здесь, в деревне, но Дин так и не сумел преодолеть свою брезгливость и сойтись в любовном экстазе с какой-нибудь молодой туземкой.

Провожать гостей в обратный путь высыпали все жители селения. Прикипевший к Дину всей душой Уге на прощание крепко обнял его и горячо зашептал ему на ухо на смеси английского и местного наречия: «Дин, я тебя люблю».

Между тем возвращение назад, в деревню, оказалось куда более опасным, чем предполагалось. Где-то на полпути они вышли к какому-то индейскому поселению, чтобы передохнуть. Там один из путешественников решил обменять кое-что из своих вещей на индейские безделушки и во время этого обмена умудрился нечаянно оскорбить жителя поселения. Вспыхнула потасовка, которая привела к тому, что путешественникам пришлось спасаться оттуда бегством. Однако обиженный индеец и часть его соплеменников бросились в погоню. К счастью, у путешественников были с собой ружья, иначе им пришлось бы туго, поскольку их проводники-индейцы, перепуганные не меньше их, в защитники явно не годились. Поскольку убивать своих преследователей никто из путешественников не хотел, их держали на почтительном расстоянии, стреляя из ружей в небо. Однако долго выдерживать такую осаду было невозможно: индейцы могли под покровом темноты подобраться к ним слишком близко и расстрелять стрелами с отравленными наконечниками. Поэтому был избран самый простой способ: путешественники бросились бежать и бежали без остановки несколько часов. Даже Дину, который был чемпионом по марафону, во время этого пробега приходилось несладко – все-таки бег по сельве нельзя было сравнить с бегом по шоссейной грунтовке.

Когда путешественники вернулись в деревню, там их встретил Антонио. Он выглядел обеспокоенным, поскольку все сроки, отведенные путешественникам для возвращения, уже вышли. Поэтому в миссию Тапурагуара даже прибыли пятеро солдат с офицером с целью разыскать путешественников. Но они, к счастью, вернулись сами.

Спустя несколько дней путешественники достигли материка, где их пути разошлись: Джон, Билл и Дик остались в Бразилии, а Дин отправился в Буэнос-Айрес, где ему был уготован торжественный прием. По задумке боссов «Кэпитол» певец должен был вернуться триумфатором под вспышки фотоаппаратов и стрекот кинокамер. Поэтому, когда Дин спустился по трапу самолета на бетонную полосу столичного аэропорта Эссейса, там его встречала многотысячная толпа журналистов и поклонниц. Три десятка полицейских обступили Дина плотным кольцом, чтобы не дать толпе растерзать своего кумира. Вопросы сыпались на Дина со всех сторон: «Как вам жилось на Амазонке? Почему вы не подавали никаких признаков жизни? Вы не боялись дикарей-каннибалов?» Дин отвечал коротко, чтобы не рассказывать всего до пресс-конференции, которая должна была пройти в зале аэропорта. И когда она наконец началась, удовлетворил любопытство всех страждущих. Дин рассказал, что чувствовал себя в сельве Амазонки вполне комфортно, поскольку прием, который им уготовили индейцы, был по-настоящему теплый.

– Это очень дружелюбные люди, – сообщил Дин собравшимся. – Они живут в ладу с природой и, если вы не выказываете к ним враждебности, принимают вас как своих соплеменников. Я многое понял и переоценил в себе, находясь у них. Мы здесь постоянно находимся в погоне за чем-то: за деньгами, за славой, за положением в обществе. Там всего этого нет, поэтому жизнь в сельве мне показалась более разумной.

– Однако же вы предпочли вернуться из этого рая в наш безумный мир, – с нескрываемой насмешкой произнес один из журналистов с первого ряда.

– Увы, увы, увы, – развел руками Дин. – Я дитя этого мира и изменить себя столь радикально уже не смогу. Единственное, на что я способен: взглянуть на многие вещи другими глазами.

– Например? – раздался чей-то голос с заднего ряда.

– Например, только в девственных лесах Амазонки я не увидел плакатов с надписью: «Янки, убирайтесь домой!» Мы, американцы, в глазах тамошних индейцев обычные люди. Мы не навязывали им свой образ жизни и не стремились завлечь в лоно цивилизации.

Здесь Дин слукавил. Незадолго до конца путешествия он узнал истинную цель прихода в сельву своих компаньонов: они искали золото. К счастью индейцев, такового в их краях не оказалось. Иначе им было бы не избежать участи их североамериканских собратьев: их массовое истребление тоже началось с поисков «желтого дьявола». Однако рассказывать об этом на пресс-конференции Дин счел неуместным. Впрочем, его боссы и без того оказались недовольны его выступлением. Когда Дин очутился в гостинице, к нему в номер пришел один из менеджеров «Кэпитол», который чуть ли не с порога заявил:

– Дин, какого черта ты полез в политику? При чем здесь плакаты про американцев? Твоя цель – реклама будущих пластинок. А своими экскурсами в политику ты просто распугаешь часть публики.

– Зато останется другая часть – наиболее умная, – ответил Дин.

– Дин, так бизнес не делается, – голос менеджера становился все более раздраженным. – Мы работаем в одной упряжке, поэтому изволь выполнять те обязательства, которые ты обещал исполнять. Мы же свои обязательства перед тобой выполняем.

– Чего вы конкретно от меня хотите?

– Чтобы ты помогал нам в рекламной кампании. Блюдо должно подаваться горячим, а холодным оно никому не нравится. Тебе что, трудно было рассказать пару-тройку ужасных историй про этих чертовых аборигенов? Например, как тебя в сельве едва не съели людоеды или как в тебя влюбились все тамошние девки?

– Но этого не было!

– Да плевать, что не было! Кто это проверит, в конце концов? Мы создали тебе все условия: послали в джунгли, специально все эти месяцы не давали никаких сведений о твоем пребывании там, надеясь, что после твоего возвращения вдоволь потопчемся на этой теме. А ты вздумал завести речи про то, как индейцы хранят свою самобытность. Ты кто: поп-звезда или представитель Географического общества? Поэтому давай договоримся наперед: в этих стенах ты можешь говорить все, что тебе заблагорассудится, но на людях изволь, пожалуйста, говорить то, что выгодно нам. Уяснил?

Дин взял секундную паузу, после чего сказал:

– Я подумаю.

– Что значит подумаю? – взвился менеджер.

– Это значит, что я хоть и поп-звезда, но не попугай. И заученно повторять те слова, которые вы мне начиркаете на бумажке, не собираюсь. Я и так долго позволял вам пренебрегать моим мнением и делать из меня такого же болванчика, каких в нашем шоу-бизнесе пруд пруди. Больше этого не будет.

Пораженный таким ответом менеджер еще какое-то время потоптался в номере, после чего резко повернулся и вышел прочь. И в тот же день об этом разговоре было доложено в головной офис компании. Как ни странно, но там это заявление Дина было встречено куда более спокойно. А директор даже заявил: «А что, это даже оригинально – умная поп-звезда. В конце концов на фоне остальных пустышек появление подобного экземпляра может принести гораздо большие дивиденды. Только дайте ему знать, чтобы не зарывался. Все эти игры в политику до добра не доводят». Директор даже не предполагал, какие потрясения, связанные с именем Дина Рида, ждут их уже в ближайшем будущем.

В мае 1962 года Дин совершал очередное турне по Чили. Именно там разразился скандал, который можно смело назвать поворотным в судьбе Рида. Однако, несмотря на то, что разразился он на территории Чили, истоки его следует искать в Северной Америке, где некоторое время назад новый президент Джон Кеннеди ясно дал понять, что его взгляды на внешнюю политику идентичны тому, что проповедовали его предшественники Трумэн и Эйзенхауэр. Получив от них в наследство холодную войну, Кеннеди и не собирался предпринимать каких-либо попыток вырваться из ее орбиты. Вот когда Дин вспомнил пророчества своего учителя Патона Прайса, который утверждал, что именно при демократах Америка всегда находилась в состоянии войны.

Демократ Кеннеди не стал исключением: в апреле 1961 года он санкционировал вторжение контрреволюционных отрядов на Кубу, которое завершилось полным провалом агрессоров. Чуть раньше этого, в январе, в своем послании Конгрессу Кеннеди заявил, что для решения «конфликта между свободой и коммунизмом США следует первым делом наращивать вооружения». После чего призвал американцев строить убежища, способные защитить их от радиоактивного излучения, а также запасаться водой, продуктами питания, медикаментами. В результате в течение всего 1961 года американцы исступленно оборудовали убежища в многоэтажных домах и небольших коттеджах, в административных зданиях и школах. По свидетельству журнала «Тайм», порядка 12 миллионов американских семей были готовы к самому худшему. Сия чаша не миновала и родителей Дина, которые в одном из писем сообщили сыну, что они «к ядерной войне готовы».

Вся эта истерия заставила Дина по-новому взглянуть на 35-го президента США, за которого полтора года назад он отдал свой голос на выборах. Нет, в те дни Дин еще не был ярым поборником коммунистических идей, однако и в воинственные намерения кремлевских руководителей тоже уже не верил. «Они что, ненормальные, развязывать ядерную войну, где победителей точно не будет?» – рассуждал Дин.

Под впечатлением этих мыслей Дин совершает поступок, от которого у его боссов в «Кэпитол» волосы встали дыбом. Во время турне по Латинской Америке он пишет сразу несколько писем в средства массовой информации двух государств – Чили и Перу, где призывает граждан этих стран направить послания президенту Кеннеди и заставить его прекратить испытания ядерного оружия, которые США возобновили в январе 62-го. Естественно, этот демарш не мог пройти мимо средств массовой информации.

22 мая в газете «Лос-Анджелес таймс» появилась заметка следующего содержания: «Голливудский певец выступает не на сцене рок-н-ролла, а на политической трибуне, вмешивается в государственные вопросы ядерной политики. Такие известия пришли из Сантьяго-де-Чили и столицы Перу Лимы. Они взбудоражили и Голливуд, и Вашингтон.

Певца зовут Дин Рид, ему 24 года, он имеет контракт с компанией грамзаписи «Кэпитол». Во время его выступлений молодежь в Латинской Америке от восторга падает в обморок.

Рид сообщил своим друзьям, что сотрудник посольства США в Чили пригрозил не выдать ему паспорт, если певец посмеет обратиться с официальным письмом в чилийскую газету. В нем Рид призвал латиноамериканцев направить послание президенту Кеннеди с требованием прекратить испытания ядерного оружия.

Кроме того, как сообщает Рид, посольство США в Чили передало соответствующую информацию посольству в Перу, с тем чтобы частные меценаты перестали оказывать поддержку Риду, вызвавшему неудовольствие правительственных кругов».

Поскольку скандал получился громкий (хотя и не затмил собой другого скандала тех дней – любовного романа двух звезд Голливуда – Элизабет Тэйлор и Ричарда Бартона, который они, семейные люди, закрутили на съемках фильма «Клеопатра»), резонанс получился соответствующий. Ряд перуанских меценатов, получив рекомендации правительственных чиновников, перестали покровительствовать Дину Риду. Однако сорвать гастроли певца не удалось, и в конце мая он отправился продолжать турне в Чили. И там скандал получил свое дальнейшее развитие, пойдя по сценарию, которого вообще никто не ожидал. Даже сам Дин Рид.

Аккурат в эти самые дни (30 мая – 17 июня) в Чили проходил 7-й чемпионат мира по футболу. И хотя Дин был, в общем-то, равнодушен к этому виду спорта, однако в силу того, что вся страна жила предстоящим футбольным событием, он невольно заразился этими чувствами. Правда, на матчи не ходил и даже не смотрел их по телевизору, но газеты с регулярными отчетами о турнире почитывал.

В том чемпионате участвовало 16 команд, в том числе и сборная Советского Союза. Накануне турнира наша команда провела турне по Южной Америке и выступила блестяще. До этого ни одна европейская сборная не сумела выиграть у латиноамериканцев на их поле, и только сборной Англии повезло – их встреча закончилась вничью. Сборной СССР большинство мировых специалистов прочили незавидную судьбу всех европейских сборных. Но советские ребята совершили чудо. В первом же матче со сборной Аргентины, которая носила титул чемпиона Южной Америки, сборная СССР выиграла со счетом 2:1. После этого советские футболисты нанесли поражения и двум другим латиноамериканским сборным – Чили и Уругвая. Это была настоящая сенсация! Местные журналисты отмечали отличную физическую подготовку нашей сборной, ее тактическую зрелость, наличие в ней высококлассных мастеров, выделяя, в частности, Льва Яшина, Валерия Воронина, Игоря Нетто, Славу Метревели и Михаила Месхи, прозванного журналистами «грузинским Гарринчей». Поэтому на чемпионат мира в Чили советская сборная приехала в ранге фаворита. Не случайно в популярном чилийском журнале «Го-о-ол!» будущие победители были названы в следующем порядке: 1-е место – Бразилия, 2-е – СССР, 3-е – Аргентина.

Советская команда попала в группу, где помимо нее были еще три сборные: Колумбии, Югославии и Уругвая. Игры этих команд проходили в небольшом городе Арике, насчитывающем 65 тысяч жителей. Городок был мрачноватый, населенный в основном рыбаками и рабочими медных рудников, но наша сборная жила в отеле «Осперия Арика» (перевод – «Удобное место для отдыха»), который располагался на самом берегу Тихого океана. В шаге от него был расположен пляж Лисера, а чуть подальше – стадион имени Эгозо Карлоса Диттборна. Как будет вспоминать много позже Виктор Понедельник: «Вокруг города – выжженная солнцем бескрайняя пустыня. Жарища, пыль столбом… Говорили, что дождей там не бывает по пять лет. Помню, на второй день капитан нашей сборной Игорь Нетто спросил: „У тебя нет ощущения, что тут заканчивается Земля?“

Казино сразу облюбовали югославы. Они ходили туда чуть ли не каждый день. Мы же, получавшие 30 процентов от суточных, такой забавы позволить себе не могли. Поэтому вечера коротали в гостинице. Играли в карты, на бильярде, но главным увлечением, конечно, были шахматы…».

Большинство жителей городка относились к советским футболистам с уважением (например, их встречали в аэропорту с песнями), чего нельзя было сказать о некоторых журналистах. Ведомые своими проамериканскими хозяевами, они чуть ли не ежедневно упражнялись в разного рода колкостях по поводу «несвобод, царящих в Советском Союзе». Одна из ведущих газет города – «Ла Терцера», дабы разжечь страсти, написала, что руководители советской делегации Валуев и Гранаткин заявили, будто советским футболистам не нравится Арика и созданные здесь условия для отдыха. И хотя руководители поспешили опровергнуть это сообщение, однако слух уже пошел. Чуть позже журналист все той же газеты Освадо Мураи написал целую статью, посвященную царящим в Советском Союзе жутким условиям жизни. Заканчивалась статья характерным пассажем: «Мы думаем, что они (советские футболисты. – Ф. Р.) привезли с собой собственный «железный занавес»».

Вот в таких условиях приходилось выступать советским спортсменам. Впрочем, эти трудности только подзадоривали ребят, заставляя их относиться к каждому матчу как к последнему и решительному бою.

Первую игру мы играли с югославами. Несмотря на то что Югославия была дружественной нам социалистической страной, на игре это абсолютно не сказалось. Югославы играли грубо, иной раз просто по-хамски, за что даже удостоились освистывания трибунами. Уже в первом тайме у нас были серьезно травмированы сразу несколько игроков: Метревели (для него эта игра стала последней на чемпионате), Понедельник, Дубинский (ему сломали ногу, и для него этот матч тоже стал последним на чемпионате). А за югославов играл знаменитый игрок Шекуралац, которого называли европейским Пеле и которого бразильцы приглашали в свои детские школы давать мастер-классы. Однако наши все равно оказались сильнее и победили со счетом 2:0.

Следующим соперником советской сборной была команда Колумбии, которую все без исключения относили к аутсайдерам группы. Видимо, это мнение усыпило бдительность наших игроков. Хотя поначалу ситуация на поле складывалась для сборной СССР просто превосходно – уже на 11-й минуте мы вели 3:0. Казалось, что игра сделана. Но затем колумбийцев как будто подменили, и они бросились на штурм советских ворот. В конце первого тайма колумбийцы сократили разрыв в счете – 1:3. В начале второго тайма Понедельник сумел вновь увеличить счет в пользу сборной СССР – 4:1. О том, что происходило дальше, рассказывает участник того матча В. Иванов:

«Перелом произошел незаметно, когда мы вели 4:1. Собственно, это и не выглядело переломом, а цепью нелепых, противоестественных случайностей.

Угловой у наших ворот. Мяч подается низом. Защитник, занявший место у ближней штанги, готов его остановить, но пропускает. А Яшин, расположившийся у дальней штанги, не успевает добежать до мяча, и тот, никого не коснувшись, заворачивает в ворота между оторопевшими Яшиным и защитником. Мы в недоумении, вся команда застыла на своих местах и, вероятно, напоминает группу чиновников в финальной сцене «Ревизора». Что случилось? Оказывается, Яшин в тот роковой момент крикнул защитнику: «Играй!», а тому послышалось: «Играю», и он пропустил мяч, уверенный, что его подберет вратарь.

Через несколько минут мяч снова в наших воротах. И опять ничто не предвещало гола. Несогласованность вратаря с партнерами, колумбийский форвард проскакивает между ними, и счет уже 4:3.

В оставшееся время мы едва не проиграли. При счете 4:4 Яшин чудом спас наши ворота в совершенно безнадежном положении…».

Следующим соперником советской сборной была команда Уругвая. Ввиду того что мы не смогли выиграть у колумбийцев и обеспечить себе досрочный выход в четвертьфинал, на эту игру нам вновь пришлось выставлять свой сильнейший состав. Игру мы выиграли со счетом 2:1, однако ведущие игроки отдали этой победе слишком много сил. А впереди были встречи с более грозными соперниками. В частности, в четвертьфинале сборной СССР предстояло сразиться с хозяевами турнира – футболистами Чили. И хотя некоторое время назад, во время турне по Латинской Америке, советские ребята сумели обыграть чилийцев на их поле, однако это ничего не значило: тогда это была товарищеская игра, а теперь – чемпионат мира.

Находившегося в эти дни в Чили Дина Рида гастрольная судьба занесла в Арику, причем поселила в тот же самый отель, где обитали советские футболисты, – «Осперия Арика». И в первый же день его пребывания там у него произошла знаменательная встреча.

Случилось это днем, когда Дин возвращался из ресторана к себе в номер. В холле гостиницы он внезапно заметил высокого стройного мужчину, который раздавал автографы небольшой группе чилийцев. Проходя мимо них, Дин внезапно услышал фамилию, которую он уже хорошо знал – Яшин. Это имя запало ему в память год назад, когда советская сборная совершала турне по Латинской Америке аккурат в те самые дни, когда там же гастролировал и Дин. Газеты тогда писали, что Лев Яшин – один из лучших вратарей в мировом футболе и что превзойти его в этом искусстве мало кто способен. Дин запомнил эту фамилию и вот теперь, год спустя, воочию столкнулся с ее обладателем. Он подошел к Яшину, еще не зная, с чего начать разговор, как вдруг тот сам нашел нужную тему.

– Вам тоже нужен мой автограф? – спросил Яшин через переводчика, стоявшего здесь же.

– С удовольствием приму его от вас в обмен на свой, – ответил Дин.

Переводчик после этих слов напрягся и спросил:

– А вы кто?

– Я Дин Рид. Слышали про такого?

Услышав это имя, переводчик радостно заулыбался и представил Дина Яшину. Причем не преминул рассказать о недавнем скандале, связанном с заявлениями Дина о ядерной политике Кеннеди. Когда Яшин узнал об этом, он протянул Дину руку и сказал:

– Очень рад, что не все американцы видят в нас своих врагов.

Дин не стал разубеждать своего собеседника, а молча пожал его руку. После чего сказал:

– Я рад пригласить вас, мистер Яшин, на свой концерт, который состоится завтра вечером.

Когда переводчик перевел ему это прилашение, Яшин кивнул в знак согласия и, в свою очередь, пригласил Дина на четвертьфинальную игру сборной СССР против сборной Чили, которая должна была состояться через день. Новые знакомые уже хотели было расстаться, как вдруг к ним подбежал невысокого роста коренастый мужчина с массивным фотоаппаратом, висевшим на шее.

– Мистер Рид, я представляю газету «Эль Меркурио», – представился мужчина. – Вы не могли бы попозировать с господином Яшиным для завтрашнего номера?

Дин, в свою очередь, вопросительно посмотрел на Яшина, а тот, поняв все без перевода, широко улыбнулся, привлек к себе Дина и крепко обнял его за плечи. В таком виде их и запечатлел фотограф. И уже менее суток спустя, утром следующего дня, этот снимок стал достоянием самой широкой общественности. Это была настоящая сенсация: русский и американец братались на глазах у многочисленных свидетелей.

В то же утро номер газеты с этой фотографией оказался в руках американского посла в Чили Коула. Из коротенькой заметки под этим фото тот узнал, что американский певец Дин Рид не только вступил в контакт с советским спортсменом, но и пригласил того на свой концерт и принял его ответное предложение прийти на ближайшую игру советской сборной. Когда Коул прочитал об этом, его гневу не было предела.

– Что о себе возомнил этот эстрадник? – бушевал посол. – Ему что, не дают покоя лавры Поля Робсона? Это же надо: прилюдно братается с красным, в то время как Советы расстреливают своих мирных граждан! Нет, надо определенно вправить мозги этому певуну.

Коул имел в виду события в Новочеркасске 2 июня, о которых в Америке уже были сведения, хотя и весьма смутные. Осведомленные источники сообщали, что сразу после постановления Совета министров СССР о повышении цен на хлеб и мясо (1 июня) в южном городе Новочеркасске произошли волнения людей, которые были подавлены с помощью войск. Источники сообщали о многочисленных жертвах среди населения.

Вправлять мозги Дину Риду был отряжен второй посол США в Сантьяго. Правда, он не стал сломя голову мчаться в Арику, а просто поднял трубку телефона и набрал на своем аппарате гостиничный номер Дина. И когда на другом конце провода раздался голос певца, посол сказал:

– Мистер Рид? С вами говорят из посольства США в Сантьяго. До нас дошла информация, что вы имели контакты с одним из советских спортсменов и даже приняли его предложение посетить ближайший матч. Это верно?

– Абсолютно, господин посол.

– Вы отдаете себе отчет в своих действиях, мистер Рид? – голос посла звенел как струна. – Вы что, думаете, вам сойдет это с рук?

– Я не понимаю, господин посол, в чем моя вина? – стараясь сохранять спокойствие, произнес Дин. – У нас что, не демократическая страна? Почему я не имею права общаться с тем, с кем мне заблагорассудится? Насколько я знаю, войну Советский Союз нам еще не объявлял.

– Перестаньте валять дурака! Да, у нас демократическая страна, но холодную войну еще никто не отменял. А вы являетесь не просто гражданином Америки, а весьма известной личностью. Неужели вы не понимаете, что они могут использовать вас в своих пропагандистских целях!

– Господин посол, я не боюсь никаких пропагандистских акций. За четыре года своей артистической деятельности я в них уже столько раз участвовал, что они мне не страшны.

– Это ваш окончательный ответ? – после небольшой паузы спросил посол.

– Да, бесповоротный. Я терпеть не могу, когда мне угрожают.

Здесь Дин не лукавил: любое давление на себя он воспринимал как посягательство на самое дорогое, что у него было – на свободу.

– В таком случае готовьтесь к худшему, господин Рид, – вновь раздался в трубке голос посла, после чего послышались короткие гудки.

Дин прекрасно понимал, чем он рискует. Еще не успел утихнуть скандал с его заявлением относительно испытаний США ядерного оружия, как его угораздило вляпаться в новую историю. В сложившейся ситуации он легко мог лишиться своего южноамериканского паспорта, да и организаторы его гастролей могли не простить ему таких демаршей. Однако отступить Дин уже не мог: такой поступок полностью противоречил бы его характеру. А скандал тем временем разгорался с новой силой.

Вскоре после звонка посла Дину позвонили из концертной компании, которая отвечала за его гастроли в Чили, и попросили немедленно приехать. Дин подчинился.

В своем просторном кабинете его принял седовласый директор компании и без всяких предисловий заявил:

– По вашей милости, мистер Рид, мы попали в сложную ситуацию. Час назад мне звонили из посольства вашей страны и заявили, что они собираются аннулировать ваш паспорт. Если это случится, вас вышлют из страны, а это означает, что все ваши концерты должны быть отменены. Вам об этом известно?

– Известно, – честно ответил Дин.

– Но это же катастрофа! – в сердцах воскликнул директор. – Билеты на ваши концерты уже давно распроданы, весь город обклеен афишами. Вы просто не имеете права ставить на кон репутацию нашей компании, да и свою тоже. Неужели нельзя что-нибудь придумать?

– Я думаю, что нет, – после короткой паузы ответил Дин.

– Умоляю вас, мистер Рид, не торопитесь с ответом, – директор встал со своего кресла и нервно заходил по кабинету. – Давайте обдумаем все спокойно. Насколько я знаю, в деле замешана политика. Честно вам признаюсь, я тоже не в восторге от многих инициатив вашего президента. Да, да, не удивляйтесь! Например, когда в январе наш министр иностранных дел в Пунта-дель-Эсте отказался проголосовать за исключение Кубы из ОАГ, я был горд за свою родину, которая не испугалась такой великой державы, как ваши Соединенные Штаты. Я такой же патриот своей страны, как и вы. Но я еще и бизнесмен. И если я буду смешивать оба этих понятия, завтра же, да что там завтра – сегодня же вот в этом самом кресле будет сидеть другой человек. Поэтому я очень прошу вас, мистер Рид, давайте отделим политику от бизнеса. Отыграйте ситуацию назад и сделайте так, чтобы на время ваших гастролей у нас ваши проблемы с посольством были урегулированы. А потом шпарьте свою правду как хотите и кому хотите. Договорились?

– Нет, не договорились, – покачал головой Дин. – Не знаю, как вы, но я так не умею: дома говорить правду, а на работе лгать. Подобная мимикрия мне противна. Поэтому ничего предпринимать я не буду и пусть будет как будет.

Дин поднялся со своего кресла, давая тем самым понять, что его пребывание в этом кабинете закончено. Но едва он успел сделать пару шагов по направлению к двери, как директор его остановил:

– Подождите, мистер Рид. Я же не враг вам, поверьте. И пригласил я вас исключительно для того, чтобы совместными усилиями найти выход из создавшейся ситуации. Вы человек молодой, горячий, а я все-таки вам в отцы гожусь. Поэтому хочу дать вам один совет: никогда не спешите рубить сплеча. Это проще всего. Гораздо труднее, но зато во много раз эффективнее, когда человек находит компромиссный вариант.

– И какой же компромисс вы мне предлагаете?

– А вы сядьте и послушайте, – предложил гостю хозяин кабинета и, когда тот вновь опустился в кресло, продолжил: – Насколько я знаю, вся эта бодяга началась из-за того, что вы подружились с этим русским… как его…

– Яшиным, – подсказал Дин.

– Да, с Яшиным, будь он неладен. Вы даже пригласили его на свой ближайший концерт, что, собственно, и не понравилось вашим соотечественникам из посольства. Так вот, я предлагаю следующий вариант развития событий. Наша компания вышлет Яшину и его коллегам официальное приглашение на концерт, о чем завтра же напишут все газеты. Тем самым вы будете выведены из-под удара, поскольку получается, что на концерт этого красного пригласили не вы, а мы. А вы в свою очередь обещайте мне, что не будете комментировать эту ситуацию в прессе. По рукам?

Дин думал всего лишь секунду, после чего сказал:

– Хорошо, я согласен. Только имейте в виду, что свой поход на футбольный матч я не отменяю.

– Понимаю, не дурак, – развел руками директор. – Но комментировать свой поход, я надеюсь, вы не будете? Иначе наша затея с приглашением ничего не даст: ваш посол будет в ярости и тогда уж точно лишит вас паспорта. Впрочем, он может это сделать сразу после концерта.

– Если вы не верите в благополучный исход дела, зачем же бьетесь над этим битый час? – удивился Дин.

– Потому что я рискую потерять свои деньги. Заметьте, большие деньги, – ответил директор, возвращаясь к столу. – Кстати, если вас вышлют из страны, вы ведь тоже останетесь на бобах. Вас это не пугает?

– Не знаю, поверите ли вы мне, но не пугает. На свете есть вещи поважнее, чем деньги.

– Интересно, какие? – вскинул брови директор. – Впрочем, не отвечайте. Утром, читая газету со статьей о вас, я, право дело, подумал, что с вашей стороны это всего лишь эпатаж. Знаете, этакая блажь от поп-звезды. Но, поговорив с вами, я понял, что вы не лукавите. Если мои выводы верны, то вы далеко пойдете. В том случае, конечно, если вам не проломят голову…

Вечерний концерт Дина привлек к себе повышенный интерес журналистов, которые примчались к концертному залу, чтобы лично удостовериться в том, придет или нет советский вратарь Лев Яшин на это представление. Удивлению пишущей братии не было предела, когда они увидели, что Яшин пришел не один, а в сопровождении еще нескольких своих товарищей по команде. Журналисты не знали, что сделано это было неспроста: когда в советском посольстве узнали о панике, охватившей их коллег-американцев, было решено выжать из этой ситуации максимум пользы. Поэтому Яшину рекомендовали не только идти на концерт, но и взять с собой товарищей, благо приглашений пришло не одно, а несколько.

Во время концерта Дин повел себя как истинный джентльмен: в паузе между песнями он сообщил собравшимся, что в зале присутствуют советские спортсмены, назвал их своими друзьями и пообещал, что не обманет их с ответным визитом – обязательно придет на их игру со сборной Чили. Он понимал, что тем самым подставляет своих партнеров – устроителей гастролей, однако и особой вины за собой не чувствовал: он давал слово не давать интервью журналистам, а со сцены был волен говорить все, что ему заблагорассудится.

Игра состоялась 11 июня. Чилийская сборная прилетела в Арику из Сантьяго за три дня до игры и, естественно, угодила в эпицентр народной любви. Весь город носил своих футболистов на руках, желая только одного – победы. Поэтому в день, когда должен был состояться матч (а это было воскресенье), все подходы к стадиону имени Карлоса Диттборна были запружены жителями города, которые пришли сюда с одной целью – присутствовать на триумфе собственной сборной.

Несмотря на то что стадион вмещал в себя 25 тысяч зрителей, людей набилось значительно больше – многие стояли в межтрибунных проходах, видимо, проникнув на стадион без билета. Дин приехал к месту действа примерно за полчаса до начала и… был дружно освистан публикой. Поэтому, когда он под свист зашел на стадион, в голове у него мелькнула мысль о том, что сегодня ему придется туго – болеть за советскую сборную в такой атмосфере было сродни подвигу. Однако Дина это не испугало, а даже, наоборот, подзадорило. Он занял свое место на одной из трибун, рядом с целой группой чилийцев, которые размахивали национальными флагами своей страны и хором пели заздравные песни. А когда из репродукторов донесся национальный гимн Чили, вся многотысячная толпа болельщиков поднялась со своих мест и в едином порыве запела его вместе с певцом. После гимна во многих местах стадиона стали взрываться петарды. Одна из них даже громыхнула прямо над головой у Дина, отчего он содрогнулся и вжал голову в плечи.

– Что, не нравится? – на сносном английском спросил молодой чилиец, сидевший рядом с Дином. – То ли еще будет! Вот увидите, вашему другу Яшину наши ребята сегодня забьют столько, сколько захотят.

Дин не стал спорить с парнем, поскольку в душе был с ним солидарен: ему казалось, что выиграть у чилийцев в такой атмосфере просто невозможно. Чтобы не отвечать парню, Дин уткнулся в программку матча, которую он купил у входа на стадион. Он читал составы команд, однако из длинного перечня фамилий знал только одного игрока – Льва Яшина. А участвовали в матче следующие игроки. Сборная СССР: Яшин, Чохели, Масленкин, Островский, Воронин, Нетто (капитан команды), Численко, Иванов, Понедельник, Мамыкин, Месхи. Сборная Чили: Эскутти, Эйсагуирре, Рауль Санчес, Леонель Санчес, Наварро, Контрерас, Рохас, Рамирес, Торо, Ланда, Тобар.

Игра началась на полчаса раньше положенного времени – в 14.30. Но не ради воскресного дня, а на случай дополнительного времени, если основное время не выявит победителя. Как и следовало ожидать, матч начался с яростных атак хозяев поля. Подбадриваемые своими поклонниками, чилийцы с первых же минут бросились на штурм наших ворот. Однако советским футболистам удалось отбиться. И вот уже они организовывают ответную атаку. Месхи совершает свой коронный проход по левому флангу, но Эйсагуирре отталкивает его руками. Наши бьют штрафной, который заканчивается угловым ударом. Понедельник играет головой, однако посланный им мяч проходит в нескольких метрах от ворот. Теперь очередь за чилийцами. Они оказываются более удачливыми. Шла 12-я минута матча, когда Воронин, ликвидируя прорыв, нарушил правила у самой границы нашей штрафной. К мячу подошел Леонель Санчес, который сильнейшим ударом послал мяч под перекладину. Яшин, закрытый стенкой, не сумел его отбить. 1:0 в пользу хозяев.

Что тогда началось на стадионе, описанию поддается трудно. Восторженный рев многотысячной толпы, взрывы петард, гром барабанов, песни. Дин сидел на своем месте, буквально оглушенный этим ревом. Парень, сидевший с ним рядом, неистовствовал, как сумасшедший, после чего внезапно схватил Дина за плечи и стал трясти его что было мочи.

– Я ведь говорил! – заорал парень в ухо Дину, напоминая ему о своем пророчестве.

Дин сидел как пришибленный, не в силах сказать что-нибудь вразумительное.

Между тем игра возобновилась, но стадион еще в течение нескольких минут никак не мог успокоиться, сотрясаясь от восторженных криков. Однако длилась эта эйфория недолго. Спустя пятнадцать минут советские футболисты организовали очередную атаку. Вратарь чилийцев парировал удар Мамыкина, мяч отлетел вправо, и первым к нему подоспел Месхи. Он отправил его в центр штрафной, и оказавшийся там Численко сильным ударом вколотил мяч в сетку ворот. 1:1.

На этот раз стадион отреагировал гробовым молчанием. И только Дин в радостном порыве вскочил со своего места и, взметнув вверх руки со сжатыми кулаками, громко закричал: «Yes!» Со стороны это выглядело более чем странно: громко орущий человек в гуще молчаливой толпы. Дин и сам это вскоре понял, поэтому тут же опустился на свое место и предпочел больше с него не вставать.

Увы, но радость Дина длилась еще меньше, чем радость хозяев до этого. Через две минуты после смены цифр на табло чилийцы вновь вышли вперед. Иванов владел мячом в середине поля, но пока раздумывал, кому его передать, его опекун Рохас «украл» у него мяч, прошел вперед и метров с 35 пробил. Яшин запоздал с броском, и мяч, будто пушечное ядро, влетел в сетку ворот. 2:1.

И снова стадион зашелся в радостном экстазе. Сосед Дина снова схватил его за плечи и радостно заорал:

– Вот тебе и твой Яшин!

Дин был с ним полностью согласен. Даже ему, человеку, мало сведущему в футболе, было понятно, что пропустить мяч с такого расстояния – непростительный промах.

Всю вторую половину матча сборная СССР беспрерывно атаковала ворота чилийской сборной, пытаясь спасти ситуацию. Даже наши защитники перекочевали на половину поля соперников. Однако хозяева, уйдя в глухую оборону, оборонялись дружно, неистово. Советским футболистам так и не удалось найти брешь в обороне чилийцев и хотя бы сравнять счет. И когда голландский судья Хорн дал финальный свисток, возвестив об окончании матча, многотысячный стадион взорвался настоящей бурей восторга. Чаша стадиона стала похожа на клокочущий вулкан. Ликующие чилийцы, обрадованные тем, что их команда вышла в полуфинальную стадию чемпионата (там сборной Чили предстояло встретиться с командой Бразилии), устроили своим кумирам настоящую феерию любви. Вверх взмывали разноцветные ленты, грохотали петарды, слышалось многоголосое пение. Во всей этой какофонии Дин поначалу чувствовал себя потерянным, но когда сидевшие рядом с ним чилийцы стали и его хлопать по плечам и обнимать, радостно заулыбался и тоже принялся орать во все горло «Вива, Чили!».

Этот чемпионат чилийская сборная закончит достойно: чемпионом она не станет («золото» завоюют бразильцы), но тоже престижное третье место займет.

Победа сборной Чили мгновенно погасила чувство неприязни многих чилийцев к Дину. Чего нельзя было сказать о его соотечественниках из посольства США. Посол Коул и его подчиненные не собирались прощать Дину его демаршей – критику ядерной политики Кеннеди и дружбу с советским спортсменом. Поэтому кампания против Дина, запущенная с легкой руки посольства США в Чили, была продолжена, причем не только в Сантьяго, но и в Лиме. Под давлением информационной службы США ЮСИА (она располагалась на 5-м этаже американского посольства в Сантьяго) ряд чилийских и перуанских радиостанций заблокировали трансляцию песен Дина Рида. Были сорваны несколько его выступлений, поскольку директора концертных залов отказались с ним сотрудничать.

Слухи об этой кампании вскоре достигли родины Дина. Узнал о них и его друг и учитель Патон Прайс, который, естественно, не мог остаться в стороне, когда его ученик и близкий друг оказался в сложной ситуации. И он организовал свою кампанию – в защиту Дина Рида. В нее включились несколько известных голливудских режиссеров и актеров и даже одна красавица – «Мисс Америка-62» Мэрион Макнайт. За их подписями были составлены телеграммы, которые Прайс отправил послам США в Чили и Перу. Содержание их гласило:

«Мы возмущены вашей реакцией на протесты Дина Рида против испытаний ядерного оружия. Попытки заставить замолчать Рида, давление, оказываемое на зарубежные радиостанции и директоров концертных залов с целью аннулировать договоры, заключенные с певцом, представляют собой недопустимое нарушение неотъемлемых прав американского гражданина и создают опасный прецедент – угрозу традиционной американской свободе слова. Ваше безответственное вмешательство во внутренние дела Чили и Перу представляет собой нарушение положений Хартии Организации американских государств, что вызовет возмущение народов Латинской Америки.

Мы считаем необходимым рассказать американскому народу об этих покушениях на его исконные права и вместе с Американским союзом за гражданские свободы выражаем свой протест государственному секретарю Дину Раску. Мы требуем, чтобы вы защищали права американских граждан в Перу (в Чили), а не подрывали их».

Поскольку скандал достиг пределов США, официальные американские власти вынуждены были давать публичные объяснения происходящему. Эту миссию взял на себя глава внешнеполитического ведомства США Линкольн Уайт, который на одном из брифингов заявил: «Мы никогда не ставили вопрос о лишении Дина Рида паспорта». И тут же добавил: «Хотя представляется вполне естественным, что наши дипломаты вызвали к себе Рида и пояснили ему, что, хотя он и имеет полное право высказывать свое мнение, его долг состоит в том, чтобы не вредить интересам Соединенных Штатов».

Как видим, о дружбе Дина с Львом Яшиным здесь не было сказано ни слова, что вполне объяснимо: власти США не хотели лишний раз навлекать на себя критику советских властей в столь непростое для взаимоотношений между двумя сверхдержавами время. Хотя уже дальнейшие события покажут, что скандал с Дином можно было считать детской забавой по сравнению с тем, какие испытания ожидали эти страны уже в ближайшие месяцы (имеется в виду Карибский кризис октября 62-го, когда мир балансировал на грани ядерной войны).

Все эти события, естественно, не могли не сказаться на эстрадной карьере Дина. Фирма «Кэпитол», с которой у него был семилетний контракт, решила растрогнуть его в одностороннем порядке, чтобы не навлекать на себя лишние неприятности из-за связи с неблагонадежным певцом. Могло ли быть иначе? Скорее всего нет, поскольку Дин относился к тому типу людей, которые не умеют долго терпеть диктат над собой кого бы то ни было. Единственным поводом к терпению могли бы стать деньги, но для Дина они всегда стояли на втором месте после личной свободы. В свое время именно из-за этого разладились отношения Дина с его первым импресарио Эберхардом. Тот предпочел продать договор Дина крупной компании, занимающейся шоу-бизнесом. Однако компания рано радовалась новому приобретению. Когда два ее сотрудника заявились к Дину, чтобы объяснить ему, что от него требуется для поднятия собственного имиджа (а для этого требовалось немного: устроить пару-тройку скандалов, закрутить любовную интрижку с одной из голливудских актрис и т. д.), Дин попросту выгнал их из дома. И предпочел впредь работать без импресарио.

После разлада с «Кэпитол» Дин перешел под крыло другой компании – «Империал», где у него вышло несколько «синглов» с песнями: «I forgot more», «Than you’ll ever know», «Once Again». Кроме этого было выпущено несколько миньонов Дина в Латинской Америке: в Чили, Аргентине и Перу.

В это же время Дин закончил учиться в актерской школе Патона Прайса. Однако сделать карьеру в Голливуде ему не удается, поскольку в высокобюджетные проекты его никто не приглашает. Да и в малобюджетные тоже. На вершине тогдашнего Голливуда царили такие звезды, как Джек Леммон, Рок Хадсон, Дорис Дэй, Джон Уэйн, Кэри Грант, Элвис Пресли (он активно снимался в кино), Ширли Маклейн, Анн Маргарет, Пол Ньюмен, Элизабет Тэйлор. Следом шли звезды рангом пониже, однако Дину даже к ним прибиться не удалось. Единственным местом, куда его приглашали, было телевидение, однако и там роли были из разряда «кушать подано». К тому же в актерской среде к телесериалам отношение было презрительным, поэтому участием в такого рода работе мало кто гордился. Так что единственным местом приложения сил для Дина оставалась эстрада, где он чего-то все-таки добился. В основном Дин гастролировал по латиноамериканским странам, где у него по-прежнему была масса поклонников. Что касается родной страны, то здесь популярность Дина оставляет желать лучшего: конкурировать со сладкоголосыми певцами, за которыми стояли новые воротилы шоу-бизнеса вроде Джерри Либера и Майка Столпера, ему было не под силу. Впрочем, он особо и не стремился, прекрасно понимая, что сам выбрал свою стезю – быть не богатым, но свободным.

Между тем судьбе было угодно сделать так, что именно тогда на жизненном пути Дина повстречалась девушка, которой суждено будет стать его первой женой. А свело их вместе кино. В те дни Дин получил приглашение из Мексики: режиссер Джулио Брачо пригласил его сыграть небольшую роль американского студента Роберта Дугласа, который приезжает в Мексику и здесь влюбляется в красавицу мексиканку. Фильм назывался «Гвадалахара летом». Дин с радостью принял это предложение, поскольку, во-первых, давно не снимался, во-вторых – жуть как хотел съездить в Гвадалахару именно летом.

Стоит отметить, что каких-нибудь десять лет назад мексиканская кинематография по праву считалась одной из самых мощных и ярких в Латинской Америке. Достаточно сказать, что в год там выходило порядка 100 фильмов (рекорд в 1950 году – 122 картины). Однако в конце 50-х наступил резкий спад производства, и в следующее десятилетие мексиканская кинематография вступила в кризисном состоянии, утратив свою ведущую роль на кинорынке Латинской Америки. В 1963 году в Мексике было выпущено всего 30 фильмов, вся остальная продукция – из Голливуда. Что касается фильма «Гвадалахара», то он явился счастливым исключением и принадлежал к числу лучших произведений, за что и был удостоен сразу двух призов на одном из кинофестивалей в Мексике. Но вернемся на некоторое время назад.

В тот знаменательный день Дин приехал в офис кинокомпании «Парамаунт», чтобы обговорить со своим агентом детали предстоящих съемок. Однако первое, что он увидел, переступив порог кабинета, – стройные женские ноги. Обладательница их, темноволосая красавица в короткой юбке, сидела на стуле возле стола и что-то энергично объясняла хозяину кабинета. Когда в помещении появился Дин, девушка лишь повернула голову в его сторону, но позу свою – нога на ногу – не изменила. Дин скользнул глазами по ее аппетитным формам, после чего прошел к столу и сказал пару слов агенту. Потом, поняв, что его приход оказался некстати, ушел, осторожно прикрыв за собой дверь.

Спустя полчаса Дин снова зашел к тому агенту, твердо уверенный, что прекрасная незнакомка уже удалилась. Так и вышло. Однако, усевшись на стул, на котором некоторое время назад восседал предмет его интереса, Дин не стал торопить события и завел разговор о делах. Но хозяин кабинета был не из глупых. И, пуская в потолок колечки дыма, сказал:

– Ладно, Дин, не валяй дурака. Я же прекрасно вижу, что сейчас все дела тебе побоку. Теперь тобой владеет одно чувство: твоя сексуальная озабоченность.

– Ты так считаешь? – улыбнулся Дин.

– Я в этом уверен. Ты думаешь, я не заметил, как ты своими глазами буквально раздевал мою гостью?

– Неужели это было так заметно? – засмеялся Дин.

– Я бы даже сказал, что это было вызывающе заметно.

Понимая, что прелюдия затянулась, Дин поднял вверх руки и сказал:

– Ладно, сдаюсь.

– Вот так-то лучше, – ответил агент, после чего бросил на сторону стола, где сидел гость, какую-то бумажку.

– Что это? – спросил Дин.

– Телефон твоей красавицы. Зовут Патрисия Хоббс, бывшая «Мисс Южная Калифорния». Кстати, у нее тоже небольшая роль в «Гвадалахаре». Только шансов у тебя, Дин, все равно не очень много.

– Почему? – пряча бумажку в карман, поинтересовался Рид.

– У нее уже есть ухажер. Актера Хью Брайана знаешь? Так что эти аппетитные формы, Дин, не тебе ласкать.

– Ну, это мы еще посмотрим, – гость поднялся со своего места и протянул руку для прощального рукопожатия.

Вечером того же дня Дин уже звонил Патрисии. Когда та подняла трубку, первое, что она услышала, были слова:

– Это та самая леди с прекрасными ногами?

Девушка сразу догадалась, кто ей звонит, поэтому ответила достойно:

– А это тот самый джентльмен с голодными глазами?

Дин оценил юмор своей собеседницы и рассмеялся:

– Вы угадали. Хотя мой голод объясним: не каждый день на глаза попадается «Мисс Южная Калифорния».

– После того, как вы услышали и мой голос, я надеюсь, ваш голод утолен?

– Наоборот, разгорелся еще сильнее. – Поскольку Дину показалось, что девушка хочет положить трубку, он решил действовать напрямик. – Хочу пригласить вас в один приличный ресторанчик на окраине Лос-Анджелеса. Там подают прекрасных лобстеров и белое вино.

Собеседница на другом конце провода задумалась. Но пауза длилась всего лишь несколько секунд, после чего Дин услышал:

– Почему бы нет? Тем более что я люблю именно белое вино.

– А как насчет лобстеров? – поинтересовался Дин.

– Оставьте их себе, а мне закажите белых трюфелей.

Вечером следующего дня Дин заехал за Патрисией домой, и они отправились в уютный ресторанчик, в котором Дин был завсегдатаем. Официант усадил их за лучший столик в тихом уголке и пулей улетел выполнять заказ. В это время на маленькой эстраде оркестрик из чернокожих музыкантов заиграл одну из мелодий Мадди Уотерса. Под эту мелодию Патрисия решилась задать своему кавалеру вопрос, который ее сильно мучил:

– Наверное, я не первая девушка, кого вы приводите в это заведение?

В принципе девушка угадала, но Дин не был расположен вспоминать о своих прежних пассиях. Поэтому спросил:

– Я что, похож на прожженного юбочника?

– На прожженного, пожалуй, нет, – ответила Патрисия и рассмеялась.

Она говорила правду: Дин хоть и был хорош собой, однако его взгляд выдавал в нем порядочного человека – в нем не было цинизма. За те несколько лет, что Патрисия вращалась в кругах шоу-бизнеса, она достаточно насмотрелась на такого рода мужчин и, честно говоря, устала от их дотошного внимания к себе. Дин хоть и был из их круга, но его манеры говорили о том, что он джентльмен. Собственно, будь иначе, Патрисия вряд ли приняла бы его предложение, поскольку у нее уже был парень – тоже молодой актер. Однако спроси кто-нибудь Патрисию, любит ли она его, она бы серьезно призадумалась. Да, он ей нравился, но не более того. Так что, принимая предложение Дина, девушка не боялась быть уличенной в предательстве.

Они просидели в ресторане около двух часов, причем это время пролетело для них как одна минута. Патрисия с удовольствием открыла для себя, что ее новый кавалер на удивление интересный собеседник. Если с ее парнем беседы ограничивались разговорами о кино и обсуждением каких-то сплетен, то Дин буквально потряс ее своими рассуждениями о многих серьезных вещах. Например, о русской театральной школе или пацифизме. Но еще сильнее девушка была потрясена его рассказами о своем пребывании в джунглях Амазонии и встречах с тамошними аборигенами. Вот где Дин развернулся во всю свою мощь – буквально завалил собеседницу интересными фактами и историями.

– И знаешь, Патрисия, именно там, у индейцев, я вдруг понял одну интересную вещь, – сказал Дин в заключение своего рассказа о приключениях в Амазонии. – Что нашу жизнь здесь, в цивилизованном мире, можно назвать дикой, а жизнь там, в джунглях, наоборот, цивилизованной. Ведь тамошние индейцы живут в ладу не только с природой, но и с самими собой. Они истребляют себе подобных только в случае крайней необходимости, а не потому, что им диктуют это их политические амбиции.

– Мне приятно это слышать, Дин, – улыбнулась в ответ Патрисия. – Дело в том, что я тоже индеанка. Правда, только наполовину. Моя мама родилась в племени навахо.

– Надо же, а мы, выходит, с ней земляки: я родился в Денвере – в местах, недалеко от которых обитали навахо.

Можно смело сказать, что именно после этого диалога взаимная симпатия молодых людей друг к другу возросла. Она оказалась настолько сильной, что когда на обратном пути Дин остановил машину на обочине дороги и привлек девушку к себе, она не сопротивлялась. Правда, Дин не стал торопить события и ограничился только поцелуями. Хотя в какой-то миг ему показалось, что Патрисия согласна и на большее – то ли под влиянием его обаяния, то ли из-за выпитого белого вина.

Тем временем пришла пора ехать в Мексику на съемки фильма «Гвадалахара летом». Кавалер Патрисии Хью Брайан больше всего был расстроен этим обстоятельством, поскольку не хотел надолго расставаться со своей невестой. Но еще сильнее он расстроился, когда увидел, с каким настроением его девушка собирается в Мексику. Каких-нибудь пару недель назад она сама говорила ему, что не горит большим желанием ехать на эти съемки, но теперь все изменилось: Патрисия светилась от счастья и буквально летала по квартире, собирая вещи в чемодан. Понять причину столь разительной перемены в настроении своей возлюбленной Хью никак не мог. А сама Патрисия на все его вопросы об этом несла какую-то ахинею типа того, что при новом прочтении сценария ее отношение к роли кардинально изменилось.

Между тем в Мексике роман Дина и Патрисии продолжился. Протекал он весьма оригинально. Днем, во время съемок, Дин «крутил любовь» совсем с другой девушкой – актрисой Алисией Бонет, которая играла в фильме роль Лурдес, в которую был влюблен герой Дина, но едва съемки завершались, как Дин уже заключал в свои объятия Патрисию, которая играла роль подруги Лурдес Сусанны Вудбрайт. В итоге все свое свободное время влюбленные проводили вместе, предпочитая коротать его либо в номере гостиницы, где они отдавались друг другу со всей страстью и пылом, либо колесили по окрестностям на машине, знакомясь с местными достопримечательностями. Незабываемое впечатление на обоих произвело посещение «мексиканской Венеции» – городка Хочимилько. Полдня они катались на гондоле, полной благоухающих цветов, и всю дорогу только и делали, что целовались. Гондольер лишь многозначительно улыбался, искоса бросая взгляды на эту влюбленную парочку. Впрочем, удивить его было трудно – таких парочек он перевез за свою гондольерскую жизнь не одну сотню.

Именно в этой поездке Патрисия поняла, что влюблена в Дина по уши. Однако сказать такое же о Дине она не могла. Нет, он беспрерывно выказывал ей всяческие знаки внимания, был ласков и нежен с ней на людях, а в постели страстен и неутомим, но в то же время она видела, какие жадные взгляды он иной раз бросает и на проходящих мимо мексиканок. К тому же она считала Дина гораздо умнее себя и боялась, что рано или поздно она ему наскучит. Она хорошо помнила слова матери, сказанные ею несколько лет назад, когда Патрисия завоевала титул «Мисс Южная Калифорния»: «С умным мужчиной хорошо дружить, а замуж выходить надо за обыкновенного». Однако что могла поделать Патрисия, если ее угораздило влюбиться именно в умного?

Между тем в той же поездке Дин умудрился покорить и сердце матери своей возлюбленной. Та приехала в Мехико на несколько дней, чтобы повидаться с дочерью. И Дин, узнав об этом, решил сразить женщину в самое сердце.

– Что больше всего любит твоя мать? – спросил он Патрисию накануне приезда ее матери.

– А ты как думаешь, что может нравиться настоящей индеанке? – вопросом на вопрос ответила девушка.

Дин секунду подумал, после чего сказал:

– Наверняка ей нравятся мужчины, которые умеют хорошо обращаться с лошадьми.

– Ты угадал, – рассмеялась Патрисия.

– Вот и прекрасно! – воскликнул Дин. – Пригласи ее завтра же на родео, и вы увидите, что я умею хорошо укрощать не только женщин и гитару, но и мустангов.

В Мексике родео столь же популярно, как и в Америке. Поэтому на эти соревнования по укрощению необъезженных лошадей собираются толпы зрителей, среди которых можно увидеть не только мужчин, но даже женщин и детей. Дин прекрасно понимал, с какими трудностями ему придется столкнуться: во-первых – его многолетний простой в ковбойском ремесле может сказаться (в последний раз он участвовал в родео еще до своей певческой карьеры), во-вторых – негостеприимность местной публики, которая не любит чужаков, а тем более американцев, будет действовать против него. Однако эти трудности не пугали Дина, а даже, наоборот, еще сильнее заводили. Это было в его характере – чем труднее дело, тем сильнее оно его к себе влекло. Поэтому заявку на участие в соревнованиях он подал безо всякого страха и даже какого-либо внутреннего волнения. Он был твердо уверен в своей победе и даже мысли не допускал, что результат может быть иным. И даже когда ему показали его лошадь – пегого мустанга с сильным крупом, ни один мускул не дрогнул на его лице: пегий так пегий. Хотя мысленно он, конечно, догадывался о подвохе: быть такого не могло, чтобы устроители специально не выбрали для американца самого строптивого мустанга.

Когда пришла очередь Дина выступать, ажиотаж на арене царил неимоверный. Публика была уже достаточно разогрета: трое предыдущих ковбоев не смогли укротить лошадей и повылетали из седел задолго до того, как секундомер отсчитал положенные 10 секунд. А поскольку все неудачники были местными, мексиканцами, весь стадион теперь был на стороне лошади, на которой должен был восседать ненавистный гринго. Поэтому неудивительно, что в многотысячной толпе за победу американца болели разве что два человека: Патрисия и ее мать.

Дин потуже затянул ремешок своего «стэтсона» на подбородке и одним прыжком взгромоздился на лошадиный круп. Жокей, который держал мустанга под уздцы, отскочил в сторону, и скачка началась. Мустанг резво рванул вперед, но, сделав несколько шагов, вдруг резко остановился и принялся сбрасывать с себя седока. Дина бросало то вверх, то вниз, то в одну сторону, то в другую. Стадион свистел и улюлюкал, подбадривая лошадь изо всех сил. И мустанг, казалось, это понимал, все сильнее и сильнее стал наращивать темп своих движений. В какое-то из этих мгновений всем показалось, что укротитель потерял ориентировку и вот-вот слетит с мустанга головой вперед. Но в самую последнюю секунду Дину хватило сноровки обхватить лошадь за шею руками и чудом удержаться на ней. После этого мустанг как-то сник, а спустя несколько секунд и вовсе успокоился, перейдя на размеренный шаг. Это была победа!

Когда Дин покинул арену под восторженные крики толпы, у выхода его уже дожидались Патрисия и ее мать. Обе выглядели счастливыми: девушка с визгом повисла на шее своего возлюбленного, а мать нежно тронула его за локоть и произнесла всего лишь одну фразу: «Право, Дин, я уже не надеялась увидеть тебя живым».

Праздновать победу Дин повел женщин в ресторан под открытым небом неподалеку от родео. Женщины пили шампанское, а Дин налил себе текилы и к концу застолья здорово набрался. Стояло прекрасное мексиканское лето, и хотелось сидеть в ресторане до самого утра. Пить все ту же текилу с шампанским и слушать дивные мелодии, выдаваемые оркестром марьячес, расположившимся в дальнем углу ресторана. Однако просидеть до утра не получилось: назавтра Дину предстояла ответственная съемка, поэтому женщины увели его в гостиницу, едва на город опустились вечерние сумерки.

Между тем в самый разгар этого романа, когда влюбленные уже вернулись на родину, в Америке произошла трагедия – 22 ноября в Далласе был убит президент США Джон Кеннеди.

С тех пор как Дин открыто выступил против испытаний ядерного оружия, утекло достаточно воды. За это время произошло несколько судьбоносных событий, которые заставили измениться не только президента США, но и его активных критиков, вроде нашего героя. И главным из этих событий стал Карибский кризис октября 62-го, когда мир едва не погрузился в пучину новой войны – ядерной. К счастью, руководителям двух сверхдержав – США и СССР – хватило ума не развязывать смертоубийственную для человечества войну, после чего в их мировоззрении произошли кардинальные изменения. Во всяком случае Кеннеди явно стал другим. Летом 1963 года он выступил в Американском университете с речью, которая существенно отличалась как по стилю, так и по содержавшимся в ней мыслям от тех, которые произносились президентом ранее. Отказавшись от уже привычных обвинений СССР во всех смертных грехах, Кеннеди заявил, что, вместо того чтобы взваливать на кого-либо вину или осуждать чей-либо политический курс, Соединенным Штатам следует попытаться определить сферу взаимных интересов с Советским Союзом. По его словам: «Среди многих сходных черт, которыми обладают народы наших двух стран, нет более ярко выраженной, чем наше обоюдное отвращение к войне».

Между тем одних слов Кеннеди было мало, и спустя шесть недель после этого выступления (5 августа) США (вместе с СССР и Великобританией) подписали в Москве Договор о запрещении испытаний ядерного оружия в атмосфере, в космосе и под водой. То, к чему Дин Рид призывал еще в начале 62-го, воплотилось в жизнь. В своей речи по ТВ, сразу после подписания договора, Кеннеди сказал: «С тех пор как было изобретено ядерное оружие, все человечество боролось за то, чтобы избежать мрачной перспективы массового уничтожения на земле… Если сегодня снова начнется тотальная война – независимо от того, как бы она ни началась, – первыми ее объектами станут две наши страны. Кажется иронией, но это действительно факт: двум сильнейшим державам мира грозит наибольшая опасность опустошения. Все, что мы создали, все, ради чего мы трудились, – все будет уничтожено… Обе наши страны захвачены зловещим и опасным циклом, в котором подозрения на одной стороне порождают подозрения на другой, а в ответ на новое оружие создается контроружие.

Короче говоря, как Соединенные Штаты и их союзники, так и Советский Союз и его союзники взаимно глубоко заинтересованы в справедливом и подлинном мире и в прекращении гонки вооружений…

Вчера этот мрак пронизал луч света… Это соглашение не открывает золотого века… Но оно является важным первым шагом к миру, шагом к разуму и шагом от войны… Это соглашение отвечает нашим интересам, и особенно интересам наших детей и внуков, а у них нет здесь в Вашингтоне своего лобби… Древняя китайская поговорка гласит: «Любое путешествие в тысячу ли должно начаться с первого шага»… Давайте сделаем этот первый шаг…».

Шаги Кеннеди в сторону мира вызвали неоднозначную реакцию в США. Большая часть американцев встретила их с воодушевлением, но были и такие, кто расценил их как явное свидетельство слабости своей страны перед Советами. Вердикт этих людей был убийственный: «Кеннеди оказался трусом, недостойным называться мужчиной!» Дин относился к числу тех, кто поддерживал Кеннеди в его миротворческих стремлениях, а вот его отец Сирил Рид президента США за это презирал.

– Этот сопливый мальчишка пустит прахом все, что было создано до него его предшественниками, – бушевал Сирил, когда его сын в очередной раз навестил родительский дом в Аризоне. – А ты называешь его шаги правильными, потому что окончательно стал красным.

– Отец, никакой я не красный, – пытался вразумить родителя Дин. – Я просто хочу, чтобы мою страну люди не воспринимали как мирового жандарма. Ведь сколько людей ненавидят Америку за то, что она кичится своим могуществом.

– Это ты наслушался речей своего гнилого либерала Патона Прайса, – почти зарычал отец в ответ на слова сына. – Это они, либералы, считают, что надо стыдиться могущества своей родины. А ты, дурень, веришь этим россказням.

– У меня, отец, есть своя голова на плечах, – стараясь, чтобы его голос звучал как можно увереннее, ответил Дин. – И глаза тоже есть. Я, к твоему сведению, неоднократно ездил в Латинскую Америку и знаю, что говорю.

– Ты просто глупец, который дальше своего носа ни черта не видит. – Сирил резко встал с кресла и принялся нервно мерить кабинет шагами. – Чтобы удержать в узде сомневающихся, их надо периодически стращать. Других методов они не понимают. Стоит только дать слабину, как эти страны разбегутся в разные стороны и легко попадут под пяту коммунистов. Как это стало с той же Кубой.

– Но что же тогда мы за страна, если можем удерживать возле себя своих союзников только с помощью силы? – парировал доводы отца Дин. – Значит, Советы лучше нас, если к ним побегут наши союзники.

– Ничем они не лучше! Просто химеры, провозглашаемые ими, пока находят сторонников. Еще бы, ведь они хотят построить на земле бесклассовое общество! Разве это не заманчиво? Но ничего они не построят, как Томмазо Кампанелла не построил свой город Солнца. Я же историк, я знаю.

– А какое общество построили мы? – Дин впервые за время разговора позволил себе повысить голос. – Неужели, по-твоему, это и есть предел мечтаний для людей?

– Я не идеализирую наше общество, но оно в десятки, нет, в сотни раз лучше, чем то, что строят коммунисты. Да, оно несовершенно, в нем масса пороков, но оно свободное. Понимаешь, сво-бод-но-е!

– Свободное для одних, а для других… Разве чернокожие у нас свободны? Или индейцы? Почему в нашем обществе кучка людей имеет все – заводы, яхты, банки, а другая, бо́льшая часть, перебивается чем придется? Почему такой разительный контраст между богатством и нищетой? Ведь если так будет продолжаться и дальше, нашей стране не миновать революции.

– Я же говорю, что ты красный, – вновь рубанул воздух рукой глава семейства. – Люди, поздравьте меня, мой сын – коммунист!

Дин ответил не сразу. Он подождал, пока отец успокоится, и, когда тот перестал нервно ходить по кабинету и застыл у окна, продолжил:

– Так нельзя, отец. Почему всех, кто не согласен с твоим мнением, ты называешь красными? Мне, как и тебе, ненавистна любая идеология. И я скорее пацифист, чем коммунист.

– Какая разница? – отмахнулся от сына отец. – От пацифиста до коммуниста даже не один, а всего полшага.

Здесь Сирил повернулся к сыну и, пристально глядя ему в глаза, закончил:

– И помяни мое слово, Дин, ты сделаешь эти полшага гораздо быстрее, чем тебе кажется.

После этого в кабинете возникла тягостная пауза. Нарушил ее осторожный скрип двери. На пороге кабинета появилась хозяйка дома, которая голосом, полным нежности, произнесла:

– Ну что, наспорились? Пойдемте обедать. Я приготовила ваш любимый картофель с беконом.

Дин вспомнил этот спор 22 ноября, сидя у телевизора и слушая сообщение комментатора Си-би-эс Уолтера Кронкайта о том, что в Далласе было совершено покушение на Кеннеди. Дин не верил своим ушам. «В Далласе, штат Техас, по президентскому кортежу было произведено три выстрела, – гремел голос комментатора. – Согласно первым сообщениям, президент серьезно ранен, он сник на коленях у госпожи Кеннеди, которая воскликнула: „О, нет, нет!“ Кортеж продолжил свой путь, не замедляя движения. Раны могут оказаться смертельными…».

Это было первое короткое сообщение о покушении, после чего программа телепередач продолжилась – была возобновлена какая-то «мыльная опера». Дин пощелкал каналами, но там было то же самое. И только в 14.38 все каналы американского ТВ прервали свои передачи, чтобы передать экстренное сообщение: «Президент скончался в 2 часа пополудни…».

В течение последующих трех дней американское телевидение отдало все свое эфирное время только одному событию – убийству своего президента. Не было показано ни одной развлекательной передачи, ни одного рекламного блока. Естественно, версий относительно этого убийства было высказано множество. Однако доминирующей тогда была одна – Кеннеди убили коммунисты. Да и как иначе, если средства массовой информации особо подчеркивали то, что убийца президента Ли Харви Освальд незадолго до покушения жил в Советском Союзе, в Минске, из чего делался однозначный вывод: там он был завербован КГБ и специально прислан в Америку с заданием убить Кеннеди. Как стало известно чуть позже, даже новый президент США Линдон Джонсон в первые минуты после убийства обронил характерную фразу: «Мы еще не знаем, не коммунистический ли это заговор».

Дин внимательно следил за всей информацией, касавшейся трагедии в Далласе, пытаясь своим умом докопаться до истины. И хотя сделать какие-то определенные выводы по горячим следам было еще трудно, он все же твердо определился в одном: Кремль к этому убийству непричастен. И утверждать обратное могли только люди, которые плохо анализировали последние события в мире. Да, каких-нибудь два года назад советский лидер Хрущев мог ненавидеть хозяина Белого дома: за свое унизительное отступление в Берлине в 1961 году и капитуляцию во время Карибского кризиса. Но потом ситуация резко изменилась. За последние полгода США и Советы начали процесс сближения друг с другом, стали нащупывать первые подходы к смягчению международной напряженности. Поэтому убивать Кеннеди Москве было невыгодно и незачем. А вот тем, кто не хотел этого сближения, его смерть была просто необходима как воздух.

Еще весной 63-го Кеннеди заявил, что вскоре после ноябрьских выборов начнется вывод американских войск из Вьетнама. «Меня везде будут проклинать как умиротворителя коммунистов, – сказал Кеннеди. – Но меня это не волнует». 2 октября 1963 года, то есть за полтора месяца до убийства Кеннеди, военное руководство США вынуждено было объявить, что к 1965 году из Вьетнама будут выведены основные вооруженные силы США; в том числе до конца 63-го на родину вернется 1000 военнослужащих. Однако этот процесс был остановлен, едва прозвучали выстрелы в Далласе. Война во Вьетнаме была выгодна воротилам военного бизнеса и генералам Пентагона, и они вполне могли пойти на устранение президента, у которого были убойные шансы быть переизбранным на второй срок. Между тем уже спустя два дня после смерти Кеннеди был убит его палач – Освальд. Это сделал некий владелец ночных клубов Джек Руби, выстрелив в Освальда в упор из пистолета в здании городской полиции Далласа. И снова газетчики стали искать в этом преступлении «руку красных». Журналист Чалмерс Робертс в газете «Вашингтон пост» писал: «Конечно, болезнь Далласа – его ультраправый фанатизм, однако президент, как кажется, был убит ультралевым фанатиком». Но если следовать этой логике, то тогда возникал законный вопрос: неужели коммунистическое лобби в Америке было столь велико и могущественно, что его хватило на то, чтобы убить президента сверхдержавы, а потом устранить и его палача? Даже не умаляя достоинств КГБ, в это верилось с трудом.

Как и миллионы его соотечественников, Дин задавал себе все эти вопросы, однако ответы на большинство из них найти ему пока было трудно. Должно было пройти какое-то время, прежде чем эта трагедия обрела бы наконец хоть какие-то завершенные очертания.

А жизнь тем временем продолжалась. Минуло каких-нибудь три-четыре месяца, и трагедия в Далласе если не позабылась, то во всяком случае отошла для американцев на второй, а то и на третий план. И Америку уже волновали другие события. Например, первые гастроли ансамбля «Битлз». На календаре было 7 февраля 1964 года. Стоит отметить, что «битлы» летели в Америку отнюдь не в ореоле победителей. За месяц до этого их песня «I wan’t to hold your hand» («Я хочу держать твою руку»), которая в течение двух месяцев удерживалась на 1-м месте британского хит-парада, была сброшена оттуда песней «Glad all over» в исполнении группы «Дэйв Кларк Файв». А в американском хит-параде эта же песня «Битлз» занимала всего лишь 83-е место. Поэтому большинство музыкальных критиков в те дни предрекали ливерпульской четверке скорое забвение и прозябание в «подвалах» музыкальных чартов. Но вышло все наоборот.

Рекламной кампанией «Битлз» в Америке занималась хорошо знакомая нам компания «Кэпитол Рекордз», где некогда трудился Дин Рид: она потратила на плакаты ливерпульской четверки 5000 долларов (было изготовлено 5 миллионов плакатов). Кроме этого были выпущены специальные сувениры: целлофановые пакеты, в которых лежали парики «под битлов», фото с автографом участников группы и значок «Я люблю „Битлз“». Как итог: первый же концерт «четверки» в знаменитом телевизионном «Шоу Эдди Сэлливана» собрал у голубых экранов рекордную аудиторию – 73 миллиона зрителей. Дин тоже был в числе последних и остался вполне удовлетворен увиденным. «Битлз» ему понравились из-за молодости, азарта и, главное, из-за мелодизма. Песни, которые исполняли «битлы», практически сразу пришлись по душе Дину. Собственно, он и сам играл нечто подобное и был уверен, что большинство из услышанных им в тот день песен легко можно было бы включить в его собственный репертуар (что и произойдет несколько лет спустя).

Между тем Мексика в те дни стала для Дина вторым домом. Он часто ездил туда по служебным делам, а иной раз и просто так, чтобы развеяться. Иногда он брал туда с собой и Патрисию. Именно во время одной из таких поездок их отношения едва не дали трещину. Поводом к этому послужили следующие события.

В один из дней Дин стал собираться в обратный путь, а Патрисия вынуждена была остаться в Мехико. Ей предложили небольшую роль в одном из фильмов, и пренебречь таким предложением она не могла. Дин тоже мог остаться с возлюбленной, благо эти съемки не заняли бы много времени. Однако он заявил, что уезжает. Патрисия была удивлена, поскольку надеялась, что найдет понимание у любимого. Но Дину к тому времени уже наскучили мексиканские реалии, а слово Патрисии для него мало что значило: в их союзе главным он считал себя. Поэтому их последнее объяснение выдалось бурным.

– Значит, твои дела в Америке для тебя важнее меня! – заявила сквозь слезы Патрисия.

– Что за чушь ты несешь! – злился Дин, пакуя чемодан. – Ты приедешь следом за мной ровно через две недели.

– Но я не хочу жить здесь одна: я просто умру от скуки.

– Ничего с тобой не случится, – был неумолим Дин.

Патрисия заплакала и рухнула на кровать. Она полагала, что этот аргумент заставит ее возлюбленного одуматься. Но Дин даже не повернулся в ее сторону. Закрыв крышку чемодана, он щелкнул замком и молча направился к двери.

– Ах так! – закричала Патрисия, схватила с пола тапочку и бросила ее в удаляющегося Дина. Обувка пролетела полкомнаты и угодила Дину в плечо. Но он даже не обернулся.

Вернувшись в Америку, Дин в первый же вечер позвонил в гостиницу Патрисии. Но она так и не сняла трубку. Дина это удивило, но не более. Зная о том, что девушка влюблена в него по уши, он был уверен, что ее обида пройдет довольно быстро. Каково же было его удивление, когда и в течение всего следующего дня Патрисия не подходила к телефону. Вот тут он забеспокоился. И в голове у него мелькнула неожиданная мысль: «А не проснулся ли в ней нрав ее индейских предков? Если это так, то она способна на любое безумство». И уже ближайшие дни показали, что его дурные предчувствия полностью оправдались.

Как-то утром в доме Дина раздался телефонный звонок. Он подскочил к аппарату, твердо уверенный, что звонит Патрисия, но ошибся – на другом конце провода он услышал голос того самого агента, который познакомил его с Патрисией.

– Пока ты спишь, твоя девушка замуж выходит, – сообщил агент сногсшибательную новость своему другу.

– Как замуж? – только и нашелся что сказать Дин.

– Что значит как? Самым натуральным образом: с посещением церкви и первой брачной ночью. А будущего мужа ты уже знаешь – это Хью Брайан. Так что не сиди сиднем, а делай что-нибудь.

Услышав это, Дин сполз по стене на пол и в течение нескольких минут сидел в таком положении, держа трубку на весу. Наконец он очнулся… и его обуяла дикая ярость. Он схватил с тумбочки телефонный аппарат и уже хотел запустить им в стену. Но приступ ярости прошел так же быстро, как и начался. После чего аппарат был возвращен на его прежнее место, а Дин успокоился и сел в кресло. Надо было все хорошенько обдумать, прежде чем предпринимать какие-либо действия. Ему было ясно, что Патрисия пошла на принцип и заставить ее изменить свое поведение могло лишь что-то неординарное. Короче, против ее индейских предков надо было выставить что-то не менее существенное. Но что? Дин думал меньше получаса, после чего его осенило. Он вновь бросился к телефону, благодаря бога за то, что тот не только ниспослал ему прекрасную идею, но и уберег от уничтожения аппарата, который теперь оказался как нельзя кстати. Дин позвонил в Мехико, но отнюдь не Патрисии, а своему приятелю – актеру Мигелю, с которым он подружился во время последних мексиканских съемок…

Все эти дни Патрисия знала, что Дин разыскивает ее, но не предпринимала никаких шагов к тому, чтобы ответить на его призывы. Ей казалось, что уже слишком поздно: она дала слово Хью Брайану и тем самым отрезала все пути назад. Хотя сердце ее, конечно же, по-прежнему принадлежало Дину. Впрочем, те, кто хоть раз влюблялся, поймут ее чувства: так часто бывает – любишь одного, а жизнь свою порой вынужден связать с другим.

В тот памятный вечер Патрисия перед сном поговорила по телефону с Брайаном и назначила окончательную дату своего приезда в Америку – в начале следующей недели. После чего погасила ночник и легла под одеяло. Однако не успела она сомкнуть глаза, как за окном внезапно… грянула музыка. Причем не транслируемая через динамики, а самая что ни на есть настоящая – оркестровая. А поскольку Патрисия жила на втором этаже, а окна ее номера были распахнуты настежь, музыка ворвалась к ней как настоящий вихрь. И в этом переливе мелодий особенно усердствовала испанская гитара «хароно», которая буквально надрывалась от страсти и нежности. Накинув на плечи халат, Патрисия выскочила на балкон… и обомлела. Прямо под ее окнами расположился настоящий оркестр марьячес, а в виртуозном гитаристе девушка узнала друга своего брошенного возлюбленного мексиканского актера Мигеля. Тот же, увидев Патрисию, внезапно рухнул на колени и запел серенаду «Вернись ко мне». И как только он произнес эту строчку, Патрисия сразу поняла, по чьей прихоти у нее под окнами надрывается этот оркестрик. «Дин, ты мерзавец», – только и смогла произнести девушка. В этот миг в сердце ее вошла такая нежность, что из глаз брызнули слезы. Собственно, именно такого эффекта и добивался Дин, когда задумывал этот концерт. Однако одним лишь исполнением серенад он не ограничился.

Утром следующего дня, едва первые лучи солнца проникли в номер Патрисии и разбудили ее, в дверь постучали.

– Кто там? – спросонья спросила девушка, даже не подозревая о том, какой новый сюрприз ждет ее за дверью.

Поскольку вопрос хозяйки так и остался без ответа, а стук в дверь продолжался, она вскочила с кровати и, на ходу застегивая халат, отправилась открывать. Девушка распахнула дверь, и на нее посыпались цветы. Бесчисленное количество роз упало к ее ногам, а на пороге стоял улыбающийся Дин. И первые слова, которые он произнес, обращаясь к девушке, были:

– Патрисия, выходи за меня замуж.

Свадьба состоялась несколько дней спустя в Мехико. Жених и невеста были великолепны: он был в элегантном черном костюме и светлой рубашке, она – в белоснежном платье с розовым бантом. Поскольку отца своего Патрисия не помнила (его не стало, когда дочь только родилась), посаженым отцом на свадьбе выступил генерал мексиканской армии Сальвадор Идис.

После свадьбы, пожив несколько дней в Мексике, молодые отправились догуливать медовый месяц к себе на родину, в Америку. К тому времени там уже почти год правил новый президент – Линдон Джонсон. Он, как и Кеннеди, был демократом и при прежнем президенте занимал должность вице-президента. Большая часть американцев Джонсона не любила и, если бы судьба распорядилась так, что Джонсону пришлось бы избираться в президенты обычным путем, наверняка бы его не выбрала. Однако трагедия способствовала взлету этого человека.

Джонсон проигрывал своему предшественнику практически по всем статьям: начиная с интеллекта (за всю свою жизнь Джонсон прочитал всего лишь 6 книг, а за все годы пребывания в Белом доме – только одну) и заканчивая внешним видом (на фоне плейбоя Кеннеди с его внешним лоском Джонсон выглядел как типичный фермер из Техаса). Поэтому единственными, кто с большим воодушевлением встретил приход Джонсона к власти, были бизнесмены. И новый президент не обманул их надежд – впервые за всю историю Белого дома Джонсон ввел в практику организацию в своей резиденции званых обедов для крупнейших представителей «большого бизнеса».

Первое время после гибели Кеннеди его преемник свято чтил память предшественника: регулярно вставлял его имя в свои речи. Однако длилось это недолго – около четырех месяцев. В начале весны 1964 года Джонсон прекратил эту практику, поскольку провозгласил собственную программу – построение «великого общества». Характер и цели этого общества Джонсон раскрыл в своей речи 22 мая, выступая в Мичиганском университете в городе Энн. А сказал он следующее:

«Великое общество основывается на изобилии и свободе для всех. В ближайшие сорок лет мы должны будем перестроить все города в США, ибо становится все труднее жить в американских городах. Их центры находятся в упадке, а окраины подвергаются разбою. Нам недостает домов и дорог… Во-вторых, наша деревня… Сегодня ее красота в опасности. Вода, которую мы пьем, пища, которую мы едим, даже воздух, которым мы дышим, – все находится под угрозой загрязнения. Наши парки и пляжи переполнены. Зеленые поля и густые леса исчезают… Сегодня мы должны начать действовать, чтобы предотвратить появление Безобразной Америки… Наше общество не будет великим, если каждый молодой человек не получит возможности изучить все достижения человеческой мысли…».

Между тем летом взяла старт очередная предвыборная президентская кампания. Демократическая партия выдвинула своим кандидатом действующего президента Джонсона, республиканская – сенатора из Аризоны Голдуотера. Последний слыл воинствующим антикоммунистом, чем сильно нравился отцу Дина Сирилу Риду (тот жил тогда именно в Аризоне). Сирилу нравилась в Голдуотере его прямолинейность, и многие взгляды сенатора он разделял безоговорочно. Например, он был полностью солидарен с ним в том, что администрация Джонсона проявляла «позорную мягкотелость по отношению к коммунизму», а демократическая партия «превратилась в партию взяточников, одержимых идеей власти, и левых радикалов».

Стоит отметить, что Сирил в своих симпатиях был не одинок – многие американцы думали так же. Как писал С. Уоррен: «Движение за избрание Голдуотера президентом развилось на базе зарождавшейся в сознании многих американцев тревоги по поводу событий, которые происходили в мире, все в большей степени вызывавшем замешательство и опасения. По их мнению, в мире происходило растворение некогда устойчивых человеческих ценностей, исчезало уважительное отношение к законности и порядку, „ползучий социализм“ подминал под себя здоровый дух индивидуализма и независимости, усиливались веяния „холодной войны“, и советский „вирус коммунизма“ коварно заражал их собственное правительство. Многие из них были порядочными, хотя и одурманенными мужчинами и женщинами, но кроме них существовали экстремистские, правые группировки, кипящие ненавистью к неграм, евреям, католикам, либералам всех мастей и убежденные, что страна их находится на краю гибели…».

Дин по-прежнему был в оппозиции к отцу, ненавидел Голдуотера, однако и к Джонсону никаких симпатий не испытывал. Поэтому твердо решил – в предстоящих осенью выборах не участвовать. И 3 ноября 1964 года, когда вся Америка пришла к избирательным урнам, Дин впервые за последние годы остался дома. На тех выборах победил Линдон Джонсон, доказав тем самым, что подавляющей части Америки чужд воинственный антикоммунизм Голдуотера. Джонсон победил с огромным перевесом в 16 миллионов голосов (это 62 % американцев, или более 42 миллионов против 26,4 миллиона), чего не было за всю историю Соединенных Штатов Америки.

Между тем творческая карьера Дина на родине вступила в полосу кризиса. Сниматься в кино его практически не приглашали, заглохла и певческая деятельность. Надо было искать другие места приложения своих талантов, и Дин такое место нашел. Место это было им уже давно обжито – Латинская Америка, только теперь было решено посещать ее не наездами, а перебраться туда на постоянное место жительства. Тем более что это давало и финансовую выгоду – не надо было отдавать родному отечеству огромные налоги со своих гонораров. В итоге Дин и Патрисия переехали в столицу Аргентины город Буэнос-Айрес, в тихий район на окраине города Мартинез (примерно в часе езды от центра).

Эта страна была выбрана не случайно. Каких-нибудь два года назад у Дина и мысли не возникло бы туда ехать, поскольку в Аргентине в марте 62-го произошел военный переворот – было свергнуто правительство Фрондиси. Новое военно-гражданское правительство, по сути военная диктатура, ввело в стране осадное положение. Оно продолжалось больше года, после чего в июле 63-го под давлением народных масс в стране были проведены всеобщие выборы. На них победил кандидат от оппозиционного Радикального гражданского союза 63-летний сельский врач Артуро Ильиа. Будучи убежденным сторонником демократии, новый президент начал проводить в Аргентине радикальные реформы. Он восстановил конституционные права и демократические свободы, освободил из тюрем политических заключенных, прекратил репрессии. В ноябре 63-го Ильиа аннулировал все контракты 1958–1963 годов о концессиях с нефтяными компаниями США, несмотря на активное противодействие Вашингтона. Был принят ряд мер в пользу национальной экономики. Кроме этого, в стране был отменен запрет на деятельность коммунистической партии. Все эти реформы сильно подняли авторитет президента не только в Аргентине, но и далеко за ее пределами. Поскольку и наш герой относился к президенту Аргентины с нескрываемым уважением, переезжал он в эту страну осознанно.

Дин и Патрисия достаточно быстро обжились на новом месте, и вскоре дела у них пошли на лад. Вскоре Дин был приглашен в качестве ведущего на телевидение – на 7-м канале каждую субботу, в девять вечера, он выходил в эфир с собственным шоу «Welcome saturday». Строилось оно традиционно: в студию приглашались гости – разные известные люди из мира политики, спорта или искусства, которые делились со зрителями своими взглядами на самые разные проблемы. В паузах между разговорами звучали песни: их пел либо сам Дин, либо кто-то из приглашенных артистов. Это шоу очень быстро стало популярным, поскольку, во-первых, вел его Дин Рид, которого в Аргентине любили, а во-вторых, – темы, которые в нем затрагивались, были очень актуальными и касались самых различных аспектов жизни аргентинского общества – начиная от быта и заканчивая политикой.

Не забывал Дин и о музыке. В Аргентине он выступал с концертами и записал сразу несколько «синглов» на фирме звукозаписи «Одеон». Причем подавляющая часть песен была записана на испанском языке, поскольку Дин не хотел, чтобы его здесь считали очередным янки, приехавшим в страну для пропаганды американского образа жизни.

Была у Дина и работа в кино. Правда, это была чисто коммерческая продукция, поскольку на момент приезда Дина в Аргентину так называемое «новое аргентинское кино» переживало явный спад. Эта волна началась в самом начале 60-х, когда целая группа молодых аргентинских кинорежиссеров (Р. Кун, Д. Х. Коон, Л. Фавио, Х. Мартинес, Л. Муруа и др.) предложила иной путь развития местного кинематографа – совершенствование художественной структуры фильмов. Не имея общей идеологической и эстетической платформы, эти режиссеры сосредоточили внимание на изображении психологических проблем, испытывая явное влияние европейской школы, особенно французской «новой волны». В итоге на свет родились сразу несколько серьезных картин: «Шунко» (1960) Муруа, повествующая о суровой жизни крестьянской общины, «Пленники ночи» (1960) Коона – об одиночестве человека в глухом и враждебном мире буржуазного общества, «Молодые старики» (1961) Куна – о потерянном поколении и др. Однако на общем фоне остального аргентинского кино, где львиную долю составляли коммерческие фильмы, эти картины погоды не делали. И вскоре эта волна спала, а режиссеры того направления либо эмигрировали из страны, либо ушли в тень. В результате на авансцену в аргентинском кино вышли коммерческие режиссеры. Одним из них был Энрике Каррерас, который снимал легкие музыкальные комедии, где главные роли играл популярный аргентинский певец Палито Ортега. Именно в одну из этих картин и был приглашен Дин Рид. Фильм назывался «Моя первая девушка».

Между тем спустя несколько месяцев после приезда в Буэнос-Айрес Патрисия забеременела. Однако ближе к родам создалась угроза выкидыша, и Дин настоял, чтобы его жена легла в одну из частных клиник. Практически каждый день Рид навещал свою Пэтси (так Дин называл жену), благо клиника находилась в нескольких кварталах от его места работы. В один из таких дней у Рида произошла знаменательная встреча.

Это было воскресенье. Навестив с утра жену, Дин, возвращаясь домой, решил заехать на местный Монмартр – улицу Каминито в бедном квартале Ла-Бока (Дин впервые побывал в этих местах еще во время своего первого приезда в Аргентину – в 61-м). Это была узкая и короткая улочка (в переводе «ла-бока» означает «тропинка» и не превышает ста метров в длину), где по выходным собирались местные художники и скульпторы. Дин регулярно бывал здесь и каждый раз обязательно что-нибудь покупал: то понравившуюся ему картину, то оригинальную настольную скульптурку. Вот и в этот раз, побродив по Каминито около часа, он выбрал бронзовый бюст национального героя Аргентины певца Карлоса Гарделя. К этому человеку Дин относился с большим уважением и даже однажды сделал о нем на телевидении целую передачу. Гарделя в Аргентине знали все от мала до велика и свято чтили память о нем. Этот певец по праву считался лучшим исполнителем песен в стиле танго, которые родились именно здесь, в портовых кабаках Ла-Боки, почти сто лет назад.

Как и положено национальному кумиру, Гардель завершил свои дни трагически: он погиб в авиационной катастрофе в июне 1935 года (его самолет разбился в аэропорту колумбийского города Медельина). Похороны Гарделя вошли в историю Аргентины: ничего подобного здесь еще не было. Практически все портьенос (жители Буэнос-Айреса называют себя именно так – жители порта) вышли на улицы города, из-за чего жизнь в нем была парализована на несколько часов. Свой последний приют Гардель обрел на кладбище Чакарито.

Уложив бюст в сумку, Дин собирался уже покидать гостеприимную Каминито, как вдруг услышал за спиной мужской голос, окликнувший его по имени. Дин обернулся и увидел подле себя мужчину, лицо которого ему показалось до боли знакомым. Вглядевшись в него, Дин наконец вспомнил, где они встречались: в 61-м, на рауте в американском посольстве. Мужчина был, кажется, немцем, вот только имени его Рид никак не мог вспомнить. Видимо, заметив его замешательство, мужчина поспешил помочь Дину и представился:

– Генрих Вайс.

– Нетипичный немец, предпочитающий пиву армянский коньяк, – произнес в свою очередь Дин, пытаясь тем самым доказать, что его память все-таки не столь уж дырява.

Вайс в ответ рассмеялся, что мгновенно разрядило обстановку. После чего немец сделал неожиданное предложение:

– Мистер Рид, раз уж судьба подарила нам эту встречу, не согласитесь ли вы посидеть со мной в каком-нибудь ближайшем ресторанчике?

– Почему бы нет? – легко согласился Дин.

Ресторан под открытым небом они нашли поблизости – на соседней улице Ла Мадрид. Как выяснилось, заведение было стоящее: там подавали прекрасную парильяду – жаренное на углях мясо – и красное вино к нему.

Когда официант отправился выполнять заказ, Дин спросил у своего компаньона:

– Насколько я помню, вы представляли в Чили какой-то профсоюзный фонд?

– Да, Фонд Фридриха Эберта, – ответил Вайс. – Мы открылись в Чили год назад.

– А какая нужда привела вас сюда?

– Совмещаю приятное с полезным: отдыхаю и работаю, – ответил Вайс. – Мы налаживаем контакты с местной Всеобщей конфедерацией труда.

О деятельности ВКТ Дин был хорошо наслышан: один из ее представителей недавно принимал участие в его шоу. Год назад ВКТ осуществила реализацию так называемого «Плана борьбы», чтобы защитить права рабочих. В результате этой акции пролетариат республики (а это 4 миллиона аргентинцев) организованно захватил 11 тысяч предприятий и добился того, чтобы правительство повысило зарплаты и пенсии всем служащим, заморозило цены на продукты питания и предметы первой необходимости.

– Ну, а вас привели в Аргентину очередные гастроли? – поинтересовался в свою очередь Вайс.

– Отнюдь, я теперь здесь живу. Причем не один, а с женой.

По тому, как взметнулись вверх брови его собеседника, Дин понял, что тот удивлен его ответом. Поэтому поспешил объяснить свое нынешнее положение:

– Здесь мне гораздо комфортнее, чем у себя на родине. Во всяком случае работу по душе я имею – веду на телевидении авторское шоу.

– Да, судя по тому, как вы выглядите, вам действительно здесь комфортно, – согласился с Дином Вайс. – Знаете, я ведь следил за тем вашим конфликтом в Чили в 62-м и почему-то был уверен, что он не случаен. Все-таки вы нетипичный представитель эстрадного мира. Нет в вас этой бульдожьей хватки и сильных локтей, которыми ваши коллеги распихивают себе подобных. Вы умный человек, Дин, но это, к сожалению, то самое качество, которое в шоу-бизнесе абсолютно не приветствуется. Вам гораздо ближе политика, чем эстрада. Кстати, вы могли бы весьма удачно два этих дела совмещать. Как это, к примеру, делают ваши соотечественники: тот же Боб Дилан или Пит Сигер.

– Как ни странно, но вы угадали мои тайные желания, – рассмеялся в ответ Дин.

– Значит, за это и стоит выпить первый тост, – предложил Вайс и первым поднял свой бокал.

После того как они приложились к бокалам и отведали дымящейся парильяды, Вайс вновь прервал молчание:

– В Америке у вас остались родственники?

– Конечно, у меня там родители и два брата.

– Неужели последние тоже пошли по вашим стопам?

– К счастью, нет. Старший брат Дэйл преподает метеорологию в Колорадском университете, а младший, Вернон, недавно вернулся из армии – он служил в парашютных войсках.

– И какие впечатления оставила у него служба? – поинтересовался Вайс.

– Увы, ничего хорошего. Он вернулся оттуда не менее яростным пацифистом, чем я, который в армии служить отказался. Так что у нашего отца теперь два «урода»: я и Вернон. Что касается Дэйла, то он в этом смысле безупречен.

– Насколько я знаю, вы ведь тоже, перед тем как стать артистом, где-то учились?

– Да, в том же Колорадском университете. Кстати, для меня еще не все потеряно: в этом году я собираюсь восстанавливаться в нем.

– Неужели станете метеорологом? – искренне удивился Вайс.

– Почему бы и нет? – пожал плечами Дин.

– Мне кажется, это не ваша стихия, Дин, – предсказывать погоду. Я же говорю, что вам гораздо ближе иное: разбираться, какие ветры дуют на просторах большой политики. Так что Рид – дважды метеоролог – это явный перебор.

Сказав это, Вайс вновь приложился к своему бокалу. А затем в течение нескольких минут оба собеседника молчали – поглощали парильяду. Наконец Вайс первым нарушил тишину:

– Ваше творчество ограничивается только телевидением?

– Почему же, еще есть музыка и кино. Я записал здесь одну пластинку-миньон, и надеюсь, что не последнюю. Снялся также в одном аргентинском фильме, причем необычном для меня. Это комедия Энрике Каррераса «Моя первая любовь». Видимо, с ролью я справился неплохо, и Каррерас пригласил меня в свою следующую картину, правда, на этот раз роль у меня будет небольшая.

Последнюю фразу Дин произнес со смехом. Однако Вайс не обратил на это внимания и полюбопытствовал:

– Ну и как вам здешний кинематограф?

– Ничем не хуже Голливуда. Вы, наверное, знаете, что здешняя кинопромышленность считается самой большой в Латинской Америке – выпускает до полусотни фильмов в год. Правда, большая часть этих картин откровенно коммерческие. Погоню за звонкой монетой даже здесь никто отменить не в силах.

– В таком случае поезжайте в Европу. Там сейчас набирает силу так называемая «новая волна».

– «Новой волны» мне и здесь хватает, – рассмеялся в ответ Дин. – Дело в том, что так называется фильм Энрике Каррераса, в котором я буду сниматься. А если серьезно, то вряд ли я смогу пробиться в Европе. Я хоть и учился у самого Патона Прайса по системе Станиславского, однако чужаков нигде не любят. Разве Софи Лорен или Брижит Бардо сумели достичь в Голливуде тех же высот, каких они достигли у себя дома?

– Но я слышал, что система Станиславского опять входит в моду в Голливуде?

– Ерунда, – отмахнулся Дин. – Разве только в отдельных случаях, когда речь идет о таких актерах, как Марлон Брандо или Пол Ньюмен. Но эти фильмы не могут принести большую прибыль. В конце прошлого десятилетия все голливудские студии утратили свою независимость и вошли в состав различных транснациональных кинокомпаний. С этого момента коммерческий успех стал цениться намного больше, чем кинематографическое творчество.

– Короче, с кино у вас та же история, что и с музыкой: творец борется с коммерсантом, – предположил Вайс. – Но бьюсь об заклад, что у вас все-таки есть дело, которое приносит вам настоящее творческое удовлетворение. Сказать, какое?

Дин не стал ничего отвечать и только вопросительно взглянул на собеседника.

– Уверен, что вы активно набиваете руку как серьезный поэт. Все-таки те песенки, которые вы писали и исполняли на пластинках, типичная эстрада без всякой претензии на глубокую мысль. А лавры того же Боба Дилана наверняка не дают вам покоя.

– Скажу честно, до Дилана я недобираю, – улыбнулся в ответ Дин.

– Это вам так кажется из ложной скромности, – ответил Вайс. – Вы лучше прочтите мне что-нибудь, я уж со стороны оценю.

Дин на секунду задумался, поскольку до этого момента еще никому, кроме Патрисии, не читал вслух своих произведений. Однако этот немец внушал ему почему-то доверие, да и вино делало свое дело, так что пауза, взятая нашим героем, длилась недолго. После чего Дин сказал:

– Я прочитаю вам небольшой отрывок из своего последнего стихотворения. Оно называется «Ты этого не испытал».

Дин откинулся на спинку стула и начал декламировать строчки, которые знал наизусть:

Не пожелаю ни врагу, ни другу
Идти всю жизнь по замкнутому кругу…
Ты этого не испытал, нет, нет…
Ты этого не пробовал, однако:
Днем просыпаясь, жить в кромешном мраке…
О, столько горя в нашей круговерти,
Что многим выход видится лишь в смерти,
Ты этого не испытал, нет, нет!

После того как Дин замолчал, тишина за столом длилась в течение нескольких секунд. После чего Вайс сказал:

– Вы можете счесть это за лесть, но мне понравилось. Судя по ритму, это уже готовая песня. Причем не хуже, чем пишет тот же Дилан.

– Спасибо за комплимент, – ответил Дин, вновь прикладываясь к бокалу. – Но вы угадали – это на самом деле готовая песня. Правда, исполнять ее у меня пока нет возможности.

– Ну, это пустяки, – махнул рукой Вайс. – Было бы желание, а время и место всегда найдутся.

Дин тогда счел эту фразу всего лишь пустой формальностью, однако уже ближайшее будущее покажет, насколько прав оказался этот немец.

Между тем первая попытка Дина и Патрисии обзавестись ребенком оказалась неудачной: сохранить младенца не удалось. Патрисия вернулась домой подавленная, да и Дин тоже переживал. Обстановка в их доме стала сложной, и единственным спасением в сложившейся ситуации для Дина была работа. А потом случилось нечто неожиданное – Дин получил приглашение, которое в итоге круто изменит его дальнейшую жизнь. Ему было предложено отправиться в составе аргентинской делегации в Хельсинки на Всемирный конгресс мира. Предложение исходило от известного аргентинского писателя и коммуниста (с 1963 года он был членом ЦК КП Аргентины) Альфредо Варелы, с которым Дин познакомился благодаря все тому же телевидению – Варела участвовал в его передаче о профсоюзном движении. Во время их первого знакомства Варела подарил Дину свою книгу «Темная река» (о тяжелой жизни батраков) и пригласил съездить в Хельсинки на конгресс Всемирного совета мира (Варела также был председателем Аргентинского совета мира и членом ВСМ). Как он выразился: «Поедете как артист, а заодно и узнаете, что такое настоящая борьба за мир».

Как ни странно, но Патрисия встретила эту новость на удивление спокойно. Она понимала, что их отношения заметно осложнились, и увидела в этой разлуке хороший способ успокоиться, оставшись наедине со своими мыслями. В конце концов, какой-то мудрец не зря сказал, что разлука не ослабляет, а только укрепляет брак.

Мировой конгресс должен был начаться 10 июля. Для Хельсинки принимать этот представительный форум было не впервой: подобное уже случалось здесь десять лет назад. Поэтому для многих участников конгресса эта поездка была не в диковинку. Но не для Дина, который до этого еще не посещал Европу. А уж об участии его в подобном массовом мероприятии и вовсе говорить не приходилось – ничего подобного в его жизни доселе не происходило. Правда, Дин ехал в Хельсинки еще не как активный борец за мир, а всего лишь как артист – участник культурной программы конгресса. Однако, как известно, все большое вырастает из малого.

Конгресс проводил Всемирный совет мира (ВСМ) – очень влиятельная организация. Она была создана в 1950 году по инициативе Сталина как один из главных рычагов давления на страны капиталистического Запада и на языке спецслужб называлась «организация прикрытия» (то есть совмещала в себе как представительские функции, так и шпионские – в СССР ее деятельность курировали Международный отдел ЦК КПСС и КГБ). Поэтому среди сотрудников ВСМ были разные люди: и те, кто конкретно работал на спецслужбы Советского Союза и социалистических стран, и те, кто бескорыстно отдавал свои силы борьбе за мир во всем мире. Среди последних, например, были весьма известные люди: член британского парламента от лейбористской партии Джеймс Лэймонд, английский физик Джон Бернал (в 1953 году его удостоили Сталинской премии, а в 1959 году он стал президентом ВСМ) и др.

Поскольку на Западе прекрасно были осведомлены о том, кто стоит за спиной ВСМ, проблем у него из-за этого хватало. Первая штаб-квартира ВСМ располагалась в Париже, однако американцы сделали все возможное, чтобы ее пребывание там длилось недолго: в итоге уже через год ВСМ вынужден был сменить адрес и перебрался в Прагу. Однако пребывание на территории социалистического государства сужало сферу деятельности ВСМ, поэтому в 1954 году он перебрался в Вену, где позиции тамошней компартии были очень сильны. Эта защита оказалась настолько серьезной, что когда в 1957 году австрийское правительство запретило деятельность ВСМ у себя на родине за «деятельность, направленную против интересов австрийского государства», Совет мира не сменил свою штаб-квартиру и продолжал действовать под прикрытием венского Международного института мира.

Конгресс в Хельсинки в 1965 году был собран не случайно и ставил своей целью нанести идеологический удар по Америке, которая начала открытую агрессию против Вьетнама. Вообще вьетнамская эпопея американцев началась еще при Дуайте Эйзенхауэре – в 1954 году. Тогда вьетнамский народ под предводительством Хо Ши Мина одержал наконец победу над Францией в восьмилетней войне за независимость. После этого, согласно Женевским соглашениям, Вьетнам был поделен на две зоны, чтобы французы и сражавшаяся на их стороне незначительная часть высокопоставленных вьетнамцев (местных буржуа) смогли уладить свои дела на юге страны. В 1956 году должны были состояться выборы, которые объединили бы вьетнамцев под знаменами избранного ими правительства. Эти выборы должны были принести победу Хо Ши Мину (по мнению специалистов, за него готовы были отдать свои голоса около 80 % вьетнамцев). Однако Белый дом во главе с Эйзенхауэром и госсекретарем Даллесом решил этого не допустить.

Выход был найден быстро – американцы решили отдать власть во Вьетнаме своей марионетке Дьему. Его сделали диктатором в Южном Вьетнаме и стали подстрекать к тому, чтобы он отменил обещанные выборы. Дьем так и поступил: отменил не только всеобщие выборы, но и традиционные на местах. Вернул богачам-помещикам земли, которые Хо Ши Мин до этого успел раздать крестьянам. В результате в 1960 году в Южном Вьетнаме вспыхнуло мощное восстание вьетконговцев. Получив широкую поддержку всего населения страны, повстанцы стали освобождать один район за другим. Когда ситуация для Дьема стала угрожающей, руку помощи ему протянули его хозяева-американцы. О том, какие цели преследовали при этом последние, стало ясно из слов, которые за несколько лет до этого произнес сам президент Эйзенхауэр: «Предположим, мы потеряли Индокитай. К нам перестанут поступать олово и вольфрам, представляющие для нас огромную ценность. Поэтому, когда США голосуют за предоставление Франции четырехсот миллионов на ведение этой войны, мы голосуем за нашу мощь и возможность получать все необходимое из богатств Индокитая и Юго-Восточной Азии».

Сначала в Южном Вьетнаме начала работать постоянная американская военная миссия, помогавшая организовать и обучить национальную армию, которая должна была не допустить распространения коммунизма в Юго-Восточной Азии. А после того, как в феврале 1961 года в Северном Вьетнаме было объявлено о создании Армии освобождения Южного Вьетнама с целью «проведения национально-освободительной войны во имя избавления от империалистического ига», уже следующий президент США – Джон Кеннеди – направил во Вьетнам первую партию «зеленых беретов» – специалистов по противопартизанской борьбе из состава войск специального назначения (они прибыли во Вьетнам весной 61-го). Как заявил сам Кеннеди: «Россию необходимо убедить в мощи США и решимости американского правительства отстоять свои интересы в любой части земного шара. И Вьетнам, по-моему, самое подходящее место». В итоге уже к следующему году на юге Вьетнама находилось более 9000 американских солдат и офицеров, а два года спустя, в 64-м, их число перевалило за 20 тысяч.

А что же Советский Союз? Он какое-то время был скован в своих действиях, поскольку, пока у власти находился Никита Хрущев, ханойское руководство было ориентировано на дружбу с Китаем. Сам Хрущев тоже не хотел ввязываться в конфликт во Вьетнаме, обжегшись уже однажды на Кубе (во время Карибского кризиса). Но в октябре 1964 года Хрущева отправили в отставку, и его место занял Леонид Брежнев. И тут же последовала смена курса на вьетнамском направлении: Брежнев заявил о «готовности советского народа выполнять свой интернациональный долг в отношении братской социалистической страны». Однако, заявив об этом, кремлевские руководители тянули с отправкой в Северный Вьетнам своих военных специалистов, наблюдая, что предпримут американцы. А те, уже при Линдоне Джонсоне, решились на широкомасштабное открытое вторжение. 2 марта 1965 года американские ВВС начали операцию «Раскат грома» с целью нанесения бомбовых ударов по коммуникациям, связывающим северян с их оружейными складами. После чего шесть дней спустя началась высадка частей американских войск в портах Южного Вьетнама.

Позже, 28 апреля, американские войска (30 тысяч солдат) вторглись в Доминиканскую Республику и подавили мятеж полковника Франсиско Кааманьо, который с верными ему частями выступил за восстановление в прежних правах бывшего президента страны Х. Боша (военные свергли его в сентябре 63-го). Восставшие разгромили войска хунты и уже праздновали победу демократии, когда в их страну вторглись американцы. Причем Белый дом постарался придать своей интервенции характер коллективной акции Организации американских государств, заставив большую часть членов ОАГ проголосовать за это вторжение: 24 голоса «за», 5 – «против», 1 – «воздержался». 2 мая сам Линдон Джонсон сорвал маску с действий Белого дома, провозгласив «право США на вооруженное вмешательство в любой стране Западного полушария с целью помешать установлению коммунистического правительства».

Однако если в ДР американцы одержали быструю победу, то с Вьетнамом все вышло наоборот. Глава Северного Вьетнама Хо Ши Мин решил обратиться за помощью к Москве, и в апреле сюда приехал его личный представитель Ле Зуан. Москва в этой просьбе не отказала. 6 июля свет увидело секретное постановление Совета министров СССР № 525–200, которое предусматривало создание группы советских военных специалистов в Демократической Республике Вьетнам. Одновременно с этим началось и наступление на идеологическом фронте: в Хельсинки был созван конгресс ВСМ, где главным вопросом в повестке значилась ситуация во Вьетнаме.

Участники конгресса (1470 делегатов из 98 стран) начали съезжаться в Хельсинки за три дня до его начала – 7 июля (первыми прибыли «дальние» государства – Япония и Китай). Дин Рид прилетел в столицу Финляндии накануне открытия форума вместе с аргентинской делегацией. Жить их определили в гостинице в центре столицы, и первое, что сделал Дин сразу после прилета, – отправился на экскурсию по городу. Так он поступал практически везде, куда его забрасывала гастрольная судьба. Погода стояла пасмурная, шел мелкий дождь, времени у Дина было не так много (надо было хорошенько выспаться перед завтрашним открытием конгресса), и ему вполне хватило пары часов погулять по центру финской столицы. Хельсинки ему понравился – это был чистый, благоустроенный город с весьма доброжелательным населением. Когда он зашел в один из баров и попросил налить ему местной водки, бармен, узнав, что он американец, не взял с него денег, объяснив на ломаном английском, что Америка – великая страна. Дин не стал спорить с этим выводом, поблагодарил бармена за щедрость и пробыл в полупустом баре несколько минут. После чего вернулся в гостиницу.

Конгресс открылся на следующий день в 10 часов утра во Дворце культуры «Хельсинки», расположенном в северо-восточном районе города. Место это было выбрано не случайно: в этом районе селились в основном рабочие, что вполне соответствовало духу проводимого мероприятия – бороться за мир в районе, где проживали зажиточные хельсинкцы, было бы идеологически неправильно.

К назначенному времени зал Дворца оказался заполненным до отказа. Дин с товарищами заняли места почти в конце зала, однако даже оттуда было хорошо видно, что происходило на сцене, где были установлены столы для членов президиума. После того как прозвучали торжественные фанфары, под аплодисменты собравшихся в зал вошли президент Финляндии У. Кекконен с супругой, премьер-министр страны И. Виролайнен, министр иностранных дел А. Карьялайнен, министр внутренних дел Н. Рюхтя. Их тут же окружили девушки в красочных национальных костюмах, которые под звуки народных мелодий довели почетных гостей до их мест. Едва они уселись, как председательствующий и глава ВСМ Джон Бернал произнес приветственный спич в адрес президента и его свиты. Затем конгресс начал свою работу, и на трибуну один за другим стали выходить ораторы: председатель Финского подготовительного комитета В. Свинхвуд, премьер-министр И. Виролайнен, Джон Бернал. Последний сообщил, что первый день конгресса объявляется «Днем Вьетнама», и представил следующего оратора – главу делегации южновьетнамского Комитета защиты мира Динь Ба Тхи. Едва Бернал произнес эту фамилию, как зал встал со своих мест и встретил вьетнамца продолжительной овацией. Этот порыв не был заранее отрепетирован, но наглядно демонстрировал, что все присутствующие прекрасно понимали, какая тема будет ведущей на этом конгрессе.

Вьетнамский делегат говорил дольше всех, поскольку речь его то и дело прерывалась аплодисментами: так делегаты конгресса выражали свою солидарность с борющимся народом Северного Вьетнама. Дин тоже хлопал вместе со всеми, хотя мысли его в тот момент были заняты другим: он искал глазами первую женщину-космонавта, гражданку Советского Союза Валентину Терешкову. Перед самым открытием форума Альфредо Варела сообщил ему, что Терешкова тоже участвует в работе конгресса, и предложил Дину взять у нее интервью для своего телевизионного шоу.

– Я думаю, аргентинцы имеют право пообщаться с первой женщиной-космонавтом хотя бы в телеэфире, – сказал Варела.

Дину идея понравилась, поскольку он и сам давно вынашивал мысль сделать участником своей программы кого-нибудь из известных людей первого в мире государства рабочих и крестьян. С тех пор как в 62-м он близко познакомился с Львом Яшиным и понял, что в Советском Союзе живут отнюдь не сирые и убогие люди, пришибленные «железным занавесом», в нем пробудился интерес к этим людям.

Увы, сколько Дин ни искал глазами Терешкову, найти ее так и не смог. Тем более что воочию он ее никогда не видел, а знал только исключительно по снимкам в газетах да однажды видел по телевидению, когда в октябре 63-го Терешкова и Гагарин посещали Мексику. Но когда он в перерыве форума сообщил об этом Вареле, тот рассмеялся и, похлопав Дина по плечу, сказал:

– Найти Терешкову не проблема, было бы желание. Подожди меня здесь, в холле, а я все выясню.

Сказав это, Варела скрылся в толпе делегатов, а Дин присел на скамейку, установленную у стены. Просидел он на ней недолго – минут пять. После чего перед ним вновь предстал его спутник. По его довольному лицу Дин понял, что миссия удалась.

– Терешкова согласна познакомиться с тобой сегодня вечером, – сообщил Варела. – В парке «Хеспериа» состоится митинг, посвященный Дню Вьетнама, а перед этим будет открыта выставка фоторабот, посвященных борющемуся Вьетнаму. Вот там мы ее и найдем. Так что поезжай сейчас в гостиницу и прихвати свою кинокамеру – она тебе пригодится.

Дин и Варела приехали к зданию, где проходила выставка, примерно за полчаса до ее открытия. Терешкова и еще несколько членов советской делегации были уже там, общаясь с устроителями выставки и членами вьетнамской делегации. Варела попросил Дина подождать его в сторонке, а сам направился к Терешковой. Улучив момент, когда она отвлеклась от разговора с вьетнамцами, он подошел к ней и что-то сказал. В ответ та улыбнулась и кивнула. После чего Варела подозвал к ним Дина и, когда тот подошел, на довольно сносном русском языке представил его Терешковой. Та, улыбнувшись, протянула руку Дину и произнесла по-русски несколько слов. Варела перевел:

– Она говорит, что рада познакомиться с американцем, для которого дело мира так же важно, как и для всех честных людей планеты. Еще она сказала, что готова дать тебе короткое интервью до начала выставки.

Услышав это, Дин немедленно расчехлил свою японскую кинокамеру «Ярко», и они втроем отошли в сторону, чтобы им никто не мешал.

Терешкова была в хорошем расположении духа и говорила почти без запинки. Дин ничего не понимал, но Варела потом перевел ему суть сказанного: Терешкова говорила о миролюбивой политике Советского Союза и призывала аргентинцев бороться за мир. Интервью длилось минут десять, чего было вполне достаточно – объем шоу, которое вел Дин, все равно не позволял показывать больше. Потом они все вместе отправились осматривать выставку. А сразу после нее в парке «Хеспериа» состоялся митинг в поддержку борющегося Вьетнама, где Терешкова сказала речь. Дин слушал ее и по отдельным словам понимал, что она говорила почти то же самое, что час назад говорила ему. Слушая ее, Дин поймал себя на мысли, что эта женщина ему нравится. Молодая, симпатичная, да еще первая женщина-космонавт на Земле! «Это второй человек из Советского Союза, с которым меня сводит судьба, – думал Дин, аплодируя вместе со всеми Терешковой. – Если все советские люди такие же, как Яшин и Терешкова, то мне такие люди симпатичны».

Между тем Варела поставил своей целью познакомить Дина как можно с бо́льшим числом своих друзей из разных стран мира. Так, на второй день работы конгресса он свел его с самим Давидом Сикейросом – выдающимся мексиканским художником-коммунистом, общий стаж пребывания которого в компартии насчитывал более 40 лет (он вступил в партию в 1924 году). Дин много слышал об этом человеке, когда жил в Мексике, и видел его прекрасные архитектурные творения в Мехико: монументальные росписи в Клубе электриков и Дворец изящных искусств. Как оказалось, Сикейрос тоже знал Дина – слышал несколько раз песни в его исполнении по радио. Но это были типично развлекательные произведения, поэтому первое, что сказал художник, было:

– Вам надо включать в свой репертуар больше социальных песен. Тогда вас будут любить не только домохозяйки и напомаженные девицы. У нас, у мексиканцев, много таких песен.

– Например, какие? – с любопытством спросил Дин.

– Например, «Красное солнце». Слышали такую? В ней есть очень точные строки:

Почему ты, солнце, светишь только немногим,
Когда же ты будешь светить всем нам?..

В тот же день Дин познакомился еще с одним выдающимся творцом и общественным деятелем, о котором много слышал, – чилийским поэтом-коммунистом Пабло Нерудой. Тот, в отличие от Сикейроса, не стал читать ему стихи, а подарил свою последнюю книгу – поэму «Мемориал Черного острова», вышедшую год назад. И еще дал свой чилийский адрес, с тем чтобы Дин, если будет проездом у него на родине, обязательно пришел к нему погостить.

Этими двумя знакомствами дело не ограничилось. В последующие дни Варела познакомил Дина еще с несколькими людьми. Среди них оказались и два немца: западногерманский священник Мартин Нимеллер и восточногерманский политический деятель Альберт Норден. Оба оказались весьма влиятельными и известными людьми: Нимеллер вот уже четыре года был одним из президентов Всемирного совета церквей, а Норден входил в состав Политбюро ЦК СЕПГ, где курировал международные дела. Дин тогда даже не мог предположить, что знакомство с Норденом станет для него эпохальным и явится одним из поворотных моментов в его жизни.

Тем временем конгресс двигался к своему завершению. Все эти дни Дин не посещал пленарные заседания в комиссиях (их было семь), а только участвовал в культурной программе – выступил несколько раз в сборных концертах. Однако за два дня до закрытия форума – 13 июля – Дин угодил в самый эпицентр громкого скандала, который круто изменил его дальнейшую судьбу.

Случилось это в огромном круглом зале Дворца культуры в перерыве между пленарными заседаниями. Там проходил очередной митинг в поддержку Вьетнама, куда Дин пришел специально, чтобы после его завершения спеть делегатам несколько песен. Митинг шел к своему завершению, ораторы сменяли один другого и говорили, в общем-то, одно и то же: что американцы должны прекратить агрессию и убраться из Вьетнама. Как вдруг мерный ход собрания нарушил молодой оратор-американец. Он буквально вбежал на сцену и, к удивлению присутствующих, начал говорить совершенно противоположное: о том, что Америка находится во Вьетнаме не по своей воле, а по просьбе правительства Южного Вьетнама, что, будь иначе, гидра коммунизма расползется по всей Юго-Восточной Азии.

– Вы думаете, американским матерям не больно получать похоронные извещения о гибели их единственных сыновей? – вопрошал молодой оратор. – Но они понимают, что их дети выполняют святое дело – воюют с коммунистами, которые всегда были и будут главными врагами всего свободного мира.

После этих слов в зале поднялся неимоверный шум: часть слушателей начала освистывать оратора и хлопать, не давая ему говорить, а другая бросилась его поддерживать. Председательствующий (это был финн) попытался было прекратить этот гвалт, но у него ничего не вышло – шум только нарастал, поскольку оратор продолжал свою пламенную речь в защиту американских солдат, воюющих во Вьетнаме. Когда председательствующий понял, что этот конфликт может вылиться в нечто большее, чем обычное освистывание, он объявил, что оратор вышел из регламента и должен покинуть сцену. Но американец и не думал выполнять это требование и, стараясь перекричать выкрики из зала, продолжал свою речь. Тогда председательствующий совершил то, чего от него никто не ожидал: этот с виду спокойный финн вдруг встал со своего места, одним прыжком перемахнул через стол и вырвал у оратора из рук микрофон. После чего заявил:

– Объявляется перерыв. Теперь мы послушаем другого американца – певца Дина Рида. Прошу вас, мистер Рид.

Услышав свое имя, Дин поначалу растерялся, поскольку совсем не ожидал, что его именем воспользуются для погашения шумного скандала. Он-то рассчитывал выступать перед миролюбивой аудиторией, а тут зал разделился на две части: одни решительно осуждали последнего оратора, другие его поддерживали. И Дину надо было найти такой способ, который смог бы примирить две враждующие стороны. Но легко сказать – найти. И пока Дин спускался к сцене, он понятия не имел, как разрядить обстановку. Спасение пришло, как всегда, в последний момент.

Когда Дин встал у микрофона и окинул взглядом зал, он вдруг увидел, что подавляющая часть присутствующих – это молодые люди разных национальностей. Здесь были не только вьетнамцы и американцы, но также русские, финны, французы, англичане. Они принадлежали к разным расам и вероисповеданиям, но их объединяла одна общая идея – ненависть к войне. Ведь даже последний оратор, который вызвал бурю гнева у зала, тоже ненавидел войну, но вынужден был оправдывать американское присутствие во Вьетнаме борьбой с коммунизмом. Когда эта мысль пришла в голову Дину, он начал говорить:

– Уважаемый председательствующий сказал, что я тоже американец. Он не ошибся. Я родился и вырос в Америке и считаю эту страну великой. Но это совсем не мешает мне критиковать и даже ругать мою родину, если ее правительство совершает какие-то ошибки или преступления. Я горжусь, что мои предки построили великую страну, но мне горько осознавать, что они же истребляли индейцев и линчевали негров. Теперь мне больно видеть, как Америка посылает своих лучших сынов убивать людей во Вьетнаме, прикрываясь борьбой за свободу. Разве можно принести свободу на штыках? И что за общество будет построено там, где были пролиты реки крови?

Я понял, что предыдущий оратор, мой земляк, тоже любит свою родину. Однако нас с ним различает одно серьезное «но»: он готов простить своему правительству эту бойню, а я нет. Эта война бросает тень на Америку и заставляет миллионы людей ненавидеть нас, американцев. Но мы не ненавидеть должны друг друга, а объединяться.

Здесь Дин сделал паузу и повесил гитару, которую до этого он держал в правой руке, себе на грудь. После чего продолжил:

– Эти мысли, которые я сейчас озвучил, разделяют миллионы моих соотечественников. А поскольку я артист, разрешите мне донести их до вас посредством главного моего оружия – гитары. Я считаю себя пацифистом, противником всякого оружия, но вы ведь не будете спорить, что из всех видов оружия этот вид самый гуманный. Я спою вам песню моего земляка, которого вы наверняка хорошо знаете, – Пита Сигера. Песня называется «Мы преодолеем!» и часто исполняется на таких же вот митингах и манифестациях, как наше с вами собрание. Когда звучит эта песня, люди обычно берутся за руки и поют вместе с исполнителем. Мне бы очень хотелось, чтобы и все сидящие в зале сделали то же самое. Давайте объединяться, а не разобщаться.

Завершив свой спич, Дин ударил по струнам и запел. После первого куплета, видя, что часть зала начала ему подпевать, Дин спустился со сцены и начал ходить между рядами, пытаясь заразить своим темпераментом и остальных. И хотя тот парень, которого согнали с трибуны, демонстративно скрестил руки на груди и подпевать не собирался, однако его ближайшие соседи, взявшись за руки, в унисон певцу пели: «Мы все преодолеем! Мы победим!».

Когда Дин закончил петь, в зале раздались аплодисменты. Они длились так долго, что Дину пришлось спеть еще одну песню, поскольку зал, уставший от дебатов, хотел просто отдохнуть. А одной песни было явно мало. Собственно, у Дина были силы и желание сыграть полноценный концерт, однако не было возможности – скандал украл слишком много времени и теперь требовалось освободить помещение для работы очередной комиссии.

Сразу после митинга, когда Дин вышел в холл Дворца культуры, там его поджидали несколько мужчин. Они представились русскими, из Москвы, и стали горячо благодарить Дина за его выступление.

Один из них, упитанный мужчина в темном костюме, отменно говоривший по-английски, представился Георгием Арбатовым и сделал Дину предложение, в реальность которого он поверил не сразу:

– Нет ли у вас желания, мистер Рид, посетить Москву?

– Желание такое у меня есть, нет только возможности, – ответил Дин.

– А если мы вам такую возможность предоставим? – вновь спросил Арбатов.

Дин ничего не ответил, лишь с удивлением воззрился на собеседника. А тот, улыбнувшись, продолжил:

– Мы хотим предложить вам посетить Москву сразу после завершения конгресса. Поскольку это предложение родилось спонтанно и учитывая дела, которые ждут вас в Аргентине, этот визит может ограничиться всего одним-двумя днями. Нам кажется, что человеку, который не боится публично выражать свои симпатии к Советскому Союзу, просто необходимо увидеть эту страну воочию. Вы согласны?

Дин в ответ кивнул. Но поскольку выглядел он по-прежнему растерянным, его собеседник завершил свой монолог следующими словами:

– Мы понимаем, что это предложение является для вас полной неожиданностью. Поэтому с ответом не торопим и готовы подождать до завтрашнего утра. О’кей?

– О’кей, – ответил Дин и только теперь позволил себе улыбнуться.

Расставшись со своими новыми знакомыми, Дин немедленно отправился на поиски Варелы, чтобы рассказать ему о случившемся и попросить совета. Искал он его около часа, поскольку ни во Дворце культуры, ни в гостинице Варелы не оказалось. Нашел его Дин случайно: заглянул в гостиничный бар, чтобы промочить горло содовой, и увидел Варелу за дальним столиком в компании какой-то пожилой дамы. Но едва Дин приблизился к их столику, как женщина поднялась со своего места и ушла, даже не допив свой кофе. Но обращать на это внимание Дину было недосуг – его голова была забита совсем другими мыслями.

Когда Дин рассказал Вареле о своем разговоре с русскими, тот удивился не менее сильно, чем наш герой.

– Приглашение в Москву – это очень серьезно. Смею тебя уверить, что родилась мысль тебя пригласить не спонтанно – видимо, ты давно обратил на себя внимание русских. Как, ты говоришь, зовут того мужчину, что сделал тебе это предложение?

– Кажется, Арабов.

– Скорее всего Арбатов. Я видел его в Праге, когда приезжал туда три года назад: он тогда работал в журнале «Проблемы мира и социализма». А сейчас знаешь, где он работает? В Центральном комитете их партии, и не где-нибудь, а на американском направлении (Арбатов тогда являлся консультантом Юрия Андропова). Теперь улавливаешь, почему в поле их зрения попал именно ты?

– Улавливаю, – кивнул Дин. – Однако ты не ответил, что мне делать. Завтра утром я должен дать им ответ.

Варела ответил не сразу. Сначала он допил свой коньяк, после чего отставил бокал в сторону и, глядя в глаза своему собеседнику, сказал:

– Я повторяю, Дин, что все это очень серьезно. Я обеими руками за то, чтобы ты съездил к русским. Но ты не должен забывать, что у нас на родине по головке тебя за это не погладят. Потому что одно дело дружить со мной, аргентинским коммунистом, и совсем другое дело – посетить оплот мирового коммунизма Москву по личному приглашению советского правительства. Ты должен сам решить, как тебе поступить.

– Сам? – переспросил Дин, непроизвольно помешивая ложечкой остатки холодного кофе, не допитого пожилой незнакомкой. Пауза длилась всего лишь несколько секунд, после чего Дин наконец произнес: – Ну что же, сам так сам. Я, пожалуй, соглашусь.

Варела был прав, когда сказал, что Дин обратил на себя внимание со стороны русских задолго до конгресса в Хельсинки. Произошло это в мае 62-го, когда Дин бросил вызов американским властям, не убоявшись публичной дружбы с вратарем Львом Яшиным. И хотя этот поступок во многом можно было назвать импульсивным, однако о нем немедленно было доложено в Москву по линии КГБ и Международного отдела ЦК КПСС. Именно тогда там впервые услышали имя американского певца Дина Рида. Однако дальше обыкновенной симпатии дело тогда не пошло: все-таки среди американских деятелей культуры людей, открыто выражавших свои добрые чувства к СССР, было достаточно. Но последующие события показали, что Дин Рид пошел дальше всех: он переехал жить в Аргентину и начал контактировать с тамошними коммунистами. И в итоге по их приглашению приехал в Хельсинки на конгресс ВСМ, хотя прекрасно отдавал себе отчет в том, чем эта поездка может ему грозить. Но Дина это не испугало. Более того, в первые же дни своего пребывания на конгрессе он взял интервью у советской космонавтки Валентины Терешковой, твердо пообещав ей, что обязательно включит эту запись в свое телевизионное шоу. Короче, все эти поступки Дина ясно указывали на то, что его симпатии к коммунистам отнюдь не случайность, а вполне осознанный выбор. Правда, по линии КГБ на его счет все еще оставались сомнения: он мог играть двойную игру, будучи завербованным ЦРУ или ФБР. Однако проверить эти сомнения можно было только на практике: например, во время его приезда в Москву.

Конгресс завершился 15 июля. И в тот же день пути Дина и его аргентинских друзей разошлись: он отправился в Москву, а они – к себе на родину. Звонить Патрисии Дин не стал, а поручил эту миссию Вареле, который должен был объяснить женщине, как и почему ее супруг отправился в столицу первого в мире государства рабочих и крестьян. Когда Патрисия об этом узнала, она от неожиданности даже присела на стул. Но Варела успокоил ее, сообщив, что эта поездка продлится от силы день-два.

– Он вернется уже к концу этой недели, – сказал Варела, подавая Патрисии стакан с водой. – Однако распространяться об этом не стоит.

Последнее предупреждение было лишним: Патрисия и сама прекрасно понимала, что ее муж серьезно рискует, посещая Москву. Другое дело, она ясно отдавала себе отчет, что скрыть эту информацию все равно не удастся: ищейки местной госбезопасности СИДЕ или военной разведки все равно все пронюхают (президент Ильиа хоть и считался демократом, однако был у власти всего два года и не имел достаточного авторитета в аргентинских спецслужбах, многие сотрудники которых оставались приверженцами военной диктатуры). Так оно и вышло: уже в первые же часы после прилета аргентинской делегации в Буэнос-Айрес местные спецслужбы были поставлены своими информаторами (в составе делегации их было несколько) в известность, куда именно отправился Дин Рид. И это несмотря на то, что отъезд Дина в Москву был обставлен по всем правилам конспирации.

Дин пробыл в Москве всего два дня. Но этого времени вполне хватило, чтобы вдоволь насмотреться на красоты советской столицы и даже запечатлеть их на пленку. Особенное впечатление на Дина произвела Красная площадь, о которой он уже был достаточно наслышан. Увидел он и Ленина, хотя до этого никак не мог взять в толк, как это в центре цивилизованного государства может храниться мумия, пусть и выдающегося человека. Помнится, когда они с Патрисией были в Мексике и посетили городок Гуанохуато, где существует музей мертвецов (в этом местечке почва особенная, и благодаря ей трупы людей консервируются и сохраняются, чем и воспользовались практичные власти: они открыли для обзора подземное кладбище, спрятав мертвецов за витринами), Дин наотрез отказался туда идти, не желая все это лицезреть. Однако отказаться от посещения Мавзолея Дин не смог: побоялся обидеть хозяев. Но шел он туда с дрожью в коленках, заранее предвкушая если не ужасное зрелище, то во всяком случае неприятное. Однако увиденное его сильно удивило: Ленин выглядел вполне естественно в стеклянном саркофаге и совсем не напоминал тех ужасных мертвецов, которые были запечатлены в буклетах в Гуанохуато.

Не менее сильное впечатление на Дина произвела московская подземка – Метрополитен имени Ленина. Это был настоящий город под землей, красоты которого не шли ни в какое сравнение с тем, что Дин видел в Нью-Йорке или даже в том же Вашингтоне, который тоже является столицей. Московское метро предстало перед Дином идеально чистым и сверкающим, как игрушка на рождественской елке. Его провезли по Кольцевой линии и показали несколько станций, которые, к его изумлению, не были похожи друг на друга: в оформлении каждой были использованы абсолютно разные цвета и скульптуры. Совершенно убило Дина то, что проезд в этом подземном царстве света и чистоты стоил всего пять копеек, в то время как американец отдавал за вход в свою не самую чистую и уютную подземку в мире сумму в десять раз большую.

Вообще цены в Советском Союзе Дина попросту шокировали. Но не своими заоблачными высотами, а совсем наоборот. Работник Идеологического отдела ЦК ВЛКСМ, который был одним из гидов Дина в те дни, объяснил ему: в Советском Союзе самые низкие цены в мире практически на все товары первой необходимости, поскольку государство их дотирует из своего бюджета.

– А какова средняя зарплата советского человека? – тут же поинтересовался Дин.

– Около 110–120 рублей, – последовал ответ. – Чтобы вам было понятно, чему эквивалентна эта зарплата, приведу такой пример. Комплексный обед в обычной столовой стоит 50–60 копеек. Так вот, на свою зарплату советский человек может ходить туда 220–230 раз в месяц! Еще он может купить на нее более ста книг, поскольку книги у нас тоже дешевые. Однако газеты у нас стоят еще дешевле – всего 2 копейки, и если покупать их каждый день, то на это в месяц уйдет всего около 50 копеек! Таким образом, учитывая, что у нас бесплатная медицина и образование, можно смело сказать, что средней зарплаты советскому человеку вполне хватает, чтобы не бедствовать.

Вся эта информация поразила Дина до глубины души, что неудивительно. Ведь на Западе про достижения первого в мире государства рабочих и крестьян вообще ничего не говорилось и весь упор делался только на критику и констатацию тех недостатков, которые в СССР существовали. Заметил эти недостатки и Дин. Так, от его внимательного взора не укрылось то, что на поверхности Москва выглядит совсем не так современно, как тот же Буэнос-Айрес или любой из американских городов. Здесь не было ультрасовременных зданий из железа и бетона и обилия неоновой рекламы по вечерам. Даже таких естественных летом заведений, как открытые кафе, на улицах города почти не было. Да и жители столицы по большей части выглядели достаточно скромно, расхаживая по улицам в не самых модных одеяниях. Однако Дин не увидел среди них ни одного нищего, который просил бы милостыню или копался бы в помойных баках. Поэтому, когда Дин осторожно поинтересовался у своего гида, есть ли в Москве такие же кварталы нищеты, как в Нью-Йорке или Сантьяго, тот только развел руками:

– Вы можете удивляться, но ничего подобного у нас нет и быть не может. Вот уже почти пятьдесят лет у нас нет просящих милостыню, а трущобы, которые существовали в Москве при царе, мы стерли с лица земли еще в начале двадцатых годов.

Это заявление произвело на Дина большое впечатление. После этого на досадные мелочи, которые сопровождали его в этой поездке, он уже внимания не обращал. Например, в гостиничном номере, в ванной, он долго искал пробку, чтобы закрыть отверстие в ванне, но так и не нашел. Поэтому ему пришлось воспользоваться душем, хотя дома он обожал полежать и «покиснуть» в горячей воде.

Не стоит думать, что Дин все время, пока находился в Москве, занимался исключительно тем, что любовался ее красотами. Было у него и несколько деловых встреч. Так, он посетил ЦК ВЛКСМ, где встретился с секретарем этого учреждения Борисом Пастуховым, а также имел встречу с чиновниками из Госконцерта на предмет возможных будущих гастролей Дина в Советском Союзе.

– Я с удовольствием готов приехать в вашу страну с концертами в любое удобное для вас и меня время, – сказал в Госконцерте Дин. – Причем за любой предложенный вами гонорар.

– Приятно это слышать, – услышал Дин в ответ. – Мы, конечно, не акулы капитала, но наши гонорары тоже вполне приемлемы. Во всяком случае, еще никто из артистов, приезжавших к нам из-за рубежа, на нас не обижался. Короче, если вы согласны, то мы проработаем этот вопрос и через какое-то время дадим вам знать.

Дин улетал из Москвы переполненный впечатлениями. То, что он здесь увидел, поразило его в самое сердце. Он, конечно, давно уже перестал верить тому, что писала американская пресса о Советском Союзе, однако то, что он увидел собственными глазами, окончательно убедило его в правильности его прежних выводов.

Когда самолет с Дином на борту взмыл над аэропортом Шереметьево, наш герой еще не знал, как сложится его дальнейшая судьба, но уже понимал, что легкой и спокойной она не будет. Твердо он знал только одно: путь им был выбран, и свернуть с него означало бы изменить самому себе.

Часть вторая. В паутине спецслужб.

Дин Рид возвращался в Аргентину, которая буквально стояла на грани военного переворота. После того как президент страны Артуро Ильиа и правительство отказались поддерживать вооруженные интервенции США в Доминиканскую Республику и Вьетнам, верхушка вооруженных сил страны во главе с командующим сухопутными войсками Хуаном Карлосом Онгания при поддержке крупных предпринимателей и иностранных компаний начала готовить заговор с целью свержения законного правительства и президента. Спецслужбы в этой ситуации заняли выжидательную позицию: одна часть СИДЕ (Государственная информационная служба) взяла сторону Ильиа, а другая часть, как и военная разведка, склонялась в пользу Онгания и только ждала удобного момента, чтобы примкнуть к перевороту.

Между тем компартия Аргентины поддерживала президента и с 1 июля объявила в стране сбор средств среди населения на пропагандистскую деятельность. По планам сборщиков, в кассу должно было поступить 150 миллионов песо, но реальная сумма превзошла предполагаемую – люди внесли 175 миллионов. На эти деньги началась агитация против интервенционистской политики США, в поддержку президента Ильиа. Кроме этого, Аргентинский совет мира готовился провести в сентябре в городе Тукумане конгресс сторонников мира.

Однако и противники режима не сидели сложа руки. Заговорщики в военной разведке и СИДЕ составляли списки активистов, которых надлежало арестовать в первую очередь. Дин Рид попал в этот список в самый последний момент, когда до руководства спецслужб дошла информация о том, что он сразу после конгресса ВСМ в Хельсинки отправился в Москву. Ордер на его арест был выписан немедленно, однако, учитывая популярность Дина у населения и двоякую ситуацию в стране, было решено арест проводить тайно, без свидетелей.

В день прилета Дина в Буэнос-Айрес в аэропорт Эссейса был отправлен агент спецслужб Мигель Дормаль. В его задачу входило убедиться в прилете Дина и негласно сопроводить его до дома. Вообще-то такого рода операции обычно доверяют двум агентам, но начальник Дормаля посчитал это расточительством – отправлять на такое пустячное дело двух своих сотрудников. Знай он, чем обернется его недооценка ситуации, он бы сто раз подумал, прежде чем отправить Дормаля на задание в одиночестве. Но что случилось, то случилось.

Дормаль был молодым агентом, пришедшим на службу в тайную полицию около года назад. До этого он служил в районном военном комиссариате инспектором, но благодаря протекции своего дяди-полицейского перебрался в СИДЕ. Идя туда, он был полон радужных надежд на то, что новая работа принесет ему массу положительных эмоций. Он мнил себя чуть ли не Джеймсом Бондом, у которого теперь будет все: интересная работа, хорошая зарплата и куча красивых девчонок в придачу. Увы, оправдалось только первое: на новом месте Дормаль действительно стал получать на сотню песо больше, чем в военкомате. Остальное осталось только мечтой. Причем, как понял Дормаль, несбыточной. Ни в каких серьезных тайных операциях его не задействовали, а использовали только в качестве агента «на подхвате»: он в основном сидел в управлении, и лишь пару-тройку раз его посылали вместе с другими молодыми агентами на какой-нибудь митинг или демонстрацию с заданием подслушивать разговоры манифестантов. И даже сегодня, когда ему поручили индивидуальное задание, оно мало вдохновило Дормаля: надо было всего лишь встретить американского певца Дина Рида и негласно сопроводить его до дома. Как выразился начальник Дормаля на сленге оперативников: «положить в адрес».

Дормаль приехал в Эссейса за час до прибытия нужного самолета и коротал время, слоняясь по огромному холлу в здании аэропорта. Когда ходить надоело, Дормаль уселся на скамейку прямо напротив электронных часов и стал разглядывать прохожих, снующих мимо него в разные стороны. Естественно, главное внимание агент уделял молодым красивым женщинам, коих среди находившихся в аэропорту было предостаточно. Среди них были разные особы: и восхитительно красивые дамы со стройными ногами и фигурами, будто с обложек «Плейбоя», и дурнушки.

Между тем до прилета нужного Дормалю самолета оставалось около двадцати минут, когда приятный женский голос объявил по громкой связи, что самолет задерживается на полчаса. Выругавшись про себя, Дормаль встал со своего места и отправился к киоску с прессой, чтобы купить какую-нибудь газету. Он был не большой любитель читать, однако делать было нечего – убивать время, разглядывая женские ноги, ему надоело.

Дормаль уже собирался расплатиться с киоскершей, когда внезапно заметил проходившую мимо киоска симпатичную темноволосую женщину с элегантной кожаной сумочкой, перекинутой через плечо. Она прошла совсем близко от него, и Дормаль даже уловил тонкий запах ее дорогих духов. Сопроводив незнакомку взглядом, Дормаль заметил, как она зашла в кафе-бар, и, передумав покупать газету, решил последовать за ней.

Бар был заполнен всего лишь наполовину, поэтому отыскать незнакомку Дормалю не составило большого труда. Тем более что она не стала забираться в какой-нибудь укромный угол, а села прямо у барной стойки на высокий овальный стульчик. Поскольку место рядом с ней было свободно, Дормаль взгромоздился по соседству. И заказал себе текилу. Отпив пару глотков, он решился побеспокоить свою соседку вполне уместным для аэропортовского бара вопросом:

– Вы кого-то встречаете?

– Как и вы, – ответила женщина, после чего приложилась губами к своему бокалу с мартини.

– А почему вы решили, что я тоже кого-то встречаю? – удивился Дормаль.

– Потому что я видела, как вы нервно среагировали на объявление по радио о задержке самолета.

– Вы очень внимательны, – похвалил незнакомку Дормаль. – А еще что вы заметили?

– Что вы ждете не женщину.

– А это как вам пришло в голову?

– Иначе вы бы не стали клеиться ко мне, – здесь незнакомка впервые повернула голову и бросила на Дормаля короткий, но оценивающий взгляд.

Дормалю стало неловко под этим взглядом, и он, чтобы скрыть свое смущение, приложился к бокалу. После чего в разговоре наступила пауза. Первой ее нарушила незнакомка, которая спросила:

– Вы встречаете кого-то из близких?

– Увы, – покачал головой Дормаль.

– Тогда друга.

– Опять не угадали.

– Значит, коллегу по работе.

– И снова мимо, – засмеялся Дормаль, после чего наклонился к собеседнице и почти шепотом сказал: – Не трудитесь, все равно не угадаете.

Теперь уже настала очередь женщины удивляться. Дормаль же, поймав ее смятенный взгляд, подумал: «Ну, теперь пташка точно попалась».

Выдержав эффектную паузу, Дормаль наконец сообщил:

– Я из тайной полиции и нахожусь здесь с секретным заданием.

– Зачем же вы мне об этом говорите? – спросила незнакомка.

– Потому что знаю, что вы никому не расскажете.

– А вы не врете?

В голосе собеседницы сквозило неприкрытое сомнение, что Дормалю пришлось не по душе. Он решил открыться до конца, поскольку эта женщина ему понравилась. А поскольку она была умна и вряд ли согласилась бы близко познакомиться с ним, он решил попросту запугать ее. Он был уверен, что отказать агенту секретных служб даже такая женщина побоялась бы. Поэтому он неуловимым движением извлек из внутреннего кармана пиджака свою «корочку» и показал ее незнакомке:

– Теперь убедились?

– Теперь да, – ответила женщина и вновь взяла в руки свой бокал.

Она была явно ошарашена, что не могло укрыться от глаз Дормаля. Поэтому мысленно он уже торжествовал победу. Ему казалось, что еще немного, и эта женщина падет перед ним ниц. Чтобы успокоить ее, Дормаль сказал:

– Вам лично не надо беспокоиться: вы мне очень понравились. А к друзьям я великодушен.

– Спасибо за доверие, – ответила незнакомка. Затем спросила:

– Вас послали сюда, чтобы кого-то арестовать?

– Отнюдь, всего лишь понаблюдать. Он коммунист, а эта публика крайне опасна.

– А вы не боитесь, что я тоже могу быть коммунисткой? – спросила незнакомка и вновь повернула лицо к своему собеседнику.

– Вы? – вскинул брови Дормаль. – Да ни за что на свете! Я коммунистов достаточно повидал и скажу вам честно: таких женщин среди них не встречал. Вы умны, красивы, образованны. А там одни убогие и неотесанные мужланы со своими женами-кухарками.

– Значит, тот, кого вы встречаете, тоже неотесанный мужлан?

– Увы, но тот субъект особенный, – покачал головой Дормаль. – Этот тип совсем из другой оперы. Он американец, причем достаточно известный.

– Американец? – вскрикнула незнакомка.

– Что вы кричите как резаная, – одернул незнакомку Дормаль. – Да, американец. А что вас так удивляет? Среди янки сейчас очень даже модно поддерживать коммунистов. Вот и этот тип купился. Да вы наверняка про него слышали – Дин Рид его зовут.

Едва Дормаль произнес это имя, как незнакомка поперхнулась своим мартини и громко закашлялась. И ее собеседнику пришлось стучать ее по спине и доставать из кармана платок, чтобы она утерла губы и вытерла капли со стойки бара.

– Я же говорил, что вы его знаете, – после некоторой паузы вновь заговорил Дормаль.

– Да, вы правы, я его очень хорошо знаю, – ответила незнакомка, вставая со своего стула. – Я его жена.

– В каком смысле? – спросил Дормаль, еще не понимая, в какой переплет его угораздило угодить.

– В том смысле, что Дин Рид – мой законный супруг вот уже больше года.

Сказав это, незнакомка достала из своей кожаной сумочки паспорт, открыла его и ткнула в лицо Дормалю. И тот прочитал ее имя: Патрисия Хоббс-Рид.

– О, матерь божья! – только и сумел выговорить Дормаль, непроизвольно делая шаг назад.

Патрисия же спрятала паспорт обратно в сумочку, с шумом захлопнула замок и, громко стуча каблуками, направилась к выходу из бара. А незадачливый агент так и остался стоять у стойки, и его остановившийся взгляд еще в течение нескольких минут продолжал буравить двери даже после того, как фигура Патрисии исчезла из виду.

Самолет с Дином приземлился в аэропорту Эссейса около двенадцати часов дня. Дин прошел на таможенный пункт, рассчитывая, что долго там не задержится: у него с собой было не так много вещей – гитара и спортивная сумка, где лежали вещи и кинокамера. Кассету, на которой было записано интервью Валентины Терешковой, Дин предусмотрительно положил в карман брюк. Однако быстрого досмотра не получилось. Молодой таможенник, к которому подошел Дин, заглянув к нему в паспорт, тут же вызвал своего товарища постарше. Тот отозвал Дина в сторонку и принялся весьма дотошно проверять его вещи. Особое его внимание привлекла кинокамера, которую таможенник долго вертел в руках, после чего спросил:

– Что записано на пленке?

– Исключительно прелести тех мест, где я побывал, – вежливо ответил Дин.

– А где вы побывали? – продолжал допытываться таможенник.

– В паспорте на этот счет есть отметки, – ответил Дин.

Таможенник взял в руки паспорт Дина, однако открывать его не стал, а только повертел в руках и сказал:

– Паспорт пока останется у нас.

– На каком основании? – удивился Дин.

– Небольшие формальности, мистер Рид. Завтра мы его вам вернем.

Поняв, что спорить бесполезно, Дин забрал свои вещи и направился к выходу, где его с нетерпением ждала Патрисия. Та же, едва они обнялись, рассказала ему о своей встрече с агентом спецслужб. По тому, как отреагировал муж, она поняла, что он нисколько не удивлен. Единственное, чему он поразился, – тому, как легко удалось его жене раскусить агента. На что Патрисия засмеялась:

– Да я и не думала его раскусывать – он сам. Кстати, он стоит у печатного киоска с газетой в руках.

Дин взглянул в ту сторону и действительно увидел у киоска мужчину в темном костюме. Он нервно прохаживался из стороны в сторону и косо поглядывал в их направлении. Дин мысленно удивился его молодости, но долго размышлять на эту тему не стал. Он обнял жену, и они отправились на стоянку такси, которое должно было отвезти супругов в их дом на окраине Буэнос-Айреса.

Практически весь вечер Дин только и рассказывал жене о днях, проведенных им в Хельсинки и Москве. Но если о первом городе он говорил немного и скупо, то столица Советского Союза удостоилась куда более обстоятельного рассказа и самых лестных эпитетов. Разложив перед Патрисией набор открыток с видами Москвы, который ему подарил гид-переводчик перед его отлетом на родину, Дин рассказывал и рассказывал. Он вспоминал о том, какой теплый прием ему там оказали, как возили по музеям и паркам, как тепло отзывались о его творчестве.

– Они обещали пригласить меня на гастроли и сказали, что это турне охватит не только Москву, но и другие республики, – хвалился Дин перед женой.

Но Патрисия встретила эту новость без особенного восторга:

– Дин, это же очень опасно. Ты же видишь, что происходит только из-за того, что ты съездил в Москву на пару дней. А что будет, если ты примешь их приглашение уехать туда на гастроли?

– А что будет? – искренне удивился Дин. – Подумаешь, за мной следил агент спецслужб! Меня же не арестовали. Нет, я не думаю, что при нынешнем президенте у кого-то поднимется рука меня арестовать.

– Но Ильиа не вечен, – напомнила мужу Патрисия. – Тебя не было больше недели, и за это время много чего произошло. Люди только и говорят, что о возможном военном перевороте.

– А я тебе говорю, что у них кишка тонка сбросить Ильиа, – с нескрываемым раздражением произнес Дин и сгреб разложенные на столе открытки с видами Москвы в одну стопку. – Ты же прекрасно знаешь, что о возможном перевороте люди судачат все два года, что Ильиа находится у власти. И что? Да, я знаю, что среди военных есть люди, которые спят и видят, как бы свернуть шею нынешнему президенту. Но у них руки коротки, потому что они понимают, что этот переворот не будет иметь поддержки ни внутри страны, ни за ее пределами. Так что успокойся и приготовь мне ванну – я хочу хорошенько отмокнуть после гостиничных душевых.

Около восьми часов утра следующего дня, когда Дин и Патрисия еще спали, в их доме раздался телефонный звонок. К аппарату подошла Патрисия и услышала на другом конце провода голос незнакомого мужчины, который попросил позвать к трубке Дина. С трудом растолкав мужа, Патрисия вручила ему телефон, а сама встала у двери.

– Да, я слушаю, – не открывая глаз, произнес Дин.

– Мистер Рид, вас беспокоят по поводу вашего паспорта, – сказали на другом конце провода. – Вам надлежит приехать за ним сегодня в двенадцать часов дня по адресу… – И мужчина назвал улицу, куда Дину надлежало прибыть.

Когда в трубке раздались короткие гудки, Дин отложил телефон в сторону и спросил у жены, который час.

– Четверть девятого, – ответила Патрисия.

– Тогда я посплю еще полчаса, а ты пока приготовь завтрак…

Дин приехал по названному адресу в точно назначенное время. Это было массивное серое здание, на входе в которое не было никакой вывески. Однако по тому, что в вестибюле стояли сразу два вооруженных автоматами солдата национальной гвардии, Дин предположил, что это военное учреждение. Увидев справа от входа окошко бюро пропусков, Дин наклонился к нему и назвал свое имя. Сидевший за столиком военный немедленно взялся за трубку телефона и позвонил куда следует. После чего, выслушав ответ, сказал:

– Подождите пять минут, мистер Рид, за вами придут.

Однако ждать пришлось меньше названного времени. Уже спустя минуту к Дину вышел поджарый военный и, даже не представившись, попросил Дина следовать за ним. И повел его к лифту. Когда они вошли в него, военный нажал кнопку нулевого этажа, и лифт отправился вниз. Дин еще тогда подумал: «Странно, что проблему с моим паспортом будут решать в подвале». В те мгновения даже тень опасения, указывающая на то, что с ним происходит что-то необычное, в голове Дина не промелькнула.

Выйдя из лифта, военный повел Дина по длинному и абсолютно пустынному коридору куда-то в глубь подвального этажа. Дин отметил про себя, что каменные стены подвала по обе стороны были выкрашены в зеленый цвет и совершенно чисты – на них не висели ни плакаты, ни какие-либо указатели. Редкие двери из металла были наглухо закрыты, и из-за них не доносилось ни звука. Все это напоминало скорее тюрьму, чем какое-то паспортное учреждение.

Наконец провожатый остановился возле крайней двери в конце коридора и, открыв ее, жестом пригласил Дина войти. Тот подчинился. И оказался в каменной клетке, где из мебели были только металлический стол и пара стульев из того же металла. Причем, как заметил Дин, вся мебель была прикручена к полу массивными болтами. Кроме этого Дин увидел, что в камере они не одни: на противоположной от стола стороне стоял еще один военный, судя по погонам, офицер, который, скрестив руки на груди, внимательно смотрел на гостя. Сделав несколько шагов по направлению к нему, Дин спросил:

– Лучшего помещения, чтобы вернуть мой паспорт, вы не нашли?

– Увы, – картинно развел руками хозяин кабинета-камеры. – Да и незачем это: вам теперь надо привыкать к подобным интерьерам.

– В каком смысле? – удивился Дин.

– В том смысле, что удел коммунистов и всех, кто им сочувствует, – казематы. Разве ваши друзья в Москве вам этого не объяснили?

Только в этот момент Дин наконец осознал, какой серьезный оборот приобретает для него все происходящее. И слова предупреждения, сказанные вчера Патрисией, тут же всплыли в его памяти. Однако внешне он по-прежнему старался выглядеть невозмутимым. И, глядя прямо в глаза своему собеседнику, спросил:

– Значит, вы пригласили меня совсем не для того, чтобы вернуть паспорт?

– Вы очень догадливы, мистер Рид, – по губам офицера пробежала усмешка. – Паспорт вам может уже не понадобиться.

– Что это значит?

– Это значит, что, если вы не согласитесь нам помочь, вы можете отсюда вообще не выйти.

– Серьезное заявление, – произнес Дин, сглатывая внезапно подкативший к горлу ком. – Но я не понимаю, что от меня требуется?

– Сущие пустяки. Вы должны написать в подробностях о своей поездке в Хельсинки и Москву. Напишите, с кем встречались, что видели, куда ходили.

– То есть вы хотите сделать меня осведомителем?

– Информатором, мистер Рид.

– Спасибо за откровенность, но я ничего писать не буду, – твердо заявил Дин. – Удивительно, что у вас хватило наглости мне подобное предлагать.

– Предложить дело нехитрое, – вновь усмехнулся военный. – Итак, вы не будете писать?

– Даже не подумаю, – так же твердо сказал Дин.

Едва он это произнес, как офицер сделал движение головой, напоминающее кивок, и в следующую секунду страшный удар в спину свалил Дина с ног. Каким-то чудом он сумел в последний момент выставить вперед руки, что уберегло его от удара головой о стену. Но едва он попытался встать на ноги, как удар кованым ботинком под дых заставил его вновь свалиться на каменный пол – на этот раз спиной. И только тут он увидел, кто его бил – тот самый человек, который привел его в эту камеру.

Каких-нибудь двадцать минут назад Дин, впервые увидев его, подумал, что этот благообразного вида мужчина, наверное, служит адъютантом у какого-нибудь начальника, но теперь от этих мыслей не осталось и следа. Совсем недавно спокойное лицо этого «адъютанта» было теперь перекошено такой злобной гримасой, какую Дин до этого видел разве что только в кино. А избиение продолжилось. На этот раз в Дина угодил уже не кованый ботинок, а кулак военного – удар пришелся в левый глаз певца. Дин снова упал. После того как кованый ботинок еще пару раз прошелся по ребрам Дина, офицер коротким окриком прекратил экзекуцию. Выждав, когда жертва придет в себя, офицер спросил:

– Ну что, мистер Рид, теперь вы поняли, что мы не шутим?

– Теперь понял, – сплевывая кровавую слюну на пол, ответил Дин. – Только что-либо писать я после этого однозначно не буду: меня чем больше бьют, тем упрямее я становлюсь.

При этих словах «адъютант» подался было вперед, чтобы продолжить избиение, но начальник остановил его взмахом руки. После чего сказал:

– Похвальное упорство для человека вашей профессии, мистер Рид. Обычно ваш брат артист ломается после первых же кровавых соплей.

– У вас что, богатый опыт по этой части? – поинтересовался Дин.

– Да, приходится работать с разной публикой, – уклончиво ответил офицер. – Ну так что, будете писать?

– Я же сказал, что нет, – твердо ответил Дин.

После этого в камере возникла минутная пауза. Каждый из присутствующих вел себя во время нее по-разному: Дин продолжал сплевывать на бетонный пол кровавую слюну, «адъютант» стоял у двери, прислонившись к стене, а офицер, сев на край стола, затянулся сигаретой. Наконец, сделав несколько затяжек, офицер вновь нарушил тишину:

– На что вы надеетесь, мистер Рид? На то, что ваши друзья в Америке бросятся вас выручать? Может, кто-то из них и бросится, только ваш посол здесь вряд ли захочет отрывать свою задницу от стула ради того, чтобы спасать своего красного соотечественника. Вы им тоже давно поперек горла. Или вы надеетесь на помощь здешних коммунистов? Так они сами в двух шагах от погибели. Еще каких-нибудь несколько недель – и это гнилое правительство вылетит в трубу вместе со своим президентом.

Дин молча слушал офицера и мучительно соображал, что ему делать. Как ни горько было это признавать, но в словах этого садиста была своя логика: у Дина действительно было мало шансов отсюда выбраться. Единственной надеждой была Патрисия, но эта надежда была призрачной: она даже не знала, куда именно отправился ее муж. Однако и соглашаться на сотрудничество с этими заговорщиками означало бы пойти на предательство. И хотя Дин не был коммунистом, а всего лишь сочувствующим, но стоило ему всего лишь один раз дать слабину, как все пути назад к жизни порядочного гражданина были бы навсегда отрезаны.

Кажется, офицер понял, какие именно мысли одолевают Дина, и поэтому первым нарушил тишину:

– Я вижу, что вы терзаетесь сомнениями по поводу моего предложения. Я вас хорошо понимаю и сочувствую вам. Но поверьте человеку, который достаточно насмотрелся на подобные ситуации: вы выберете именно мое предложение. Жизнь – она одна, а вы еще молоды, чтобы поступаться ею так опрометчиво. Мы ведь церемониться не будем: вспорем вам живот и выбросим с вертолета в Карибское море. Смерть в пасти акул – это вам не виселица и не пуля палача в затылок, а намного страшнее. Так что соглашайтесь.

Но Дин продолжал молчать, уставившись в бетонный пол камеры. Слова о вспоротом животе и жуткой смерти в пасти акул его, конечно, потрясли, но не настолько, чтобы тут же отрекаться от всех своих идеалов и друзей, с которыми жизнь его свела в последние годы. В глубине сознания у него все-таки теплилась надежда на то, что спасение может прийти к нему даже в такой, казалось бы, безнадежной ситуации. Поэтому он молчал, предпочитая тянуть время.

Между тем офицер, докурив сигарету, потушил ее о край стола и, встав, сказал:

– Ну, хорошо, мистер Рид, я согласен дать вам еще немного времени на раздумья. Но имейте в виду: завтра к вечеру вы должны дать нам свой окончательный ответ. И если он будет отрицательным, я обещаю претворить в жизнь то, о чем говорил минуту назад.

Когда Дин уезжал из дома, Патрисия была спокойна за него. Несмотря на вчерашний спор, Дин сумел-таки убедить жену в том, что ему ничто не угрожает и волноваться за него не стоит. И, чтобы окончательно развеять мрачные мысли супруги, Дин пообещал этим вечером сводить ее в знаменитый театр «Колон», в администрации которого работал его приятель.

– Я съезжу за паспортом, потом заеду на телевидение, а вечером, в шесть часов, мы встретимся с тобой у театральных касс, – сказал Дин, уходя из дома.

Однако первые опасения, что с мужем произошло что-то неладное, пришли к Патрисии около трех часов дня, когда ей позвонили с телевидения и поинтересовались, где Дин.

– Как где – у вас, – ответила Патрисия.

– У нас его нет, – последовал лаконичный ответ.

Вот тут сердце Патрисии впервые защемило. Конечно, был вариант, что выдача паспорта могла затянуться по каким-то причинам, но в это почему-то верилось с трудом. Если бы подобное произошло, Дин обязательно позвонил бы на работу, чтобы предупредить о своей задержке. Но он этого не сделал. Поэтому в театр Патрисия уезжала с сердцем, переполненным тревогой. Всю дорогу она молила Всевышнего, чтобы Дин был на условленном месте. Увы, ее надежды не сбылись – мужа у касс не было. Не пришел он ни через пять минут, ни через полчаса. Спектакль давно уже начался, но Дин так и не объявился. И Патрисия окончательно осознала, что случилось что-то ужасное.

Какое-то время она находилась в полном отчаянии и никак не могла сообразить, что ей предпринять. Наконец, когда стало окончательно ясно, что Дин у театра не появится, она отправилась домой. В глубине души еще теплилась слабенькая надежда на то, что Дин ждет ее дома, но и эта надежда была разбита вдребезги, едва Патрисия переступила порог родного дома, – он был пуст. Понимая, что от ее действий теперь может зависеть жизнь ее мужа, Патрисия взяла себя в руки и начала действовать.

Первым делом она позвонила Альфредо Вареле и рассказала все, что случилось с Дином за минувшие сутки. Варела внимательно выслушал Патрисию и пообещал приложить все усилия, чтобы выяснить, где Дин. Но и ее попросил не сидеть сложа руки.

– Позвоните всем, кому можно: коллегам Дина на телевидение, американским друзьям, – сказал Варела. – Только подключив к этому делу как можно больше людей, мы сможем предотвратить самое ужасное.

– Ужасное? – вздрогнула Патрисия.

– Успокойтесь, я думаю, до этого дело не дойдет, – заверил потрясенную женщину Варела.

Патрисия сделала все, о чем попросил ее Варела. Первым делом она позвонила на телевидение, где работал Дин, и прямым текстом заявила, что ее муж попал в беду. Телевизионщик, разговаривавший с ней, пообещал свою помощь, но по тому, каким тоном он это сказал, Патрисии стало понятно, что надежд на помощь с этой стороны ждать не приходится. Потом она позвонила в Америку Патону Прайсу. Ибо этого человека Дин искренне любил, считал его своим вторым отцом, и тот отвечал ему взаимностью – всегда старался помочь в трудных ситуациях. Вот и теперь Прайс клятвенно пообещал поднять на ноги всех своих влиятельных друзей в актерской среде и вызволить Дина из беды.

Сдерживая слезы, Патрисия задала Прайсу вопрос, который все это время боялась задать самой себе:

– Как вы думаете, Дин еще жив?

На что Прайс ответил тоном, не терпящим возражений:

– Немедленно прекратите истерику! Дин выбирался и не из таких переделок.

Практически всю ночь Патрисия не ложилась и провела все эти часы у телефона в надежде, что ей кто-то позвонит и сообщит хоть какие-то сведения о муже. Но телефон ночью так и не зазвонил. Он заработал только под утро. На другом конце провода был Прайс, который сообщил первую новость: ситуация с исчезновением Дина доведена до американского посла в Буэнос-Айресе.

– Так что дело сдвинулось, и теперь надо только ждать, – обнадежил Прайс женщину.

А с Дином в это время происходило следующее. После встречи с офицером военной разведки (о принадлежности военного, который его допрашивал, к этой спецслужбе наш герой догадался практически сразу) Дина вывели во внутренний двор учреждения, где его уже поджидала арестантская машина (по-русски «воронок»). Однако ехали они недолго – минут десять. После чего Дина снова вывели наружу. Оглядевшись, он увидел, что его привезли в тюрьму. Очевидно, это была тюрьма «Вила Давото» – единственная в тех краях, где было учреждение, куда Дин приехал за своим паспортом.

После всего случившегося Дин был настолько разбит, что единственным желанием у него теперь было добраться до лежака и поспать несколько часов. Но этой мечте пока не суждено было сбыться. Вместо камеры, куда он мечтал попасть, его привели в кабинет начальника тюрьмы – высокого мужчины средних лет. Когда Дин вошел в кабинет, начальник стоял у окна и курил дорогую гаванскую сигару. При звуке открывшейся двери он повернулся навстречу гостю и внезапно застыл, пораженный внешним видом вошедшего. Затем, вытащив сигару изо рта, начальник задал вопрос, который Дин менее всего надеялся услышать в этих стенах:

– Что у вас с лицом?

Дин в ответ усмехнулся, после чего ответил:

– Неудачно упал с лестницы.

Но хозяин кабинета повел себя более чем странно. Затушив сигару, он достал из кармана своего военного френча платок, смочил его водой из графина, стоявшего на столе, и передал Дину. Тот взял платок и подошел к зеркалу, висевшему на стене, чтобы привести себя в порядок. Когда процедура была закончена, начальник жестом пригласил его сесть в кресло, стоявшее напротив массивного стола.

– Если вам угодно принять мои извинения, то я, Рикардо Мартин, их вам приношу, – сказал хозяин тюрьмы, когда Дин уселся напротив него.

На что Дин отреагировал весьма нелестно:

– Вы хотите сказать, что в вашем заведении людей не избивают?

– Таких, как вы, нет, – последовал ответ.

– А я что, особенный?

– Без всяких сомнений. Во-первых, вы человек известный, во-вторых – вы нравитесь моей дочери. Ей шестнадцать лет, и она покупает все ваши пластинки. Когда полчаса назад я узнал, что вас привезут в мою тюрьму, я был просто потрясен.

Дин опять усмехнулся и приложил платок к своему заплывшему глазу. Происходящее ему казалось какой-то фантасмагорией. Полчаса назад военные били его коваными сапогами по ребрам, а теперь он выслушивал комплименты от начальника тюрьмы. Но это было не последнее его потрясение. После слов о своей дочери хозяин кабинета достал из стола ее фотографию и, протянув ее Дину, попросил:

– Если вам нетрудно, мистер Рид, поставьте свой автограф.

И Дину не оставалось ничего иного, как переложить платок в другую руку и взяться за ручку. Но прежде чем поставить свой размашистый автограф, он спросил имя девушки, изображенной на снимке.

– Мари-Элена, – последовал ответ.

– А у нее есть какая-нибудь самая любимая моя песня?

Начальник тюрьмы на несколько секунд задумался, после чего сказал:

– Нам с ней очень нравится песня «Пистолеро».

Услышав это, Дин написал на оборотной стороне фотографии следующий текст: «Мари-Элене от Дина Рида – певца, но не пистолеро». Когда Мартин прочитал эту надпись, он улыбнулся:

– Я понял ваш намек. Однако возьму на себя смелость с ним не согласиться. Ваш пистолет – это гитара, и в иных ситуациях она может разить не менее эффективно, чем огнестрельное оружие. Иначе вы бы здесь не оказались.

– Песня еще никого не убивала, – возразил хозяину кабинета Дин.

– Это как смотреть. Какой-нибудь смутьян может наслушаться революционных песен и пойти убивать военных или тех же полицейских. Разве не так?

– Я вижу, вы философ, – усмехнулся Дин.

– Вы угадали: я учился на философском факультете Национального университета. Кстати, в одно время с Че Геварой, которого я хорошо знал еще с детства, когда он носил прозвище Чанчо – Поросенок. Как и он, я в молодости, во времена Перона, тоже увлекался левыми идеями и одно время даже состоял в подпольной организации – мы мастерили бомбы для защиты от полицейских во время демонстраций. Когда это обнаружилось, меня даже хотели исключить из университета, но мой дядя-военный сумел меня выгородить. С тех пор я сильно изменился.

– То, что сильно, – это правда, – кивнул Дин и недвусмысленным взглядом окинул кабинет.

– Что поделаешь, человек существо переменчивое, – развел руками хозяин кабинета. – Я думаю, вы тоже рискуете со временем серьезно измениться.

– Что вы имеете в виду?

– Вы можете разочароваться в тех идеях, которые сейчас проповедуете.

– А вы в своих нынешних идеях уже не разочаруетесь?

– Тоже могу, хотя для этого должно произойти что-то экстраординарное. А пока я придерживаюсь убеждения, что власть должна быть сильной и люди должны ее уважать и бояться. А все эти разговоры о справедливости для всех – чушь несусветная. Такого в истории никогда еще не было и не будет.

– Вы так считаете?

– Да, я так считаю. Вот вы были в России, и что – там все люди равны?

– Я был там всего несколько дней, чтобы делать какие-то далеко идущие выводы.

– Бросьте, мистер Рид, мы же знаем, какое общество строят тамошние правители, – бесклассовое. И они призывают других следовать их примеру. Но это же неправда – общество у них классовое. Там есть элита и простой народ. И первые доминируют над вторыми. Вы что, не слышали про сталинские лагеря, про расстрелы мирных граждан? И лично я нисколько бы не ставил это в упрек советским правителям, если бы они вещи называли своими именами. Но они же говорят о равенстве и свободе, а сами что творят?

– Насколько я знаю, сталинских лагерей в Советском Союзе уже нет, – стараясь, чтобы его голос звучал как можно спокойнее, ответил Дин. – Что касается элиты и простого народа, то их элита и, к примеру, наша, американская, это две разные вещи. Вы спросите, почему? Да потому, что цели разные: наша элита проповедует культ денег, их – культ коллективной собственности. Да, согласен, любое государство – это насилие, но все дело в том, ради чего творится это насилие. Я не хочу говорить про Сталина, поскольку его время давно кончилось. И сегодняшний Советский Союз мне импонирует, потому что это общество, со всеми его недостатками, живет идеей всеобщей справедливости. Там не все еще получается, но такая идея у них существует, она пропагандируется. И будущее именно за таким обществом, а не за нашим. Мы ведь аморальны изначально. Одно убийство Кеннеди уже говорит о многом. Как только человек, президент страны, захотел принести своей стране мир и спокойствие, его попросту убили. Простые американцы убили? Нет, те самые люди, которые пекутся о своих барышах. Они весь мир ограбили, продолжают грабить и называют это «американской демократией». Чем же они тогда лучше коммунистов?

– По части обмана своих же граждан – ничем не лучше, – согласился хозяин кабинета. – Но лучше такая демократия, чем ваш коммунизм. Как говорил Черчилль: «Демократия плохая форма правления, но остальные еще хуже».

– Но что это за демократия такая, которую надо нести на штыках? – Дин все больше распалялся, и его голос гремел под сводами кабинета как раскаты грома. – Люди должны сами решать, в каком обществе им жить. А то мы учим гватемальцев, доминиканцев, тех же вьетнамцев, убивая их тысячами. Вы, например, знаете, что за последние тридцать пять лет здесь, в Латинской Америке, произошло уже более тридцати переворотов? В одном только Эквадоре их было одиннадцать, а в Боливии восемь. И что, жизнь в этих странах стала после этого лучше?

– Дело в том, мистер Рид, что Южная Америка еще не созрела для подлинной демократии, – ответил хозяин кабинета. – И чтобы здесь не наступил хаос, власть должна принадлежать сильным личностям.

– Вроде генерала Онгани? – Дин решил играть в открытую.

Как ни странно, но его оппонент принял эту игру и ответил честно:

– Да, хотя бы ему.

– Но ведь Аргентина при нынешнем президенте живет совсем неплохо.

– Это вам так кажется. На самом деле ее качает из стороны в сторону, как рыбацкую шлюпку в шторм. А ее не должно качать.

– То есть вы хотите, чтобы ее прибило к американскому берегу?

– Лучше к нему, чем к кубинскому. Я же говорил, что я противник идеи всеобщего равенства. Вот увидите, Куба тоже сломает зубы на этом пути, причем еще на нашем веку.

– А я думаю, что вы ошибаетесь. Ведь хватило у нее сил дать нам по зубам в заливе Кочинос.

– Да это потому, что этой операцией руководил ваш плейбой Кеннеди.

– Но братья Кастро уже шесть лет руководят Кубой.

– Говорю вам, все это временно. Я допускаю, что Кубу не удастся покорить с помощью военной силы, поскольку народ там пока находится под воздействием революционного вируса. Но этот же вирус ее и погубит. Это произойдет, когда простые кубинцы поймут, что ее элита их обманула. То есть Кубу убьет разочарование. Это же чувство может убить и вас, с чего я, собственно, и начал наш разговор.

– Я, в отличие от вас, не оракул. – Дин устало откинулся на спинку кресла. – И единственное, что могу вам ответить: жизнь покажет, кто из нас прав. Но я благодарен вам за этот спор: он утвердил меня в том, что я все делаю правильно. И завтра мне есть что ответить вашему коллеге.

Примерно в эти же самые часы в сотнях тысяч километров от Аргентины, в столице США городе Вашингтоне, в штаб-квартире ФБР на Пенсильвания-авеню, на пятом этаже в своем кабинете сидел начальник контрразведки Бюро Уильям Салливан и размышлял о том же – о деле Дина Рида. Полчаса назад начальник отдела политического сыска Чарльз Банни сообщил Салливану о том, что аргентинская военная разведка арестовала певца и актера Дина Рида за его контакты с советскими коммунистами. Услышав это, Салливан попросил Банни зайти к нему, чтобы вместе обмозговать сложившуюся ситуацию. Банни спросил:

– Как я понял, Рида надо вызволять?

– Думаю, да. У меня есть по этому поводу кое-какие соображения, – ответил Салливан.

– Дайте мне полчаса, и я приду к вам с необходимым материалом, – попросил Банни.

Салливан согласился. А пока Банни готовился к визиту, решил скоротать время за любимым занятием – очинкой цветных карандашей, которые стояли на его столе в специальном пластмассовом стакане. Причем очинял он их не точилкой, которая только ломала грифели, а остро заточенным лезвием «Вилсон», используя в качестве подстилки вчерашний номер газеты «Нью-Йорк таймс». Очинял карандаши Салливан медленно, а попутно размышлял о превратностях существования коммунистической идеологии на территории Соединенных Штатов.

Салливан еще хорошо помнил середину 40-х, когда компартия США переживала свои лучшие времена. Он тогда служил старшим офицером и был только на середине пути к своему нынешнему положению (в середине 60-х Салливан стал человеком № 3 в ФБР). В те годы компартия насчитывала в своих рядах 80 500 человек и к началу следующего десятилетия ставила перед собой цель перешагнуть стотысячный рубеж. Однако американские власти помешали ей этого достичь. Президент Трумэн разрешил ФБР развернуть широкомасштабное наступление на коммунистов, что было встречено шефом Бюро Эдгаром Гувером с большим воодушевлением – охота на радикалов была его излюбленным занятием (до этого с таким же темпераментом он боролся с гангстерами, а потом с нацистами).

Кампания выдалась «славной», ничем не уступавшей «охоте на ведьм», предпринимаемой в те же годы в СССР («борьба с космополитизмом», «дело врачей» и т. д.). У американцев апофеозом этой кампании стало дело супругов Розенбергов, которых обвинили в шпионаже в пользу Советского Союза (якобы они продавали КГБ секреты ядерного оружия) и в июне 1953 года казнили на электрическом стуле. И вот уже в 1956 году компартия США вместо предполагаемых 100 тысяч человек сократилась до 20 тысяч.

Между тем операции ФБР против КП и других радикалов, именуемые в служебных документах как КОИНТЕЛПРО, продолжали осуществляться с той же интенсивностью, что и десять лет назад. В итоге к началу президентства Джона Кеннеди компартия США поредела до катастрофических размеров – 8500 человек. Вот почему, когда Гувер однажды заикнулся, что необходимо и дальше продолжать борьбу с коммунистической угрозой, Кеннеди только рассмеялся и заявил: «Чушь собачья! Компартия настолько одряхлела, что не представляет собой никакой угрозы». Это было справедливое замечание, но невыгодное для шефа ФБР – оно лишало его возможности добиваться от Конгресса дополнительных средств для своего ведомства. Поэтому, едва на место Кеннеди заступил новый президент, Линдон Джонсон, Гувер снова поднял вопрос о коммунистической угрозе. В отличие от своего предшественника Джонсон эту идею поддержал, поскольку так же, как и Гувер, верил, что у коммунистов Америки еще есть потенциал. Он не ошибся, более того, сам невольно способствовал росту этого потенциала – развязав войну во Вьетнаме.

Между тем то, что известный актер и певец Дин Рид внезапно стал испытывать симпатию к коммунистам, не было для Америки чем-то необычным. До него таким же путем шли многие его коллеги. Так, в октябре 1947 года, в самом начале «кампании против красных», в США перед сенатской комиссией по расследованию «антиамериканской деятельности» предстали сразу десять представителей Голливуда (так называемое дело «голливудской десятки»), которых уличили в симпатиях к коммунистам. Среди этих людей были: режиссер Герберт Биберман (снял фильм «Соль земли»), сценаристы Лестер Коул, Алва Бесси, Ринг Ларднер-младший, Джон Хоуард Лоусон, Далтон Трамбо и четверо других известных деятелей «фабрики грез». Когда их спросили, являются ли они сейчас или были когда-либо в прошлом членами компартии, они отказались отвечать на этот вопрос, сославшись на соответствующую статью Конституции США, которая позволяла им это сделать. За это вся «голливудская десятка» была наказана: им присудили кому полгода, а кому год тюрьмы за «неуважение к Конгрессу» и штрафы в тысячу долларов. Кроме этих людей в Голливуде пострадали еще примерно три сотни человек – актеры, режиссеры, сценаристы, операторы, музыканты, с которыми по идеологическим соображениям были расторгнуты договора.

Но наиболее известным американским деятелем культуры, которого на протяжении долгих лет обвиняли в симпатиях к коммунистам, был чернокожий певец Поль Робсон. Слава пришла к этому артисту еще в середине 20-х, когда Робсону было чуть меньше тридцати. В декабре 1934 года он впервые приезжает в Советский Союз и оказывается потрясенным увиденным там. Настоящий шок он испытал, когда узнал, что его соплеменник, негр Роберт Робинсон, стал депутатом Московского Совета (Робинсон приехал в СССР в начале 30-х годов и работал на заводе «Шарикоподшипник» в Москве). Поэтому, вернувшись в Лондон, где он тогда жил, Робсон заявил газетчикам: «В СССР все граждане, независимо от расовой и национальной принадлежности, имеют равные права». Спустя два года, в декабре 1936 года, Робсон приезжает в СССР уже с первыми гастролями. С этого момента он становится «лучшим другом советских людей».

В 1939 году Робсон переезжает из Европы в США и практически сразу попадает в поле зрения ФБР. За ним устанавливается постоянное наблюдение, его почта перлюстрируется, телефоны прослушиваются. Но Робсона это не пугает. В годы войны его политическая деятельность становится еще более активной. Он выступает перед рабочими оборонных заводов, поет на митингах по сбору средств помощи Советской России, участвует в записи серии грампластинок для американских солдат и союзников. В апреле 42-го он выступает на митинге в «Манхэттен-сентре», и его страстную речь «Все силы на мобилизацию афроамериканцев и колониальных народов для борьбы с фашизмом» слушают тысячи ньюйоркцев. А когда в 1944 году американские войска высаживаются в Европе и открывают второй фронт, Робсон одним из первых приветствует это событие.

Увы, но союз с Россией длился недолго. Спустя всего лишь год после войны начинается другая война – холодная, и ФБР вновь активизирует свои акции против Робсона, который к тому времени был уже вице-президентом Конгресса борьбы за гражданские права (руководил этой организацией коммунист Уильям Паттерсон). Весной 1947 года власти запретили концерты Робсона в городе Пеории в штате Иллинойс и в столице штата Нью-Йорк городе Олбани, а фирма «Коламбия» расторгла с певцом контракт и изъяла из продажи грампластинки с его записями. Однако даже эти события не смогли напугать Робсона, хотя многие его коллеги в Америке после такого рода давления давали слабину. Так, актер Роберт Тейлор публично клял себя за то, что снимался в фильме «Северная звезда», в кадрах которого появлялись советские люди. Робсон же, не будучи коммунистом, в январе 1949 года, когда в США проходил суд над двенадцатью членами компартии США, публично заявил: «Коммунисты были первыми, кто умирал за свободу угнетенных, за свободу всего человечества. Я буду защищать коммунистов так же, как они защищали нас, черных американцев…».

В апреле Робсон участвует в I Всемирном конгрессе сторонников мира в Париже и выступает там с речью. Он заявляет, что «немыслимо, если бы чернокожие люди в Америке или других частях света были втянуты в войну против Советского Союза: черные никогда не будут воевать против Советского Союза». Когда он вернулся на родину, американская пресса, которая с 1946 года хранила заговор молчания вокруг имени Робсона, буквально с цепи сорвалась. Газеты писали, что Робсон предательски клевещет на свою страну и открыто занимается коммунистической пропагандой. Например, «Вашингтон пост» писала: «Когда он говорит, что является лояльным патриотом, трудно поверить в это. Он утверждает, что его взгляды полностью разделяют все негры, однако в действительности он предает их, следуя тактике коммунистов, направленной на защиту интересов белой расы…».

Робсон ответил на эту кампанию на митинге в Гарлеме. Он заявил следующее: «Я родился и вырос в Америке и люблю свою страну. Я люблю лучшее, что есть в этой стране. Я на стороне чернокожих борцов, прогрессивных людей в странах Карибского бассейна, негров и индейцев Южной и Центральной Америки, народов Юго-Восточной Азии – угнетенных людей всего мира, на стороне народов Советского Союза…».

Это заявление буквально взбудоражило страну, особенно расистов. 27 августа 1949 года они сорвали концерт Робсона в Пиксквиле, что в 60 километрах от Нью-Йорка. А когда 4 сентября Робсон снова приехал в этот город, чтобы все-таки дать концерт, расисты предприняли попытку убить певца – с ближайшего холма в него должен был стрелять снайпер. Однако Робсона спасли его сторонники, которые во время выступления певца буквально окружили его плотным кольцом. Но расисты все же нашли способ отыграться – после концерта они закидали камнями все пятьдесят автобусов, развозивших по домам участников концерта. Этот погром стал прологом к «эпохе маккартизма» – широкомасштабной кампании против коммунистов, начатой сенатором от штата Висконсин Джозефом Маккарти.

Между тем атаки на Робсона продолжались. Летом 1950 года его лишили заграничного паспорта, сорвав ему гастроли в Европе. Возмущенный этим, певец подал в суд на государственного секретаря США Дина Ачесона. Однако выиграть этот процесс не сумел, поскольку вся мощь государственного аппарата была на стороне ответчика. Полтора года спустя Робсону было запрещено выезжать за пределы континентальной части США, даже в Канаду, которую американцы могли посещать без паспорта. Все эти события настроили против Робсона подавляющее число белых американцев, а вот среди чернокожих его слава взлетела еще выше. По результатам опроса, проведенного всеми негритянскими газетами США, Робсон был единодушно назван «самым популярным афроамериканцем». Не остались в стороне и советские власти, которые в декабре 1952 года присудили Робсону Ленинскую премию «За укрепление мира между народами». О последнем событии большая часть американцев не узнала, поскольку тамошняя пресса обошла это присуждение дружным молчанием.

В апреле 1958 года Робсону исполнилось 60 лет, а спустя два месяца ему вернули заграничный паспорт, правда, не без сопротивления: вопрос решился голосованием, где пятеро судей проголосовали за возвращение паспорта, а четверо против. В августе Робсон приехал в Советский Союз с гастролями. Они прошли с огромным успехом, и певец собирался повторить их и в декабре. Однако резкое ухудшение здоровья певца не позволило этого сделать.

Говорят, первые симптомы болезни Робсон стал ощущать осенью 1957 года: у него часто кружилась голова, темнело в глазах, учащенно билось сердце. Врачи московской клиники, где Робсон проходил обследование, поставили диагноз: атеросклероз с нарушением кровообращения в сосудах головного мозга. Сам Робсон считал, что это результат его активной творческой и общественной деятельности. А вот его сын думал иначе, считая, что инициатором болезни его отца было… ФБР, которое с середины 50-х подменяло ему лекарства – вместо обычных таблеток снабжало галлюциногенными. Версия вполне правдоподобная, поскольку Робсон для ФБР был самым большим раздражителем на родной территории. Как итог: с начала 60-х годов Робсон вынужден был отойти от общественной деятельности из-за частичной потери памяти. Он жил в Нью-Йорке в окружении своей родни, и его уже мало кто вспоминал.

Салливан был в курсе почти всех перипетий жизни и деятельности Робсона, поскольку сам участвовал во многих акциях ФБР против него. Докладывали ему о жизни певца и в нынешние дни, но эта информация была малоинтересной: Робсон был уже инвалидом, и все его заботы вращались вокруг одного – тяжелой болезни его жены Эсланды, которая находилась при смерти. Так что как вечный раздражитель Робсон ФБР уже не интересовал. Однако с уходом Робсона появились другие «раздражители». Среди чернокожих это был Мартин Лютер Кинг, среди белых – Генри Фонда, Пит Сигер, Боб Дилан. И вот теперь на горизонте возник еще и Дин Рид, которому, судя по его последней деятельности, явно не дают покоя лавры Поля Робсона.

В первый раз Салливан услышал о Дине Риде весной 62-го во время чилийского скандала. Но тогда ФБР только взяло певца на заметку, не утруждая себя сбором досье на него, посчитав, что этот поступок не будет иметь продолжения. И когда Дин уехал в Аргентину, в ФБР посчитали, что проблема с Ридом снята. Но вышло иначе. На новом месте Рид сблизился с коммунистами и в итоге съездил в Москву по приглашению членов советской делегации, участвовавшей в конгрессе ВСМ. Когда Салливан узнал об этом, он был в полном недоумении, поскольку считал, что проблема Рида закрыта раз и навсегда. А теперь стало понятно, что русские обратили внимание на Рида неспроста и явно имеют на него определенные виды.

«Видать, этот парень им очень нужен, если они решились пригласить его в Москву, – размышлял Салливан, очиняя очередной карандаш и отправляя его в пластиковый стакан. – Те же Сигер или Дилан им малоинтересны, поскольку их симпатии к левым, и особенно к коммунистам, не переступают определенную черту. А Рид эту черту, видимо, переступил».

В этот момент дверь кабинета отворилась и на пороге появился Чарльз Банни. В руках он держал тоненькую папку, в которой, как понял Салливан, было досье на Рида. Усевшись в кресло напротив шефа, Банни положил папку перед собой на стол, но открывать ее не стал, ожидая, что скажет Салливан. Но тот молчал, поглощенный очинкой очередного карандаша. В течение какого-то времени Банни с интересом наблюдал за тем, как острое лезвие аккуратно срезает с карандаша слой за слоем, но потом ему это надоело, и он воззрился на миниатюрный бюстик Эдгара Гувера, стоявший на полке за спиной шефа. Заметив это, Салливан, не прерывая своего занятия, обратился к подчиненному:

– Ты можешь начинать, Чарли.

И Банни начал, выложив перед хозяином кабинета всю информацию, которой он обладал по поводу поездки Дина Рида в Хельсинки и Москву. Информации было негусто, чего, собственно, Банни и не скрывал, заявив в начале своего рассказа, что досье на Рида находится пока в стадии «зеро» – нулевого варианта. На что Салливан ответил шуткой:

– Ничего, он парень молодой – наверстает.

Салливан знал, что говорил. В свое время и досье на Поля Робсона начиналось с нескольких листков, а потом распухло до трех тысяч страниц. В досье Чарли Чаплина их было чуть поменьше – 1900. Вообще ФБР с середины 40-х начало заводить досье на всех мало-мальски активных людей из разных слоев общества. Так, «под колпаком» Гувера были чуть ли не все известные американские писатели: Томас Манн, Дэшил Хэммет, Дороти Паркер, Лилиан Хелман, Эрнст Хемингуэй, Синклер Льюис, Джон Стейнбек, Олдос Хаксли, Артур Миллер, Теннесси Уильямс, Трумэн Капоте, Рекс Стаут. Даже детский писатель Э. Уайт угодил под прицел ФБР. Досье заводились не только на американцев. Например, «под колпак» ФБР попали Альберт Эйнштейн, Пикассо и другие известные личности, которые периодически приезжали в Америку.

Упомянув про досье «Зеро», Банни не преминул сообщить, что с недавних пор Рид занесен в РИ («резервный индекс»). Таких индексов у ФБР было несколько: например, в ИБ («индекс безопасности») вносились наиболее опасные с точки зрения ФБР люди, которые подлежали предупредительному аресту. «Резервный индекс» раньше назывался ИК («индекс коммунистов») и появился на свет в конце 40-х, с начала «кампании против красных». Стоит отметить, что о его существовании не знал даже министр юстиции, которому ФБР подчинялось (их офисы находились в одном здании на Пенсильвания-авеню). В 1960 году, чтобы показать «гибкость» линии ФБР, Гувер отдал распоряжение переименовать ИК: дать ему более нейтральное название – «резервный индекс». В него входили порядка 18 тысяч человек, среди которых были представители самых разных профессий: ученые, артисты, учителя, врачи, военные, журналисты, юристы и т. д. С 1962 года туда был занесен и активист черного движения Мартин Лютер Кинг. Так что Дин попал в достойную компанию.

– Как я понял из твоего рассказа, этот парень от своих идей так легко не отступает? – спросил Салливан, когда Банни закончил свой рассказ.

– Да, упертый тип, – подтвердил вывод шефа Банни. – Даже с отцом поссорился на идейной почве. Так что сделать из него второго Фрэнка Синатру или Элвиса Пресли не удастся.

Оба упомянутых артиста долгое время работали на ФБР как осведомители, о чем простые американцы узнают только много лет спустя – уже после их смерти. Кроме этого, в творческой среде у ФБР были и другие стукачи: например, знаменитый мультипликатор Уолт Дисней или актер, а впоследствии президент страны Рональд Рейган (последний был секретным информатором под кодовым номером Т-10).

После слов Банни в разговоре наступила короткая пауза. Она понадобилась Саливану, чтобы свернуть газету с очистками от карандашей и бросить ее в мусорную корзину, стоявшую у него под столом. После чего беседа была продолжена. Возобновил ее Банни, который предложил:

– Может, стоит применить к Риду активные мероприятия? В случае с Кингом это неплохо получилось.

Банни имел в виду недавнюю, январскую, операцию, когда жене Кинга Коретте была подброшена магнитофонная лента, где ее муж якобы уличался в гомосексуальных связях со своим другом Абернети. После этого Кинг впал в глубокую депрессию, его начала мучить бессонница.

Однако Салливан встретил это предложение без особого энтузиазма:

– Ты же сам упоминал, что Рида все знают как бабника, но отнюдь не как гомосексуалиста. Нет, надо придумать что-нибудь потоньше, похитрее. Здесь была бы уместна такая комбинация, которая и тень бы на объект бросила, и следов не оставила.

– Например? – спросил Банни.

– Судя по всему, русским Рид понадобился как агент влияния, – начал развивать свою мысль Салливан. – И он вроде не против им стать. Значит, надо сделать так, чтобы они сами отказались от его услуг. Пусть думают, что он либо работает на нас, либо на ЦРУ.

– А если последние тоже имеют на него виды?

Банни спросил это не случайно. Согласно закону 1947 года ЦРУ не имело права заниматься разведкой внутри страны, однако с конца 40-х, с началом «кампании против красных», власти негласно разрешили цэрэушникам заниматься этим. В итоге в Лэнгли было создано Управление внутренних операций (УВО), которое с 1950 года стало наравне с ФБР собирать свои собственные досье на инакомыслящих американцев. Зная об этом, можно было легко предположить, что у ЦРУ наверняка тоже имелось досье на Дина Рида и цэрэушники тоже могли разрабатывать в отношении него какие-то операции. Но Салливан смотрел на такую возможность скептически.

– С нынешним шефом ЦРУ вряд ли способно на что-то стоящее, – усмехнулся он.

Банни сразу понял, о чем говорит шеф. Во главе ЦРУ тогда стоял вице-адмирал Уильям Рэйнборн, который снискал широкую славу как никудышный руководитель. Он был непрофессиональным разведчиком (всю жизнь прослужил в морском флоте, а перед приходом в Лэнгли руководил программой ракет «Поларис») и стал шефом ЦРУ исключительно по протекции – он был приятелем и земляком-техасцем президента страны Линдона Джонсона.

– Короче, подумай над тем, кому сбросить информацию о том, что Рид – подставной, – продолжил свою речь Салливан. – Это должен быть агент, которому русские полностью доверяют. Например, Федора. (Под этим псевдонимом проходил полковник внешней разведки КГБ Алексей Кулаков, который с 1962 года работал на ФБР.) Кстати, под каким именем проходит у нас Рид?

– Под именем «Ковбой».

– Слишком прямолинейно, – недовольно покачал головой Салливан. – Надо придумать другое имя.

Салливан задумался, устремив взгляд в окно, за которым светило яркое солнце. Пауза длилась примерно минуту, после чего Салливан вновь заговорил:

– Он ведь у нас артист, и люди вокруг него так и вьются. Вот и пусть будет Магнитом.

Вместо ответа Банни поднялся со своего места, показывая, что ему все ясно и он готов действовать. О том, когда надо сделать так, чтобы Дин Рид оказался на свободе, он не спрашивал, поскольку это было понятно без слов – как можно скорее. Как это сделать, он тоже знал: у ФБР были хорошие отношения с аргентинскими спецслужбами, которые считали американцев своими стратегическими партнерами. Так что в успехе порученного ему задания Банни нисколько не сомневался.

Дина освободили утром следующего дня. Произошло это до обыденного просто. В одиночную камеру, где он сидел, зашел мужчина средних лет в штатском и попросил Дина следовать за ним. Они спустились на первый этаж, где в специальном помещении Дину выдали все его вещи, конфискованные накануне: портмоне с деньгами, часы, записную книжку. После чего человек в штатском принес Дину свои извинения за, как он выразился, «проявленную жесткость».

– Будьте уверены, мы накажем виновных, – сказал мужчина.

Дин в ответ усмехнулся, показывая, что он прекрасно понимает, что эти слова – всего лишь пустая формальность. Не говоря ни слова, он забрал свои вещи и двинулся вслед за мужчиной в штатском к тюремным воротам. Еще минута – и Дин уже был на свободе.

Когда спустя полчаса Дин появился на пороге своего дома, Патрисия, которая сидела на телефоне в ожидании хоть каких-нибудь известий о муже, была в шоке. В первые секунды она просто не узнала своего супруга – он был небрит, изможден, в мятой одежде и с огромным синяком под правым глазом. Поэтому у нее даже не хватило сил подойти к нему и обнять. Она опустилась на стул, стоявший в коридоре, и заплакала. Чтобы успокоить жену, Дину пришлось самому подойти к ней и, заключив в объятия, поцеловать в щеку.

– Не надо плакать, Пэтси, все обошлось, – шепнул Дин на ухо жене. – Если тебе не трудно, приготовь, пожалуйста, ванну. Я хочу смыть с себя тюремную грязь.

Пока жена хлопотала в ванной комнате, Дин позвонил Альфреду Вареле и сообщил о своем освобождении. По тому, как отреагировал его собеседник – в трубке было слышно, как Варела закричал кому-то, находящемуся с ним в комнате: «Он на свободе!» – Дин понял, что за его судьбу переживали многие.

– Мне нужно несколько часов, чтобы отдохнуть, а вечером я жду тебя к себе, чтобы обо всем рассказать, – сказал Дин Вареле, после чего положил трубку.

В назначенное время Варела пришел не один, а привел с собой двух друзей-коммунистов. Они расположились за столом в большой комнате и просидели до самого утра, перемежая разговоры выпивкой и поглощением говяжьих отбивных, которые приготовила хозяйка дома. Дин в подробностях рассказал о своих злоключениях в военной разведке и тюрьме, заключив свой рассказ однозначным выводом: военные готовят переворот. Его собеседники с ним согласились, хотя и с оговорками: переворот готовится, но не факт, что ему дадут осуществиться.

– Но в любом случае, Дин, тебе нужно на время уехать из страны, – сказал Варела. – Страсти утихнут, и ты опять вернешься к нам.

– Извини, Альфредо, но если я и уеду, то не в ближайшие дни, – ответил Дин. – Я обязан сделать то, что обещал сделать еще в Хельсинки: дать в телеэфире интервью с Валентиной Терешковой. И еще: в тюрьме мне пришла идея написать очерк о своем пребывании в Москве. Ты не мог бы помочь мне осуществить эту затею в какой-нибудь газете?

– С удовольствием, друг, – Варела обнял Дина за плечи, всем своим видом показывая, что готов помочь. – Газета «Эль Мундо» тебя устроит? Тогда садись и пиши свой очерк…

Дин прекрасно отдавал себе отчет, какую реакцию могли вызвать задуманные им акции в стане правых. Но иначе поступить он не мог: во-первых, он дал слово Терешковой, во-вторых – его душу буквально раздирало чувство справедливой мести к военным, что издевались над ним в подвальных казематах, а также их хозяевам.

Интервью с первой женщиной-космонавтом Дин показал в своей субботней передаче, сопроводив его коротким комментарием. В нем он рассказал о поездке в Хельсинки и своих впечатлениях после встречи с Валентиной Терешковой.

– Эта женщина буквально покорила меня, – говорил Дин с телеэкрана. – Глядя на нее, я невольно ловил себя на мысли, что не каждый мужчина смог бы совершить то, что сделала эта на вид хрупкая женщина, – покорить космос. Всмотритесь в лицо этой женщины, вслушайтесь в ее голос, и вы сразу поймете, что не могут люди, живущие с ней в одной стране, хотеть зла кому-либо в мире. Не верьте тем, кто утверждает обратное, ибо они охвачены только одним чувством – поссорить народы между собой, сделать их игрушками в своих грязных политических играх.

Как уже говорилось, Дин ждал резкой реакции со стороны властей на это интервью. Но та быстрота, с которой эта реакция случилась, его удивила. Интервью вышло в эфир в субботу вечером, а уже утром следующего дня в доме Дина объявился мужчина в штатском. Предъявив удостоверение сотрудника СИДЕ, он попросил Дина проехать с ним в местное управление, как он сказал, «для разговора». Патрисия хотела было броситься мужу на шею, но Дин решительным жестом ее остановил, сказав только одну фразу:

– Держи себя в руках, Пэтси!

Как ни странно, но на этот раз Дин почему-то был уверен, что его не арестуют. Ведь при таком повороте событий общественности стало бы понятно, за что его арестовали – за показанное в телеэфире интервью с Валентиной Терешковой. А это уже тянуло на скандал международного значения.

Дин не ошибся – его не собирались арестовывать. Его привезли в местное управление СИДЕ и провели в кабинет начальника отдела, отвечавшего за советский блок. Хозяин кабинета, коренастый мужчина средних лет, одетый в рубашку с короткими рукавами, не стал темнить и пошел в открытую:

– Значит, мистер Рид, профилактика на вас не действует?

Дин в ответ тоже не стал юлить:

– А я предупреждал ваших коллег, что чем больше меня бьют, тем упрямее я становлюсь.

– А вас еще по-настоящему никто не бил, – сказал хозяин кабинета, откидываясь на спинку стула.

– Это угроза?

– Думайте как хотите. Но имейте в виду, что Москва далеко, а мы близко.

– Что же вы предпримете: опять меня арестуете?

– Как вы наивны! Арест – это не единственная форма воздействия на тех, кто бросает нам вызов.

– Значит, будут провокации, – предположил Дин.

– А вы уезжайте сегодня же в вашу коммунистическую Москву, и проблема разрешится сама собой.

– Никуда я не уеду.

– Ну что ж, это ваше право, – развел руками хозяин кабинета. – Ступайте и передайте привет супруге. Она у вас, говорят, красавица.

Вернувшись домой, Дин сразу предупредил Патрисию, что в ближайшем будущем их жизнь может значительно осложниться. Та удивилась:

– Что значит «осложниться»? По-твоему, до этого мы жили легко?

– Теперь может быть еще хуже. Поэтому я предлагаю тебе на время уехать в Штаты, к матери. Когда здесь все уляжется, ты вернешься обратно.

– Одна я никуда не поеду – только с тобой! – решительно заявила Патрисия.

Дину, конечно, очень хотелось, чтобы его жена уехала в безопасное место и сняла камень с его души. Но, видя, с какой решимостью Патрисия настаивает на том, чтобы остаться с ним, Дин не смог сдержать своих эмоций. Он обнял жену за плечи и поцеловал в лоб.

– Ты у меня молодец, – нежно произнес Дин. – Не волнуйся, все образуется. Я все-таки известный человек, к тому же иностранец, поэтому на что-то серьезное они не решатся.

Это не было самоуспокоением – Дин на самом деле так думал. Даже после того, что с ним случилось за последние дни, он надеялся, что ситуация не зашла слишком далеко и его недруги не посмеют тронуть ни его, ни Патрисию. Последующие события показали, что он ошибался.

Уже на следующий день, когда Дин приехал на телевидение, чтобы заняться подготовкой очередного выпуска своей программы, он вынужден был прервать работу в самом начале и мчаться назад домой. А все потому, что ему позвонила Патрисия и, глотая слезы, сообщила, что у них на заднем дворе случился пожар, а их пса кто-то отравил. Естественно, ни о какой дальнейшей работе Дин уже не помышлял, и всю дорогу до дома с его губ слетали только одни проклятия: «Мерзавцы! Сволочи!».

Вечером к ним приехал Альфредо Варела с несколькими товарищами. Все они стали наперебой уговаривать Дина уехать из страны. Но Дин был неумолим:

– Если я уеду, они сочтут это трусостью.

– Это не трусость, это вынужденное отступление, – возразил ему Варела. – Сражение не всегда можно выиграть впрямую, нужно уметь маневрировать.

Дин согласился с этим доводом, но уезжать все равно отказался:

– Жалко, конечно, нашего пса, но нас они тронуть не посмеют. Ты и сам, Альфредо, в это не веришь.

Варела понял, что спорить с Дином бесполезно, но попытался оставить у него в доме хотя бы временную охрану: своих друзей Хорхе и Альберто. Но Дин и этого не разрешил, заявив:

– У меня надежная дверь и ставни. И до полицейского участка не так далеко.

Когда гости ушли, Патрисия горько резюмировала:

– Это будет чудо, если сегодня ночью с нами ничего не случится. Тебе надо было послушаться Альфредо и согласиться на охрану.

– Я понимаю твои чувства, Пэтси, но и ты меня пойми: мы не можем рисковать жизнями других людей, – ответил Дин. – Мы можем рисковать только своими.

Спать супруги легли через час. Причем не в спальне, а в большой комнате, чтобы сбить с толку своих вероятных недругов. Поскольку оружия в их доме не было, Дин пристроил рядом с диваном бейсбольную биту, поставив ее прямо возле изголовья. Оба понимали, что ночка им предстоит та еще: мало того, что им придется в жуткую духоту спать при закрытых окнах, так еще каждый шорох во дворе будет заставлять их постоянно вздрагивать.

Первой не выдержала Патрисия – спустя примерно полчаса она провалилась в глубокий сон. Дин держался гораздо дольше, хотя понимал, что рано или поздно сон сморит и его. В итоге так и случилось. Однако спали супруги недолго. За окнами было еще совсем темно, когда в их доме раздался страшный грохот – с треском разлетелось оконное стекло в их спальне. После чего началась беспорядочная пальба. Схватив впавшую в ступор жену в охапку, Дин свалился вместе с ней с постели на пол.

– Лежи и не двигайся! – закричал ей в ухо Дин, а сам схватил биту и приготовился свалить с ног любого, кто посмеет ворваться в их жилище.

Но в дом никто не ломился, хотя стрельба продолжалась. Пули терзали спальню, круша все на своем пути. Дин слышал, как с треском разлетелось зеркало и стоявшая на журнальном столике огромная ваза, привезенная из Мексики. Понимая, что каждая секунда промедления может стоить им жизни, Дин ползком добрался до тумбочки, на которой стоял телефон, и набрал номер полиции. Спустя несколько секунд на другом конце провода раздался мужской голос:

– Полиция слушает.

– На нас напали, обстреливают дом! – закричал в трубку Дин.

– Кто обстреливает? – спросил полицейский.

– А я почем знаю?! – еще сильнее заорал Дин. – Приезжайте скорее! – и он назвал свой адрес.

Однако в тот самый миг, когда Дин положил трубку, стрельба внезапно стихла. Какое-то время во дворе стояла мертвая тишина, после чего в дверь Ридов кто-то отчаянно забарабанил. Прислушавшись, Дин узнал по голосу своего соседа по ближнему участку. Отложив биту в сторону, Дин поднялся с пола и отправился открывать. Правда, на полпути ему пришлось вернуться, чтобы накинуть на голое тело простыню.

Открыв дверь, Дин впустил соседа в холл. В руках у того было ружье.

– У вас все в порядке? – спросил сосед, едва переступив порог. – Эти мерзавцы сиганули через забор и умчались на автомобиле. Кажется, это был «Мерседес».

– Не волнуйтесь, ни одна из пуль нас не задела, – успокоил соседа Дин. – А вам огромное спасибо: если бы не вы, неизвестно, чем бы все закончилось.

– Принимаю ваш комплимент, но сразу предупреждаю: бегать всю ночь я не намерен. У меня семья, дети. Поэтому предлагаю вам свое ружье – надежная штука. – И сосед протянул Дину оружие.

– А как же вы? – спросил Дин.

– За меня не беспокойтесь: у меня в доме есть еще «кольт» и ружье для подводного плавания.

Но Дин от ружья отказался:

– Спасибо, конечно, но я думаю, что эти мерзавцы больше не вернутся.

Сосед в ответ пожал плечами, сказал: «Ну что ж, дело ваше», развернулся и скрылся в ночи.

Последствия обстрела выглядели ужасно: вся противоположная от окна стена спальни была испещрена пулевыми отверстиями, куски штукатурки засыпали пол и всю кровать, стоявшую у окна. Было разбито зеркало, в щепки разнесен журнальный столик. Увидев этот разгром, Патрисия схватилась за голову. Но Дин был спокоен как никогда. В эту ночь чудо уберегло их от гибели, и стенать после этого было бы несправедливо.

– Оставь уборку до утра и ступай спать, – предложил жене Дин. – Эти негодяи уже не вернутся.

– А ты? – спросила Патрисия.

– А я буду дожидаться полиции.

После того как Патрисия снова легла в постель, Дин уселся в кресло, положив себе на колени биту. Хотя шансов, что налетчики вернутся снова, было мало, он все равно решил не терять бдительности. Примерно полчаса Дин сидел в кресле, прислушиваясь к тому, что происходит на улице. Но во дворе не раздавалось ни звука. В итоге, убаюканный этой тишиной, Дин провалился в сон.

Спустя несколько часов Дина разбудила Патрисия. За окном уже светило яркое солнце, а весь мусор из спальни был убран заботливой женой.

– А где полиция? – спросил Дин, еще не оправившись ото сна.

– Полиция в полиции, – сострила Патрисия, сваливая в мусорное ведро последние ошметки от ночного погрома. – Наивный, неужели ты думаешь, что они примчатся к тебе по первому же зову?

Как ни горько было это признавать, но Патрисия была права. Однако полицейские все-таки приехали. Вернее, это был один страж порядка, который прикатил к дому Ридов не на машине с мигалкой, а на… велосипеде. Оставив своего двухколесного «коня» за воротами, полицейский прошел в дом и внимательно осмотрел место происшествия.

– Зачем же вы убрали следы преступления? – поинтересовался страж порядка у хозяев.

– Значит, пулевые отверстия в стене вас не устраивают? – съязвил Дин.

– Нам нужна вся картина происшедшего.

– А вы бы приехали чуть пораньше, а не через полдня, глядишь и застали бы общую картину.

– Как я понял, вы против того, чтобы мы завели уголовное дело? – спросил полицейский.

– А что, уголовное дело заставит вас действовать побыстрее?

Полицейский не стал ничего отвечать, молча раскланялся и тут же покинул дом. Его визит продлился чуть больше пяти минут.

Спустя час Дин собрался ехать на работу. Патрисия не стала уговаривать его остаться, поскольку понимала, что это бесполезно. К тому же она тоже прониклась уверенностью, что налетчики больше не вернутся. Во всяком случае, в ближайшее время.

Дин отправился в гараж, где стоял его автомобиль. Там его ждало еще одно открытие. На воротах гаража он обнаружил намалеванный краской рисунок – серп и молот. Чьих рук это послание, секрета не составляло – ночных визитеров. Да и смысл рисунка был понятен: Дину мстили за его дружбу с коммунистами. Отскабливать рисунок времени у Дина уже не было, поэтому он оставил все как есть. После чего сел в машину и отправился на телевидение.

Вернулся Дин вечером. И первое, что увидел, подъезжая к дому, – нескольких молодых людей с ружьями в руках. Сердце Дина обмерло, но потом все прояснилось: в одном из вооруженных людей Дин узнал Хорхе – того самого парня из Коммунистической федерации молодежи, которого Варела вчера собирался отрядить ему в охрану. Дин понял, что сегодня отвертеться от телохранителей ему уже не удастся. Да и не особенно хотелось это делать: в сложившейся ситуации надо было думать в первую очередь не о себе, а о Патрисии.

Когда Дин поставил машину в гараж, к нему подошел Хорхе. Держа дробовик на плече, он пожал Дину руку и сказал:

– Мистер Рид, мы все знаем и присланы сюда, чтобы охранять вас и вашу супругу. И не надо сопротивляться: вы – наш друг, а своих друзей мы не сдаем.

– Я и не сопротивляюсь, – улыбнулся в ответ Дин.

Хорхе и трое его товарищей охраняли дом Ридов посменно: пока двое спали (хозяева выделили им большую комнату), двое других патрулировали во дворе. К счастью, эта ночь прошла без происшествий. Вполне вероятно, именно потому, что дом охранялся: налетчики поняли, что застать хозяев врасплох уже не удастся, да и потерь при таком раскладе уже не избежать, а потому оставили супругов в покое.

А на следующее утро к Ридам вновь заехал Варела с тем же предложением – покинуть на время Аргентину. Как ни странно, но в этот раз Дин уже не сопротивлялся. Причем вовсе не из страха за свою жизнь, а потому, что, во-первых, он боялся за Патрисию, во-вторых, не хотел утруждать заботами о своей безопасности Варелу и его друзей.

– Ты прав, Альфредо, нам надо на время уехать, – сказал Дин, едва гость заговорил на эту тему. – У меня на родине готовится Марш мира, в котором я хочу принять участие. Так что легкой жизни у меня и там не будет.

Варела прекрасно знал, о чем говорит Дин. За последние несколько месяцев в Штатах поднялась волна народного гнева против политики Белого дома во Вьетнаме. 17 апреля в Вашингтоне прошла демонстрация протеста, в которой участвовало 30 тысяч человек. Спустя десять дней 4500 известных общественных деятелей США – ученых, писателей, артистов – направили президенту Линдону Джонсону Декларацию гражданского неповиновения. Правда, все эти акции насторожили Белый дом, но отнюдь не напугали. Отступать из Вьетнама команда Джонсона не собиралась, особенно после того как появилась информация, что русские протянули руку помощи северным вьетнамцам. И хотя эта операция считалась секретной, американская разведка сумела об этом узнать. 24 июля 1965 года северовьетнамские зенитчики, руководимые советскими офицерами, сбили зенитными ракетами комплекса С-75 «Десна» три американских реактивных истребителя-бомбардировщика «Фантом». Война во Вьетнаме вступала в свою новую, еще более ожесточенную стадию.

Марш мира начался 6 августа, когда десятки тысяч людей из разных городов Америки пришли в Вашингтон, чтобы донести до руководства страны документ, который они озаглавили весьма недвусмысленно – «Декларация совести против политики США во Вьетнаме и Доминиканской Республике». В ней, в частности, говорилось: «На протяжении десятилетия людей во Вьетнаме пытают, сжигают, убивают, их земли и посевы уничтожаются, а их культура разрушается; мы отказываемся, чтобы это делалось от нашего лица, – поэтому мы провозглашаем мир с народом Вьетнама.

Миллионы американцев надеялись и ждали, что их голоса, поданные на президентских выборах 1964 года, продвинут нашу страну в сторону от войны в направлении к миру; эти надежды и ожидания были преданы во Вьетнаме – поэтому мы объявляем мир Вьетнаму…».

Колонны демонстрантов вошли в город с нескольких сторон, неся в руках многочисленные транспаранты и плакаты, на которых были начертаны антивоенные лозунги: «Положить конец грязной войне!», «Прекратите убийства детей и женщин!» и т. д. Дин Рид шел во главе одной из таких колонн вместе с десятком своих коллег – известных деятелей культуры Америки. На улице было жарко, и асфальт под ногами людей был разогрет и походил на пластилин. Однако одетый в светлую рубашку с короткими рукавами Дин этой жары почти не замечал, как и сотни других демонстрантов. Гораздо хуже приходилось полицейским, облаченным в темно-синюю форму и стоявшим по обеим сторонам улиц, которые вели к центру города – Лафайетту.

До центра оставалось всего лишь несколько кварталов, когда произошло неожиданное. Из-за угла ближайшего дома выбежала группа молодых людей, в руках у которых были какие-то предметы. Демонстранты, идущие в первых рядах, не успели ничего сообразить, как эти предметы были брошены в них. Это оказались полиэтиленовые пакеты, наполненные красной краской. Все они угодили в демонстрантов и буквально залили их с ног до головы. Дину повезло – в него не попали, а всего лишь «ранили» – до него долетели брызги после того, как один из пакетов угодил в его соседа справа. А провокаторы, сделав свое дело, исчезли так же быстро, как и появились. Стоявшие поблизости полицейские даже не шелохнулись, видимо, заранее получив соответствующие инструкции от начальства: провокаторов не трогать. Ведь в глазах властей эти краскометатели были патриотами.

Но это было не последнее происшествие во время движения колонны. Когда демонстранты свернули за угол, они увидели, что путь впереди перекрыт кордоном из полицейских. Стражи порядка выстроились в длинную шеренгу, протянувшуюся от одной стены дома до другой. Стало понятно, что колонну дальше пропускать не собираются и в случае неповиновения будут применены резиновые дубинки, которые полицейские сжимали в своих руках. Однако демонстранты столкновения не испугались. Хотя поначалу первая шеренга сбавила шаг, однако, поскольку задние ряды продолжали напирать, движение вперед не прекратилось. В итоге спустя несколько секунд толпа демонстрантов смяла стройную шеренгу полицейских и началось настоящее побоище. В воздухе замелькали дубинки.

Дин лицом к лицу столкнулся с широкоплечим полицейским, который попытался схватить его за ворот рубашки и уже взмахнул над его головой дубинкой. Но Дину хватило ловкости отпрянуть в сторону. Ворот рубашки Рида остался в руках у стража порядка, а сам Дин повис на его руке с дубинкой. Полицейский грязно выругался на Дина. Вывернув руку полицейского, Дин заставил его выронить дубинку. Затем он отпустил руку «копа» и бросился вперед – туда, куда устремились остальные демонстранты, прорвавшиеся сквозь кордон. Несмотря на то что несколько десятков человек полицейским все-таки удалось скрутить, большая часть демонстрантов сумела просочиться на соседнюю улицу и уже там, восстановив стройность своих колонн, двинулась дальше.

Спустя несколько минут колонна слилась с другой толпой демонстрантов, вышедшей с соседней улицы. А еще через некоторое время демонстранты достигли конечного пункта пути – Лафайетта. Здесь вскоре начался митинг, где была зачитана Декларация совести. Во время ее чтения несколько десятков молодых людей публично сожгли свои призывные карточки.

Между тем ни один из представителей властей к митингующим не вышел, что, собственно, было весьма симптоматично – власть не собиралась прислушиваться к мнению этой части американской общественности. Вообще в Белом доме считали, что все эти антивоенные митинги и манифестации дело рук коммунистов, которыми управляет Москва. Но это была лишь частичка правды. Да, американские коммунисты принимали деятельное участие в этих акциях, но отнюдь не они играли в них главную скрипку. В Америке и без них хватало людей, кому небезразлична была дальнейшая судьба собственной страны. Это были пацифисты, борцы за гражданские права, чернокожие правозащитники и т. д. Война во Вьетнаме взбудоражила американское общество, разбила его на части, но власть почему-то считала, что та часть, которая митинговала, представляла лишь незначительную часть общества. Уже ближайшее будущее покажет, насколько глубоко власть ошибалась.

Марш мира длился в течение четырех дней (6–9 августа), однако Дин присутствовал только на его начале. Затем он отправился в Нью-Йорк, чтобы навестить там своего учителя и друга Патона Прайса. Тот принял ученика весьма радушно и с неподдельным вниманием выслушал его рассказ о житье-бытье в Аргентине. Сообщение о том, что там готовится военный переворот, Прайса не удивило.

– Дело идет к тому, что в скором времени вся Латинская Америка будет под пятой военных, – заметил Прайс. – Знаешь, почему? Куба, кажется, начинает постепенно удаляться от Москвы и изменять своему курсу на экспорт революции в Латинской Америке не собирается. А это для США крайне опасно. Поэтому наши политики сделают все возможное, чтобы в ведущих латиноамериканских странах к власти пришли военные. В Гватемале, Эквадоре, Доминиканской Республике, Гондурасе, Боливии и Бразилии это уже свершилось, теперь на подходе Аргентина. В такой ситуации тебе, Дин, оставаться там опасно.

– Я все-таки рассчитываю, что Ильиа устоит, – ответил Дин. – Есть информация, что в среде военных не все выступают за переворот. К тому же против прихода к власти военных выступают перонисты, которые все еще мечтают посадить на трон Перона, а не генерала Онганию. Именно эти обстоятельства и позволяют Ильиа держаться за власть.

– Может быть, ты и прав, – согласился с Дином Прайс. – Но только на ближайшее будущее. Поскольку общая тенденция все равно возьмет свое. Если Ильиа удастся удержаться сейчас, не факт, что его не свергнут через полгода.

С этим доводом Дин спорить не стал, поскольку сам думал точно так же. Но, даже несмотря на это, покидать Аргентину добровольно он не собирался. В глазах миллионов людей, которые знали его, это выглядело бы как бегство с тонущего корабля.

Не стоит думать, что учитель и его ученик в те дни рассуждали только о политике. Были у них и другие темы для разговоров. Аккурат в те самые дни состоялось третье турне «Битлз» по Америке и Канаде. Гастроли начались 15 августа, когда «ливерпульская четверка» дала концерт в Нью-Йорке, на стадионе «Шеа», где собралось рекордное число зрителей – 56 000 человек. Затем концерты последовали в городах Торонто, Атланте, Хьюстоне, Чикаго, Миннеаполисе, Сан-Диего и Сан-Франциско. Практически все американские газеты освещали это турне, в подробностях живописуя тот ажиотаж, который сопутствовал приезду «ливерпульской четверки». Что касается Дина, то его больше всего умилил тот факт, что с «битлами» сочли за честь познакомиться звезды Голливуда. По этому случаю в Беверли-Хиллз был устроен специальный прием, который почтили своим присутствием такие актеры, как Кирк Дуглас, Грегори Пек, Ричард Чемберлен, Дин Мартин, Рок Хадсон, Тони Беннет, Гручо Маркс, Джим Бэрри, Джеймс Стюарт и др. Газеты писали, что некоторых знаменитостей «битлы» так очаровали, что они встали в очередь пожать им руки по второму разу.

Обсуждая с учителем это турне, Дин как-то заметил:

– Этих парней активно приручают. Но я думаю, что из этого ничего не получится.

– Почему? – с интересом спросил Прайс, который думал совсем иначе.

– Слишком ершистые эти ребята. Особенно один – Леннон. Он вечно всем недоволен и шпарит правду, невзирая на все законы шоу-бизнеса. Поначалу мне казалось, что это всего лишь игра, но теперь я все больше убеждаюсь, что это такая позиция.

– А я думаю, что ты заблуждаешься, – усмехнулся Прайс. – Наш шоу-бизнес и не таких обламывал, а этим ливерпульцам от роду чуть больше двадцати. Они, конечно, талантливые ребята, но их ждет та же участь, что и других: ими попользуются и выбросят, как выжатый лимон. Странно, что ты этого не понимаешь, хотя сам прошел через эту индустрию.

– Да, выжать как лимон их, конечно, могут, – согласился Дин. – Но мне почему-то кажется, что они будут яростно этому сопротивляться. Им легче это сделать – их все-таки четверо.

– Сопротивление вещь хорошая, но здесь все как в политике – побеждает сильнейший, – горько резюмировал Прайс. – Даже вчетвером бессмысленно бороться с такой махиной, как шоу-бизнес. Вспомни Элвиса Пресли: каким он был десять лет назад и в кого превратился теперь. Так что этих ребят тоже купят со всеми их потрохами.

– Покупают тех, кто хочет продаться, – заметил в свою очередь Дин.

– Ты думаешь, эти не хотят? – удивился Прайс. – Не надо делать из талантливых, но вполне земных ребят каких-то сопротивленцев. Вот увидишь, их, как патроны, вставят в пулеметную обойму этого продажного бизнеса, отстреляют, а потом, как гильзы, выкинут за ненадобностью.

Прайс сказал это с такой убежденностью в голосе, что Дин понял: спорить бесполезно. Единственное, на что его хватило, это сказать фразу, которая как бы устанавливала паритет в этом споре: мол, поживем – увидим.

Когда Дин и Патрисия вернулись в Аргентину, ситуация там спокойнее не стала. Более того, она заметно накалилась. 19 августа в стране прошли массовые аресты коммунистов – были арестованы 90 человек из Коммунистической федерации молодежи. Среди арестованных оказался и Хуан, который некоторое время назад обеспечивал охрану Ридам. Дину сообщил об этом брат Хуана Антонио, который вместе с тремя другими активистами прибыл в дом певца, чтобы опять обеспечивать его безопасность, правда, только в темное время суток. Остальное время супруги были без охраны, что, впрочем, их не пугало. Во всяком случае, Дина: он был уверен, что его недруги решиться на что-то серьезное не посмеют. А провокаций он не боялся. Поэтому смело передвигался по городу в одиночку, а Патрисию оставлял дома не одну, а с оружием – он приобрел в оружейном магазине два «кольта». Однако ситуация резко изменилась, когда Патрисия сообщила мужу, что беременна. После этого Дину пришлось усилить меры безопасности жены: он попросил своих добровольных телохранителей оставаться у него дома и днем, чтобы в случае чего не только защитить Патрисию, но и вызвать врачей, если возникнет в этом необходимость.

Однажды на телевидении у Дина произошла неожиданная встреча. Он выходил из студии в длинный коридор и столкнулся с Генрихом Вайсом. Как оказалось, тот снимался на 11-м канале в какой-то передаче о профсоюзном движении, а сюда пришел специально, чтобы встретиться с Дином.

– Что, соскучились? – засмеялся Дин, польщенный таким вниманием.

– Да нет, скучать по себе вы не даете: каждую субботу появляетесь на экране, плюс к тому же о ваших приключениях теперь нет-нет да напишут в газетах, – ответил Вайс.

После чего он взял Дина за локоть и увел его на лестничную площадку, где в тот момент никого не было. Там Вайс продолжил:

– У меня к вам более серьезное дело, о котором я хотел бы поговорить с вами обстоятельно. Но только не здесь, где наше общение мгновенно станет достоянием СИДЕ. Вы, надеюсь, в курсе, что в вашем учреждении полно ее шпиков?

– Да, это для меня не секрет, – ответил Дин.

– Тогда давайте встретимся в городе. Завтра в пять вечера вас устроит?

– Вполне. Но где?

Вместо ответа Вайс внезапно спросил:

– Вы какое мясо предпочитаете: свежее или замороженное?

– Свежее, – ответил Дин, не скрывая своего удивления странным вопросом.

– Вот и отлично. Приезжайте на рынок скота в Матадеросе. Там рядом с автостоянкой есть уютное кафе, где я вас буду ждать.

Сказав это, Вайс хлопнул Дина по плечу и скрылся так же быстро, как появился.

Сказать, что Дин был заинтригован этой встречей, значит ничего не сказать. Он хоть и знал Вайса шапочно, однако относился к нему весьма дружелюбно – этот человек ему нравился. В нем он находил умного и очень интересного собеседника, с которым можно было поговорить на самые разные темы. Правда, Вайс был немец, а к людям этой национальности здесь, в Аргентине, было особенное отношение. Немецкая колония в Буэнос-Айресе была мощным образованием, во многом получившим свое могущество благодаря нацистскому рейху. Достаточно сказать, что накануне Второй мировой войны германские капиталовложения в Аргентину превышали и американские, и английские инвестиции. Поэтому Аргентина держалась до последнего в своих связях с фашизмом и объявила войну Гитлеру только накануне его краха – в марте 1945 года. Но это объявление можно было назвать формальным, поскольку именно Аргентина стала надежным прибежищем для тысяч нацистов, бежавших из Германии после ее поражения. Поэтому, когда однажды Дин проговорился Вареле о Вайсе, тот его предупредил: мол, будь с ним осторожен. Но Дин пропустил это замечание мимо ушей. И теперь даже ни секунды не сомневался в том, что завтра он отправится в указанное Вайсом место.

К месту назначенной встречи Дин приехал на десять минут раньше. Как ни странно, но Вайс был уже там – он сидел в самом углу кафе и читал газету. Однако, увидев Дина, он отложил ее, после чего сделал заказ на две чашки кофе. Как только официант удалился, Вайс произнес:

– У нас с вами не так много времени, поэтому я начну с главного. Как вам известно, я имею непосредственное отношение к профсоюзному движению, и у меня есть очень осведомленные источники во Всеобщей конфедерации труда. Так вот, эти источники утверждают, что этой осенью военные готовятся сместить президента Ильиа.

– Этой информации можно доверять? – спросил Дин.

– Абсолютно, поскольку она исходит от руководства Перонистской партии.

– И вы хотите передать эту информацию мне?

– Именно, поскольку из всех здешних партий и движений я симпатизирую той, что и вы, – коммунистической.

Здесь Вайс замолчал, поскольку к ним подошел официант и поставил на стол заказанный кофе. Когда он удалился, Вайс продолжил:

– Вы ведь знаете, что перонисты до сих пор не потеряли надежды на то, чтобы вернуть Перона к власти. После декабрьских событий прошлого года, когда Перон летел в Аргентину, но его заставили сесть в Бразилии и потом обратно отправили в Испанию, они надеются, что на этот раз у них все получится. Но теперь они хотят заключить соглашение с военными. Догадываетесь, для чего?

– Чтобы сместить Ильиа и возвести на престол Перона? – предположил Дин.

– Правильно мыслите. Однако у военных свои планы на этот счет: они видят в президентском кресле своего человека – генерала Онганиа.

– Неужели перонисты этого не понимают? – удивился Дин.

– Все они понимают. Но они надеются, что сильнее военных. Ведь за ВКТ стоит многомиллионный пролетариат.

– Забастовками военных не испугаешь, – сказал Дин, помешивая сахар в чашке с кофе. – Когда перонисты подняли на 48-часовую забастовку пролетариат, чтобы заставить правительство изменить свое решение о высылке Перона, у них ничего не получилось. А военные и вовсе церемониться не станут – просто начнут стрелять.

– В том-то и дело, – согласился с Дином его собеседник. – Однако, к счастью, среди перонистов не все поддерживают курс на союз с военными. Поэтому шансы на успех в грядущем перевороте у военных примерно пятьдесят на пятьдесят.

– Вы хотите, чтобы я довел эту информацию до своих друзей? – после короткой паузы спросил Дин.

– То, что я вам сейчас сообщил, для ваших друзей далеко не секрет. Я хочу информировать их обо всех других подробностях контактов перонистов с военными. А эти контакты, поверьте мне, идут уже полным ходом.

– Я думаю, что мои друзья согласятся с вашим предложением. Но вы, наверное, что-то потребуете за эту информацию?

– Ни-че-го, – по слогам произнес Вайс. – Передайте вашим друзьям, что я делаю это по сугубо альтруистическим соображениям. Я хоть и немец, но не милитарист. И демократ Ильиа мне, как и вам, гораздо ближе, чем генерал Онганиа.

– Как вы предполагаете передавать мне информацию? – поинтересовался Дин.

– Я не хотел бы передавать ее лично вам, поскольку вы человек достаточно известный и вас легко вычислить, – ответил Вайс. – Поэтому найдите надежного человека, который мог бы забирать у меня эту информацию при наших коротких встречах в разных частях города. Я надеюсь, найти такого человека для вас не проблема?

– Угадали, – засмеялся в ответ Дин.

Когда на следующий день Дин рассказал Вареле о своей встрече с Вайсом, тот сильно удивился:

– Я же тебя предупреждал, чтобы ты был осторожен в своих контактах с этим человеком.

– Но почему? – удивился Дин. – Ведь он предлагает себя только исключительно в роли информатора. И если он задумал что-то опасное для нас, мы легко можем проверить это по тем сведениям, которые он нам передаст.

– Это все так, но этому немцу я не доверяю, – продолжал упорствовать Варела. – Хотя и в твоих словах есть свой резон. Мы действительно ничем не рискуем, используя его в качестве информатора. Ладно, уговорил: мы найдем человека для контактов с твоим Вайсом. Сегодня же поговорю об этом с Исидоро.

Дин знал, о ком говорил Варела: человек по имени Исидоро возглавлял разведывательную службу компартии Аргентины и слыл большим специалистом в своем деле. Именно при нем компартия достигла больших успехов в своей конспиративной, а также шпионской деятельности, имея своих агентов и информаторов даже в правительстве и военной среде.

Уже спустя три недели после этого разговора Варела сообщил Дину, что та информация, которой снабжает их Вайс, действительно представляет огромную важность.

– То, что мы имеем от него, не сообщает нам ни один наш источник, – сказал Варела. – Кажется, я был не прав в отношении этого немца.

Дина это сообщение обрадовало. После него он лишний раз убедился, что интуиция и в том случае его не подвела.

Тем временем политическая осень в Аргентине выдалась жаркая. В сентябре в Тукумане был проведен конгресс сторонников мира, на котором была принята резолюция против интервенции США во Вьетнаме. В том же месяце Белому дому был нанесен еще более чувствительный удар: Национальный конгресс Аргентины выступил против резолюции палаты представителей США, одобряющей военную и экономическую интервенции США в Латинской Америке. Все эти события активизировали действия противников Ильиа, которые через правую прессу стали нападать на президента и его политику. Ожили и разного рода радикальные группировки, которые взяли на вооружение провокации. Одной из их жертв вновь стал Дин Рид, дом которого снова подвергся атаке радикалов.

На этот раз до стрельбы не дошло, однако дом разукрасили сильно – опять намалевали на стенах коммунистические символы в виде серпа и молота. Дин воспринял это спокойно, а вот Патрисия испугалась. Она всерьез решила, что это только начало, что в складывающейся обстановке этим людям ничего не стоит повторить вооруженное нападение на них. И Патрисия стала умолять Дина покинуть Аргентину. Но тот и слушать об этом не хотел. Но, поскольку состояние жены вызывало у него тревогу, он сделал шаг, на который раньше никогда бы не решился: 4 ноября выступил в печати со статьей «Я не коммунист!», где заявил, что никогда не принадлежал к коммунистической партии и вступать в нее не собирается. О своей поездке в СССР Дин заявил, что ездил туда не как политик, а всего лишь как артист, который имеет право выступать в странах с любой политической системой. «Я не политик, – писал Дин, – но я всегда поддерживал политику покойного президента Джона Кеннеди, который пытался освободить мир от угрозы ядерной войны».

Как ни странно, но эта статья возымела действие: провокации против Дина прекратились. А уже вскоре, в середине ноября, чаша весов в противостоянии «президент – оппозиция» склонилась в пользу первого. Кульминацией этого стало смещение с поста главнокомандующего сухопутными войсками генерала Хуана Онгания – главного претендента на президентский пост в стане оппозиции.

В феврале 1966 года Дин отправился с концертами в Венесуэлу. Поселился он в гостинице в центре Каракаса, причем окна его номера выходили аккурат на ультрасовременный небоскреб англо-голландской нефтяной компании «Шелл». Эта компания стояла на втором месте по добыче в Венесуэле «черного золота» – нефти. На первом, само собой разумеется, были американцы – компания «Креол», являвшаяся филиалом «Стандард ойл» (на третьем месте тоже были американцы из «Мене Гранде» – филиала «Галф ойл»). Вообще по добыче нефти Венесуэла тогда стояла на третьем месте в мире, после США и СССР, и на первом по ее экспорту. Фактически весь государственный бюджет страны и ее валютные поступления (95 процентов) были отданы на милость иностранных нефтяных компаний. Вывоз «черного золота» из страны был поставлен так широко, что большинство здешних экспертов не смущаясь признавались: «Нам оставляют кости, а мясо увозят». Правда, в последние несколько лет иностранным компаниям пришлось пойти на некоторые уступки, и их отчисления и налоги в венесуэльскую казну стали составлять ежегодно около полутора миллиардов долларов. Однако львиную долю этих денег присваивала себе местная олигархия «мантильос», которая буквально утопала в роскоши. Она не была заинтересована в развитии сельского хозяйства, предпочитая зарабатывать легкие деньги от банковских и внешнеторговых операций.

Что касается подавляющего числа венесуэльцев, то они жили куда более скромно. Причем если городские жители худо-бедно сводили концы с концами, то вот большая часть крестьян откровенно нищенствовала. Дин собственными глазами видел их убогие хибары «ранчитос», когда проезжал по окраинам Каракаса. И сердце Дина обливалось кровью от подобной несправедливости. Ведь Венесуэла была самой богатой страной Латинской Америки (в пропорции к численности населения, которое составляло свыше 8 миллионов человек), но не могла обеспечить подавляющему числу своих жителей достойной жизни. «Разве это справедливо? – мысленно задавал себе вопросы Дин. – Недра этой замечательной страны безжалостно эксплуатируются иностранными компаниями, в подавляющем большинстве американскими, причем эти деньги идут не на благие дела, а на ту же войну во Вьетнаме».

Итогом этих размышлений стало стихотворение, которое Дин написал сразу по возвращении в Аргентину. Он назвал его «Я видел сто миров…».

Я много повидал миров в подлунном мире,
Они меня без лишних слов ошеломили…
Здесь голодают бедняки за то лишь, боже,
Что цвета черного у них оттенки кожи.
Здесь есть миры, где целят в лоб из револьвера
За то лишь, что в душе твоей – иная вера.
А есть миры, где ребятня, копаясь в глине,
От века видит башмаки – на господине.
Есть странные миры, где врач сулит спасенье
Не раньше, чем узнав у вас про сбереженья.
Не счесть таких миров, увы, смотря на Землю,
Но мир корысти и оков я не приемлю!

В это же время у Дина случилась знаменательная встреча, которая сильно повлияла в дальнейшем на его мировоззрение. Стоял обычный мартовский день, когда поздно вечером в квартире супругов зазвонил телефон. Поскольку Патрисия уже собиралась ложиться спать, а Дин смотрел телевизор, к аппарату подошел именно он. Подняв трубку, он услышал голос своего агента на телевидении журналиста Хавьера. Тот спросил:

– Вы одни дома?

– Одни, – ответил Дин. – А в чем дело?

– Можно, я приведу к вам на ночь одного человека? Ему негде остановиться.

– Конечно, можно, – не раздумывая ответил Дин, который давно был знаком с Хавьером и полностью ему доверял.

Известие о том, что сейчас к ним в дом придет неизвестный мужчина, Патрисия встретила без особого энтузиазма. Но Дин ее успокоил: мол, ты можешь не выходить к нему и спокойно спать. Но Патрисия, секунду помедлив, все же поднялась с постели.

– Это неприлично, когда хозяйка в доме, а гостя встречает один хозяин, – сказала она.

Дин ничего не сказал жене, но мысленно поблагодарил ее за благородство.

Гости пришли примерно через час. Первым в дом вошел Хавьер, а следом за ним и гость – мужчина с седыми волосами и в очках. Протягивая хозяевам руку, мужчина представился:

– Рамон Бенитес, уругвайский коммерсант.

Сказав это, мужчина внезапно закашлялся и тут же поспешил достать из кармана своего пиджака носовой платок. По этому сильному кашлю Патрисия сразу определила, что у гостя астма.

– Одним платком здесь не поможешь, – сказала Патрисия и ушла в комнату.

Она вернулась спустя минуту и протянула гостю лекарство, снимающее приступы астмы. Принимая его, гость спросил:

– Вы доктор?

– Домашний, – улыбнулась Патрисия.

– Спасибо, сеньора, – поблагодарил хозяйку гость, после чего предложил: – В знак благодарности я готов разделить с вами ваши хлопоты и помочь вам приготовить ужин. Что вы стряпаете?

– Пиццу.

– Прекрасно. Я знаю рецепт неаполитанских спагетти, которые, уверен, вам понравятся. Куда идти?

Вместо ответа Патрисия развернулась и первой отправилась на кухню. Гость прошел следом. Когда они скрылись, Хавьер засобирался в обратный путь. Но прежде чем уйти, он решил открыться Дину. Когда они вышли на улицу и Дин прикрыл за собой дверь, Хавьер сказал:

– Я знаю, Дин, что ты надежный человек, иначе не привел бы к тебе этого человека. Ты его прекрасно знаешь, но тебя ввела в заблуждение его внешность. Но это обычные чудеса гримерного искусства.

– Ты меня заинтриговал, – честно признался Дин.

– Я сам был заинтригован, когда узнал, кого мне предстоит сопровождать. Этот человек – Че Гевара.

– Эрнесто? – вскрикнул от удивления Дин.

– Тише! – воскликнул в ответ Хавьер и даже непроизвольно прикрыл рот друга ладонью. – Я сообщил это тебе не для того, чтобы ты разбудил пол-улицы. Просто с моей стороны было бы не по-дружески оставлять тебя в неведении. Повторяю, мы верим тебе и надеемся, что ты сделаешь все возможное, чтобы команданте было у тебя уютно и спокойно. А завтра утром я заберу его.

Дин был потрясен этим сообщением. Шутка ли: в его доме остановился сам Эрнесто Че Гевара – легендарный команданте, соратник самого Фиделя Кастро! Как и большинство латиноамериканцев, Дин преклонялся перед этими людьми, не только не побоявшимися бросить вызов Америке, но и претворившими свои революционные идеи в жизнь.

Из различных источников Дин хорошо знал биографию Гевары. И эта биография его пленила. Гевара был на десять лет старше Дина и по профессии был врачом – он окончил медицинский факультет Национального университета. Еще в ранней молодости увлекся левыми идеями и вместе со своим отцом состоял в подпольной организации, а потом принял участие в гватемальской революции. Летом 1955 года, когда Гевара с женой жил в Мексике, судьба свела его с Раулем Кастро – младшим братом Фиделя Кастро (в Мехико и находился штаб фиделистов). Чуть позже Рауль сообщил брату о знакомстве с молодым аргентинским врачом, защищавшим гватемальскую революцию, и посоветовал с ним встретиться. Эта встреча произошла в Мехико, в доме 49 по улице Эмпаран. Во время той встречи Гевара произвел на Фиделя прекрасное впечатление. Чуть позднее лидер кубинской революции скажет, что в тот период Гевара «имел более зрелые по сравнению со мной революционные идеи. В идеологическом, теоретическом плане он был более подкован. По сравнению со мной он был более передовым революционером».

Спустя год – в декабре 1956 года – Гевара и Фидель с группой бойцов предприняли попытку вооруженного проникновения на Кубу, высадившись на шхуне «Гранма». Однако спецслужбы диктатора Батисты разгромили повстанцев: из 80 человек погибла половина, 20 человек были арестованы. Геваре и Фиделю удалось спастись с небольшой группой бойцов.

Эта неудача не испугала революционеров, и они, собравшись с силами, продолжили свою борьбу. Гевара участвовал в нескольких сражениях в кубинской провинции Сьерра-Маэстра и дважды был ранен: в шею и ногу. В конце концов усилия повстанцев не прошли даром: 1 января 1959 года режим Батисты был свергнут. Премьер-министром страны стал Фидель Кастро, его брат Рауль возглавил Повстанческую армию, а Гевара сел в кресло президента Национального банка. Назначая его на эту должность, Фидель заметил: «Я тебе доверяю ключевую должность в кубинской экономике, потому что неограниченно верю тебе, Че…».

Между тем на Геваре была не только экономика – он продолжал оставаться одним из главных идеологов нового режима (в свое время он руководил идейно-воспитательной работой в среде повстанцев). Правда, на некоторые вещи их взгляды с Фиделем расходились. Например, Гевара считал, что нельзя безрассудно бросаться в объятия коммунистической Москвы, а нужно уметь отстаивать собственное мнение, даже если оно не нравится русским. По словам Гевары: «Нет, я не ортодоксальный марксист: предпочитаю определять себя как революционного прагматика. Мне нравится анализировать факты по мере их появления. Я не сторонник жестких схем…» Фидель же считал, что Москва – единственный союзник Кубы на данном этапе, поэтому критиковать какие-то ее неверные методы неразумно. «Можно и промолчать», – говорил Фидель. Но Гевара всегда говорил то, что думал. Однако в спорах с Фиделем ему не всегда удавалось отстоять свою точку зрения. Так, в ноябре 1960 года он участвовал в совещании 81 компартии в Москве и позволил себе заявить, что к Заявлению, принятому там (в нем шла речь и о поддержке кубинской революции), их делегация отношения не имеет, но всем сердцем его поддерживает. Фиделю это высказывание крайне не понравилось, и он потребовал от Гевары его дезавуировать. Что Гевара и сделал, публично заявив, что переводчик неправильно перевел его слова: мол, он имел в виду не все Заявление, а только то место, где речь шла о кубинской революции.

Гевара несколько раз был в Москве, и увиденное там ему не очень понравилось. Особенно в части того, как живет тамошняя партийная и хозяйственная элита. Все эти представительские лимузины «Чайка», спецраспределители для номенклатуры, дачи за высокими заборами шли вразрез с его понятиями о справедливом обществе. Он считал, что элита не должна жить лучше своего народа. Тем более элита первой в мире страны, где победил социализм. Вот почему на Кубе он проводил совсем другую политику. Именно Гевара был инициатором того, что вся революционная элита Кубы не только декларировала свою близость с народом, но и на деле доказывала это.

На острове в те годы не было никаких специальных распределителей для номенклатуры, и она испытывала те же тяготы, что и простой народ (например, отоваривалась в обычных магазинах). А по выходным все кубинские руководители в качестве добровольцев шли на плантации сахарного тростника или в порт, где вкалывали наравне со всеми: рубили мачете тростник или разгружали сухогрузы. Причем Гевара не делал для себя никаких скидок, хотя с детства страдал приступами астмы. А когда Гевару наградили профсоюзной медалью «Ударник добровольного труда», он смущенно сказал журналистам: «Это недоразумение, так как руководители должны без всяких поощрений показывать пример во всем» (эту медаль он потом подарил своей старшей дочери за отличную учебу). В своих публичных выступлениях Гевара призывал руководителей проявлять «скромность, простоту и правдолюбие; не считать себя единственными обладателями истины; постоянно учиться и правильно воспринимать критику: правда не бывает плохой. Не соблюдающего всего этого руководителя надо просто прогонять».

На посту президента Национального банка Гевара пробыл всего четыре месяца, после чего занял кресло министра промышленности. На новое место работы он пришел с тем же энтузиазмом, что и на предыдущее. Но этот энтузиазм постепенно улетучился. И хотя уже в первый год работы Гевары на этом посту промышленное производство на Кубе выросло в сравнении с предыдущим годом на 6 процентов, однако полного удовлетворения от этого Гевара не испытывал. Как скажет чуть позже Ф. Кастро: «Порою Че чувствовал себя неудачником в этот период, полный неопределенности и ошибок, когда в стране возобладали некоторые критерии, подходы и пороки в социалистическом строительстве. Все это стало причиной глубоких и ужасных огорчений для Че, так как являлось отрицанием идей, революционного мышления, стиля, духа и примера Че».

Чем больше Гевара занимал руководящее кресло, тем отчетливее он понимал, что многие его порывы не находят должного воплощения. Взять ту же идею о воспитании руководителя нового типа. На Кубе происходило то же самое, что и у «старшего брата», в СССР: создание номенклатурной касты, которая все сильнее и сильнее дистанцируется от народа. Как заметит один кубинский поэт: «Этот Человек с большой буквы (Гевара. – Ф. Р.) является нашей гордостью, но и нашим стыдом, так как каждое мгновение он напоминает, каким может быть человек и какими мы все являемся».

Поскольку Гевара продолжал открыто говорить то, что он думает, отношение к нему советских руководителей окончательно испортилось. Но Гевара уже мало обращал на это внимания. В феврале 1965 года на совещании в Алжире он заявил следующее: «Не может быть социализма без такого изменения в сознании, которое бы привело к новому, братскому отношению к человечеству, как, например, в отношении всех народов мира, страдающих от империалистического гнета, а не к разглагольствованиям о взаимовыгодной торговле. Если дело ограничится последними, то можно будет утверждать, в известном смысле, что соцстраны – соучастники империалистической эксплуатации».

Еще больше обострила неприязнь Москвы к команданте Че его поездка в Китай, который Советский Союз считал своим врагом № 2 (после США). Гевара отправился туда просить китайское руководство помочь ему оружием, чтобы разжечь пожар партизанской войны в одной из латиноамериканских стран. Но китайцы ему отказали.

Определив местом своей партизанской войны Боливию, Гевара написал своему другу Фиделю прощальное письмо. В нем он так объяснил свое решение покинуть остров Свободы: «Сейчас требуется моя скромная помощь в других странах земного шара. Я могу сделать то, в чем тебе отказано, потому что ты несешь ответственность перед Кубой, и поэтому настал час расставанья…».

Кубу Гевара покинул в начале 1966 года. Он собирался под разными именами и с измененной внешностью посетить несколько латиноамериканских стран. И первой в этом списке стояла его родная Аргентина. Гевара приехал туда в начале марта и должен был пробыть около двадцати дней. Большую часть времени он собирался провести в провинции Кордоба, но не обошлось и без посещения столицы. Именно во время этого краткосрочного визита Гевара и заехал к Дину Риду. Этого человека команданте знал исключительно заочно – по его пластинкам и телевизионной передаче. И был сильно удивлен, когда аргентинские товарищи сообщили ему, что Рид – их активный помощник. Узнав об этом, Гевара решил навестить Рида в его доме.

Проводив Хавьера, Дин вернулся в дом и заглянул на кухню. Увиденная им там картина его умилила: Патрисия скромно стояла в сторонке, а почетный гость показывал ей, как надо делать неаполитанскую пиццу. Процесс к тому времени двигался к своему завершению, поэтому спустя несколько минут все трое уже сидели за столом в большой комнате. К пицце хозяйка хотела подать мексиканскую водку мецкаль, но гость внезапно отказался от спиртного и попросил поставить на стол более простой напиток – зеленый чай матэ, сказав, что он помогает ему перенести приступы удушья. Услышав это, Патрисия поинтересовалась:

– Давно у вас эта болезнь?

– Мне было всего два года, когда родители взяли меня купаться в открытом бассейне, – отпивая из чашки горячий чай, начал свой рассказ гость. – Я хорошо запомнил этот день – 2 мая 1930 года. День выдался холодным, но родителей это не испугало. Буквально на следующий день я стал сильно кашлять. Мать тут же повела меня к врачу, который определил астму. Вскоре по его же совету мы переехали поближе к горам – в Кордобу.

– Но как же вы можете ходить без ингалятора? – вновь спросила Патрисия.

– А я и не хожу, – засмеялся гость. – Просто я забыл его у друзей, когда собирался к вам. Со мной это иногда случается. Однажды я чуть не умер из-за этого. Мы путешествовали с моим другом по Аргентине, и у меня начался приступ на теплоходе во время прогулки по палубе. А ингалятор был в сумке. По счастью, мой друг оказался расторопным малым и сумел не только найти ингалятор, но и быстро принести его мне.

Все это время Дин молчал, потягивая свой чай и внимательно разглядывая гостя. И постоянно ловил себя на мысли, что сидящий перед ним человек ни одной черточкой своего лица не похож на того Че Гевару, которого Дин неоднократно видел по телевизору и знал по фотографиям в газетах. Видно, человек, который колдовал над обликом команданте, был настоящим виртуозом своего дела. «Да, сильно бы удивилась Пэтси, если бы внезапно узнала, кто сидит перед ней и выдает себя за уругвайского коммерсанта», – думал Дин, слушая, как Патрисия мучает гостя очередным своим вопросом.

Посидев еще какое-то время с мужчинами, Патрисия затем засобиралась спать. Едва она удалилась, гость спросил у собеседника начистоту, как привык это делать всегда:

– Судя по тому, как вы внимательно меня разглядывали, Хавьер сообщил вам мое настоящее имя?

– Да, команданте, – честно ответил Дин.

– Ну что ж, это к лучшему – не надо будет юлить. – Сказав это, Гевара допил свой чай и отставил чашку в сторону. После чего продолжил: – Я много слышал о вас, компаньеро, потому и решил посетить ваш дом. Хотя были люди, которые отговаривали меня от этого.

– Почему? – удивился Дин.

– А разве вам неизвестно отношение здешних коммунистов к Фиделю Кастро и его соратникам?

Действительно, Дин знал, что аргентинская компартия скептически относилась к революционной Кубе, считая ее путь вооруженного противостояния Америке не самым лучшим. Но он знал также, что в отличие от своих старших товарищей Коммунистическая федерация молодежи считала иначе и для нее кубинские революционеры были настоящими кумирами. Очевидно, кто-то из них и организовал приезд Гевары в Аргентину.

– Но вы ведь знали, что я тесно общаюсь с местными коммунистами? – после короткой паузы спросил Дин.

– Конечно, знал. Но ведь у вас иное отношение к кубинским событиям. Разве не так?

– Так, – подтвердил Дин.

– Значит, в вашем пацифистском мировоззрении что-то произошло? Значит, вы поняли, что справедливые освободительные войны все-таки существуют?

– Выходит, что так, – улыбнулся Дин.

– Вот этим, компаньеро, вы мне и интересны. Мы ведь с вами чем-то похожи. Вы тоже вышли из благополучной семьи, но не испугались поставить на кон свое сытое будущее и хороший достаток. В вас так же, как и в меня, уже стреляли и так же, как меня, избивали в тюрьме. К тому же у вас такая звонкая и ко многому обязывающая фамилия – Рид.

Последняя фраза гостя заставила Дина вновь улыбнуться.

– Да, в последнее время меня все чаще сравнивают с Джоном, хотя мне до него еще далеко, – сказал Дин.

– Это не главное, – возразил Гевара. – Мне тоже далеко до моих кумиров – Симона Боливара, Хосе Марти или Хосе Карлоса Мариатеги, но я выбрал их дорогу и буду идти по ней до конца. Моя мечта – сделать не только мою родину, но и всю Латинскую Америку национально независимой. Сколько можно гнуть спину на чужого дядю? Ведь тот уровень благосостояния, который имеет та же Америка, стал возможен именно потому, что она нещадно эксплуатирует другие народы. Вспомните, когда в прошлом веке в Америке возникла нехватка рабочей силы для возделывания земель, откуда была завезена рабочая сила? Из Африки! Миллионы молодых африканцев были обращены в рабство и привезены в Америку, чтобы своим потом и кровью создать величие этой страны. И что получили взамен эти люди? Пули и плети надсмотрщиков. Поэтому я полностью согласен с тем историком, который писал, что «капитализм является порождением неравенства в мире и он не смог бы развиваться без услужливой помощи чужого труда».

– Как зовут этого историка? – поинтересовался Дин.

– Бродель. Запомните это имя и обязательно почитайте его труды. Впрочем, читать надо не только его, но и Маркса, Ленина, Леви-Стросса, которые тоже писали, что Запад построил себя из материала колоний. Вот сейчас Америка озабочена созданием «межамериканских вооруженных сил». Вот скажите мне, компаньеро, для чего нужны такие силы?

– Я думаю, это то же НАТО, только для Латинской Америки, – ответил Дин.

– Правильно мыслите. Они создали Организацию американских государств со штаб-квартирой в Вашингтоне, теперь собираются создать здешнее НАТО. Они не смогли в одиночку расправиться с Кубой и теперь вынашивают планы задушить ее руками латиноамериканцев. Но по какому праву Америка вообще претендует на господство над этим континентом? Вы задумывались над этим?

– Наверное, это ближе, – предположил Дин, который до этого ни разу об этом не думал.

– Ерунда, – отмахнулся Гевара. – Огромная часть Латинской Америки расположена в южном полушарии, и расстояние по прямой от Нью-Йорка до Буэнос-Айреса такое же, как, к примеру, от Осло до Дели, а путь из Сан-Франциско до чилийского Пунта-Аренаса в полтора раза длиннее, чем в Иокогаму. Да что там говорить: Бразилия значительно ближе к побережью Африки, чем к побережью США. Так что дело здесь не в расстоянии.

Вот вы, компаньеро, учились в американской школе. Как характеризовалась в ваших учебниках политика Америки в отношении европейских и других стран?

– Политика изоляционизма, – практически с ходу ответил Дин, который всегда имел по этому предмету хорошие оценки.

– А в чем заключалась эта политика? – продолжал допытываться Гевара.

Дин на несколько секунд задумался, после чего ответил:

– Америка до Первой мировой войны не участвовала в европейских войнах и до Второй мировой войны не вступала в союз с какой-либо европейской державой.

– Я вижу, компаньеро, что вы хорошо учились в школе, – похвалил собеседника Гевара. – Но как тогда объяснить, что в эти же годы Америка только в одну Латинскую Америку вторгалась порядка шестидесяти раз? Это что, изоляционизм? Вспомните Мексику, от которой Америка отторгла почти половину территории, оккупировала ее столицу, однако поставить ее на колени так и не смогла, о чем хорошо написал ваш тезка и земляк Джон Рид. Но почему мексиканцы так упорно сопротивлялись? Потому что понимали, что Америка несет им отнюдь не свободу, а кабалу. Это было понятно тогда, понятно и сейчас.

Почему, например, сегодняшний латиноамериканец имеет доход в девять раз меньше, чем гражданин США? А ведь здешний житель работает не меньше американского, да еще поставляет Штатам сырье: нефть, медь, золото, руду, никель и так далее. Вот вы, я слышал, недавно были в Венесуэле и наверняка обратили внимание на то, что нефть оттуда вывозят в основном американцы и англичане. А вы знаете, что в этой самой богатой по части нефти стране всего лишь одна, подчеркиваю, одна венесуэльская нефтяная компания. Причем она появилась каких-нибудь пять лет назад, то есть через сорок лет после того, как нефть Венесуэлы заняла такое важное место в мировой добыче. Это компания «Венесуэла петролеум корпорейшн». Так вот, из всей добываемой нефти в Венесуэле лишь пять процентов потребляется внутри страны, и на долю этой компании приходятся ничтожные семь сотых процента. И эта цифра вполне устраивает иностранных хозяев.

К этому моменту Гевара так распалился, что его голос буквально звенел под сводами жилища Рида. А поскольку Дин был целиком и полностью согласен с выводами гостя, он сделал пусть робкую, но все же попытку объяснить ему это.

– Вы зря пытаетесь убедить меня, компаньеро, что Америка играет в мире роль мирового жандарма и эксплуататора, – сказал Дин. – Я и сам это давно понял.

Гевара в ответ улыбнулся и похлопал Дина по плечу:

– Действительно, я несколько увлекся. Это во мне проснулся пропагандист: я ведь в отрядах барбудос отвечал за идеологию.

Сказав это, Гевара отрезал от уже остывшей пиццы маленький кусок и отправил его себе в рот. Затем, прожевав пиццу, продолжил:

– Вы ведь, компаньеро, и в Москве тоже успели побывать?

– Да, в прошлом году.

– Ну, и каковы впечатления?

– Они не слишком глубокие, поскольку я пробыл там всего лишь пару дней. Но мне там понравилось. Я почувствовал, что люди там очень доброжелательные и совсем не агрессивные. И то, что пишут про них в американских газетах, – по большей части вранье.

– Да, русские – хорошие люди, – согласился с Дином гость. – Но они, мне кажется, самоуспокоились. А это опасно.

Дин бросил удивленный взгляд на гостя. Поймав этот взгляд, Гевара пояснил:

– В этом году они отмечают двадцать лет своей победы над фашизмом, и у этого поколения еще есть запас прочности. Но у следующего поколения его уже может не быть. В этом отношении Кубе легче: враг всего в 90 милях от нее, что не позволяет расслабляться.

– А я однажды слышал мнение, что Кубу может погубить другое чувство: разочарование, – сказал Дин. – Что построить справедливое общество им не удастся, и это приведет к катастрофе.

– Кто это вам сказал? – поинтересовался Гевара.

– Кстати, ваш знакомый – Рикардо Мартин. Он учился с вами в Национальном университете и даже входил в какую-то подпольную группу.

Гевара на несколько секунд ушел в себя, однако вспомнить упомянутого человека так и не сумел.

– Это имя мне ни о чем не говорит, – пожал плечами Гевара. – Хотя я не исключаю того, что этот человек находился где-то поблизости со мной и помнит меня молодым. А где вы с ним познакомились?

– В тюрьме. Он сейчас работает начальником «Вила Давото».

Гевара в ответ присвистнул от удивления:

– Ну что же, если грешным делом угожу в эту тюрьму, буду требовать себе поблажек. А по поводу его заявления скажу так: я верю Фиделю и даже мысли не допускаю, что он оторвется от своего народа. Не скрою, когда мы только замышляли революцию, я ему не сильно доверял. Но прожив и проработав с ним несколько лет, понял – это настоящий революционер. И пока жив он и его соратники, кубинцев разочарование не постигнет.

Сказав это, Гевара замолчал, пытаясь совладать с одышкой. Пауза длилась около минуты, после чего гость заговорил снова:

– По вашему смущенному взгляду, компаньеро, я догадался о ваших мыслях. Вам наверняка интересно, почему это я, так восторженно говоря о Кубе, уехал оттуда и не хочу возвращаться. Я ведь угадал?

Дин не стал ничего отвечать, только кивнул в знак согласия.

– Этот вопрос мне мало кто задает, но я чувствую, что все об этом думают. А отвечать каждому я не хочу, да и не имею права. И вам, компаньеро, я отвечу коротко: я не хочу подставлять Фиделя в его отношениях с Москвой. Я хорошо отношусь к советским людям, но люди в Кремле мне несимпатичны. Они превратились в этаких всезнающих снобов, которые думают, что только им одним известна истина. Они твердят о победе коммунизма, а сами закупают зерно у американцев, своих злейших врагов. И страны с нарождающейся демократией для них такое же пушечное мясо, как и для американцев. Карибский кризис это хорошо высветил: там Куба стала для Советов всего лишь разменной монетой в их противостоянии с Америкой. Свои отношения со многими слаборазвитыми странами Кремль не увязывает с революционными целями и думает только о своей выгоде. А Советский Союз и его союзники обязаны идти на убытки и не рассчитывать на возврат своих вложений. Они не понимают, что освобождение от империализма должно чего-то стоить социалистическому лагерю. В противном случае они в определенном смысле становятся соучастниками империалистической эксплуатации.

Так за разговорами мужчины не заметили, как наступило утро. А едва взошло солнце, как в дверь тихонько постучали. Это был Хавьер. Патрисия еще спала, но Гевара попросил Дина не будить ее и на словах передать его искреннюю благодарность за гостеприимство.

– А вам, компаньеро, я желаю никогда не сгибаться под напором обстоятельств, – сказал Гевара, пожимая на прощание руку Дину. – Имейте в виду, дальше будет еще труднее. Если выдержите – значит, это наше рукопожатие не последнее.

Гевара и Хавьер уже давно скрылись в предрассветной дымке, а Дин все еще стоял у раскрытой двери и размышлял о событиях минувшей ночи. Несмотря на то что его рука все еще хранила силу рукопожатия Че Гевары, разум никак не мог свыкнуться с мыслью, что этот легендарный человек был в его доме, сидел с ним за одним столом и разговаривал как с равным. И даже напутствовал его на будущее. Каким будет это будущее, Дин, естественно, не знал. Как не знал его и Че Гевара, которого впереди ждала партизанская борьба в Боливии и гибель от пуль местных коммандос.

Тем временем к лету 1966 года обстановка в Аргентине становилась все более тревожной. В воздухе вновь запахло военным переворотом, причем теперь ситуация выглядела гораздо серьезнее, чем это было в конце прошлого года. Тогда военным так и не удалось перетянуть на свою сторону большинство перонистских лидеров, поскольку те продолжали доверять правительству. Однако теперь от этого доверия уже не осталось и следа. Перонисты, обиженные тем, что их так и не допустили до командных высот в руководстве страной и продолжают игнорировать их призывы вернуть в страну Перона, готовы были пойти на соглашение с кем угодно, хоть с чертом, хоть с дьяволом. И было бы большой глупостью со стороны военных не воспользоваться этой ситуацией.

За всеми этими перипетиями политической жизни страны Дин следил с неослабным вниманием, черпая информацию из самых различных источников: от гостей своего телевизионного шоу, от друзей, наконец, из газет. Однако главные события он узнавал от Варелы, с которым встречался в свободное время в его офисе в Аргентинском совете мира. В один из таких приходов Варела обескуражил Дина неожиданным сообщением о том, что генерал Онганиа как частное лицо посетил Бразилию.

– Догадываешься, зачем он туда ездил? – спросил Варела Дина, когда тот сел на свое привычное место – в кресло, напротив его стола.

– Наверное, за опытом, – предположил Дин, который хорошо знал историю недавнего военного переворота в Бразилии.

В сентябре 1961 года к власти в этой стране пришел президент Жоао Гуларт. Он выступил в защиту национальной экономики, за ограничение позиций иностранных компаний и за восстановление дипломатических отношений с Советским Союзом. Все эти шаги здорово напугали правые силы и, главное, вашингтонских стратегов из Белого дома. Началась широкая пропагандистская кампания против Гуларта, которого стали обвинять ни много ни мало в коммунистическом заговоре и установлении синдикалистского социалистического режима. А Гуларт, вместо того чтобы спокойно оценить ситуацию и приступить к осуществлению своих реформ постепенно, запаниковал и наделал массу ошибок. Например, не смог договориться с коммунистами, и те стали форсировать развитие событий: объявили стачечную борьбу, стали перетягивать на свою сторону военных. Растерянность президента народу не понравилась, и когда в конце марта 1964 года в стране грянул военный мятеж, подавляющая часть населения встретила его с восторгом, увидев в нем единственную возможность предотвратить надвигающийся хаос в стране. Гуларт бежал в Уругвай, а к власти в Бразилии пришел маршал У. Кастело Бранко. Именно к нему и летал Онганиа, явно надеясь набраться опыта в предстоящей ему в ближайшее время борьбе за власть.

– Я надеюсь, вы не станете повторять ошибки своих бразильских товарищей и рыть яму президенту Ильиа, – сказал Дин, глядя на то, как Варела заботливо поливает цветок на своем подоконнике.

– Если бы дело было только в нас, – усмехнулся в ответ Варела. – Перонисты назначили 7 июня всеобщую забастовку, и я боюсь, что это может окончательно взорвать обстановку.

– Значит, все уже предрешено? – спросил Дин.

– Думаю, что да. Ильиа может спасти только чудо.

Сказав это, Варела отставил в сторону лейку и вернулся в свое кресло. После чего сказал:

– В середине июня я вылетаю в Женеву на сессию Всемирного совета мира и предлагаю тебе лететь со мной. Там будет принято важное решение – изберут нового генерального секретаря ВСМ.

– И кто же это? – поинтересовался Дин.

– Ромеш Чандра. Помнишь, он подходил к нам в Хельсинки, когда мы разговаривали с Сикейросом?

Дин на несколько секунд ушел в себя, вспоминая события прошлогодней давности. И тут же перед его глазами всплыл образ чернявого индуса в строгом темном костюме со значком ВСМ на лацкане. Он подошел к ним в холле Дворца культуры, чтобы поблагодарить Сикейроса за его творчество и пригласить на какую-то выставку, проводимую в рамках сессии ВСМ.

– Кажется, он индиец? – вновь заговорил Дин после некоторой паузы.

– Да, родом из Лахора, – кивнул Варела. – Окончил Кембриджский университет, в 39-м вступил в ряды компартии. Долгое время работал в ведущих коммунистических газетах страны, а в начале 50-х вошел в Центральный комитет индийской компартии. В 52-м его избрали генеральным секретарем Всеиндийского совета мира. Два года назад ВСМ наградил его золотой медалью имени Жолио-Кюри. Я думаю, что избрание Чандры главой Совета мира разумный шаг: на повестке дня реально встает вопрос о включении в сферу нашей деятельности стран третьего мира. Тем более что Москва после разрыва с Китаем именно Индию рассматривает как своего главного партнера в Южной Азии.

– Так бы сразу и сказал, что Чандру выдвигает Москва, – улыбнулся Дин.

– А ты как будто сам не догадался, – съязвил в ответ Варела. – Ну так что, согласен слетать в Женеву? Можешь и Патрисию с собой прихватить.

– Она не сможет.

– Почему? – удивился Варела. – Не хочет полюбоваться красотами Женевского озера?

– Нет, она не против красот, но… – Тут Дин на секунду запнулся, после чего закончил фразу: – Она беременна.

– И давно?

– Всего несколько недель, но это роли не играет: она плохо переносит авиаперелеты.

– В таком случае полетишь без нее. Тем более что поездка непродолжительная – всего три-четыре дня.

Когда Патрисия узнала о том, что Дин собирается съездить в Женеву, она, конечно, расстроилась. Однако переубеждать мужа не стала: знала, что это бесполезно. Но одно ее беспокоило несомненно: что политика все сильнее и сильнее затягивала Дина в свои объятия. Иной раз с ним и поговорить было не о чем, кроме как о ней. Когда Дин вечером возвращался с работы, он вываливал на жену такой поток информации о политических событиях в стране и мире, что у нее от этого в ушах звенело. А в голове потом была такая мешанина из имен и фамилий разных политических деятелей, что она невольно думала: еще немного, и она свихнется. А Дина, наоборот, вся эта информация возбуждала, приводила в состояние эйфории. Однажды Патрисия обронила:

– Твои речи о политике могут плохо сказаться на нашем будущем ребенке. Ты бы лучше взял гитару и спел: все-таки для девочки полезнее слушать хорошую музыку, чем речи про дебаты в парламенте и возможность военного переворота.

– А кто тебе сказал, что у нас будет девочка? – искренне удивился Дин. – У нас будет мальчик и только мальчик. Мне нужен наследник, который станет мне другом и помощником в поисках справедливости. И понять он это должен, находясь еще в утробе своей матери. Ведь правда, сын, ты будешь мне помощником?

Сказав это, Дин припал к еще не округлившемуся животу жены и приложил к нему ухо. Патрисия в ответ засмеялась и, сжав голову мужа в своих ладонях, долго не отпускала его от себя. В такие мгновения она испытывала к Дину сильнейший прилив нежности и с болью в душе думала, что таких приливов в их отношениях становится все меньше и меньше.

До отъезда Дина в Женеву оставалось несколько дней, когда ситуация в стране стала стремительно накаляться. 7 июня ВКТ провела очередную всеобщую забастовку, в которой приняло участие более 4 миллионов человек. Однако президент и правительство не собирались идти ни на какие серьезные уступки. Более того, президент Ильиа даже делал демонстративные шаги, которые должны были показать его недоброжелателям, что он их не боится и не собирается сворачивать с избранного пути. Так, 8 июня новый посол Советского Союза в Аргентине Юрий Вольский вручил верительные грамоты и личное послание председателя Совета министров СССР Алексея Косыгина президенту Аргентины, и два дня спустя текст этого послания был опубликован на страницах газеты «Пренса». В документе указывалось, что хотя системы у двух стран разные, но интересы общие: упрочение всеобщего мира, обеспечение невмешательства во внутренние дела государств, прекращение гонки вооружений, окончательная ликвидация колониальной системы. Когда Дин читал текст послания в своем кабинете в телецентре, он был готов подписаться под каждым из этих пунктов. Однако в то же время он понимал, что этот документ становится главным аргументом в борьбе оппозиции с действующим президентом: после него никаких попыток примирения между враждующими сторонами уже быть не могло. Как говорится, ставки сделаны, господа!

12 июня, в тревожное для Аргентины время, Дин в компании Варелы и еще нескольких человек из Аргентинского совета мира улетел в Женеву. На следующий день там открылась сессия ВСМ, которая стала эпохальной: на ней был избран новый генеральный секретарь этой организации – 47-летний Ромеш Чандра. Кроме этого был расширен Президиум ВСМ: вместо прежних 6 человек в нем теперь стало заседать 13.

Вечером 16 июня Дин с товарищами вернулись в Аргентину, а два дня спустя там произошли события, которые стали катализатором всего, что случится вскоре. В тот день 18 июня командующий сухопутными войсками генерал Паскуаль Пистарини направил государственному секретарю по армии генералу Рамону Кастро Санчесу список из 10 требований, выдвинутых оппозиций. В число этих требований входили: проведение радикальных экономических реформ, усиление репрессий против врагов режима – коммунистов и перонистов.

В тот же день был нанесен сильный удар по коммунистам: судья избирательного трибунала Аргентины, ссылаясь на статус политических партий, отказал компартии в праве юридического лица для осуществления нормальной деятельности как в Буэнос-Айресе, так и по всей стране под предлогом, что она «не уважает демократические постулаты».

Как и следовало ожидать, президент Ильиа проигнорировал требования военных, более того – решил дать им бой. В ночь на 28 июня президент объявил об отставке Пистарини. Тот в ответ поднял мятеж, который поддержала значительная часть вооруженных сил страны. В течение последующих нескольких часов войска мятежников захватили все ключевые объекты: почтамт, здание телефонной станции, правительственные теле– и радиостанцию, здание Национального конгресса. Была взята в кольцо резиденция президента – Каса Росада (Розовый дворец) на площади Пласа-де-Майо. Ильиа приказал верным ему частям гренадеров защищать дворец, однако силы были неравны. Да и сам президент остался в одиночестве – вице-президент Карлос Перетте той же ночью сбежал в Уругвай. В такой ситуации, понимая, что сопротивление может привести только к лишнему кровопролитию, Ильиа сложил с себя полномочия президента. Спустя несколько часов мятежники объявили имя нового руководителя страны, которое, впрочем, ни для кого не было секретом – генерал Хуан Карлос Онганиа. Он объявил о планах нового руководства на ближайшее время, среди которых значились: запрет на забастовки, роспуск партий, Национального конгресса, Верховного суда. Все то же самое, что было в Бразилии после свержения там президента Жоао Гуларта. Так что получалось, что Онганиа съездил в Бразилию не без пользы.

После переворота Дин прекрасно понимал, что дни его в Аргентине сочтены. Нет, они с Патрисией, конечно, могли остаться жить здесь и дальше, однако полноценной эту жизнь уже назвать было бы нельзя. Если год назад, еще при Ильиа, их едва не убили в собственном доме, то теперь за их жизнь никто бы не дал и ломаного гроша. Может быть, будь он один, Дин и принял бы брошенный ему вызов, уйдя вместе с коммунистами в глухое подполье, однако ему надлежало теперь думать не о себе, а о Патрисии и их будущем ребенке. Поэтому, когда сразу после переворота Дин получил приглашение прибыть в американское посольство, он прекрасно знал, о чем с ним там будут говорить и какой ответ он им даст.

Помощник посла принял его вежливо, но это была деланая вежливость – посла выдавали его холодные глаза и еле уловимая усмешка в уголках губ. Он даже не пригласил Дина сесть, а прямо с порога объявил ему, что им с женой лучше покинуть страну.

– Американское правительство снимает с себя всякую ответственность за вашу дальнейшую судьбу, мистер Рид, – сказал посол, восседая в кресле. – Если с вами что-то случится, это будет ваша собственная вина.

– Это все, что вы хотели мне сказать? – спросил Дин.

– Да, не более того, – развел руками посол. – Разве что могу дать еще один совет: на родину вам тоже лучше не возвращаться. Ваша карьера там вряд ли продолжится.

– Ваш совет лишний: я привык устраивать свою судьбу без чьих-либо советов, – ответил Дин, после чего поспешил покинуть негостеприимный кабинет.

В тот же день они с Патрисией стали думать, куда им лучше всего уехать. Пэтси хотела вернуться на родину, к маме, но Дин сумел убедить ее, что это не лучший вариант, рассказав о разговоре с послом.

– В Америке наша жизнь обещает быть не лучше, чем здесь, при теперешнем режиме, – сказал Дин.

– Но это только в том случае, если ты не бросишь заниматься политикой, – попробовала уговорить мужа Патрисия. – Подумай о нашем ребенке, Дин.

– Пэтси, мы уже с тобой об этом неоднократно говорили, но ты снова и снова заводишь этот разговор, – в порыве раздражения Дин вскочил из-за стола. – И прошу тебя, не надо каждый раз поминать нашего ребенка! Я хочу его рождения не меньше, чем ты, и люблю его так же сильно, как и ты. Но если я соглашусь с твоим условием, будет еще хуже. Как ты себе представляешь мою жизнь без политики? Я стану добропорядочным фермером или буду бренчать на гитаре в каком-нибудь захолустном городишке? Меня уже не изменить, понимаешь? Если я изменюсь, то наши хорошие отношения тоже мгновенно закончатся.

– Мне кажется, они и без этого уже заканчиваются, – ответила Патрисия, еле сдерживая себя, чтобы не разрыдаться.

Увидев в глазах жены слезы, Дин прекратил нервно ходить по комнате и бросился к Патрисии. Заключив ее в свои объятия, он стал осыпать ее лицо поцелуями.

– Ну, успокойся, милая, – шептал Дин в паузах между ласками. – Политика – это такая же работа, как и любая другая. Не спорю, работа опасная, но не более, чем те же съемки в кино. Вспомни нашего знакомого – актера Вернона. Он снимался в вестерне, упал с лошади и сломал себе позвоночник. А я до сих пор жив и здоров. И даже сделал тебе ребенка.

Своего Дин добился: после этих слов Патрисия улыбнулась.

– Ты опять сводишь наш разговор к шутке, – сказала она, когда Дин прекратил ее целовать и вернулся за стол.

– Потому что я знаю, что только так тебя можно отвлечь от дурных мыслей, – ответил Дин. – А пока ты плачешь, нам ни за что не сдвинуться с места и не решить, куда нам лучше уехать. Я предлагаю Испанию. Во-первых, это Европа, во-вторых – мы оба знаем испанский язык и, наконец, в-третьих – у меня там есть друзья.

– Но там же у власти Франко, – попробовала возразить Патрисия.

– Да, Франко, но он уже старик и, говорят, сильно болен. Так что его нам бояться не стоит. К тому же сейчас там начинаются демократические реформы. В апреле даже приняли новый закон о печати, который отменяет цензуру, существующую еще с конца 30-х годов.

Сказав это, Дин многозначительно взглянул на жену. Та же, встретившись с ним взглядом, вновь улыбнулась. Слезы на ее глазах уже просохли, и эта улыбка стала лучшим подтверждением того, что недавняя ссора уже забыта и аргументы мужа оказались сильнее ее аргументов.

Дин и Патрисия уезжали из Буэнос-Айреса в один из жарких июльских дней 66-го. Новые власти сделали все возможное, чтобы этот отъезд не вызвал массового ажиотажа среди портьенос – в большинстве газет об этом не было сказано ни слова. Однако скрыть это событие все равно не удалось, поскольку и сам Дин не молчал, да и его друзья с телевидения постарались, чтобы люди не остались в неведении. В результате уже за несколько часов до отъезда Дина и Патрисии в местном порту собралась многотысячная толпа людей (в газетах позже напишут, что пришло 22 тысячи человек), которые хотели, во-первых, достойно проводить своего кумира, во-вторых – показать новым властям, что не все жители столицы боятся выражать свою солидарность с американским певцом-бунтарем. Дин, конечно, был тронут таким искренним выражением любви к своей персоне, однако поблагодарить собравшихся по-человечески не смог – в порт нагнали тучу полицейских, чтобы те не позволили провести стихийный митинг, который грозил перерасти в политическую манифестацию.

Практически сразу, как только Дин и Патрисия приехали в порт, полицейские взяли их в плотное кольцо и повели прямиком к теплоходу. И единственное, что мог сделать Дин в такой ситуации, это выкрикивать слова благодарности людям, которые стояли на значительном отдалении от него. Те в ответ дружно скандировали: «Дин Рид, мы с тобой!».

После того как Дин и Патрисия поднялись на борт и вышли на палубу, чтобы оттуда приветствовать толпу, капитан судна получил команду немедленно отдать швартовы. Спорить с руководством порта капитан не решился, и спустя несколько минут теплоход отчалил от берега. Так завершилась аргентинская эпопея Дина Рида.

Дин и Патрисия приехали в Испанию в самый разгар скандала, который едва не испортил отношения Испании и США. История началась 17 января 1966 года, когда самолет «В-52» стратегической авиации США с ядерным оружием на борту из-за пожара в одном из моторов взорвался прямо в воздухе над деревней Паломарес. Учитывая, что на борту самолета было четыре бомбы с ядерными зарядами, каждая из которых была в 1250 раз мощнее той, что в 1945 году упала на японский город Хиросиму (погибло свыше 140 тысяч человек), эта ситуация грозила катастрофой мирового масштаба. Спасло чудо: бомбы не были на боевом взводе. Три из них упали на землю, и у двух сработали тротиловые заряды, инициирующие при боевой атаке подрыв ядерного материала, но не синхронно, поэтому взрывов не произошло, просто уран и плутоний разметало по окрестностям деревушки. Третья бомба спустилась на землю на парашюте, а четвертую отнесло в море.

Операция по поиску четвертой бомбы длилась три месяца. Все это время испанское правительство и американские военные делали все возможное, чтобы успокоить общественное мнение. Говорилось, что бомбы не представляют собой ничего опасного, что ситуация под контролем. По приказу диктатора Франко министр информации и туризма Испании Мануэль Фрага даже искупался перед телекамерами в море, чтобы на собственном примере показать всем, что все в порядке. Однако многие испанцы не верили в эти заявления.

Тем временем операция по поиску четвертой бомбы продолжалась. Это была самая дорогостоящая операция в истории: США затратили на нее 84 миллиона долларов. Она увенчалась успехом: 7 апреля руководитель операции контр-адмирал Уильям Гэст объявил, что бомба найдена и обезврежена. На следующий день ее предъявили журналистам. Общественное мнение вроде бы успокоилось. Как выяснится позже, показанная бомба была липовой. На самом деле настоящую бомбу хоть и нашли, но не смогли ее достать – она лежала на самом краю донной расщелины. И только спустя несколько лет, когда был создан специальный аппарат, бомбу удалось наконец поднять на поверхность. Но сделано это было в полной тайне от общественности.

Между тем Дин и Патрисия поселились в Мадриде на квартире, которую для них сняли испанские друзья Дина. Эти же друзья помогли Дину устроиться работать на местное телевидение. Правда, стать автором собственной программы ему не удалось, но он на это, откровенно говоря, и не рассчитывал – здесь он не был в таком фаворе, как в Аргентине. Дин стал трудиться на ниве телевизионного кино и вполне был доволен своим положением – у него и гонорар был нормальный, и отношения с коллегами вполне доброжелательные. Единственное, что настораживало – слежка, которую он заметил практически с первого же дня своего приезда. В какое бы время дня или ночи он ни передвигался по городу, за ним обязательно следовал темно-синий «Фиат». Этому факту Дин нисколько не удивился, однако все равно счел за благо предупредить своих друзей об этом. Те тоже не удивились, сообщив, что эта слежка – дело рук местной спецслужбы «Секуридад».

Некоторое время спустя Дина застал дома звонок из советского посольства. Помощник посла по культуре приглашал его на следующий день в посольство для важного разговора. Тему предстоящего разговора посол разглашать не стал, видимо, догадываясь, что телефон Дина может прослушиваться.

Когда в назначенный час Дин приехал в посольство, у входа его встретил сам атташе по культуре, и вместе они поднялись в его кабинет. Там гостя ждало неожиданное предложение.

– В прошлом году, когда вы, мистер Рид, были в Москве, вам было сделано предложение о гастролях в Советском Союзе, – начал свою речь атташе, когда Дин уселся в кресло напротив него. – Насколько я знаю, вы тогда заявили, что согласны принять такое предложение. Это правда?

– Совершенно верно, – кивнул Дин.

– В таком случае я уполномочен повторить это предложение, но уже более конкретно: мы приглашаем вас с гастролями в нашу страну уже этой осенью. Как вы на это смотрите?

Несмотря на то что предложение было неожиданным, Дин ответил практически сразу:

– Я согласен.

По тому, как засветились от радости глаза атташе, Дин понял, что именно такого ответа от него и ждали. Однако уже через секунду глаза хозяина кабинета перестали лучиться, и он сказал:

– Не торопитесь с ответом, мистер Рид. Дело в том, что мы предлагаем вам не короткие гастроли, а длительные – с посещением сразу нескольких наших республик. А это значит, что вы пробудете у нас гораздо дольше.

– Сколько? – напрямик спросил Дин.

– Месяца два-три.

Дин на секунду задумался, после чего спросил:

– В таком случае мое согласие целиком зависит от вашего ответа по поводу моей жены: я могу взять ее с собой?

– Безусловно, – твердым тоном произнес атташе. – Более того, мы гарантируем, что вам будут созданы самые благоприятные условия. Ведь ваша супруга, кажется, ждет ребенка?

– Вы и про это знаете? – удивился Дин.

– Наивный вопрос, мистер Рид: вы же публичный человек, – рассмеялся атташе. – Значит, мы договорились? Тогда готовьтесь к отъезду: гастроли планируются на начало октября. Сначала в Москве, потом по республикам и завершение гастролей – снова в Москве. Вас устраивает такой график?

– Вполне.

– В таком случае ждите моего звонка с уточнением всех остальных деталей, – сказал атташе и первым поднялся со своего места, тем самым показывая, что разговор окончен.

После крепкого рукопожатия хозяин кабинета проводил Дина до дверей, но, прежде чем гость удалился, обратился к нему с просьбой:

– Поскольку ваше пребывание здесь, мистер Рид, сопряжено с определенными трудностями, мы бы советовали вам никому пока не сообщать о нашем разговоре. Это в ваших же интересах.

– Просьба понятная, но не думаю, что мое появление у вас останется незамеченным со стороны определенных людей, – ответил Дин.

– За вами следят? – насторожился атташе.

– С самого первого дня моего пребывания здесь.

– Ну и бог с ними, – улыбнулся хозяин кабинета. – Они зафиксируют факт вашего приезда сюда, и не более. А про гастроли вы пока никому не говорите. Разумеется, это не относится к вашей супруге.

Когда спустя час Дин вернулся домой и сообщил об этом разговоре Патрисии, та не на шутку разволновалась.

– Господи, ты опять, Дин, лезешь на рожон, – запричитала она. – Мы только стали обживаться на новом месте, ты стал работать. И что – теперь все полетит к черту?

– Почему полетит? – спросил Дин.

– Не строй из себя дурака, Дин! Потому что поездка в коммунистическую страну здесь никому не понравится.

– Если не понравится, то нам ничего не стоит уехать и отсюда.

– Как уехать, куда? – схватилась за голову Патрисия. – Уж не в Москву ли ты собираешься переезжать?

– А хоть бы и в Москву, – сказав это, Дин засмеялся. – Это, конечно, не Мадрид или Буйнос-Айрес, но там во всяком случае нас оставят в покое. И ребенка ты сможешь родить в приличных условиях.

– Я и здесь его могла бы прекрасно родить, если бы ты вел себя нормально. Ты что, не мог затеять эти гастроли после моих родов?

– Не мог, поскольку время их проведения определял не я. И вообще ты зря волнуешься: эта поездка – прекрасная возможность для нас увидеть незнакомую страну. Ты же сама говорила мне как-то, что мечтаешь побывать в Советском Союзе.

– Я уже передумала, – резко ответила Патрисия. – Местные газеты пишут, что там не на что смотреть: кругом одна серость и уныние.

– Опять ты за старое, – теперь уже настало время Дина хвататься за голову. – Сколько раз я тебе говорил, чтобы ты не верила всяким небылицам, которые появляются в газетах. Это типичная пропаганда.

– А твои коммунистические газеты – это не пропаганда?

– Вот потому я и хочу, чтобы ты поехала со мной и сама убедилась в том, где правда, а где ложь. Так что ответь мне начистоту: ты едешь или нет?

– Еду, – практически без всякой паузы ответила Патрисия, после чего добавила: – Я же не настолько глупая, чтобы отпускать тебя одного на целых два, а то и три месяца.

Те два месяца, оставшиеся до гастролей в Советском Союзе, Дин провел в нервном возбуждении. Отныне все его мысли были подчинены именно этому событию, а все остальное отступило на второй план. Чуть ли не каждый день после работы он садился за письменный стол и выписывал на листок бумаги песни, которые могли бы прозвучать в его будущем турне. На первый взгляд работа казалась несложной, но это только на первый – на самом деле на тот момент в творческом багаже Дина значилось более сотни самых разных песен в различных стилях, но в Советском Союзе он мог исполнять не все из них. Например, во время их следующей встречи с советским атташе по культуре последний попросил Дина исключить из репертуара песни в стиле рок-н-ролл. Дин в ответ очень удивился такой просьбе.

– Но эти песни очень популярны во всем мире, – заметил он собеседнику.

– А я разве с этим спорю? – засмеялся атташе. – Мне и самому они очень нравятся, особенно Элвис Пресли и «Битлз».

Сказав это, атташе даже достал с полки один из дисков и торжественно сообщил:

– Вот мне прислали альбом «битлов» под названием «Револьвер». Он буквально на днях вышел (диск появился в Англии 8 августа. – Ф. Р.), а я его уже затер чуть ли не до дыр. Однако наши минкультовские чиновники считают эти песни буржуазной пропагандой и не хотят, чтобы они звучали на московской эстраде. Но мы с вами можем поступить хитро. Во время ваших гастролей в Москве вы эти песни не пойте, а во время концертов в республиках это табу можно снять. К тому же, как я заметил, в вашем репертуаре подобных песен не так уж и много.

Это было правдой: в последние годы Дин сократил число композиций в стиле рок-н-ролл в своем репертуаре, заменив их более серьезными песнями. Именно их он и включил в свой репертуарный список, подготовленный для гастролей в СССР. Среди этих песен значились: «Война продолжается» (песня посвящалась сражающемуся Вьетнаму), «Моя еврейская мама», «Мы победим!», «Хава нагила» и др. Особое место в репертуаре Дина занимала песня, которую он написал совсем недавно, – «Песня будущему сыну». Но она тоже относилась к серьезным произведениям, в ней речь шла о борьбе за мир. В ее припеве были такие строчки: «Хочу, чтоб узнал ты, как войны страшны, как матери плачут, когда погибают сыны…».

Когда атташе увидел название этой песни в репертуарном списке, он улыбнулся и сказал:

– Как и всякий мужчина, вы мечтаете о сыне. Я, кстати, тоже мечтал, а у меня родилась девочка. И знаете, что произошло: я люблю ее так сильно, что жена меня даже ревнует. Кто знает, может быть, и вас ждет нечто подобное.

Дин ничего не стал отвечать, только пожал в ответ плечами. После чего спросил:

– А какая песня сейчас самая популярная в Советском Союзе?

– А что, вы хотите включить ее в свой репертуар?

– Да, я всегда так делаю, когда приезжаю в другую страну. Только мне нужна такая песня, которую с удовольствием подпевал бы со мной весь зал, включая и детей.

Атташе на несколько секунд задумался, после чего сказал:

– В таком случае вам годится только одна песня: «Пусть всегда будет солнце!» Этой песне всего три года, и ее у нас знают все – и взрослые, и дети. И тема ее вполне вписывается в ваш репертуар: она против войны. Если хотите, я сделаю для вас ее подстрочный перевод, чтобы вы смогли выучить ее еще до приезда в Москву. О’кей?

– О’кей, – улыбнулся Дин и протянул руку для прощального рукопожатия.

Дин и Патрисия улетели в Москву в середине сентября. И уже спустя несколько часов они ступили на землю первого в мире государства рабочих и крестьян. Столица встретила гостей ясной и солнечной погодой. А в здании аэропорта супругов уже поджидали официальные лица: представитель Госконцерта по имени Михаил и молодой переводчик из фирмы «Интурист» Андрей. Они усадили гостей в новенькую «Волгу» и повезли их в гостиницу «Украина».

Всю дорогу Дин только и делал, что расспрашивал своих попутчиков о предстоящих концертах в Москве (где будут проходить, какова вместительность зала, все ли билеты проданы, какой оркестр будет ему подыгрывать), а вот Патрисия весь путь промолчала, с интересом наблюдая пейзаж за окном. Особенно она оживилась, когда «Волга» ворвалась в пределы Москвы и за окном замелькали столичные улицы. Увиденное Патрисию откровенно удивило: это, конечно, был не Буэнос-Айрес или Мадрид, однако «серым и унылым» этот пейзаж тоже назвать было нельзя. Вполне добротные кирпичные дома, скверы и палисадники во дворах, толпы спешащих по своим делам людей в самых разнообразных одеждах ясно указывали на то, что жизнь в этом городе вполне налажена и мерно течет изо дня в день. Но особенно Патрисию поразило то, что на улицах города нет нищих и того обилия машин, которое присуще любому западному городу с его бешеными скоростями и автомобильными пробками.

Из состояния глубокой задумчивости Патрисию вывел голос переводчика, который внезапно обратился к ней с вопросом:

– Вам нравится наш город?

Патрисия не успела ничего ответить, поскольку ее опередил Дин:

– Разве вы не видите по ее лицу, что она буквально ошеломлена увиденным? Дело в том, что перед поездкой сюда она начиталась правых испанских газет, где Москва описана как средневековый мрачный город. Даже мои открытки с видами Москвы, которые я привез ей в прошлом году, не смогли убедить ее в обратном. И вот теперь она увидела все собственными глазами. Что, Пэтси, похоже это на средневековье?

Та в ответ только смущенно улыбнулась, что было воспринято окружающими как согласие с мнением мужа. Однако переводчика такой ответ не удовлетворил, и он предложил, не заезжая в гостиницу, отправиться на Красную площадь, чтобы у Патрисии не осталось никаких сомнений в правдивости слов ее супруга. Дин с удовольствием поддержал это предложение, а вот Михаил предпочел промолчать, в душе, видимо, не слишком одобряя эту экскурсию: в его планы входило только встретить гостей и привезти их в гостиницу, а не мотаться с ними по городу и разглядывать его красоты. Здесь он с переводчиком был не согласен, но счел за благо промолчать, вполне резонно предположив, что этот парень вполне может иметь отношение к грозному ведомству на Лубянке. Михаил был недалек от истины: его попутчик хоть и числился в штате «Интуриста», но сотрудничал с КГБ, с отделом контрразведки. И задание у него было конкретное: помогать Дину Риду в его поездке по Советскому Союзу и попутно за ним наблюдать.

Когда они приехали на Красную площадь, Андрей первым выскочил из автомобиля и галантно распахнул перед Патрисией дверцу. Потом взял ее под руку и повел показывать красоты главной площади страны. Дин и Михаил шли следом, внимательно прислушиваясь к тому, что переводчик рассказывает своей спутнице. Правда, поначалу понимал он мало, поскольку Андрей говорил на английском. Но когда переводчик заметил, что к его рассказу внимательно прислушивается также его земляк, он стал чередовать английскую речь с русской. В итоге Михаил узнал много интересного. Ведь он был коренной сибиряк, приехавший в Москву несколько лет назад, и о культурных памятниках столицы знал мало, а ходить на экскурсии у него до этого не было ни времени, ни желания. А здесь все так удачно совпало. Поэтому из рассказа Андрея он узнал для себя массу интересных подробностей: что кремлевские стены раньше были из белого камня, что памятник Минину и Пожарскому располагался в другом месте, что на Лобном месте практически никого не казнили и многое, многое другое.

В конце экскурсии Андрей повел гостей в ГУМ, где провел их по всем этажам, а на выходе купил Патрисии мороженое в вафельном стаканчике, не преминув при этом сообщить:

– Уверен, что такого вкусного мороженого, Патрисия, вы нигде еще не пробовали.

Когда та надкусила холодную мякоть и почувствовала во рту необыкновенно приятный вкус, Андрей спросил:

– Ну как ощущения? Вкусно? Это потому, что в нашем мороженом присутствуют настоящие сливки. А ваш брат-капиталист норовит сэкономить каждый цент и использует разного рода химические заменители. Поэтому ваше мороженое на цвет красивое, а внутри… – Тут Андрей запнулся, видимо, пытаясь подыскать подходящее слово. Но в итоге ничего не стал говорить, а только махнул рукой, что вызвало у Патрисии приступ дикого смеха. Она даже чуть мороженым не подавилась. Этот эпизод окончательно разрядил обстановку, и весь остаток пути до гостиницы, который они проехали на автомобиле, Патрисия уже не сидела как бука, а вертела головой в разные стороны и с удовольствием слушала рассказ Андрея о достопримечательностях города, мелькавших за окнами их «Волги».

Жить гостей определили в гостинице «Украина», в двухместном номере «люкс». И первое, что сделала Патрисия, когда они вошли в него, – отправилась в ванную, чтобы убедиться, на месте ли пробка, отсутствие которой в прошлый приезд ее супруга в Москву испортило ему настроение. На этот раз все было на месте. Удовлетворенная этим фактом, Патрисия включила воду, чтобы хорошенько помыться с дороги. И ночь они провели восхитительную: любили друг друга так, как будто это было в первый раз. И даже беременность Патрисии не смогла им помешать: любящая женщина всегда найдет способ удовлетворить себя и своего возлюбленного даже в такой ситуации. А Патрисия этого очень хотела – начать свое путешествие в Москве именно с ночи любви.

На следующее утро супруги поднялись с постели выспавшиеся и полные сил и энергии. В десять утра за ними зашел Андрей, с которым они спустились в ресторан, чтобы позавтракать. После чего их путь лежал на Берсеневскую набережную, в Театр эстрады, где Дина поджидал для первой репетиции оркестр под управлением Олега Шимановского.

Когда они подъехали к театру, от внимания Дина не укрылась впечатляющая картина: огромный плакат с его изображением на фронтоне здания и толпа людей возле касс.

– Эти люди хотят попасть на ваши концерты, – подтвердил догадку Дина Андрей. – Но, увы, им ничего не светит: все билеты уже давно распроданы.

– Тогда зачем же они здесь стоят? – удивилась Патрисия.

– Они надеются на чудо и еще на спекулянтов, которые продают билеты втридорога.

Эти слова пролились на душу Дина настоящим бальзамом. И то волнение, которое он испытывал, подъезжая к театру, мгновенно улетучилось. Поэтому на сцену театра, где его поджидали оркестранты, он не вошел, а буквально влетел и тут же бросился здороваться за руку с каждым из музыкантов. Их оживленное общение длилось в течение нескольких минут, после чего Дин повесил на спинку стула свой пиджак и первым предложил начать работу. Музыканты согласились, поскольку присланные им за несколько дней до этого партитуры они уже успели хорошо выучить и могли исполнить любую из песен Дина чуть ли не с закрытыми глазами. Что, впрочем, неудивительно: оркестр Театра эстрады под управлением Олега Шимановского считался одним из лучших в стране.

Репетиции продолжались в течение нескольких дней, и Дин был вполне доволен результатом: музыканты схватывали все на лету и понимали его с полуслова. И каждый раз, когда Дин потом возвращался в гостиницу к Патрисии, он не переставал восхищаться тем, что такого единения с оркестром давно не испытывал.

– Понимаешь, это было бы невозможно, если бы этим музыкантам не нравились мои песни, – говорил Дин жене. – Мы репетируем по два-три часа, но это время пролетает как одна минута. Со мной такого давно не было.

Патрисия в ответ радовалась вместе с мужем, хотя ее чувства не были столь бурными. Ей казалось, что он находится в плену эйфории, которая охватила его на фоне того фантастического приема, который ему здесь оказывается. Однако прием приемом, но зрителей не проведешь – если им не понравятся песни Дина, их ни за что не заставишь слушать. А Патрисии многие песни Дина не то чтобы не нравились, но она была к ним равнодушна. Ей нравился рок-н-ролл, вещи молодежные, заводные, а как раз их в репертуаре мужа практически не было. Зато было много песен серьезных, протестных. И они даже однажды с Дином немного поспорили на эту тему. Но Дин быстро ее переубедил.

– Рок-н-ролл в Москве любят не меньше, чем в Америке, – заявил он тогда жене. – Во всяком случае молодежь. Но власти считают эту музыку идеологически вредной, полагая, что она прививает советской молодежи дурные вкусы. И в этом есть своя доля истины. Вспомни, как относились к рок-н-роллу в той же Америке десять лет назад. Его тоже считали аморальным и вредным. Другое дело, что в этом стиле есть свои шедевры, которые исполнять не зазорно.

– Почему же ты их не исполняешь?

– Как не исполняю? А «Hippy shake», а песни братьев Эверли? В Москве я тоже буду их петь, но очень мало. Нельзя с первых же гастролей настраивать против себя организаторов турне. К тому же ты прекрасно знаешь, в каком качестве меня хотят здесь видеть: в качестве певца песен протеста. И я не могу не оправдать их доверия. Так что, Пэтси, не торопи события: придет время и для твоего любимого рок-н-ролла. Обещаю тебе, что я даже песни «Битлз» здесь когда-нибудь спою.

В воскресенье 2 октября в Театре эстрады прошла последняя репетиция Дина Рида. Длилась она меньше обычного, поскольку к тому моменту слаженность певца и оркестра достигла своего апогея. И Дин не хотел перегружать музыкантов перед завтрашним концертом, да и сам хотел отдохнуть – он намеревался прогуляться пешком по Москве. А в качестве гида привлек все того же Андрея.

Андрей с удовольствием взялся сопроводить Дина в его пешей прогулке и маршрут выбрал следующий: по Кропоткинской набережной они вышли на Садовое кольцо и поднялись по нему до площади Маяковского. Последняя возникла в их планах не случайно: Дин хотел возложить цветы к памятнику поэта-трибуна, про которого успел здесь достаточно наслышаться. Однако судьбе было угодно сделать так, что одним возложением цветов дело не ограничилось.

Когда Дин и его спутник переходили дорогу от памятника к входу станции метро «Маяковская», прямо перед ними затормозил автобус «ЛиАЗ», из которого внезапно выскочил мужчина в синем спортивном костюме и бросился к Дину. Подбежав к нему, он заключил его в свои объятия, да такие крепкие, что ноги Дина на какое-то время даже оторвались от земли. Андрей, который стоял тут же, сначала хотел было броситься на помощь своему спутнику, но потом, вглядевшись в лицо незнакомца, ахнул:

– Бог мой, да это же Лев Яшин!

Да, это был прославленный футбольный вратарь Лев Яшин, с которым Дин имел счастье познакомиться четыре года назад во время чемпионата мира в Чили. С тех пор они больше не виделись, и эта неожиданная встреча была для обоих как гром среди ясного неба. Во всяком случае Яшин, увидев Дина в окно автобуса, закричал на весь салон водителю «Тормози!», чем изрядно перепугал товарищей. Водитель поначалу не хотел выполнять эту команду, так как дело происходило на оживленной трассе, но Яшин чуть ли не силой заставил его подчиниться. Когда его товарищи по команде увидели, какая причина заставила их вратаря выскочить из автобуса, они тоже повскакивали со своих мест и бросились следом за своим вратарем.

Дело в том, что многие игроки советской сборной, которые в тот день возвращались с тренировки перед товарищеским матчем со сборной Турции (игра была запланирована на 18 октября), тоже хорошо знали Дина Рида и были не прочь теперь снова пообщаться с ним. Все они обступили американского певца со всех сторон и стали наперебой протягивать руки для рукопожатия. И счастливый Дин только и успевал, что пожимать ладони, тянущиеся к нему со всех сторон. А Андрею, оттесненному этой толпой, пришлось взирать на происходящее со стороны. Но затем, когда рукопожатия закончились и пришла пора объясняться, Андрей решительно шагнул вперед, чтобы выступить в своем привычном качестве – переводчика. Однако он успел перевести только первую фразу Яшина, в которой он интересовался причиной появления Дина в Москве, как тут к ним подошел постовой милиционер, которого, естественно, не могло не привлечь неожиданное столпотворение на оживленном участке Садового кольца. Тем более что автомобили, которые следовали за автобусом футбольной сборной, теперь отчаянно гудели своими клаксонами.

– В чем дело, товарищи? – успел только спросить милиционер у виновников происшествия, после чего от удивления застыл на месте.

Его замешательство было понятно: прямо перед собой он увидел целое скопище национальных кумиров – знаменитых футболистов Льва Яшина, Игоря Численко, Эдуарда Стрельцова, Альберта Шестернева, Анзора Кавазашвили, Валерия Поркуяна, Йожефа Сабо и других. А поскольку милиционер был заядлым болельщиком и своих кумиров живьем видел только издали – сидя на трибуне стадиона, – теперь он здорово растерялся и в течение нескольких секунд только и делал, что хлопал глазами и нервно теребил шнурок от свистка, который держал в правой руке. Из состояния прострации стража порядка вывел Яшин, который сказал:

– Товарищ старшина, вы извините нас за невольное нарушение правил дорожного движения, но у нас уважительная причина – встретили своего старого друга и не смогли проехать мимо. Ведь друг-то особенный – американский.

– Американский? – только и смог выдавить из себя старшина.

Тут в дело вмешался Андрей, который указал милиционеру на Дина и пояснил:

– Это наш гость – американский певец Дин Рид. Он приехал в нашу страну со своими первыми гастролями, а сегодня совершает пешую прогулку по столице.

– Ах, вот в чем дело, – заулыбался милиционер и протянул свою руку Дину для рукопожатия. – Рады приветствовать вас в Москве.

После чего, возвращая своему лицу серьезное выражение, старшина произнес:

– Однако порядок есть порядок: вы уж либо куда-то в сторону отъезжайте, либо расходитесь. А то вон уже сколько машин позади вас скопилось. Да и народ начинает собираться.

Понимая, что пришло время расставаться, Дин через Андрея передал Яшину и его товарищам устное приглашение на свои концерты в Театре эстрады. Но Яшин в ответ только пожал плечами:

– Ничего не можем обещать, Дин, – усиленно готовимся к игре. Но если вырвемся, то обязательно тебе об этом сообщим.

На этой неопределенной ноте их неожиданная встреча завершилась, и уже спустя минуту движение на Садовом кольце возобновилось.

Свой первый концерт в Театре эстрады Дин давал 3 октября в семь вечера. Зал был переполнен до отказа, и публика туда пришла особенная: сплошь одна элита, включая партийных и государственных функционеров, звезд эстрады, кино, а также их друзей и родственников. Простых москвичей в зале не было, поскольку им билетов просто не досталось. Кстати, Дин это сразу почувствовал: он отыграл первое отделение, а публика сидела в зале будто мертвая, аплодируя ему лишь в паузах между песнями. Никаких криков «браво!», «бис!», а тем более танцев между рядами, которые частенько устраивала публика на его латиноамериканских концертах, здесь не было. Даже знаменитый рок-н-ролльный шлягер «Тутти-фрутти», который Дин специально включил в свою программу, чтобы расшевелить публику, был встречен более чем спокойно. Когда в перерыве между отделениями Дин спросил у Шимановского, что происходит, тот улыбнулся и сказал:

– Все нормально. Во-первых, у нас не принято, чтобы зрители вскакивали со своих мест и подпевали певцу, во-вторых – публика сегодня уж больно солидная: сплошь одни звезды и начальники.

Услышанное Дина, конечно, расстроило, но не настолько, чтобы впадать в уныние. На следующем концерте, 4 октября, он решил повести себя иначе: сам спустился со сцены в зал и, двигаясь по проходу между рядами, стал подзадоривать зрителей, призывая их активно хлопать в ладоши в такт песням. И те зашевелились: стали дружно хлопать, смеяться. С этого момента концерты Дина стали проходить уже более энергично и от былого напряжения не осталось и следа.

Дин дал в Театре эстрады шесть концертов с 3 по 9 октября. Все они прошли при полных аншлагах и оставили у Дина самые приятные впечатления. Он увидел, что публика принимает его на ура, что его творчество здесь востребовано не менее сильно, чем в Латинской Америке. И пусть по части внешних проявлений здешняя публика выглядела на концертах менее активной, однако после представлений все было, как и везде: Дина поджидали толпы поклонниц, которые требовали автографов и забрасывали его цветами. Кроме того, к Дину проявляли внимание и официальные лица. Так, днем 8 октября его пригласили выступить на пресс-конференции в Советском комитете защиты мира. Представлял Дина публике писатель Борис Полевой, который назвал Дина «удивительным певцом современности, человеком из народа, умеющим понимать сердце и душу людей, особенно молодежи».

В тот же день в газете «Известия» была помещена первая заметка, посвященная гастролям Дина Рида в Москве. Она называлась «Парень из Колорадо». Однако самому Дину больше понравилась другая публикация – в «Вечерней Москве», которая была датирована тем же днем 8 октября. Почему она? Дело в том, что она принадлежала перу человека, с которым Дин познакомился несколько дней назад после одного из своих концертов. Дин сидел в своей гримерке, когда к нему зашел Андрей в сопровождении представительного мужчины в темном костюме. Андрей представил его как популярного советского певца Марка Бернеса.

– Он, как и ты, совмещает эстраду с кинематографом, – сообщил Андрей.

Дин пожал руку гостю, после чего они проговорили почти час. Причем говорил по большей части Дин, а Бернес внимательно его слушал и в паузах задавал вопросы: о родителях Дина, о его творчестве, о сегодняшнем житье-бытье. А спустя пару дней, перед очередным концертом, когда Дин также сидел в гримерке, туда вошел Андрей с газетой в руке.

– Помнишь, я приводил к тебе человека – Марка Бернеса? Ну того, что, как и ты, совмещает кино и эстраду? – спросил Андрей. – Так вот, сегодня «Вечерняя Москва» опубликовала его заметку о тебе.

И Андрей стал читать заметку, тут же переводя ее на английский:

«Дин в белой рубашке, темной жилетке. Подростком он ушел из дома, не поладив с отцом, ненавидевшим коммунистов. Чтобы получить образование, юноше пришлось браться за любую работу.

Главная задача исполнителя сейчас, по его собственным словам, – содействовать своим творчеством борьбе против американской агрессии во Вьетнаме. Поэтому так гневны и горячи его песни на эту тему:

Что ж, опять барабаны
бьют!
А солдаты? Опять
поют?
И опять на земле она?
Да! Опять ты идешь
умирать,
И опять причитает мать,
И опять на земле
война!
И политики врут опять,
Чтоб оружье ловчей
скупать…

Я уверен, что замечательного революционного певца Дина Рида полюбят советские слушатели и он станет нашим другом на долгие годы. И это потому, что его сердце так же искренне и чисто, как выразителен и задушевен его артистический голос. Я с удовольствием пойду еще раз слушать Рида».

Когда спустя несколько минут Андрей ушел, оставив газету на столике, Патрисия, сидевшая тут же, грустно заметила:

– Ну что же, Дин, ты можешь быть доволен: тебя назвали революционным певцом. Значит, твои песни здешним властям понравились. Только зачем ты сказал, что сбежал из дома подростком, когда этого не было?

– Я действительно убегал из дома, когда отец меня поколачивал, но всегда возвращался, – ответил Дин. – Именно так я и рассказал автору заметки. Но он то ли не понял, то ли ему так перевели. Вообще так часто случается, когда общаешься с людьми через переводчика. И ты это прекрасно знаешь.

– Я-то знаю, – кивнула Патрисия. – Просто я боюсь, что если в интервью здесь про тебя будут писать разные несуразицы, тебя сочтут за вруна. А мне бы этого очень не хотелось. Кстати, за дверью сейчас находится журналист, который собирается взять у тебя очередное интервью. И ты уж постарайся, чтобы твои слова он понял правильно.

Журналистом, о котором шла речь, был сотрудник газеты «Московская правда» В. Дранников. Это будет его первая встреча с Дином Ридом, после которой они подружатся. И с тех пор, практически в каждый приезд Дина в Москву, Дранников будет писать о нем заметки. Но та, первая, станет своего рода эпохальной – именно в ней советские читатели впервые подробно познакомятся с биографией Дина Рида (другой журналист – Дмитрий Костин – в «Труде» от 9 октября расскажет только о некоторых фактах биографии Дина). «Московская правда» опубликует заметку Дранникова 12 октября под заголовком «С гитарой наперевес». В ней приводились следующие слова Дина:

«Когда я приехал в Южную Америку, я впервые для себя увидел бедность. Не подумайте, пожалуйста, будто мне не попадались бедные люди дома. Я видел их, но старался не замечать. Здесь же бедность, нищета, отчаяние людей бросались в глаза. И впервые в жизни я задумался: почему одни имеют все, а другие ничего? И впервые в жизни я понял, что именно мы, американцы, а вернее – наши монополии безжалостно грабят народы Южной Америки…

Некоторое время я находился под влиянием пацифистов. Но мой пацифизм продолжался недолго. Разве можно отказываться от борьбы, если в твой дом врывается грабитель? Разве можно быть пацифистом, когда видишь, что творит твоя страна во Вьетнаме, в Доминиканской Республике, в Южной Америке? Я стал на путь борьбы.

Я бросил дом, потому что мой отец придерживался крайне противоположных взглядов, я покинул свою страну и уехал на передний край борьбы с американским империализмом – в Южную Америку. Вечером я выступал в концертах, а днем разъезжал на джипе и вместе с друзьями устраивал митинги…».

Когда номер газеты с этой заметкой вышел в свет, Дина уже не было в Москве – он находился в Ленинграде, где продолжил свои гастроли. Его концерты в городе на Неве длились пять дней – 12–16 октября. Свой первый концерт он дал в Доме культуры имени Дзержинского в восемь вечера. На следующий день, 13-го, Дин встретился с питерской общественностью в Доме прессы. На другой день его концерт прошел во Дворце культуры имени Кирова, а 15-го он выступил в другом ДК – имени Первой пятилетки. Краткий отчет о пребывании Дина в «колыбели революции» опубликует газета «Смена» в номере от 14 октября. Там будет написано, что на одном из концертов Дин лихо отплясывал твист с одной из зрительниц. Видно, ленинградская публика оказалась более раскрепощенной, чем столичная.

Вообще Ленинград произвел на Дина яркое впечатление. Во время многочасовой экскурсии по городу они с Патрисией не переставали восхищаться красотами Северной столицы. Они побывали в Эрмитаже, в Кронштадте, посетили легендарный крейсер «Аврору».

После Ленинграда Дин отправился в столицу Армении город Ереван. Его выступления прошли в Большом зале Армфилармонии 18–20 октября. Отчет об этом был напечатан в газете «Коммунист» 22 октября, когда Дин был уже в Тбилиси.

Свой первый концерт в столице Грузии Дин дал 24 октября в Театре имени Руставели. Аккомпанировал ему все тот же оркестр Олега Шимановского. Два следующих дня Дин посвятил знакомству с городом и его окрестностями. И здесь ему огромную услугу оказал его новый знакомый, с которым он познакомился в первый же день визита в Грузию. Это был секретарь ЦК ВЛКСМ Грузии Юрий Купцов. Одногодок певца, этот светловолосый и жизнерадостный молодой человек сразу понравился Дину. Их сближению во многом способствовало еще и то, что Юрий прекрасно говорил по-английски. Как он сам объяснил Дину, его мать была преподавательницей английского языка в МГУ, а сам он несколько лет назад окончил Институт международных отношений и должен был стать дипломатом в одной из англоязычных стран. Но в итоге предпочел уйти на комсомольскую работу и был отправлен в Тбилиси (это была обычная советская практика: разбавлять национальные кадры русскими). Купцов был чрезвычайно образованным человеком, любил современную музыку и поразил Дина широтой своих познаний в данной области. Практически с первых же дней пребывания певца в Тбилиси Купцов не только присутствовал на его репетициях и концертах, но и везде сопровождал его. И когда у Дина выдались два свободных дня, Купцов вызвался быть гидом Дина и Патрисии в их экскурсии по Тбилиси.

Как и во многих других городах, куда его до этого заносила гастрольная судьба, Дин не избежал искушения посетить главный музей республики – Государственный музей изобразительных искусств. И там впервые для себя услышал о судьбе художника Нико Пиросмани. До этого он ничего о нем не знал, даже не видел ни одну из его картин, но с удовольствием откликнулся на предложение экскурсовода послушать рассказ о полной драматизма судьбе этого живописца. Дин обожал такого рода истории – знакомясь с ними, он всегда проецировал их на свою собственную судьбу, размышляя о том, что ее перипетии когда-нибудь тоже будут интересовать потомков. Что касается истории о Пиросмани, то там было что послушать.

Бедный крестьянский мальчик из кахетинского села приехал в город на заработки, даже не подозревая, какая судьба его здесь ждет. Почувствовав тягу к рисованию, он решил заняться малярным ремеслом. И вот днями Пиросмани бродил в поисках работы – писал вывески для духанов, лавочек и мастерских. Потом, увлекшись живописью, начал писать картины – пейзажи ночного Тифлиса, фигуры животных. Продавал эти произведения за гроши, на которые и жил. Умер он в абсолютной нищете, под лестницей какого-то дома, забытый всеми. До сих пор никто точно не знает, где его могила. Но вот минули десятилетия, и картины, которые Пиросмани рисовал за краюху хлеба или миску похлебки, стали стоить миллионы долларов и висят на стенах музея в Тбилиси и многих других городов мира.

– Парадоксальная судьба! – шепнул Дин на ухо Патрисии, когда экскурсовод закончил свой рассказ о судьбе великого художника.

На что Патрисия откликнулась весьма неожиданно:

– Когда-нибудь и про тебя будут рассказывать подобные истории.

Не меньшее впечатление произвела на Дина и экскурсия по самому Тбилиси, особенно путешествие по канатной дороге к горе Мтацминда, откуда с 400-метровой высоты перед ним открылся восхитительный вид на город и его окрестности. Он увидел поразивший его воображение пейзаж, когда сразу два города, старый и новый, как бы слились воедино. Старый город представляли маленькие домики, словно ласточкины гнезда облепившие окрестные скалы, а новый – бетонные и кирпичные дома, светлые улицы и широкие проспекты.

В те самые дни в Грузии в самом разгаре был сбор винограда – так называемый праздник труда ртвели. И Купцов предложил Дину съездить за город, чтобы воочию увидеть этот праздник. Дин с удовольствием согласился, а вот Патрисия ехать отказалась, так как из-за беременности долгие прогулки были ей противопоказаны. Поэтому Дин и Купцов отправились за город одни, а Патрисия осталась в гостинице.

В деревне Дин и Купцов провели почти весь день. Они побывали на винограднике и даже поучаствовали в сборе винограда, складывая его в специальные корзины – «годори». А вечером жители деревни накрыли под виноградником большой стол, и первый же тост седовласый тамада провозгласил за заморского гостя. Потом началось застолье – шумное и веселое. Тост следовал за тостом, а в промежутках между ними собравшиеся дружно пели грузинские песни и танцевали. Дин был в полном восторге. Нечто подобное он видел в Латинской Америке – такой же разгул веселья, песен, зажигательных танцев.

Когда веселье было в самом разгаре, Юрий внезапно предложил Дину развеяться. Они тихонько поднялись со своих мест и спустились к реке. Стояла тихая безветренная ночь, а огромное небо было усыпано звездами.

– Я уже два года живу и работаю в Грузии и не перестаю восхищаться здешними людьми, – первым нарушил тишину Юрий, когда они уселись на берегу. – Вообще кавказцы – чрезвычайно гостеприимные люди.

– Разве только кавказцы? – удивился Дин. – Я несколько лет жил в Латинской Америке и могу засвидетельствовать, что тамошние жители не менее радушные хозяева. Особенно это касается деревенских жителей. Горожане в этом отношении более закрытые и холодные люди.

– А как тебе понравилась Москва? – поинтересовался Купцов. – Только честно.

– Честно? – переспросил Дин и рассмеялся. – К сожалению, я видел только центр города, поэтому объективно судить не могу. Но Красная площадь и Кремль меня потрясли: ничего подобного я нигде не видел. Однако я взял себе за правило: везде, куда меня забрасывает гастрольная судьба, я прежде всего смотрю не на дома, которые меня окружают, а на людей. Вот главная достопримечательность любого места на земле. Я почти месяц нахожусь в вашей стране и могу честно заявить: люди у вас живут прекрасные. И очень жаль, что мои соплеменники в Америке почти ничего о вас не знают.

– Так расскажи им о нас.

– Я всегда это делаю при любой возможности, – честно признался Дин. – Правда, с каждым разом таких возможностей у меня становится все меньше.

– Да, я слышал, что у себя на родине ты давно персона нон-грата, – с явным сочувствием в голосе произнес Купцов. – Но, может быть, в скором времени все изменится в лучшую сторону, ведь Джонсон не вечен. Я слышал, что на недавних промежуточных выборах в Конгресс демократы потерпели поражение.

– Ты думаешь, что уход Джонсона что-то изменит? – улыбнулся Дин. – По мне все едино: что демократы, что республиканцы. Хотя последние все-таки могут покончить с войной во Вьетнаме.

– Покончить с ней они, конечно, могут, но им будут всячески мешать. Причем не только в Америке.

– Что ты имеешь в виду? – удивился Дин.

– Я имею в виду, что политика – грязная штука, – после некоторой паузы ответил Купцов. – Или ты с этим не согласен?

Дин предпочел промолчать, чтобы не сбивать собеседника с его мысли. Поэтому спустя несколько секунд Купцов продолжил свой монолог.

– Наших руководителей терзают противоречивые чувства: с одной стороны, они сочувствуют вьетнамцам, а с другой – молятся на то, чтобы эта война шла и дальше, поскольку дает огромные козыри в идеологической войне.

– А как считаешь ты сам? – поинтересовался Дин.

– Я похож на наших руководителей, – практически без паузы ответил Купцов. После чего добавил: – Но это то немногое, что меня с ними объединяет.

– То есть? – удивился Дин.

– В остальном я думаю иначе, чем они. Например, они твердят о скорой победе коммунизма, а я в него не верю. Впрочем, в этом чувстве я не одинок: так считают миллионы моих соотечественников. Но наши руководители предпочитают этого не замечать, поскольку им так удобно: сами-то они давно живут при коммунизме. Они же находятся на полном государственном обеспечении и ни о чем не беспокоятся – чем не коммунизм? А все их слова о скором всеобщем равенстве всего лишь пустой звук. Они понимают, что это равенство невозможно, но продолжают о нем твердить, чтобы самим жить припеваючи.

– Ты так говоришь, будто сам к руководителям не относишься.

– Во-первых, я не самая большая «шишка», как называют у нас руководителей. Во-вторых, среди руководящих деятелей разные люди встречаются. Есть и такие, кто пошел во власть не ради того, чтобы присосаться к сладкой кормушке. Ты ведь не будешь спорить с тем, что такие люди есть.

– Не буду, поскольку я таких людей встречал. – Поймав вопросительный взгляд собеседника, Дин уточнил: – Например, Че Гевара. Его бескорыстие буквально вошло в легенду.

– Ну, я не стану сравнивать себя с Че Геварой, однако к привилегиям отношусь столь же негативно, как и он, – улыбнулся Юрий. – И таких, как я, в нашем руководстве немало. Когда два года назад сняли Хрущева, многие надеялись, что к руководству страной придут именно такие: бескорыстные и более молодые. Ведь сегодняшний мир стремительно меняется, и, чтобы успеть за его процессами, нужно иметь прочный запас физических сил и значительный интеллектуальный багаж. Увы, эти надежды не оправдались.

– Под достойными людьми ты кого имел в виду? – поинтересовался Дин.

– Например, Шелепина или Семичастного. Слышал про таких?

– Семичастный, кажется, возглавляет КГБ, – обнаружил Дин свою осведомленность. – А вот про Шелепина я ничего не слышал, – честно признался Рид.

– Шелепин перед Семичастным тоже возглавлял КГБ, и оба они пришли туда из комсомола. Теперь Шелепин является секретарем ЦК КПСС, и многие хотят, чтобы он сменил Брежнева.

– Ты тоже так считаешь?

– Конечно! – почти без паузы сказал Купцов. – Шелепин на 12 лет моложе Брежнева и гораздо образованнее его. Мой отец еще в начале сороковых работал с ним в московском горкоме комсомола и всегда отзывался о нем самым лучшим образом.

– Извини, Юрий, но где работает твой отец? – перебил собеседника Дин.

– В МИДе, – коротко ответил Юрий, после чего пояснил: – В Министерстве иностранных дел. Но речь не о моем отце, а о Шелепине. На мой взгляд, он именно тот человек, который сегодня просто необходим у руля государства. Это жесткий, принципиальный и честный руководитель. Приди он сейчас к власти и приведи с собой своих соратников, я уверен, что после этого никто не будет называть наших вождей зазнавшимися снобами. И пусть к коммунизму это нас не приблизит, зато вера в него у людей значительно возрастет. А это уже немало.

– Откуда такой оптимизм, Юрий? – улыбнулся Дин.

– Из поступков Шелепина, о которых сегодня в партии многие знают. Он, например, открыто выступает против тех же привилегий. Насколько я знаю, Че Гевара тоже разошелся по этому вопросу с Фиделем Кастро. Вот и выходит, что даже кубинцы наследуют пороки нашей системы. А знаешь почему? Они, как и мы, строят закрытое общество с однопартийной системой. В таком обществе у руководителей всегда возникает соблазн жить лучше, чем все остальные граждане.

– Моя родина Америка живет при двухпартийной системе, однако среди руководителей страны бедных людей нет, – напомнил Дин собеседнику широко известный факт.

– Так ведь там строят капитализм! А у нас страна коммунистическая, где декларируется равенство. Однако наша руководящая элита на это равенство наплевала. Знаешь, например, как живет хозяин здешних мест товарищ Мжаванадзе? Даже лучше, чем жил до революции какой-нибудь грузинский князь! А ведь Мжаванадзе не князь вовсе, а коммунист!

– Неужели Шелепин хочет запретить привилегии? – перебил пылкую речь своего собеседника Дин.

– Нет, это было бы слишком смело, – усмехнулся Купцов. – Но у него есть желание значительно сократить их количество. Причем начинает он с себя. Так, во время переезда на новую квартиру он полностью оплатил ремонт, хотя мог легко избежать этого – как-никак на гособеспечении. А когда на Политбюро многие возмутились этим фактом, он поднял вопрос о том, чтобы пересмотреть всю систему привилегий для высшей партийной номенклатуры: лишить большую ее часть спецпайков, дач и даже охраны. И он же выступил против того, чтобы на праздниках люди носили портреты членов Политбюро. Все эти поступки ясно указывают на то, что Шелепин не ортодокс и смог бы повернуть вектор развития нашей страны в иное, более позитивное русло. Но я боюсь, что именно его к власти и не допустят.

– Эти опасения имеют под собой основания? – поинтересовался Дин.

– Имеют. В декабре прошлого года Шелепина лишили поста председателя Комитета партийного контроля, значительно сузив его деятельность. Теперь ходят усиленные слухи, что его вот-вот могут снять и с поста секретаря ЦК. Говорят, Брежнева напугали слухи о неком «теневом кабинете», который формируется вокруг Шелепина.

– То есть Шелепин готовит заговор?

– Нет никакого заговора, – отмахнулся Купцов. – Просто кому-то очень хочется сделать из Шелепина заговорщика и тем самым отправить его в отставку. У нас в Кремле интриги бушуют не хуже, чем когда-то при мадридском дворе. Вашим президентам подобное даже и не снилось. Так что ты, Дин, мотай себе на ус: тебя тоже могут использовать в разного рода интригах, если ты и дальше будешь приезжать к нам в страну.

Сказав это, Купцов внезапно обнял Дина за плечи и, придвинув к себе, спросил:

– Кстати, ты знаешь, что твой переводчик Андрей работает на КГБ?

– Не знаю, но догадываюсь, – кивнул Дин. – Только мне бояться нечего, ведь я ничего предосудительного не делаю.

– Это правильно – бояться не надо. Но иметь в виду стоит. Я с тобой столь откровенен, потому что ты мне очень симпатичен, Дин. Я здесь уже два года, но настоящих друзей так и не приобрел. Кругом одни комсомольские соратники. А вот тебя знаю всего-то три дня, а говорить могу с тобой о чем угодно. И дело здесь вовсе не в вине, а в тебе самом: ты хороший мужик, Дин, как у нас говорят – не говнистый.

Последнее слово Купцов произнес по-русски, не найдя подходящего аналога в английском языке. Но Дину это слово понравилось, и он даже записал его в свою записную книжку с тем, чтобы потом выучить и использовать при случае. Когда он это сделал и захлопнул книжку, Купцов пошутил:

– Я надеюсь, весь остальной наш разговор ты записывать не будешь.

Дин ответил такой же шуткой:

– Нет, я перескажу все Андрею на словах.

После чего оба собеседника громко рассмеялись.

Гастроли Дина в Тбилиси продолжались. 27–28 октября он дал еще два концерта, но уже на другой площадке – во Дворце спорта. На следующий день он покинул город, однако Купцов проводить его не смог. В тот день он был весь поглощен другим визитом – в Тбилиси приезжал Леонид Брежнев. 1 ноября тот присутствовал в том же Дворце спорта, где сутки назад выступал Дин Рид, на торжественном концерте.

Во время пребывания в Тбилиси Дин дал очередное свое интервью – на этот раз журналисту «Комсомольской правды» В. Байбурту (материал будет опубликован 28 октября). В нем Дин рассказал о некоторых фактах своей биографии, причем в одном месте выступил в роли барона Мюнхгаузена. Речь шла о том, как Дин заключил контракт с фирмой «Кэпитол». По словам Дина, это выглядело следующим образом. Он стоял на автостраде неподалеку от Голливуда, и возле него остановилась машина. Ее владелец любезно предложил его подвезти. В машине Дин запел, и хозяин авто, который сам когда-то был певцом, привез его прямиком к фирме «Кэпитол». «Так я стал певцом», – этими словами Дин заключил свой рассказ. И все бы ничего, если бы двумя неделями ранее Дин не поведал журналисту Дранникову из «Московской правды» совсем другую историю. Из нее выходило, что в Голливуд его привез Патон Прайс и именно благодаря ему он и заключил свой контракт с «Кэпитол».

Чуть позже Дин родит на свет и третий вариант этой истории: как он ехал на своем автомобиле в Голливуд, захватил по дороге попутчика, и тот привез его на фирму «Кэпитол». Чем вызван такой набор версий относительно одного и того же события, сказать трудно: то ли провалами в памяти самого рассказчика, то ли его желанием что-то приукрасить, то ли неправильным переводом (последнее вероятнее всего). Поэтому читатель пусть сам выбирает, какая из этих историй ему нравится больше всех. Я лично выбрал последнюю.

Из Тбилиси путь Дина Рида пролег в столицу Азербайджана Баку. Там он пробыл три дня – с 30 октября по 1 ноября. Выступал в Клубе имени Дзержинского, в котором его сменил другой гастролер – Муслим Магомаев.

Несмотря на то что график гастролей был жестким, Дин ни разу не высказал каких-нибудь претензий ни организаторам, ни музыкантам. Его практически все устраивало, и единственное, о чем он волновался, – это о здоровье Патрисии. Она была на седьмом месяце беременности, порой неважно себя чувствовала, однако, когда ей предложили остаться в Москве и дожидаться мужа там, категорически отказалась. Даже Дин не сумел ее уговорить. Теперь же, переезжая из города в город, она здорово уставала и все чаще раздражалась. То ей не нравились условия проживания в гостинице, то не устраивала еда, то еще что-то. Даже в мелочах она находила разного рода недостатки. Например, никак не могла привыкнуть к тому, что вечером по телевизору даже нечего посмотреть. Еще в Москве, в гостинице, она была крайне удивлена, что в Советском Союзе черно-белое телевидение и всего три программы.

– Как они здесь живут? – удивилась она как-то вечером, пощелкав ручкой телевизионного переключателя и не найдя ничего интересного.

– Нормально живут, – ответил Дин.

– Что значит нормально, если у них всего три канала, да и по тем идет непонятно что.

– А что ты хотела здесь увидеть? Твои любимые «мыльные оперы» или глупые шоу? Зря надеешься: здешнее телевидение не развлекает людей, а просвещает. Уверен, если бы ты знала русский язык, ты бы наверняка нашла в их передачах много для себя полезного.

Патрисия тогда не стала спорить с мужем, однако когда и в других городах, куда забрасывала их гастрольная судьба, в телевизионных программах она не нашла ничего интересного для себя, ее уныние только усугубилось. И вечером, когда Дин обычно выступал с концертами, а она сидела в гостинице, тоска на нее накатывала невыносимая. Какое-то время она еще терпела, заставляя себя пораньше ложиться спать. Но потом ей это надоело, и она стала буквально изводить Дина своими претензиями. Поэтому, когда в начале ноября они вернулись в Москву, Дин был вымотан больше не гастролями, а присутствием рядом с собой супруги. Впрочем, и злиться на нее он не мог – понимал, что ее раздражение во многом обоснованно и вызвано беременностью.

В Москве супруги пробыли неделю и неплохо отдохнули. Побывали в Большом театре, в Третьяковской галерее, а 5 ноября Дин был приглашен в Театр на Таганке на спектакль «10 дней, которые потрясли мир». Приглашение было не случайным. Во-первых, этот спектакль был поставлен по одноименной книге однофамильца Дина Джона Рида, во-вторых – Дину было интересно посетить театр, где многие актеры, как и он, пели.

Когда спектакль закончился, актер Готлиб Ронинсон под гром аплодисментов вызвал на сцену Дина и представил его зрителям: «Сегодня у нас в гостях исполнитель песен протеста Дин Рид». Кто-то из зрителей закричал: «Гитару Дину!», что было немедленно исполнено – гитара лежала тут же, за кулисами. И Дин спел несколько своих песен. Ему аплодировали, но ровно до тех пор, пока на сцену не поднялся актер Таганки Владимир Высоцкий. Он уже был дико популярен в Москве, а два месяца назад вернулся со съемок фильма «Вертикаль», который прославит его на весь Советский Союз. Именно несколько песен из этого фильма Высоцкий и спел, чем привел публику в еще больший восторг: ему аплодировали гораздо энергичнее, чем Дину. Но последний не обиделся и, когда оказался в кабинете главного режиссера театра Юрия Любимова, даже произнес фразу: «Режиссер и артисты, совершенно очевидно, люди гениальные».

7 ноября Дин и Патрисия пришли на Красную площадь, на военный парад. Увиденное их по-настоящему потрясло, поскольку ничего подобного в своей жизни они еще не видели. В те дни американские войска совершили очередные злодеяния во Вьетнаме, подвергнув варварской бомбардировке густонаселенные пригороды Ханоя и порт Хайфон. Поэтому советское правительство выступило с официальным осуждением этих актов. И парад на Красной площади должен был продемонстрировать всему миру мощь и силу советских вооруженных сил, готовых отразить любую агрессию извне.

10 ноября Дин и Патрисия были уже в Ростове-на-Дону, чтобы продолжить гастроли. Два дня спустя Дин дал первый концерт в тамошнем концертном зале при полном аншлаге. Та же ситуация была и на втором концерте, который состоялся на следующий день, 13 ноября. Дин пел по большей части все те же протестные песни, но во втором отделении спел несколько рок-н-роллов, чем здорово завел публику, которая в подавляющем большинстве впервые видела живого американского певца.

Следующим пунктом гастрольного маршрута стал курортный город Кисловодск. В графике поездки этот город возник не случайно: организаторы турне хотели дать Дину и его супруге полюбоваться красотами курорта, который считался элитарным (на нем в основном отдыхали и лечились передовики производства и номенклатурные работники), и заодно отдохнуть там. Однако все бы хорошо, если бы к тому моменту у Дина не обострилась его давняя болячка – болезнь горла. Поэтому в местную филармонию для переговоров он приехал не в лучшем расположении духа. И пока шли переговоры (их вели администратор Рида и переводчик Андрей), Дин сидел в сторонке. Это не укрылось от глаз одной из работниц филармонии Тамары Толчановой. И она тихонько поинтересовалась у Андрея, в чем дело.

– У Дина разболелось горло, – ответил переводчик.

– Что же вы мне раньше не сказали! – всплеснула руками женщина. – У меня в знакомых ходит ведущий отоларинголог Кисловодска Дора Исидоровна Лернер. Несмотря на то что работы у нее всегда выше крыши, такому гостю она не откажет. Сейчас я ей позвоню.

И Толчанова тут же набрала на телефоне, стоявшем на столе, номер врача. А через минуту уже радостно сообщала Дину о том, что врач согласилась его принять немедленно. Услышав это, Дин достал из кармана кожаное портмоне.

– Сколько стоит консультация? – перевел Андрей его вопрос.

– Вы нас обижаете, – покачала головой Толчанова. – Дин Рид наш гость, и ему эта услуга обойдется бесплатно.

И Дину не оставалось ничего иного, как спрятать свое портмоне обратно в карман.

Спустя полчаса они уже были в клинике. Осмотрев пациента, Дора Лернер поставила неутешительный диагноз:

– Сильное воспаление голосовых связок, на гортани большое количество гнойничков. Так что вам, голубчик, петь никак нельзя.

– Как нельзя?! – встрепенулся Дин, когда Андрей перевел ему слова врача. – У меня контракт, я обязан дать еще несколько концертов. Иначе я буду вынужден платить неустойку, а это очень большие деньги.

– А вам что дороже: деньги или ваше здоровье? – поинтересовалась в ответ Лернер.

– Здоровье, конечно, дороже, но и денег для штрафов у меня тоже нет. К тому же моя жена вот-вот родит.

Услышав слова о беременной супруге, доктор смягчилась.

– Хорошо, я сделаю вам необходимую процедуру, но вам придется потерпеть – будет больно.

– Боли я не боюсь, – расплылся в счастливой улыбке Дин. – Куда садиться?

И доктор указала ему рукой на кресло. Процедура заняла несколько минут, и во время нее Дин даже ни разу не застонал, хотя ему и было больно. Однако он не хотел показаться слабаком в присутствии сразу двух женщин. После процедуры Лернер сказала:

– Теперь вам будет полегче, но мне все равно придется быть рядом с вами, чтобы делать ингаляцию.

– Но это же несколько концертов в разных городах! – удивился Дин.

– Значит, придется ездить во все эти города, – развела руками Дора Лернер.

Когда Андрей перевел Дину эти слова доктора, тот сначала остолбенел, а потом бросился к врачу и стал прилюдно целовать ей руки. После чего сказал:

– Я многих врачей повидал, но такого, как вы, вижу впервые в жизни! У вас в Советском Союзе все такие?

– Все, – хором ответили обе женщины, после чего дружно рассмеялись своему одинаковому ответу.

Дин пробыл в Кисловодске несколько дней и дал два концерта. И на каждом за кулисами дежурила Дора Лернер с ингалятором. Она обрабатывала певцу горло несколько раз: перед началом концерта и во время перерыва между отделениями, а также иногда в паузах между песнями. Кроме этого Дин в эти же дни проходил специальные процедуры в санатории «Орджоникидзе». Особенно он полюбил принимать горячую доломитную ванну, а также сульфатную.

Однажды, когда они с Андреем возвращались после ванн в гостиницу, у выхода из санатория они столкнулись с группой мужчин, один из которых, узнав Дина, первым шагнул к нему и протянул руку для приветствия. Затем мужчина сказал несколько слов, которые Андрей перевел следующим образом:

– Он говорит, что рад познакомиться с американцем, который не видит в Советском Союзе врага. И еще хвалит тебя за вчерашний концерт, на котором он побывал вместе со своими товарищами.

– Поблагодари его за добрые слова и спроси, как его зовут, – попросил Дин.

Однако Андрей, переведя первую часть просьбы Дина, вторую проигнорировал. И только когда мужчина ушел, сообщил:

– Этого мужчину зовут Юрий Владимирович Андропов. Он секретарь ЦК КПСС, а здесь находится на отдыхе – лечит больные почки. Советую тебе запомнить это имя: глядишь, когда-нибудь пригодится.

Дин так и сделает: запомнит Андропова и, когда весной следующего года того назначат председателем КГБ, восхитится: надо же, совсем недавно этот человек жал мне руку и благодарил за мое творчество.

В последний вечер перед отъездом из Кисловодска Дин, Патрисия и Андрей заглянули на полчаса в филармонию к Тамаре Толчановой. Дин поблагодарил ее за помощь в деле его лечения, после чего вышел на несколько минут из кабинета – отправился в администрацию, чтобы еще раз уточнить дальнейший график гастролей. Когда дверь за ним закрылась, Тамара через Андрея задала Патрисии вопрос, который давно вертелся у нее на языке:

– Я заметила, что у вас все время грустные глаза. Не потому ли, что трудно быть женою человека, которого все так любят?

– Да, Дина многие любят, – кивнула Патрисия. – Но у него достаточно и врагов. В Аргентине нам устраивают всяческие провокации: обстреливают наш дом, пишут на нем краской разные оскорбления, угрожают по телефону. Поэтому в последнее время жить там стало просто невыносимо. И я совсем не уверена, что смогу выдержать такую жизнь. А Дину она почему-то нравится. Именно это меня и угнетает: при всей любви к Дину я чувствую, что мы все дальше и дальше отдаляемся друг от друга.

– Но ведь вы же ждете ребенка? – удивилась Толчанова.

– И от этого мне еще более грустно. Раньше я думала, что рождение ребенка заставит Дина изменить свой образ жизни. Но теперь поняла, что эти мечты наивны: Дина уже ничто не может изменить. Политика – вот единственное, что теперь его волнует и влечет сильнее всего на свете.

Поняв, что дальнейшие разговоры на эту тему могут причинить Патрисии только боль, ее собеседница замолчала. Да и Андрей был потрясен услышанным не меньше нее и теперь смущенно отводил глаза в сторону, как человек, который стал невольным свидетелем чужой тайны.

Между тем гастрольный тур Дина Рида подходил к концу. 20–23 ноября они с Патрисией приехали в Ригу, где Дин дал еще несколько концертов во Дворце спорта «Даугава». Везде были аншлаги и отличный прием. Газета «Советская Латвия» напечатала интервью Дина (23 ноября), озаглавив его весьма просто – «Песни Дина Рида».

Из Прибалтики супруги вернулись в Москву. И практически сразу Патрисия почувствовала себя плохо: видимо, напряженный гастрольный график мужа все-таки сделал свое дело. Ее немедленно госпитализировали в кремлевскую больницу, что в Кунцеве. Дин стал допытываться у врачей о диагнозе, но те предпочли не беспокоить его раньше времени и отвечали уклончиво: мол, надо сделать анализы, надо немного подождать. Но Дина мучали страшные предчувствия. Вот уже более двух лет они жили в законном браке, однако все их попытки завести ребенка заканчивались ничем. Что-то подсказывало ему, что и в этом случае их ждет очередная неудача. К тому же сама Патрисия в последнее время выглядела подавленной и все чаще укоряла мужа в том, что политика ему стала дороже семьи. С такими настроениями было гораздо легче потерять ребенка, чем сохранить его. Так оно и вышло. Когда в очередной раз Дин приехал в больницу, чтобы навестить жену, ему сообщили, что ребенка спасти не удалось. Дин бросился в палату, чтобы успокоить Патрисию. О себе в те мгновения он не думал.

В палате с Патрисией лежала еще одна пациентка, которая специально вышла в коридор, чтобы не мешать супругам общаться. Патрисия лежала в кровати, накрытая одеялом, и выглядела подавленной. И хотя при виде мужа по ее лицу пробежало подобие улыбки, однако глаза, полные скорби, выдавали подлинные чувства, которые владели Патрисией в эти минуты. Дин присел на краешек кровати и поцеловал жену в лоб. На глазах Патрисии появились слезы, и она произнесла:

– Прости, Дин, я опять тебя подвела.

– Что за чушь ты несешь, – ответил Дин, поглаживая жену по голове. – Это я виноват в том, что у нас ничего не получается. Не надо было тебя слушать и брать с собой в гастрольное турне. Тогда бы все было нормально.

– Ты думаешь, все случилось из-за этого?

– А из-за чего же? – удивился Дин.

Патрисия ничего не ответила мужу, лишь отвела глаза в сторону. Дин догадался, о чем она думает, и, стараясь сохранять прежнее спокойствие, сказал:

– Пэтси, давай хотя бы сегодня не будем выяснять отношения. Тебе надо поправляться, а своими переживаниями ты только усугубляешь ситуацию. Обещаю, когда мы вернемся в Испанию, мы обо всем с тобой поговорим.

– Ты считаешь, это поможет? – спросила Патрисия, по-прежнему глядя в стену.

– Я в этом уверен, – твердо сказал Дин. – А пока ты должна успокоиться и завершить курс лечения. Я договорился с врачами, что тебя продержат здесь еще несколько дней. А к Рождеству мы уже будем в Мадриде. Кстати, может быть, поговорить с врачами, чтобы тебя перевели в отдельную палату? Я думаю, мне не откажут.

– Нет, нет, – Патрисия вновь повернула голову к мужу. – Одна я точно сойду с ума. К тому же моя соседка – хорошая женщина. Ее муж видный мозамбикский коммунист, и благодаря ей я, кажется, стала лучше понимать людей, так горячо исповедующих коммунизм.

– Вы что, ведете здесь жаркие политические дискуссии? – удивился Дин.

– Это не дискуссии, а скорее разговоры по душам, – улыбнулась Патрисия. – Муж этой женщины был соратником одного из основателей Фронта освобождения Мозамбика Магайи, которого убили в бою месяц назад, и она много рассказывает мне о том, что творится у них в стране.

– Я просто ушам своим не верю, – продолжал удивляться Дин. – Ты вечно затыкаешь мне рот, когда я начинаю говорить о политике, а здесь во все уши слушаешь разговоры жены мозамбикского коммуниста. Если так пойдет и дальше, то ты станешь левее, чем я.

– Не беспокойся, не стану, – успокоила мужа Патрисия. – Я сказала, что стала лучше понимать людей с коммунистическими взглядами, но сама таковой не стала, да и не стану никогда. Двух «красных» наша семья точно не потянет.

Пока его жена лежала в больнице, Дин без дела не сидел – 27–29 ноября он дал несколько концертов в Театре эстрады. А также принял участие в съемках телевизионного новогоднего «Голубого огонька», которые проходили в телестудии на Шаболовке. Поскольку Дин был хорошо знаком с западным телевидением (с американским и латиноамериканским), ему было интересно присовокупить к этому и впечатления о советском телевидении. Они оказались двоякими.

С одной стороны, он увидел, что технически советские телевизионщики оснащены не самым лучшим образом. Да и сама Шаболовка не являла собой средоточие суперсовременного дизайна и ультрамодных новшеств (Дину объяснили, что через год в Москве откроется новый телецентр, в Останкине, который обещает стать одним из самых современных в Европе). У советских светотехников не было мощной аппаратуры, как у их западных коллег, поэтому они работали с советскими ламповыми кинопрожекторами, которые расставлялись по балконам в студии, которую они ласково называли «Аннушкой» (студия «А», где снимались «Голубые огоньки»). Этими же приборами освещалась заставка к передаче – Шуховская башня, которая была нарисована на куске старого холста. В самой студии рядом с каждым телеоператором всегда находился мастер по свету. В одной руке он держал зеркальную лампу, а другой возил штатив на колесиках, на котором крепился еще один осветительный агрегат.

Однако все эти детали померкли на фоне того, когда Дину объяснили, что такое «Голубой огонек». Это было своего рода телевизионное кафе, куда приглашались самые известные люди страны: передовики производства, популярные спортсмены, деятели литературы и искусства. Они делились с телезрителями своими планами на будущее, рассказывали какие-то необычные истории из жизни. В паузах между этими рассказами выступали известные артисты. Эта передача считалась в Советском Союзе самой популярной – у нее были самые высокие рейтинги. И Дин понял почему: у передачи был очень большой положительный заряд. Ни один западный аналог такого заряда не нес, поскольку ставил перед собой исключительно одну цель – развлечь зрителя. Там главными героями становились артисты, для которых главным было «засветиться» на голубом экране. А зрители, которые находились в студии, служили только статистами – им вменялось в обязанность улыбаться и громко хлопать.

Вообще в тот свой приход на Шаболовку Дин узнал много интересного из жизни советского телевидения. Например, он еще год назад был потрясен тем, что на нем начисто отсутствует коммерческая реклама. То есть ни одна советская телепередача, ни один фильм не прерывались каждые 7–8 минут на рекламный блок, без которого западный телезритель своего телевидения не представлял. Причем у подавляющего числа телезрителей эта реклама вызывала стойкую аллергию, однако поделать с ней он ничего не мог – это было обязательным атрибутом телевидения по-западному. Дин хорошо знал эту ситуацию, поскольку в его передаче на аргентинском ТВ без рекламы тоже нельзя было ступить ни шагу. Как было известно Дину из официальных источников, только зарегистрированные доходы телевидения в США от продажи эфирного времени для коммерческой рекламы составили в предыдущем году гигантскую сумму в 4 миллиарда долларов, что равнялось национальному доходу какой-нибудь средней латиноамериканской страны.

Когда Дин поинтересовался у обитателей Шаболовки, на какие же деньги существует телевидение в СССР, ему ответили коротко: на государственные.

– А как насчет цензуры? – задал Дин вопрос, который для советских телевизионщиков был притчей во языцех – иностранцы его часто задавали.

– У нас существует так называемая внутренняя цензура, которая не позволяет нам снимать всяческие непотребности: порнографию, насилие, ужасы и т. д.

Дин был поражен и этим фактом, поскольку хорошо знал ситуацию на своем родном, американском телевидении. В прошлом году одна тамошняя газета провела анализ программ, пользующихся успехом у американских детей, и выяснила, что за 80 часов детям было показано 81 убийство и 372 акта насилия.

Но вернемся к «Голубому огоньку», в котором участвовал Дин. Он исполнил одну из своих самых на тот момент популярных песен: «Элизабет» Пола Анки. Именно эта запись, которую покажут в новогоднюю ночь, позволит миллионам советских людей впервые воочию увидеть популярного американского артиста, которого советские газеты уже успели окрестить «революционным певцом» и «другом Советского Союза».

Свободное от концертов и съемок время Дин посвящал встречам с разными людьми. В один из тех дней ему в гостиницу позвонила актриса Татьяна Лаврова, с которой он познакомился пару лет назад на кинофестивале в Мар-дель-Плата, и пригласила его вечером на свой спектакль «Двое на качелях» в театр «Современник». Дин отправился туда не один: с ним был Андрей и его коллега, девушка-переводчик Елена, которая только начала постигать азы переводческой деятельности и очень хотела, чтобы в качестве ее дебюта на этом поприще был знаменитый американский певец.

После спектакля было решено отправиться в ресторан «Арагви», чтобы достойно отпраздновать встречу. Лаврову вызвались сопровождать двое ее коллег по театру: ее тогдашний муж Олег Даль, который полтора месяца назад вернулся из Калининграда со съемок фильма «Женя, Женечка и „катюша“», и Михаил Козаков. В ресторане им выделили отдельный кабинет для важных персон, где они могли не опасаться любопытных взоров. Они просидели там вплоть до закрытия ресторана, а затем отправились догуливать вечер, а вернее ночь, в номер Дина в гостинице «Украина». Все уже были изрядно навеселе, и, когда ввалились шумной гурьбой в гостиничный коридор, дежурная по этажу попросила их не шуметь, поскольку все постояльцы уже легли спать. Однако едва веселая компания оказалась в номере, как Дин первым нарушил данное им дежурной обещание. Он взял в руки гитару и спел гостям несколько песен из своего кантри-репертуара. Девушки тут же стали кричать «Браво!» и рукоплескать Дину. Столь бурное проявление чувств к заморскому гостю со стороны его жены задело Олега Даля, и он решил доказать, что тоже кое-что умеет. В трезвом состоянии он бы вряд ли стал бросать вызов Дину, но после сегодняшнего обильного возлияния желание взять реванш буквально распирало его. И он обратился к хозину номера:

– Дин, гив ми инструмент, плиз…

И хотя сказано это было на вполне сносном английском, Дин сначала не понял, чего от него хотят, и продолжал сжимать гитару в руках. Тогда Даль привстал со своего места и протянул руку к гитаре:

– Ну дай мне гитару, не бойся, я ее не съем.

Как ни странно, но эти слова Дин понял и с улыбкой протянул инструмент Далю. Тот возвратился на свое место, подтянул колки на гитаре, после чего провел пальцами по струнам и запел очень популярную в те годы во время застолий песню «Там вдали, за рекой зажигались огни». Дин не понял ни единого слова, однако то, как душевно пел эту песню Даль, произвело на него сильное впечатление. И когда отзвучал последний аккорд и в номере повисла тишина, Дин первым захлопал в ладоши. Затем стали аплодировать и все остальные. Но Даль даже бровью не повел и без всякого объявления запел следующую песню – «Клен ты мой опавший» на слова Сергея Есенина. И снова первым выразил свой восторг после окончания песни Дин. Плеснув в рюмку водки, он предложил всем присутствующим выпить за исполнителя песен. А когда все осушили свои рюмки, попросил Елену перевести Далю свой вопрос:

– Олег, ваши песни издаются на пластинках?

– Ни на чем они не издаются, – отмахнулся от Дина Даль, закусывая водку бутербродом с сыром. – Я из тех исполнителей, которые дарят людям свое искусство исключительно во время застолий. И таких, как я, у нас большинство. Вот Татьяна мне говорила, что вы недавно были в Театре на Таганке и слушали там Высоцкого. Вам понравилось?

– Очень, – кивнул Дин.

– А ведь у Высоцкого тоже нет ни одной пластинки со своими песнями. Он известен исключительно по магнитофонным записям.

Когда Елена перевела эти слова Дину, он спросил ее:

– Эти записи распространяет государство вместо пластинок?

Елена в ответ рассмеялась, после чего стала объяснять Дину ситуацию с «магнитоиздатом» в Советском Союзе:

– Эти записи государство не поощряет. Этим занимаются сами поклонники певца, принося магнитофоны либо на его концерты, либо делая записи во время таких вот застолий. Потом эти записи передаются из рук в руки и расходятся по всей стране.

– У нас в Америке ничего подобного нет, – развел руками Дин.

– Это потому, что вы строите загнивающий капитализм, а мы скоро будем жить при коммунизме, – сострил Даль, после чего отправил в рот очередную рюмку водки.

Когда Дину перевели эту фразу, он громко засмеялся и похлопал Даля по плечу. Ему нравился этот худющий парень с грустными, как у побитой собаки, глазами. Впрочем, ему нравились все люди, с кем в тот вечер свела его судьба в гостиничном номере.

В Мадрид Дин и Патрисия вернулись незадолго до наступления нового 1967 года. Однако столица Испании встретила их неласково. Еще в аэропорту приятель Дина журналист Хуан, который должен был отвезти их на машине домой, сообщил им, что за их домом явно установлена слежка. Более того, сказал Хуан, за ними и сейчас следят.

– Откуда ты это знаешь? – спросил Дин.

– Всю дорогу до аэропорта за мной следовал белый «Фиат». Причем он явно не таился: притормозил неподалеку от заправочной станции, где я остановился, и стоял там до тех пор, пока я не тронулся. «Сукиридад» так топорно никогда не работали. Кстати, этот же «Фиат» сейчас опять следует за нами.

Дин и Патрисия одновременно повернулись к заднему окошку и действительно заметили в нескольких десятках метров от своего автомобиля белый «Фиат-1300». Он двигался за ними, строго соблюдая одну и ту же дистанцию.

– Может быть, это не «Сукиридад»? – предположил Дин.

– Тогда это агенты КГБ прибыли из Москвы, чтобы специально охранять вас в логове Франко, – пошутил Хуан. – Нет, это именно агенты Службы безопасности, а не прячутся они, видимо, потому, что хотят, чтобы ты, Дин, их заметил и знал: они не спускают с тебя глаз. Это своего рода шантаж. Или предупреждение, что впереди тебя ждут серьезные испытания. Впрочем, посещая Москву, ты и сам должен был предполагать нечто подобное.

– Ты думаешь, нам не дадут здесь житья? – после некоторой паузы спросил Дин.

– Не дадут, – покачал головой Хуан. – Пока вас не было, здесь кое-что произошло. После отмены цензуры многим показалось, что режим смягчился и готов пойти на новые уступки. Но этого не произошло. Когда тридцать видных представителей интеллигенции направили правительству петицию с требованием политических свобод, им ответили отказом. Им ясно дали понять, что режим будет смягчаться ровно настолько, насколько того хочет правительство. А общественность должна заткнуться. Так что делай выводы, Дин.

На какое-то время в автомобиле повисла тишина. Дин смотрел на проплывающие за окном пейзажи Мадрида и напряженно размышлял о том, что сказал Хуан. Патрисия тоже молчала, не решаясь отвлекать мужа от его мыслей. Так в полной тишине они доехали до своего дома в старой части города. Хуан вызвался помочь супругам донести до квартиры их вещи и взял в руки кожаный чемодан Патрисии, в котором были не только вещи из ее гардероба, но и сувениры, которые они в последние дни пребывания в Москве приобрели в ГУМе на Красной площади.

Хуан внес чемодан в коридор двухкомнатной квартиры, после чего простился с супругами. Ему надо было срочно ехать в редакцию, где он был ответственным за сегодняшний номер газеты. Когда Хуан ушел, Дин закрыл дверь и отправился в ванную комнату, чтобы принять душ. Но едва он снял рубашку, как в дверь снова позвонили.

– Патрисия, открой! – крикнул жене Дин, а сам стал снимать брюки. Однако он успел только расстегнуть ремень, когда в коридоре раздался истошный вопль Патрисии. Крик был настолько пронзительным, что у Дина по спине пробежали мурашки. Он выскочил из ванной и увидел жуткую картину: Патрисия сидела на лестничной площадке с перекошенным от ужаса лицом, а рядом с ней лежал мужчина. Поскольку все его лицо и рубашка были залиты кровью, Дин не сразу сообразил, кто это такой. Но когда он подбежал ближе, то узнал в нем Хуана.

Тот лежал без признаков жизни на каменном полу и истекал кровью. Кровь текла на каменный пол из раны на голове, которую, судя по всему, нанесли каким-то тупым тяжелым предметом. Дин имел кое-какие познания в медицине (он их приобрел, когда готовился к своему путешествию по джунглям Амазонки), поэтому тут же стал действовать. Он взял Хуана за запястье. К счастью, пульс прощупывался. Убедившись, что Хуан жив, Дин разорвал на нем рубашку и обмотал ею рану на голове. После чего попросил Патрисию позвонить в полицию и «Скорую помощь». Но та как будто ничего не слышала: она сидела у стены, прикрыв ладонью рот, и с ужасом смотрела на истекающего кровью Хуана. Понимая, что от жены в такой ситуации помощи ждать не приходится, Дин сам вскочил на ноги и бросился в коридор, к телефону. В это время на площадку вышла пожилая соседка, которая, увидев на полу окровавленного человека, свалилась в обморок. И Дину пришлось уже бежать к ней, чтобы убедиться, что с женщиной все в порядке. После нескольких шлепков по щекам соседка пришла в себя и, еле шевеля губами, попросила увести ее обратно в квартиру. Что Дин и сделал: подхватив пожилую женщину под руку, он довел ее до дивана.

«Скорая помощь» и полиция примчались к месту происшествия почти одновременно – спустя десять минут. Все это время Дин сидел возле Хуана и с ужасом ждал, что его приятель умрет. Но тот, хоть и не приходил в сознание, но продолжал дышать. Патрисия все так же сидела у стены и только всхлипывала, глядя на то, как ее муж, весь измазанный кровью, то прикладывает ухо к груди Хуана, то слушает у него пульс.

Когда медики положили Хуана на носилки, Дин помог им донести раненого до реанимобиля, а затем вместе с ними отправился в клинику. А Патрисия осталась дома, чтобы ответить на вопросы полицейских. Домой Дин вернулся только поздним вечером. Патрисия хоть и пришла в себя, но то и дело прикладывала к глазам платок, не в силах сдержать градом катящиеся слезы. И даже сообщение Дина о том, что Хуан в клинике пришел в себя и врачи обещают, что он в скором времени поправится, не смогло ее успокоить. Она никак не могла избавиться от той жуткой картины, которую увидела несколько часов назад на лестничной площадке. Понимая, в каком состоянии находится его жена, Дин не стал ее беспокоить и сам налил полное ведро теплой воды, взял тряпку и отправился на лестничную площадку, чтобы смыть уже запекшуюся кровь. Когда через час он вернулся в квартиру, Патрисия все так же сидела в кресле и плакала.

– Я немедленно уезжаю домой, – сказала она, когда Дин устало опустился на диван напротив нее. – С меня хватит. Рано или поздно, но эти изверги проломят голову и нам с тобой, Дин. И все ради чего? Ради какой-то проклятой политики!

– Я понимаю тебя, Пэтси, – кивнул Дин. – И одобряю твое решение уехать отсюда. Но только не в Америку. Давай уедем в любую другую европейскую страну, например, в Италию. Там эти подонки до нас не доберутся.

Услышав эти слова, Патрисия перестала плакать и какое-то время сидела не шевелясь, не веря, что ее муж так быстро согласился с ее предложением покинуть Испанию. Потом она пересела к Дину на диван, обняла его и сказала:

– Я согласна на Италию. Но ты должен пообещать мне, что ты перестанешь лезть в политику. Ведь ты же артист, Дин. Снимайся в кино, пой песни, но брось заниматься политикой. Ведь ничего, кроме несчастий, это занятие тебе не приносит. Разве ты этого не видишь?

– Вижу, – после короткой паузы ответил Дин. – Но сделать ничего не могу. Неужели ты сама не понимаешь, что если я буду только артистом, то закончу еще хуже: либо сопьюсь, либо повешусь. А в политике у меня есть шанс. Если даже я погибну, то не так бесславно, как спившаяся или свихнувшаяся звезда с Беверли-Хиллз.

После того как Дин пообещал жене покинуть Испанию, супруги стали готовиться к отъезду. Однако сразу уехать они не могли: надо было дождаться выздоровления Хуана и завершения следствия. Хотя по поводу последнего они не заблуждались. Полиция, кажется, и не собиралась искать налетчиков. Во всяком случае, каждый раз, когда Дин звонил в полицию с тем, чтобы узнать, как движется следствие, ему все время отвечали одно и то же: следствие продолжается, но о его результатах говорить еще рано. Поэтому, когда Дин в очередной раз навестил Хуана в клинике и рассказал ему об этом, тот не удивился.

– Ясно, что это сделали те самые молодчики из «Секуридад», которые «пасли» нас в белом «Фиате», – произнес Хуан. – Я хоть и не успел увидеть никого из этих громил, но сомнений на этот счет быть не может. Однако искать их никто, конечно, не будет. Поэтому забудь об этом и радуйся, что все ограничилось только моей пробитой головой.

– Хуан, прости меня за случившееся, – сжимая руку друга, сказал Дин. – Ведь это моя голова должна была угодить под их удар.

– Не переживай, Дин, твоя голова еще успеет наполучать достаточное количество шишек, – усмехнулся Хуан. – А если ты останешься в Испании, то это случится уже в скором будущем.

– Не случится, поскольку мы с Патрисией уезжаем в Италию. Мы просто ждали, когда ты поправишься.

– Вот и дождались: я практически здоров, – улыбнулся Хуан. – Так что не тяните время и покупайте билеты на ближайший самолет. Когда доберетесь, пришлите мне открытку с видом на Колизей. Обожаю эти развалины.

Италию Дин выбрал не случайно. Еще когда они с Патрисией собирались уезжать из Аргентины, у них был вариант с этой страной, где Дину предлагали работу – сниматься в итальянских вестернах. Но он тогда посчитал это для себя неуместным и выбрал Испанию. И вот, спустя несколько месяцев, Италия снова возникла в планах Дина.

Отправляясь в Италию, Дин прекрасно был осведомлен о положении тамошнего кинематографа и не заблуждался относительно своего места в нем. Он понимал, что ему трудно будет пробиться в работы таких мастеров, как Федерико Феллини, Лукино Висконти или Джузеппе Де Сантис. Его уделом могут стать разве что дешевые «спагетти-вестерны», которые итальянцы наловчились делать с начала 60-х и теперь поставили на поток. Причем если начиналась эта вестерновая волна весьма неплохо – с настоящих шедевров Серджио Леоне, – то потом этот штучный товар уступил место откровенным поделкам, кои итальянские режиссеры стали снимать десятками. В итоге в 1966 году таких «спагетти-вестернов» в Италии было выпущено почти семьдесят штук, что составляло больше четверти от всей итальянской кинопродукции (всего в тот год вышло 239 фильмов). Причем подавляющее число этих картин было снято на американские деньги, поскольку Италия являлась самой большой американской фабрикой в Западной Европе, штампующей доллары из целлулоида.

Американцы крепко держали итальянскую кинопромышленность в своих руках. Достаточно сказать, что за последние десять лет янки вложили 350 миллионов долларов в производство итальянских фильмов, а также в постановку американских фильмов в Италии. В целом в руках фирм из США находилось 55 процентов всего итальянского проката. Дин, который слыл человеком с прогрессивными взглядами, все это прекрасно знал, однако согласился участвовать в этом процессе. Пэтси тогда даже пошутила: мол, мой муж симпатизирует коммунистам, а работать будет на капиталистов. На что Дин ответил: дескать, работать я могу на капиталистов, но деньги отдавать коммунистам. Тогда эти слова выглядели как шутка, однако пройдет еще немного времени и фраза, брошенная Дином, станет пророческой: он и в самом деле будет отдавать часть своих гонораров на нужды различных движений левого толка (коммунистов и социалистов).

Принимая предложение итальянских продюсеров стать актером «спагетти-вестернов», Дин, как и всякий честолюбивый человек, надеялся, что некий шанс на благополучное развитие карьеры у него все-таки есть. Перед его глазами стоял пример его земляка, американского актера Клинта Иствуда. Тот тоже в молодости был спортсменом, потом подался в актеры, но в течение нескольких лет вынужден был обретаться даже не на вторых ролях, а на задворках кинематографа, исполняя крохотные эпизоды в голливудских картинах, которые сегодня вряд ли кто и вспомнит. И только в начале 60-х к Иствуду пришла слава, когда он подался в Италию и сыграл свою первую роль в «спагетти-вестерне». Правда, это было настоящее кино, созданное руками первоклассного мастера – фильм «За пригоршню долларов» Серджио Леоне. Затем в течение двух лет Леоне и Иствуд родили еще два потрясающих вестерна по-итальянски: «За несколько лишних долларов» (1965) и «Хороший, плохой, злой» (1966). Эти фильмы шагнули далеко за пределы Италии и даже сумели покорить Америку. Так Иствуд стал звездой мирового масштаба.

Дин видел все эти фильмы, был пленен игрой Иствуда, однако считал, что, выпади ему удача сняться в чем-то подобном, он смог бы сыграть не хуже Иствуда. Главное – попасть в сферу интересов режиссеров, подобных Серджио Леоне. Причем необязательно сразу: первое время Дин готов был сниматься и у мастеров средней руки, используя их как трамплин для последующей работы с режиссерами рангом повыше. А там, глядишь, можно попасть и на заметку самому Леоне. В те дни, когда Дин приехал в Италию, в киношном мире уже вовсю ходили слухи, что этот режиссер снимает очередной вестерн – «Однажды на Диком Западе» и на главную роль пригласил опять голливудского актера – на этот раз Чарльза Бронсона. При таком раскладе Дин вполне мог рассчитывать, что рано или поздно Леоне может обратить внимание и на него. Но для этого ему надо было сняться хотя бы в одном «спагетти-вестерне». Что вскоре и случилось.

Первым итальянским вестерном Дина Рида стал фильм режиссера Адельчи Бианчи «Буккаро». Дину предложили играть в нем главную роль – меткого стрелка, вершащего правосудие в одном из американских городков возле мексиканской границы. Кроме этого, учитывая главную профессию Дина, ему же доверили спеть в картине несколько песен. Фильм создавала крепкая бригада профессионалов, где даже сценаристов было целых три. Партнерами Дина по съемочной площадке были актеры Моника Брюггер (она играла возлюбленную главного героя), Ливио Лорензон, Уго Сассо, Жан Луис, Анжела Де Лео и др.

К съемкам фильма Дин приступил практически сразу, как только приехал в Италию, весной 1967 года. И одновременно с этим ему стали поступать предложения и от других режиссеров. Это было не случайно. Дин был хорошо известен в Европе как певец, но его фотогеничная внешность и навыки профессионального ковбоя сулили хорошие перспективы для режиссеров, работающих в жанре вестерна или просто приключенческого кино. Но главное, Дин соглашался на гонорары, которые были ниже, чем у большинства его коллег-земляков. Все это и привлекало к Дину внимание итальянских режиссеров. В итоге сразу после работы в «Буккаро» Дин начнет сниматься еще в двух фильмах: вестерне и фильме, относящемся к жанру «плаща и шпаги». Однако об этом речь еще пойдет впереди.

Между тем, чем больше внимания Дин уделял вопросам карьеры, тем сильнее росло напряжение в их отношениях с Патрисией. Переезжая в Италию, молодая женщина надеялась, что здесь они наконец обретут тихое семейное гнездо и начнут наконец полноценную жизнь. Она готова была вновь забеременеть, но Дин был настолько увлечен новым делом, что теперь уже он стал уговаривать жену отложить это дело на потом. Патрисию это удивило, а потом она внезапно прозрела: она стала догадываться, что Дин ей изменяет. Патрисия не знала точно, кто эта женщина, но была убеждена, что она работает с Дином в одной съемочной группе. Это могла быть актриса или кто-то из обслуживающего персонала. Когда эта мысль впервые пришла в голову Патрисии, она попыталась вызвать Дина на откровенность, но он ее грубо оборвал. Они поссорились и в течение нескольких дней не разговаривали. Потом, правда, помирились, однако осадок все равно остался. Особенно у Патрисии. В итоге спустя какое-то время она заявила Дину, что собирается уехать в Америку.

– Я хочу навестить маму, а ты можешь в мое отсутствие делать все, что тебе заблагорассудится, – сообщила мужу Патрисия, как только он вернулся с очередных съемок.

Как ни странно, но Дин не стал разубеждать жену и легко согласился с ее отъездом.

– Тебе и вправду надо немного развеяться, – сказал Дин. – И я думаю, что лучшим местом для этого станет дом твоих родителей.

На следующее утро он сам отвез Патрисию в аэропорт, а прямо оттуда отправился на студию «Чинечитта» для подписания договора на съемки очередного фильма. А на следующий день у Дина планировался концерт в одном из концертных залов Рима.

Там же, в Италии, Дина застала приятная новость: он узнал, что в Советском Союзе вышел его «лонг-плэй» – долгоиграющий диск. Эту весть Дину сообщил культурный атташе советского посольства. Он же вручил ему и саму пластинку, высказав пожелание, чтобы этот диск был не последней грампластинкой Дина, выпущенной в СССР. Вернувшись домой, Дин внимательно рассмотрел пластинку. В нее вошли 16 песен, которые в разное время выходили на других дисках и миньонах Дина. Среди них были: «Иерихон», «Ты увидишь», «Ищу», «Красные розы», «Не разрешай ей уходить», «Когда ты рядом», «Ла Мамба», «Я хочу, чтобы ты знал», «Элизабет», «Иди с ним», «Счастливая девушка», «Мария», «Сахарный пирог», «Наша любовь всегда будет», «Хава Нагила», «Война продолжается».

Погруженный в повседневные дела, Дин не забывал и о политике. Правда, на первых порах своего проживания в Италии он не принимал в ней участие, а наблюдал за ходом политической жизни, изучая газетные статьи. Читал он в основном родные американские газеты или испанские. Из событий, которые происходили у него на родине летом 1967 года, Дин особое внимание уделял ситуации с президентом Джонсоном. По всему выходило, что популярность Джонсона катастрофически падает, и вероятность того, что через год его вновь изберут президентом, была равна нулю. И хотя Дин не верил, что предстоящие выборы смогут что-то кардинально изменить в политической ситуации в его стране, но его радовало хотя бы одно – что многие американцы, которые совсем недавно голосовали за Джонсона, теперь окончательно в нем разочаровались.

Судя по поведению самого президента, он и сам это прекрасно понимал. Если раньше Джонсон вел весьма активную деятельность и чуть ли не каждую неделю совершал какой-нибудь показательный вояж типа проводов американских солдат во Вьетнам или делал какое-то громкое заявление, то теперь он предпочитал нигде не светиться. Как писал в журнале «Лайф» журналист Хью Сайди, автор постоянной колонки, посвященной президенту США: «Джонсон правит государством спазматическими порывами – он осуществляет колоссальную оргию деятельности либо в ответ на брошенный ему вызов, либо в поддержку выдвинутой им самим идеи. За этой оргией следуют недели и месяцы затишья – периодов грустных размышлений и переоценок…».

Из событий итальянской жизни Дин внимательно следил за скандалом, который стал достоянием общественности в начале 67-го и не утихал несколько месяцев. Речь в нем шла о событиях трехлетней давности, когда летом 1964 года начальник военной разведки Италии СИФАР генерал Де Лоренцо собирался совершить в Италии государственный переворот и привести к власти профашистские силы. Причем помогало генералу в его планах ЦРУ, которое было напугано «полевением» итальянского правительства (в него впервые вошли представители социалистической партии). Однако переворот не состоялся: социалисты сами пошли на широкие уступки демохристианам. Почти три года история про переворот была тайной за семью печатями, пока два журналиста еженедельника «Эспрессо» Скальфари и Януцци не сделали его достоянием гласности. Причем никто в Италии даже не подозревал, что сведения об этом перевороте попали в руки журналистов… от советского КГБ, который преследовал конкретную цель: высветить неблаговидную роль ЦРУ в этом процессе. Своей цели чекисты добились: итальянская общественность долго возмущалась тем, что некоторые их политики имеют тесные связи с американской разведкой.

Не обделял Дин своим вниманием и события, которые происходили в Советском Союзе. Причем эти события были не менее интересны, чем итальянские, и речь в них тоже шла о перевороте. Так, еще в мае Дин узнал, что к руководству КГБ пришел тот самый человек, с которым у него случилась мимолетная встреча в Кисловодске, – Юрий Андропов. Западные журналисты отмечали в своих комментариях, что это назначение сигнализирует о начале чистки в верхних эшелонах власти от так называемых «комсомольцев» – «молодых волков», которые начали свое восхождение к власти еще во время правления Хрущева и теперь могли представлять серьезную угрозу для Брежнева. Имя лидера этих «комсомольцев» Дин уже знал после своей недавней поездки по Советскому Союзу и разговора с Юрием Купцовым – Александр Шелепин. Правда, в отличие от Купцова западные журналисты в своих комментариях были уверены, что Шелепин на самом деле создал теневое правительство и собирался в скором времени привести его к власти. Его даже сравнивали с генералом Де Лоренцо. Но Брежнев оказался хитрее Шелепина. Пока тот находился в больнице с аппендицитом, генсек заменил его близкого приятеля Семичастного на посту председателя КГБ, а самого Шелепина, как только он в июне вернулся из клиники, хоть и оставил в Политбюро, но отправил руководить профсоюзами. Узнав об этих перемещениях, Дин с грустью подумал: «Бедный Юрий, он так надеялся на приход Шелепина к власти. А теперь и его самого может ждать незавидная участь».

Между тем минул почти месяц со дня отъезда Патрисии на родину, и Дин уже начал скучать по жене. Женщина, с которой он крутил в те дни роман, была хороша в постели, однако на роль верной подруги явно не тянула. И Дин стал названивать в Америку Патрисии с тем, чтобы она поскорее возвращалась. Но она поначалу отнекивалась, ссылаясь на то, что еще недостаточно отдохнула, а потом и вовсе пропала: каждый раз, когда Дин звонил ей, к трубке подходила либо ее мать, либо вообще никто не подходил. И Дин заподозрил неладное. В итоге очень скоро его подозрения подтвердились. Когда в один из дней Дин в очередной раз позвонил Патрисии, трубку взяла именно она. И огорошила Дина сообщением, что познакомилась с мужчиной.

– Он очень хороший человек и зовет меня замуж, – заявила Патрисия.

Какое-то время Дин не мог произнести ни слова, пытаясь совладать с внезапным волнением, которое охватило его после слов супруги. Наконец он спросил:

– Кто этот человек?

– Ты его не знаешь. Он футболист, родом из Техаса. Мы уже почти месяц встречаемся, и, мне кажется, он меня любит.

– Он тебя любит, а ты его?

На другом конце провода возникла пауза, из которой Дин сделал вывод, что для него еще не все потеряно.

– Твое молчание явно указывает на то, что твои чувства к нему – это не любовь. Ты просто хочешь сбежать от меня. Я прав?

– Даже если ты и прав, то это ничего не меняет, – ответила Патрисия. – Я устала от наших отношений, Дин. Да и ты тоже. Нам надо расстаться, и лучше без скандала.

– Что значит расстаться?! – сорвался на крик Дин. – А меня ты спросила? Может, я этого не хочу.

– Как не хочешь, если у тебя появилась другая женщина?

– Нет у меня никакой женщины! А если и была, то теперь ее не будет. Короче, ты должна немедленно вернуться в Рим.

Ответом Дину была тишина, которая воцарилась на другом конце провода.

– Что ты молчишь? – закричал в трубку Дин. – Так ты вернешься или нет?

– Я не знаю, – ответила наконец Патрисия.

По ее голосу Дин понял, что она хотя и упорствует, однако уже не столь твердо, как это было в начале разговора. И Дин принял решение.

– Значит, так, завтра у меня свободный день на съемках, и я вылетаю к тебе. И в Рим мы вернемся вместе. Ты меня поняла?

Вместо ответа Дин услышал на другом конце провода всхлипывания, которые окончательно утвердили его в том, что все, что он делает, правильно.

Утром следующего дня Дин вылетел в Америку. Он хорошо знал свою жену, ее индейские корни, и понимал, что любое промедление грозит ему потерей этой женщины. И хотя в глубине души Дин знал, что от былой страсти в их отношениях уже ничего не осталось, однако он еще не был готов к тому, чтобы Патрисия ушла от него навсегда, тем более к какому-то футболисту из Техаса. По натуре Дин был собственником и должен был сам стать инициатором разрыва с любимой женщиной. Но никак не наоборот.

Привезя жену в Рим, Дин на какое-то время стал тем самым Дином, каким Патрисия помнила его несколько лет назад: нежным и любящим. В течение нескольких дней они буквально не расставались: чуть ли не с утра они уезжали за город и домой возвращались под вечер, буквально изможденные от секса, проведенного под открытым небом. На дворе стоял конец июля, была прекрасная погода, и эти загородные поездки напоминали обоим те славные дни, которые они когда-то проводили в Мексике. Поэтому, когда в середине августа Патрисия обнаружила, что забеременела, обоих это ни-сколько не удивило: упоительные поездки за город не могли закончиться ничем иным.

– Вот увидишь, на этот раз у нас все получится, – уверенно заявил Дин, когда жена сообщила ему о своей беременности. – У нас родится прекрасный ребенок.

– Почему ты в этом так уверен? – спросила Патрисия.

– Потому что он был зачат в тот самый момент, когда наша любовь висела на волоске. Это наш последний шанс остаться вместе.

Как покажет будущее, этим шансом они воспользоваться не сумеют. Но это случится чуть позже, а пока ничто не омрачало отношений влюбленных супругов.

Поскольку беременность Патрисии развивалась не слишком хорошо и ей постоянно требовалось внимание, Дин старался как можно больше времени проводить дома. Делать это было нетрудно, поскольку съемки в очередном фильме должны были начаться только в конце года. Однако эти свободные часы Дин посвящал не только жене, но и своему политическому самообразованию. Еще будучи в Советском Союзе, он дал себе слово заняться своим марксистским образованием, и вот теперь этот момент наступил.

Часть книг классиков марксизма-ленинизма на английском языке он купил еще в Москве, в «Международной книге», а другую приобрел в Риме, в книжном магазине возле площади Пьяцца Навона. И теперь принялся основательно их штудировать. А все вопросы, которые возникали у него по мере прочтения этих трудов, он обычно адресовал своему здешнему приятелю – коммунисту Джанкомо Винчини, который прекрасно владел английским. Этот человек был одним из ветеранов компартии Италии и долгие годы работал рука об руку с самим основателем и руководителем КП Италии Пальмиро Тольятти, который ушел из жизни за три года до описываемых событий. В последние годы жизни у Тольятти были сложные отношения с руководителями СССР, и это обстоятельство крайне интересовало Дина, который тоже терзался некоторыми сомнениями относительно того, что происходило в первом в мире государстве рабочих и крестьян. И беседы с Винчини на многое открыли Дину глаза.

Обычно Дин приезжал к Винчини в здание ЦК на улице Боттеге Оскура, однако беседовали они не в кабинете, а предпочитали уединиться в каком-нибудь кафе, где было поменьше любопытных глаз и длинных ушей. Во время одной из таких встреч Дин спросил своего собеседника:

– Правда, что в последние годы жизни Тольятти разочаровался в коммунизме?

– Это правда лишь отчасти, – отпивая из чашки горячий «эспрессо», ответил Винчини. – Он разочаровался в том коммунизме, который пытаются построить в Советском Союзе. И Хрущева считал никчемным руководителем.

– Я слышал, что Хрущев повинен в смерти Тольятти?

– В какой-то мере. Тольятти приехал в Москву в августе 64-го, чтобы встретиться с Хрущевым и разъяснить ему позицию итальянских коммунистов по проблеме Китая. Мы были за критику китайской компартии, но без предания анафеме. Однако Хрущев Тольятти не принял – уехал на целину. С Пальмиро разговаривал Брежнев, и у них произошла чуть ли не ссора. Тольятти стал настаивать на встрече с Хрущевым, и ему уступили: повезли в Ялту, куда вскоре должен был приехать Хрущев. Но встреча не состоялась. 13 августа Тольятти выступает перед пионерами в лагере «Артек», и сразу после этого у него случается инсульт. Через неделю он умирает, несмотря на все старания врачей. А спустя два месяца умирает и Хрущев, правда, как политик – его снимают. Это, конечно, случайность, но вполне закономерная.

– А почему Тольятти был разочарован в советском варианте коммунизма? – после короткой паузы вновь прервал тишину Дин.

– Потому что с определенного времени стал считать его утопическим, – по губам Винчини пробежала еле уловимая усмешка. – Тольятти называл Советский Союз недоношенным ребенком цивилизации.

– Что он имел в виду? – удивился Дин.

– Историю, мой друг, историю, – улыбнулся Винчини. – Ведь в России не было ни рабовладельческого строя, который научил, пусть из-под палки, но работать разные народы, ни капитализма в чистом виде, который создал бы настоящий рынок. Поэтому социализм у большевиков получился недоделанный. Строить его пришлось второпях, почти наугад, и поэтому единственной опорой в этом деле стало насилие. Вот почему, как бы ни был страшен Сталин, но альтернативы ему не было: тот же Бухарин наверняка бы погубил страну. Это понимал даже ваш президент Рузвельт, который вытянул Америку, последовав примеру Сталина – то есть тоже через жестко централизованную экономику. Надеюсь, вы помните, что сказал Рузвельт, когда впервые очутился в своем кабинете в Белом доме?

Дин в ответ кивнул, поскольку эти слова знали почти все американцы. Согласно легенде, когда помощник президента вкатил кресло с парализованным Рузвельтом в его кабинет и закрыл дверь, оставив президента одного, тот спустя несколько минут… громко закричал. Все, кто находился в приемной, бросились в кабинет, думая о самом худшем. Но с Рузвельтом было все в порядке. А свой крик он объяснил следующими словами: «Я представил: парализованный президент парализованной страны – что может быть ужаснее?».

32-й президент США знал, что говорил, поскольку его страна в ту пору и в самом деле находилась в жутком состоянии. На момент прихода Рузвельта к власти (в 1933 году) экономика Америки была в жутком состоянии, общество расколото. Страну могло спасти только чудо, и этим чудом стал… 50-летний человек в инвалидной коляске! Из либерального рынка, поставившего его страну на край пропасти, он выводил экономику методами государственного регулирования. И действовал крайне жестко: за спекулятивное повышение цен – тюрьма, за взвинчивание банковских ставок – то же самое. Специальным решением Рузвельт установил пределы банковских ставок и обязал банки выдать для сельского хозяйства беспроцентный кредит. По его заданию были разработаны общегосударственные социально-экономические программы, за исполнением которых президент следил лично.

Не церемонился Рузвельт и с организованной преступностью, которая за несколько последних лет превратилась в настоящую стоглавую гидру, с которой, казалось, никогда не будет сладу (в 1933 году в США было зафиксировано 1 миллион 300 тысяч преступлений – мировой рекорд!). Но Рузвельт и здесь проявил чудеса изобретательности. Он отдал приказ ФБР не церемониться с гангстерами и убивать их без всякой жалости. В итоге все одиозные бандиты Америки тех лет были уничтожены. Среди них: Бонни и Клайд (убиты 24 мая 1934 года), Джон Диллинджер (22 июля 1934 года), Малыш Нельсон (27 ноября 1934 года), мамаша Баркер и ее сыновья (16 января 1935 года) и др. В тюрьму угодил даже такой босс мафии, как Лаки Лучиано, который 18 июня 1936 года был приговорен к 50 годам тюрьмы.

Как писали в те годы американские газеты, «Рузвельт ввел экономические и другие законы, превосходившие по жестокости законы большевистской России. Однако именно эти методы и помогли Америке не только не скатиться в пропасть, но и вернуть себе былое величие».

Но вернемся к разговору нашего героя с его итальянским другом.

– Сталина давно нет в живых, а его преемники оказались менее талантливыми, чем он, – продолжил свою речь Винчини. – Сталин создал мощную экономику, но она была ориентирована на нужды военного времени. Благодаря ей русские выиграли войну. Однако холодную войну им с такой экономикой не выиграть.

– Но они, кажется, пытаются изменить ситуацию. Когда я был в Советском Союзе, я слышал много лестных слов об их премьере Косыгине, – проявил свою осведомленность Дин.

– Косыгин умный руководитель, и та реформа, которую он затеял в экономике, вещь хорошая, – кивнул в знак согласия Винчини. – Он понимает, что военная экономика должна уступить место мирной, в которую будут вплетены элементы рыночной. А контролировать такую экономику должно государство, как это имеет место у нас в Италии. Здесь государственный сектор превалирует над частным, и государство крепко держит в своих руках основные отрасли производства и банки. У вас на родине, Дин, господствует другой тип экономики: там крупнейшие монополии подчинили себе государство. Наконец, при третьем типе экономики доля государственного и частного секторов одинакова, как, например, в Англии.

– Косыгин, как я понял, склоняется к итальянскому варианту? – спросил Дин, когда его собеседник замолчал, чтобы сделать очередной глоток из своей чашки.

– Судя по всему, да. Он понимает, что если советская экономика не сможет стать конкурентоспособной, то его страну ждет крах. Но, к сожалению, опереться ему в руководстве практически не на кого. Молодежь, которая могла бы подхватить его идеи, оттесняется от руководства.

– Вы имеете в виду Шелепина?

– Я бы не хотел называть кого-то конкретно, а просто констатирую факт: молодых и энергичных руководителей в советском руководстве практически не остается. А без омоложения руководящих кадров невозможно двигаться вперед. А рывок просто необходим, тем более что сама мировая ситуация благоволит к советскому руководству. С конца 50-х годов весь мир с удивлением взирает на его успехи: тут и покорение космоса, и критика культа личности, и активность на международной арене. После этого миллионы людей во всем мире стали с симпатией относиться к России. А после того как ваши соотечественники развязали войну во Вьетнаме, эта тенденция только усилилась. Имея такие козыри на руках, Советский Союз просто обязан выиграть холодную войну. Но в силу упомянутых мною выше причин я боюсь, что он может бездарно разбазарить свои преимущества.

– Но, может, у Брежнева все-таки хватит мудрости не доводить дело до краха, – высказал предположение Дин.

– Мне тоже хотелось бы в это верить, – улыбнулся в ответ Винчини.

Затем, допив свое «эспрессо», он кивнул на чашку Дина и сказал:

– Вы так увлеклись разговором, мой друг, что забыли про свой кофе. А холодный он уже не так вкусен.

– Ерунда, – отмахнулся Дин. – Общение с вами стоит того, чтобы пожертвовать даже бо́льшим, чем чашка «эспрессо».

Дин нисколько не лукавил, говоря подобным образом: общение с Винчини на самом деле очень помогало ему разобраться не только в каких-то сложных моментах марксистско-ленинской теории, но и в тех процессах, которые происходили в мире и в самом Советском Союзе. Винчини был весьма образованным и, главное, недогматичным коммунистом, который не боялся высказывать даже самые нелицеприятные мысли о коммунистическом движении. Дину последняя черта нравилась особенно, хотя не все выводы Винчини он понимал и разделял. Однако, когда однажды Винчини обратился к нему с просьбой написать песню, посвященную приближающемуся юбилею, 50-летию Октябрьской революции, Дин с удовольствием согласился это сделать. Его даже не смутило заявление Винчини, что он не гарантирует, что эту песню в обязательном порядке опубликует на своих страницах газета итальянских коммунистов «Унита».

– Меня это мало волнует, – сказал Дин. – В конечном итоге я могу дать этой песне гораздо большую популярность, включив ее в свой репертуар.

Так в сентябре 1967 года на свет родилась песня «Мы – революционеры», которая стала плодом тех размышлений, которые претерпело сознание Дина после чтения марксистской литературы.

Мы – дети революции, и в этом наша суть,
Мы всем, кто нищ и голоден, укажем светлый путь.
На нашем красном знамени написаны слова
Бессмертные и дерзкие, как юная трава.
Враги кружили стаями, как будто воронье.
Но сжала Революция оружие свое.
И дух Свободы пламенно летит по всей земле,
И вновь восходит дерево, живущее в золе.
У белого и черного пребудет красной кровь.
Заря на нашем знамени взлетает в небо вновь.
Мы искры правды Ленина в сердцах своих храним.
Мы – дети Революции, как Че и Хо Ши Мин.

Минуло меньше месяца со дня написания этой песни, когда весь мир облетела новость о том, что революционер Эрнесто Че Гевара погиб в боливийской сельве. Дин узнал об этом 11 октября из газеты, которую он купил днем неподалеку от Колизея. Дин был потрясен этим известием и долго сидел на лавочке, не в силах поверить в случившееся. Развернутая газета лежала у него на коленях, и с ее страницы на Дина глядело улыбающееся лицо команданте Че.

После того как Дин видел Че у себя дома, прошло более полутора лет. С тех пор Дин периодически читал в газетах информацию о Че и знал, что тот отправился в Боливию поднимать на восстание тамошних крестьян. Но те предпочли сохранять лояльность правящему режиму. В итоге партизанский отряд Че, измотанный боями с правительственными войсками, был разгромлен в ложбине Юро. Газета писала, что в том бою Че был убит. На самом деле убили его иначе, о чем станет известно чуть позже.

В том бою Че был лишь ранен и пленен. Сутки он находился под арестом в здании школы в Игере, после чего 9 октября солдатам, захватившим его, была дана команда расстрелять команданте. Приказ поступил от высшего руководства страны, президента Баррьентоса, а того об этом попросило ЦРУ, давно ненавидевшее Гевару.

Расстрел осуществили двое: лейтенант и унтер-офицер. Во время расстрела Че вел себя мужественно, как настоящий солдат. Сначала расстрелять Че поручили унтер-офицеру, но он не справился. Когда он вошел в комнату, где находился связанный по рукам Че, команданте обо всем догадался и сказал: «Что, тебе приказали прикончить меня? Боишься, парень?! Помочь тебе? Подожди немного… У меня сильно болит рана на ноге, но я хочу встать. Посмотришь, как должен умирать мачо».

У унтер-офицера задрожали руки, и он вышел из комнаты, так и не сумев нажать на спусковой крючок. Тогда в помощь ему был отряжен лейтенант Марио Теран. Че встретил их стоя и понял, что на этот раз расстрел состоится. Че начал прощаться с родными: «Прощайте, дети мои, Алеида, брат Фидель…» Договорить ему не дали. Из девяти пуль, выпущенных в команданте, две оказались смертельными: они угодили в сердце и шею. Но пули так и не смогли закрыть глаза Че. Они оставались открытыми еще несколько часов.

Все эти подробности мир узнает чуть позже. Когда журналисты найдут несоответствие в словах командующего боливийской армии генерала Овандо, который неосмотрительно заявит, что Че, оказавшись в плену, признал свое поражение, тогда и выяснилось, что Че погиб не в бою, а был пленен, а потом расстрелян. А когда армейское командование распространило снимки убитого Гевары, все прояснилось окончательно. Снимки были сделаны только с правой стороны тела, чтобы не были видны многочисленные раны. Затем объявились свидетели, которые подтвердили, что Гевара был доставлен в школу Игеры с одним пулевым ранением в ногу. Однако для большинства людей, симпатизировавших Геваре, все эти подробности большого значения уже не имели: они и без того были уверены в мужестве и бесстрашии команданте, в том, что он до последнего вздоха был верен своим идеалам.

Три недели спустя после трагедии с Геварой в Италии состоялась премьера первого итальянского фильма с участием Дина Рида – «Буккаро». На календаре было 28 октября. Этой премьере предшествовала широкая рекламная кампания, где главный упор делался на участие в картине именно Дина Рида. Газеты писали, что изюминка фильма – игра в нем американского певца, который у себя на родине объявлен чуть ли не персоной нон-грата. И люди с удовольствием отправились в кинотеатры, чтобы лицезреть популярного певца в необычной для него роли. Судя по заполняемости залов, фильм пришелся по душе итальянской публике. А одна из песен в исполнении Дина и сочиненная им же, даже вышла на отдельном миньоне.

В конце года, когда фильм «Буккаро» все еще демонстрировался на экранах Италии, Дин заканчивал работу над новой картиной. И опять это был «спагетти-вестерн». Снимал его режиссер Паоло Бианчини, и назывался фильм весьма хлестко – «Бог их породил, я их убью» («Свинцовое блюдо»). Дин снова играл главную роль – виртуозного стрелка Слима Корбетта, наводящего порядок в городке Веллс-сити. Как и в «Буккаро», Дину и здесь доверили спеть несколько песен. Сценаристом фильма был Фернандо Ди Лео, композитором – Марчелло Жиганте, а среди актерского состава выделялись такие звезды итальянского кино, как Агнесс Спак (эта популярная красотка играла возлюбленную героя Дина Рида), Петер Мартелл, Пьер Лулли, Ивано Стациолли.

Между тем начало 1968 года выдалось для Дина нервным. У Патрисии вновь возникла угроза потери ребенка, и ее пришлось срочно класть в больницу на сохранение. История повторялась уже в который раз, и супруги были просто в отчаянии: им казалось, что господь окончательно от них отвернулся. Во всяком случае, так думала Патрисия, которая постоянно плакала и почти не верила в благополучный исход своей беременности. Но Дин сохранял хладнокровие и в конце концов заставил и жену поверить в лучшее. «Если ты будешь отчаиваться и постоянно плакать, то ничего хорошего и в самом деле не будет», – говорил жене Дин. В итоге с какого-то момента Патрисия стала абсолютно спокойна и добросовестно выполняла все рекомендации врачей. Она лежала в одной из лучших клиник Рима, а Дин регулярно ее навещал, принося приветы от их общих знакомых и свежие новости. О том, в каком расположении духа находился в те дни Дин, говорит его письмо их общей с Патрисией аргентинской знакомой Нильде Баллестер Родригес, которое Дин написал 12 марта. В нем он сообщал: «Дела Патрисии прекрасны, и немногим более чем через шесть недель я буду гордым родителем!

Мы очень счастливы здесь, в Европе. Здесь намного больше свободы, чем в Аргентине…».

29 апреля 1968 года на экраны Италии вышел второй фильм с участием Дина – «Бог их породил, я их убью» («Свинцовое блюдо»). В дни этой премьеры Дин был с головой погружен в работу – снимался в своем третьем итальянском фильме: на этот раз это была картина в жанре «плаща и шпаги» под названием «Племянники Зорро». И опять Дин не только исполнял главную роль – самого Зорро, но и выступал как певец. Фильм снимал Марчелло Цирцилино, а партнерами Дина по съемочной площадке были актеры Агата Флори, Франко Франчи, Цицио Инграссия и Ивано Стациолли, который был партнером Дина и в предыдущем фильме.

Как и в двух предыдущих картинах, в этой Дин снимался с большим энтузиазмом. И хотя шедевром этот фильм тоже назвать было нельзя, однако Дин был по-настоящему увлечен съемками, где ему нужно было скакать на лошади, стрелять, фехтовать на шпагах и целоваться с красивыми женщинами. И трудно было сказать, какой из этих процессов Дину нравился больше. Короче, в те дни Дин был в прекрасном расположении духа. Однако его творческие успехи не шли ни в какое сравнение с тем, что случилось в те же самые дни: 2 мая Патрисия благополучно произвела на свет девочку. Имя ребенку счастливые родители придумывали два дня, поскольку у каждого был свой взгляд на эту проблему. В итоге после долгих споров приняли паритетное решение: каждый вносит в это дело равную лепту. Отныне полное имя девочки звучало Рамона Химене Гевара Прайс Рид, в котором два первых имени были заслугой Патрисии, два последних – Дина.

Под впечатлением этого события Дин, вернувшись домой из роддома, написал письмо своей дочери, в котором попытался выразить все те чувства, которые переполняли его сердце. Письмо родилось буквально за час. Текст его следующий:

«Дорогая Рамона!

Вот я пишу первое письмо к тебе, доченька моя, к тебе, которая так неожиданно быстро появилась на свет 2 мая. Сегодня мы с Патрисией договорились наконец, как же назвать тебя. Я надеюсь, что когда-либо ты станешь достойной каждого из четырех столь различных имен, что пишутся перед твоей фамилией. Вот эти имена: Рамона Химене Гевара Прайс Рид. Пять слов, как пять пальцев на руке. Но поверь, за каждым из них большой смысл.

Первое имя, Рамона, будет напоминать, что твои предки по матери были индейцами. Оно напомнит тебе об отважной борьбе твоего народа за независимость, но больше всего мне хочется, чтобы оно напоминало тебе о естественности – замечательном качестве индейцев, которое так ценят твои родители. Начало твоей жизни было дано на постели из трав, и лишь листва скрывала любовь двух людей от всевидящего ока мудрых звезд. Твоя мать, и я, и ты были в тот момент частицей природы, и я надеюсь, что благодаря этому ты станешь свободной и независимой, как звери в лесу, как птицы в небе. Ты будешь связана с природой, если поймешь, что они такие же живые существа, как и ты, а ты, моя дочь, такое же дитя природы, как и они.

Второе имя, Химене, – это память о вечере, когда твой отец набрался наконец мужества просить Патрисию, твою мать, стать его женой. Пусть это имя будет символом женственности, столь привлекательной в твоей матери. Дело в том, что в тот вечер мы смотрели с Патрисией фильм под названием «Эль Сид». Герой этого фильма – храбрый рыцарь на белом коне, который жертвует жизнью ради своего народа. Его необыкновенно красивую жену зовут Химене, и она всю себя посвящает Эль Сиду. Патрисия стала моей женой, ей показалось, что и я такой же рыцарь в сверкающих доспехах на белом коне. Жизнь показала, что доспехи мои со временем изрядно потускнели, а белый конь превратился в серую лошадку, но время оказалось неспособным нанести хоть какой-нибудь урон романтической женственности Патрисии. И она захотела, чтобы ты звалась Химене и стала похожей на ту женщину, жену Эль Сида.

Третье имя, Гевара, будет напоминать тебе о таких качествах, которые необходимо иметь каждому мужчине и любой женщине. Ведь человек, который носил это имя, отдал свою жизнь не для удовлетворения собственных желаний, а ради счастья людей. Когда-нибудь ты, дочурка, должна будешь решить, правильную ли жизнь вел твой отец, а я буду изо всех сил стараться не уронить себя в глазах человека по имени Гевара. Ведь жизнь имеет какую-то ценность лишь тогда, когда она отдана ближним и борьбе за более справедливый и более гуманный мир.

Четвертое имя, Прайс, будет говорить тебе о том, что всякий человек, и ты тоже, должен искать свою собственную правду, а потом отстаивать эту правду во что бы то ни стало. Человек по имени Прайс посвятил всю свою жизнь поискам правды, а когда нашел ее, имел мужество защищать собственную точку зрения от любых посягательств на свои убеждения. И даже тогда, когда его заключили в тюрьму, он не отказался от того, что подсказывала ему совесть. Этот человек стал моим лучшим другом. Я хочу, чтобы ты, Рамона, не принимала за чистую монету, без сомнений все, что будут говорить тебе в течение жизни представители церкви, школы, правительства, даже твои отец и мать. Любое мнение надо перепроверять собственным опытом. И лишь тогда, когда оно окажется соответствующим реальности жизни, стоит принять это мнение как свое и тогда уже отстаивать. Знания постоянно просачиваются в нас капля за каплей, иногда они опровергают сложившееся у нас мнение, и его приходится корректировать, но только так складывается путь к истине.

И, наконец, имя Рид, имя твоих бабушки и дедушки, которые с большой самоотверженностью воспитали твоего отца. Пусть имя Рид станет для тебя символом честности и неподкупности, которые всегда характеризовали твоего деда, а также жизнелюбия, самой главной черты твоей бабушки, которую я унаследовал от нее. Из этих черт сложился я как личность. Дедушка и бабушка будут любить Рамону, как люблю тебя я. Имя Рид будет напоминать тебе постоянно еще об одном человеке, самом главном в нашей семье. Человек этот стал зваться Ридом лишь некоторое время тому назад. Он принял его, хотя понимал, что это имя принесет ему не только радость и счастье, но и горечь, и слезы. Этот человек – твоя мать Патрисия, которая в муках произвела тебя на свет. Не забывай никогда о ней, о ней, которая так много выстрадала, чтобы появилась ты, которая провела в больницах бесчисленные мучительные часы, прежде чем пришел час твоего рождения, которая пролила над тобой столько слез и немало поплачет еще, пока ты не станешь большой. Патрисия Рид, которая влила в меня силы для борьбы, которая научила меня понимать, что есть любовь и что такое взаимное уважение и выдержка; Патрисия Рид, которая поняла, что моя борьба за лучшую жизнь для всех людей есть и борьба за нее и за тебя, Рамона, ведь вы обе – часть того человечества, за которое я борюсь.

Вот твои имена, дитя мое. Носи их с гордостью. Мать и я любим тебя и сделаем все, чтобы твоя жизнь оказалась достойной этих имен. Спокойной ночи, дитя мое.

Твой отец».

В дни, когда у Дина родилась дочь, Италия жила в преддверии парламентских выборов. Они состоялись 19–20 мая и принесли большой успех коммунистам: за них проголосовали 26,9 % избирателей (8,5 миллиона человек), в то время как на предыдущих выборах этот процент был ниже – 25,3. Рост голосов был во многом связан с бурными событиями марта 68-го, когда в Италии забастовали все 36 университетов. Первоначальной целью студентов была борьба против системы высшего образования, но потом она перешла в борьбу против капиталистической системы как таковой. И хотя коммунисты отнеслись настороженно к этому бунту, однако это не помешало значительной части молодежи голосовать на парламентских выборах за ИКП и ее союзницу ИСППЕ (она получила 4,5 % голосов).

Дин симпатизировал коммунистам, однако голосовать не мог – он был гражданином другой страны. Однако у итальянских коммунистов и без него хватало сторонников среди местных деятелей того же кинематографа. Например, среди режиссеров это были Лукино Висконти, Джузеппе Де Сантис, Франческо Мазелли, Глауко Пеллегрини и многие другие. Объясняя в своем заявлении в печати, почему он голосует за коммунистов, Висконти говорил: «В качестве кинематографиста я хотел бы еще добавить, что также и итальянскому кино, превращенному с некоторого времени в результате удушающего давления рынка и американской промышленности во Вьетнам в миниатюре, необходима, как воздух для дыхания, совсем иная помощь со стороны государства – помощь, которая была бы способна защитить его самостоятельность и свободу художественного выражения от засилия спекулятивного предпринимательства, тесно связанного с американскими интересами».

Но итальянские события не отвлекают Дина от его общественной деятельности, в которую он оказывается вовлечен по линии Всемирного совета мира. Летом 1968 года Дин отправляется в социалистическую Монголию. Он много слышал об этой стране, однако совершенно ее не знал, довольствуясь лишь картинками в журналах. Но там в основном печатали фотографии бескрайних монгольских степей и юрт, в которых обитали потомки кочевников. Но когда Дин посетил столицу Монголии город Улан-Батор, он понял, что это вполне современное государство. Пусть и не столь цветущее, как любая из европейских стран, но вполне достойное того, чтобы им восхищаться. Дина потряс рассказ переводчика, который сопровождал его в экскурсии по городу, о том, что до того, как Монголия стала социалистической, окрестности вокруг центра столицы (она тогда называлась Ургой), где стоял дворец слепого наместника бога на земле Джебцун-дамба-хутухты, представляли собой огромный пустырь, на котором жителям под страхом наказания запрещали селиться. Однако, несмотря на запрет, это нисколько не мешало горожанам превращать «святое место» в огромную мусорную свалку. Теперь же эти места представляли собой гордость города: здесь были разбиты зеленые скверы, проложены красивые улицы.

Дина, как почетного гостя, поселили в лучшей гостинице города рядом с центральной площадью, названной в честь основателя Монгольской народной республики Сухэ-Батора. Здесь же находились все главные учреждения республики: Дом правительства (в нем находились ЦК партии, Совет министров, Президиум Великого хурала), иностранные посольства и даже киностудия «Монголкино». Естественно, на последней Дин побывал, чтобы посмотреть, как снимается кино в республике, которая свой первый художественный фильм сняла всего лишь 30 лет назад.

Еще больше Дина поразило народное песенное творчество монголов. Услышав урт-дуу, протяжную народную песню, Дин был буквально потрясен вокальным мастерством исполнителя: певец тянул один звук в течение такого долгого времени, что Дин думал, что это никогда не закончится. Сам он даже не стал пробовать повторить подобное – знал, что у него ничего не получится. Однако несколько концертов в Улан-Баторе Дин дал, причем при постоянных аншлагах.

Вообще Дина встречали в Монголии превосходно. Его уже знали как активного борца за мир и друга Советского Союза. А эта страна была у монголов в особом почете: без помощи СССР это азиатское государство никогда не смогло бы возникнуть и развиваться на протяжении стольких десятилетий. И хотя монголы были прекрасно осведомлены, что помощь СССР в последнее время не бескорыстна – Монголия была форпостом Москвы против враждебного Китая, – однако это значения не имело: дружить с русскими было выгодно.

Стоит отметить, что за событиями в Китае Дин тоже внимательно следил. Так называемая «культурная революция», которая началась в 1966 году и продолжалась в течение нескольких последующих лет, чрезвычайно интересовала Дина. Он даже на какое-то время увлекся маоизмом, считая, что идеи, которые претворяют в жизнь хунвейбины, в чем-то прогрессивны. Ему казалось, что только применение силы в отношении представителей обуржуазившейся интеллигенции может отвратить их от попыток встать на капиталистический путь. Дин считал, что «лучше пролить ручей крови, чем потом реки».

Вернувшись в Италию, Дин с головой погрузился в дела: впереди его ждали съемки в новых фильмах, и еще надо было помогать жене управляться с дочерью. Малышка Рамона менялась буквально на глазах, и Дин не мог на нее налюбоваться: все время вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, на кого она больше похожа – на него или на Патрисию. Ему казалось, что дочь больше взяла от матери, хотя сама Патрисия утверждала, что в девочке много и отцовского: губы, глаза.

– Слава богу, что не уши, – шутил Дин, который считал, что уши у него большие и некрасивые.

Однажды, когда Дин гулял с дочерью недалеко от своего дома № 9 на Виа Нера, возле него остановился черный «Пежо», из которого высунулась радостная физиономия молодого человека, и он узнал в нем своего бывшего сокурсника по Колорадскому университету Боба Клэнси.

– Хэлло, Дин, – завопил Боб на всю улицу и от радости даже посигналил.

Дин обрадовался встрече не меньше Боба и покатил коляску к тротуару, где остановился его приятель. Когда тот вылез из автомобиля, друзья горячо обнялись. Потом Боб заглянул в коляску, где мирно спала Рамона, и спросил:

– Как я понял, это твой отпрыск?

– Этот отпрыск женского пола, – поправил друга Дин. – Ей всего три месяца.

– Да хоть десять, – засмеялся Боб. – Лично мне дети всегда действовали на нервы, а ты, я смотрю, играешь роль образцового папаши.

– А ты все так же волочишься за девушками, как это было в университете? – засмеялся Дин.

– Можно подумать, что ты не волочишься? – парировал Боб. – Насколько я знаю, для вас, актеров, охота за женщинами входит в само понятие творческого процесса. Не будь этого, в вашу профессию мало бы кто пошел. Разве я не прав?

Вместо ответа Дин опять засмеялся. Затем они сошли с тротуара, чтобы не мешать прохожим, и Боб спросил:

– У добропорядочного папаши, конечно, нет времени, чтобы пообщаться с институтским товарищем?

– Почему нет? – искренне удивился Дин. – Вот сейчас отвезу дочь домой и вернусь к тебе. Там на углу есть хорошая кантина, где мы могли бы с тобой прекрасно пообщаться.

– Не хочу кантину, – покачал головой Боб. – В такую прекрасную погоду сидеть в темном и сыром подвале неразумно. На соседней улице я видел открытое кафе, вот там я тебя и подожду. О’кей?

Вместо ответа Дин развернул коляску и быстрым шагом направился к дому.

Когда спустя несколько минут Дин подошел к открытому кафе, Боб уже сидел за столиком и потягивал коктейль. Он выбрал место в самом углу площадки, откуда открывался прекрасный вид на площадь и на само заведение, которое в эти дневные часы было практически пустым. Дин опустился на стул и с ходу спросил:

– Какой ветер, Боб, занес тебя в Рим?

– Моя нынешняя пассия – итальянка, – ответил Боб, подвинув Дину бокал с его коктейлем. – Мы с ней путешествуем по Европе, но вчера она привезла меня сюда, чтобы познакомить со своими родителями.

– Значит, у вас серьезные отношения?

– Это она так думает, а меня держит возле нее ее непомерный бюст и упругая задница, – засмеялся Боб. – Увы, Дин, но я не рожден для брака. С этим смирились все, даже мои родители. Так что по части наследников у них теперь одна надежда – на мою младшую сестру Линду.

Дин отпил из бокала коктейль, оценил его отменное качество и вновь вернулся к прерванному разговору, задав другу неожиданный вопрос:

– Я слышал, твой отец сделал неплохую карьеру?

– Да, папашу взяли в госдепартамент, – кивнул Боб. – Не поверишь, но несколько месяцев назад я вот так же, как тебя, видел вблизи самого Джонсона. Папаша взял меня с собой на какой-то политический раут, и мы подходили к президенту, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Скажу тебе прямо, Дин, вблизи Джонсон еще неприятнее, чем на фото в газетах. Я буквально сдерживал себя, чтобы не рассмеяться, глядя на его шнобелину.

– Я думаю, если бы ты не сдержался, то поставил бы отца в неловкое положение.

– Плевал я на его положение, – усмехнулся Боб. – Он готов лизать задницу этим уродам, которые довели страну до маразма. Наших ребят тысячами убивают во Вьетнаме, а Джонсон день и ночь твердит, что враг терпит поражение. Какое, к черту, поражение, если наши тупоголовые генералы запросили во Вьетнам еще 200 тысяч солдат к тому полумиллиону, который сегодня там находится. Нам надо скорее драпать из Вьетнама, а не отправлять туда новое пушечное мясо.

– Уход из Вьетнама означает поражение Джонсона, – напомнил Дин собеседнику то, о чем он, судя по всему, и сам прекрасно был осведомлен.

– Еще год назад Америка восприняла бы этот уход как катастрофу, но сегодня подавляющая часть американцев отнеслась бы к этому с одобрением, – ответил Боб. – За войну сегодня голосуют разве что тупоголовые «ястребы» типа братьев Ростоу.

– Короче, Боб, я понял, что для отца ты отрезанный ломоть как по части наследников, так и по части идеалов, – улыбнулся Дин в ответ на страстный монолог своего приятеля.

– Да уж, мы с ним расходимся во всем, – кивнул Боб. – У тебя, кстати, та же история.

– Ну, я отцу хотя бы внучку подарил.

– Нужна она ему, – отмахнулся Боб. – Главное, чего хотят наши отцы, – это чтобы мы были во всем на них похожи. А я не хочу быть похожим на своего отца. И я в гробу видел его работу в этом вшивом госдепартаменте.

– А чем он там занимается? – поинтересовался Дин.

– Восточной Европой. Сейчас у него буквально голова пухнет от того, что происходит в Чехословакии. Ты, наверное, слышал, что чехословаки собираются отколоться от Советов?

– Слышал, конечно, – ответил Дин.

– Слышал, да не все. Ты, например, знаешь, что Джонсон не собирается помогать чехословакам, чтобы не портить отношения с русскими? А я вот знаю.

– Откуда? – насторожился Дин.

– Случайно услышал разговор отца по телефону. Оказывается, Джонсон отдал приказ, запрещающий наращивать воздушное или наземное патрулирование вдоль чехословацких границ или предпринимать какие-либо действия, которые могли бы быть истолкованы Советами как поддержка режима… забыл, как его зовут…

– Дубчека, – помог другу Дин.

– Точно, Дубчека. Джонсон готовится к подписанию договора по ОСВ и хочет, чтобы все прошло гладко. Таким образом он хочет помочь своему преемнику от демократов на ноябрьских выборах. Идиот, он думает, что это ему поможет. Да демократы все уже давно просрали!

Последнюю фразу Боб произнес так громко, что люди, проходившие по площади рядом с их столиком, даже стали оглядываться в их сторону. Поэтому Дину пришлось легонько толкнуть приятеля ногой по ботинку, чтобы он успокоился. Но это было уже лишним, поскольку Боб и сам понял, что слишком разошелся, и следующие свои слова сказал почти шепотом, всем телом подавшись к своему собеседнику:

– Дураку понятно, что следующим президентом станет кандидат от республиканцев. Потому что самый главный фаворит от демократов братец Кеннеди получил пулю в голову.

Дин прекрасно знал, о чем идет речь. В последние полгода Америку, да и весь мир, потрясли два циничных убийства: 4 апреля в Мемфисе был застрелен известный борец за права негритянского населения Мартин Лютер Кинг, а спустя два месяца, 5 июня, в Лос-Анджелесе был так же хладнокровно расстрелян младший брат Джона Кеннеди Роберт, который шел от демократической партии в президенты страны. Причем уверенно шел: на предварительных выборах он набрал 46 процентов голосов и имел все шансы победить и на Национальном съезде демократов в Чикаго. Однако спустя несколько часов после победы в Лос-Анджелесе Кеннеди-младший был застрелен неким иммигрантом из Иордании Сирхан Сирханом. И хотя тот категорически утверждал, что являлся убийцей-одиночкой и Кеннеди убил исключительно по личной инициативе, в это никто не верил. В те дни среди американцев ходила версия, что с Робертом расправились те же люди, что убили и его старшего брата, – представители военно-промышленных кругов, которые не хотели прекращения войны во Вьетнаме, поскольку та приносила им баснословные барыши. Например, прибыли только от одного производства авиабомб к 1964 году вдвое превысили их доход за весь период Второй мировой войны.

– А твой отец никак не комментировал убийство Кеннеди? – спросил друга Дин, когда тот наконец отвлекся от своего бокала с коктейлем.

Однако ответа на свой вопрос Дин не дождался. В этот момент за соседний столик сели две девицы в мини-юбках, и Боб какое-то время весь был поглощен разглядыванием их оголенных ляжек. После чего разговор о политике был немедленно свернут, и Боб обратился к приятелю с неожиданной просьбой:

– Дин, ты меня обязательно должен познакомить с кем-нибудь из своих актрисулек. Я пробуду в Риме еще неделю и надеюсь потратить это время не впустую.

– У тебя же есть женщина с огромным бюстом и упругой задницей, – усмехнулся Дин.

– Бюсты и задницы хороши тогда, когда их много, – философски заметил Боб. – К тому же в списке моих любовниц еще не было ни одной актрисы.

– Поверь мне, Боб, актрисы в сексе ничем не отличаются от остальных женщин, – огорошил своим заявлением приятеля Дин. – Так что тебе проще искать себе любовниц среди рядовых итальянок.

Друзья просидели в кафе еще полчаса, но разговор уже не клеился. У Дина из головы никак не выходили слова Боба о чехословацких событиях, поэтому на все последующие вопросы приятеля он отвечал вяло и без особого энтузиазма. Ему хотелось вернуть Боба к разговору о политике, но тот этого явно не хотел. Когда Дин, как бы нечаянно, попытался это сделать, Боб огрызнулся:

– К черту политику! Лучше я умру от сифилиса, чем от политической импотенции. Разве я не прав?

Дин не стал возражать приятелю, но после этого понял, что к интересующей его теме возврата уже не будет.

В течение оставшегося дня Дин не находил себе места, переваривая в уме то, что он услышал от Боба по поводу Чехословакии. Дин внимательно следил по газетам за событиями, происходившими в этой стране, и понимал, что эти события имеют огромное значение для всего Восточного блока. Говорил он об этом как-то и с Винчини, который, как и большинство в Итальянской компартии, был целиком на стороне реформаторов во главе с Дубчеком.

– Чехословаки хотят реформировать свое общество и сделать его более жизнеспособным, – говорил Винчини. – Ведь Москва слишком жестко диктует свои законы, что негативно сказывается на развитии этой страны. Русские стремятся контролировать все: и политику, и экономику. Например, они заставляют чехословаков расширять отрасли тяжелой промышленности, поскольку эта продукция выгодна Советскому Союзу. В итоге Чехословакия производит той же стали вдвое больше, чем может продать, поскольку ее продукция не имеет рынков сбыта за пределами Восточного блока.

– Однако, преследуя экономическую независимость, чехословаки затем сделают следующий шаг – захотят реформировать и свою политическую сферу, – заметил Дин. – И в итоге все сильнее будут дистанцироваться от Москвы, идя по пути Румынии и Югославии.

– Согласен с тобой, но не вижу в этом ничего страшного. Этой дистанцией Москва может манипулировать, используя все те же экономические рычаги. Русские могут держать чехословаков на ресурсной, топливно-энергетической привязи: то есть по-прежнему продавать им недорогое топливо и покупать у них задешево товары. А лояльность их политиков попросту покупать либо использовать иные способы воздействия. Короче, им надо использовать любые ресурсы, кроме военного. Ведь реформы в Чехословакии могут принести Москве выгоду и на международной арене.

Заметив во взгляде Дина немой вопрос, Винчини попытался объяснить свою мысль более подробно:

– Нынешняя ситуация в Европе открывает перед русскими прекрасные перспективы. Возьми ту же Францию. Ее президент де Голль идет на сближение с Москвой и выводит свою страну из НАТО (это случилось в 1966 году. – Ф. Р.). В мае этого года сначала во Франции, а потом и в других европейских странах проходят студенческие бунты, которые ясно указывают на то, что молодежь проникнута левыми идеями. На ее знаменах нарисованы Ленин, Че Гевара и Мао. Авторитет Советского Союза в глазах мировой общественности взлетает на невиданную высоту, поскольку СССР идет в авангарде прогрессивного движения: выступает против войны во Вьетнаме, помогает арабам в борьбе с израильскими агрессорами, выступает за разоружение. И в Чехословакии перемены начались именно на этой волне. Вот почему Москва должна их поддержать, а не давить танками.

– В твоих словах есть резон, однако это всего лишь слова, – после некоторой паузы, понадобившейся ему, чтобы обдумать слова собеседника, произнес Дин. – Реальность же может сложиться совершенно иначе, и реформы в Чехословакии могут стать тем детонатором, который взорвет Восточный блок. Такие взрывы уже были: в 48-м в Югославии и в 56-м в Венгрии. Тогда русским удалось с ними совладать. Но третий взрыв может стать роковым.

– Значит, ты против реформ? – не скрывая своего раздражения, спросил Винчини.

– Я не против реформ как таковых, но чехословаки в своих действиях слишком радикальны. Они выдвинули идею создания Национального фронта, в который войдут несколько партий, но руководить им будут коммунисты. Но где гарантия, что эти партии потом не оттеснят коммунистов от власти? И русские вполне справедливо могут опасаться подобного поворота.

– Я же говорил, что у русских есть множество рычагов воздействия на внутриполитическую ситуацию в Чехословакии. И радикализм пражских политиков можно контролировать без военного вмешательства. А если они применят силу, то окончательно отпугнут от себя тех западных политиков, кто выступает за «австриизацию» Европы, за отрыв ее от Америки. Франция уже вышла из НАТО, а значит, точно так же могут поступить и другие европейские державы, если Москва проявит разум и гибкость в чехословацком вопросе. Но если она пошлет в Прагу армию, то все эти планы будут похоронены.

После этого разговора Дин понял, что их взгляды с Винчини на события в Чехословакии диаметрально разнятся. Несмотря на то что в словах Винчини были определенный резон и логика, однако все они перечеркивались одним доводом: поспешностью, с которой чехословаки хотели реформировать свою страну. Радикализм пражских реформаторов наводил Дина на мысль, что все эти перемены в итоге приведут к неминуемой западнизации Чехословакии. Конечно, социализм, который строили в Советском Союзе, не вызывал у Дина безоговорочного восторга: он находил в нем массу недостатков и даже пороков. Но в то же время он понимал, что любая попытка выйти из-под влияния Москвы сыграет только на руку ее врагам, у которых наверняка возникнет соблазн расширить брешь, пробитую в монолите Восточного блока чехословаками. И те просто могут не заметить, как окажутся не обновителями социализма, а его могильщиками.

Под влиянием этих мыслей Дин решил довести информацию, которую он узнал от Боба, до советских дипломатов. До этого он уже дважды успел побывать в советском посольстве в Риме, расположенном на окраине города, на улице Номентана, по делам сугубо творческим (прощупывал почву на предмет своих возможных гастролей в СССР), поэтому новый его поход в посольство не должен был вызвать подозрений у итальянской контрразведки СИД (пришла на смену СИФАР), которая с недавних пор – после громкого скандала 1967 года, когда внутри Службы военной разведки СИСМИ был разоблачен агент КГБ Ринальди, – усиленно следила за всеми передвижениями вокруг советского постпредства.

Позвонив по телефону в советское посольство, Дин попросил аудиенции у атташе по культуре, что не должно было вызвать опасений у СИФАР, если она сумела зафиксировать этот звонок. Аудиенция состоялась спустя час после звонка. Однако едва атташе услышал о том, на какую тему пришел общаться с ним гость, он тут же объявил, что эта тема не в его компетенции, и проводил Дина в кабинет, расположенный на другом этаже здания. Как понял Дин, это был кабинет службы внешней разведки КГБ.

Хозяин кабинета, мужчина средних лет в светлом костюме из дорогой ткани, назвавшийся Павлом, на довольно сносном английском пригласил Дина сесть в удобное кресло напротив стола и, прежде чем начать разговор, предложил Дину на выбор любой из напитков: коньяк, вино или русскую водку. Дин выбрал вино, херес, в то время как его собеседник налил себе в бокал знаменитый испанский коньяк «Фунандор». Пригубив из своего бокала, Дин отставил его в сторону и подробно рассказал то, что услышал вчера от Боба. Павел выслушал его рассказ внимательно, ни разу не перебив. Когда Дин замолчал, Павел спросил:

– Почему вы решили рассказать нам об этом?

– Потому что я с симпатией отношусь к вашей стране, – честно ответил Дин. После чего вновь пригубил из своего бокала и спросил: – Или вы в этом сомневаетесь?

– Ни в коем случае! – сделав энергичный жест рукой, ответил хозяин кабинета. – Мы хорошо знаем вас, мистер Рид, как активного борца за мир и нашего друга. Но то же самое знают про вас и наши противники.

– Вы думаете, что Боб работает на них? – после некоторой паузы, понадобившейся ему, чтобы понять значение услышанных от собеседника слов, спросил Дин.

– Почему обязательно работает, они могут использовать Боба без его ведома. Мы называем это «игрой втемную».

– Да нет, вы преувеличиваете, – покачал головой Дин. – Боб встретил меня совершенно случайно, а про телефонный разговор своего отца сказал без всякого умысла, между делом. И как я потом ни пытался снова вернуть его к разговору на политические темы, он больше к нему не возвращался. Никакой «игрой втемную» там и не пахло.

– Ну, хорошо, убедили, – улыбнулся Павел. – И клятвенно заверяю вас, что сегодня же доведу ваши слова до своего руководства в Москве.

Поняв, что на этом аудиенция закончена, Дин допил свой херес и поднялся из кресла. Хозяин кабинета поднялся следом за гостем и первым протянул руку для прощального рукопожатия.

Разведчик не обманул Дина: в тот же день его шифровка была отправлена в Москву, на Лубянку. В те июльские дни туда стекалась масса секретных сообщений из Европы и США, в которых агенты КГБ оповещали свое руководство о реакции политических кругов разных стран на события вокруг Чехословакии. Были среди этих сообщений и данные о возможной реакции руководства США. Подавляющая часть этих сообщений была идентична тому, что рассказал Дин: команда Джонсона была осторожна в своей реакции на чехословацкие события и не собиралась в них вмешиваться. И хотя среди американских политиков были и такие, кто настаивал на протягивании руки помощи Праге (например, сенатор Клейборн Пелл), президент и его команда придерживались другой стратегии. По их мнению, играть на двух фронтах одновременно – на вьетнамском и чехословацком – было бы неразумно. Тем более что у Америки были свои серьезные претензии к Чехословакии. Эта страна своей экономической и военной помощью поддерживала так называемые национально-освободительные движения в слаборазвитых странах – в том же Вьетнаме, например, и занимала 3-е место после СССР и Китая по оказанию такого рода помощи. Чуть позже госсекретарь США Раск в беседе с советским послом в США Добрыниным так выразится на этот счет: «Мы не хотим создавать впечатления, будто за событиями в Чехословакии стоят США или будто США пытаются поощрять антисоветизм в этой стране».

Была еще одна причина, скрытая от широких глаз, согласно которой США не собирались вмешиваться в чехословацкую проблему. Согласно ей Белый дом был заинтересован во вторжении советских войск в Чехословакию, предполагая использовать эту ситуацию в деле раскола международного коммунистического движения. Как теперь известно, этих целей американцы добьются.

Информация, пришедшая от Дина, была немедленно доведена до начальника Первого главного управления КГБ Александра Сахаровского. Ведь хотя в сведениях Дина и не было ничего сверхособенного (о подобном в те дни докладывали многие источники), однако сама личность американского певца вынуждала советских разведчиков поставить в известность своего начальника. А тот уже довел эти сведения лично до Андропова. Услышав это, председатель КГБ удивился:

– Это первый случай, когда Дин Рид вышел на контакт с нами?

– Да, Юрий Владимирович, – ответил Сахаровский. – Но мы не слишком ему верим. Я уже как-то докладывал вам, что еще при прежнем руководителе, Семичастном, на Дина Рида приходила информация от наших источников в Америке, что он может быть связан с тамошними спецслужбами.

После этих слов в кабинете повисла тишина, которая понадобилась для того, чтобы Андропов смог осмыслить услышанную информацию. После чего он сказал:

– Но Дин Рид, насколько мне известно, активно участвует в деятельности Всемирного совета мира и имеет там заслуженный авторитет. Если он агент американских спецслужб, то мы должны поставить в известность руководство Совета.

– Я полагаю, что это несвоевременно.

– Почему? – удивился Андропов.

– Дело в том, что полученная нами информация требует тщательной проверки. Поскольку другие источники ясно указывают на то, что Дин Рид наш активный сторонник. А все сведения о том, что он является вражеским агентом, могут быть лишь контригрой со стороны американской разведки.

– Да, жалко будет, если Дин Рид окажется нашим врагом, – грустно резюмировал Андропов, откидываясь на спинку кресла. – Парень он симпатичный, да и певец отменный. Я был на его концерте в Театре эстрады два года назад и получил истинное удовольствие. Нашим людям он нравится, а это значит, что мы могли бы здорово использовать его харизму на благо нашей политики.

– Я придерживаюсь того же мнения, Юрий Владимирович, – согласился с доводами своего руководителя Сахаровский. – Так что будем надеяться, что та негативная информация, которая пришла на Дина Рида, не подтвердится.

После того как Сахаровский ушел, Андропов встал из кресла и подошел к окну, выходившему на Лубянскую площадь. Стояло теплое августовское утро, и город за окном жил своей привычной жизнью: по улицам проносились автомобили, десятки прохожих спешили по своим делам. Каждый раз, когда Андропов наблюдал из своего окна эту картину, он думал об одном и том же: что все эти люди даже не подозревают, какие политические страсти бушуют всего лишь в нескольких шагах от них, в стенах Лубянки. Страсти, которые напрямую могут изменить жизнь этих самых миллионов людей.

На душе Андропова было тревожно. Он всего лишь чуть больше года находился на посту председателя КГБ, и чехословацкий кризис был его первым серьезным испытанием в этой должности. Хотя сказать, что все происходящее было внове для него, было бы неправильно: в 1956 году, когда Венгрия пыталась выйти из Восточного блока, Андропов был там послом. И собственными глазами видел, к чему могут привести уступки ревизионистам: под окнами советского посольства оголтелые венгры-антикоммунисты убивали членов партии. Когда это увидела жена Андропова, с ней случился такой нервный срыв, что от него она потом будет страдать всю жизнь. Сам Андропов вынес из тех событий один вывод: в подобных ситуациях надо действовать решительно с самого начала, чтобы потом избежать еще большей крови.

В 56-м Андропов не ошибся, когда выдвинул кандидатуру Яноша Кадара на пост нового руководителя Венгерской компартии. Хрущев хотел видеть на этом посту другого человека – Ференца Мюнниха, но в итоге согласился с кандидатурой Кадара и впоследствии ни разу об этом не пожалел. А вот когда годом раньше в Чехословакии смещали Антонина Новотного и ставили на его место Александра Дубчека, Андропов сомневался в кандидатуре последнего, но Брежнев решил по-своему. «Я Саше доверяю», – сказал тогда Брежнев. К чему привело это доверие, все теперь прекрасно знают: именно Дубчек привел страну к произошедшему в то время кризису.

В отличие от Надя в 1956 году, Дубчек во всех своих заявлениях подчеркивал, что его правительство не собирается выходить из Варшавского договора или отказываться от социализма. На первых порах даже Андропов поверил в эти заявления, поскольку фигура Дубчека даже неожиданно для него обрела некий ореол борца за демократию. Андропову на какое-то время показалось, что Дубчек способен объединить вокруг себя здоровые силы и сделать Чехословакию еще более верным союзником Москвы, чем это было при сталинисте Новотном. Но спустя некоторое время Андропов вдруг понял, что глубоко заблуждался в отношении этого человека. Дубчек стал дистанцироваться от тех своих соратников, кто выступал за союз с Москвой, и привечать других – врагов такого союза. И тут же многие высказывания Дубчека Андропов стал расценивать уже совершенно иначе. Например, его заявление о том, что он хочет построить «социализм с человеческим лицом». Значит, в том же Советском Союзе этот социализм имеет другое лицо? Тогда какое? Андропов стал склоняться к мнению, что новые чехословацкие лидеры хотят в перспективе дистанцироваться от Москвы и образовать некую Малую Коммунистическую Антанту вместе с Румынией и Югославией. Если это произойдет, то Восточный блок ждут тяжелые времена. Поэтому допустить такого развития событий было нельзя ни в коем случае – история этого бы не простила советским руководителям.

«Если это произойдет, то, значит, те сотни тысяч советских солдат, которые погибли при освобождении Чехословакии от фашизма, погибли зря, – размышлял Андропов. – У Дубчека и его людей, видно, короткая память. Они забыли, что их страну американцы не стали спасать от фашизма, побоявшись проливать кровь своих солдат. И тогда это сделало советское руководство. И миллионы чехословаков с радостью встречали наши войска, а потом, после войны, сами же выбрали путь развития своей страны – социалистический. Почему же сейчас горстка каких-то ревизионистов должна пересматривать итоги истории и под флагом построения „социализма с человеческим лицом“ реставрировать капитализм?

Двадцать лет мы живем без войны, однако это относительный мир, – продолжал размышлять Андропов. – На самом деле война бушует – холодная. И в этом противостоянии любая попытка кого-то из наших союзников дистанцироваться от нас может привести к перевесу сил в пользу нашего противника. А ведь саму эту войну затеяли не мы. Советское руководство было готово и дальше поддерживать со своими союзниками по Антигитлеровской коалиции партнерские отношения. Об этом было заявлено еще в январе 45-го во время переговоров Молотова с послом США, об этом же говорил и сам Сталин в сентябре того же года во время встречи с американскими конгрессменами. Сталин даже готов был пойти на беспрецедентные политические уступки – постепенный вывод советских войск из Восточной Европы. Но Запад выбрал войну. Причем воевать он собирался отнюдь не с коммунистическим режимом, а с Россией как цивилизацией. Причем это совсем не скрывалось. Как писал один из американских политиков: «Россия – азиатская деспотия, примитивная, мерзкая, хищная, воздвигнутая на пирамиде из человеческих костей, умелая лишь в своей наглости, предательстве и терроризме». И это писал человек, предки которого сами построили свое государство на крови и костях миллионов коренных жителей Американского континента – индейцев. Это писал человек, предки которого специально привозили из Африки сотни тысяч рабов для того, чтобы те работали на плантациях белых. Наконец, это писал человек, современники которого сбросили атомные бомбы на жителей двух японских городов, за считаные минуты уничтожив несколько миллионов человек.

Конечно, чехословаки вольны сами выбирать свой путь государственного развития. Однако знает ли подавляющая часть населения этой республики, в какое светлое завтра могут привести их нынешние реформаторы? Цели у них, конечно же, благие. Однако выбор путей небогат: либо социалистический, либо капиталистический. А чем последний лучше? Мнимой свободой? Нет этой свободы в природе и никогда не было. Есть право сильнейшего определять жизнь слабейших. Захочет Запад заставить чехословаков жить по своим законам – и они будут по ним жить. Разделять их идеологию, которая ничем не лучше нашей, а во многом и антигуманнее ее. Разве нынешняя война во Вьетнаме не указывает на это? Нет, Чехословакию мы отдавать ни в коем случае не должны. Странно, что это не понимают не только многие чехословацкие руководители, но и даже кое-кто из наших».

Андропов был всего лишь кандидатом в члены Политбюро, поэтому не входил в узкий круг главных руководителей страны, принимавших окончательные решения. В этот круг входили Брежнев, Косыгин, Подгорный, Суслов и Шелест. Однако информацию, которой Андропов снабжал «пятерку» по всем важным вопросам политики, эти люди старались не игнорировать. Но выводы делали разные. К примеру, если Шелест выступал за принятие радикальных мер воздействия на чехословацкое руководство, то Косыгин являлся сторонником умеренных действий. Ему казалось, что Дубчек проводит в жизнь социал-демократическую программу и стремится в итоге превратить Чехословакию в Югославию, а затем во что-то похожее на Австрию. Андропов считал иначе и требовал принятия решительных мер, поскольку любое промедление, по его мнению, будет стоит дорого. На заседании Политбюро 19 июля Андропов даже схлестнулся на этой почве с Косыгиным. Председатель КГБ тогда заявил: «Правые во главе с Дубчеком стоят твердо на своей платформе. И готовимся не только мы, а готовятся и они, и готовятся очень тщательно. Они сейчас готовят рабочий класс, рабочую милицию. Все идет против нас…».

А Брежнев, от которого многое зависело в раскладе сил в Политбюро, колебался: брать сторону председателя КГБ или нет. Но Андропов знал, как перетянуть генсека на свою сторону. Именно информация о том, что американцы не станут вмешиваться в чехословацкий кризис, могла окончательно убедить Брежнева в необходимости ввести войска в Чехословакию. Поэтому сообщение Дина Рида из Рима оказалось как нельзя кстати в раскладах председателя КГБ.

Вторжение в Чехословакию началось в 23.00 во вторник 20 августа. Части советской 24-й воздушной армии взяли под контроль основные аэропорты Чехословакии и координировали действия сотен транспортных самолетов «Ан», которые по воздуху перевозили войска и танки. Одновременно с этим советские войска и силы Варшавского договора пересекли границу ЧССР на севере, востоке и юге и перекрыли границу с ФРГ. Сопротивление войскам вторжения никто не оказывал: чехословацкая армия была поднята по тревоге, но не покидала мест своей дислокации, солдаты оставались в своих казармах. Дубчек и ряд его сторонников в Президиуме ЦК были арестованы и отправлены в Советский Союз, в Ужгород. Однако 24 августа в Москву прилетел президент ЧССР Людвиг Свобода и потребовал от Брежнева освободить арестованных. «В противном случае мне, как офицеру, придется застрелиться здесь же, в Москве!» – заявил Свобода. И Брежнев отдал распоряжение доставить Дубчека и его соратников для переговоров в Москву. Эти переговоры привели к тому, что Дубчеку было разрешено остаться у руководства страной, но с условием, что он выведет из руководства партии всех недружественно настроенных по отношению к Москве людей. Взамен Дубчеку было обещано, что советские войска покинут территорию Чехословакии в течение месяца.

Когда Дин узнал о чехословацких событиях, он немедленно позвонил Винчини, чтобы узнать у него последние новости. Но того уже не было в Риме – он с делегацией компартии Италии улетел в Будапешт на экстренную встречу руководителей европейских компартий. До этого Винчини принимал активное участие в подготовке документов ИКП к предстоящему в конце года Совещанию коммунистических и рабочих партий, однако вторжение войск Варшавского договора в Чехословакию поставило крест на этом мероприятии (во всяком случае, в том году). Собравшиеся в Будапеште лидеры европейских компартий осудили советское вторжение и выпустили гневное коммюнике, где потребовали от Брежнева немедленно вывести из Чехословакии войска. Дин, прочитавший это коммюнике в газете, его не одобрил по изложенным выше причинам.

Не одобрил Дин и своего недавнего кумира Джона Леннона, который из всей четверки «битлз» нравился Дину больше всех, поскольку он находил в его характере много похожих на свои черт: то же бунтарство, к примеру. И взгляды на политику у них одно время были схожие: пару лет назад оба увлекались маоизмом, а потом почти одновременно к нему охладели. Однако летом 68-го дорожки Дина и Леннона разошлись, а поводом к этому стал ввод советских войск в Чехословакию, который Леннон, в отличие от Дина, осудил. Поэтому не случайно, что именно 21 августа британское радио устроило премьеру новой песни Леннона «Революция», которую «битл» написал еще весной во время своей поездки в Индию к Махариши. Песня была своеобразным гимном пацифизма, и в ней давался рецепт ненасильственного изменения мира.

Ты говоришь, ты хочешь революции.
Ну что ж, ты знаешь, мы все хотим изменить мир…
Однако если вы толкуете о разрушении,
То знайте – на меня можете не рассчитывать…

Сам Дин в те дни тоже не сидел сложа руки и сочинял одну песню за другой. В основном острополитические. Среди них была песня «Вам!», которую Дин написал 16 октября и посвятил рабочим Италии и других стран.

Вы – всего владельцы!
Ваша нынче власть,
Власть – обделать дельце,
Власть – синоним – пасть!..
Вы – владельцы прессы.
Вы – владельцы лжи!
Ваши интересы —
В деньгах, торгаши!
Вы – владельцы армий,
Смерти и войны!
Ваши тюрьмы нами,
Посмотри, полны!
Вы – владельцы хлеба,
Голода и слез!
К нашим бедам слепы
Те, кто в роскошь врос.
Наши – грязь и сажа,
Наши – боль и труд,
Капиталы ваши
День и ночь растут.
Только все же зря ты
Пыжишься, делец,
Вашим час расплаты
Будет наконец!
Вспомним наши беды
Нашим господам,
Нашею победой
Подавиться – вам!

Помимо политики Дина не менее сильно интересовала и культурная жизнь Италии, в частности ситуация в кинематографе. Как и многие левые, Дин выступал против американизации итальянского кино, которая, как уже упоминалось выше, в конце 60-х приобрела угрожающие формы. Голливуд буквально схватил за горло итальянский кинематограф, диктуя ему свои условия: во-первых, поставляя свою продукцию (часто не самого высокого качества), во-вторых, заставляя его работать по своим заказам. На многих киностудиях Италии дело дошло до того, что местных актеров обязывали произносить свои реплики по-английски.

Поскольку итальянские кинофирмы были самым тесным образом связаны с Голливудом, их сложившаяся ситуация нисколько не волновала, а даже наоборот – радовала. Они не видели ничего плохого в этой экспансии и делали все от них зависящее, чтобы она продолжалась и дальше. И на этом поприще совершались весьма показательные жесты. Так, президент голливудского объединения МПАА Джек Валенти был награжден почетным титулом кавалера Итальянской республики, а бывший министр финансов Италии социалист Прети одним росчерком пера подарил семи самым крупным голливудским компаниям 50 миллиардов лир, которые они задолжали итальянскому государству.

Против сложившейся ситуации выступили многие прогрессивные организации Италии, в том числе и компартия. В июле 1968 года ИКП выпустила заявление, которое Дин Рид немедленно поддержал. В этом документе говорилось следующее:

«Коммерциализация кино, гонка за прибылями в сфере производства и проката – следствия логики капиталистической системы, которая видит в кино товар для продажи – ныне усугубляется вмешательством американского капитала, колонизирующего итальянскую кинематографию. Здесь политика и интересы крупных промышленных групп полностью совпадают с интересами американцев…

Коммунистическая партия Италии выступает за создание в сфере кино общего европейского рынка. Однако это будет иметь смысл только в том случае, если в отдельных странах будет покончено со скандальным положением, когда кинопроизводство финансируется американцами и при этом используются государственные средства».

Вскоре после того, как Дин публично высказался в поддержку этого документа, у него произошел любопытный разговор с одним из крупных итальянских кинобоссов из Итальянской ассоциации кинопромышленников (АНИКА). Босс случайно встретил Дина в ресторане киностудии «Чинечитта» и, пригласив его за свой столик, спросил на чистейшем английском:

– Вы, мистер Рид, сами снимаетесь в картинах, которые производятся на американские деньги, и имеете наглость ругать Голливуд?

– Да, вы правы – я снимаюсь в подобного рода фильмах, – согласился Дин. – Но я делаю это вынужденно. Как только представится возможность, я с удовольствием буду сниматься в других картинах. Именно для того, чтобы это произошло, я и подписал заявление ИКП.

– Неужели вы всерьез рассчитываете, что подобными заявлениями можно прекратить экспансию Голливуда в нашу кинопромышленность? – продолжал удивляться кинобосс.

– Если бы я не был в этом уверен, я бы это заявление не поддержал.

– В таком случае вы наивный человек, мистер Рид, – улыбнулся кинобосс. – На сегодняшний день Голливуд является Меккой мирового кинематографа, и тягаться с ним никому не под силу. Да, я согласен, что львиная доля его продукции – это откровенные поделки, но вся соль в том, что эти поделки приводят в восторг миллионы людей. Не будь этого, Голливуд давно бы уже разорился.

– Зачем же так плохо думать о миллионах людей? – теперь уже на устах Дина заиграла лукавая улыбка. – Если им предоставить право выбора, то они, я уверен, сделают его в пользу хорошего кино, а не поделок. Другое дело, что вы им такого права не предоставляете, захламляя кинотеатры второсортной продукцией. И еще: Голливуд хоть и является, как вы выразились, Меккой мирового кинематографа, однако у него не хватит сил и средств, чтобы бороться с объединенным европейским кинематографом. Именно об этом объединении и шла речь в заявлении компартии.

– Общий европейский кинорынок – это еще одна утопия коммунистов, – засмеялся босс. – Эти господа любят провозглашать идеи, которые либо имеют мало общего с действительностью, либо вообще ничего не имеют. Действительность же такова, что большинство людей приходят в кино, чтобы развлекаться, а не загружать свои мозги лишними проблемами. И лучше всех развлекательное кино снимают в Голливуде. Так что выбросьте из головы эти утопические идеи. Человек – это животное: он хочет сытно есть, сладко спать и весело развлекаться. Причем это относится ко всем людям абсолютно: и к тем, кто живет при капитализме, и к тем, кто строит коммунизм.

– У вас что, была возможность в этом убедиться?

– Конечно, ведь не один вы разъезжаете по миру. Я несколько раз бывал в Москве, а также в Праге и Восточном Берлине. И поверьте мне, тамошняя публика точно так же, как и здешняя, хочет смотреть пусть бестолковое, но все-таки красивое и зрелищное голливудское кино. Другое дело, что у них это не всегда получается – власти не разрешают. Но помяните мое слово, американское кино рано или поздно все равно завоюет и эти земли.

– Вы в этом уверены?

– Абсолютно. Капитализм сильнее социализма изначально. Он предоставляет человеку максимум свобод, разрешая ему практически все: от греха до добродетели. Социализм требует от своих адептов только добродетели. Но первородный грех в человеке тоже сидит, его куда девать?

– Однако социализм отметил в прошлом году 50-летие и вроде бы пока еще жив и здоров, – напомнил Дин своему собеседнику известный всему миру факт.

– Это временное явление. Социализм спасла чрезвычайная ситуация. Если брать Советский Союз, то сначала это была Гражданская война, а потом Вторая мировая. Людям было чем заняться – они воевали. А теперь там мирная жизнь вот уже на протяжении двадцати пяти лет. И если в ближайшие пятнадцать-двадцать лет Советский Союз никакой войны вести не будет, он упадет в наши капиталистические руки, как перезревшее яблоко. И тогда голливудские фильмы в нем будут крутить круглосуточно. Почти как у нас.

– Слушая вас, я лишний раз убеждаюсь, что можно ездить в одну и ту же страну, однако смотреть на людей, населяющих ее, разными глазами, – ответил собеседнику Дин. – Не стану скрывать, что в Советском Союзе есть люди, о которых вы мне только что рассказали. Но гораздо больше там других: тех, кто не продаст социализм за ваши капиталистические побрякушки. То, что так легко удалось сделать американцам с индейцами, там не пройдет.

– Еще как пройдет, мистер Рид, – сделав выразительный жест рукой, произнес кинобосс. – Народ ведь как стадо: всегда идет туда, куда его ведут пастухи. А пастухи в Советском Союзе уже наполовину куплены нами. Это же типичная буржуазия, только с партийными билетами. В них уже не осталось ничего от их предшественников – настоящих рыцарей революции. Такая же у них и интеллигенция. А это именно те силы, за которыми и пойдет народ. Ему ведь многого не надо: только хлеба и зрелищ. Насчет хлеба, конечно, могут быть проблемы, а вот зрелищ у него будет в избытке.

– Любопытную версию вы нарисовали, – после некоторой паузы, которая понадобилась, чтобы обдумать услышанное, произнес Дин. – Только у этой версии может быть и другая концовка, о которой вы наверняка не думали.

Кинобосс удивленно вскинул брови, всем видом показывая, что весьма заинтригован словами собеседника. И Дин продолжил:

– Очевидно, вы совершенно незнакомы с марксистско-ленинской теорией, согласно которой капитализм в России непродуктивен. Именно поэтому крахом закончилось его построение в 17-м году. Россия – страна общинного сознания. Коммунисты это поняли и потому до сих пор у власти. Не спорю, что нынешние правители России могут проиграть сражение капитализму. Но это будет временное поражение. Пожив при капитализме, русский народ поймет, что это за чудовище, и расстанется с ним так же решительно, как в 17-м году. Чтобы больше к нему уже не возвращаться. Хорошая концовка?

– Да, любопытная, – соглашаясь, кивнул кинобосс. – Жаль только, что случится она не скоро и мы с вами ее не застанем.

Не менее пристально Дин продолжал следить за событиями и у себя на родине, которая стояла на пороге президентских выборов. Действующий президент Линдон Джонсон окончательно утратил доверие американцев и еще 31 марта 1968 года публично заявил, что не станет выставлять свою кандидатуру на будущих президентских выборах. Позднее в своих мемуарах Джонсон так охарактеризует свое решение: «Страну раздирали глубокие противоречия, быть может, наиболее глубокие со времен Гражданской войны. Это были противоречия, которые могли уничтожить нас, если им не уделять внимания и не пытаться их разрешить в конечном итоге. Но эти противоречия были таковы, что я был не в силах их устранить. Моя неспособность это сделать и послужила одной из причин, лежавших в основе моего решения от 31 марта уйти с политической арены…».

Однако, выбыв из предвыборной гонки, Джонсон не оставил надежд привести к власти человека из своей, демократической партии. Но он не учел, что американцы были настолько разочарованы последними годами его правления, что не желали голосовать за любого из кандидатов, выступавших под знаменами Джонсона. Поэтому кандидат от демократической партии, вице-президент США Губерт Хэмфри, проиграл выборы республиканцу Ричарду Никсону. 5 ноября 1968 года тот набрал на 500 тысяч голосов больше своего оппонента (за Никсона проголосовали 31 770 237 избирателей, за Хэмфри – 31 270 533, а кандидат от Американской независимой партии Уоллес набрал 9 906 141 голос).

В своих предвыборных речах Никсон обещал американцам много благ как во внутренней политике, так и во внешней. Например, он пообещал протянуть руку дружбы русскому народу, а также китайскому. Никсон заявил: «Лидерам коммунистического мира мы говорим: после эры конфронтации наступило время для эры переговоров… Я верю, что мы должны жить в мире. Я верю, что мы можем жить в мире. Нельзя недооценивать трудности этой задачи. Искусство сохранения мира не так просто, как развязывание войны. Но я горжусь, что я работал в администрации, которая закончила одну войну (в Корее. – Ф. Р.) и в течение восьми лет оберегала нацию от других войн. Такой опыт и такое руководство нужны сегодня Америке…».

В отличие от многих американцев Дин не верил ни одному из кандидатов в президенты, а Никсону в особенности. Ведь тот был уже не потомком фермеров, как его предшественник, а потомком лавочников (его родители владели лавкой в городке Уиттиер). И в то время как миллионы американцев терзались сомнениями относительно того, кому отдать свои голоса – Никсону или Хэмфри, Дин считал, что ни один из них не способен сделать что-то позитивное для своей страны. И вообще в двухпартийной системе Америки Дин давно разочаровался, поскольку обе партии были рождены одним и тем же классом – буржуазией, содержались им и верно служили только ему.

Еще совсем недавно Дин симпатизировал демократам и считал, что они более прогрессивны с точки зрения интересов большинства американцев. Но потом, когда пообщался с левыми в разных странах и почитал книги классиков марксизма-ленинизма, понял, что обе партии США имеют различия в подходах к действительности, но цели у них едины – служить корыстным интересам финансового капитала. А все публичные и закулисные баталии между партиями прежде всего отражают противоречия между финансовыми блоками. Как писал известный политолог Д. Койл в своей книге «Политическая система США»: «В настоящее время две партии стали еще более похожи друг на друга. Их называют иногда двойниками. Американские избиратели чувствуют, что демократы и республиканцы имеют только разных кандидатов, а партии в целом являются лишь организациями для победы на выборах и получения контроля над правительством».

Кстати, во время ноябрьских выборов 1968 года кризис доверия к системе двух партий достиг особой остроты (виной всему была война во Вьетнаме). Это была кампания, в которой активно проявили себя, с одной стороны, движение крайне правого типа во главе с Уоллесом, а с другой – буржуазно-либеральное и прежде всего антивоенное движение, в частности массовое движение молодежи, объединившееся вокруг сенаторов Юджина Маккарти и Роберта Кеннеди (последнего в итоге застрелят накануне выборов). В итоге впервые в истории избирательной системы США третий кандидат – Уоллес – в ходе выборов получил значительное количество голосов, выступая вне рамок двухпартийной системы. Правда, сведущие люди не заблуждались на этот счет, понимая, что таким образом все тот же финансовый капитал создавал себе резерв за пределами системы двух партий. Понимал это и Дин, поэтому в тот день ноября 68-го, когда Америка узнала имя своего нового президента, из-под его пера родился поэтический ответ на это событие – песня «О моя бедная родина!».

Народ сам себе напророчил беду
В проклятую осень в проклятом году.
Опомнись, Америка, твой президент
Для мира Земли пожалеет и цент.
О моя бедная родина!
Для нас, избирателей, выбора нет.
Закатом становится каждый рассвет.
Ушел демократ, изолгавшись, в запас,
Чтоб республиканец обманывал нас.
О моя бедная родина!
О как он наивен, мой добрый народ,
Чтоб дать всем дельцам от ворот поворот.
У партий в программах различен покрой,
Но стоит одна своей ложью другой.
О моя бедная родина!
Мы Никсону дали верховную власть.
Теперь он обманом потешится всласть.
Слепит Белый дом штукатуркой вблизи —
От грязных делишек он сам весь в грязи.
О моя бедная родина!
У нас президентское кресло давно
На откуп акулам из банков дано.
Продажное место, продажная честь,
Продажная правда, продажная лесть.
О моя бедная родина!
Кумир Уолл-стрита, Бродвея кумир,
Ты – просто букашка, а мир – это мир.
И люди накинут в конце-то концов
Узду на ракетных твоих жеребцов.
Я верю в мир!

Не стоит думать, что в те дни Дин был увлечен исключительно одной политикой. Много времени он уделял воспитанию своей крохотной дочери Рамоны, а также продолжал сниматься в кино. Правда, за полтора года своего пребывания в Италии он так и не дождался приглашения от кого-то из прогрессивных режиссеров и продолжал сниматься в коммерческих второразрядных фильмах. Ему было, конечно, обидно, однако поделать с этим он ничего не мог: его типаж красавчика и баловня судьбы отпугивал серьезных режиссеров. Хотя в те дни Дин еще тешил себя мыслью, что когда-нибудь ему удастся сыграть что-то стоящее в итальянском кинематографе. Поэтому он часто повторял в своих интервью, что великий актер Джан Мария Волонте, до того как стать знаменитым, тоже снимался в «спагетти-вестернах». Но здесь Дин лукавил.

Волонте и в самом деле начинал свое восхождение к вершинам славы с вестернов, но это были выдающиеся вестерны. Он играл у Серджио Леоне в «За несколько лишних долларов» и у Дамиано Дамиани в «Золотой пуле». Дин ничем подобным похвастаться не мог. Например, не так давно Волонте снялся в гангстерском боевике Карло Лидзани «Бандиты в Милане», и этот фильм стал настоящей сенсацией итальянского проката 1968 года. Под впечатлением этой картины Дин в том же году тоже дал свое согласие на участие в гангстерском боевике. Но это было кино другого уровня – ниже «Бандитов в Милане». Фильм был испано-итальянским и назывался «Банда трех хризантем». Режиссером его был Игнацио Игуино, а среди партнеров Дина (он играл гангстера по имени Оуэн) значились актеры Даниэль Мартин, Фернандо Санчо, Криста Нелл, Паола Барбара, Лина Каналейес и др.

Еще одним фильмом, в котором Дин согласился сниматься в том же 68-м, была мелодрама Серджио Пасторе «Тайный дневник Фанни», где он играл небольшую роль возлюбленного главной героини Мишеля.

Много позже Дин так объяснит свою итальянскую киноодиссею: «Я никогда не снимался в фильмах, которые пропагандировали бы аморальные и антигуманные идеи. Поэтому я и сейчас не отказываюсь от тех лент, которые делал в Италии. Далеко не каждый фильм становится произведением большого искусства, не каждый его создатель ставит перед собой большие задачи. Должны делаться и просто фильмы для удовольствия. Если бы тогда мне предложили участвовать в съемках картин, назначение которых отвечало бы моим политическим убеждениям, я, конечно, не ответил бы отказом. Но, увы, нельзя утверждать, что итальянское кино шестидесятых годов характеризуется лишь лентами, которые по праву называют шедеврами. Такие картины в количественном отношении лишь исключение по сравнению с той обильной кинопродукцией, которую изготавливают на киностудии „Чинечитта“. И это потому, что такие режиссеры, как Висконти или Феллини, редко находят продюсеров, готовых вложить деньги в критический социальный фильм, а у них самих нечасто есть деньги для осуществления своих творческих планов. Поэтому многие прогрессивные итальянские режиссеры могут позволить себе делать лишь развлекательные фильмы, таковы уж законы капиталистического кинопроизводства…

В итальянской кинопромышленности, да и, конечно, не только в итальянской, было и остается явное классовое различие: на одной стороне баррикад предприниматель от кино, на другой – работники киноискусства; и это обстоятельство ни в коей мере не затушевывается тем фактом, что некоторые звезды получают миллионные гонорары.

Другое дело, что положение такого актера куда более благоприятно, чем положение рабочего. За счет своей популярности он может активнее отстаивать свои права: ведь любого рабочего можно без труда заменить другим, вон их сколько за воротами кинофабрики. Но многие работники итальянского кино придерживаются прогрессивных убеждений. Среди них немало людей, симпатизирующих коммунистической партии, или даже ее членов. Это люди, чуткие к социальным запросам трудящихся и готовые поддержать их требования.

Работая в Италии, и я старался помочь рабочим».

Говоря так, Дин не лукавил: он в самом деле вел себя с техническим персоналом съемочных коллективов, где ему доводилось работать, не как зазнавшаяся звезда, а как вполне обычный человек. За что, собственно, и снискал себе уважение среди техперсонала. Зная о левых взглядах Дина, те частенько приходили к нему за советом или просто чтобы узнать его мнение по тем или иным проблемам итальянской и мировой политики. А однажды Дин помог рабочим выбить их долги у известного кинопродюсера.

Эта история случилась во время съемок фильма «Банда трех хризантем». Натурные съемки проходили в Сорренто, и Дин был поглощен ими всецело. Поскольку он привык работать без каскадеров, многочисленные трюки он выполнял сам: лазил по пожарной лестнице на крышу дома, дрался, перепрыгивал через высоченные заборы, гонял на автомобиле. А после съемок, возвращаясь в гостиницу, замертво падал на свою кровать и отсыпался. Ни на что другое сил у него уже не хватало. Но вот однажды ему пришлось пренебречь отдыхом ради того, чтобы помочь монтажерам декораций с киностудии.

Те заявились к нему поздним вечером (а было их шесть человек) и на смеси итальянского и английского языков принялись излагать суть своей проблемы. Но поскольку они были возбуждены и никак не могли толком объяснить, что они хотят, Дин поначалу ничего не понял. Поэтому, чтобы не тратить времени впустую, он усадил своих незваных гостей на диван и попросил выступить кого-то одного, кто хорошо владеет английским. Этим человеком оказался убеленный сединами мужчина в ковбойской рубахе навыпуск. Он назвался Джузеппе и достаточно связно объяснил Дину суть проблемы. Оказалось, что все дело в деньгах, которые продюсер фильма Кризанте не хочет выплачивать монтажерам, поскольку, по его словам, его счет в банке исчерпан.

– Как, и вам он тоже говорил о своем исчерпанном банковском счете? – удивился Дин, когда Джузеппе замолчал.

Услышав это, гости с удивлением воззрились на Дина. А тот улыбнулся и пояснил:

– Некоторое время назад Кризанте и мне не хотел платить гонорар, уверяя меня, что его банковский счет пуст. Но я в итоге заставил его заплатить.

– Вот видите, мистер Рид, значит, мы не зря к вам пришли, – радостно всплеснул руками Джузеппе. – Если вам удалось выбить деньги у этого сквалыги Кризанте, значит, вы и нам сможете помочь.

– Помочь я вам, конечно, готов, но пока с трудом представляю себе, как это будет выглядеть, – развел руками Дин. – Идти к Кризанте и напролом просить у него денег – ход малопродуктивный. Мне он заплатил понятно почему: я актер, и без меня съемки грозят остановиться. Но вас он легко может заменить на других работников.

– Значит, наша ситуация безнадежная? – с горечью в голосе спросил по-английски другой гость – парень в цветастой рубахе апаш.

– Я этого не говорил, – покачал головой Дин. – Просто надо подумать, какой путь избрать.

Дин на какое-то время задумался, а чтобы ему никто не мешал, отошел к окну, из которого открывался вид на вечернюю площадь. Огни неоновых реклам освещали площадь как днем, и Дину прекрасно было видно, как две уличные проститутки пытались заарканить в свои сети припозднившихся клиентов близлежащего кафе. Чуть поодаль, на противоположной стороне площади, Дин увидел огромный плакат нового фильма из разряда криминальных – «Как украсть английскую корону». Дин несколько раз прочитал это название, после чего его внезапно осенило. Он повернулся к своим гостям и спросил:

– Кто-нибудь видел фильм «Как украсть английскую корону»?

– Я видел, – ответил парень в рубашке апаш.

– Ну и как? – поинтересовался Дин.

– Муть, – коротко ответил парень. – Так что идти не советую.

– Я и не собираюсь, – засмеялся Дин. – Просто эта муть помогла мне придумать, как обмануть Кризанте.

– И как же? – почти в один голос спросили Джузеппе и парень в апаше, которые единственные хорошо понимали английскую речь Дина.

– Мы украдем, только не английскую корону, а меня, – ответил Дин, после чего стал наблюдать за эффектом, произведенным его словами.

Эффект был ошеломляющим только для двух человек: Джузеппе и парня в апаше, поскольку остальные гости сказанное Дином не поняли и сидели на своих местах с каменными лицами. Но когда Джузеппе и им перевел смысл сказанных Дином слов, те тоже воззрились на него с удивлением. Выдержав паузу, Дин продолжил:

– Поскольку мое отсутствие на съемочной площадке грозит простоем и убытками для Кризанте, меня следует похитить и потребовать от продюсера-сквалыги выкуп. Этот выкуп и будет вашей зарплатой.

– А кто вас похитит? – продолжал недоумевать парень в апаше.

– Да никто меня не похитит, – засмеялся Дин. – Мы разыграем похищение перед Кризанте. А на самом деле я спрячусь с вами где-нибудь и по телефону объясню ему, что похищен.

– А если он заявит в полицию? – подал голос Джузеппе.

– Не заявит, поскольку мы объясним ему, что похитители могут так отделать похищенного, что тот надолго попадет в больницу. А это грозит Кризанте огромными убытками в силу простоя. Поскольку сумма его долга не столь уж и велика, я думаю, что он предпочтет выплатить его, а не заявлять в полицию.

Сказав это, Дин вновь воззрился на гостей, ожидая реакции на свои слова. Ему казалось, что план им придуман великолепный и у его гостей просто не может быть против него никаких возражений. Так оно и вышло. После того как слова Дина были переведены всем присутствующим, Джузеппе первым поднялся со своего места и, подойдя к Дину, протянул ему свою ладонь для рукопожатия.

– Ваш план нас полностью устраивает, – сказал Джузеппе. – И уверяю вас, мистер Рид, что в наших руках вы будете самым свободным в мире заложником.

Ответом на эти слова Джузеппе стал громкий смех Дина.

Как и предполагал Дин, операция «Похищение» прошла блестяще. Вместе с «похитителями» Дин уехал в один из городков под Сорренто, и оттуда они позвонили Кризанте. Тот и в самом деле поначалу хотел заявить о похищении в полицию, но один из «похитителей» предупредил его, что лучше этого не делать – может пострадать похищенный. Об этом же продюсера попросил и Дин, который в коротком телефонном разговоре объяснил, что пока с ним обходятся нормально, но он не гарантирует, что так будет продолжаться вечно. «Эти люди настоящие гангстеры», – произнес Дин в заключение разговора. Эта фраза решила исход дела. Кризанте хотя и догадывался, кто может стоять за этим похищением, однако не исключал и того, что возмущенные рабочие студии могут нанять для выбивания своего долга настоящих гангстеров. Поэтому вынужден был согласиться с их условиями. В итоге спустя час деньги были переведены на указанный счет, а спустя еще несколько часов Дин благополучно вернулся в Сорренто. Увидев его, Кризанте пришел в состояние шока: Дин был так пьян, что еле стоял на ногах. Но даже в таком состоянии он не утратил присущего ему чувства юмора.

– Я отмечал свое благополучное освобождение из лап похитителей, – сказал Дин и гордо прошествовал мимо продюсера в свой гостиничный номер.

После чехословацких событий в Компартии Италии произошел раскол: часть коммунистов решительно осудила действия Москвы, другая заняла умеренную позицию, считая, что произошедшего уже не изменить и необходимо находить общий язык с Москвой. Винчини поначалу поддерживал первых, но затем изменил свою позицию. На этот шаг его подвигли события начала 1969 года, когда внутри Компартии случился скандал с журналом «Манифесто», созданным группой людей, среди которых были несколько членов ЦК КПИ (например, Россана Россанда). Журнал носил откровенно антисоветский характер и призывал чуть ли не к разрыву с Москвой и грозил серьезными проблемами руководству ИКП. И хотя в этом руководстве у журнала были свои сторонники (например, Энрико Берлингуэр), ИКП во главе с ее председателем Луиджи Лонго выступило против журнала и исключила всех его создателей из партийных рядов. Москва встретила это решение с одобрением. И в начале февраля делегировало на XII съезд ИКП заведующего Международным отделом ЦК КПСС Бориса Пономарева. Съезд произвел на последнего двоякое впечатление (на нем заместителем Лонго был избран Берлингуэр, к которому в Москве было не самое лучшее отношение), однако общий итог форума обнадеживал: руководство ИКП согласилось принять участие в Совещании коммунистических и рабочих партий в Москве, которое намечалось на лето этого года.

Спустя почти две недели после закрытия съезда – 27–28 февраля – в Италию с официальным визитом прилетел новый президент США Ричард Никсон. Сделано это было не случайно. В своей европейской политике американцы уделяли большое внимание Италии и чутко держали руку на пульсе ее внешней и внутренней политики. В последние годы правления Джонсона отношения Белого дома с этой страной были напряженными (Италия даже отказалась помогать США военной силой в войне во Вьетнаме и ограничилась лишь посылкой туда небольшой группы специалистов), поэтому новый президент рассчитывал устранить эту напряженность. К тому же Белый дом чрезвычайно беспокоило «полевение» Италии, когда объединенный блок коммунистов и социалистов набирал все большую популярность в стране и в перспективе грозил отстранить от власти христиан-демократов (ХДП как партия крупной буржуазии возникла в 1942 году во многом благодаря финансовой поддержке американцев).

В дни визита Никсона в Италию Дин был с головой погружен в новую работу – съемки очередного фильма. Это был итало-испанский «спагетти-вестерн» «Саранда» («Твоя жизнь не стоит и доллара») режиссера Мануэля Эстеба. Как всегда, у Дина там – главная роль. В остальных были заняты следующие исполнители: Альберто Фарнезе, Пэтти Шэпард, Луис Ингуни, Марта Мэй, Мария Пиа Конте, Тони Чандлер и др.

Съемки фильма проходили в Испании, неподалеку от Барселоны. Несмотря на то что Дин с головой погружен в съемочный процесс, он не забывает чуть ли не ежедневно звонить в Рим Патрисии, чтобы поинтересоваться как ее здоровьем, так и самочувствием их крохотной дочурки. По обеим Дин сильно скучает и однажды в мартовский вечер, в порыве очередного приступа тоски по дому, пишет песню под названием «В объятиях любимой».

Если бы у меня были крылья, как у голубя,
они бы принесли меня к ней.
Что же случилось, я хотел бы один
всегда быть с ней.
В объятиях любимой.
Я хотел бы прикасаться к ее коже,
чувствовать ее губы,
тосковать по ее ласкам
и по нежным прикосновениям ее рук.
В объятиях любимой…
Я буду гореть нетерпеливо, как огонь,
так как не могу вернуться к тебе.
Все битвы, что я веду,
служат только одному дню
в объятиях любимой.
Я хочу построить для нас небо.
Пусть оно будет бесконечно высоким.
Я думаю, что навсегда останусь твоим.
Я хочу, чтоб так было всегда
В объятиях любимой.

В том же году Дин снялся еще в одной картине. На этот раз это был итало-западногерманский детектив «Смерть стучится дважды» («Белокурая приманка для убийцы») режиссера Харальда Филиппа. Дин играл роль Боба Мартина, который помогает своему другу, частному детективу, расследовать запутанное уголовное дело о гибели женщины. В фильме был собран прекрасный актерский ансамбль в лице таких исполнителей, как Анита Эксберг (эта голливудская актриса шведского происхождения стала известна после исполнения роли Элен Курагиной в американской версии «Войны и мира», после чего снялась у самого Федерико Феллини в «Сладкой жизни» (1959) и «Боккаччо-70» (1961), Надя Тиллер («Будденброки», «Девушка Розмари»), Вернер Петерс, Фабио Тести, Аня Ассман, Леон Аскин и др.

И в этом фильме Дин снимался с удовольствием, несмотря на то что картина была чисто коммерческой (подражала серии фильмов про Джеймса Бонда). Дин играл положительного героя – этакого супермена, который и стрелять умеет, и драться, и кружить головы красавицам. Премьеры фильма состоялись почти одновременно в Италии и ФРГ и пусть не стали оглушительными, однако и к провальным их нельзя было отнести.

Несмотря на коммерческую направленность всех своих картин, Дин вполне удовлетворен развитием своей карьеры в кино. Ему вполне хватает того, что он играет главные роли и фильмы, в которых снимается, имеют неплохую кассу и вполне одобрительные отзывы в прессе. Тем более что аполитичность своих картин Дин легко может компенсировать общественной деятельностью на ниве борьбы за мир.

Дин продолжает живо интересоваться ситуацией в Итальянской компартии. В начале июня 1969 года делегация ИКП побывала в Москве, где проходило Совещание коммунистических и рабочих партий. О том, какие баталии разгорелись на этом форуме, Дин узнал от Винчини после того, как делегация ИКП вернулась в Рим. Винчини рассказал, что практически все делегации были едины в одном: в осуждении линии, проводимой компартией Китая. Эта линия на конфронтационность с Советским Союзом привела к вооруженным столкновениям на острове Даманский в марте 69-го, которые грозили большими проблемами в коммунистическом движении, даже бо́льшими, чем те, которые были вызваны недавним вторжением советских войск в Чехословакию. Поэтому делегаты Совещания решительно осудили действия КПК. Однако в остальном среди делегатов были серьезные расхождения.

Например, делегация ИКП, которую возглавлял Берлингуэр, отказалась подписывать заключительное коммюнике Совещания, поскольку ряд его пунктов вызвал у них решительное несогласие. Брежнев был крайне недоволен таким поворотом событий и попытался сделать все возможное, чтобы устранить эту проблему. Он стал давить на Берлингуэра, но тот поступил хитро: предложил послать в Рим, к председателю партии Лонго, одного из членов своей делегации, чтобы Лонго принял окончательное решение. В итоге в Рим был послан Коссута на персональном самолете Брежнева. Но миссия эта ни к чему хорошему для советских руководителей не привела: Лонго занял ту же позицию, что и Берлингуэр. Узнав это, Брежнев сдался. «ИКП – большая партия, и если она говорит нет, то это нет», – заявил генсек.

Берлингуэр выступил на Совещании 11 июня и в своей речи заявил, что само понятие интернационализма переживает кризис и что у него большие сомнения в теоретической обоснованности заключительного коммюнике, которое носит слишком ярко выраженный пропагандистский характер. Эту речь перепечатывают многие итальянские и европейские газеты, которые относят ее к разряду сенсационных: по их мнению, еще никогда никто из представителей иностранных коммунистических партий не произносил в Москве таких резких слов. Когда Винчини рассказывал Дину о реакции публики, собравшейся в Кремлевском дворце съездов, на слова Берлингуэра, он буквально захлебывался от восторга:

– Ты бы видел лица некоторых людей в зале – они были в шоке!

– И вы считаете, что это благо? – спросил Дин.

– Безусловно! – голосом, полным решимости, ответил Винчини. – Мы должны показать Москве, что советская модель построения социализма неприемлема для стран развитого капитализма. Мы не должны и не будем слепо следовать тем догмам, которые проповедует Москва. Надо переосмыслить опыт Советского Союза, и это переосмысление должно основываться на новом понимании соотношений между социализмом и демократией, требующей многопартийной системы, которая допускает сменяемость власти, чередование правящих политических сил.

– А вы не боитесь, что конфронтация с Москвой приведет к еще большему расколу в коммунистическом движении? – выслушав страстный монолог собеседника, спросил Дин.

– И кто это говорит? – не скрывая своего удивления, воскликнул Винчини. – Человек, который сам никогда не был трусом. Если всего бояться, то толку от этого будет мало. Ситуация складывается таким образом, что кто-то же должен показать советским руководителям, что они тоже могут ошибаться. Взять ту же классовую борьбу, которую они проецируют даже на вопросы мировой политики. Да сколько можно! Мир меняется, и мы должны меняться вместе с ним. Надо искать объединения с близкими нам по идеям партиями, чтобы вместе с ними трансформировать капиталистическое общество. Если мы не сумеем этого понять, то мы окажемся в глубоком кризисе и рухнем вместе с Советским Союзом.

– Вы считаете, что он может рухнуть? – удивился Дин.

– Если в Москве будут править догматики, то подобный исход очевиден.

– Но если рухнет Советский Союз, то что станет с мировым коммунистическим движением?

– А вот оно выживет, если, повторяю, сумеет распрощаться с теми догмами, которые успели опутать его, как цепи некогда опутывали рабов на галерах.

В доводах, которые приводил Винчини, многое казалось Дину сомнительным и даже неправильным, но он редко вступал в открытую полемику со своим оппонентом, поскольку все еще чувствовал себя недостаточно готовым теоретически. Те книги по марксизму-ленинизму, которые он читал, давались ему не так легко, как того бы хотелось, и многое в них ему было еще не совсем понятно. Однако интуитивно Дин все-таки чувствовал, что Винчини во многом неправ в своей критике КПСС и что многие взгляды его базируются на сомнительных постулатах, которые скорее ближе социал-демократам, чем коммунистам. И вообще его симпатия к Советскому Союзу в те годы была настолько большой, что он не мог себе даже представить, что его руководители ошибаются в каких-то принципиальных позициях. Да, в каких-то частностях они могут поступать неправильно, но в глобальных проблемах – никогда. И Дин всерьез полагал, что беда Винчини и всех, кто разделял его взгляды, была именно в том, что за частностями они не видели главного: что, вступая в конфронтацию с КПСС, они невольно играют на руку противнику.

Между тем с лета Италию начали сотрясать политические и экономические катаклизмы. 5 июля ушло в отставку правительство «левого центра», и нависла угроза хаоса. Чтобы предотвратить его, по распоряжению командующего НАТО в стране было введено чрезвычайное положение сроком на два месяца, что помогло левым центристам сохранить власть. Все военные базы на территории Италии были приведены в состояние мобилизационной готовности: на рейде Неаполя стояли корабли 6-го американского флота, а у Винченца расположилась 40-я группа авиации США. Однако напряженность в стране росла. Приближался период перезаключения коллективных договоров для 5 миллионов итальянских трудящихся, что обещало Италии «жаркую» осень. Так оно и вышло. Уже с сентября по всей стране начались забастовки рабочих металлургических и машиностроительных заводов. У властей еще оставалась надежда на то, что фронт профсоюзов не устоит и расколется, но эти ожидания не оправдались – профсоюзы проявили удивительную сплоченность. Волна стачек охватила всю страну. Причем если поначалу это были чисто экономические выступления, то затем, во многом благодаря коммунистам, эти выступления стали носить и политический характер. Так, 26 сентября на заседании руководства ИКП была принята резолюция с требованием о выходе Италии из НАТО. С октября в Италии начались антивоенные митинги, приуроченные к антивоенному мораторию, который объявили в США бывшие помощники сенатора Юджина Маккарти. Организаторы моратория выдвинули требование – немедленный вывод всех войск США из Южного Вьетнама. В одном из этих митингов, прошедших в Риме, принял участие и Дин Рид.

В тот воскресный день Дин собирался встретиться со своими друзьями-актерами на виа Венето и отправиться на пикник за город. Однако этим планам не суждено было осуществиться. Путь Дина пролегал мимо района, где располагалось посольство США. Поскольку все соседние улицы запрудили демонстранты, участвовавшие в антивоенной манифестации, проехать вперед оказалось невозможным. Поэтому Дин припарковал свой автомобиль на углу улицы и решил дойти до виа Венето пешком. Однако и это оказалось делом непростым. Впереди Дин заметил стройные шеренги полицейских, которые были экипированы согласно ситуации: в пластмассовые шлемы, прозрачные пояса для защиты тела, резиновые дубинки и щиты. Стражи порядка перегородили все улицы, ведущие к району расположения американского посольства, и не пускали туда людей. Не пустили бы они туда и Дина, если бы у него не оказалось с собой его американского паспорта. Как только он раскрыл его перед офицером полиции, отвечавшим за порядок в данном районе, тот козырнул и пропустил Дина сквозь шеренгу, напутствовав его словами: «Будьте осторожны, синьор, сейчас здесь начнется такая заваруха!..» В итоге таким образом Дин миновал несколько полицейских постов и вскоре очутился возле американского посольства. Виа Венето была в стороне, однако идти туда Дин уже не собирался. Пока он пробирался через полицейские кордоны, в его голове созрела другая идея.

Возле американского посольства собралась огромная толпа людей с транспарантами против войны во Вьетнаме. Дин стал с трудом продираться сквозь толпу к входу в посольство. Это оказалось делом достаточно трудным, поскольку люди стояли плотно друг к другу и Дину пришлось расталкивать их плечами. При этом он хранил молчание, опасаясь выдать себя своим плохим итальянским. Узнай кто-то из толпы, что он американец, наверняка бы дальнейший путь вперед ему был бы прегражден, да еще у людей появилось бы искушение надавать ему тумаков.

Спустя несколько минут Дину все-таки удалось достичь первых рядов демонстрантов. Дальше маячили уже шеренги полицейских, а за ними высилась ограда американского посольства. Одна створка ворот была приоткрыта, и там стояли несколько человек: двое высших полицейских чинов города и несколько сотрудников посольства, среди которых Дин узнал посла США в Италии Грехэма Мартина. Эти люди о чем-то между собой переговаривались, изредка кивая в сторону толпы и отдавая какие-то распоряжения полицейским. Дин вновь извлек на свет свой паспорт и протиснулся к офицеру полиции, отвечавшему за порядок в шеренге. Увидев перед собой американца, офицер вытянул Дина из толпы и спросил, что он хочет. Дин на ломаном итальянском объяснил, что ему надо пройти к той группе людей, что стоит у ворот. Офицер еще раз пробежал глазами по страницам паспорта, после чего вернул его Дину и кивнул. И Дин направился к воротам.

Когда до них оставалось несколько метров, люди у ворот заметили его и, прервав свой разговор, стали с удивлением рассматривать идущего к ним улыбающегося мужчину. И тут один из них узнал его: это был консульский работник, у которого Дин недавно был по вопросам продления своего паспорта. По тому, как этот работник стал что-то энергично говорить своим собеседникам, Дин понял, что его узнали, и решил играть в открытую. Он сделал несколько шагов в сторону и ловко вскочил на бетонный постамент с металлической оградой, опоясывавшей здание посольства. После чего, подняв вверх кулак правой руки, Дин во все горло закричал, обращаясь к толпе демонстрантов: «Да здравствует Хо Ши Мин! Мы требуем прекратить варварские бомбардировки! Агрессоры, убирайтесь из Вьетнама!».

Дин прокричал эти лозунги несколько раз, и толпа, наконец услышавшая их, взорвалась ревом восторга. После чего тоже стала скандировать эти же лозунги и начала наседать на полицейских. Те выставили впереди себя щиты и принялись оттеснять толпу назад. В это же время несколько полицейских из этой шеренги бросились к Дину и, схватив его за руки, сбросили с постамента. Однако бить не стали, а только заломили руки за спину и поволокли к автомобилю, стоявшему неподалеку от ворот в посольство. Спустя несколько минут Дин уже был в полицейском участке, где его продержали больше часа в «обезьяннике». Затем начальник участка лично вручил Дину его паспорт и отпустил, пригрозив в случае повторного задержания более серьезными неприятностями, чем часовое сидение за решеткой.

Бурные события в Италии и в других странах продолжали рождать споры между Дином и Винчини. Например, Винчини продолжал жестко критиковать Советский Союз за вторжение в Чехословакию. А на робкую попытку Дина оправдать это вторжение хотя бы тем, что СССР всего лишь попытался подавить контрреволюцию в дружеском ему государстве, причем с минимальными жертвами с обеих сторон, Винчини взорвался:

– Я знаю, куда ты ведешь: к войне во Вьетнаме. Дескать, там американцы воюют уже почти десять лет и убили миллионы. Но я не являюсь апологетом войны во Вьетнаме. Просто я не хочу, чтобы эта война была оправданием для других применять военную силу.

Однако в ноябре 1969 года случилось такое, что прибавило Дину уверенности в своей правоте, а Винчини заставило если не изменить свою позицию, то хотя бы задуматься. 13 ноября мировые агентства оповестили людей о кровавом злодеянии, которое учинили американские солдаты во Вьетнаме. Конечно, и до этого многие средства массовой информации писали о зверствах американской армии в этой войне, но делалось это как-то скупо, без детализации. А тут была описана настоящая бойня – жестокая и бессмысленная.

Автором этой мировой сенсации стал 30-летний американский журналист Сеймур Херш. До этого он успел поработать репортером уголовной хроники в Чикаго и пентагоновским корреспондентом агентства Ассошиэйтед Пресс. Из последнего он ушел после того, как его боссы в шесть раз сократили его материал о тайной подготовке США к химической и бактериологической войне. Видимо, именно последнее обстоятельство и стало поводом к тому, что некие анонимные источники из Пентагона, выступающие против войны во Вьетнаме, решили ознакомить его с секретной информацией по поводу закрытого суда над 26-летним лейтенантом армии США Уильямом Колли, который обвинялся в массовом убийстве мирных вьетнамских жителей. Херша чрезвычайно заинтересовала эта информация, и он взялся за расследование обстоятельств дела.

Как выяснил Херш, Колли возглавлял роту «Чарли», которая 16 марта 1968 года проводила зачистку территории, где, по сведениям разведки, скрывались вьетконговцы. Однако, не обнаружив таковых, солдаты «Чарли» по приказу Колли решили уничтожить жителей деревни Сонгми, которых они заподозрили в пособничестве северовьетнамцам. Озверевших солдат от расправы не остановило даже то, что на тот момент в деревне были одни женщины с детьми да пожилые люди. Расправа напоминала собой зверства фашистов на оккупированной территории. Подчиненные Колли даже устроили между собой соревнование, кто больше убьет людей. Причем при этом они не стеснялись позировать военному фотографу Хэрбелу, который фиксировал эти зверства на пленку. Видимо, солдаты были полностью уверены в своей безнаказанности. И у них были на этот счет основания: Колли сообщил командованию, что его рота в ходе успешной операции уничтожила 128 вьетконговцев (по другой версии, было уничтожено более 400 человек). После этой депеши, которая ушла сначала в Сайгон, а оттуда в Пентагон, главнокомандующий генерал Уэстморленд поздравил роту лейтенанта Колли с «выдающейся операцией».

Когда статья Херша была готова, он предложил ее двум популярным журналам – «Лайф» и «Лук». Но тех не заинтересовали мертвые Сонгми. Тогда Херш обратился к услугам агентства «Диспетч ньюс сервис» со штатом из двух вчерашних антивоенно настроенных студентов Дэвида Обста и Майкла Морроу, чтобы те подыскали ему издание, которое согласится напечатать материал о Сонгми. Эти поиски увенчались успехом, поскольку аккурат в те дни началась настоящая война между администрацией Никсона и американской прессой. В итоге из 50 американских и английских газет, с которыми связались бывшие студенты, 36 согласились заплатить по 100 долларов за статью Херша. Так весь мир узнал о трагедии маленькой вьетнамской деревушки, которую Пентагон собирался скрыть от глаз широкой общественности, проведя закрытый суд над Колли. Однако теперь, когда правда вскрылась, генералам из Минобороны пришлось спешно привлекать к ответственности и других своих вояк. Правда, итог этого судебного разбирательства оказался вполне предсказуем: козлом отпущения был все же объявлен один человек – лейтенант Уильям Колли, которого суд сначала приговорит к пожизненному заключению, а чуть позже скостит ему срок до двадцати лет.

Как и миллионы американцев, Дин был глубоко потрясен этой историей, хотя до этого неоднократно был наслышан о зверствах своих земляков во Вьетнаме. Но тут он увидел эти зверства воочию: в журналах «Лайф», «Штерн» и газете «Кливленд плейн дилер», куда фотограф Хэрбел продал свои снимки расправ в Сонгми. Эти снимки Дин специально принес Винчини и, после того как тот их посмотрел, спросил:

– Кто-нибудь может предоставить мне такие же снимки зверств советских солдат в Чехословакии?

– Насколько я знаю, в Чехословакии тоже были жертвы, однако ни одна советская газета об этом даже не написала, – после короткой паузы ответил Винчини. – И тем более не опубликовала на своих страницах ни одной фотографии, где были запечатлены эти жертвы.

– Упрек в отсутствии свободы слова в Советском Союзе? – спросил Дин. – Упрек принимается, но только частично. У меня на родине эта свобода слова тоже имеет свои пределы. Вы можете назвать мне хотя бы один художественный или документальный фильм, который вышел в США за последние восемь лет и где речь бы шла о войне во Вьетнаме?

Винчини в ответ пожал плечами.

– Вот именно: таких фильмов вы не знаете, – не скрывая своего торжества, произнес Дин. – Хотя на самом деле несколько документальных фильмов на эту тему было снято, но их даже близко не пустили к широкой демонстрации. А художественных фильмов о вьетнамской войне вообще никто не снимал, поскольку режиссеры знают – их никто в Америке не покажет.

– Стоп, я, кажется, вспомнил один фильм, – внезапно воскликнул Винчини и даже хлопнул себя ладонью по лбу. – Его снял ваш знаменитый ковбой… как его… – И Винчини наморщил лоб, пытаясь вспомнить фамилию режиссера.

– Уж не кумира ли моего детства Джона Уэйна вы имеете в виду? – догадался Дин, о ком идет речь. – Да, он и в самом деле год назад снял такой фильм – «Зеленые береты» называется. Но это же откровенная пропаганда: в нем наши солдаты во Вьетнаме изображены вроде Армии спасения или Корпуса мира. Но после Сонгми мы видим, чем на самом деле они там занимаются.

– Но не все же такие звери, как этот лейтенант Колли с его ротой, – возразил Винчини. – Война штука жестокая. Я думаю, что и горячо защищаемые вами советские солдаты, окажись они в таких же условиях, что имеют место во Вьетнаме, не смогли бы сохранить свои руки чистыми. А кто думает иначе, тот наивный человек.

– Вот в этом мы с вами, синьор Винчини, кардинально расходимся, – твердо заявил Дин. – Вы опять хотите навесить на советских солдат ярлык агрессоров. Я же считаю, что роль агрессора присуща армиям капиталистических государств, а не социалистических. Насколько я знаю из истории, идея мировой революции советским руководством уже не пропагандируется лет сорок. Не может страна, которая всего два десятка лет назад пережила одну из самых страшных войн и потеряла двадцать миллионов человек, мечтать о новой войне. Я это окончательно понял, когда три года назад побывал в Волгограде, бывшем Сталинграде. А вот в руководителях своей страны я не уверен, поскольку на территории США пока ни одной войны, кроме Гражданской, не было, а значит, нет и настоящего понимания, что это такое.

Спорить с этим тезисом Винчини не стал: то ли согласился с ним, то ли просто не захотел больше говорить на эту тему.

Между тем конец года выдался в Италии кровавым. Неофашистские группировки специально нагнетали напряжение, чтобы подвести страну к государственному перевороту. Проект так называемой «стратегии напряженности» был принят к действию еще в апреле 69-го, когда в Падуе собрались руководители различных правых группировок. И первым серьезным актом, соответствующим «стратегии напряженности», явился взрыв бомбы в здании Сельскохозяйственного банка в Милане на пьяцца Фонтана. Взрыв произошел 12 декабря и унес жизни 16 человек (88 человек было ранено).

Спустя 25 минут после взрыва в Милане срабатывает другая «адская машинка» – на этот раз в Вечном городе, в Риме, в подземном переходе Трудового банка. Там обошлось без убитых, однако 16 человек тяжело ранены. Правые газеты тут же заявляют, что эти преступления – дело рук «красных». Власть легко соглашается с этим выводом и устраивает облавы в стане левых. А правых даже не трогает. Когда один из следователей, расследовавших взрывы в Милане и Риме, заявляет, что нашел следы, ведущие к правым, Главный прокурор республики тут же подписывает приказ об отстранении этого следователя от расследования. В итоге неофашисты торжествуют и накапливают силы для новых терактов. Они возобновятся весной 1970 года, когда в стране вновь поднимется волна стачечного движения. Тогда в окрестностях Турина взрывом динамита будет уничтожена высоковольтная линия электропередачи. За этим взрывом вскоре последуют и другие, как мелкие, так и крупные, цель которых одна – посеять панику и страх в обществе.

Но все эти события проходят в стороне от Дина, поскольку в начале года он находится в Испании на съемках очередного фильма. Это была приключенческая картина в жанре «плаща и шпаги» под названием «Пираты зеленого острова» режиссера Фердинандо Балди. Дин и здесь играл главную роль – благородного разбойника Алана Дрейка, который спасает красавицу-принцессу (ее роль играет Анабелла Инконтрера) и добивается ее любви. В остальных ролях снимались: Альберто Де Мендоза, Пака Габалдон, Томас Бланко, Флоринда Чико, Тито Гарсия, Педро Луис Лозано, Сэл Боргезе и др.

А в марте 1970 года по линии Всемирного совета мира Дин отправляется в Стокгольм, чтобы принять участие в конференции сторонников мира. Сразу после этого форума Дин должен был отправиться на другой – на очередную сессию Президиума Всемирного совета мира, которая была приурочена к 100-летию со дня рождения В. Ленина.

Конференция сторонников мира должна была начаться 28 марта, но Дин приехал в Стокгольм на сутки раньше, чтобы поближе познакомиться с городом, который, как он слышал, называли «северной Венецией» или «маленьким Лондоном». Но город Дина не потряс: он показался ему мрачноватым и был и в самом деле похож на Лондон – в нем, как и в столице Великобритании, солнце было нечастым гостем. Зато Дину понравился тамошний «Гайд-парк» – так называемый Хюмлегорден, где обычно собираются разного рода манифестации и митинги. Вот и в тот день, когда там оказался Дин, в «Гайд-парке» проходил шумный митинг против войны во Вьетнаме, приуроченный к мирной конференции. Дин пробыл там больше часа, слушая пламенные речи ораторов и вместе с манифестантами выкрикивая разные лозунги.

Там же Дин познакомился с пожилым шведом, который оказался работником Королевской библиотеки. Поскольку он хорошо знал английский и разделял левые взгляды, они с Дином быстро нашли общий язык. Звали этого человека Густав, и он поведал много интересного Дину, который до этого был убежден, что Швецию не зря называют страной «народного капитализма» – мол, при социал-демократах, вот уже четыре десятилетия стоявших у власти, эта страна достигла больших успехов в социальном развитии. Но Густав внес в это мнение свои коррективы.

– Так как я хорошо помню, как мы жили каких-нибудь десять лет назад, то я могу утверждать, что нынешняя жизнь шведов стала хуже, – объяснял Дину Густав. – Налоги растут, плата за квартиру и цены на продукты тоже, что съедает до сорока процентов заработка. А какая у нас безработица: почти двести тысяч человек при населении в восемь миллионов. Это же катастрофа!

– Зато вы стоите на одном из первых мест в мире по продолжительности жизни, – сделал робкую попытку возразить своему собеседнику Дин, выложив перед ним данные, которые он вычитал в одной из газет накануне поездки в Швецию.

– Сущая правда, – согласился Густав. – Но в то же время у нас самая низкая в мире рождаемость – тринадцать с половиной детей на тысячу жителей – и большое число самоубийств.

– Почему же так происходит? – поинтересовался Дин.

– Мир становится более жестоким, циничным. Нам, шведам, всегда были присущи застенчивость, замкнутость, и в былые годы эти качества не входили в противоречие с окружающей действительностью. А теперь все иначе. Вот многие и не выдерживают каждодневных стрессов в борьбе за место под солнцем. Например, когда я был молодым, пьянство не было столь распространено в нашей среде, как это происходит сегодня. А про наркоманию я и вовсе молчу. Поэтому преступность у нас растет с каждым годом. Да вот, пожалуйста, я буквально сегодня вычитал интересные данные, – Густав извлек из своего «дипломата» свежий номер какой-то газеты, развернул его и, ткнув пальцем в небольшого размера статью, сообщил: – Оказывается, у нас в 1961 году было зарегистрировано 280 тысяч преступлений, а в прошлом – уже почти пятьсот тысяч. Рост в два раза!

– Ну, это еще не катастрофа: у меня на родине кривая преступности зашкаливает за миллион преступлений в год, – попытался успокоить собеседника Дин.

– Вы, пожалуйста, не сравнивайте Америку и маленькую Швецию, – пряча газету обратно в «дипломат», возразил Густав. – Хотя, если дело и дальше так пойдет, то мы в этом с вами скоро сравняемся. Вот, например, вы, американцы, много читаете. Но что читаете? В основном комиксы и бульварные книжонки. У нас до недавнего времени было иначе, это я вам говорю как сотрудник Королевской библиотеки. Но уже сегодняшняя наша молодежь тоже подсела на бульварное чтиво. И понятно почему: серьезная книга у нас стоит сорок крон, а бульварная – всего пять-десять. А сколько у нас развелось порнографических изданий? Вы сходите в старую часть города, на улицу с красивым названием Светлая Северная Церковная, и убедитесь: там на каждом шагу разместились магазины порнографических изданий и кинотеатры сексуальных фильмов. Как это цинично: на улице с таким названием теперь торгуют похабщиной! Хотя, может, я и ошибаюсь: не цинично, а символично?

В тот же день Дин побывал на пресс-конференции, которая была посвящена предстоящему форуму миролюбивых сил. На ней всем участникам был роздан секретный документ, который, как было объявлено, поступил в адрес шведского комитета медицинской помощи Вьетнаму от неизвестного американского борца за мир. В кулуарах конгресса потом будут ходить слухи, что под личиной этого «неизвестного борца» скрывался КГБ. Версия вполне правдоподобная, поскольку война во Вьетнаме была полигоном не только военного, но и разведывательного противоборства. И КГБ здесь явно обыгрывал своего давнего конкурента ЦРУ.

Документ, который был роздан участникам конференции, представлял собой секретную инструкцию «ТС 3—16», подписанную бывшим главнокомандующим войск США во Вьетнаме генералом Уэстморлендом. В этой инструкции говорилось о применении войсками США химического оружия в ходе военных действий во Вьетнаме и Лаосе. На одной из страниц этой инструкции сообщалось об отравляющем веществе, которое «на открытой местности и при нормальных погодных условиях эффективно действует примерно в течение 14 дней». Тут же следовала рекомендация солдатам США, как применять это отравляющее вещество против мирных жителей. Инструкция была не фальшивкой: американские войска на самом деле применяли во Вьетнаме химическое оружие, причем страдали от него не только вьетнамцы, но и сами солдаты США, многие из которых потом возвращались домой инвалидами. Американская печать почти ничего не писала об этом, зато коммунистические издания европейских стран сообщали об этом регулярно.

Например, два года назад мир был буквально потрясен сообщением о том, что американцы внедряют во Вьетнаме программу «уничтожения враждебной растительности». Эта программа преследовала сразу несколько целей: лишить вьетконговцев природных укрытий в виде лесов и уничтожить посевы риса. Уничтожалось все перечисленное с помощью все тех же химикатов, которые во Вьетнам поставляли сразу несколько американских компаний, вроде «Доу кемикл». Мировая печать сообщала, что только в 1967 году американцами были сделаны бесплодными 450 000 акров обрабатываемых полей – более пяти процентов всей обрабатываемой земли Южного Вьетнама. Однако когда мировая общественность попыталась возмутиться этим фактом, правительство США заявило, что эта программа внедряется самими вьетнамцами. Правда, вопрос о том, кто поставляет вьетнамцам гербициды, так и остался без ответа (в 1967 году ВВС США закупили гербицидов на 57 690 000 долларов).

Конференция миролюбивых сил открылась 28 марта в Доме рабочего просветительского союза. Как было объявлено перед ее началом, на конференцию съехались свыше 300 делегатов от демократических, миролюбивых международных и национальных организаций всех континентов (всего было представлено 62 страны). От Советского Союза прибыла делегация во главе с председателем Советского комитета поддержки Вьетнама профессором Л. Смирновым. Дин его не знал, зато встретил в составе делегации работника ЦК ВЛКСМ, с которым познакомился в 1966 году во время гастролей по Советскому Союзу. И хотя знакомство было скорее шапочное, но Дину было приятно увидеть в советской делегации хоть одно знакомое лицо. Тем более что этот человек – Сергей Коняев – на хорошем английском передал ему привет от другого знакомого Дина – Юрия Купцова. Услышав эту фамилию, Дин расплылся в широкой улыбке и спросил Сергея:

– Юрий все там же, в Тбилиси?

– Нет, он теперь в Москве, в ЦК ВЛКСМ, – последовал ответ.

На этом их встреча закончилась, поскольку Сергей куда-то спешил. Но и этой информации Дину было достаточно: он узнал, что карьера Юрия не закончилась. Судя по всему, этому посодействовал его отец, ответственный работник МИДа.

Поскольку главной темой конференции была война во Вьетнаме, практически все речи ораторов касались этой темы. Во второй день работы форума очередь дошла непосредственно до самих вьетнамцев: в тот день выступили глава делегации ДРВ Суан Тхюи и глава делегации Национального фронта освобождения Южного Вьетнама Данг Куанг Минь. Последний заявил, что при новом американском президенте Ричарде Никсоне агрессия приняла еще большие масштабы. Здесь оратор, конечно, преувеличил. Война во Вьетнаме продолжалась, однако при Никсоне масштабы агрессии стали несколько иными.

Дело в том, что еще в ноябре 1968 года начались мирные четырехсторонние переговоры в Париже (в них принимали участие США, ДРВ, правительство Южного Вьетнама и представители Фронта освобождения Южного Вьетнама), и Никсон вынужден был осадить своих «ястребов» из Пентагона. В итоге, если за весь 1968 год (последний год правления Джонсона) американцами было совершено свыше 37 тысяч самолето-вылетов, то в 1969 году их было выполнено всего 6645. Конечно, и эти ограниченные вылеты приносили неисчислимые бедствия вьетконговцам, однако масштабы их были уже иные. Дело дошло до того, что именно в 1969 году советские военные специалисты стали покидать Вьетнам, поскольку тамошние зенитчики начали без них справляться с американскими летчиками. Чуть позже выяснится, что вьетнамцы рано радовались: количество налетов со стороны американцев вскоре опять начнет расти.

Конференция продлилась до 30 марта. В последний день ее делегаты приняли резолюцию, в которой обращались ко всем народам, всем миролюбивым силам планеты с призывом активизировать свои акции, свои выступления за мир во Вьетнаме, за немедленный и безусловный вывод войск США и их союзников из Южного Вьетнама. Конференция также создала специальную международную комиссию по расследованию военных преступлений США во Вьетнаме.

В последний день работы форума Дин вновь встретился с Сергеем Коняевым. Тот сам нашел Дина на выходе из зала и буквально огорошил его неожиданным предложением – сходить на хоккей. В те дни в Стокгольме проходил очередной чемпионат мира по хоккею с шайбой, и Дин прекрасно это знал: во-первых, чуть ли не весь город был увешан рекламными плакатами, а во-вторых – каждый раз, когда Дин в номере своей гостиницы включал телевизор, он почему-то натыкался либо на трансляцию какого-нибудь матча, либо на передачу, где об этом говорилось. Когда Дин поинтересовался у гостиничного портье, почему шведская пресса так увлечена хоккеем, тот засмеялся и на ломаном английском объяснил: мол, этот чемпионат оказался для Швеции внеплановым (сначала предполагалось, что он пройдет в Москве, но та отказалась, сославшись на подготовку к 100-летнему юбилею Ленина), и на нем впервые за долгие годы хозяева имеют все шансы завоевать «золото».

– Ну и как, завоюют? – поинтересовался Дин, который не знал результата ни одного матча, поскольку хоккеем никогда не интересовался.

– Трудно сказать, – пожал плечами портье. – Русские, конечно, хороши. В то время как наши ребята потеряли очки в двух встречах, русские только в одной. И теперь все решится в их последнем поединке друг с другом.

Именно на этот поединок, который состоялся 30 марта, и пригласил Дина Сергей.

– Будем болеть за наших, чтобы они победили, – радостно сообщил он.

– Ты считаешь, что это поможет? – спросил в ответ Дин.

– А ты в этом сомневаешься?

– Дело в том, что несколько лет назад я случайно оказался на чемпионате мира по футболу в Чили и болел как раз за русских, – попытался объяснить смысл своих слов Дин. – Так вот, мое присутствие на финальном матче не помогло твоим землякам победить.

– А сегодня поможет, – не терпящим возражений голосом сказал Сергей. – Там, в Чили, за наших мало кто болел, а здесь советских болельщиков наберется несколько сотен. Почти все наше посольство придет на игру.

В итоге Сергей уговорил Дина отправиться на матч. А по дороге рассказал ему о последних скандальных событиях на чемпионате, сунув ему в руки свежий номер самой читаемой шведской газеты «Экспрессен». На ее первой полосе был запечатлен весьма некрасивый поступок, который совершил капитан сборной Чехословакии Вацлав Недомански: он плюнул в лицо игроку советской сборной Александру Мальцеву.

– Почему он это сделал? – спросил потрясенный Дин.

– Чехи проиграли нам 1:5, – ответил Сергей. – Но это, конечно, не главная причина. А главная кроется в том, что этот плевок – отголосок событий августа 68-го. То есть дело здесь пахнет политикой. И ведь что обидно: Недомански к 50-летию Октябрьской революции был удостоен звания заслуженного мастера спорта Советского Союза. Вот тебе и благодарность!

Когда Дин в компании Сергея и еще нескольких членов советской делегации, приехавшей на Конференцию миролюбивых сил, пришли во Дворец спорта «Юханесхоф», большая часть зрителей была уже там. Естественно, подавляющую их часть составляли хозяева – шведы. Многие из них вырядились в майки под цвет своего национального флага – желтые – и принесли с собой также огромные транспаранты, флаги и различные музыкальные инструменты – барабаны, погремушки, дудки. Все это многоголосье, которое буквально сотрясало стены «Юханесхофа», живо напомнило Дину атмосферу финального матча чилийского чемпионата, когда сборная Советского Союза тоже встречалась с хозяевами турнира.

– Вот мы так поддерживать своих ребят не умеем, – сказал Сергей, когда они заняли свои места под ложей прессы. – Кричать, конечно, кричим, но ни знамен, ни барабанов на стадионы с собой не носим. Но попомни мое слово, Дин, что все эти погремушки не помогут сегодня шведам одолеть наших соколов. У нас отличная сборная, где каждый игрок – звезда. И тот же Мальцев, которому Недомански плюнул в лицо, сегодня обязательно забьет свою шайбу, а то и две.

Сергей не ошибся: Мальцев и в самом деле забил в этом матче гол. Правда, случилось это не сразу, а после упорной и продолжительной борьбы, которая длилась весь первый период. Он закончился боевой ничьей 0:0. Во втором периоде советские хоккеисты оказались более удачливыми и дважды поразили ворота хозяев, в то время как те сделали это только однажды.

В перерыве Дин и Сергей спустились вниз, чтобы отдохнуть от шума, который бушевал на трибунах. Выпив по чашке кофе, друзья на время разлучились: Сергей пошел в туалет, а Дин остался ждать его у входа на трибуну. В этот момент мимо него проходила пожилая шведка, которую Дин сразу узнал: все два периода она сидела неподалеку от них и, не переставая вращать в руках трещотку, орала благим матом, пытаясь таким образом поддержать атакующие порывы игроков шведской сборной. Глядя на нее, Дин всю игру удивлялся: вот, мол, какая активная бабуля. Удивился он и теперь, поскольку даже в перерыве шведка не расставалась со своей трещоткой – она была заткнута у нее за поясом. Судя по всему, шведка тоже узнала Дина и, остановившись возле него, спросила:

– Русо?

Дин понял, о чем его спрашивают и, покачав головой, ответил по-английски:

– Нет, я американец.

Шведка сделала удивленные глаза и, после небольшой паузы, спросила на плохом английском:

– Тогда какой черт вы сидеть с русскими и болеть за них?

– А что, нельзя? – искренне удивился Дин.

– Но они же коммунисты! – возмутилась шведка.

– Тогда я тоже коммунист, – улыбнулся в ответ Дин.

Дальше произошло неожиданное. Шведка одним рывком выхватила из-за пояса свою трещотку и тряхнула ею перед лицом Дина так сильно, что тот невольно отпрянул. И едва не сбил с ног Сергея, который подошел к нему сзади.

– Тебе молодых шведок уже мало, ты клеишься к старухам? – удивленно спросил Сергей.

– Я и не собирался к ней клеиться, – ответил Дин. – Эта старушка оказалась ярой антикоммунисткой и, едва узнала, что я болею за русских, чуть не убила меня своей трещоткой.

– Ничего, мы отомстим ей забитыми голами, – успокоил Сергей и подтолкнул его вперед, к дверям, ведущим на трибуну.

Сергей и в этот раз оказался прав. В заключительном периоде советские хоккеисты забили еще одну шайбу, а в свои ворота не пропустили ни одной. Таким образом, победив шведов со счетом 3:1, советская сборная впервые в истории мирового хоккея стала чемпионом мира восьмой раз подряд.

На следующий день Дин вместе с советской делегацией покинул Стокгольм, и всю дорогу до Москвы (Дин летел туда на очередную сессию ВСМ) между ними только и было разговоров, что о победе советской сборной. Правда, Дин быстро утомился от этих дебатов и предпочел уснуть, развалившись в своем кресле у иллюминатора. Всю дорогу ему снились родные: Патрисия и Рамона. Но назвать этот сон благостным было нельзя: в нем Дину снилось, как его жена и дочь собираются куда-то уехать, а он пытается их остановить. Однако Патрисия ничего не хочет слушать и упрямо собирает чемодан. Рамона сидит подле матери, вцепившись руками в свою любимую куклу Барби, и плачет.

Этот сон возник не на пустом месте. В последние месяцы отношения между Дином и Патрисией вновь серьезно осложнились. Ушли куда-то прежняя теплота, забота друг о друге. Случались дни, когда Дин и Патрисия весь день проводили дома вместе, но не говорили друг другу ни слова, каждый занятый своими делами. При этом если раньше Дин замечал, что подобные ситуации вызывают у его жены раздражение, а иной раз даже злость, то теперь Патрисия была на удивление спокойна. Дину казалось, что Патрисии даже доставляет удовольствие не общаться с мужем. Впрочем, объяснение нынешнему поведению жены Дин мог легко найти: раньше Патрисия была одинока, а теперь с нею была Рамона, на которую она могла переключить все свое внимание в те дни, когда у них с Дином что-то не ладилось. В конце концов дело дошло до того, что мать и дочь стали буквально неразлучны друг с другом, а Дин остался как бы в стороне. Когда он попытался сказать об этом Патрисии, та в ответ бросила свою излюбленную фразу: «Твоя любовь – политика».

Что касается Рамоны, то она, конечно, любила своего отца, однако в силу его частых отлучек из дома воспринимала его менее тепло, чем мать, которая буквально трепетала над ней и выполняла любое ее желание. В такие минуты Дин невольно думал о том, что если бы у них был сын, то он бы наверняка был больше привязан к нему, а не к Патрисии. Но сына у них не было: мальчик умер в результате преждевременных родов там, в Москве. А нового ребенка Патрисия рожать уже не хотела: ей вполне хватало Рамоны, да и врачи не советовали после стольких прежних неудачных попыток.

Поскольку мысли о сыне часто приходили Дину в голову, это находило отражение и в его поэзии. Несколько своих произведений он посвятил своему нерожденному сыну, причем сделал это не в прошедшем времени, а в будущем – как бы надеясь, что когда-нибудь у него еще будет мальчик. Пусть даже не от Патрисии, а от любой другой женщины. Одно из таких стихотворений-песен Дин написал буквально накануне своей поездки в Стокгольм и посвятил все той же теме – борьбе за мир. Песня называлась «Чтобы ты знал», которая в советской интерпретации была названа иначе – «Лозунг планеты».

Советская интерпретация появилась не случайно. Когда Дин приехал в Москву на пленум ВСМ, с ним встретилась его давняя знакомая – одна из сотрудниц Комитета советских женщин Екатерина Шевелева, с которой он познакомился еще пять лет назад, во время пребывания на Всемирном конгрессе мира в Хельсинки. В этот приезд в Москву Дина Шевелева поинтересовалась у него, что нового он написал, и когда он назвал сразу несколько произведений, предложила опубликовать их в советской печати. Причем перевод взялась осуществить сама. Дин с удовольствием согласился и передал Шевелевой несколько своих стихотворений. Одно из них, «Чтобы ты знал», приглянулось редакции популярного в Советском Союзе журнала «Огонек». Это издание Дин посетил в самом начале своего визита в Москву и, когда его попросили спеть несколько песен, начал именно с песни на эти стихи. В результате уже спустя две недели номер журнала с песней ушел в печать.

Лозунг планеты —
Сердца стук.
Рокот мотора,
Поэта мира,
Запад, Восток,
Север и Юг
Требуют мира,
Требуют мира…
Ветры свободы —
Противники смерти:
Бомбы и доллар —
Не символы века.
Ветры Свободы сильны.
Битва идет
за права человека,
Битва за мир – против войны.

Между тем сессия Президиума Всемирного совета мира открылась 2 апреля в столичном Доме союзов. Дин встретил на ней многих людей, с которыми давно не виделся: председателя Советского комитета защиты мира Николая Тихонова, восточногерманского идеолога Альберта Нордена, руководителя монгольского совета мира Сондома, с которым Дин близко познакомился во время своей двухгодичной давности поездки в Монголию. Еще Дин хотел увидеть своего аргентинского друга Альфредо Варелу, но тот в Москву не приехал, однако передал привет Дину через своего коллегу по Аргентинскому совету мира Каселье.

Открылась сессия с выступления советского писателя и председателя Верховного Совета Украины Александра Корнейчука, который зачитал делегатам приветственное послание от руководителей советского государства (Брежнева в те дни в Москве не было – он находился в Будапеште на праздновании 25-летия с момента освобождения Венгрии от фашизма). Затем выступили Николай Тихонов, который зачитал доклад «В. И. Ленин и борьба советского народа за мир», и глава ВСМ Ромеш Чандра, который прочитал доклад на близкую тему – «В. И. Ленин и всемирное движение за мир». Потом был объявлен перерыв, а после него начались выступления зарубежных делегатов: министра иностранных дел Временного революционного правительства Республики Южный Вьетнам Нгуен Тхи Биня, Альберта Нордена и др.

Дин слушал доклады без должного внимания, поскольку все его мысли были о другом: о предстоящих ему в Москве делах и встрече с Юрием Купцовым. Последний сам нашел его, позвонив в гостиничный номер «Украины». Разговор был коротким, но лаконичным: Юрий сообщил Дину, что находится сейчас в Ленинграде, но через день вернется в Москву и они обязательно встретятся дома у Юрия.

– Вечером, после сессии, сиди в своем номере и никуда не уходи: я пришлю за тобой машину, – сказал Юрий и повесил трубку.

Во второй день работы сессии Дин высидел только первую половину заседания, после чего уехал на фирму «Мелодия», чтобы подписать контракты на выпуск сразу нескольких своих пластинок в Советском Союзе. После первого долгоиграющего диска-гиганта, появившегося в Советском Союзе в начале 1967 года, «Мелодия» хранила молчание, что выглядело странно: диск был принят публикой на ура и пришлось даже допечатывать новый тираж, а также выпускать еще и гибкий миньон с четырьмя песнями из него. Однако это молчание объяснялось отнюдь не просчетом руководства «Мелодии», а скорее политическими мотивами: после чехословацких событий многие зарубежные звезды, которые некогда ходили в друзьях Советского Союза, изменили свое отношение к нему и превратились во врагов. Поэтому их дальнейшая популяризация в СССР была прекращена. Например, знаменитый французский певец Ив Монтан, который долгие годы считался искренним другом советских людей (Марк Бернес даже пел песню об этом – «Когда поет наш друг Монтан»), после августа 68-го превратился в ярого антикоммуниста и в 1970 году снялся в главной роли в антисоветском фильме испанца Коста Гавраса «Признание», который был экранизацией книги чехословацкого коммуниста Артура Лондона (речь в книге шла о репрессиях в Чехословакии в начале 50-х).

Дин Рид ничего подобного поступкам Монтана не совершал, однако он был американцем, и в Москве поначалу опасались, что рано или поздно он тоже может совершить нечто неблаговидное по отношению к СССР. Тем более в КГБ имелась информация, что Дин может работать на американские спецслужбы. Однако последующее поведение Дина постепенно убедило Москву, что он вряд ли может перейти в стан антисоветчиков. Об этом говорило многое: и участие Дина в антивоенных митингах, и его новые песни антиимпериалистической направленности, и интервью в газетах. Поэтому к моменту приезда Дина в Москву в апреле 1970 года «Мелодии» было спущено указание из Идеологического отдела ЦК КПСС начать широкую популяризацию песенного творчества Дина Рида.

Кстати, такое указание было дано не только «Мелодии», но и многим средствам массовой информации Советского Союза (история с тем же «Огоньком» из этого ряда). По идее советских идеологов, Дин Рид мог стать идеальной фигурой для политической пропаганды: мало того, что он был внешне привлекателен, он к тому же был прекрасным эстрадным певцом, творчество которого могло иметь успех у миллионов людей, в том числе и молодежи. По этим параметрам Дин Рид в глазах идеологов котировался гораздо выше, чем его предшественники Поль Робсон и Пит Сигер (последний приезжал в Советский Союз на гастроли в начале 60-х, но больше с тех пор такого желания не изъявлял).

На «Мелодии» Дин пробыл больше часа и узнал, что фирма грамзаписи собирается издать в Советском Союзе сразу несколько его пластинок, в том числе и второй «лонг-плэй» – диск-гигант. В него должны были войти 16 песен, в разное время выходивших на его пластинках в Латинской Америке и Европе. Диск готовился к печати в мае этого года, а песни были следующие: «Наш летний романс» (первый шлягер Дина Рида, с которого и началась его слава как певца), «Свободная мелодия», «Стрелок» (обе – Гофман), «Руки моей любимой» (Дин Рид), «Не задавай вопросов» (Пагано), «Аннабель» (Дэвис – Мор), «Счастливое старое солнце» (американская народная песня), «Ножницы» (Бэкон – Келлер), «Свобода», «Долина радуги» (обе – Дин Рид), «Колибри» (Д. Робертсон), «Неудивительно» (Кальманов – Шредер), «Расплата за поцелуй» (Д. Мастерс), «Белла, чао» (итальянская народная песня), «То, что я видел» (Дин Рид), «Ты не со мной» (Джонс). Параллельно с выходом диска-гиганта свет должен был увидеть миньон с четырьмя песнями с этого «лонг-плэя»: «Белла, чао», «Свобода», «Долина радуги» и «Ножницы».

Еще одна пластинка-миньон планировалась к печати в августе, и в нее должны были войти четыре песни на испанском языке: «Песня из фильма „Буккаро“ (Дин Рид), „Музыка кончается“ (Бинди), „Я ищу себя“ (Пагано – Бардотти), „Я закрываю глаза“ (А. Салерно – Г. Моро).

В сентябре планировалось издать еще один миньон с четырьмя песнями, но уже на английском языке: «Ножницы» (Бэкон – Келлер), «Счастливая девушка» (Элвис Пресли), «Ты увидишь» (Р. Беннет), «Когда ты рядом» (Дин Рид).

Когда Дин узнал об этих планах «Мелодии», он был по-настоящему счастлив. До этого в нескольких странах уже успело выйти больше десятка его пластинок, однако такого мощного прорыва – «лонг-плэй» и три миньона одновременно! – ни в одной стране еще не было. Дин понял, что в Советском Союзе он вполне может стать одним из самых раскручиваемых зарубежных исполнителей. А среди американцев – и вовсе единственным. Поэтому, когда вечером того же дня он встретился с Юрием Купцовым у него на квартире на Кутузовском проспекте, то первым делом не преминул похвалиться перед ним этим фактом. На что Юрий заметил:

– По мысли моих коллег из Идеологического отдела ЦК КПСС, тебе предстоит стать некой заменой «Битлз».

– Так они же распались, – сообщил Дин новость, которую на тот момент знали уже все в мире: именно в том апреле Пол Маккартни окончательно объявил о распаде «ливерпульской четверки».

– Они действительно распались, но их творчество будет жить вечно, – философски изрек Юрий. – На протяжении почти десяти лет, пока они существовали, в Советском Союзе не вышло ни одной их пластинки, но люди слушали их на магнитофонах и будут слушать дальше. Как и Элвиса Пресли, Джонни Холлидея и так далее.

– И мне ты отводишь роль некой альтернативы этим исполнителям?

– Не я, а мои коллеги со Старой площади. Впрочем, я с ними солидарен. Ситуция сложилась такая, что наша молодежь все сильнее тяготеет к классическому рок-н-роллу. На Западе об этом знают, как знают и то, что за последние несколько лет наша промышленность стала выпускать еще больше новых магнитофонов и проигрывателей. Поэтому на Западе делают все возможное, чтобы увеличить приток сюда своих пластинок с записями рок-исполнителей. И хотя наша таможня на границе борется с ними, однако перекрыть все каналы нам не удается. Поэтому мы ищем все возможные пути, чтобы переиграть наших противников на этом поле.

– И я один из ваших козырей?

– Что-то в этом роде.

– Спасибо за доверие, но я не услышал в твоем голосе оптимизма, – заметил Дин.

– Потому что все наши козыри противник до недавнего времени успешно бил. Ситуация такая, что чем больше мы что-то запрещаем, тем сильнее это нравится молодежи.

– В таком случае, может быть, надо изменить тактику: запрещать не все подряд, а выборочно? – предложил Дин. – Например, я не понимаю вашего запрета на творчество «Битлз».

– Это потому, что ты иностранец, – усмехнулся Юрий. – «Битлз» мне самому нравятся, но есть вещи, которые выше личных симпатий – идеология. Так вот, согласно ей, «Битлз» – типичное порождение западного шоу-бизнеса, насквозь пропитанного только одним желанием – жаждой наживы. И та «битломания», которая началась на Западе, для нас была очень удобным поводом уличить этот самый шоу-бизнес в его торгашеской сущности. Теперь понятно?

– Понятно, но ведь это было в самом начале их пути. Потом «Битлз» из заурядной группы превратились в гениальную. Они даже прекратили концертную деятельность, поскольку были против этой самой «битломании».

– Согласен, но здесь в дело вмешались уже другие факторы. Ты здорово удивишься, если узнаешь, что в 1968 году у нас всерьез рассматривался вопрос о приезде «Битлз» в Советский Союз. Их импресарио Вик Льюис в июле приезжал в Москву, чтобы договориться об этих гастролях. Но через месяц грянули события в Чехословакии и все сорвалось, поскольку участники «Битлз» осудили ввод наших войск в эту страну. Их песня «Революция» даже стала гимном чехословацкой оппозиции. Не учитывать этого мы не могли. Вот ты, например, не осудил ввод наших войск, а они осудили.

– Но с тех пор прошло почти два года, и участники «Битлз» уже не вспоминают о чехословацких событиях, – напомнил другу Дин.

– Это верно, поэтому я не исключаю вероятности того, что пластинки «Битлз» в нашей стране появятся уже в скором времени (это произойдет весной 1974 года. – Ф. Р.). Мы, кажется, поняли, что лучше пусть будут «Битлз», чем кто-то другой – более агрессивный и аморальный. Ведь западные спецслужбы не оставляют, а, наоборот, активизируют свои попытки протащить к нам пластинки и записи самых одиозных своих рок-исполнителей. И как мы ни бьемся, чтобы перекрыть каналы их проникновения к нам, как ни пытаемся сориентировать молодежь на отечественных исполнителей, все впустую.

– Неужели все? – удивился Дин.

– Ну, какие-то наши контрмеры имеют успех и удерживают часть молодежи от низкопоклонства перед Западом. Еще в конце 60-х, в пору борьбы с «Битлз», у нас в ЦК ВЛКСМ созрела идея противопоставить западным рок-кумирам свои доморощенные ансамбли – вокально-инструментальные. Идея вроде прижилась, и поэтому на самом верху решено объявить это движение массовым. Но предсказать, как оно будет развиваться в дальнейшем, я не берусь. Слишком много факторов играет на руку нашим противникам, и главный из них: запретный плод всегда сладок. Мы в настоящем цейтноте, говоря шахматным языком: вроде и разрешить надо, чтобы плод обесценить, и в то же время нельзя этого делать, поскольку это подрывает нашу идеологию.

Закончив свой монолог на этой грустной ноте, Юрий одним залпом осушил рюмку с водкой и, подцепив вилкой маринованный гриб с тарелки, отправил его в рот. Дин не стал следовать примеру друга и со своей рюмкой расправился более аккуратно – в несколько глотков. После чего встал из-за стола и подошел к окну, выходящему на Кутузовский проспект.

– Место, где ты живешь, считается престижным? – после короткой паузы вновь нарушил тишину Дин.

– Угадал, – улыбнулся в ответ Юрий. – Всего через несколько домов от нас живут Брежнев и Андропов. Отцу дали эту квартиру пару лет назад, а я вернулся сюда год назад, когда развелся.

– Развод был твоей инициативой?

– Обоюдной. А почему ты это спрашиваешь? – поинтересовался Юрий.

– Дело в том, что наши отношения с Патрисией тоже на грани развала, – честно признался Дин. – Только у нас, в отличие от вас, есть ребенок.

– И это вас удерживает от решительного шага?

– В какой-то мере.

– Ну и зря. Если ваша дочь будет наблюдать за вашими скандалами, она рискует повторить то же самое в будущем.

Дин не стал спорить с этим доводом, поскольку полностью его разделял. Вернувшись к столу, он взял с тарелки бутерброд с черной икрой и, прежде чем отправить его в рот, сказал:

– Однако ты, Юрий, хорошо живешь на родительском попечении.

– Ничего, скоро я буду жить один: мне обещают выделить отдельную квартиру.

– Но обеспечение и там будет таким же? – улыбнулся Дин.

– Понимаю, куда ты клонишь, – по губам Юрия пробежала легкая усмешка. – Да, привилегии вещь заразная: если пристанут, то не отвяжешься.

– Значит, теперь ты мыслишь иначе, чем тогда, в Тбилиси?

– Мыслю я так же, но жить приходится иначе, – ответил Юрий. – С тех пор, как мы с тобой последний раз виделись, много воды утекло. И многое изменилось. Вон тот же Шелепин хотел бороться с привилегиями – и где он теперь? Перебирает бумажки в профсоюзах. Где его друг Семичастный? Отправлен подальше из Москвы, на Украину. Вот и думай после этого, стоит ли игра свеч. У нас в таких случаях говорят: не надо лить воду против ветра.

Услышав последнюю фразу, Дин рассмеялся. А Юрий, даже не обратив на это внимания, продолжил:

– Многие считали, что Брежнев слабак, а он вон как повернул: всех под себя подмял. Причем не только здесь: он даже чехов приструнил. Теперь вот за либералов взялся: два месяца назад Твардовского снял с поста главного редактора журнала «Новый мир». А этот журнал был главным рупором наших прозападных либералов. Кстати, надеюсь, ты к ним не относишься?

Дин не успел ничего ответить, поскольку в этот миг в комнату вошел пожилой статный мужчина в элегантном темном костюме. Взглянув на него, Дин мысленно сравнил его с лондонским денди – столь импозантно он выглядел. Поскольку в его лице явственно проступали черты лица Юрия, Дин сразу догадался, что это его отец, Петр Сергеевич. Поднявшись со своего места, Дин протянул руку для приветствия. После того как они пожали друг другу руки, Купцов-старший сказал на чистейшем английском:

– Сразу чувствуется рука спортсмена. А вот мой отпрыск даже зарядку по утрам не делает. А вы, Дин, этим делом явно не пренебрегаете?

– Зарядку я делаю ежедневно с девятнадцати лет, – ответил Дин, после чего пояснил: – Это помогает мне в моей актерской работе.

– Это помогает не только в актерской работе, но и вообще в жизни, – добавил Петр Сергеевич. – Я с детства слежу за своим здоровьем и, как видите, нормально выгляжу в свои шестьдесят с небольшим. На наш шестой этаж поднимаюсь без лифта. И в МИДе им не пользуюсь. А наш Юрий в свои тридцать уже имеет одышку и брюхо, как у любителя пива. Я уж и не знаю, как с ним бороться.

– А не надо со мной бороться, отец, – подал голос Юрий. – Надо просто смириться.

– Вы согласны с моим сыном? – спросил у Дина Купцов-старший.

– Я не могу вам что-то советовать, поскольку я тоже многие советы отца игнорировал, – ответил Дин.

– Ну, допустим, у вас были на это несколько иные причины, – выказал свою осведомленность Петр Сергеевич. – Хотя в одном я соглашусь: дети, особенно сыновья, часто идут наперекор своим родителям. И в этом, видимо, есть своя сермяжная правда.

– Что и следовало доказать, – радостно возвестил окончание спора Юрий и опрокинул в себя очередную стопку водки.

Как ни странно, но отец не поддержал порыва своего сына и вместо спиртного налил себе в бокал клюквенного морса из графина. Сделав несколько глотков, он поставил бокал рядом с собой и вновь обратил свой взор на Дина.

– Честно признаюсь вам, Дин, я давно мечтал с вами познакомиться, – сказал Купцов-старший. – Вы один из немногих американцев, который, кажется, искренне верит в наши идеалы.

– Почему кажется? – спросил Дин.

– Потому что определенные сомнения на этот счет все равно остаются, – улыбнулся Купцов-старший. – И вы, Дин, это прекрасно знаете.

По тому, как улыбнулся Петр Сергеевич, Дин понял, что тот говорит без всякой задней мысли – честно и откровенно. Поэтому никакой обиды эти слова у него не вызвали. И та симпатия, которая возникла у Дина к этому человеку с первых же секунд его появления, у него не только сохранилась, но даже стала еще крепче. Поэтому Дин решил быть с этим человеком столь же откровенным.

– Я прекрасно понимаю, что многими людьми мои поступки воспринимаются как конъюнктурные, – сказал Дин. – Дескать, этот американец продался русским, чтобы сделать себе у них карьеру. Но дело в том, что карьеру себе я уже сделал: во многих странах меня знают как популярного певца и киноактера. Так что эти обвинения абсурдны и я на них внимания не обращаю.

– И слава богу, что не обращаете, – поддержал Дина его собеседник. – Но вы должны быть готовым к тому, что такие разговоры всегда будут преследовать вас во время каждого визита в нашу страну. И наша либеральная интеллигенция никогда не простит вам ваших высказываний в защиту социализма.

Последняя фраза настолько поразила Дина, что он с удивлением воззрился на своего собеседника, не в силах вымолвить хотя бы слово.

– Что, удивлены? – По губам Петра Сергеевича пробежала усмешка. – Я имею в виду нашу прозападную либеральную интеллигенцию, о которой только что упоминал мой сын. Она всю жизнь кормится с руки власти, но в душе люто ее ненавидит. И при первом же удобном случае продастся господам капиталистам, что называется, с потрохами. Поэтому для нее такие, как вы – хуже самых рьяных коммунистов. Ведь вы коренной американец и своим личным примером опровергаете главный аргумент наших либералов – что на Западе жизнь как в раю. Теперь уяснили?

– Теперь уяснил, – кивнул Дин.

– Вот и отлично. Кстати, в Италии, где вы теперь обитаете, у вас тоже не так много сторонников?

– Вы и это знаете? – удивился Дин.

– Мне положено это знать: я все-таки работаю в Министерстве иностранных дел. И прекрасно информирован о том, что подавляющая часть итальянских коммунистов близка по своим настроениям нашим либералам. Дураки, они думают, что, критикуя нашу политику, они делают благо коммунистическому движению.

– А вы как считаете? – поинтересовался Дин.

Петр Сергеевич ответил не сразу. Сначала он отпил из своего бокала очередную порцию клюквенного морса, а потом бросил взгляд на своего сына, который, после нескольких рюмок водки, выпитых им без закуски, теперь клевал носом, сидя на стуле. И только после этого Купцов-старший ответил:

– Это типичная ересь. Ее, по идее, надо выжигать каленым железом, как это в свое время делала инквизиция. Но этого, к сожалению, не будет. Поэтому ересь эта будет только шириться и в итоге приведет к необратимым последствиям.

– Например? – спросил Дин.

– Например, к слиянию западноевропейских коммунистов с либеральной буржуазией, к депролетаризации рабочего класса. Кстати, начался этот процесс именно в Италии. Еще девять лет назад так называемый «красный поп» – папа Иоанн 23-й – выступил с энцикликой «Матер эт Магистра», где была провозглашена концепция, дающая рабочим шанс стать частными собственниками. И эта программа благополучно осуществляется, что помогло христианским демократам на выборах 68-го года собрать почти половину голосов среди средних слоев населения и более трети голосов рабочего класса. Коммунисты теперь в растерянности, и эта растерянность только ширится. А они еще задумали дискутировать с нами по идеологическим вопросам. Да не время сейчас для дискуссий!

Последнюю фразу Петр Сергеевич произнес так громко, что дремавший на стуле Юрий внезапно проснулся и разочарованно произнес:

– Кто про что, а вы все про политику. Ты бы, отец, лучше поздравил Дина: он сегодня подписал договор с «Мелодией» на предмет выхода у нас сразу нескольких его пластинок.

Услышав эту новость, Купцов-старший с радостью протянул гостю свою ладонь для крепкого рукопожатия. И с этого момента разговор плавно перешел от политики к искусству.

– По всему выходит, что теперь ваше творчество будет востребовано и у нас, – не скрывая своего удовлетворения, произнес Петр Сергеевич. – Но это только песни. А как же насчет ваших кинофильмов?

– Увы, но эта продукция вряд ли до вас когда-нибудь дойдет, – развел руками Дин. – Уж слишком она коммерческая.

– Странно, что вас, приверженца левых идей, не приглашают в свои фильмы прогрессивные режиссеры, – удивился Петр Сергеевич.

– А для меня как раз здесь все понятно. Я ведь «левак» с уклоном в сторону вашей страны, а это в Италии не слишком приветствуется.

– Я думаю, что после августа 68-го это не приветствуется нигде на Западе, – заметил Петр Сергеевич. – И ваш удел отныне стричь купоны со своей популярности только в странах Восточного блока. Вас это не огорчает?

– Нисколько, – голосом, полным твердости, ответил Дин. – Я достаточно насмотрелся на западный шоу-бизнес и прекрасно знаю, что это такое. Погоня исключительно за наживой всегда привлекала меня меньше всего.

– Так уж и всегда? – позволил себе усомниться в словах собеседника Купцов-старший.

– Ну, разве что в самом начале, когда я делал первые шаги как певец, – улыбнулся Дин. – Я тогда был молодым и неопытным. Кстати, так было и с другими исполнителями, гораздо более известными, чем я. Например, с теми же «Битлз». Их хватило всего на восемь лет, причем гастрольную деятельность в статусе звезд они вели и того меньше – всего четыре года. И распались главным образом по причине своего нежелания быть куклами в этом балагане под названием шоу-бизнес.

– Распад «Битлз» символизирует закат романтической эпохи 60-х, поскольку на смену этому времени идет другое – более прагматичное и циничное, – внес свою ремарку в рассуждения Дина его собеседник. – После молодежных бунтов конца 60-х тамошние идеологи поняли, что если не найти контраргументов против этого поколения бунтовщиков, то западное общество ждут серьезные испытания. И такой выход был найден: вчерашних бунтовщиков скупили на корню. В итоге у них теперь два пути: либо превратиться в преуспевающих буржуа, либо сгореть в наркотическом угаре.

– Но есть ведь и такие, кто не продался: тот же Джон Леннон, – сделал попытку возразить Дин. – Кажется, он искренне участвует в движении сторонников мира.

– Леннон великий музыкант, но в политику ему соваться не стоит, – по губам Купцова-старшего пробежала легкая усмешка. – Мне кажется, что многие его политические декларации – это всего лишь плод его эпатажа. Взять хотя бы их недельное лежание с Йоко Оно в амстердамском отеле «Хилтон» в марте прошлого года. Весь мир тогда потешался над ними как над клоунами, над двумя богатыми буржуа, которые столь экстравагантным образом привлекают к себе внимание. Ведь даже номер в гостинице эти борцы за мир сняли самый дорогой. Таково было желание Оно, которая, кстати, и придумала всю эту комедию. А Леннон все послушно выполнил. Он вообще человек слишком внушаемый. Вот я и думаю, что сегодня он находится под чарами своей супруги-японки, а завтра очаруется кем-то другим. Я не вижу в нем основательности, он слишком холеричен. Вот вы, Дин, другой: в вас я вижу человека серьезного, неэпатажного. Вы из тех, кто сначала думает, а потом делает. Поэтому в политике вы можете достичь гораздо большего, чем в искусстве.

– И вы так думаете? – удивился Дин.

– А что, вам это уже кто-то говорил?

– Да, было дело, – кивнул Дин, вспомнив свой давний разговор с Генрихом Вайсом. – Однако, возвращаясь к Леннону, скажу, что даже несмотря на всю экстравагантность его поступков, служат они благому делу. Ведь это он жертвует десятки тысяч долларов на разные мероприятия в поддержку движения за мир и на благотворительность. И в этом мы с ним очень похожи.

Их спор мог продолжаться до бесконечности, если бы спорщики не обратили внимание на то, что третий участник разговора вновь заснул. Уронив голову на грудь, а руки сложив на животе, Юрий провалился в сон, глубину которого вскоре стал выдавать мощный храп. Поэтому Дину и Купцову-старшему не оставалось ничего иного, как прервать свой разговор и позаботиться о спящем, который мог в любой момент свалиться со стула. В итоге спустя минуту Юрий уже лежал на диване в соседней комнате, а Купцов-старший с грустью заметил:

– Как ни горько это признавать, но пристрастие Юрия к алкоголю становится все сильнее. И я очень рад, Дин, что вам эта пагубная страсть неведома.

Дин не нашел, что ответить на эти слова, поэтому счел за лучшее промолчать. После чего быстро распрощался с хозяином квартиры и отправился к себе в гостиницу.

Вернувшись из Москвы в Рим, Дин вскоре включился в работу над очередным фильмом: четвертым в его послужном списке «спагетти-вестерном» под названием «Прощай, Сабата» («Черный Индио») режиссера Жанфранко Паролини (псевдоним – Фрэнк Крэмер). Это было продолжение фильма «Сабата», который вышел год назад стараниями того же режиссера. Поскольку фильм имел успех, Паролини решил снять продолжение, но уже с другими актерами (исключение – Игнацио Спалла, который сыграет во всех частях этой трилогии). Во второй части главную роль исполнял знаменитый актер Юл Бриннер, прославившийся ролью Криса в вестерне «Великолепная семерка» (1960): в «Прощай, Сабата» он играл похожего героя – одинокого стрелка Сабату, или Черного Индио, который принимает участие в мексиканской революции, не забывая заодно отхватить для себя кругленькую сумму в золоте. Дину Риду досталась роль напарника Сабаты – пианиста и художника Баллантайна. Роль была второплановая, да еще и не слишком положительная – в конце фильма герой Дина оказывался прохвостом и пытался присвоить себе все золото, но в итоге терпел неудачу.

Судя по всему, еще на стадии прочтения сценария Дину было понятно, что лента не тянет на шедевр. Это было типичное коммерческое кино из разряда второсортных, с банальными диалогами и непрерывной пальбой, с помощью которой режиссер хотел прикрыть убогость сюжета. Однако Дин все равно дал согласие в нем сниматься. Причин было несколько. Во-первых, других ролей ему никто не предлагал, а жизнь в Риме была дорогая – деньги нужны были всегда. Во-вторых, Дин хотел встретиться в работе со знаменитым Юлом Бриннером. И хотя тот за последние годы скатился во второсортные звезды (тоже из-за денег соглашался сниматься в разного рода коммерческих фильмах), однако своего прежнего лоска этот актер еще не утратил. И публика, несмотря на череду провальных картин с его участием, продолжала «клевать» на это имя. К тому же Дину Бриннер был интересен как человек, поскольку они во многом были похожи. Нет, Бриннер не увлекался, как Дин, политикой, однако в Америке тоже считался изгоем, поскольку несколько лет назад отказался от гражданства США и стал гражданином Швейцарии (там были меньше налоги).

Между тем в эту картину Дин мог и не попасть. А виной всему была его политическая активность: тут были и события «жаркой осени» 69-го, и последняя его поездка в Москву. После того инцидента у посольства США американский посол телеграфировал на родину о том, что Дин Рид опять позорит свою страну, выступая против ее правительства. Эта информация дошла до боссов кинокомпании «Юнайтед артистс», усилиями которой должен был появиться на свет и фильм «Прощай, Сабата». Когда боссы узнали, что Паролини собирается пригласить на одну из главных ролей Дина Рида, они отправили в Рим телекс с просьбой подыскать другого актера. Но Паролини и продюсер фильма Альберто Гримальди, что называется, уперлись: вся фишка их будущего фильма как раз и состояла в том, чтобы соединить в одном тандеме Юла Бриннера и Дина Рида, который в Италии был очень популярен. Однако боссы «Юнайтед» тоже не собирались сдаваться и требовали выполнения своей просьбы, грозя режиссеру и кинокомпании штрафными санкциями. Тогда Гримальди пошел на хитрость. Он пригласил к себе Дина и, объяснив ему ситуацию, сделал предложение: актер в течение трех съемочных месяцев обязуется не выступать с публичными политическими заявлениями, а он добивается у боссов «Юнайтед артистс» утверждения его на роль. Дин подумал и согласился: уж больно ему хотелось сыграть в паре с самим Юлом Бриннером. Это условие даже включили отдельным пунктом в контракт Дина, чего с ним до этого еще ни разу не происходило.

Съемки фильма проходили в Испании и оставили у Дина двоякое впечатление. С одной стороны, он мог вполне быть доволен результатом (герой, сыгранный им, оказался наиболее интересным из всех представленных в фильме), с другой – теплых отношений с Юлом Бриннером не получилось. Тот оказался человеком достаточно малоконтактным, да к тому же еще исповедовал антикоммунистические взгляды. И, едва произошла их первая с встреча с Дином, не преминул подчеркнуть последнее, заявив следующее:

– Я, конечно, уважаю перебежчиков, но только тех, кто бежит на нашу сторону, а не на ту.

Позднее Дин узнал, кого имел в виду Бриннер: Рудольфа Нуреева (Бриннер одно время даже собирался фиктивно усыновить танцовщика, чтобы выправить ему паспорт) и Романа Поланского.

Закончив съемки, Дин вернулся в активную политику. И в начале августа 1970 года отправился в Чили, где назревала настоящая сенсация – приход к власти левых сил.

Все эти годы Дин внимательно следил за тем, что происходило в Латинской Америке, и в особенности в Чили. Он несколько раз ездил туда с гастролями, поскольку слава его, с тех пор как он впервые там появился, продолжала оставаться достаточно высокой. Дина в Латинской Америке называли «гринго» (друг), и публика всегда с большим энтузиазмом шла на его концерты, поскольку он с одинаковым успехом пел не только американские рок-н-роллы и песни в стиле кантри, но и латиноамериканские шлягеры: чилийские, аргентинские, кубинские и т. д.

После того как путь в Аргентину ему был заказан (там по-прежнему у власти находился генерал Онганиа), Дин чаще всего из всех латиноамериканских стран приезжал именно в Чили, где у него было много друзей. В основном это были представители низших слоев населения – крестьяне, рабочие, но были среди них и политики: например, лидер социалистов Сальвадор Альенде, а также многие члены Коммунистической партии Чили. С последними Дин имел самую тесную связь и иногда выполнял их разовые поручения, являясь неким связующим звеном между чилийскими коммунистами и их западноевропейскими соратниками.

Между тем в стратегических планах США в Латинской Америке Чили занимала важное место. Поэтому к власти там в последние годы приходили люди, которые были удобны Вашингтону. Например, карьера президента страны того времени Эдуардо Фрея (1964–1970) резко пошла в гору с 1961 года, когда он выступил в газете «Нью-Йорк таймс» с заявлением, что христианская демократия Чили (а Фрей был лидером ХДП с 1957 года) «окончательно и открыто присоединяется к антикоммунизму, она не будет добиваться национализации всех горнорудных предприятий, а будет осуществлять в этой области лишь очень осторожные шаги, как, например, это было сделано в отношении нефти».

В итоге, когда три года спустя Фрей выставил свою кандидатуру на пост президента, именно его поддержал Белый дом, а также деловые круги некоторых европейских стран, которые тоже имели свои интересы в Чили. Чуть позже один американский журналист приоткрыл завесу секретности над президентской кампанией 64-го года. Он сообщил, что христианские демократы получали ежемесячно около 1 миллиона долларов из американских источников, а также от 18 до 20 миллионов долларов от христианских демократов ФРГ, Италии и Бельгии.

Однако по мере нахождения Фрея у власти отношение к нему Вашингтона менялось. В итоге, когда в мае 1968 года правительство Фрея поставило страну на грань экономического кризиса, американцы даже пытались подталкивать тамошних военных к перевороту. Но из этой затеи ничего не вышло. А в сентябре того же года американцы получили новый урок. В том месяце в Рио-де-Жанейро прошла 8-я Межамериканская военная конференция, на которой присутствовали военные делегации 18 латиноамериканских стран. Цель этого форума озвучил американский генерал Уильям Уэстморленд (он до этого возглавлял американские вооруженные силы во Вьетнаме), который заявил: «Никакая гражданская администрация в Латинской Америке неспособна с успехом бороться с коммунистической подрывной деятельностью. В то же время долгом вооруженных сил является овладение положением и борьба с указанной угрозой».

На этой конференции было принято несколько резолюций. И только министр обороны Чили Серхио Кастильо Арангис оказался одним из немногих, кто нашел в себе силы проголосовать против некоторых из них (он, например, предложил заменить в документах слово «коммунизм» на «мятеж»). Таким образом США было в очередной раз указано, что чилийская армия не хочет быть марионеткой в их руках (как, например, армия аргентинская).

Между тем на рубеже 60-х ситуация в Чили становилось все более драматической. К концу десятилетия в стране стал нарастать экономический кризис, когда инфляция в стране достигла 35–40 % в год. В итоге требования более радикальных преобразований, выдвигавшиеся левыми партиями, стали встречать все большую поддержку, в том числе и среди самих христианских демократов. Численность руководимого коммунистами и социалистами Единого профцентра трудящихся (КУТ) превысила полмиллиона человек. И вот уже в марте 1969 года на парламентских выборах депутаты от ХДП потеряли 27 мест (было 82, стало 55), а коммунисты и социалисты увеличили число своих мандатов до 37.

К декабрю ситуация еще более «полевела»: левые силы объединились в блок Народное единство, в который вошли коммунистическая, социалистическая и обновленная радикальная партии, Движение единого народного действия и др. Эти силы всерьез рассчитывали осенью следующего года привести к власти своего кандидата. Случись это, и впервые в истории Латинской Америки президентом законным путем мог стать промарксистски настроенный кандидат. Имя его было известно – лидер социалистов Сальвадор Альенде, который не смог прийти к власти в 1964 году во многом из-за сопротивления Вашингтона. Поскольку Дин хорошо знал этого человека и разделял его политические взгляды, он всей душой желал ему победы. А чтобы не остаться в стороне от политической борьбы, он решил ехать в Чили и сделать от себя все возможное, чтобы Альенде победил.

В президентской гонке Альенде противостояли еще два кандидата: кандидат от ХДП Радомиро Томич и кандидат от правых партий – Национальной и Демократической радикальной – Хорхе Алессандри, который уже был президентом страны в 1958–1964 годах. Томич обещал своим избирателям довести до конца аграрную реформу, осуществить национализацию медной и других отраслей добывающей промышленности, «покончить с империализмом и неоколониализмом». Конечной целью его программы провозглашался социализм на основе системы самоуправления с широким участием населения.

Главным лозунгом предвыборной программы Алессандри стало обещание установить в стране «законность и порядок» и наладить эффективную экономику.

Программа Альенде шла дальше всех: она предполагала национализацию иностранного (80 % чилийской экономики контролировали иностранные компании) и местного монополистического капитала, ликвидацию латифундизма, широкие социальные мероприятия в пользу трудящихся, вовлечение их в управление экономикой, меры в пользу мелких и средних предпринимателей, демократизацию государственного управления и армии, независимую внешнюю политику. Осуществление намеченных преобразований должно было подготовить условия для мирного перехода к социализму при соблюдении конституционных правовых норм и демократических свобод, идеологическом и политическом плюрализме с сохранением многопартийной системы, при существовании различных форм собственности (государственной, кооперативной и частной).

Дин прилетел в Сантьяго в самый разгар президентской гонки и с первых же дней с головой окунулся в предвыборную суету. Его гидами в этом деле были его друзья: Коко Маседа и известная чилийская актриса и бывший депутат от Коммунистической партии Чили Мария Милуэнда. Именно с ними Дин обсуждал все последние новости, планировал свои шаги по участию в президентской кампании. Как человек достаточно популярный в Чили, Дин рассчитывал своими призывами в пользу Альенде принести ему определенное количество голосов, в основном молодежи. Но в то же время Дин понимал, что одних призывов недостаточно.

На тот момент в президентской гонке сложилась шаткая ситуация: Альенде и Алессандри набирали примерно равное количество голосов, причем многие считали последнего наиболее реальным кандидатом на пост президента. Ведь Алессандри был не только сыном знаменитого политика первой половины века Артуро Алессандри, дважды бывшего президентом страны, но и сам успел поруководить страной несколько лет назад. И хотя его руководство нельзя было назвать чересчур успешным, однако и провальным оно не было. Но главное: Алессандри тоже ориентировался на США и в одном только 1964 году, буквально накануне своего ухода с президентского поста, по указке Вашингтона разорвал дипломатические отношения с Кубой и разрешил открыть в Сантьяго региональное отделение ЦРУ. Поэтому в президентской гонке-70 симпатии Белого дома были на его стороне, и это сильно сказывалось на предвыборной агитации: рекламная кампания Алессандри была одной из самых мощных.

Дин все это видел воочию либо на улицах, либо по телевидению (особенно усердствовал в пропаганде Алессандри 13-й канал Католического университета в Сантьяго, который контролировался смешанным обществом, представлявшим нью-йоркскую «Америкэн ородкастинг компани инкорпорейшн» и чилийскую компанию «Протел»). А еще Дин видел такое, чего еще ни разу до этого в своей жизни не видел: как политические симпатии разводят в разные стороны людей, причем даже самых близких. Не было дня, чтобы его чилийские друзья не рассказывали ему о том, как в соседнем доме распалась семья (муж был за Альенде, а жена – за Алессандри), а в соседнем квартале брат отрекся от брата (по все той же причине поддержки разных кандидатов).

За Альенде и его Народное единство выступали в основном рабочие, крестьяне и молодежь. Поскольку достаточных средств на предвыборную агитацию у этой категории населения не было, было решено использовать все доступные методы. На свет появились тысячи местных комитетов, так называемых КУТов, которые были созданы при всех заводах, школах, институтах, больницах. Например, в известном районе бедняков Ла-Фаэна было создано 38 КУТов. Эти КУТы начали вести свою предвыборную агитацию, используя… настенную живопись. Тысячи подростков и молодых людей по ночам выходили на улицы чилийских городов и с помощью обыкновенной масляной краски рисовали лозунги в поддержку Альенде. Эти бригады художников получили название БРП (Бригады Рамоны Парры – отважной чилийки, которая погибла от рук карабинеров в 1946 году).

В одну из таких августовских ночей с бригадой БРП вышел на улицы Сантьяго и Дин. На стареньком грузовичке он в компании трех молодых студентов и двух подростков, облачившись в замызганную брезентовую спецовку и надев на голову защитный шлем, отправился рисовать лозунги в поддержку Альенде. Поскольку в этой бригаде он был новичком, наставлять его вызвался самый проворный член группы – 15-летний сын рабочего текстильной фабрики Алехандро Варгас. Юркий чернявый паренек держал себя с популярным певцом удивительно независимо, чем сразу понравился Дину. Когда они забрались в кузов грузовика и машина тронулась в ночь, Алехандро сказал Дину:

– Ты, гринго, не суетись. Сначала побудешь «лоро» – постоишь на страже, пока мы будем рисовать на стене. Если заметишь что-то подозрительное, свисти. Свистеть-то, надеюсь, умеешь?

Дин в ответ засмеялся: такой забавной показалась ему ситуация, когда его, 32-летнего взрослого мужчину, учит уму-разуму безусый юнец. Однако Алехандро на смех этот никак не отреагировал и, отвернувшись от Дина, больше к нему не обращался.

Спустя несколько минут грузовик сделал первую остановку в одном из переулков. Водитель заглушил мотор, но из кабины не вышел, поскольку в любую секунду должен был в случае сигнала тревоги вновь сорвать свой грузовик с места. Все сидевшие в кузове люди спрыгнули на землю и, сжимая в руках кисти и ведра с краской, бросились в ближайший двор. Дин бежал вместе со всеми, однако на углу Алехандро его остановил и приказал остаться здесь. А сам вместе с другими товарищами побежал к стене соседнего дома.

То, что произошло дальше, поразило Дина. Алехандро, который считался в бригаде лучшим художником, в течение нескольких минут нарисовал на стене очертания лозунга в поддержку блока Народное единство и его кандидата, а его напарники споро закрасили этот лозунг. Поскольку у каждого из ребят был свой участок рисунка и вся техника закрашивания была уже давно ими отработана, эта операция заняла всего несколько минут. Затем вся бригада рванула обратно к грузовику. Так стена за стеной «бригадисты» разукрасили с десяток домов.

Примерно на половине пути произошел любопытный эпизод. Когда «бригадисты» вошли в один из дворов, они увидели, что стена дома уже разукрашена: на ней свежей краской сиял лозунг в поддержку соперника Альенде Алессандри. Дин, который еще не успел отойти на свою позицию к углу здания, поинтересовался происхождением этого плаката. На что Алехандро буркнул:

– А ты, гринго, думаешь, что мы одни такие умные? У Алессандри тоже есть свои рисовальщики. Ну, ничего, их картинке недолго здесь красоваться.

Сказав это, Алехандро подал сигнал своим товарищам, и они, вооружившись валиками, довольно быстро закрасили краской лозунг противников. И рядом так же споро нарисовали свой. Дин понял, что эта борьба художников из разных предвыборных блоков ведется таким образом по всему городу, а то и стране. Однако накал этой борьбы Дин сумел ощутить спустя примерно час на собственной шкуре.

Работа «бригадистов» приближалась к концу, и им оставалось расписать всего одну стену. Дин, как обычно, стоял на страже, однако явно утратил бдительность, усыпленный тем, что до этого все проходило гладко. В тот момент, когда он прислонился к стене и прикрыл от усталости глаза, ему на голову обрушился удар. Он был настолько сильным, что Дина буквально отбросило в сторону. И если бы на его голове не было защитного шлема, то Дин имел все шансы вообще никогда не очнуться. А тут он сумел привстать на четвереньки и отползти в сторону. По ходу дела он услышал, как за его спиной раздался топот множества ног и послышались глухие удары, сопровождаемые громкими криками. Затем Дин почувствовал, как кто-то подхватил его под локти и поволок к грузовику, который вынырнул из-за угла.

Все, что было дальше, Дин запомнил как один короткий эпизод из какого-то боевика, в которых ему неоднократно приходилось сниматься. Грузовик тормознул у тротуара, и руки, которые волокли Дина, приподняли его над землей и перекинули через бортик. Затем в кузов запрыгнули «бригадисты», и грузовик, взвизгнув шинами, лихо развернулся и сорвался прочь от места неожиданного побоища.

Как выяснилось позже, на «бригадистов» напали сторонники Алессандри, которые приехали на это же место, чтобы оставить на стене свою «роспись». В том, что они объявились внезапно, повинен был Дин, который, будучи «лоро», должен был ни на секунду не терять бдительности и глядеть во все глаза по сторонам. А он вместо этого позволил себе расслабиться. За что и получил удар бейсбольной битой по голове. Но ему повезло дважды: во-первых, на голове у него был защитный шлем, во-вторых – его товарищи уже успели разрисовать стену и возвращались обратно в тот самый момент, когда нападавшие собирались сделать из Дина отбивную котлету. Так что Дин легко отделался: всего лишь легким сотрясением мозга и ссадинами на руках, полученными им во время падения на асфальт.

После этого случая Дин сутки провалялся в постели. Однако даже тогда он времени зря не терял: думал над тем, чем еще он мог быть полезен своим чилийским товарищам. Именно тогда ему и пришла в голову идея, которая прославит его на весь мир: выстирать американский флаг у ворот американского посольства. Но прежде чем это произойдет, Дин успеет побывать на 2-м фестивале новой чилийской песни. Практически все исполнители выражали поддержку Альенде, а тех, кто заявлял о своей приверженности Алессандри, зрители просто освистывали. Именно тогда Дин впервые услышал новую песню, которая вскоре заняла достойное место в его репертуаре. Это была песня «Венсеремос» («Мы победим»), музыку которой написал Серхио Ортега, а слова – будущий друг Дина поэт Виктор Хара.

Между тем свою знаменитую акцию с американским флагом Дин наметил на 28 августа. Своей идеей он поделился с Коко Маседой и еще несколькими чилийскими товарищами, которые полностью ее одобрили. Правда, кто-то из них высказал предположение, что это может быть опасно, но Дин ответил на это шуткой:

– Клянусь своей головой, что разрисовывать по ночам стены домов предвыборными лозунгами куда опаснее.

Все необходимые предметы для акции были найдены достаточно быстро, поскольку таковых было немного: американский флаг, пластмассовое ведро и флакон с жидким мылом. Друзья Дина позаботились, чтобы про акцию узнала пресса. И хотя эту информацию довели до журналистов из левых изданий и одного телеканала, но поставили их в известность примерно за полчаса до акции, чтобы избежать утечки информации. Поэтому к месту проведения акции, на улицу Агустинас, 1343, что в ста метрах от президентского дворца Ла Монеда, Дин и журналисты прибыли примерно в одно и то же время – в четыре часа дня. Дин был не один – его сопровождал Коко Маседа. Однако именно Дин держал в руках пластиковое ведро с водой, в которой плескался американский флаг. И когда они вдвоем направились к массивным железным воротам посольства, кто-то из прохожих узнал Дина и вслух удивился:

– Хэлло, Дин! Что вы делаете здесь с ведром воды?

На что Дин ответил:

– А вы не уходите и узнаете.

Как вспоминал сам Дин: «С каждым шагом мои ноги начинали двигаться быстрее, и ритм шагов словно совпадал с нарастающим биением моего сердца. В некоторые моменты казалось, что ноги стараются обогнать сердце, как иногда у певца, когда он чувствует, что оркестр играет слишком медленно…».

Дин и Маседа подошли к воротам посольства и огляделись. Полицейских поблизости не было, а те, что были, стояли на значительном удалении от них и пока ни о чем не догадывались, глядя в противоположную сторону. И заволновались они только тогда, когда из-за деревьев к посольству двинулась толпа журналистов с микрофонами и телекамерами. Только тогда полицейские обратили внимание на то, что возле ворот посольства стоят двое мужчин, один из которых, высокий и светловолосый, одетый в светлый пиджак и темные брюки, достает из пластикового ведра какую-то тряпку и показывает ее толпе. Полицейские двинулись в этом направлении и вскоре разглядели, что тряпка в руках светловолосого – это звездно-полосатый американский флаг. А потом до их ушей стали доносится и слова, которые светловолосый говорил людям, собравшимся у ворот посольства. Разумеется, этим оратором был Дин Рид. Говорил он следующее:

– Этот флаг запятнан кровью вьетнамского народа, который борется за свою национальную свободу и независимость против агрессии правительства США. Этот флаг запятнан кровью негритянского населения моей страны, которое все еще живет на положении полурабов, в системе, где правительство проводит политику геноцида против них.

Этот флаг запятнан кровью американских индейцев, которые все еще должны жить в полуконцентрационных лагерях. Этот флаг запятнан кровью народов Азии, Африки и Латинской Америки, которые должны жить под военной, экономической и политической диктатурой против их воли, потому что правительство США поддерживает эти диктатуры.

Полицейские остановились в нескольких шагах от Дина, поскольку были в полной растерянности, не зная, что им делать дальше. Причем они испугались не Дина, а той толпы журналистов, которая собралась вокруг него и теперь во все уши слушала его речь и записывала ее на диктофоны и кинокамеры. Понимая, что делать все равно что-то нужно, стражи порядка решили запросить помощи у своего начальства. Для этого один из них побежал в полицейскую будку, которая стояла в нескольких десятках метров от ворот посольства. Дин заметил это и понял, что у него, для того чтобы закончить речь, есть еще несколько минут. И он продолжил:

– Этот флаг грязен, потому что наше правительство предало Декларацию независимости моей страны, но я люблю свою страну и хочу исправить ее ошибки. Вот почему я символически выстираю флаг моей страны сегодня в Сантьяго в Чили.

Сказав это, Дин приступил к главному акту своего спектакля. Он вылил жидкое мыло в ведро с водой и опустил в него звездно-полосатый флаг. Однако, как только он начал стирать его, тут же почувствовал на своем плече чью-то руку. Дин ни секунды не сомневался в том, что это рука полицейского.

– Немедленно прекратить! – раздался в следующую секунду над ухом Дина властный голос.

Однако Дин предпочел не прекращать своих манипуляций с флагом, специально провоцируя стража порядка на насильственные действия. Ведь ему было важно, чтобы эти действия оказались запечатленными на видеопленку. И он своего добился: полицейский резким рывком оттащил Дина от ведра и заставил его прекратить стирку.

– Вам надлежит пройти с нами, – вновь обратился к Дину полицейский и жестом указал ему, куда надо идти – в сторону караульного помещения, которое находилось на территории консульства, примыкающего к посольству.

Дин не стал спорить с полицейским и послушно двинулся в указанном направлении. Толпа журналистов двинулась следом, однако у входа в консульство вынуждена была остановиться, поскольку один из полицейских преградил им дорогу. Дин же, едва оказался в предбаннике консульства, тут же сделал заявление:

– Я являюсь гражданином США, и поскольку мы находимся на территории американского посольства, выражаю протест по поводу моего задержания. Только американцы могут арестовать меня или судить за преступление.

Однако страж порядка, который оттащил его от ведра, сообщил Дину, что он будет находиться здесь столько, сколько потребуется полицейским. Дин понял, что разговаривать с этим человеком бесполезно и надо ждать прибытия в караулку кого-нибудь из более высоких чинов. Так в ожидании прошло примерно десять минут. Затем Дин услышал на улице какой-то шум и, выглянув в окно, увидел во дворе полицейский фургон, из которого вышли около десяти стражей порядка. Дину предложили пройти к фургону, но он решил сопротивляться и стал требовать, чтобы распоряжение о его аресте официально исходило от сотрудников посольства. Поскольку голос его был полон решимости и к тому же вновь прибывшие полицейские узнали в нарушителе порядка популярного американского певца, ситуация разрешилась мирным путем. Дину предложили пройти из предбанника в здание консульства и там подождать, пока сержант не позовет кого-нибудь из официальных представителей этого учреждения.

Между тем атмосфера в коридоре, где стоял Дин, начала медленно накаляться. Дело в том, что здесь же находились около двух десятков людей, которые боялись победы блока «Народное единство» и теперь мечтали об одном – побыстрее получить визы для выезда из Чили. Это были в основном богатые люди, которые, узнав, за что задержан Дин, начали бросать в его сторону проклятия.

– Красная сволочь! Продажный ублюдок! – такие ругательства стали сыпаться на Дина со всех сторон.

Какое-то время он стоически терпел эти выпады, после чего не выдержал. Повернувшись лицом к одному из оскорбляющих его людей – пожилому мужчине в дорогом костюме, он громко, чтобы слышали все присутствующие, сказал:

– Внешне вы производите впечатление достопочтенного джентльмена, а ведете себя как распоясавшийся подросток. Постыдились бы своих седых волос.

На что пожилой мужчина ответил:

– А вы ведете себя как уличная девка, которая за пару долларов готова лечь под кого угодно. Вы, например, легли под красных.

После этих слов толпа загудела пуще прежнего, и дело вполне могло закончиться потасовкой, если бы в коридор не вышел один из работников консульства, видимо, привлеченный шумом. Жестом успокоив людей, он обратился к Дину:

– Что я могу сделать для вас, мистер Рид?

– Вы можете восстановить справедливость, – стараясь говорить как можно спокойнее, заявил Дин. – Стирая флаг моей страны, я был на территории посольства, то есть на территории США. Поэтому я протестую против того, чтобы меня арестовывала чилийская полиция.

Толпа опять недовольно загудела, снова послышались ругательства в адрес Дина. Но работник консульства вновь заставил толпу замолчать и, глядя в глаза Дину, сказал, буквально чеканя каждое слово:

– Нет, господин Рид. Вы сделали одну маленькую, но весьма существенную ошибку. Видите ли, территория посольства – действительно часть территории США, а здесь – территория консульства. Она находится в распоряжении чилийских властей. Следовательно, они могут делать с вами все, что захотят. А я не смогу ничего сделать, если даже они отправят вас на каторгу в Антарктиду.

Услышав эти слова, толпа радостно загалдела, послышались аплодисменты. А тот самый пожилой мужчина, с которым до этого пикировался Дин, радостно возвестил:

– Каторга – самое подходящее место для этих недорезанных марксистов!

Дин понял, что проиграл, поэтому предпочел не вступать в бессмысленную полемику и отошел к стене. Толпа расценила это как свою победу, и ругательства в адрес Дина посыпались с новой силой. Понимая, что ситуация снова выходит из-под его контроля, работник консульства подозвал к себе сержанта и попросил его отвезти Дина в полицейское управление. На этот раз Дин не стал спорить и покорно проследовал в автомобиль. Но прежде чем сесть в него, Дин бросил взгляд на окна посольства. В одном из них, на втором этаже, он заметил нескольких людей, которые во все глаза смотрели на то, что происходит на улице. Дину показалось, что в одном из этих людей он узнал посла США в Чили Эдварда Корри. «Ну что ж, тем лучше, – удовлетворенно подумал Дин. – Значит, уже сегодня о моем поступке будут знать в Вашингтоне».

Спустя несколько минут Дина привезли в Главное полицейское управление Сантьяго и доставили в кабинет начальника этого учреждения. Шефом столичной полиции оказался поджарый мужчина с бледным лицом и усталыми глазами. Он сидел за столом, откинувшись на спинку кресла, и вертел в руках щипцы для сигар. Толстая дорогая сигара лежала тут же, на столе, готовая быть использованной по назначению в любую секунду. Однако начальник не спешил к ней притрагиваться. Вместо этого он предложил Дину занять место в кресле напротив себя и, когда тот последовал его приглашению, без всяких предисловий спросил:

– Зачем вы это сделали, мистер Рид?

Дин так же без подготовки ответил:

– Потому что я люблю свою страну.

– Это, по-вашему, любовь? – Брови полицейского взлетели вверх. – Стирать флаг своей страны на глазах десятков человек?!

– Если правительство моей страны убивает миллионы людей вдали от своих границ, то любой честный американец имеет право сказать ему в лицо самые нелицеприятные слова. А поскольку я много раз уже это делал и понял, что слова плохо доходят по моего правительства, то решил перейти к действиям. Стирка государственного флага на глазах общественности – хороший повод для моего правительства задуматься.

После этих слов в разговоре возникла пауза, во время которой оба собеседника не отрываясь смотрели в глаза друг другу. Наконец первым не выдержал страж порядка. Отложив щипцы в сторону, он произнес:

– Я вполне могу понять вашу нелюбовь, мистер Рид, к каким-то поступкам своего правительства, но я поражен, что вы до сих пор так и не поняли, что совершили кощунственный поступок. Нельзя втаптывать в грязь один из государственных символов своей родины!

– А я поражен вашим упорством не понимать очевидных вещей, – чеканя каждое слово, сказал в ответ Дин. – Вы ошибаетесь, утверждая, что флаг моей родины втоптан в грязь мною. Этот символ уже втоптали в грязь задолго до меня: в Доминиканской Республике, во Вьетнаме и других странах, где солдаты моей страны проливают кровь невинных людей. И сегодняшняя моя акция – это всего лишь попытка разбудить совесть человечества для понимания той несправедливости, которую мое правительство навязывает народам всего мира, прикрываясь именем свободы. Ведь свобода, о которой оно говорит, это свобода подчинять себе чужие страны в своих интересах.

– Как много высокопарных слов, – сказал шеф полиции, после того как Дин замолчал. – Такое впечатление, будто вы на митинге, мистер Рид. Между тем в этом кабинете нас только двое. Вы можете говорить своими словами, а не цитатами, почерпнутыми вами из передовиц марксистских газет?

– Именно своими словами я с вами и разговариваю, – все тем же спокойным голосом ответил Дин. – Но даже если вам угодно считать, что мои слова – это фразы из передовиц марксистских газет, пусть будет так. Потому что эти передовицы говорят правду. Разве это не верно, что помимо той свободы, которую проповедует правительство моей страны, есть еще и другая свобода? Свобода каждой матери знать, что, когда ее ребенок родится, он не умрет при рождении от недостатка медицинской помощи. Свобода не быть голодным и не бояться стать безработным. Свобода жить в старости с достоинством и не страдать из-за отсутствия средств к существованию. Вот за какие свободы я выступаю. И, стирая сегодня флаг моей родины, я только хотел показать, насколько он запятнан «свободой наоборот».

– Ну что ж, видит бог, я делал все от меня зависящее, чтобы уладить этот инцидент, – не скрывая своего разочарования, заявил шеф полиции. – Но вы, мистер Рид, избрали другой путь. Поэтому мне придется действовать строго по закону.

Сказав это, шеф полиции нажал на кнопку вызова и, когда в кабинет явился его секретарь, приказал ему препроводить Дина в соседнюю комнату. Дин понял, что шеф полиции будет советоваться по его поводу с кем-то из высоких начальников – судя по всему, с самим министром внутренних дел или кем-то из его заместителей. Так оно и было. После звонка министру шеф полиции вновь вызвал Дина к себе. На этот раз хозяин кабинета не предложил гостю сесть, а жестом подозвал его к столу и положил перед ним какой-то документ и авторучку.

– Вам необходимо ознакомиться с этой бумагой и подписать ее, мистер Рид, – сказал шеф полиции.

Дин взял в руки документ и углубился в чтение. В документе сообщалось, что Риду надлежит через два дня, в половине десятого утра, прибыть в здание суда для участия в рассмотрении его дела. Посольку эта бумага ни в чем не ограничивала его свобод, Дину не оставалось ничего иного, как подписать ее. После того как он сделал это, его отпустили. Едва Дин вышел из полицейского управления, как его тут же окружили журналисты, которые приехали сюда от здания посольства. Один из них спросил:

– Чем все закончилось, мистер Рид?

– Еще ничего не закончилось: через два дня мне надо будет явиться в суд, – ответил Дин.

Тот же журналист спросил:

– Если судья отправит вас в тюрьму, раскаетесь ли вы в том, что стирали флаг своей страны?

Дин повернул голову к стоявшему рядом с ним Коко Маседе и так, чтобы слышали все, сказал:

– Как мало эти люди знают меня.

Затем, повернувшись к журналисту, задавшему вопрос, Дин пояснил суть сказанных им слов:

– В своем сегодняшнем поступке я никогда не раскаюсь. Если я должен буду провести немного времени в тюрьме, то это будет еще одним из миллионов преступлений, совершаемых существующей системой законопорядка. Но я думаю, что меня не посадят. В таком случае чилийский народ поймет, что я был арестован за то, что «оскорбил» американских империалистов – «хороших друзей» ваших капиталистов.

– Но вам могут инкриминировать вмешательство во внутренние дела нашей страны, – подала голос симпатичная журналистка из второго ряда.

– Конечно, будут люди, говорящие так, – ответил Дин. – Но это те, кто и до сегодняшнего случая отзывался обо мне нелестно. И если они будут ругать меня, то я буду лишь счастлив, поскольку верю в пословицу, которая гласит: «Если враги ругают тебя – значит, ты поступаешь правильно».

Ответив еще на несколько вопросов, Дин затем извинился перед журналистами и вместе с Коко Маседой проследовал к его автомобилю. Спустя несколько минут Дин уже был в номере гостиницы «Конкистадор», где рухнул на кровать, даже не откинув с нее покрывала.

– Может быть, заказать тебе обед? – спросил Маседа.

– К черту обед, – не поднимая головы от подушки, ответил Дин. – Единственное, чего я сейчас хочу, так это выспаться.

Маседа не стал больше ни о чем спрашивать приятеля и вышел из номера, плотно прикрыв за собой дверь.

На следующее утро Маседа явился к Дину около десяти утра с целой кипой разных газет. Дин открыл ему дверь, будучи голым по пояс и с зубной щеткой во рту. Увидев в руках друга газеты, Дин сразу обо всем догадался и, возвращаясь в ванную комнату, сказал:

– Пока я буду приводить себя в порядок, ты можешь начинать.

Маседа не заставил упрашивать себя дважды и, развалившись на кровати, стал зачитывать Дину одну заметку за другой, где речь шла о вчерашнем инциденте возле посольства США. Длилось это примерно полчаса. Затем начались звонки по телефону. Дину звонили как друзья, так и совершенно незнакомые люди из разных левых организаций и партий и выражали свою солидарность с его вчерашним поступком. Как будет позднее вспоминать сам Дин: «Это был один из самых эмоциональных дней в моей жизни, потому что, когда я вышел на улицу, многие обнимали и благодарили меня за то, что я „хороший американец“. Там была одна старая женщина, которую я никогда не забуду. Спина ее согнулась от тяжелой работы, и, когда она взяла мои руки в свои, я ощутил ее мозоли. Бедно одетая, но полная человеческого достоинства, она сжала мою руку и тихо сказала:

– Спасибо. От имени чилийского народа спасибо!

Затем заплакала и исчезла так же быстро, как и появилась. Теплоту недолгих встреч с рабочими и крестьянами, которые старались приободрить меня, никогда не забуду…».

На следующий день Дин отправился к судье, чтобы выслушать его вердикт относительно инцидента у американского посольства. Посколько Маседа в тот день был занят на работе, с Дином вызвалась пойти актриса и коммунист Мария Милуэнда. Когда они подъехали к зданию суда, там их уже поджидали журналисты. Причем среди них были не только благожелательно настроенные к Дину. Например, журналист из правой газеты «Эль Меркурио» позволил себе отпустить по адресу Дина хлесткую остроту:

– Дин, ты бы лучше договорился с фирмой стиральных машин, чтобы она заплатила тебе за то, что ты устроил бы публичную стирку флага в ее машине! Тогда, может быть, и фирма, выпускающая жидкое мыло, тоже стала бы платить тебе за рекламу ее товара!

В толпе раздался смех, который больно ударил по самолюбию Дина. Он хотел было ответить остряку, но Милуэнда крепко сжала его локоть, взглядом показывая, что лучше этого не делать. И Дин сдержался, чтобы не накручивать себя перед судебным разбирательством.

Когда Дин и Милуэнда появились в зале суда, секретарь предложил им занять места в первом ряду. Спустя некоторое время в зал вошел судья, кивнул присутствующим и сел за большой стол. Достав из папки бумаги, судья разложил их перед собой на столе, но читать не стал. А вместо этого обратился к Дину:

– Мистер Рид, пожалуйста, опишите мне в подробностях, что случилось два дня назад у здания посольства США. Передо мной протокол, составленный арестовавшим вас офицером полиции, но мне бы хотелось услышать вашу версию.

Дин встал со своего места и рассказал судье все, что произошло у посольства. Выслушав его, судья сообщил:

– Против вас возбуждено дело по обвинению в подстрекательстве к беспорядкам. Поэтому я задаю вам вопрос: много ли людей присутствовало при… – Судья на секунду замешкался, подбирая нужные слова, но в итоге сказал так, как думал: —… при стирке.

– Нет, народу было немного – только полтора десятка журналистов, которых я предупредил за полчаса до начала акции, – ответил Дин. – И никаких беспорядков не было.

– Но вы отдавали себе отчет, что они могли быть? – задал новый вопрос судья. – Ведь вы известная личность, и ваш поступок мог спровоцировать беспорядки со стороны случайных свидетелей.

– Я вел себя вполне адекватно и уверен, что мои действия ни к каким беспорядкам привести не могли, – все тем же спокойным голосом ответил Дин.

– Но вы отдавали себе отчет, что этой акцией вы нарушаете законы Чили?

– Это полиция утверждает, что я совершил противозаконный поступок. Я же говорю, что это не так. Этим поступком я назвал вещи своими именами. А разве сказать правду считается в Чили незаконным актом? Весь мир знает, что правительство США воюет против вьетнамских крестьян, единственное желание которых – жить в мире и решать свое будущее без иностранных солдат, убивающих их женщин и детей, сжигающих их дома. Генералы США, например Кертис Лэмей, говорят, что они планируют разбомбить Вьетнам до стадии каменного века. Вот я и спрашиваю, противозаконна ли в Чили такая правда, известная всему миру?

– Вы забываете, мистер Рид, что вопросы здесь задаю я, а не вы, – твердым голосом заявил судья.

– Прошу прощения, ваша честь, – извинился Дин и покорно склонил голову перед судьей.

Судье этого извинения оказалось достаточно, и он, задав еще несколько вопросов Дину, наконец поднялся со своего места и объявил, что удаляется в соседнюю комнату для обдумывания своего окончательного решения. Дин опустился на место, полностью уверенный, что все его ответы были правильными. Так же думала и Милуэнда, которая, едва Дин сел, положила ладонь на его руку и произнесла:

– Все будет хорошо.

Милуэнда не ошиблась. Спустя несколько минут судья появился вновь и, заняв привычное место за столом, объявил свой вердикт: состава преступления в действиях Дина Рида не найдено и он может быть свободен.

– У вас есть какие-нибудь просьбы? – спросил в заключение своей речи судья.

– Да, есть, ваша честь, – ответил Дин. – Дело в том, что флаг, который я выстирал, является моей собственностью, и я хотел бы, чтобы мне вернули его обратно.

– Эту просьбу я не удовлетворяю, – сухо ответил судья.

– Почему? – спросил Дин.

– У здания суда собралась толпа журналистов, и ваше появление перед ними со злополучным флагом только подольет масла в огонь. Так что возвращайтесь назад без флага.

Однако в итоге флаг Дину все равно был возвращен. И помог ему в этом знаменитый чилийский поэт Пабло Неруда, в дом которого на Черном острове (Исла Негра) привезла Дина после суда Милуэнда.

Неруда встретил Дина очень тепло: обнял его прямо у ворот и повел в дом знакомиться со своей женой. Обитель поэта поразила Дина: она была стилизована под морской корабль. Гостиная была обставлена под кают-компанию, а у окна высилась площадка с подзорной трубой и лестницей, подобной корабельному трапу. Дом был буквально напичкан морскими раковинами, керамикой и многочисленными макетами кораблей разных эпох, вмонтированных в стеклянные бутылки. Довершал картину огромный якорь, который был установлен во дворе.

К приезду гостей хозяева подготовились тщательно: был накрыт праздничный стол, выставлены изысканные напитки. Когда в ходе разговора Дин обмолвился о том, что злополучный флаг ему так и не вернули, Неруда заявил:

– Ничего, мы это дело исправим.

Затем он удалился в соседнюю комнату и вернулся назад спустя несколько минут с небольшим листком бумаги в руках. Протянув этот листок Милуэнде, поэт сказал:

– Мария, пошли, пожалуйста, прессе вот эту телеграмму сегодня же вечером. Текст ее гласит: «Правителям Чили. Вы должны вернуть американский флаг Дину Риду. Он смыл с него кровь, которой его правительство запятнало флаг. Он достойный представитель своей страны и своим смелым символическим поступком показал дорогу всем художникам. Пабло Неруда».

Благодаря этой телеграмме злополучный флаг Дину был возвращен.

4 сентября 1970 года в Чили прошли выборы президента. Спустя несколько часов после их начала представитель МВД зачитал по радио первые результаты: два главных претендента – Альенде и Алессандри – шли почти вровень. Еще спустя несколько часов тот же представитель объявил, что вперед вырвался Альенде – благодаря голосам избирателей на севере страны, которые проголосовали за него почти единогласно. С этого момента в стане «Народного единства» воцарилось оживление, хотя до окончательного подведения итогов оставалось еще несколько часов.

Дин в те часы находился среди сторонников Альенде и переживал за него не меньше других. Ближе к полуночи большинство из тех, кто поддерживал «Народное единство» в Сантьяго, стали стекаться на Аламеду, что напротив холма Санта-Люсия, к зданию Федерации студентов Чили. Дин в компании Маседы, Милуэнды и других сторонников «Народного единства» тоже отправился туда, чтобы там узнать окончательные результаты голосования. Судя по тому, как вели себя люди на Аламеде, никто уже не сомневался в победе Альенде. Сам будущий президент тоже был здесь и со всех сторон принимал поздравления. Глядя на это, Дин спросил Милуэнду:

– Может быть, не стоит радоваться раньше времени?

– Что за предрассудки, Дин? – засмеялась Мария. – Альенде будет президентом – и точка. Видишь, сюда пришли все наши руководители: Лучо Корвалан, Володя Тейтельбом? А это значит, что победим мы, а не «мумии» (так в Чили называли противников Альенде).

Правота слов Марии окончательно подтвердилась в пять минут первого ночи, когда Хефе де Пласа – высший военный чин, ответственный за проведение избирательной кампании, – объявил по радио о победе Альенде. Однако эта победа была еще не окончательной. Согласно результатам голосования, Альенде набрал 36,3 % голосов, в то время как его главный соперник Хорхе Алессандри собрал 35 % (Томичу отдали свое предпочтение 27,8 % избирателей). Но поскольку Альенде не получил абсолютного большинства голосов, через 50 дней после выборов Национальный конгресс должен был окончательно определить, кто станет президентом из двух кандидатов, набравших большинство голосов. Правда, в пользу Альенде была давняя традиция: в истории Чили еще не было прецедента, чтобы Конгресс не утвердил кандидата, занявшего первое место.

Именно поэтому все, кто собрался в ту ночь на Аламеде, были уверены, что Альенде уже без пяти минут президент. И когда он вышел на балкон здания Федерации студентов Чили, толпа встретила его восторженными криками. Альенде сказал пламенную речь, которая вызвала еще большую бурю восторга. Дин кричал вместе со всеми, хотя на душе у него все равно было неспокойно. Он хорошо знал политическую ситуацию в стране, был осведомлен о раскладе сил в Конгрессе, и поэтому кое-какие сомнения у него оставались. Он знал, что борьба впереди предстоит нешуточная. И он в своих предположениях не ошибся.

Победа Альенде на выборах чрезвычайно озаботила Вашингтон. Приход к власти в Чили промарксистски настроенного президента грозил Белому дому огромными потерями. Поскольку к тому времени всем уже было понятно, что война во Вьетнаме Америкой проиграна, потерпеть еще поражение и в Латинской Америке означало для США потерять статус великой державы, претендующей на звание мирового жандарма. К тому же у президента США Ричарда Никсона были и личные мотивы, чтобы вмешаться в чилийскую ситуацию: он давно дружил с Дональдом Кендаллом – председателем и исполнительным директором фирмы «Пепсико», которая имела в Чили предприятие по розливу пепси-колы. Их дружба имела давнюю историю, еще с тех пор, когда Никсон начал адвокатскую практику в Нью-Йорке, а Кендалл передал ему полный корпоративный отчет фирмы. Нынешние события в Чили угрожали бизнесу Кендалла, а также других американцев, которые владели предприятиями в этой стране. Так что политика здесь тесно переплеталась с бизнесом.

Впрочем, так было уже не однажды: с той же Кубой была похожая история. И глава ЦРУ Ричард Хелмс это прекрасно понимал. Нельзя сказать, что он был обрадован перспективой включения его ведомства в тайную операцию против Чили, однако другого выхода у него не было: надо было завоевывать авторитет у президента страны. Хелмс хорошо помнил слова основателя ЦРУ Аллена Даллеса: «Если вы хотите получить какое-то заброшенное агентство в дальнем запыленном углу, то отмените тайные операции. Президенты всегда хотят иметь скрытный путь для некоторых дел. И именно так ЦРУ может латать дыры в отношениях с Белым домом».

Поэтому, когда Никсон попросил Хелмса подготовить ему аналитическую справку о перспективах дальнейшего развития ситуации в Чили с перечнем мер, которые США могут предпринять для того, чтобы ситуация стала для них благоприятной, глава ЦРУ взял под козырек. 7 сентября Хелмс положил подготовленную его аналитиками справку на стол президента. В ней сообщалось следующее:

«Относительно угрозы национальным интересам США мы приходим к следующим выводам:

1. У США нет жизненно важных национальных интересов в Чили. Однако победа Альенде может привести к очень большим издержкам в политическом, психологическом и экономическом плане:

А) политическое единство континента оказалось бы под угрозой в силу того, что сам факт существования правительства Альенде был бы вызовом Организации американских государств. В этом случае цепная реакция в других странах не заставила бы себя ждать;

Б) возможная победа Альенде явилась бы явным психологическим уроком для определенных сил в Соединенных Штатах и явным успехом марксистских идей».

Далее на нескольких страницах аналитиками ЦРУ предлагался целый комплекс мер, которые могли привести Альенде к поражению. В этом комплексе мер Никсона привлекли два варианта. Согласно первому, который получил кодовое название «Трек-1», ставка делалась на правые силы. Они должны были заключить союз с христианскими демократами и проголосовать в Конгрессе за кандидатуру Алессандри, который должен был пообещать, в случае своей победы, отказаться от власти и открыть путь к повторным президентским выборам, на которых его сторонники поддержали бы кандидата от ХДП и обеспечили ему победу.

Второй вариант был куда более радикальным и должен был осуществиться в случае провала первого. Этот вариант назывался «Трек-2», или «Гамбит Фрея». Согласно ему правые должны были дезорганизовать экономику, спровоцировать сторонников Альенде на беспорядки и столкновения с вооруженными силами. После этого в стране должен был произойти военный путч, во время которого вся власть в стране перешла бы в руки армии. Затем бывший президент страны Эдуардо Фрей должен был объявить о роспуске парламента и назначить новую дату выборов. Разумеется, выставляя при этом свою кандидатуру.

Первый вариант понравился Никсону больше, поскольку позволял провернуть дело на вполне законных основаниях. Поэтому было решено сделать упор на этом варианте, однако не упускать из виду и второй, запасной. Послу США в Чили Эдварду Корри было дано указание установить контакт с Фреем, а также была указана сумма, которую правительство США сможет выделить для «секретной поддержки проектов, которые Фрей или его доверенные лица сочтут целесообразными» – 250 тысяч долларов. При этом Корри предупредили: «Это только начало. Если понадобится больше – будет больше».

15 сентября в Белом доме Никсон принял членов «Комитета 40» – одного из самых засекреченных правительственных органов Вашингтона, в функции которого входило утверждение планов ЦРУ по проведению тайных операций в разных частях мира. Этот комитет возглавлял помощник президента по вопросам национальной безопасности Генри Киссинджер, а помимо него в комитет входили директор ЦРУ Ричард Хелмс и ряд высокопоставленных деятелей госдепартамента. Совещание длилось около двух часов. В своей речи на нем Никсон поставил перед комитетом вполне конкретные задачи.

– У нас может быть один шанс против десяти, но нужно спасти Чили от красной угрозы, – сказал Никсон. – Стоимость операции не имеет значения, поскольку в случае победы эти деньги вернутся к нам сторицей. Поэтому связанный с финансированием риск во внимание не принимается. Мы ассигнуем на это дело в общей сложности 10 миллионов долларов, а в случае чрезвычайной необходимости и больше. Работа должна вестись круглосуточно, и на нее должны быть брошены наши лучшие агенты. На разработку стратегии дается 48 часов.

Сразу после совещания, вернувшись в Лэнгли, директор ЦРУ Ричард Хелмс вызвал к себе в кабинет начальника директората разведывательных операций Томаса Карамессинеса и сообщил ему, что президент страны лично санкционировал начало операций «Трек».

– Предпочтение отдается первому «Треку», – сообщил своему подчиненному Хелмс. – Каковы наши перспективы на этом направлении?

– Не слишком радужные, – честно ответил Карамессинес. – Есть вероятность того, что левоцентристское крыло ХДП выскажется в поддержку Альенде. Поэтому я бы отдал предпочтение «Треку» номер два.

– Свое мнение оставьте при себе, Томас, – жестко заявил Хелмс. – Слово президента для нас закон, и мы обязаны выполнять требования главы государства. Однако никто не мешает нам параллельно первому «Треку» разрабатывать второй. Так что работы в ближайшем будущем нам предстоит много.

– Значит, будем работать, – улыбнулся Карамессинес.

Едва он вышел из кабинета Хелмса, как директор ЦРУ вызвал к себе следующего визитера – начальника латиноамериканского управления Уильяма Броу. Перед ним тоже была поставлена вполне конкретная цель – создание в Чили экономических трудностей, которые должны были поколебать авторитет Альенде среди чилийцев. Броу должен был немедленно вылететь в Сантьяго и встретиться там с первым вице-президентом «Рэйдио корпорейшн оф Америка» Нэдом Джерити, чтобы передать ему перечень мер, которые были разработаны в ЦРУ и Госдепартаменте США. Меры были следующие:

1. Банки США не должны возобновлять чилийские кредиты.

2. Компании должны задерживать все дела, связанные с Чили, в следующих областях: отправка денег, поставка готовой продукции, запасных частей и т. д.

3. Оказать давление на чилийские сберегательные и кредитные компании, с тем чтобы вынудить их закрыться, что отрицательно повлияет на экономику страны в целом.

4. Надо лишить чилийскую экономику всякой технической помощи.

Тем временем за событиями, которые происходили в Чили, внимательно следили и по другую сторону океана – в Москве. Как и Никсон, Леонид Брежнев в те дни тоже регулярно встречался с шефом своей спецслужбы – председателем КГБ Юрием Андроповым, а также аналитиками из Международного отдела ЦК КПСС. И те докладывали генсеку все последние перипетии президентской гонки в Чили и будущие перспективы Альенде. Когда Брежнев получил от Андропова сведения о том, что ЦРУ тайно готовится к вмешательству в политическую борьбу в Чили, Брежнев спросил:

– А твои люди могут как-то помочь Альенде?

– Впрямую этого лучше не делать, Леонид Ильич, – покачал головой Андропов. – Во всяком случае пока. Но мы можем попросить об этом наших коллег из разведок ГДР и Кубы, которые имеют в Чили хорошую агентурную сеть.

– Ты хочешь сказать, что наша сеть там дерьмовая? – В голосе Брежнева зазвенели металлические нотки.

– Я так не говорил, Леонид Ильич, – стараясь сохранять хладнокровие, ответил Андропов. – Просто нам не стоит спешить. Лично мне Альенде тоже импонирует, но мы не может быть полностью уверены в том, какие преобразования он станет осуществлять после прихода к власти.

– Во всяком случае, не хуже, чем его предшественники, которые только и делали, что лизали задницу американцам, – продолжал выражать неудовольствие Брежнев. – Коммунисты Чили поддерживают Альенде, а значит, и мы должны быть на его стороне. У нас есть надежный канал связи с ним, кроме посольского?

– Да, наш представитель в Сантьяго Святослав Кузнецов лично знаком с секретарем Альенде и его любовницей Марией Контрерас Белл.

– Надо же, у него и любовница есть? – оживился Брежнев. – Молодец, Сальвадор! Хотя он, кажется, моложе меня.

– Всего на два года, – уточнил Андропов.

– Все равно молодец, – подвел итог разговору Брежнев и еще раз напомнил Андропову о том, чтобы его ведомство регулярно составляло для него аналитические справки о ситуации дел в Чили.

Выйдя от Брежнева, Андропов через несколько минут был уже у себя в кабинете на Лубянке (здания ЦК КПСС и КГБ находились в пяти минутах ходьбы друг от друга, а на служебной машине это расстояние покрывалось еще быстрее). Проходя в свой кабинет № 370, Андропов на ходу обратился к своему секретарю, чтобы он вызвал к нему начальника Первого главка Сахаровского. Через пять минут тот был уже у председателя.

– Леонид Ильич хочет, чтобы мы держали руку на пульсе событий в Чили, – сообщил Андропов главному разведчику. – Я предложил в этом деле опираться на наших коллег с Кубы и из ГДР.

– Вполне разумное решение, – согласился с шефом Сахаровский. – И те и другие наши давние партнеры.

– Ну, положим, кубинцы не очень давние, – поправил своего подчиненного Андропов.

Председатель говорил правду. В те несколько последних лет кубинцы старались вести независимую от Москвы политику и даже совершали недружественные Кремлю акции. Так, в январе 1968 года на Кубе прошел суд над тридцатью пятью членами просоветской «микрофракции», которых приговорили к длительным срокам тюремного заключения за «подпольную пропаганду, направленную против линии партии». Сразу после этого с Кубы был выслан главный советник КГБ при кубинском МВД Рудольф Шляпников. Короче, ситуация для Москвы складывалась крайне неблагоприятная. В итоге в Кремле решили надавить на Кастро экономически: сократить поставки нефти в эту страну. В итоге на Кубе стали останавливаться сахарные заводы и фабрики. Кроме этого, пресекся и денежный поток, который шел из Москвы в Гавану. После этого Кастро пошел на примирение. И первое, что сделал: безоговорочно поддержал ввод советских войск в Чехословакию в августе 68-го. За что Москва возобновила экспорт нефти и выделила Кубе значительные средства на поднятие экономики (к концу 1969 года Куба должна была Советскому Союзу 4 миллиарда долларов).

Вместе с экономическими связями крепли и связи двух разведок. Именно в 1970 году кубинская госбезопасность (ДГИ) под давлением Москвы начала избавляться от сотрудников, которых КГБ считал антисоветски настроенными. А рядом с кабинетом начальника ДГИ Мануэлем Пиньеро Лосадо теперь расположилась целая группа сотрудников КГБ во главе с генералом Виктором Семеновым. Именно на них теперь и возлагались обязанности по координации действий ДГИ и КГБ в плане последних событий в Чили.

Что касается восточногерманской разведки («Штази»), то тут Андропов был полностью спокоен. В плане разведывательной деятельности это была самая сильная из восточноевропейских спецслужб и самая преданная Москве. Еще летом 1960 года Москва определила восточным немцам в качестве приоритетных направлений Ближний Восток и Африку, а в середине 60-х к этому списку добавилась и Латинская Америка. Немцы с радостью с определенными им направлениями согласились, поскольку увидели в них прекрасную возможность установить экономические связи и добиться признания ГДР хотя бы государствами третьего мира (многие страны игнорировали ГДР, поддерживая боннскую доктрину Галльштейна, призывавшую к разрыву дипломатических связей с любой страной, официально признавшей ГДР). Восточногерманские политики давно симпатизировали Альенде и были чрезвычайно заинтересованы в его приходе к власти. Кроме этого, Андропов знал, что в окружении Альенде было несколько людей, которые работали на «Штази».

В самом конце аудиенции, когда Сахаровский уже собирался покинуть кабинет Андропова, шеф КГБ внезапно спросил:

– Я слышал, что наш старый знакомый Дин Рид опять отличился?

– Да, выстирал американский флаг у посольства США в Сантьяго, – не в силах скрыть улыбки, ответил Сахаровский.

– Чем закончилось дело, известно?

– Хорошо закончилось, Юрий Владимирович: отпустили парня.

– А как ваши успехи по линии его проверки?

– А в чем дело, Юрий Владимирович? – удивился Сахаровский.

– Сегодня в идеологическом отделе ЦК я слышал разговор, что после этого случая с флагом Дина Рида могут пригласить на гастроли в Советский Союз. Во всяком случае, Министерство культуры об этом ходатайствует. И мы должны дать свои рекомендации парню.

– Значит, дадим, – улыбнулся Сахаровский. – Пусть поет свои песни, тем более что вам лично он тоже нравится.

– Да уж, Александр Михайлович, лучше он, чем Элвис Пресли, – по губам Андропова пробежала легкая усмешка. – Хотя мои сын и дочь почему-то любят последнего.

В те дни Дин находился уже не в Чили – он отправился к себе на родину в США, чтобы встретиться с родителями и друзьями, которых у него там продолжало оставаться много, несмотря на то что многие американцы считали его предателем. Отец Дина в ту пору уже жил один, поскольку они с Рут Анной незадолго до этого развелись. Дин заехал к нему в первые же дни своего приезда в США, и встреча их хоть и не получилась слишком теплой, однако была вполне дружеской. К тому времени Сирил уже окончательно смирился с тем, что его сын стал убежденным «красным», и привычного раздражения не выказывал. Что Дина откровенно радовало. Он даже уловил в репликах отца откровенную иронию, в то время как раньше в них присутствовали либо желчь, либо злость.

– Надеюсь, тебе хорошо платят в твоем Конгрессе мира? – спросил Сирил у сына, когда они расположились на крыльце их ранчо в плетеных креслах и с бутылками пива в руках.

– Это организация называется Всемирный совет мира, – поправил отца Дин.

– Да как бы она ни называлась, суть одна: срубить побольше денег под прикрытием популярных лозунгов, – засмеялся Сирил.

– А тебя не удивит, отец, если я скажу, что денег со своего пребывания в этой организации я не имею? – спросил Дин.

Сирил оторвался от своей бутылки с пивом, которую он уже подносил ко рту, и с удивлением воззрился на Дина. После чего сказал:

– Я всегда знал, что ты, Дин, полный профан в бизнесе. Как можно торговать своим именем и не брать за это денег?

– Я достаточно получаю в других областях своей деятельности, – ответил Дин.

– Но разве деньги бывают лишними? Нет, ты все-таки полный профан, – остался при своем мнении Сирил и вновь вернулся к своему пиву.

В тот день они долго общались, обсудив множество различных тем. И Сирил почти ни разу не выказал раздражения, хотя многое из того, о чем говорил Дин, ему откровенно не нравилось. Отец сорвался только однажды, когда речь у них зашла о преступности, захлестнувшей Америку. Дин высказал свое возмущение, что федеральная власть дала слишком большие права ФБР, приняв закон, согласно которому агенты Федерального бюро теперь могли вскрывать любое частное письмо, а также осудил власти штата Колорадо, которые разрешили полицейским врываться в дома подозреваемых в преступлениях без стука.

– Под этими законами ясно читается политический подтекст. Так власть собирается бороться с инакомыслящими, с теми же «Черными пантерами», например, – заявил возмущенный Дин.

На что немедленно получил выговор от отца.

– У тебя, видно, совсем мозги съехали набекрень от «красной» пропаганды. Ты во всем видишь одну сплошную политику! Ты даже не хочешь понять, что все эти законы могут быть продиктованы вполне житейскими проблемами. Полицейским дали право врываться в дома подозреваемых без стука, потому что только так можно поймать за руку торговцев наркотиками. Иначе они всю свою дурь скинут в унитаз. А частные послания надо вскрывать, чтобы не допустить распространения порнографии.

Ты, Дин, не живешь в Америке, поэтому ничего не понимаешь в том, что здесь происходит. Я вообще считаю, что мы слишком либеральничаем с преступниками, и готов обеими руками голосовать, чтобы таких законов принималось еще больше. Я голосую за отмену условно-досрочного освобождения и за восстановление во всех штатах смертной казни. Давно пора покончить с этими телячьими нежностями к отбросам общества, со сладкоречивостью и хныкающими просьбами о снисхождении со стороны высоколобых либералов.

– Я, по-твоему, тоже либерал? – спросил Дин.

– Ты просто запутавшийся дурак, – выдохнул Сирил, после чего резко поднялся из своего кресла и ушел в дом, громко хлопнув дверью.

Это был единственный раз, когда нервы отца не выдержали. А в целом отец с сыном очень даже мило пообщались.

А в это время ситуация в Чили все больше накалялась. Голосование в Конгрессе должно было состояться в конце октября, а пока все будущие участники этого процесса лихорадочно готовили почву для собственной победы. Правые, при поддержке Вашингтона, пытались заручиться поддержкой христианских демократов, чтобы протащить кандидатуру Алессандри. Часть демократов дрогнула, получив за свою сговорчивость солидные вознаграждения из тех 250 тысяч долларов, которые ассигновал Белый дом. Однако таких продажных политиков оказалось недостаточно для того, чтобы правые победили. Большая часть конгрессменов от ХДП пошла за своим левоцентристским крылом и высказалась за поддержку Альенде. Правда, и Альенде здесь не подкачал, пообещав христианским демократам целый ряд серьезных уступок в случае своего прихода к власти.

В частности, он обещал не проводить экспроприации без санкции закона, не увольнять администрацию по идеологическим соображениям, не нарушать свободу средств массовой информации и существующие права собственности на них, не вмешиваться в дела армии, которая должна была оставаться вне политики, не создавать параллельные вооруженные формирования наподобие «рабочей милиции». Альенде согласился на все эти требования, настояв лишь на одном – на праве президента назначать командующего сухопутными войсками.

Естественно, про эти договоренности почти сразу стало известно в Вашингтоне. Когда Хелмс доложил об этом Никсону, тот задал всего один вопрос:

– Что нужно делать?

Ответ последовал столь же короткий, как и вопрос:

– «Трек-2».

Никсон выдержал небольшую паузу, после чего сказал:

– Ну что ж, действуйте. Какая-нибудь дополнительная помощь вам нужна?

– Поскольку дело впрямую касается армии, нам понадобится помощь военных: в частности, военной разведки.

– Хорошо, вам окажут такую помощь, – пообещал президент.

28 сентября заместитель директора ЦРУ генерал Кашмэн пригласил к себе заместителя начальника военной разведки (РУМО) генерала Джона Фильпотта. На встрече, которая длилась больше часа, два генерала договорились о сотрудничестве по всем вопросам, касающимся Чили. В тот же день американскому военному атташе в Сантьяго была послана тайная депеша следующего содержания:

«В тесном сотрудничестве с директором ЦРУ или в его отсутствие с заместителем попытайтесь установить контакты с руководящими лицами в армии, способными на активную роль в любой операции против Альенде на его пути к власти. Вы не должны ни извещать посла об этом письме, ни даже намекать на его содержание. Свои действия координируйте с директором ЦРУ – этим письмом вам дается такое разрешение».

Несмотря на то что эта депеша пришла по тайному каналу армейских шифровальщиков, посол США в Чили Эдвард Корри уже спустя сутки узнал о ее существовании. Это стало возможным благодаря его связям с разведкой Госдепартамента.

Главнокомандующим чилийской армии в то время был 57-летний генерал Рене Шнейдер. Это был честный служака, который стоял на принципиальной позиции – армия в политике не участвует. Поэтому даже мысли переманить его на свою сторону у организаторов военного переворота не возникало. Так что единственным средством убрать принципиального генерала с пути было его физическое устранение.

Кстати, посол США Корри еще 21 сентября сообщал в своем тайном донесении помощнику президента по национальной безопасности Генри Киссинджеру и помощнику госсекретаря Чарльзу Мейеру, что в интересах успеха операции «Трек-2», или «Гамбит Фрея», необходима «нейтрализация» Шнейдера. Но тогда эти действия посчитали несвоевременными. К середине октября такие условия созрели, поскольку заговорщики нашли человека, который готов был заменить Шнейдера. Это был отставной генерал чилийской армии Роберто Вио Морамбио (в качестве запасного варианта рассматривался другой генерал – Валенсуэла). В случае успеха переворота ЦРУ пообещало Вио 20 тысяч долларов наличными и полис на 250 тысяч долларов в качестве страховки жизни его самого и его сподвижников.

Сигналом к началу переворота должно было стать похищение генерала Шнейдера. Его наметили на 19 октября. Утром того дня группа офицеров-заговорщиков должна была перехватить главнокомандующего по дороге из дома в Министерство обороны и спрятать в укромном месте на окраине Сантьяго. Однако этот план провалился – генерал изменил маршрут следования и в расставленную ловушку не попался. Та же история повторилась и на следующий день. И только 22 октября, за два дня до голосования в Конгрессе, заговорщикам сопутствовала удача. Около восьми часов вечера на одной из улиц Сантьяго заговорщики блокировали с двух сторон кортеж Шнейдера и, перестреляв охрану, смертельно ранили главнокомандующего (в него угодили три пули).

Когда эта новость достигла Вашингтона, Хелмс доложил Никсону о сложившейся ситуации:

– Нами были приложены максимальные усилия. Теперь довести до конца государственный переворот могут только сами чилийцы. Их подвели к той черте, за которой открывается военное решение проблемы.

– Будем надеяться, что наши усилия не окажутся напрасными, – подвел итог разговора президент.

Но Никсон ошибся. Покушение на генерала Шнейдера сплотило нацию и заставило даже колеблющихся отдать свои голоса в пользу Альенде. В результате 24 октября более чем 3/4 голосов Национальный конгресс избрал Сальвадора Альенде президентом Чили. Большая часть чилийцев ликовала, хотя все праздничные церемонии были отменены ввиду тяжелого состояния генерала Шнейдера. На следующий день в 7 часов 52 минуты генерал-конституционалист скончался. В Чили был объявлен трехдневный национальный траур. Сразу после него новым главнокомандующим чилийской армии был назначен генерал Карлос Пратс, а командующим военным округом в Сантьяго стал генерал Валенсуэла – тот самый генерал, который рассматривался стратегами ЦРУ как один из главных организаторов военного переворота. Это назначение, а также ряд других факторов явились для Вашингтона теми предвестниками, которые сохраняли пусть слабую, но все-таки надежду на то, что приход Альенде к власти продлится недолго. Поэтому сказать, что Белый дом был полностью деморализован в те дни, было нельзя. Все те ведомства, которые проморгали приход Альенде к власти, не собирались складывать оружие и готовились к очередным баталиям на ниве тайной войны.

Между тем Дин Рид вернулся из Америки в Чили и продолжал оказывать помощь «Народному единству» в качестве активного пропагандиста его идей. Правда, флаги он больше не стирал и не совершал других подобных акций, однако без дела тоже не сидел. Например, он перечислил несколько тысяч долларов из своих киношных и концертных гонораров на счет «Народного единства». А когда на его имя пришло письмо от некой чилийской девушки Хулии, которая обвиняла его в том, что благодаря ему потеряла работу и вынуждена уехать из страны, Дин решил ответить этой девушке публично, поскольку эта полемика была выгодна «Народному единству».

Хулия обвиняла Дина в том, что до сентябрьских выборов она работала в одной американской компании, но после победы Альенде эта компания свернула свою деятельность в Чили и уволила всех своих работников. Дин написал Хулии открытое письмо, которое опубликовали сразу несколько левых изданий. В нем он объяснил девушке, а с нею и тысячам других чилийцев, разделяющих ее взгляды, что они заблуждаются в том, что в их бедах повинен он или «Народное единство». Дин писал, что американские компании давно сосут соки из чилийской экономики, набивая свою мошну миллионными прибылями, а чилийцам платя жалкие крохи. «Вы должны строить собственную сильную экономику, которая будет опираться на свои кадры», – писал Дин. В конце своего письма он резюмировал, обращаясь к Хулии, что она поспешила уехать из страны, поскольку в скором времени новое правительство сумеет создать достаточное количество новых рабочих мест без помощи иностранных компаний.

Тем временем 3 ноября 1970 года в Сантьяго прошла торжественная церемония вступления Сальвадора Альенде в должность президента страны. Торжество проходило в президентском дворце Ла Монеда при участии множества людей: здесь были политики, общественные деятели, люди науки и искусства. За пределами дворца, на площади, собрались тысячи людей, которые своим приходом сюда хотели выразить восхищение талантом и мужеством нового президента, который пусть с третьей попытки, но все же сумел встать у руля власти. Дин Рид тоже был там и собственными глазами видел и толпы восторженных людей у дворца, и саму церемонию. По его словам: «Тогда я единственный раз в жизни оказался в обстановке, которая внешне походила на ту, что окружала меня, когда я приехал в Южную Америку в качестве молодой свежеиспеченной голливудской звезды. Теперь на мне был солидный черный костюм, как и на всех других мужчинах, за исключением военных, надевших парадные мундиры. Женщины были в роскошных нарядах. В бокалах пенилось шампанское, которое разливали лакеи в ливреях.

Но все сходство с той обстановкой было только внешним. Вся элегантность была лишь данью официальному протоколу. А вот разговоры, которые велись во время этого вечера, так же отличались от банальностей, которыми обмениваются в высшем обществе, как ковбой отличается от своего босса. И неудивительно: ведь многие из присутствовавших впервые участвовали в подобном торжестве. Впервые в истории представители народа встретились в президентском дворце Ла Монеда…».

Дин видел, как прежний президент Эдуардо Фрей передал Альенде президентскую повязку и сказал несколько напутственных слов своему преемнику. Дин находился в толпе людей и вместе со всеми аплодировал этой церемонии. Рядом с ним стоял статный военный в парадном генеральском мундире. Аплодируя вместе со всеми, он повернул голову в сторону Дина и сказал:

– Ваша приверженность новому президенту поражает многих.

– Вы меня знаете? – спросил Дин, внимательно вглядываясь в лицо собеседника и мысленно отмечая, что это лицо он где-то уже видел.

– Кто в Чили не знает Дина Рида, – усмехнулся генерал. – Вы, наверное, единственный американский артист, чье творчество в равной мере нравится разным слоям чилийцев. Хотя ваши политические воззрения разделяют далеко не все.

– Спасибо за откровенность, – поблагодарил Дин своего собеседника. – Позвольте узнать ваше имя.

Однако ответа он не дождался: в этот момент Альенде направился на балкон президентского дворца, чтобы выступить перед тысячной толпой, собравшейся на площади, и генерал покинул общество Дина. Но имя его он все равно узнал. Повернувшись к даме, которая во время их разговора стояла по другую сторону генерала, Дин поинтересовался у нее:

– Кто это?

– Генерал Аугусто Пиночет, – ответила дама, не скрывая своего удивления неосведомленностью Дина.

Ее удивление было понятно: начальника Генерального штаба в Чили знали многие. Дин тоже неоднократно слышал его имя и даже один раз видел генерала по телевизору, однако запомнить его так и не удосужился. Однако очень скоро имя и лицо этого человека станут известными на весь мир. И Дин тоже запомнит Пиночета на всю жизнь.

А в это время в своей речи перед собравшимися на площади Альенде говорил: «Я всего лишь обычный человек с присущими мне слабостями и недостатками. Мне приходилось в прошлом терпеть поражения, но сегодня я воспринимаю победу с полным пониманием ее значения, победу, которая не является моей личной победой. Я разделяю ее с народом, который вместе со мной 4 ноября войдет в президентский дворец Ла Монеда».

Слушая президента, Дин справедливо считал, что в этой победе есть и его заслуга. Ведь та его акция с флагом у посольства США имела большой резонанс не только в Чили, но и во многих странах мира (в основном благодаря стараниям левых изданий). И на президентской церемонии в Ла Монеда Альенде не преминул лично пожать Дину руку и поблагодарить его за тот вклад, который он сделал для победы левых сил.

– Надеюсь, это не последняя ваша помощь нашему делу? – спросил Альенде у Дина, когда толпа фоторепортеров запечатлела их крепкое рукопожатие.

– Я готов хоть завтра выполнить любое ваше поручение, товарищ президент, – ответил Дин.

– Ну, завтра не надо, а вот если вы включитесь в культурную программу нашего блока, которую мы собираемся начать осуществлять уже в ближайшие месяцы, мы будем вам очень благодарны.

– Считайте, что я уже участвую в этой программе, – ответил Дин, широко улыбаясь.

В тот день ликовал не только Сантьяго, но и вся республика. Дин увидел это воочию, когда возвращался поздно ночью в гостиницу «Конкистадор». Столица Чили превратилась в место всеобщего праздника искусств, какого эта страна никогда прежде не видела. На двенадцати сценах, воздвигнутых под открытым небом в разных местах центра города, в атмосфере всеобщего ликования безостановочно сменяли друг друга ведущие художественные ансамбли и отдельные исполнители. Причем среди артистов были не только политически ангажированные коллективы, но и вполне официальные: симфонические оркестры, Национальный балет, труппа Института театра, а также многие известные поэты, актеры цирка, оперетты и т. д. Как писала Джоан Хара:

«Это было замечательное событие, и праздничные толпы заполонили весь центр города. Улицы были закрыты для транспорта, и массы людей всех возрастов прогуливались, смотрели и слушали выступления на открытом воздухе. Отовсюду звучала музыка, доносился запах эмпанадос, жареных земляных орешков, тянуло дымом костров, над которыми жарили мясо на вертеле, а от одной сцены к другой перекатывалось громовое эхо аплодисментов…».

Спустя несколько дней Дин уехал в Италию, рассчитывая в следующем месяце снова вернуться в Чили. В Риме его застала весть о том, что Нобелевский комитет присудил премию в области литературы советскому писателю Александру Солженицыну. Новость была из разряда неновых, и Дин узнал об этом еще месяц назад (присуждение состоялось 8 октября), однако активное осмысление этого события началось у Дина именно в эти дни, когда он скопом познакомился с откликами на это событие как в англоязычных изданиях, так и в итальянских.

Отклики были разные: как восторженные, так и диаметрально противоположные. Причем разброс мнений присутствовал даже в коммунистических изданиях. Например, газета американских коммунистов «Дэйли уорлд» осудила это присуждение, а «Унита» (издание КП Италии) и «Юманите» (издание КП Франции), наоборот, одобрили. Столь разный подход к этому событию был не случаен и вызван был прежде всего теми проблемами, которые существовали внутри этих компартий. Ведь августовские события 68-го в Чехословакии раскололи мировое коммунистическое движение, и этот раскол за два минувших года не только не исчез, но еще больше углубился. И тот спор, который возник в недрах многих компартий Запада по поводу присуждения Солженицыну Нобелевской премии, высветил эту проблему с новой силой.

Дин не читал произведений Солженицына и был знаком только с аннотацией к одному его роману – «Август четырнадцатого», с которого, собственно, и начался скандал. До этого на Западе тоже выходили книги Солженицына (в антисоветском издательстве «Посев» в ФРГ), однако именно «Август…» стал отправной точкой для Запада в его активном пропагандировании Солженицына. До этого он был для западных идеологов всего лишь гонимым писателем (в ноябре 1969 года писателя исключили из Союза писателей СССР), а теперь был возвеличен до главного борца с режимом. И все потому, что «Август четырнадцатого» был самым антисоветским его романом (в нем под другим углом описывались события, предшествовавшие Октябрьской революции).

В конце 1970 года гамбургский журнал «Штерн» выступил с большим материалом в связи с изданием в ФРГ этого романа, который и побудил Дина написать Солженицыну открытое письмо. Этот поступок был вызван вовсе не тем, что Дин прекрасно понимал, как иная позиция может отразиться на его карьере в Советском Союзе, которая там только начиналась. В конечном счете он мог и не встревать в эту полемику и тем самым имел возможность сохранить свою репутацию незапятнанной. Но он поступил иначе, поскольку был твердо убежден в том, что Солженицын творит несомненное зло своей родине. И для Дина было неважно, осознанно творится это зло или по неведению.

Дин упорно стоял на той точке зрения, что в сложившихся в мире условиях нельзя было позволять критиковать одну из ведущих держав мира, которая вела изнурительную холодную войну с другой сверхдержавой – США, которую Дин считал виновницей этой самой холодной войны (даже несмотря на то, что она была его родиной). Причем Дин не был против критики вообще, но в данном случае он был уверен – эта критика рождена на свет не из благих намерений, а исключительно по политическим мотивам и во многом благодаря помощи врагов. Не случайно поэтому деяния советских диссидентов находили самый горячий отклик в стане самых реакционных деятелей Запада, и особенно в ФРГ, где неонацисты буквально грезили реваншем за май 45-го. А произведения того же Солженицына печатали издания, которые щедро оплачивались ЦРУ. Да и нынешнее присуждение ему Нобелевской премии было больше политическим актом, чем общественным: антисоветские круги на Западе хотели таким образом нанести удар по передовой коммунистической державе в тот самый момент, когда левые идеи торжествовали: во Вьетнаме войска вьетконговцев одерживали одну победу за другой, а в Латинской Америке появилась вторая Куба – Чили. Так что Солженицын подвернулся недругам Москвы как нельзя кстати.

«Август четырнадцатого» расхваливался на Западе на все лады, причем не по причине его выдающихся литературных особенностей, каковых в нем было немного, а исключительно из-за темы. По задумке восхвалителей «Августа…», эта книга должна была представить западному обывателю родину Великого Октября как «тюрьму народов». Некоторые западные журналисты в своих статьях, посвященных этой книге, так и писали: дескать, советские люди и сегодня живут в постоянном страхе перед всемогущим КГБ и даже боятся разговаривать по телефону, зная, что их могут подслушивать секретные службы. Дин, который побывал в Советском Союзе и пробыл там три месяца, как никто другой знал, что подобные статьи – откровенный бред воспаленной фантазии журналистов, которые либо никогда не были в этой стране, либо были, но предпочитают писать о ней откровенную неправду по заданию своих антисоветски настроенных хозяев.

Многочисленные встречи с советскими людьми в самых разных городах Советского Союза наглядно продемонстрировали Дину, что люди этой страны если и боятся чего-то – так это только новой войны, которую могут развязать капиталисты. А в целом это очень открытые и добросердечные люди, уверенные в своем будущем. И называть их «дрожащими от страха и забитыми кроликами», как написал один американский журналист, было верхом цинизма. Поэтому, решаясь на свой открытый ответ Солженицыну, Дин имел в виду именно это, а не что-нибудь другое. И хотя он знал, что после этого поступка определенная часть советской интеллигенции отвернется от него (о чем его еще предупреждал Купцов-старший), он не испугался этого: за те годы, что он занимался политикой, он уже привык к тому, что кто-то не просто его не любит, а откровенно ненавидит.

Открытое письмо Александру Солженицыну Дин написал в декабре и передал в советское посольство. После чего вернулся в Чили, чтобы участвовать в культурной программе блока «Народное единство». Планы у Дина были масштабные: он собирался снять документальный фильм о ситуации в Чили, дать несколько концертов и участвовать в создании в провинции народных театральных коллективов. Этими планами Дин поделился с советским журналистом В. Весенским из газеты «Комсомольская правда», который за последние годы первым из представителей советской прессы взял у него интервью прямо в номере гостинице «Конкистадор» (статья под названием «Этот флаг не отмыть» будет опубликована 26 декабря).

Тем временем Альенде сформировал коалиционное правительство, в которое вошли представители всех партий «Народного единства»: три социалиста, три коммуниста, три радикала и несколько других представителей от блока левых сил. И хотя это правительство не имело всей полноты власти и его сторонники составляли меньшинство в Конгрессе, однако ему удалось на первых порах, в обстановке общей эйфории, охватившей общество, начать в стране широкомасштабные преобразования, которых Чили до этого еще не знала. Дети до 15 лет стали ежедневно получать по пол-литра молока бесплатно, была повышена зарплата, приняты меры по борьбе с безработицей. Альенде отменил более 20 декретов о повышении цен, ввел бесплатное медицинское обслуживание, распустил специальные отряды карабинеров, которые до него прославились своей жестокостью при подавлении народных выступлений. На государственных предприятиях стали создаваться советы с участием администрации, рабочих и профсоюзов. Они получили право изменять условия труда рабочих и решать вопросы экономического планирования.

Во внешней политике Альенде тоже придерживался радикальных шагов. Так, спустя чуть больше недели после своего вступления в президентскую должность, 12 ноября, он восстановил дипломатические отношения с Кубой, которые были прерваны Фреем под давлением США.

Между тем в январе 1971 года Дин отправился в поездку по чилийской провинции с группой театральных актеров. Среди последних был популярный театральный режиссер и певец Виктор Хара. Поскольку этому человеку суждено будет сыграть в жизни нашего героя значительную роль, стоит рассказать о нем подробнее.

Хара родился в 1934 году в бедной семье: его родители были батраками в поместье богача в Лонкене. Помимо Виктора, который был младшим ребенком, в семье росло еще трое детей: две девочки и мальчик. Виктор слыл среди них самым независимым, за что ему неоднократно доставалось как от родителей, так и от старших сестер. Однако в школе Виктор учился хорошо и своих учителей редко огорчал. В 40-е годы семья переехала в Сантьяго и поселилась в нескольких кварталах от стадиона «Чили», который чуть позже станет для Виктора роковым – именно там он найдет свою мученическую смерть. Однако до этого еще далеко. А пока Виктор пошел учиться в католическую школу Руис-Тагле. Чуть позже он поступил в коммерческое училище на счетовода. Но учеба там Виктору была в тягость. И после того как в марте 1950 года от кровоизлияния в мозг умерла мать Хары, он поступил в семинарию, надеясь в религии найти свое призвание. Но и там его ждало разочарование. В семинарии царила строгая дисциплина, и бунтарю Харе было трудно приспособиться к тамошним порядкам. В итоге в марте 1952 года он ушел и оттуда – в армию. Служил в пехотном училище в Сан-Бернардо.

Когда Хара вернулся на «гражданку», он устроился работать санитаром на «Скорой помощи». Жил один, поскольку муж его родной сестры не пустил Виктора жить к себе, не желая прощать его уход из семинарии. В конце 1954 года Хара в компании друзей отправился на север Чили, чтобы изучать народную музыку. Именно эта поездка и станет определяющей в судьбе Хары – он увлекся народным творчеством. Под влиянием этой поездки, а также после знакомства со своим сверстником Фернандо Бордеу, который учился в театральной школе Чилийского университета, Хара в марте 1956 года поступил в эту же школу. Там Хара увлекся левыми идеями, полюбил пьесы Горького (в одной из них, «На дне», Хара играл роль Бубнова). Там же Хара подружился с будущим кумиром чилийцев актером Нельсоном Вильягра (станет знаменит после роли в фильме «Шакал из Науэльторо»), а также впервые серьезно влюбился в женщину, которая была старше его на несколько лет. Именно она подарила Харе гитару, которая до конца жизни станет его главным оружием и прославит на всю страну. В 1957 году именно с этой гитарой Хара сделает свою первую сольную запись для песни фольклорного ансамбля «Кункумен». Год спустя Хару взяли гитаристом в этот ансамбль. А еще через год Хара окончил театральную школу.

Получив диплом актера, Хара решил повременить с актерской практикой и все силы стал отдавать музыкальной деятельности – играл в «Кункумене». Гастроли ансамбля проходили как в Чили, так и далеко за ее пределами: например, летом 1961 года ансамбль побывал в Москве и Ленинграде. Когда ансамбль вернулся в Чили, Хара сказал знаменитые слова: «У русских надо учиться, как жить сообща. Они обладают духовной непоколебимостью».

Тогда же Хара встретил свою будущую супругу. Звали ее Джоан, она в свое время была балериной, а когда Хара учился в театральной школе, преподавала там сценическое движение. Однако в школе их связывали только служебные отношения. А потом Хара как-то встретил Джоан на улице и пригласил ее в кафе. После чего принялся настойчиво за ней ухаживать. Джоан поначалу испугалась такой настойчивости, поскольку только недавно развелась и не хотела завязывать отношений с мужчинами. Но Хара сумел-таки растопить лед в ее сердце, и в 1962 году они поженились. Через два года у них родилась дочь Аманда, чуть позже еще одна – Мануэла.

В 1964 году Хара уже работал режиссером в Институте театра Чилийского университета и ставил прогрессивные пьесы (например, Бертольта Брехта). В том же году он отправился в Уругвай на народный фестиваль «Атлантида» и там познакомился с Сальвадором Альенде и его женой Ортенсией Бусси (они были приглашены на первое представление чилийской труппы). После спектакля Альенде сказал речь, в которой поздравил Хару и его актеров с удачной постановкой.

В середине 60-х в Чили начался бум фольклорной песни, и Хара на какое-то время ушел в музыку. Он записал пластинку с песней «Благочестивая», которая стала поводом для громкого скандала. Это была народная песня, которая высмеивала чрезмерную страсть дамы к своему исповеднику. Церковь считала эту песню крамольной и была крайне возмущена, когда Хара записал ее на пластинку и эту запись начали транслировать по радио. Служба информации при президенте страны потребовала изъятия этой пластинки из продажи и уничтожения оригинала. Хара по этому поводу заявил: «Люди, считающие эту плутовскую и остроумную народную песню дерзкой и непочтительной, отрицают тем самым добропорядочность народного творчества, которое является основой основ нашей традиции».

Этот скандал только утвердил Хару в том, что его удел – социальные песни. В те годы в чилийской музыке преобладали коммерческие коллективы и исполнители, репертуар которых соответствовал программе христианских демократов: это был принаряженный, напыщенный фольклор без признаков какого-либо протеста. Среди ансамблей, которые подражали западным, выделялись два: «Лос куатро куартос», с прилизанными солистами в смокингах, и их женский двойник «Лас куатро брухас», солистки которого выступали в сверкающих платьях и увешанные драгоценностями. На этом фоне Виктор Хара заметно выделялся и был настоящим любимцем простого населения Чили. Почти все его песни социальные, они пользовались огромным успехом в крестьянских общинах и среди рабочих.

В марте 1967 году грянул новый скандал, связанный с именем Хары: на этот раз из-за песни политического характера. Она называлась «Неуловимый» и была посвящена Эрнесто Че Геваре. Поскольку это имя в Чили было под официальным запретом, Хара вынужден был зашифровать его на пластинке (ее выпустила фирма «Одеон»). Песня называлась «Для Э. Ч. Г.». Однако люди прекрасно поняли, о ком идет речь. В песне была идея преследуемого и охотников, которые назначили цену за голову «неуловимого». Песня вышла в свет весной, а осенью весь мир облетела весть о том, что Че Гевара погиб. Стоит отметить, что коммунисты Чили критиковали Хару за эту песню, поскольку отстаивали идею осуществления революции не вооруженным путем, к которому призывал Че Гевара, а в рамках парламентской демократии. Однако Хара объяснил им, что смысл песни в другом: «Это не призыв к оружию, а выражение восхищения героизмом Че».

В конце 60-х Хара был уже настоящим кумиром миллионов простых чилийцев. Практически каждая его песня становилась шлягером в народной среде и головной болью для власть имущих, которые называли его произведения «подрывными». Например, песня «Солдат» была призывом к армии не поворачивать оружие против своих соотечественников («Солдат! Не стреляй в меня, брат мой»), а песня «Кто убил Кармелиту?» была посвящена памяти девушки, которая погибла от наркотиков в нищем районе, где одно время жил и сам Хара. В июне 1969 года на новой студии грамзаписи «ДИКАП» (ее учредил Союз молодых коммунистов Чили) Хара записывает альбом собственных песен «В твои раскрытые ладони», который стал чрезвычайно популярен.

Естественно, не мог остаться Хара в стороне и от выборов президента страны в 1970 году. Он выступал со своими песнями на митингах в поддержку Альенде (слова к первому предвыборному варианту знаменитой песни «Венсеремос» («Мы победим») написал именно Виктор Хара), ставил как режиссер прогрессивные спектакли. А когда Альенде победил, Сальвадор лично обратился к Харе с предложением отправиться в провинцию и организовывать там народные театры. В качестве компаньонов Хара взял с собой в эту поездку группу актеров своего театра, а также Дина Рида.

Артистическая бригада колесила по Чили на старом грузовике, который, правда, перед поездкой был покрашен, чтобы скрыть его солидный возраст. На его деревянных бортах были прикреплены плакаты с изображением сжатых кулаков, как на некоторых картинах Пикассо, а посредине на фоне сине-бело-красного флага Чили большими буквами было написано: «Унидад популар» («Народное единство»). Этот грузовик служил не только средством передвижения, но также отличной трибуной и сценой. Приехав в какой-нибудь город, члены бригады устраивали сначала митинг, на котором рассказывали о целях и задачах нового правительства, а затем выступали с концертом. Дин и Хара пели песни, а остальные актеры декламировали стихи или читали отрывки из революционных произведений. Стоит отметить, что за свою работу участники бригады не получали ни единого эскудо и единственное, о чем просили, – чтобы их кормили.

Тем временем 27 января 1971 года в Советском Союзе было опубликовано открытое письмо Дина Рида Александру Солженицыну, которое явилось ответом на ту полемику, которая разгорелась в СССР и на Западе в связи с присуждением Солженицыну Нобелевской премии. Письмо Дина появилось на страницах главного издания советской творческой интеллигенции – в «Литературной газете». Содержание его было следующим:

«Дорогой коллега по искусству Солженицын!

Я, как американский артист, должен ответить на некоторые Ваши обвинения, публикуемые капиталистической прессой во всем мире. По моему мнению, они являются ложными обвинениями, и народы мира должны знать, почему они ложные.

Вы заклеймили Советский Союз как «глубоко больное общество, пораженное ненавистью и несправедливостью». Вы говорите, что Советское правительство «не могло бы жить без врагов, и вся атмосфера пропитана ненавистью и еще раз ненавистью, не останавливающейся даже перед расовой ненавистью». Вы, должно быть, говорите о моей родине, а не о своей! Ведь именно Америка, а не Советский Союз, ведет войны и создает напряженную обстановку возможных войн, с тем чтобы давать возможность своей экономике действовать, а нашим диктаторам, военно-промышленному комплексу наживать еще больше богатства и власти на крови вьетнамского народа, наших собственных американских солдат и всех свободолюбивых народов мира. Больное общество у меня на родине, а не у Вас, г-н Солженицын!

Именно Америка, а не Советский Союз превратилась в самое насильственное общество, которое когда-либо знала история человечества. Америка, где мафия имеет больше экономической власти, чем крупнейшие корпорации, и где наши граждане не могут ходить ночью по улицам без страха подвергнуться преступному нападению. Ведь именно в Соединенных Штатах, а не в Советском Союзе, свои же сограждане убили в период с 1900 года больше людей, чем число всех американских солдат, погибших в боях в Первой и Второй мировых войнах, а также в Корее и во Вьетнаме! Именно наше общество считает удобным убивать любого и каждого прогрессивного лидера, который находит в себе мужество поднять голос против некоторых наших несправедливостей. Вот что такое больное общество, г-н Солженицын!

Далее Вы говорите о расовой ненависти. В Америке, а не в Советском Союзе, на протяжении двух столетий остаются безнаказанными убийства негров, которых держат в полурабстве. В Америке, а не в Советском Союзе, полиция без разбору избивает и арестовывает любого и каждого негра, пытающегося выступить в защиту своих прав.

Затем Вы говорите, что «свобода слова, честная и полная свобода слова – вот первое условие здоровья любого общества, и нашего тоже». Попытайтесь распространить эти мысли среди страдающих народов, вынужденных бороться за свое существование и жить – вопреки своей воле – под гнетом диктаторских режимов, держащихся у власти лишь благодаря военной помощи США.

Скажите о своих мыслях людям, чье «здоровье» заключается лишь в том, что половина их детей умирает при рождении, так как у них нет денег на врача, и они всю свою жизнь мучаются из-за отсутствия медицинского обслуживания. Скажите об этом людям капиталистического мира, чье «здоровье» состоит в том, что всю свою жизнь они проводят в постоянном страхе перед безработицей. Скажите американским неграм, как много им помогли на деле «здоровье» и «свобода слова» в процессе их справедливой борьбы за равноправие с белыми, когда после двух столетий «свободы слова по-американски» во многих районах США считают, что убить негра – это все равно что поохотиться на медведя!

Скажите трудящимся капиталистического мира о Ваших идеях по поводу «свободы слова как первого условия здоровья». Вы говорите о свободе слова, тогда как большая часть населения земного шара пока еще говорит о возможности читать слова!

Нет, г-н Солженицын, ваше определение свободы слова как первого условия здоровья неверно. Первое условие заключается в том, чтобы сделать страну достаточно здоровой морально, умственно, духовно и физически, с тем чтобы ее граждане умели читать, писать, трудиться и жить вместе в мире.

Нет, г-н Солженицын, я не принимаю Вашего первого условия здоровья общества, и особенно в Вашем определении и контексте. Моя страна, известная своей «свободой слова», – это страна, где полиция нападает на участников мирных походов. В моей стране разрешены мирные походы, и в то же время продолжающаяся война губительно отражается на жизни вьетнамского народа, ибо демонстрации, разумеется, нисколько не меняют политику правительства. Неужели Вы действительно думаете, что военно-промышленный комплекс, правящий моей страной и полумиром, печется о «свободе слова»?! Правители его сознают, что они, и только они, обладают властью принимать решения. Воистину, свобода слова на словах, а не на деле!

Вы заявляете также, что Советский Союз идет не в ногу с ХХ веком. Если это и верно, то потому, что Советский Союз всегда идет на полшага впереди ХХ века! Неужели вы предлагаете Вашему народу отказаться от своей роли вождя и авангарда всех прогрессивных народов мира и вернуться к бесчеловечным и жестоким условиям, существующим в остальной части земного шара, где несправедливость воистину изобилует в атмосфере чуть ли не феодальных условий многих стран?

Г-н Солженицын, в статье далее сказано, что Вы – «многострадальный писатель из Советского Союза». По-видимому, это означает, что Вы много страдаете из-за отсутствия моральных и общественных принципов и что Ваша совесть мучает Вас в тихие ночные часы, когда Вы остаетесь наедине с собой.

Верно, что в Советском Союзе есть свои несправедливости и недостатки, но ведь все в мире относительно. В принципе и на деле Ваше общество стремится к созданию подлинно здорового и справедливого общества. Принципы, на которых построено Ваше общество, здоровы, чисты и справедливы, в то время как принципы, на которых построено наше общество, жестоки, корыстны и несправедливы. Очевидно, в жизни могут быть ошибки и некоторые несправедливости, однако несомненно, что общество, построенное на справедливых началах, имеет больше перспектив прийти к справедливому обществу, нежели то общество, которое строится на несправедливости и эксплуатации человека человеком. Общество и правительство моей страны отстали от времени, потому что их единственная цель заключается в стремлении сохранить во всем мире статус-кво.

Именно Ваша страна стремится делать прогрессивные шаги во имя человечества, и если в чем-то она несовершенна и порою спотыкается, то мы не должны осуждать за эти недостатки всю систему, а должны приветствовать ее за мужество и стремление прокладывать новые пути.

Искренне Ваш Дин Рид».

О том, какова была реакция на его письмо в СССР и на Западе, Дин узнает чуть позже, а пока он продолжает свою агитационную деятельность в Чили. Он колесит по стране, выступая с концертами и митингами в профсоюзных клубах, на заводах, на рудниках и даже в тюрьмах. Вместе с Харой они создают театральные коллективы в небольших провинциальных городках и учат тамошних актеров ставить революционные пьесы. Все участники бригады сильно устают, однако никто из них не жалуется – ведь они добровольно взвалили на себя эту ношу. А Дину роптать и вовсе не положено: он должен доказать своим коллегам, что он хоть и является звездой «спагетти-вестернов», но может не только в них сниматься, но также участвовать и в стоящих делах.

В этой поездке Дин жадно впитывал в себя все, с чем ему приходилось сталкиваться. Например, во время выступления в тюрьме он не мог оторвать глаз от парня, который плакал во время их выступления и, не стесняясь своих товарищей, вытирал градом льющиеся из его глаз слезы черными от ежедневной работы ладонями.

Не меньшее впечатление произвела на Дина и встреча с шахтерами крупнейшего в Чили медного рудника Эль-Теньенте в поселке неподалеку от Ранкагуа. Этот поселок прилепился к почти отвесной скале, и его дома выглядели как прикленные к стене картонные кубики. Дин, Хара и другие члены бригады были приглашены шахтерами посетить шахту, в которой добывалась медь. Причем своеобразие этого рудника заключалось в том, что он шел не вглубь, а вверх. От туннеля подъемник поднимал шахтеров на различные этажи рудника, а руда по пробитым между забоями колодцам сбрасывалась вниз на уровень туннеля, откуда ее потом вывозили на вагонетках. При прежнем президенте эта шахта хоть и числилась чилийской, однако заправляли ею американцы (51 % акций принадлежал чилийскому правительству, однако американцы из компании «Кеннекотт коппер корпорейшн» сохраняли за собой право на ближайшие двадцать лет руководить как производством, так и сбытом меди, что было очень выгодно: это освободило американцев от импортных пошлин и «заморозило» налоговые обложения). При Альенде американцы еще продолжали заправлять рудником, однако дальнейшие перспективы складывались для них безрадостные: все понимали, что если политика нового президента будет продолжаться и дальше в том же духе, то американцам придется сворачивать в Чили свой бизнес.

Затем Дин и его товарищи побывали на угольных шахтах на юге от реки Био-Био. Эта река была знаменита тем, что за 150 лет своего владычества испанские конкистадоры так и не смогли ее пересечь, так как натолкнулись здесь на упорное сопротивление индейских племен арауканов. Сегодня эти места были знамениты тем, что местные шахты давали 85 % всего чилийского угля, а здешние шахтеры были самым боевым отрядом рабочего класса Чили. Именно отсюда в 30-х годах пролетарии послали в парламент депутатов-коммунистов, и именно в этих местах ковался Чилийский народный фронт в 1936 году.

В каждом из шахтерских поселков (по-чилийски побласьонос) Дина и его друзей принимали как своих и оказывали им самые изысканные почести. Правда, изысканность была относительная, поскольку жили горняки достаточно бедно. Однако миску горячей похлебки и кувшин «чипульки» (молодое вино с мукой) для гостей всегда находили. А вечером Дин обычно коротал время в обществе Хары, с которым они сильно подружились. Каждому из них было что рассказать друг другу, начиная от политики и заканчивая личной жизнью. Их сближали даже дети: ведь у обоих росли дочери и они безумно их любили.

В марте реформы, проводимые Альенде, вступили в новую фазу своего развития: были взяты под контроль государства медные рудники Чукимата и Эль-Теньенте, на которых заправляли американцы. В Конгрессе началось обсуждение поправки к конституции страны, которая позволила бы немедленно национализировать медные рудники и тем самым лишить американцев самого лакомого куска чилийской экономики. Естественно, американцев это не устраивало, и начался саботаж с их стороны. Дело стало доходить до вопиющих фактов: например, на Эль-Теньенте выплавленную медь стали сливать в реку. Когда об этом стало известно правительству, оно назначило на медные рудники своих директоров, чтобы они прекратили саботаж.

Более четырех месяцев Дин провел в агитационных разъездах, исколесив чуть ли не всю Чили. Затем Дин решил отправиться в Аргентину. Это решение было не случайным. Когда в апреле Дин находился в Сантьяго, там его нашли гонцы от его давнего приятеля Альфредо Варелы. Гонцы вручили Дину письмо от Варелы, в котором он предлагал ему приехать в Аргентину, чтобы участвовать в революционных преобразованиях, которые намечались в его стране. Причем Дин должен был приехать в Аргентину под видом артиста, якобы с гастролями, но на самом деле его миссия была бы такой же, как и в Чили, – пропагандистской.

Аргентина в те дни и в самом деле стояла на пороге перемен. Военный режим генерала Онгании был свергнут в результате военного переворота 8 июня 1970 года. Его участники таким образом хотели предотвратить дальнейшее нарастание народного движения путем устранения потерявшего авторитет диктатора. Новым президентом страны стал генерал Марсело Левингстон, однако его приход к власти не усмирил народ Аргентины. Уже осенью того же года страну охватили одна за другой три всеобщие забастовки в Кордове. Президент направил туда войска, которые встретили решительное сопротивление рабочих – там начались баррикадные бои. Эти события всколыхнули другие области. В результате 23 марта 1971 года Левингстон был смещен со своего поста, и на его место пришел другой генерал – Алехандро Лануссе. Новый президент, опасаясь радикального полевения страны, как это случилось в Чили, вынужден был пойти на значительные уступки: он проявил готовность к компромиссу с умеренной оппозицией, провозгласил либерализацию режима и допустил легальную деятельность партий. Однако на объявление амнистии политическим заключенным не пошел и выпустил антикоммунистический декрет № 17401. Во внешней политике Лануссе отошел от доктрины «идеологических границ» на позиции «идеологического плюрализма» и первое, что сделал, – встретился с президентом Чили Сальвадором Альенде.

Все эти события стали поводом к активизации деятельности Компартии Аргентины, которая входила в блок левых партий Революционный народный союз, куда помимо нее вошли «непримиримые» радикалы, левые социалисты и христианские демократы. Поскольку блок стоял на позициях расширения стачечной борьбы, то приезд такого агитатора, каким успел зарекомендовать себя Дин Рид, явился бы как нельзя кстати в этих условиях.

Дин покинул Чили в мае. Но прежде чем уехать оттуда, он написал всем своим единомышленникам письмо, в котором хоть и не раскрыл причину своего отъезда из страны, но многое объяснил. Это письмо было опубликовано 25 мая в таких крупных чилийских изданиях, как «Кларин», «Насьон» и других. В нем Дин писал следующее:

«Пришел час, который должен был прийти, час моего расставания. Я прожил четыре месяца бок о бок с вами, столь значительные и для чилийского народа, и для меня лично…

Я приехал в Чили, чтобы быть вместе с вами, чтобы помочь вам, чтобы показать, насколько я разделяю ваше желание жить в свободном и справедливом обществе. Я приехал, чтобы учиться и учить. Ведь когда любят друг друга, как вы и я, то нет учителей и учеников, обе стороны – и учитель и ученик – учатся. Я никогда не забуду те четыре месяца, что провел рядом с вами. Как могут изгладиться из памяти часы, проведенные на шахтах Теньенте и Чукикамата, беседы с крестьянами Консепсьона, встречи с рабочими в Сантьяго, Арика и Вальпараисо! Все эти чилийцы имеют различные представления о жизни, у каждого свое прошлое, но у всех объединяющее их будущее. Все с надеждой и доверием смотрят в будущее – новую Чили.

Мои слова не столько слова прощания, сколько вера в новую встречу. Мы ведь всегда будем рядом друг с другом, когда речь идет о выступлении против несправедливости. Мы будем рядом в любой точке земного шара, где мужчина или женщина защищают свой очаг от иноземного агрессора. Мы будем рядом в любом месте, где рабочие, крестьяне, студенты и интеллигенция борются за мир, в котором нет места несправедливости и войнам.

Мы будем рядом, где есть люди, отстаивающие свои неотъемлемые права, и мы будем бороться вместе с этими людьми – будь то во Вьетнаме, Анголе или Бразилии.

Мы будем рядом и в тех местах, где цветут цветы, сияет солнце, смеется ребенок. Ведь нашим будущим будет мир, где обретают высочайшую ценность самые чистые и гуманные человеческие качества. В этом мире единственным привилегированным классом будут дети, а мужчины и женщины будут дарить свою жизнь не только друг другу, но и всему человечеству, будут солидарны с каждым, кто нуждается в солидарности. Это будет мир, в котором люди будут ощущать боль, если больно соседу. Это будет мир, в котором люди будут жить достойно и мирно.

Чилийцы, я желаю вам счастья на вашем пути. Вы взяли на себя историческую задачу, и я знаю, что вы справитесь с ней. Не сдавайтесь. Всегда следуйте за правдой. Я всегда готов помочь вам. Я обнимаю вас. Дин Рид».

Это письмо вызвало удивление у многих чилийцев, которые его прочитали. Но не теми мыслями, которые были в нем отражены, а самим тоном – в нем автор как будто навсегда прощался с чилийцами. И люди, читавшие это письмо, никак не могли взять в толк, откуда взялась эта интонация. Вот почему это письмо получило название «прощального». Однако интонация эта возникла не случайно.

Дин прекрасно понимал, что поездка в Аргентину является опасной. И хотя ехал он туда как артист и даже брал туда с собой свою жену Патрисию, однако до конца не был уверен, что вернется оттуда живым. Аргентинские спецслужбы могли устроить ему любую провокацию и убрать его при любой удобной возможности. Как это, например, случилось с президентом самого большого профсоюза Аргентины Вандором, которого застрелили на улице неизвестные. Или с бывшим президентом Союза журналистов Аргентины, которого сразила «случайная» пуля полицейского. Однако и не ехать в эту страну Дин тоже не мог: это было не в его правилах – сворачивать с дороги на полпути.

Тем временем 29 мая в крупной чилийской ежедневной газете «Насьон» вместо привычной передовицы было напечатано прощальное приветствие, обращенное к Дину Риду. Его автор, редактор этой газеты Мигель Умберто Агирре, писал: «Правда, гринго, заключается в том, что нам нелегко сказать тебе „гуд бай“, тебе, который никогда ничего не требовал от нас. Мы много раз работали вместе, всегда во имя нашего революционного дела.

Ты сейчас далеко от своей семьи, ты оставил своих близких, чтобы жить в окружении друзей. Ты сейчас далеко от своего дома, от своих родителей, далеко от родины и от своей дочери Рамоны.

Ты оставляешь нас как брат, Дин. Ты оставляешь нас как романтик нашего дела. Ты оставляешь нас, потому что такова твоя судьба – бороться за то, во что ты веришь.

Нас покидает друг.

Ты для нас друг, который отправляется теперь в другую точку планеты, чтобы поднять оружие за счастье других народов.

Мы прощаемся с хорошим товарищем. Поцелуй и обними за нас Рамону. Пусть она простит нас за то, что мы столь надолго задержали ее отца, и пусть поймет, что это было необходимо».

Когда Патрисия узнала, что Дин собирается ехать в Аргентину, она всячески отговаривала его от этой затеи. Поскольку к тому времени их брак превратился в чисто формальный и их связывали только дружеские отношения, Патрисия не могла умолять Дина своим именем. Поэтому она призвала на помощь имя дочери, которую Дин безумно любил. Однако даже это обращение не помогло. Только после этого Патрисия поняла, что эта поездка для Дина скорее не возможность увидеться со старыми друзьями, а нечто гораздо большее. Это была очередная игра на грани, тот самый вплеск адреналина в кровь, без которого Дин уже не мыслил своего существования. Поняв это, Патрисия успокоилась и, когда Дин спросил ее, едет ли она с ним, ответила утвердительно. «В конце концов, если я буду рядом, может быть, он не совершит каких-то необдуманных поступков», – подумала она. Увы, она в очередной раз ошиблась.

Поначалу Дин собирался въехать в Аргентину легально, для чего отослал запрос в аргентинский МИД. Но когда оттуда пришел отрицательный ответ, воспользовался нелегальным каналом, который существовал на границе с Уругваем и которым давно пользовались его аргентинские товарищи. По планам Дина, они с женой должны были пробыть в Аргентине чуть больше недели, после чего Дина ждала новая поездка – в Советский Союз. Там он собирался посетить в качестве гостя Международный московский кинофестиваль, а потом отправиться на гастроли по стране.

Дин и Патрисия приехали в Буэнос-Айрес и поселились в доме своего давнего друга адвоката Эдуардо. Практически с первых же дней их пребывания в Аргентине об этом стало известно руководству главной спецслужбы страны СИДЕ, которое немедленно доложило об этом президенту страны Лануссе.

– Дин Рид – этот тот самый американский певец, который выстирал флаг своей страны в Сантьяго? – поинтересовался президент у главы СИДЕ.

– Тот самый, – подтвердил шеф спецслужбы.

– Известно, зачем он приехал к нам?

– Судя по всему, не в качестве туриста или исполнителя своих песен. По нашим сведениям, он планирует провести здесь какую-то пропагандистскую акцию в поддержку левых.

После этого в кабинете повисла тишина, которая длилась в течение минуты. Все это время президент сидел в своем кресле и глубокомысленно смотрел в окно, а глава спецслужбы не решался отвлечь хозяина кабинета от его мыслей. Наконец шеф СИДЕ не выдержал и поинтересовался:

– Может быть, арестовать его и выслать из страны? Повод для этого у нас есть: он ведь проник к нам нелегально.

– Вот именно, что проник, обведя вас вокруг пальца, – не скрывая своего раздражения, заявил президент. – Теперь о его пребывании здесь известно всем, и стоит вам применить насилие, как об этом тут же раструбят левые газеты. Вы хотите выставить своего президента душителем свобод?

Шеф СИДЕ счел за благо промолчать, понимая, что и в самом деле сморозил глупость. Возникшая в кабинете пауза длилась около минуты, после чего Лануссе подвел итог разговору:

– Не спускайте с этого американца глаз и, как только он задумает что-то противозаконное, немедленно высылайте из страны.

В течение нескольких дней Дин и Патрисия жили в Буэнос-Айресе, стараясь не давать повода властям думать, что они замышляют что-то противозаконное. Дин даже заехал на студию грамзаписи с тем, чтобы разведать обстановку насчет возможных переговоров о выпуске своих пластинок, и сделал зондаж на предмет проведения своих концертов. Побывал он и на киностудии, где встретился с режиссером Энрике Каррерасом, у которого в 60-х снялся в двух фильмах. От него Дин узнал, что тот только что выпустил свою очередную музыкальную комедию с непритязательным названием «Улыбка мамы», где главную роль опять сыграл его постоянный исполнитель – популярный аргентинский певец Палито Ортега.

– А для меня ролей у тебя нет? – как бы в шутку спросил Дин.

– Увы, Дин, но твоя персона вряд ли устроит боссов киностудии, – развел руками Каррерас. – Но я слышал, что ты и в Италии испытываешь такие же трудности?

– К сожалению, это правда, – подтвердил этот слух Дин. – Моя политическая активность у многих как кость в горле. Впрочем, их понять можно. Господа капиталисты не хотят платить мне гонорары, зная, что половину из них я буду отдавать коммунистам.

– А не отдавать нельзя? – поинтересовался Каррерас.

– Это моя принципиальная позиция, – пряча улыбку, ответил Дин.

– В таком случае тебе легче сниматься у коммунистов.

– Судя по всему, к этому все идет, – ответил Дин и первым протянул ладонь для прощального рукопожатия.

Но за всеми этими посещениями Дин не забывал и о главном, ради чего он сюда приехал, – о пропагандистской акции. Ею должна была стать пресс-конференция, на которой Дин собирался озвучить свое воззвание к аргентинскому народу. Организовать это мероприятие взялся Эдуардо и группа товарищей из числа коммунистов и левых социалистов. Местом проведения акции решено было выбрать адвокатскую контору Эдуардо. Что касается привлечения к этому делу представителей средств массовой информации, то их решено было предупредить буквально за час до акции, чтобы власти не успели что-либо предпринять.

Пресс-конференция Дина состоялась 22 июня. В небольшой зал набилось столько журналистов, что яблоку негде было упасть. Здесь были представители нескольких крупных газет, а также операторы сразу с четырех телеканалов и нескольких радиостанций, которые оперативно транслировали происходящее на всю страну. В результате в эфир было выпущено следующее обращение Дина:

«Я всегда полагал, что каждый человек не только имеет право, но и обязан участвовать в борьбе против несправедливости. Если же речь идет о деятеле искусства, об актере, которому посчастливилось иметь успех, то он тем более обязан использовать свое влияние ради победы мира и социального прогресса на земле. Писатель использует в борьбе за мир свое перо, киноактер свои фильмы. Певец может употребить в качестве оружия гитару, революционер же, сражается ли он в тропических джунглях Южной Америки или в каменных джунглях городов, вынужден взяться за винтовку, чтобы силой отстоять права народа против посягательства агрессоров, которые пытаются навязать свою волю большинству населения в тех странах Южной Америки, где власть захватили военные диктатуры. Восстание народа – это лишь реакция на долгие годы террора. Тысячи детей умирают, не получая медицинской помощи, миллионы людей живут в постоянном страхе, что не смогут прокормить свою семью; их дети каждый вечер голодными ложатся спать. Но есть и другие виды уже явного террора. Это когда аргентинское правительство бросает против мирной демонстрации полицию и солдат; когда пытаются подавить забастовку рабочих, выступающих за улучшение условий жизни, когда сотни аргентинцев подвергаются пыткам в застенках.

Народ Аргентины имеет в сотни раз больше прав выступать против своих угнетателей, чем мои предки, американские поселенцы, которые в 1776 году сбросили иго английской метрополии…

Я много лет не был в Аргентине и теперь чувствую, что просто обязан внести свой, пусть весьма скромный, вклад в дело солидарности с аргентинским народом, который я очень люблю. Я хочу сказать этому народу, что мы, живущие в Европе, знаем о его трудной и справедливой борьбе. Пусть он знает, что мы считаем военную диктатуру в Аргентине не менее жестокой, чем власть греческой хунты.

Я должен это сказать; ведь если сегодня позволить диктатору безнаказанно попирать права аргентинского народа, завтра это может случиться с народом Италии или США.

Я знаю, что правое дело во всем мире выиграют и без моей помощи, но полагаю, что моя жизнь обретет смысл в том случае, если в победе прогрессивных сил будет и мой вклад».

Пресс-конференция длилась примерно около часа, после чего Эдуардо дал команду сворачиваться. Дин не стал спорить и объявил о закрытии мероприятия. Когда все журналисты покинули помещение конторы, Эдуардо сообщил Дину, что заметил на улице нескольких подозрительных мужчин.

– Они явно из СИДЕ или военной разведки, – предположил Эдуардо.

– Думаешь, они хотят меня арестовать? – спросил Дин.

– Может быть.

– Тогда почему они не сделали это до пресс-конференции?

– Либо опоздали, либо на тот момент у них еще не было повода, – ответил Эдуардо.

Дин выглянул в окно, однако ничего подозрительного на улице не заметил.

– Кажется, страхи оказались напрасными, – повеселевшим голосом сказал Дин и начал собираться домой.

Идти ему было недалеко – квартира Эдуардо находилась в нескольких куадрах (кварталах) от его адвокатской конторы. Поскольку сам Эдуардо собирался покинуть свое рабочее место чуть позже, Дин вышел на улицу один. Там он еще раз внимательно огляделся по сторонам и, не обнаружив ничего подозрительного, двинулся в путь. Однако едва он свернул за угол, как один из автомобилей, стоявших на другой стороне улицы, двинулся следом за ним.

Когда Дин, пройдя несколько сот метров, был уже в полной уверенности, что опасность миновала, чуть впереди его затормозил автомобиль. С двух сторон из него вышли трое мужчин в штатском и окружили Дина. Один из этих мужчин, темноволосый усач, извлек из внутреннего кармана своего пиджака удостоверение офицера СИДЕ, раскрыл его перед носом у Дина, после чего предложил ему сесть в их автомобиль.

– А в чем дело? – поинтересовался Дин.

– Дело в пустой формальности, которую мы должны устранить с вашей помощью в нашем ведомстве, – ответил усач.

– И сколько времени отнимет у меня эта формальность? – продолжал упорствовать Дин, хотя прекрасно понимал, что сесть в автомобиль ему все равно придется. Просто ему хотелось лишний раз поиграть на нервах у агентов охранки.

– Все будет зависеть лично от вас, – все таким же спокойным голосом ответил усач.

После этого Дин не стал больше препираться и шагнул к автомобилю. В глубине души он продолжал верить, что серьезных поводов для своего длительного задержания не давал. Однако уже ближайшее будущее показало, как глубоко он заблуждался.

О том, что он угодил в серьезный переплет, Дин догадался в тот самый момент, когда автомобиль подъехал к воротам здания, которое Дин хорошо знал. До этого он думал, что его доставят в полицейское управление или в штаб-квартиру СИДЕ, но его привезли прямиком в тюрьму «Вила Давото», в которой он однажды уже имел несчастье побывать – летом 1965 года. И теперь, когда ворота тюрьмы закрылись за их автомобилем, Дин понял, что выйти отсюда ему будет непросто. Единственное, что немного грело душу Дину, было то, что в этой тюрьме начальником работал человек, который произвел на него неплохое впечатление. Впрочем, Дин не был уверен в том, что этот начальник до сих пор работает здесь. Увы, опасения подтвердились.

Когда агенты СИДЕ передали Дина в руки тюремных работников, те отвели его по уже знакомому маршруту в кабинет начальника тюрьмы. Но когда Дин перешагнул порог кабинета, он увидел за столом совершенно незнакомого ему седовласого мужчину в генеральском мундире. Мужчина склонился над столом и что-то сосредоточенно писал, не обращая внимания на гостя. Дин не обиделся на эту невнимательность, поскольку ничего иного встретить здесь не рассчитывал. И пока начальник был увлечен своим делом, Дин успел осмотреться. Он отметил, что в этом кабинете мало что изменилось за те пять лет, что он здесь не был. Тот же массивный деревянный стол напротив окна, шкаф в углу, кресла. Другими были только шторы и портрет президента над столом: теперь на нем красовался генерал Лануссе.

Начальник наконец закончил писать и, отложив в сторону изящную ручку с золотым пером, вперился в гостя взглядом. Дин первым нарушил тишину:

– Пять лет назад в этом кресле сидел другой человек. Где он?

Начальник ответил не сразу. Аккуратно сложив листы бумаги, на которых он писал, в одну стопку и спрятав их в ящик стола, он поднялся со своего кресла и подошел к Дину. Встав напротив него и сложив руки за спиной, начальник произнес:

– Очевидно, вы имеете в виду полковника Рикардо Мартина. Догадываюсь, чем он сумел произвести на вас впечатление, если вы интересуетесь в первую очередь его судьбой, а не своей. Обычно посетители этого кабинета требуют адвоката, грозят всяческими карами за нарушение их прав.

– Я не такой, – все тем же спокойным голосом произнес Дин.

– Я это понял, – по губам начальника пробежала легкая усмешка.

– Так чем на меня произвел впечатление ваш предшественник? – после короткой паузы вновь задал вопрос Дин.

– Наверняка он вел с вами философские беседы, это он любит.

– А вы, судя по всему, не философ?

– Моя философия проста: никакой философии. Тем более в тюрьме. Здесь люди должны дрожать от страха и молить господа, чтобы он поскорее вытащил их отсюда и никогда больше не возвращал. А Мартин устроил из тюрьмы чуть ли не санаторий. За что, собственно, и пострадал. – Сказав это, начальник вернулся к столу и, опускаясь обратно в кресло, закончил свою речь сообщением: – Ваш Рикардо Мартин отправлен в отставку и сейчас, наверное, выращивает розы в своей оранжерее, кажется, в Кильмесе. Так что вести умные беседы вам будет не с кем.

– А я не собираюсь вести с вами умные беседы: их будет вести с вами мой адвокат, – меняя тон на более решительный, произнес Дин. – Я могу с ним связаться?

– Сможете, но не сейчас. Я же сказал, что это заведение перестало быть санаторием с тех пор, как я его возглавил. И вам придется выполнять те приказы, которые установил здесь я.

Сказав это, начальник нажал на кнопку вызова и приказал надзирателю отвести Дина в камеру. Когда они шли по длинному тюремному коридору, надзиратель шепотом сообщил Дину, что является давним его поклонником.

– Я помню еще ваш первый приезд в Аргентину, мистер Рид, – сказал тюремщик. – Это было грандиозное зрелище. А еще у меня дома до сих пор хранятся несколько ваших пластинок. Правда, они датированы серединой 60-х, а в последние годы ваши диски у нас не выходят.

– Это происходит не по моей вине, – сообщил надзирателю Дин.

– Я понимаю, все дело в политике, – вновь зашептал тюремщик.

В этот момент они подошли к дверям камеры, в которой Дину предстояло сидеть.

– Это одиночка? – спросил Дин, когда надзиратель вставил ключ в замочную скважину.

– Да, мистер Рид, – кивнул тюремщик. – Причем вас приказано посадить в блок, где сидят уголовники. Поэтому будьте осторожны с этой публикой.

Едва дверь открылась, Дин шагнул в камеру. Однако прежде, чем надзиратель успел уйти, Дин поинтересовался его именем.

– Меня зовут Карлос, – последовал короткий ответ, после чего дверь захлопнулась.

Камера, куда попал Дин, была небольшим помещением с металлической кроватью у стены и рукомойником в углу. В дальнем конце камеры было зарешеченное окно, причем стекло в нем оказалось разбитым. Потолок представлял собой тонкий металлический лист, который тепла в камеру тоже не давал. О тепле Дин поначалу не задумывался, но когда наступила ночь, он об этом сразу вспомнил. В разбитое окно стал задувать такой холодный ветер, что Дину пришлось срочно что-то придумывать. Но что можно было придумать, если никаких особых материалов для того, чтобы закрыть разбитое окно, под рукой у Дина не было. В итоге ему пришлось заткнуть дыру в окне подушкой, а самому укладываться на койку без нее. Так в холоде и неудобстве он провел свою первую ночь в тюрьме.

Утром Дин проснулся от шума. Небольшое окошко в двери открылось, и надзиратель, причем это был уже не Карлос, передал Дину завтрак. Тот был весьма скудный: стакан чая и кусок черствого хлеба. Но поскольку у Дина со вчерашнего утра не было во рту и маковой росинки, он проглотил даже эту еду за считаные минуты. После чего умылся и сделал привычную зарядку. Это несколько взбодрило его, и он даже повеселел. Затем надзиратель отвел его в туалет, а оттуда вывел на утреннюю прогулку во внутренний дворик тюрьмы. В эти минуты там совершали такую же прогулку несколько десятков заключенных, в ряды которых и влился Дин. Памятуя о вчерашнем предупреждении Карлоса о том, что в этом блоке содержатся одни уголовники, Дин предпочел не вступать ни с кем из них в контакт и ходил по дворику молча, сосредоточенно глядя перед собой. Однако его уединение длилось недолго. Скоро он услышал за своей спиной хрипловатый голос, который внезапно произнес:

– С каких это пор политических стали держать вместе с уголовниками?

Дин, не останавливаясь, повернул голову назад и увидел, что эти слова произнес невысокого роста мужчина средних лет с глубоким шрамом через всю щеку. Дин хотел было ответить незнакомцу, но в этот момент конвойные объявили об окончании прогулки, и заключенных развели по их боксам.

Между тем Дина привели не в его камеру, а в помещение в другом блоке, где его уже поджидал тюремщик в белом халате и с механической машинкой для стрижки волос в руках. Перед тюремщиком стояло кресло, в которое Дину было предложено сесть. Но Дин отказался от этого предложения, решительно заявив:

– Я не буду стричься! Меня арестовали без предъявления какого-либо обвинения и до сих пор не допустили ко мне адвоката. Но уже хотят остричь наголо. Я протестую!

– Вы можете протестовать сколько хотите, но я сделаю то, что мне приказано, – мрачно произнес тюремный цирюльник.

– В таком случае вам придется здорово со мной помучиться, прежде чем вы усадите меня в это кресло, – все так же твердо произнес Дин.

Парикмахер переглянулся с коллегой, который привел Дина к нему, после чего положил машинку на столик у стены и вышел из помещения. Он отсутствовал около пяти минут, после чего вернулся, но не один, а в сопровождении какого-то важного офицера. Тот подошел к Дину и спокойно сообщил:

– Я обещаю вам, мистер Рид, что в ближайшее время вы не только ознакомитесь с обвинениями, которые вам предъявлены, но и встретитесь со своим адвокатом. А пока вы должны выполнять те требования, которые существуют в этой тюрьме. А здесь всем заключенным предписано быть остриженными.

– Но я отказываюсь стричься наголо, – продолжал упорствовать Дин.

– Я снова повторяю, мистер Рид, что здесь тюрьма, а не модный салон, – все тем же невозмутимым голосом произнес офицер.

– В таком случае я буду сопротивляться.

Сказав это, Дин отступил к стене и принял угрожающую стойку. Офицеру хватило нескольких секунд, чтобы, взглянув на его суровое лицо и сжатые кулаки, понять, что он не шутит. После чего офицер смягчился. Подойдя к Дину вплотную, он сказал:

– Учитывая, что вы не только политический деятель, но и артист, мне разрешено сделать для вас исключение: вас постригут всего лишь коротко, а не наголо. Но это все, что я могу для вас сделать.

После этих слов офицер сделал шаг в сторону и жестом пригласил Дина сесть в кресло. Дин еще какое-то время колебался, но затем, сообразив, что его упорство только усугубит ситуацию, решил отдать свою шевелюру в руки цирюльника.

Офицер не обманул: сразу после обеда, который состоял из тарелки фасолевого супа, Дину действительно предъявили обвинение. Он был обвинен в коммунистической пропаганде, выразившейся в том, что существующий режим в Аргентине он назвал диктаторским, а также в проведении не санкционированной властями пресс-конференции. Однако на очередное требование Дина допустить к нему адвоката ему ответили отказом. В результате две недели Дин был полностью отрезан от внешнего мира: к нему никого не допускали и запретили даже получать передачи с воли. Был момент, когда Дин даже впал в отчаяние и хотел объявить голодовку, но потом передумал, поскольку понял: напугать таким поступком тюремные власти не удастся. А потом случилось чудо: ему разрешили свидание с Эдуардо.

Они встретились в помещении для свиданий, и первое, о чем спросил Дин, было: как там Патрисия.

– Нормально, – ответил Эдуардо. – За долгие годы брака с тобой она уже успела привыкнуть к твоим арестам. Так что завтра жди ее к себе с передачей.

– Это было бы весьма кстати, – обрадовался Дин. – Здесь кормят одной фасолью и заплесневелым хлебом. Еще неделя такой пищи, и я просто протяну ноги.

Затем Дин поинтересовался судьбой своей дочери Рамоны.

– С ней тоже все в порядке, – заверил его Эдуардо. – Когда я заходил сегодня к твоей жене, она как раз разговаривала по телефону с Рамоной. Та держалась молодцом.

Последнее сообщение обрадовало Дина больше всего: оставляя дочь у знакомых, они с Патрисией больше всего боялись, что ей там будет плохо. Но, кажется, эти опасения были напрасными.

– Сколь долго они смогут меня здесь держать? – спросил Дин у друга, когда от семейных дел они перешли к насущным.

– Трудно сказать, – пожал плечами Эдуардо. – В законе на этот счет есть масса лазеек, которые позволяют им держать таких, как ты, под арестом сколь угодно долго. Ведь тебя обвиняют в коммунистической пропаганде. И, судя по всему, приказ о твоем аресте поступил с самого верха.

– Но что-то можно сделать?

– И я это делаю, Дин, – заверил друга Эдуардо. – Ты же видишь, что я все-таки добился свидания с тобой. Я подключил к этому делу общественность, журналистов, профсоюзы. Даже дошел до твоих коллег актеров. Все они уже выступили с обращением к властям с просьбой о твоей освобождении.

– Но я могу как-то участвовать в этом процессе?

Эдуардо ответил не сразу. Сначала он посмотрел по сторонам и, убедившись, что охранников поблизости нет, спросил:

– У тебя есть возможность написать письмо на волю? А мы бы постарались, чтобы оно оказалось напечатанным.

Дин на несколько секунд задумался, после чего кивнул:

– Кажется, один из надзирателей мне симпатизирует. Я мог бы попытаться сделать это через него.

– Вот и отлично. Постарайся сделать это в ближайшие два дня, когда мы увидимся с тобой снова.

Дину повезло: именно в тот день, когда он встречался с Эдуардо, в тюрьме дежурил тот самый надзиратель, который восхищался его творчеством, – Карлос. И когда он принес Дину обед, тот попросил у Карлоса карандаш и листок бумаги.

– Вы собираетесь писать стихи? – удивился Карлос.

– Нет, я хочу написать письмо своим друзьям, рассчитывая на то, что вы, Карлос, пронесете его на волю.

Какое-то время Карлос молчал, обдумывая смысл услышанных слов. После чего сказал:

– Хорошо, я сделаю это из уважения к вашему творчеству и к вам как к человеку.

И спустя десять минут в камере у Дина было то, что он просил: бумага и карандаш. А еще через час он вернул их Карлосу, напутствуя его словами:

– Рабочий телефон человека, которому вам надо передать письмо, я написал в конце письма.

Дин, конечно, рисковал, доверяясь Карлосу. Однако иного выхода у него не было: больше никого в тюрьме он не знал. Но его доверие полностью оправдалось. Когда через день к нему вновь пришел на свидание Эдуардо, он сообщил Дину, что его письмо благополучно дошло до адресата.

– Твой тюремщик оказался честным человеком, – сообщил Дину Эдуардо.

Письмо Дина было опубликовано в журнале «Сьете диас». В нем Дин подробно объяснил, что побудило его собрать пресс-конференцию. «Моя позиция такова: только социалистическое общество может обеспечить человечеству мир и социальную справедливость, – писал Дин. – Социализм ведет к прогрессу, а те, кто утверждает обратное, лгут».

О публикации этого письма Дин узнал не от Эдуардо, а от начальника тюрьмы. Тот вломился к нему в камеру после обеда и, потрясая журналом перед лицом Дина, закричал:

– Я вижу, что даже в тюрьме вы не прекращаете свою марксистскую агитацию!

– А зачем вы читаете марксистские издания? – вопросом на вопрос ответил Дин, даже не встав с койки.

Этот ответ еще сильнее разозлил начальника. Он чуть ли не вплотную приблизил свое красное от гнева лицо к лицу Дина и, чеканя слова, произнес:

– Я вас предупреждал, что это не санаторий? Теперь я докажу это вам на практике.

– Примените силу? – спросил Дин.

– Зачем? Вас и пальцем никто не тронет, но вам будет так больно, что вас вывернет наружу со всеми потрохами.

Выдохнув эти слова в лицо Дину, начальник удалился из камеры так же быстро, как и появился в ней. А Дин остался лежать на койке, размышляя о том, что могут означать слова, которые он только что услышал. Итог этих мыслей оказался неутешительный: Дин понял, что впереди его ждут суровые испытания. Но какие именно, он пока себе не представлял. Однако это неведение длилось недолго.

Ночью, когда Дин крепко спал, свернувшись калачиком под тонким одеялом, его разбудил шум открываемой двери. Разомкнув веки, Дин увидел на пороге сразу двух надзирателей: Карлоса и двухметрового верзилу, которого он видел впервые.

– Встать и выйти в коридор! – рявкнул верзила, звеня связкой ключей.

Дин повиновался. В коридоре его заставили завести руки за спину, и как только он это сделал, Карлос застегнул на его запястьях наручники. Затем верзила толкнул Дина кулаком в спину и заставил идти вслед за Карлосом, который шел чуть впереди, служа своего рода поводырем в тюремных лабиринтах. Так в полном молчании они прошли несколько лестничных пролетов и спустились в подвал тюрьмы.

Едва они очутились там, как до ушей Дина внезапно стали доноситься чьи-то глухие стоны и крики. Они раздавались в дальнем конце длинного полутемного коридора, по которому процессия двигалась все тем же неторопливым шагом. По мере приближения к концу коридора эти стоны и крики становились все громче и отчетливее. Наконец, когда процессия дошла до двери, ведущей в одну из камер, эти крики стали настолько явственными, что у Дина по спине побежали мурашки. Карлос толкнул дверь рукой, а верзила подтолкнул Дина, чтобы тот переступил порог камеры.

То, что открылось перед глазами Дина, потрясло его. Прямо посредине довольно обширного помещения, на цепи, которая свисала с потолка, болтался привязанный за руки голый по пояс и окровавленный мужчина, а двое надзирателей били его дубинками по телу. Мужчина корчился от боли и сотрясал камеру дикими воплями. Потрясенный этим зрелищем, Дин невольно попятился, однако натолкнулся на кулак верзилы, который вошел в камеру следом за ним.

– Что, не нравится? А ведь это только начало, – услышал Дин голос верзилы.

Как только он это произнес, один из надзирателей-садистов шагнул к Дину и, взяв его за локоть, подвел к жертве. И Дин, всмотревшись в залитое кровью лицо этого человека, к своему ужасу, узнал в нем одного из тех людей, которые участвовали в его нелегальном приезде сюда. Дин даже вспомнил имя этого парня – Хуан Мануэль. Это был самый веселый и шустрый парень из той тройки, что сопровождала его до Буэнос-Айреса, этот парень всю дорогу напевал песни из репертуара национального кумира аргентинцев Карлоса Гарделя.

– Я родился в квартале Сан-Тельмо и одно время пел в кафе «Вьехо Альмасен», – объяснил Дину свою любовь к музыке Хуан Мануэль. – Так что в чем-то мы с вами похожи, гринго.

Дину очень понравился этот парень, и они всю дорогу общались с ним так, как будто были знакомы много лет. И вот теперь этот веселый и общительный молодой человек висел под потолком на цепи и корчился под ударами тюремных садистов. У Дина сердце кровью обливалось от этой картины, но помешать этому избиению он не мог. И только теперь до его сознания наконец дошли слова, сказанные начальником тюрьмы сегодня днем: «Вас и пальцем никто не тронет, но вам будет так больно, что вас вывернет наружу со всеми потрохами». Начальник тюрьмы оказался прав: смотреть на то, как на твоих глазах бьют смертным боем твоего товарища, для Дина было во сто крат больнее, чем собственное избиение.

Когда дубинки вновь заходили по телу Хуана Мануэля и он стал оглашать камеру дикими воплями, Дин попытался было броситься к нему, однако сзади его обхватили сильные руки верзилы и оттащили к двери. И уже оттуда Дину вновь пришлось наблюдать, как избивают его товарища. Это продолжалось столь долго, что у Дина заложило уши от диких воплей, а в глазах была резь от нескончаемых слез. Вконец обессиленный, он повис на руках у верзилы, и в таком положении его и застал начальник тюрьмы, который вошел в камеру спустя какое-то время.

– Как вижу, я оказался прав: вас действительно вывернуло наизнанку, – не скрывая своего злорадства, произнес начальник, обращаясь к Дину. – Но вы же, мистер Рид, революционер, а значит, должны быть готовы и не к таким экзекуциям.

– Вы скотина, – презрительно выдохнул Дин.

– Ну, скорее на скотину больше похож ваш товарищ, который болтается под потолком, как бычок на скотобойне, – рассмеялся начальник. – Из него получился отличный бифштекс: что называется, с кровью. Если хотите, мы можем его еще и поджарить. И получится этакая парильяда из человечинки. Не пробовали?

Но Дин вместо ответа отвел глаза в сторону, не в силах больше глядеть на эту самодовольную лоснящуюся физиономию. Однако начальник тюрьмы схватил Дина за волосы и, повернув его голову к себе, прошипел:

– Нет, мистер Рид, вы будете смотреть туда, куда я прикажу.

Сказав это, начальник жестом приказал своим тюремщикам продолжать экзекуцию. И дубинки снова обрушились на Хуана Мануэля. Но тот уже почти не кричал, поскольку находился в полубессознательном состоянии.

– Хватит, не надо, – из последних сил произнес Дин, пытаясь прекратить это избиение.

– А вы оказались более впечатлительным, чем я предполагал, – самодовольно произнес начальник тюрьмы, выпуская из рук остриженную шевелюру Дина. – Но это даже к лучшему. Если вы хотя бы словом проговоритесь своему вонючему адвокату или кому-либо еще о том, что здесь увидели, этого беднягу на ваших же глазах четвертуют. То же самое парня ждет, если вы опять надумаете дать какое-либо интервью из стен моего заведения. Вы меня поняли, мистер Рид?

Дин в ответ опустил голову, что означало полное смирение.

Когда на следующий день Эдуардо вновь пришел на свидание с Дином, от него не укрылось подавленное состояние товарища.

– В чем дело, Дин? – с тревогой в голосе спросил Эдуардо.

– Я очень сильно вымотался, находясь здесь, – ответил Дин, после чего добавил: – Сам понимаешь, это же не курорт.

– Тебе придется потерпеть еще немного: мы прилагаем все усилия, чтобы вытащить тебя отсюда, – заверил друга Эдуардо. – Мы подготовили к властям несколько обращений, которые подписали очень известные в стране люди. Еще немного, и ты будешь на свободе.

– Я-то, может, и буду, а вот другие… – тяжело вздохнул Дин, чем привел Эдуардо в замешательство.

– Кого ты имеешь в виду? – спросил Эдуардо.

Но Дин, памятуя о предупреждении начальника тюрьмы, ответил коротко:

– Многих, Эдуардо, многих.

После чего первым поднялся со своего места, показывая конвоиру, что свидание закончено.

Эдуардо не преувеличивал, когда говорил, что многие известные люди Аргентины подняли свой голос в защиту Дина Рида. Среди подписавших петиции в адрес президента страны были знаменитые актеры, писатели, политические и общественные деятели страны. Все они требовали отпустить Дина Рида на свободу, мотивируя это тем, что в его действиях не было серьезного состава преступления. Но Лануссе молчал, предпочитая тянуть время. Однако президент понимал, что долго так продолжаться не может. К голосам протестующих присоединялось все больше и больше людей, и ситуация грозила выйти из-под контроля. Сторонники певца могли вывести людей на улицы, что было им вполне под силу. Ведь даже генеральный секретарь конфедерации профсоюзов, обращаясь к Дину Риду со страниц одной из газет, заявил: «Сердечно обнимаю вас и хочу, чтобы вы знали, что вас обнимает в моем лице весь аргентинский народ». К тому же за Дина начал хлопотать и советский посол, который был обеспокоен возможным срывом поездки Дина в Советский Союз. Короче, после трех недель заключения Дина наконец выпустили на свободу. Об этом ему сообщил начальник тюрьмы, вызвав к себе в кабинет. При этом начальник не преминул заметить:

– Держите ваш язык на замке, мистер Рид. В противном случае ваш приятель рискует вообще отсюда никогда не выйти.

Дин прекрасно понял, о ком именно идет речь, и вместо ответа кивнул. Впрочем, что-то рассказать своим аргентинским товарищам Дин все равно тогда не мог. Ведь его хоть и выпустили на свободу, однако увидеться ни с кем не дали. В сопровождении специального эскорта Дина привезли из тюрьмы в аэропорт и, посадив на первый же самолет, следовавший в Уругвай, отправили восвояси. И предупредили, что если он еще когда-нибудь сюда вернется, то так удачно уже не выпутается.

– Лет десять тюрьмы мы вам точно обещаем, – сказал Дину на прощание полковник, который лично проводил его до трапа самолета.

Несмотря на то что из тюрьмы Дин вышел серьезно ослабленным как физически, так и морально, он и мысли не мог допустить, чтобы отменить свою поездку в Советский Союз. И хотя Патрисия настаивала именно на отмене турне, Дин даже слышать об этом не хотел.

– Эта поездка, наоборот, приведет меня в чувство, – заявил Дин жене.

К тому же он рассчитывал на помощь медицины: именно после освобождения из аргентинской тюрьмы Дин начал всерьез принимать антидепрессанты. В последующем увлечение ими серьезно скажется на его нервной системе. Но это будет позже, а пока Дин достаточно быстро пришел в себя и отправился в Москву. Причем уехал он туда без Патрисии, которая осталась в Европе, чтобы быть рядом с их дочерью Рамоной.

Дин вылетел в Москву 20 июля. Перед полетом накупил в аэропорту кучу разных газет, поскольку за то время, пока находился в тюрьме, успел здорово отстать от событий, которые произошли в мире. Он вообще любил во время авиаперелетов почитать.

Из всего прочитанного в тот раз на Дина особенное впечатление произвела весть о трагедии, случившейся в Советском Союзе три недели назад. 30 июня во время космического полета погибли сразу трое советских космонавтов: Георгий Добровольский, Владислав Волков и Виктор Пацаев. В нескольких газетах, которые анализировали эту трагедию, давались различные версии гибели космонавтов, однако подтекст был один: русских постигла закономерная неудача. «Советские космонавты положили свои жизни на алтарь коммунистической партии, которой очень хотелось отрапортовать миру о новой победе советской космонавтики в годовщину большого юбилея – 10-летия полета Юрия Гагарина».

Прочитав это резюме, Дин, который знал о приверженности русских отмечать разные круглые даты трудовыми подвигами, подумал, что версия журналиста, судя по всему, верная (только те, кто имел непосредственное отношение к полету, знали подробности трагедии: что космонавты погибли из-за разгерметизации кабины, будучи без скафандров. А последних на них не было потому, что в таком случае в кабину поместились бы двое членов экипажа, а начальство хотело установить рекорд – отправить в полет троих космонавтов). Однако с общим выводом статьи, который сводился к тому, что эта трагедия закономерна для социализма, он был категорически не согласен. Да, гибель трех космонавтов была ужасна, как ужасна любая другая гибель. Но смерть смерти рознь. Эту трагедию можно было смело отнести к разряду героических, положенных не на алтарь коммунистической партии, как писал автор статьи, а на алтарь мирового прогресса. И в этом смысле эта трагедия и в самом деле была характерна для социализма. А вот капитализм дает примеры совсем иных смертей.

Из тех же газет, взятых им в полет (из статьи в «Нью-Мюзикл экспресс»), Дин узнал, что за последние два года на Западе из жизни ушли сразу четыре кумира рок-музыки. Первым 2 июля 1969 года умер один из лидеров ансамбля «Роллинг Стоунз» Брайан Джонс. Через год, 18 сентября 1970 года, скончался Джимми Хендрикс, а спустя две недели настала очередь еще одного рок-кумира – Дженис Джоплин. И, наконец, недавняя смерть – 3 июля 1971 года из жизни ушел лидер группы «Дорз» Джим Моррисон. Причина смертей всех этих людей была одна: злоупотребление наркотиками. Джонс утонул в своем бассейне, приняв перед этим изрядную долю алкоголя и наркотиков, Хендрикс захлебнулся рвотными массами, проглотив перед этим несколько наркотических таблеток, а Джоплин и Моррисон умерли от передозировки героина.

«Разве при социализме такое возможно? – размышлял Дин. – Вот и выходит, что там кумиры жертвуют своими жизнями ради прогресса, а в западном мире кумиры умирают за порцию героина. Как говорится, почувствуйте разницу».

Подумав об этом, Дин пожалел, что с ним сегодня не летит в одном самолете тот кинобосс из ассоциации «АНИКА», с которым они так темпераментно спорили в 68-м году о преимуществах социализма и капитализма. «Интересно было бы послушать его версию на этот счет», – подумал Дин, откладывая в сторону газеты и глядя в иллюминатор.

Дин прилетел в Москву ближе к полудню и попал, как говорится, с корабля на бал: 7-й Международный московский кинофестиваль уже начался. Он открылся за день до этого, и на него съехались кинематографисты из 50 стран. Они поселились, как обычно, в гостинице «Россия», куда был определен для проживания и Дин. А привезли его туда из аэропорта Шереметьево двое сопровождающих: представитель Госкино Алексей и переводчик Виталий. Причем первый всю дорогу восторгался активностью Дина на поприще борьбы за мир и особенно его акцией у посольства США в Сантьяго. Дину было неловко выслушивать эти комплименты, однако прервать чиновника он не решался. Гораздо большее впечатление на него произвело другое сообщение: что в Советском Союзе с нетерпением ждут его гастролей и что этому событию сопутствует широкая реклама.

– Позавчера, например, по телевидению был показан документальный фильм «Поет Дин Рид».

Услышав эту новость, Дин оживился, поскольку до этого, по его сведениям, передач, посвященных ему, на советском телевидении не показывали.

– Ваших концертов действительно очень ждут у нас, – подтвердил слова чиновника Виталий. – В мае у нас в стране впервые гостил испанский певец Рафаэль, и ажиотаж вокруг его выступлений был неимоверный. Я думаю, что такой же успех будет сопутствовать и вашим концертам.

Однако радостное настроение Дина было несколько испорчено инцидентом, который случился с ним у входа в гостиницу «Россия». В холле он встретил театрального критика, с которым познакомился во время своих гастролей в 1966 году. Тот шел с какой-то дамой к выходу, и Дин, увидев их, бросился им навстречу. Критик тоже узнал Дина, однако никаких признаков радости от этой встречи не выказал. Он как-то наспех пожал протянутую Дином руку и, сославшись на то, что очень спешит, чуть ли не волоком потащил к выходу свою даму, которая, в отличие от него, была в полном восторге от лицезрения рядом с собой красавчика Дина Рида.

Обескураженный подобным отношением, Дин примерно минуту стоял в холле, глядя на удаляющиеся спины критика и его подруги. Из этого состояния его вывел Виталий, который тронул Дина за локоть и сказал:

– Вам надо привыкать, что среди моих земляков не все будут рады встрече с вами.

А когда Дин удивленно взглянул на него, Виталий пояснил:

– Виной всему ваше открытое письмо Солженицыну.

Эти слова вернули Дина с небес на грешную землю. С тех пор, как он написал открытое письмо Александру Солженицыну, минуло уже полгода, и он успел забыть о нем. Что было вполне закономерно, поскольку за эти месяцы в жизни Дина произошло множество других событий, по масштабу гораздо более значимых, чем это письмо. Однако он хорошо знал, что его послание вызвало неоднозначную реакцию в стане его соратников и даже друзей.

Например, еще будучи в Чили, он узнал, что в Италии это письмо многими коммунистами было встречено в штыки. Дин тогда несколько раз пытался связаться по телефону с Винчини, но каждый раз наталкивался на его супругу, которая ледяным тоном отвечала, что мужа нет дома. Дин еще грешным делом подумал, что Винчини от него скрывается. Потом он убедил себя, что это всего лишь плод его воображения, но после сегодняшнего случая эти мысли снова пришли ему в голову. Поэтому всю дорогу, пока они поднимались в гостиничном лифте на нужный этаж, Дин молчал, сосредоточенно размышляя о случившемся. В эти минуты на память ему пришли слова Петра Сергеевича Купцова, сказанные им во время их встречи в прошлом году: «Наша либеральная интеллигенция никогда не простит вам ваших высказываний в защиту социализма».

Но грустные мысли одолевали Дина недолго. Уже спустя час он окунулся в фестивальную суету, и грусть сразу уступила место веселью. В гостиничном баре Дин встретил нескольких своих знакомых, которые в отличие от литературного критика с искренней радостью встретили его появление. И Дин до глубокой ночи просидел с ними, даже проигнорировав вечерний показ одного из фестивальных фильмов. В итоге в свой номер Дин вернулся, что называется, «на бровях», чем потряс дежурную по этажу, которая явно не ожидала от американского певца такой чисто русской тяги к спиртному. Но эта дежурная оказалась чрезвычайно сердобольной женщиной.

Утром следующего дня она специально пришла в номер к Дину и вручила ему банку с какой-то жидкостью. Дин, который практически не говорил по-русски (он знал только несколько слов типа «здравствуйте» и «до свидания»), с изумлением смотрел на эту банку, пытаясь понять, что в ней. Женщина ему что-то объясняла, но Дин ни единого слова из сказанного не понимал и только улыбался в ответ, кивая как игрушечный болванчик. Ситуацию разрешил Виталий, который поднялся в номер Дина, чтобы вместе с ним отправиться на фестивальные мероприятия. Взяв из рук женщины злополучную банку, Виталий сказал Дину:

– Это огуречный рассол – прекрасное средство от утреннего похмелья. На Руси им пользуются уже много веков.

Услышав это, Дин рассмеялся и, обняв женщину за плечи, от всей души поцеловал ее в щеку. Та в ответ смутилась, отчего ее лицо стало пунцовым, что еще больше развеселило Дина. Он схватил с кровати свою гитару и, ударив по струнам, специально для гостьи исполнил единственную в его репертуаре песню на русском языке «Пусть всегда будет солнце!».

После завтрака в гостиничном баре Дин и Виталий отправились в Кремлевский дворец, чтобы присутствовать на просмотре очередного фестивального фильма. К обеду они вернулись обратно в «Россию», где у Дина случилась встреча, которая в итоге перевернула всю его жизнь.

Все произошло у входа в гостиницу, где Дина обступила толпа восторженных поклонниц и фоторепортеров из разных советских печатных изданий. Позируя последним, Дин внезапно обратил внимание на красивую блондинку, стоявшую чуть в стороне. Она была одна и с интересом наблюдала за тем, как высокий красавец позирует перед объективами фотоаппаратов. Эта женщина много слышала о Дине Риде, однако, как ни странно, ни разу его не видела и поэтому позирующего красавца приняла за какого-то рядового заморского актера. Звали эту женщину Эве Киви.

Киви была старше Дина Рида всего на несколько месяцев – она родилась 5 мая 1938 года в Таллине. Еще в детстве она мечтала стать актрисой и в итоге осуществила свою мечту: после школы поступила в театральную студию при Таллинском театре имени Кингисеппа. Еще будучи студенткой, в середине 50-х, стала сниматься в кино, поскольку была необычайно красива: этакая красотка-блондинка с обложки модных журналов.

Настоящее признание пришло к Киви в 1959 году, когда она снялась сразу в трех фильмах: «Сампо», «Капитан первого ранга» и «Озорные повороты». С этого момента Киви стала очень популярна, войдя в число первых красавиц советского кинематографа (а таковых тогда было не так уж и много). К ней с первых же дней очень благоволила министр культуры Екатерина Фурцева, которая знала толк в женской красоте (в молодости сама таковой считалась). Когда в 1961 году на Московском кинофестивале Главный приз взял фильм японского режиссера Кането Синдо «Голый остров», именно Фурцева настояла на том, чтобы приз и цветы режиссеру вручала красавица Эве Киви. Эта фотография потом облетела печатные издания многих стран мира.

Красота принесла Киви много полезного в ее профессии, но она же порой доставляла и много огорчений. Особенно обидно было молодой актрисе, когда отдельные режиссеры и операторы, потеряв голову от ее красоты, норовили затащить актрису в постель. Причем так повелось еще с самого начала ее карьеры в кино. Например, на «Сампо» в нее без ума влюбился оператор фильма, который в ту пору был женат на не менее молодой и красивой актрисе, восходящей звезде советского кинематографа. Но Киви сумела затмить ее, из-за чего оператор даже примчался в Таллин, где начал оказывать Эве самые изысканные знаки внимания. Он, к примеру, добился у городских властей того, чтобы премьера фильма «Капитан первого ранга» с участием Киви прошла в самом лучшем кинотеатре города. После этого оператор, видно, решил, что этого достаточно для того, чтобы покорить сердце девушки, и стал предлагать Киви свои руку и сердце. А когда она ему отказала, он пригрозил, что покончит жизнь самоубийством. К счастью, этого не произошло, поскольку оператору под руку подвернулась другая пассия – пятнадцатилетняя школьница.

Подобных историй в жизни Киви было множество, что стало поводом к тому, что в народе о ней стали ходить слухи как о настоящей женщине-вамп. Говорили, что она легко кружит головы мужчинам, однако быстро их бросает и навсегда вычеркивает из своего сердца. В список этих мужчин народная молва включила многих знаменитостей, в том числе и ее соотечественников: Бруно Оя, Георга Отса.

А в начале 60-х Киви влюбилась в иностранца – популярного французского актера Жоржа Ривьера, который снимался в Советском Союзе в фильме «Нормандия – Неман». По словам самой Киви, это была испепеляющая любовь. Причем, если на тот момент она была совершенно свободной женщиной, то Ривьер был женат и воспитывал ребенка. Вполне вероятно, что именно последнее обстоятельство и стало поводом к тому, чтобы этот роман прекратился. Ривьер уехал в Париж, и больше они с Киви не встречались. Вскоре после этого она вышла замуж. Но это был скорее брак по расчету. Киви устала от слухов, которые постоянно роились вокруг нее, и решила принять предложение руки и сердца первого же мужчины, кто это сделает. Этим человеком оказался капитан дальнего плавания. Актрису в нем подкупили… романтическая профессия и запах хорошего парфюма. Плюс к тому же он часто бывал в разъездах.

Брак с капитаном продлился несколько лет. И распался по вине самой Киви в самом конце 60-х, после того как она нашла себе другого избранника. Им оказался спортсмен – олимпийский чемпион 1964 года в Инсбруке конькобежец Антс Антсон. Их знакомство произошло благодаря случаю. Для скандинавских стран готовили большой материал об Эстонии и искали актрису, которую там знают. А там знали Эве Киви, поскольку она была обворожительна и ее фото даже украшало обложку журнала «Советский Союз» (кстати, эта обложка долгое время красовалась и на крышке чемодана Жоржа Ривьеры). В итоге Киви выбрали для фотосессии, а в качестве ее напарника был приглашен Антсон. Они пообщались всего три часа, после чего Антсон сделал Киви предложение. И она с ходу его приняла. По ее же словам: «Мне надоело слышать, как муж постоянно звонит из Лондона: „Эве, у нас тут забастовка уже два месяца“. Черт с тобой! Сиди там. И потом, я устала от постоянного навязчивого внимания жен офицеров: то нельзя, это нельзя, смотрите, как Эве вызывающе одета! Когда муж вернулся из плавания, я ушла к Антсону».

Через год после свадьбы у молодоженов родился ребенок – сын Фред. Однако желанного счастья в молодую семью это событие не принесло. А все потому, что вскоре после этого, летом 1971 года, в жизни Эве Киви появился Дин Рид. Заметив одинокую блондинку, Дин не мог упустить шанса познакомиться с ней. Решительным жестом он заставил толпу фотографов и поклонниц расступиться и шагнул к незнакомке. Та не успела даже рта открыть, как Дин обнял ее за плечи и жестом предложил фотографам запечатлеть его в таком виде. Фотографы не заставили упрашивать себя дважды и, обступив красивую парочку, принялись щелкать своими аппаратами. Эве была потрясена такой дерзостью, однако даже попытки не предприняла, чтобы скинуть руку незнакомца со своего плеча. Она была опытная женщина и сразу оценила своего партнера по незапланированной фотосессии на все сто: он был высок, красив и чрезвычайно обаятелен.

Спустя пять минут, когда фотографы успели отщелкать уже достаточно снимков, Дин наконец нашел возможность представиться своей спутнице. Тыча себя пальцем в грудь, он представился по-английски:

– Dean.

Киви в ответ улыбнулась и назвала свое имя. Дин был в восторге: красавица блондинка, да еще с библейским именем! Однако развить свое знакомство дальше Дин не успел: в это время к гостинице подъехал автобус, и Виталий позвал Дина – нужно было ехать на очередное фестивальное мероприятие. Заскочив на подножку автобуса, Дин помахал Эве рукой, а потом спросил у Виталия:

– Ты случайно не знаешь, кто эта девушка?

– Почему не знаю? – удивился Виталий и назвал Дину ее полное имя: – Это популярная эстонская актриса Эве Киви.

Что касается Эве, то ей открыл глаза на личность ее случайного знакомого один из фотографов. Когда она, все еще ошеломленная от случившегося, задала вслух вопрос: «Кто-нибудь знает, что это за Дин?», молодой фотограф в клетчатой рубахе навыпуск с удивлением произнес:

– Надо же какая темная, Дина Рида не знает!

Весь остаток того дня Дин только и думал, что о своей новой знакомой. Он был чрезвычайно рад тому обстоятельству, что она не простая москвичка, пришедшая к гостинице в поисках автографа какой-нибудь знаменитости, а именно актриса: это означало, что найти ее в фестивальной сутолоке будет гораздо проще. И сделать это Дин намеревался уже на следующий день. А пока весь остаток дня он посвятил фестивальным делам. В частности, он побывал на просмотре документального фильма французского режиссера Юланды дю Луар «Анджела Дэвис. Портрет революционерки». Героиню фильма Дин не знал лично, однако был достаточно наслышан о драматических перипетиях ее судьбы. Впрочем, как и подавляющая часть советских людей, для которых Анджела с недавних пор стала одной из самых популярных политических фигур. Чем же прославилась эта 26-летняя чернокожая женщина?

До октября 1969 года Дэвис работала ассистентом профессора философии Калифорнийского университета. Потом ее уволили за принадлежность к Коммунистической партии США, членом которой она была вот уже несколько лет. Однако Дэвис не смирилась с этим увольнением и через суд добилась своего восстановления в прежней должности. Но в июле 1970 года Дэвис снова уволили. А потом объявили в розыск по обвинению в пособничестве убийце и 13 октября арестовали. Дело об убийстве выглядело следующим образом.

Все началось 7 августа 1970 года, когда в округе Мэрин (20 миль к северу от Сан-Франциско) начался суд по делу заключенного Джорджа Джексона, который обвинялся в убийстве кинжалом тюремного надзирателя. На суд в качестве зрителей пришли несколько десятков человек, среди которых был младший брат подсудимого 17-летний Джонатан. Он умудрился пронести под одеждой четыре пистолета, которые пустил в дело, едва открылось заседание. Направив один из стволов на охранников, он подбежал к судье и взял его в заложники. Затем он передал два пистолета своему брату, который добавил к одному заложнику еще четверых – прокурора и трех женщин-присяжных. Прикрываясь их телами, братья вышли из зала и попытались скрыться на грузовике, который специально подогнали к Дворцу правосудия их сообщники. Однако их план сорвала охрана, которая внезапно открыла огонь на поражение.

В завязавшейся перестрелке были убиты три человека: Джексон-старший, судья и один из заключенных-свидетелей. Джексон-младший был арестован. В ходе следствия над ним и всплыло имя Анджелы Дэвис. Оказалось, что парень не только работал ее телохранителем (злые языки утверждали, что их связывали куда более близкие отношения), но и что три пистолета из четырех, пронесенных во Дворец правосудия, принадлежали Анджеле. Она, естественно, последний факт наотрез отрицала. Однако когда узнала, что власти выписали ордер на ее арест, ударилась в бега.

ФБР охотилось за Дэвис в течение двух месяцев. Наконец 13 октября «джи-мэны» выследили ее и арестовали. Этому событию американские власти придали особенное значение. Сам президент страны Ричард Никсон публично поздравил шефа ФБР Эдгара Гувера с победой. А газета «Нью-Йорк таймс» назвала безнадежными попытки «придать делу Дэвис политическую окраску и тем самым отвлечь внимание от предъявленных ей конкретных обвинений».

Суд над Дэвис начался в графстве Марин штата Калифорния в январе 1971 года. В июне 35 тысяч граждан США подписали петицию с требованием освободить Дэвис под залог, однако судья в этом отказал, мотивируя свой отказ тем, что Дэвис обвиняется в преступлении, относящемся к категории особо тяжких. Этот вердикт вызвал целую бурю негодования среди коммунистов всех стран, и особенно – в Советском Союзе. Вот почему показу документального фильма про Анджелу Дэвис на МКФ было уделено особое внимание: о нем широко писали в прессе, а также прочили ему одну из наград фестиваля.

Между тем на Дина фильм не произвел сильного впечатления, но он отметил, что картина в целом удалась и ту задачу, которая на него возлагалась – вызвать симпатии к Дэвис, – он выполнил. А большего от кино подобного рода и не требовалось.

Вечером того же дня Дин встретился с Юрием Купцовым. Тот как раз вернулся из Болгарии, где отдыхал, и, приехав к Дину в гостиницу, прямо с порога удивленно спросил:

– Где же твоя модная шевелюра? В наши дни быть коротко стриженным – пережиток прошлого.

– Эта прическа – плод насилия, – ответил Дин. – Ее мне сделали в аргентинской тюрьме.

От удивления Юрий даже присвистнул:

– Завидую, Дин, твоей насыщенной жизни. Чего в ней только нет: концерты, съемки в кино и даже тюремные камеры.

– Надеюсь, насчет тюрьмы это всего лишь шутка, – усмехнулся Дин. – Уверяю тебя, в той тюрьме, где я побывал, лучше никогда не оказываться.

– Конечно, это шутка, – заверил друга Юрий и тут же предложил: – Поскольку вид у тебя не слишком здоровый, я предлагаю тебе небольшой круиз. Как ты смотришь на то, чтобы совершить вечернюю прогулку по Москве-реке на теплоходе?

– Замечательно смотрю, – ответил Дин, после чего они с приятелем покинули гостиничный номер.

Далеко идти им не пришлось: причал находился в пяти минутах ходьбы от «России». А еще спустя десять минут друзья заняли свои места на корме речного пароходика.

Едва они уселись на скамейку, как Юрий достал из внутреннего кармана своего пиджака сложенную вдвое газету и протянул Дину. Тот с удивлением воззрился на друга.

– Это та самая «Литературная газета», где напечатано твое письмо Солженицыну, – объяснил приятелю смысл происходящего Юрий. – Или у тебя уже есть этот номер?

– Честно говоря, есть, – улыбнулся Дин.

– Тогда пусть будет два.

Дин не стал спорить и положил газету рядом с собой на скамейку. Затем спросил:

– Как ты отнесся к этому письму?

– Нормально отнесся, – пожал плечами Юрий, после чего спросил: – А ты рассчитывал на что-то другое?

– Нет, не рассчитывал, поскольку тебя я достаточно хорошо знаю, – честно признался другу Дин. – Но вот других…

– Кого ты имеешь в виду под другими? – поинтересовался Юрий.

Дин не стал ничего скрывать и рассказал приятелю об инциденте с театральным критиком. На что Юрий глубокомысленно изрек:

– Этого следовало ожидать. Солженицын в определенных кругах нашей интеллигенции нечто вроде светоча. По-английски это вроде человека, который указывает заблудшим дорогу к свету. А ты взял и начал учить этого светоча жизни.

– Для меня Солженицын никакой, как ты сказал, не светоч, а человек, который играет на стороне противника. Как это у вас говорится: льет воду на мельницу врага.

– И кто это говорит? – поворачиваясь к другу всем корпусом, спросил Юрий. – Человек, который сам, будучи американцем, льет воду на советскую мельницу.

Дин с удивлением уставился на своего друга, не в силах понять: шутит он или говорит правду. Но Юрий сам разрядил ситуацию. Он улыбнулся и, похлопав друга по колену, сказал:

– Это всего лишь шутка, Дин. Ты льешь воду на хорошую мельницу.

– Спасибо, успокоил, – с сарказмом в голосе произнес Дин.

– Если ты будешь обижаться, то тебя здесь съедят с потрохами, – после короткой паузы вновь нарушил тишину Юрий. – Повторяю, ты покусился на человека, которого наши доморощенные либералы считают святым, и они тебе этого никогда не простят. Так что будь готов к разного рода неприятностям: тебе и руку перестанут подавать, и разные нехорошие эпитеты будут бросать в спину, а то и в лицо. Тебя об этом еще мой отец предупреждал.

– Кстати, как он? – Дин только теперь понял, какую бестактность он совершил, не поинтересовавшись с самого начала здоровьем Купцова-старшего.

– Сейчас уже лучше. В прошлом году он хвалился тебе своим здоровьем, а в этом у него случился микроинфаркт. Но все обошлось, и сейчас он снова работает, как будто ничего не случилось. Хорошо, что ты о нем вспомнил. Он просил меня напомнить тебе, чтобы ты не забыл пригласить его на один из своих концертов в Москве. Они когда состоятся?

– В сентябре, – ответил Дин. – И передай своему отцу, что я лично свяжусь с ним и приглашу на первое же выступление в Театре эстрады.

После этого друзья вновь замолчали, любуясь красотами вечерней Москвы. Причем у каждого из них были свои впечатления. Если Юрий смотрел на проплывающий мимо пейзаж глазами человека, который давно к этому привык, то Дина переполняли совсем иные чувства: он был в восторге. За последние годы он побывал во множестве разных столиц и везде видел примерно одно и то же: залитые светом неоновых огней улицы, мчащиеся в разные стороны даже в ночные часы автомобили. Со стороны это напоминало некую сюрреалистическую картину, от которой у Дина всегда рябило в глазах. В этой картине не было ничего живого, того, что могло бы пробудить в сердце человека хоть какое-то щемящее чувство своего единства с природой. Какое, к черту, единство в этом хаосе неоновых огней и шуме автомобильных двигателей!

Другое дело в Москве. Эта вечерняя прогулка на теплоходе буквально заворожила Дина. Москва предстала перед ним не в великолепии неоновых огней, искусственность которых обдавала человека холодом, а в скромном наряде из редких фонарей и горящих тут и там окон, то есть вполне живым и милым сердцу городом. В глазах Дина улицы Москвы не были столь эффектны, как улицы других столиц, однако в них было другое – величие одного из самых спокойных и мирных городов в мире. И для Дина это величие стоило во сто крат больше всех сверкающих неоном городов планеты, вместе взятых. Завороженный этим пейзажем, Дин произнес фразу, которая заставила его друга вновь повернуть к нему голову:

– Вы, москвичи, даже не подозреваете, в каком прекрасном месте вы живете.

– Это ты к чему? – поинтересовался Юрий.

– К тому, что надо ценить и беречь то, что у вас есть, а не гоняться за фантомами красивой жизни. Ваша жизнь и без того красива, только вы этого почему-то не замечаете. Вы, например, привыкли к тому, что по улицам вашей столицы можно безбоязненно гулять даже ночью. Вас бы отправить на денек в Нью-Йорк, Чикаго или в римский район Кампо де Фьоре, где у вас даже средь бела дня могут отнять кошелек, а то и жизнь. Капиталистическое общество буквально пропитано насилием: только в прошлом году в США было зафиксировано свыше пяти миллионов преступлений. У вас ничего подобного нет, однако тот же Солженицын называет ваше общество «глубоко больным и пораженным ненавистью и несправедливостью». Он что, ненормальный?

– Полагаю, что он нормальней многих из нас, – ответил Юрий. – Просто Солженицын до сих пор не может простить нашей власти своего прошлого: ведь он сидел в ГУЛАГе.

– Но ведь с тех пор прошло столько лет!

– Видимо, для Солженицына это значения не имеет, – развел руками Юрий. – Хотя есть и обратные примеры. Например, мой родной дядя, брат отца, десять лет просидел в том же ГУЛАГе, но не озлобился и после освобождения тридцать лет проработал в медицине, дослужившись до должности главного врача районной больницы. Власть нашу особенно не любил, однако слова худого про нее не говорил и к ее свержению не призывал. Наоборот, много раз беседовал со мной на эту тему и призывал не делать поспешных выводов, касаемых истории. Он вообще на многое мне открыл глаза.

Да разве один мой дядя такой? Есть у нас прекрасный актер Георгий Жженов. Он пятнадцать лет просидел ни за что в ГУЛАГе, но злобы в нем нет ни на грамм. Хотя власти он наверняка этого не простил и помнит каждый день, проведенный в лагере. Однако, как и мой дядя, он поставил себе цель приносить людям пользу. Снимается в отличных фильмах, некоторые из которых, кстати, созданы по заданию КГБ.

Поймав на себе недоуменный взгляд Дина, Юрий пояснил:

– Да, да, КГБ. Вот, например, недавно вышел второй фильм из серии про «резидента», где Жженов играет главную роль – резидента западной спецслужбы русского происхождения, который соглашается работать на КГБ. Кино, конечно, пропагандистское, но так лихо закручено! Жаль, что ты ни слова не понимаешь по-русски, а то бы я сводил тебя посмотреть.

– Значит, ты считаешь, что Солженицын делает все умышленно? – вновь вернул друга к первопричине их разговора Дин.

– Здесь дело сложнее, чем кажется на первый взгляд. Солженицын совмещает в себе сразу двух творцов: писателя и историка. А поскольку наша история, как и любая другая, это набор мифов и полуправд, он, разоблачая их, имеет огромную популярность в интеллигентских кругах. В народе его творчество малопочитаемо, поскольку книги Солженицына запрещены к изданию. Поэтому у народа есть другой кумир – Валентин Пикуль, который тоже разоблачает всяческие мифы, но из более древнего прошлого и без явного крена в современную политику. А Солженицын бьет конкретно по советской истории. Другое дело, что бьет он вроде бы по делу, но в конечном итоге играет на руку нашим идеологическим врагам.

– А что ты имеешь в виду, говоря, что он бьет по делу? – поинтересовался Дин.

– А то, что он порой пишет правду и про Октябрьскую революцию, и про те же лагеря. Я же говорю, что наша история полна полуправды, а то и откровенной лжи. Другое дело, зачем эти ложь и полуправда проповедуются. С одной стороны, чтобы помочь власти удержаться у власти, извини за каламбур. Но с другой стороны, народ любит всяческие мифы. У вас, например, то же самое. В ваших учебниках истории тоже есть и ложь с полуправдой, и разного рода умолчания. Взять хотя бы истребление индейцев или работорговлю. Что, этим событиям в ваших учебниках уделено много места? Да и про недавнее прошлое там тоже такое понаписано! Взять хотя бы Вторую мировую войну, которую вы почему-то изучаете с 44-го года, с открытия Второго фронта. Однако если сейчас начать переписывать историю и разоблачать многие мифы, лучше ли от этого станет?

А тема сталинских лагерей нашей партией закрыта не только по своей воле, как это пишет западная пропаганда. Просто это очень мощный козырь в руках идеологов холодной войны. Зачем же его им оставлять? Мы осудили сталинские преступления в 56-м и навсегда закрыли эту страницу истории. Однако господам капиталистам это невыгодно. Между тем сами они не лучше нашего. Я что-то не вижу, чтобы те же англичане постоянно посыпали голову пеплом и каялись за истребление буров, которых они тоже тысячами отправляли в концентрационные лагеря, которые они, кстати, первыми и придумали. Или взять твоих земляков американцев, которые истребили свыше миллиона индейцев. Они этой темы тоже тщательно избегают. Даже кино на эту тему не снимают, а если и снимают, то до сих пор изображают там индейцев кровожадными аборигенами.

– Артур Пенн в прошлом году снял совсем другое кино: «Маленький большой человек» с Дастином Хоффманом, – внес свою поправку в слова друга Дин. – Кстати, этот фильм участвует во внеконкурсном показе нынешнего Московского кинофестиваля.

– Спасибо, что сообщил, обязательно на него схожу, – поблагодарил Дина Юрий. – Однако фильм Пенна всего лишь исключение из общего правила. У нас, кстати, тоже есть несколько фильмов, где мы разоблачаем сталинизм и репрессии. Но не вечно же этим заниматься! Тем более когда идет холодная война. Я давно занимаюсь идеологией, еще со студенческих времен, и поэтому знаю, что говорю.

– Значит, в этом ты видишь выход? – поинтересовался у друга Дин.

– Выход я вижу в эволюции, – без паузы ответил Юрий. – Не надо искусственно торопить ход событий, а надо терпеливо ждать, когда власть сама начнет двигаться в сторону переосмысления истории. Не всей, конечно, но отдельных ее отрезков. Но такие люди, как Солженицын, ждать не хотят. Что, в общем, тоже понятно: наша нынешняя власть даже намека не дает, что она готова меняться в сторону эволюции. Мы, скорее всего, идем к застою.

– Не слишком оптимистический взгляд для одного из работников ЦК ВЛКСМ, – пошутил Дин.

– Извини, но другого не имею, – вновь развел руками Юрий. – Однако в этом споре власти с Солженицыным я целиком на стороне первой, как и ты. Солженицын играет на руку нашим врагам: печатает свои произведения в антисоветских изданиях, которые содержатся на деньги ЦРУ. Так сказать, поставляет смертоносные снаряды, в виде своих книг, для вражеских орудий. И ведь позицию какую выбрал: он, дескать, хочет добиться правды, осчастливить ею народ. Даже лозунг придумал: жить не по лжи! Да кто же против? Но это же типичная либеральная брехня, идеализм! Людей призывает не лгать, а сам что делает? Откуда он вообще знает, чего желает наш народ, если он с этим народом даже не общается? Живет как отшельник на даче у Ростроповича и целыми днями только и делает, что пишет.

– Ростропович – это музыкант? – уточнил Дин.

– Да, виолончелист, муж нашей оперной примы Галины Вишневской. Но речь не о них. Я понимаю, что Солженицын может обижаться на власть, даже на своих коллег литераторов, которые исключили его из Союза писателей. Но неужели он не видит, что своими действиями он конкретно помогает врагу? Тому самому врагу, против которого он воевал в 41-м? Неужели он не видит, что метит он в ненавистный ему коммунизм, а попадает в Россию? Ведь не процветания хотят господа капиталисты нашей стране, а полного ее уничтожения. И он им в этом помогает.

– Наверное, он об этом не задумывается, – пожал плечами Дин.

– А может, наоборот: хорошо понимает, что его-то господа капиталисты отлично устроят в случае своей победы. Это они тех людей, что едут вместе с нами на теплоходе, пустят по миру, а тех, кто им помогал, сделают хозяевами жизни. Вот Солженицын и старается. Его любимый конек – тема сталинских лагерей – почти в каждом произведении присутствует: и в «Одном дне Ивана Денисовича», и «В круге первом». (Книга «Архипелаг ГУЛАГ» на тот момент еще не была известна: Солженицын тогда написал только первый том и работал над продолжением. – Ф. Р.).

Причем он правильно считает, что они были созданы для использования дармового, рабского труда миллионов заключенных. Но ведь во многом именно благодаря этому труду мы и отстояли социализм. Как Запад отстоял свой капитализм благодаря труду своих колониальных рабов. Вот и мы: и войну выиграли, и страну после нее отстроили. Кощунственно звучит, но это так. Не будь этого рабского труда, этого самоотречения целого народа, и не было бы никакого Советского Союза. И на этом теплоходике по Москве-реке не мы бы с тобой сейчас катались, а какие-нибудь Ганс с Вальтером.

– Значит, ты оправдываешь сталинские лагеря? – удивился Дин, который подобную трактовку уже слышал из уст Джакомо Винчини, однако от советского комсомольского работника услышать явно не рассчитывал.

– Я не могу их оправдывать, поскольку мой родной дядя там чуть не погиб, – возразил Юрий. – Я просто констатирую факт: если бы не жестокость Сталина, к власти пришли бы либералы типа Бухарина и пустили бы страну под откос. Третьего было не дано. И единственное, что хоть как-то может смягчить эту трагедию, это то, что жертвы ГУЛАГа были не напрасными: страну мы все-таки отстояли в самой ужасной битве в истории человечества.

– Твои слова кто-нибудь разделяет в этой стране?

– Многие разделяют, только говорить вслух боятся, поскольку в учебниках истории говорится совсем иное. Именно этим и пользуется Солженицын. Он считает ГУЛАГ естественным порождением советской системы, хотя это ложь. ГУЛАГ – это вынужденное отступление от социализма.

– Но ведь лагеря у вас и сейчас существуют? – высказал свою осведомленность Дин.

– Лагеря есть, но это уже не ГУЛАГ. Тот был настоящей тюремной империей, где использовался рабский труд миллионов заключенных. Надо было осваивать Сибирь и Дальний Восток, а людей туда добровольно загнать было нельзя. Вот и построили эту империю. Сегодня в лагерях содержатся в основном справедливо осужденные люди. Ведь преступники пока еще существуют.

– А так называемые диссиденты?

– Все наши диссиденты вполне взрослые люди, которые должны отдавать отчет в своих поступках. Раз они выступают против существующего в стране режима, значит, должны понимать, что их за это по головке не погладят. Вот в твоей Америке есть диссиденты?

– Конечно, – кивнул Дин. – Участники негритянского движения, те же индейцы.

– И что, с ними там власти церемонятся? А кто убил Мартина Лютера Кинга? А борцов за права индейцев кто сажает в тюрьмы, а иной раз и убивает? Вот и наши диссиденты тоже получают наказание соответственно своим заслугам.

– Но, может, стоит их не только наказывать, но и прислушиваться к тому, что они говорят? – предположил Дин. – Ведь какие-то из их инициатив могут быть вполне полезными.

– Вполне разделил бы эту точку зрения, если бы не одно «но»: за нашими диссидентами конкретно стоит Запад, – все с той же твердостью в голосе произнес Юрий. – Вот за вашими индейцами и неграми никто не стоит, а за нашими диссидентами стоит. Поэтому ни о каких конструктивных контактах между ними и властью речи идти не может. За то, что они постоянно апеллируют к Западу, их даже простые люди ненавидят, а ты хочешь, чтобы с ними сотрудничала власть.

– Неужели все ваши диссиденты настроены прозападно? – продолжал удивляться Дин. – Мне кажется, среди них могут быть и такие, кто искренне хочет исправить недостатки системы без вмешательства извне.

– Вот именно, что тебе это только кажется! Недостатков у нас и правда хватает, только диссиденты, борясь с ними, преследуют одну цель: демонтаж существующей системы. Им власть советская поперек горла, и больше ничего.

Видя, как его друг с каждым словом распаляется все сильнее и сильнее, Дин положил ему руку на колено. И хотя на соседней лавочке за ними никто не сидел, однако люди на корме все равно были и давно уже с интересом наблюдали за двумя иностранцами, которые очень живо обсуждали какие-то животрепещущие проблемы по-английски. Поэтому, чтобы успокоить друга, Дин сказал:

– Ты зря горячишься, Юрий, ведь я целиком на твоей стороне.

– Извини, Дин, это у меня профессиональное: частенько приходится выступать на разного рода митингах и собраниях, а там нужно иметь луженую глотку, – оправдываясь за свою горячность, произнес в ответ Юрий.

После короткой паузы, которая понадобилась для того, чтобы собеседники перевели дыхание, Дин спросил:

– Сталин в твоем понимании – это кто?

– Выдающийся политик, – все с той же твердостью в голосе произнес Юрий. – Жестокий, коварный, но выдающийся, поскольку мыслил категориями не сиюминутными, а заглядывал в будущее. Да, людей не жалел, поскольку хорошо знал их сущность. Ведь плохого и хорошего в нас поровну. И эти две половины все время борются друг с другом. Сталин умело этими половинами управлял. Ведь наивно думать, что репрессии, которые он осуществлял в годы своего правления, были бы возможны без одобрения миллионов людей. А что касается жестокости Сталина… К твоему сведению, он даже своих родственников не жалел, чтобы у людей не было причин бросить ему упрек в том, что он кому-то делает поблажки. Между тем Наполеон был не менее жесток, однако вся Франция ему до сих пор поклоняется. А как быть с вашим президентом Трумэном, который в 1945 году приказал сбросить атомные бомбы на японские города Хиросиму и Нагасаки, где всего за два дня погибло 215 тысяч человек? Однако этого политика почему-то в стан душегубов никто не причисляет. Разве я не прав?

Дин ответил не сразу. Какое-то время он сидел молча, глядя на проплывающую мимо Москву, после чего произнес:

– Наверное, ты прав в своих оценках, но я с детства не выношу тиранию. Поэтому Трумэн мне гораздо симпатичнее Сталина.

– Это потому, что Трумэн американец, – ответил Юрий. – У нас в таких случаях обычно говорят: «Пусть дерьмо, зато свое».

В это время теплоход закончил свою экскурсию и причалил к пирсу. Друзья поднялись со своих мест и направились к выходу. На скамейке, где они только что сидели, сиротливо остался лежать январский номер «Литературной газеты» с открытым письмом Дина Рида Солженицыну.

Первую половину следующего дня Дин посвятил не фестивальным мероприятиям, а личным: он бросил все силы на поиски красавицы-блондинки Эве Киви. Помогать ему в этом вызвался его переводчик Виталий, который достаточно быстро навел справки на этот счет: Киви была членом эстонской делегации, и проследить через оргкомитет фестиваля за передвижениями этой делегации оказалось делом несложным. В итоге уже через какое-то время Дин вышел на след Киви. Он подкрался к ней незаметно со спины и на глазах у изумленных гостей фестиваля закрыл ей ладонями глаза. Киви стала вслух произносить имена тех, кто бы это мог быть, на что многочисленные свидетели происходившей сцены отвечали дружным смехом. Наконец кто-то из них не выдержал:

– Эве, ты будешь гадать до утра.

Тогда Эве обернулась и к своему огромному удивлению увидела перед собой улыбающегося до ушей Дина Рида.

– Я и правда никогда бы не подумала, что это вы, – смущенно улыбаясь, произнесла на довольно сносном английском Киви.

То, что она умела говорить по-английски, было неудивительно: Киви благодаря своей красоте была самой выездной актрисой в Советском Союзе и за эти годы успела объездить уже более двух десятков разных стран и выучить язык. Она, кстати, умела немного говорить и по-испански.

– А я бы вас узнал даже с закрытыми глазами, – ответил Дин, после чего предложил: – Давайте убежим от всех куда-нибудь подальше.

– Подальше – это куда? – спросила Киви.

– Давайте сначала убежим, а потом найдем это подальше, – рассмеялся Дин и, схватив ее за руку, увлек за собой.

Виталий, который стоял неподалеку, сразу понял, что его помощь здесь не понадобится, и счел за благо не следовать за своим подопечным.

Дин и Эве в течение часа гуляли по Москве, любуясь ее красотами. Правда, им это быстро надоело, поскольку остаться вдвоем им никак не удавалось: их обязательно кто-нибудь узнавал и тут же подходил к ним за автографами. Поначалу они с радостью откликались на эти просьбы, но потом их это стало утомлять. В итоге, когда они очутились в окрестностях «России», Дин внезапно предложил своей спутнице подняться к нему в номер.

– Зачем? – изобразила удивление на лице Киви, хотя прекрасно понимала скрытую причину этого предложения.

Дин ответил почти не задумываясь:

– Я хочу подарить тебе свою фотографию с дарственной надписью. Ты будешь на досуге разглядывать ее и вспоминать обо мне.

Киви в течение нескольких секунд колебалась, после чего все-таки приняла предложение. Соблазн оказаться в одном номере с самим Дином Ридом был слишком велик. Однако Дин сам все испортил. Вместо того чтобы терпеливо и настойчиво обхаживать гостью, он чуть ли не с порога, едва закрыв за собой дверь номера, заключил гостью в свои объятия и стал осыпать ее лицо и шею страстными поцелуями. Впрочем, понять его было можно, поскольку Киви была обворожительно хороша: красивое лицо, стройная фигура в легком летнем платье, под которым так аппетитно проступали ее соблазнительные формы.

В первые мгновения этого натиска Киви была ошеломлена и безропотно позволяла Дину не только целовать себя, но и ласкать. Однако едва он попытался повалить ее на кровать, как она тут же опомнилась и, выскользнув из его объятий, бросилась к двери. Дин только успел спросить:

– Куда же ты, а фотография?

– Я заберу ее после, а пока мне нужно срочно улетать на съемки. Я вернусь через три дня, – объявила Киви и выпорхнула за дверь.

Насчет съемок она не врала: в тот день ей и в самом деле нужно было лететь в родной Таллин для участия в съемках фильма «Маленький реквием для губной гармошки». Дин быстро навел справки об этом и буквально поставил на ноги всех своих знакомых, чтобы те раздобыли ему эстонский телефон Киви. Кто-то из них потом позвонил ей и сообщил: «Эве, тут тебя какой-то сумасшедший разыскивает». Киви сразу поняла, кто был этим сумасшедшим. И тут она окончательно поняла, что романа с Дином Ридом ей не избежать. Как ни странно, но ее это только обрадовало. И хотя у нее был муж и маленький ребенок, однако соблазн закрутить интрижку со знаменитым Дином Ридом был настолько велик, что сопротивляться этому Киви не то что не могла, она просто не хотела.

Между тем в отсутствие Киви Дин без дела не сидел. Он продолжал посещать фестивальные мероприятия, а также рассматривал предложения советских кинематографистов по поводу возможных съемок в их картинах. Прознав о том, что Сергей Бондарчук собирается экранизировать книгу его тезки Джона Рида «Десять дней, которые потрясли мир», Дин загорелся желанием сыграть в нем главную роль. Однако Алексей, представитель Госкино, сообщил ему, что Бондарчук уже нашел исполнителя на эту роль. «Если хотите, Дин, то вы сыграете в этой картине любого другого героя», – заверил Дина Алексей. Тот, конечно, согласился, однако из этой затеи так ничего и не получилось: Бондарчук снимет фильм про Джона Рида только через десять лет.

Гораздо больше было шансов у Дина сняться в другом советском фильме: 3-серийном сериале белорусских кинематографистов «Вашингтонский корреспондент» по сценарию Михаила Сагателяна. Это был фильм о жизни советского журналиста в США, где Дин должен был играть самого американского президента Джона Кеннеди. Роль ему очень понравилась, и он готов был сниматься в ней даже бесплатно – лишь бы только попасть в первую советскую картину. Тем более что она снималась для Центрального телевидения, а значит, охват аудитории у нее обещал быть огромным. Кроме того, Дин сумел убедить авторов фильма, что секретаршу Кеннеди должна играть только Эве Киви. Зачем ему это было нужно, объяснять не имеет смысла.

Что касается фестивальных мероприятий, то и здесь Дину скучать не приходилось. Так, он побывал на нескольких кинопросмотрах, в том числе и документального фильма кубинского режиссера Сантьяго Альвареса «Как, зачем и почему был убит генерал», где речь шла об убийстве в октябре 1970 года в Чили министра национальной обороны этой страны Шнейдера. Поскольку все эти события Дин наблюдал воочию, ему было очень интересно увидеть все это на экране. Этот показ состоялся 24 июля.

А на следующий день Дин вместе с гостями фестиваля посетил киностудию «Мосфильм». Их провели по павильонам самой главной киностудии страны, разрешили поприсутствовать на съемках новых фильмов: в тот день Андрей Тарковский снимал «Солярис», Юлий Райзман – «Визит вежливости». Затем гостям показали отрывки из уже отснятых фильмов, которые готовились к выходу на экраны: «12 стульев», «Дядя Ваня».

Вообще на тот кинофестиваль приехало много именитых гостей, в том числе и из Америки, хотя Госдепартамент США и пытался бойкотировать это мероприятие. Среди именитых американцев, посетивших МКФ в том году, были режиссеры Сидней Поллак, Артур Пенн, Стэнли Крамер, Холл Барлетт. Из других зарубежных гостей стоит отметить следующих: Раджа Капура, Даниэля Ольбрыхского, Жан-Луи Трентиньяна, Кинга Видора, Барбару Брыльску, Беату Тышкевич.

Были на фестивале и чилийские представители, в частности режиссер Альдо Франсиа, который привез в Москву свои фильмы «Кровавая селитра» и «Вальпараисо – моя любовь». Это был первый выход чилийского кино за границы страны, поскольку за последние 16 лет их фильмы не демонстрировались ни в одной из стран мира.

Наконец настал день, когда Дин вновь увиделся с Эве Киви. Причем она прилетела в Москву неожиданно и ничего не сообщила об этом Дину. Прямо из аэропорта она приехала к гостинице «Россия», однако вынуждена была в течение часа нервно мерить шагами стоянку такси, так как не решалась подняться к Дину на этаж: ей было неудобно спрашивать разрешения пройти к нему в номер у неприступных администраторш. Тем более она знала, что про этот визит сразу станет известно всем.

Эта дилемма разрешилась сама собой. Киви уже хотела было поймать такси и вернуться к себе в «Украину», как вдруг перед нею вырос сам Дин Рид в своем полосатом пиджаке, который он купил во время своей многомесячной чилийской командировки. Обхватив Киви руками, он приподнял ее над землей и крепко поцеловал в щеку.

– Как я рад тебя видеть! – во все горло закричал Дин, после чего объявил: – Поехали к моему приятелю читать сценарий нового фильма. Я буду играть в нем Кеннеди, а ты его секретаршу.

Киви была настолько ошарашена этим натиском, что даже не нашла в себе силы сопротивляться. Поэтому, когда Дин тормознул первое же попавшееся под руку такси, она безропотно села в салон и они тронулись в путь.

Обсуждение сценария заняло несколько часов и шло в непринужденной обстановке. Дин, Киви и сценарист говорили о деталях предстоящих съемок, по ходу дела поглощая спиртное (мужчины пили армянский коньяк, а гостья – мартини) и закусывая разными деликатесами, которые хозяин дома извлек из своего холодильника. Наконец ближе к ночи гости засобирались. Хозяин по телефону вызвал им такси, и Дин отправился провожать Киви в гостиницу «Украина». Однако проводы не состоялись. У входа в гостиницу Дин отпустил такси, а сам поднялся в номер к Киви. На их счастье, дежурная по этажу оказалась вполне миролюбивой женщиной, которая не стала поднимать шум из-за того, что после одиннадцати вечера к постоялице 465-го номера пришел в гости посторонний мужчина. В итоге практически сразу влюбленные нырнули в постель и оторвались друг от друга только под утро, когда сил на очередные ласки у них уже просто не осталось.

Несмотря на то что почти полночи Дин не сомкнул глаз, встал он раньше своей возлюбленной, поскольку ему надо было принимать участие в очередных мероприятиях фестиваля. Поцеловав на прощание Эве, Дин покинул ее номер, плотно прикрыв за собой дверь. Однако понежиться в постели Киви все равно не дали. Спустя несколько минут после ухода Дина в номер прибежала подруга Киви из Чехословакии и радостно сообщила:

– Я знаю, что в твоем номере всю ночь провел Дин Рид!

– Я за тебя очень рада, – засмеялась в ответ Киви.

– Ты – за меня? – округлила глаза подруга. – Это я буквально вся захожусь от зависти, думая о том, что вы здесь вытворяли! Вот на этой самой постели! Скажи, как он?

– В каком смысле? – сделала вид Киви, будто не поняла, о чем идет речь.

– Не строй из себя девочку, ты прекрасно знаешь, что я имею в виду, – сделала серьезное лицо подруга. – Он, наверное, очень искушенный в сексе человек? По нему это буквально видно.

– Мы заснули только под утро, – томно потягиваясь, ответила Киви.

– Счастли-и-вая-а-а… – закатывая под потолок глаза, протянула подруга. – Ты здесь с самим Дином Ридом… Это надо обязательно запечатлеть!

Киви с удивлением уставилась на свою подругу.

– Я имею в виду, что этот исторический момент надо обязательно зафиксировать на пленку, – объяснила свою мысль подруга и спустя пару минут вернулась в номер с фотоаппаратом.

Взведя аппарат, подруга водрузила его на трюмо, а сама вместе с Киви взобралась на взбитые подушки, и в таком виде они зафиксировали для истории этот эпохальный момент. В те мгновения Киви поймала себя на мысли, что этот гостиничный номер уже в который раз приносит ей счастье: десять лет назад в нем же она предавалась любви с французом Жоржем Ривьером. Правда, тогда ее счастье никто на пленку не фиксировал.

Практически все оставшиеся до окончания фестиваля дни Дин и Киви проводили вместе. Даже фестивальные просмотры они посещали вдвоем. Большое впечатление на них произвел фильм Холла Баретта «Генералы песчаного карьера» по роману Жорже Амаду «Капитаны песка» (позже в советском прокате этот фильм пойдет под названием «Генералы песчаных карьеров»), где речь шла о полной драматизма судьбе бразильских беспризорников. Это было социальное кино с хорошей мелодраматической основой: по сюжету лидер беспризорников влюблялся в красавицу Дору. И хотя концовка фильма была трагической – девушка погибала, да и судьба самого вожака была под вопросом, однако в целом фильм оставлял светлое впечатление. Во многом благодаря музыке, которую написал композитор Луис Оливейра. Дин был в восторге от песни, звучавшей в фильме, и даже немного позволил себе помечтать о том, как бы эта песня хорошо вписалась в его репертуар.

– Я бывал в Бразилии и собственными глазами видел многое из того, о чем говорится в фильме, – сообщил Дин Киви, когда они покинули кинозал. – Так что это очень честное и правдивое кино. Я бы с удовольствием в таком сам снялся.

– Почему же не снимаешься? – спросила Киви.

– Потому что не приглашают, – честно ответил Дин.

Кстати, этот же вопрос несколько дней спустя задаст Дину и журналист газеты «Советская культура» Ф. Андреев (интервью под названием «С песней по свету» появится 7 августа). На что Дин ответит: «Я не привез в Москву свои фильмы потому, что они не стоят этого. Это приключенческие боевики из ковбойской жизни. В них нет ничего грязного, жестокого, что порой отличает этот киножанр. Но фильмы эти – один из компромиссов, на который я вынужден идти. Не будь их, я не в состоянии был бы совершить многомесячное турне по Чили. Ведь всю выручку от своих концертов я отдавал в фонд помощи правительству Народного единства…».

Если «Генералов» советский прокат купит через два года и покажет своим зрителям (на МКФ фильму будет присужден специальный приз), то вот другой американский фильм – «Беспечный ездок» с Фондой-младшим и Денисом Хоппером (он же режиссер) в главных ролях – до советского зрителя так и не доберется. С этой картиной в те фестивальные дни вышла незадача. По Москве пронесся слух, что «Ездока» будут показывать в кинотеатре «Ударник». Легко представить, что творилось возле кинотеатра в день показа: толпы молодых людей, штурм кассы, который едва не закончился ее разгромом. Объяснения работников кинотеатра, что никакого «Беспечного ездока» показывать не будут, на людей никакого впечатления не производили: все считали, что их просто водят за нос. Но страждущих никто не обманывал: в тот день на самом деле вместо «Беспечного ездока» был показан фильм «Наездники» с красавцем Омаром Шарифом в главной роли. Ничего общего между этими фильмами, естественно, и близко не было.

Между тем фестиваль завершился 3 августа. Причем завершился он скандалом. Камнем преткновения стал главный приз фестиваля. Дело в том, что еще за несколько месяцев до открытия форума киношное руководство СССР и ГДР договорились между собой, что Золотой приз получит картина президента Академии искусств ГДР режиссера Конрада Вольфа «Гойя» (в главной роли там снялся советский актер Донатас Банионис). Но во время фестиваля этот сговор внезапно был сорван одним из членов жюри – режиссером Григорием Козинцевым. Кстати, когда его выбирали в жюри, он всячески противился этому, а когда его все-таки уговорили туда войти, честно предупредил: откровенную халтуру поддерживать не буду. Видимо, чиновники из Госкино к этому заявлению отнеслись слишком легкомысленно, за что и поплатились. Козинцев решительно выступил против «Гойи». В своем письме коллеге-кинорежиссеру Сергею Юткевичу он, в частности, писал:

«Тебе, как члену-корреспонденту немецкой Академии художеств… несомненно интересно будет узнать, что одним из „гвоздей“ было забивание гвоздей в жюри на предмет записи „Гойи“ в выдающееся (из ряда – какого? – вон, – куда – вон?) произведение. Хотя в фильме есть и несомненные достоинства (трактовка популярного художника в духе популярных произведений Птушко), но цветовое решение („по решению“ ихней Академии художеств) в духе немецких олеографий конца века, а также излишнее оригинальничанье в показе Испании (кастаньеты, раз; гитары, два; бой быков, три – и обчелся), кроме того – спорный выбор артистки Чурсиной (последний раз я видел аккурат такую испанку в Рязани) вызвали некоторые разногласия среди присутствующих, что не помешало всем им признать кинофильм твоего уважаемого председателя дерьмом…».

Чтобы протащить «Гойю» на «золото» фестиваля, чиновники из Госкино предприняли массу всевозможных шагов (уговоры, различные посулы членам жюри), а когда это не помогло, пожаловались в ЦК КПСС. В итоге Козинцева, как главного смутьяна, в первых числах августа вызвали на Старую площадь, в отдел культуры, и стали уговаривать не упорствовать в своем неприятии фильма: мол, это же наши коллеги из братской социалистической республики, их надо поддержать и т. д. и т. п. Но Козинцев был неумолим. Более того, устав выслушивать нотации из уст чиновников, он заявил, что если «Гойю» будут продолжать тянуть в фавориты, он немедленно выйдет из состава жюри и уедет в родной Ленинград. Видимо, это заявление отрезвило чиновников, поскольку они действительно отстали от Козинцева, а «Гойя» получила то, что заслуживала – всего лишь Серебряный приз. А обладателями Золотых призов стали безусловные шедевры: «Белая птица с черной отметиной» (СССР, режиссер Юрий Ильенко), «Сегодня жить, умереть завтра» (Япония, реж. Канэто Синдо), «Признание комиссара полиции прокурору республики» (Италия, реж. Дамиано Дамиани).

После завершения фестиваля Дин остался в Советском Союзе, поскольку впереди у него были концертные гастроли. Он был чрезвычайно рад этому обстоятельству, и рад вдвойне: во время их проведения у него была прекрасная возможность наслаждаться обществом Эве Киви. Та хоть и не имела возможности отправиться с Дином на гастроли по городам, но могла встречаться с ним во время его пребывания в Москве в начале гастролей и в самом их конце.

Во время подготовки к гастролям случился инцидент, который оставил у Дина неприятный осадок. Когда он согласовывал с чиновниками Госконцерта свой репертуар, в который вошли 20 песен, большая часть из которых (целых 16 штук) в Советском Союзе ни разу не исполнялась, Дину было заявлено, что две песни из старого репертуара он исполнять не должен. Когда Дин спросил, какие именно, ему ответили: «Хава Нагила» и «Моя еврейская мама».

– Но эти песни знают и поют во всем мире! – искренне удивился Дин. – В них нет никакой политики!

– Политика есть во всем, – четко выговаривая по-английски каждое слово, резюмировал чиновник Госконцерта. – И в этих песнях она есть тоже. Это еврейские песни, а у нас на данный момент отношения с Израилем очень непростые. И нам бы не хотелось, чтобы вы, исполняя эти песни с наших подмостков, делали реверанс в сторону Израиля.

– Когда я исполняю эти песни, я не думаю об Израиле, – продолжал отстаивать свою точку зрения Дин. – Я думаю о миллионах евреев, которые разбросаны по всему миру, и о той их части, что приходит на мои концерты. Нельзя же во всем видеть одну политику! В прошлый раз ваши люди пытались запретить мне петь рок-н-роллы, а теперь добрались и до народных песен!

Этот страстный монолог убедил чиновника, но только в том, что с наскока собеседника не возьмешь. Поэтому он решил найти иные подходы к нему.

– Несмотря на несхожесть позиций, мы с вами, товарищ Дин, делаем одно дело, – после короткой паузы вновь продолжил беседу чиновник. – Мы не только развлекаем людей, но и занимаемся идеологией. Только вы в качестве артиста, а я – сидя в этом кресле. Повторяю вам, политика есть во всем. Я лично не имею ничего против названных песен, но прошу вас в этот раз их не исполнять. Вот наладятся у нас отношения с Израилем, и вы будете петь «Хаву Нагилу» хоть по нескольку раз в день.

После этих слов в кабинете повисла пауза, которая понадобилась Дину для того, чтобы обдумать услышанное. Наконец Дин принял решение и озвучил его все с той же твердостью в голосе:

– Я согласен с тем, что мы оба делаем одно дело, но на данную проблему у меня особое мнение. И оно принципиальное. Я считаю, что подобными запретами мы только усугубляем ситуацию: мы разъединяем людей, а не объединяем их. Вот представьте себе, какая дикая может сложиться ситуация. Во время концерта кто-то попросит меня спеть «Мою еврейскую маму» – а эта песня очень популярна – и что мне придется делать? Говорить о сложных отношениях Советского Союза с Израилем? Вы что, хотите выставить меня идиотом?

Последнюю фразу Дин вновь произнес на повышенных тонах, что крайне не понравилось чиновнику. Он как-то недобро взглянул на Дина, после чего положил обе ладони на стол и заявил:

– Значит, вы отказываетесь выполнить нашу просьбу?

– Совершенно верно, – кивнул Дин. – Я готов пойти вам навстречу во многих вопросах, но эту просьбу я отвергаю как неприемлемую. В моем репертуаре есть песни разных народов, и смысла исключать из него какие-либо произведения я не вижу. Ущемлять чувства своих зрителей я не намерен.

Сказав это, Дин наскоро попрощался с чиновником и покинул его кабинет. Никакого страха или даже намека на испуг у него и в помине не было. Он знал, что его гастроли уже объявлены, афиши расклеены по всем городам, где он будет выступать, а это значит, что отменить их никто не посмеет. Тем более из-за каких-то двух песен. Другое дело, что это отразится на отношениях чиновников Госконцерта лично к нему, Дину Риду, но ему и это было не страшно. Было неприятно, но не страшно, поскольку Дин никогда не пытался под кого-то подстраиваться. Он, конечно, мог пойти на компромисс в каких-то отдельных случаях, но когда дело касалось его принципов, то тут он становился по-настоящему упертым. Причем чем сильнее на него пытались давить, тем отчаяннее он сопротивлялся.

Когда в тот же день Дин поведал об этом разговоре Юрию Купцову, тот нисколько не удивился.

– Для тебя это выглядит дико, а у нас вполне обычное явление, – сказал он Дину. – Нелюбовь к евреям у нас распространена не только на политическом уровне, но и на бытовом.

– Но это же ненормально! – возмущенно воскликнул Дин.

– Конечно, но с этим все смирились, поскольку каких-то вопиющих прецедентов на этой почве не происходит. Ну, ограничивают показ евреев-артистов на телевидении или не пускают их в Политбюро. Зато у них есть своя автономная область в Хабаровском крае и даже создан Еврейский комитет. А с прошлого года им даже разрешили эмигрировать из страны. Негры в Америке таких прав, как наши евреи, никогда не имели и иметь в ближайшем будущем не будут. Насколько я знаю, чернокожих у вас начали замечать только недавно, в 60-х, да и то под влиянием войны во Вьетнаме, поскольку в вашей армии воюет много негров.

– То есть ты осуждаешь мой сегодняшний поступок? – внимательно выслушав монолог друга, спросил Дин.

– Ни в коем случае! – всплеснул руками Юрий. – Ты прав изначально, утверждая, что искусство должно объединять народы, а не разъединять их. Ну и во-вторых, этих дармоедов из Госконцерта надо хорошенько проучить. Привыкли, понимаешь, манипулировать людьми. Тебе в этом отношении легче: ты бы видел, как они обращаются с нашими артистами.

Этот конфликт разрешился на самом высоком уровне. Отказ Дина исключить из своего репертуара две еврейские песни был доложен в ЦК КПСС, где было решено не нагнетать ситуацию и «залитовать» предложенный певцом репертуар. Дина лишь попросили не исполнять злополучные песни на бис. Это условие он принял.

Гастроли Дина начались 12 августа с концертов в Ленинграде. Они длились в течение пяти дней и прошли при полных аншлагах. К тому времени Дин Рид был уже хорошо известен в Советском Союзе, причем на его выступления с огромным удовольствием шла не только молодежь, но и люди старшего возраста. Концерт Дина состоял из двух десятков песен, но каждый раз он заканчивал свое выступление одним и тем же произведением: пел вместе с залом песню «Пусть всегда будет солнце!».

19–22 августа Дин дал серию концертов в столице Украины городе Киеве. И опять при полных аншлагах. Этому событию тамошняя «Рабочая газета» посвятила материал под названием «Я верю в людской разум». Это было интервью Дина, в котором он рассказал о себе, о своем детстве в Колорадо. Рассказ был выдержан в романтических тонах. Дин рассказал о том, что днем он работал на ферме, а вечером ложился спать поближе к лошадям – так было теплее. А утром его обычно будило пение птиц. Он любил уходить далеко в лес и с наслаждением впитывал в себя все тамошние звуки. Так в его душе родилась музыка.

24–26 августа Дин посетил с концертами еще один украинский город – Одессу. В газете «Знамя коммунизма» тоже было опубликовано его интервью, но уже под другим названием – «Песня – его оружие». Оно уже было менее романтичным и касалось в основном политических взглядов Дина и его творчества на Западе (Дин сообщил, что снялся уже в 11 фильмах). Кроме этого, визит Дина был показан по местному телевидению. Это был фоторепортаж, который было поручено сделать журналисту Михаилу Рыбаку. Поскольку видеокамер в те годы еще не было, а для съемки всех сюжетов для повседневных телепрограмм не хватало пленки, фоторепортажи на экранах черно-белых телевизоров в те годы были очень популярны. Демонстрировались они элементарно: на студии перед стационарной камерой помощник режиссера перелистывал фотографии, расположенные в определенном порядке, а диктор за кадром сопровождал иллюстрации коротким текстом. Если автор репортажа был профессионалом своего дела и умел найти эффектные ракурсы, отснять общие, средние и крупные планы, а также сопроводить все это интересным текстом, то такой фоторепортаж ничем не уступал документальному фильму. О том, как проходил этот фоторепортаж, вспоминает сам М. Рыбак:

«Дин Рид остановился в гостинице „Красная“. Там мы и встретились в просторном номере, куда я пришел со своим 17-летним сыном. Аркадий уже входил в нашу журналистскую среду, и в данном случае мы собирались делать совместный материал для газеты. Аркадий заговорил с гостем на английском языке, и тот решил, что мы можем обойтись без переводчицы. Она весьма неохотно оставила нас втроем, и все почувствовали себя раскованно…

Освободившись от опекунства переводчицы, Дин Рид взял в руки одну из своих прекрасных гитар, заказанных индивидуально в Испании, и исполнил несколько песен, мелодичных и зажигательных. Покинув «Красную», мы вышли на Пушкинскую, оттуда на Приморский бульвар, гуляли по улицам города. Фотоаппарат запечатлел десятки интересных ситуаций во время общения гостя с одесситами, а они (особенно молодежь) узнавали популярного певца и на каждом шагу приветствовали его.

Из дверей загса вышли молодожены, и Дин поздравил их, затем увидел оставленный на обочине мотоцикл с коляской и лежащий в ней шлем. Дин надел его, шаловливо запрыгнул в седло, но, увидев, что собирается толпа, спросил, не арестует ли его полиция. В этот день общительный, доброжелательный Дин Рид только успевал пожимать руки и раздавать улыбки. Он был счастлив, каждая встреча вызывала у него такую радость, как будто все эти люди были его давними друзьями».

5—11 сентября Дин гостил в хорошо ему уже знакомом по гастролям пятилетней давности Тбилиси. Концерты Дин давал в Большом концертном зале Грузинской государственной филармонии. На всех концертах яблоку негде было упасть. Дин был на седьмом небе от счастья, поскольку такого единения с публикой давно уже не испытывал. Даже в Чили с ним такого не было.

Продолжились гастроли концертами 14–18 сентября в Новосибирске. В этом городе Дин был впервые, однако публика принимала его так, как будто они были знакомы много лет. Даже маленькие дети несли ему на сцену цветы, а поклонницы толпами караулили его у выхода из концертного зала. Журналистка М. Рубина в газете «Советская Сибирь» так описывала начало концертов Дина: «Сначала играет эстрадный оркестр, потом за кулисами возникает песня, и лишь затем на сцене появляется сам певец. Легкий, стройный, с копной густых волос, в экзотическом желтом костюме, он, точно солнечный луч, приносит в зал тепло – улыбкой, звонким молодым голосом…».

Дин давал свои концерты в большом зале новосибирского Театра оперы и балета. Специально для Дина в нем было сделано новшество: через оркестровую яму был перекинут помост, чтобы певец мог не только ходить по нему, но и спускаться вниз, в зал, и петь свои шлягеры вплотную перед зрителями. А иногда и вместе с ними, как это было во время исполнения песни «Пусть всегда будет солнце!». Вообще свой концерт Дин построил на чередовании ритмичных песен и медленных. Так, первое отделение Дин начинал с одной из самых своих любимых песен, которая была также хорошо известна советским слушателям – «Элизабет» (ее премьера состоялась еще в новогоднем «Голубом огоньке» 1 января 1967 года). Затем Дин исполнял еще одну свою любимую песню, которая появилась в его репертуаре буквально накануне этих гастролей, – лирический шлягер Шарля Азнавура и Крэтцмера «Вчера, когда я был молодым». Причем с этой песней случилась поразительная вещь: в устах Дина она звучала гораздо интереснее, душевнее, чем в интерпретации ее автора, Шарля Азнавура. В результате это приведет к тому, что именно эта песня станет визитной карточкой Дина Рида на долгие годы.

Второе отделение состояло в основном из песен так называемого гражданского содержания. И сценический наряд Дина уже выглядел иначе: вместо экстравагантных и ярких костюмов он облачался в рубашку апаш и полосатые спортивного типа брюки. И пел «То, что я видел» (о бедняках), «Мы сказали: „Хватит!“ (о борьбе за мир), „Венсеремос“ (песня чилийских коммунистов) и т. д. Последние четыре песни Дин пел, аккомпанируя себе на гитаре: „Белла, чао“ (песня итальянских партизан), „Сельский паренек“ (кантри-песня, рожденная в родных местах Дина в Колорадо), „Джерико“ (негритянская песня) и „Пусть всегда будет солнце!“.

После Новосибирска Дин дал несколько концертов во Владивостоке. И 21 сентября вернулся в Москву, чтобы концертами в столице завершить свое турне. Здесь ему должны были аккомпанировать музыканты, которых он хорошо знал – оркестр Театра эстрады под управлением Олега Шимановского, с которым Дин уже выступал во время гастролей в 1966 году. Поэтому, когда он пришел на первую репетицию, первое, что сделал, крепко обнял каждого из музыкантов. И только после этого началась репетиция. Дин скинул свой полосатый пиджак и встал перед оркестром. Репетировал он импульсивно, темпераментно. Он то громко выкрикивал слова, то произносил их чуть тише, а иной раз и вовсе бормотал их себе под нос. Потом просил начать песню снова и в новом варианте уже пел все произведение до конца, четко выговаривая каждое слово. Так ему было легче приноровиться к ритму. Поминутно Дин делал пометки карандашом в нотах, пританцовывал в такт музыке. Так длилось в течение нескольких часов. На следующий день все повторилось сначала.

Но объявленные на 25–26 сентября концерты пришлось переносить. Дело в том, что накануне первого выступления Дин внезапно почувствовал недомогание, которое явилось следствием его напряженного гастрольного графика. В итоге два концерта в самом вместительном столичном зале – во Дворце спорта в Лужниках, где вмещалось более 14 тысяч зрителей (с местами в партере), Дин дал чуть позже – 29–30 сентября. Зал был набит битком, причем публика была разная: в партере сидела элита в лице известных политиков, общественных деятелей, дипломатов, артистов, а на трибунах восседал простой люд. Были и друзья Дина, включая все семейство Купцовых.

Одна из очевидцев тех концертов – Флора Бурова – вспоминает: «Осенью 1971 года я, счастливая обладательница билета на концерт Дина Рида, направлялась к концертному залу. Американский певец, борец за мир, был уже хорошо известен в нашей стране, а молодежь разделилась на поклонников Рафаэля и поклонников Дина Рида.

Неожиданно я увидела его самого. Улыбаясь, он подошел почему-то ко мне и сказал по-русски: «Здравствуйте. Как дела?» Обалдевшая, я пролепетала, что иду, мол, на его концерт. Дин очень обрадовался. И я решила, что он меня с кем-то спутал. Но очень скоро мы встретились у Екатерины Васильевны Шевелевой – журналистки, поэта и его «русской мамы», как певец называл ее. Увидев меня, Дин засмеялся и сказал: «Ну вот, я же не случайно с тобой познакомился». Он много рассказывал, пел, шутил, а Екатерина Васильевна, сдерживая улыбку, сердилась: «Дин, да ешь ты в конце-то концов! Хватит болтать!» И – несколько кусочков осетрины ему на тарелку. Дин аж подскочил: «Нет! Только не рыбу!».

В эти же дни с тем же оркестром Олега Шимановского и вокальным квартетом «Улыбка» Дин записал свой первый в Советском Союзе «живой» диск-гигант на студии грамзаписи «Мелодия». Предыдущий советский «лонг-плэй» Дина был полностью скомпонован из его архивных записей. И вот теперь дошла очередь до «живой» записи. Для «Мелодии» это было самым удобным способом: поскольку специальных денежных средств для вызова зарубежных музыкантов на записи у студии не было, она использовала именно гастрольное время.

Запись проходила в студии на улице Станкевича и оставила у всех присутствующих неизгладимое впечатление. К удивлению многих студийцев, Дин оказался настолько профессиональным музыкантом, что большинство песен записал с первого же дубля. И это при том, что чувствовал он себя в тот день не слишком хорошо. Однако он делал все возможное, чтобы присутствующие даже не догадывались о его плохом самочувствии. Дин держался очень непринужденно, был раскован и абсолютно не «звездил». Для работников «Мелодии» это было открытием, поскольку на их памяти были примеры, когда некоторые советские артисты вели себя на записи как напыщенные фанфароны. А тут артист из Америки, знаменитый Дин Рид держал себя так, как будто не он звезда, а они, работники студии.

В тот день были записаны два десятка песен, из которых в диск будут включены тринадцать: «Мы – революционеры» (Дин Рид – испанский текст О. Гелдереса), «То, что я видел» (Дин Рид), «Пусть всегда будет солнце!» (А. Островский – Л. Ошанин), «Гуантанамера» (Хосе Марти), «Мы победим» (Пит Сигер), «Мы идем и поем» (Бардоти, Энрико, Вандре), «Аллилуйя» (народная мелодия – слова Дина Рида), «Элоиза» (Риан), «Я всегда все делал по-своему» (Пол Анка), «Сопротивление любви» (Голдсборо), «Нежно и тихо» (Калабресе), «Мутная Миссисипи» (Голдсборо), «Вчера, когда я был молодым» (Шарль Азнавур – Крэтцмер), «Это не дождь» (Панцери). Когда запись была готова, Дин поинтересовался планами выхода этого диска. Работники «Мелодии» сообщили ему, что пластинка планируется к выпуску на начало следующего года в двух вариантах: сначала выйдет миньон с четырьмя песнями, а следом уже и весь «гигант».

Руководитель восточногерманской спецслужбы «Штази» Эрих Мильке приехал в здание министерства около двух часов дня и, поднявшись к себе в кабинет на третьем этаже, попросил своего секретаря вызвать к нему одного из руководителей контрразведки – Нойберта. Однако дойдя до двери кабинета и открыв ее, Мильке застыл на пороге и, обращаясь к секретарю, уточнил:

– Пусть зайдет ко мне через пятнадцать минут.

В кабинете Мильке снял с себя китель и повесил его на вешалку в углу. Затем прошел в соседнюю комнату, предназначенную для отдыха, и достал из холодильника бутылку минеральной воды. Залпом осушив стакан, он опустился на диван и откинулся на его спинку. Поездка, из которой он только что вернулся, утомила его. Мильке шел 63-й год, из которых 24 года он возглавлял «Штази». Во всем социалистическом блоке не было ни одного руководителя спецслужб, кто столь долго находился бы у их руля. Мильке был единственный. Работу свою он любил, однако в последнее время стал сильно уставать.

Особенно много сил отняли у него события полугодовой давности, связанные с отставкой Первого секретаря ЦК СЕПГ Вальтера Ульбрихта. Тот перестал пользоваться доверием Брежнева, который надумал навести мосты между Москвой и Бонном, и был приговорен к смещению. На его место Брежнев наметил более молодого и энергичного Эриха Хонеккера, который курировал в Политбюро спецслужбы. Почти вся подготовка по смещению Ульбрихта с его поста легла на плечи ведомства Мильке. И шефу «Штази» пришлось постараться. Накануне майского 1971 года Пленума ЦК СЕПГ его люди провели ряд мероприятий по перетягиванию сторонников Ульбрихта на сторону Хонеккера. Потом дошла очередь и до самого Ульбрихта. Хонеккер лично навестил его на даче, приказав Мильке заблокировать с помощью агентов «Штази» все подходы к даче и лишить ее связи. В итоге, поняв, что предан всеми, Ульбрихт добровольно отрекся от власти.

Несмотря на то что после этого бескровного переворота отношения Мильке и Хонеккера еще больше окрепли, шеф «Штази» чувствовал себя вконец измотанным. Этот путч отнял у него слишком много сил и вновь заставил задуматься над превратностями судьбы: если в Москве кому-то придет в голову сместить и его, Хонеккер сделает это не задумываясь. Единственное, что могло хоть как-то успокоить Мильке, – это делать все от него зависящее, чтобы не давать лишних козырей своим недоброжелателям как здесь, так и в Москве. И сегодняшняя его поездка была из этого же ряда.

С утра Мильке побывал у Альберта Нордена, чтобы поделиться с ним информацией по весьма любопытному делу, которое взяло свое начало некоторое время назад. Речь шла о судьбе известного американского певца и борца за мир Дина Рида. Этого человека Норден и Мильке хорошо знали, причем первый знал гораздо ближе: он познакомился с ним еще в середине 60-х по линии Всемирного совета мира. Норден всегда отзывался о Риде весьма лестно и не раз говорил Мильке, что это большая удача – иметь такого сторонника марксистских идей среди западных деятелей искусства. То же самое Мильке доносили и его люди, в частности агент «Хорст», который на Западе был известен как западногерманский бизнесмен Генрих Вайс. Тот познакомился с Дином Ридом в Чили еще в начале 60-х, после чего имел с ним еще несколько встреч и тоже отзывался о нем как о весьма перспективном для коммунистического движения агенте влияния.

В Москве тоже ценили Дина Рида, однако с недавних пор тот заставил тамошних идеологов заволноваться. Те вдруг решили, что Рид начал всерьез задумываться над тем, чтобы сменить место жительства и осесть в Советском Союзе. Причин для этого у него было несколько: неудовлетворенность своим положением в Италии (его актерская карьера там пошла на спад, а друзья-коммунисты постепенно от него отвернулись), а также внезапно вспыхнувшая любовь к советской киноактрисе.

Между тем желание Дина Рида осесть в СССР было невыгодно советским властям с политической точки зрения: его деятельность как борца за мир была ценна именно тем, что он американский гражданин, а Советский Союз посещает исключительно как артист или общественный деятель. Но поскольку желание Дина Рида покинуть Италию с каждым днем могло становиться все сильнее (особенно после того, как его брак с первой женой превратился в обыкновенную формальность и вот-вот готов был развалиться официально), в Москве пришли к мнению, что в качестве места проживания ему можно выбрать одну из социалистических стран, в частности ГДР, с которой у Москвы были самые добросердечные отношения. Именно это и было доведено до сведения Нордена, когда он недавно летал в Москву. А тот, в свою очередь, поставил об этом в известность Мильке.

– Москву понять можно: если Рид переедет жить к ним, то его ценность как независимого борца за мир может заметно снизиться, – сказал Норден Мильке во время их первой встречи. – А сказать ему об этом прямо там не решаются: боятся обидеть.

– Может быть, у них на его счет есть какие-то подозрения по линии разведки? – предположил Мильке.

– Этого я не знаю, – покачал головой Норден. – И вообще, Эрих, эти сведения – прерогатива твоего департамента. Я же только знаю, что мы должны помочь Москве. Тем более что эта помощь играет нам только на руку. Дин Рид – фигура известная и может сослужить нашей стране хорошую службу.

Мильке понимал, о чем ведет речь Норден. Все годы своего существования восточногерманское руководство делало все от него зависящее, чтобы получить признание в мире. На рубеже 60-х эта политика стала приносить свои плоды: все больше стран стали поворачиваться лицом к ГДР. И любой человек, который мог привлечь к ГДР внимание как к стране, ориентированной на поиск взаимопонимания, был ценен для восточногерманского руководства. Дин Рид был как раз из числа таких людей. Кроме этого, он мог помочь и русским, поскольку представлял собой либеральное крыло американского истеблишмента, с которым советское руководство собиралось затеять детант, или разрядку.

– Надо создать Риду такие условия, чтобы он сам захотел у нас остаться, – продолжил развивать свою мысль Норден. – Он ведь пока ни разу у нас не был?

– Ни разу, – подтвердил Мильке. – Но собирается в ноябре посетить кинофестиваль документальных фильмов в Лейпциге.

– Да, я знаю: в качестве режиссера документального кино, – кивнул Норден. – Вот и надо его хорошо встретить, обустроить. Предложить работу у нас на «ДЕФА». Что он снимается в Италии в каких-то дешевых поделках! У нас он мог бы играть не только главные роли, но и сам снимать художественные фильмы как режиссер и получать за это приличные гонорары. Короче, надо заинтересовать его хорошими перспективами. Только делать это надо не в лоб, а тонко, тактично. Я Дина знаю, он не любит, когда ему навязывают свое мнение. Он должен до всего дойти сам. Впрочем, кого я учу: ты, Эрих, и сам все прекрасно понимаешь.

Мильке тактично промолчал, тем самым подтверждая правоту последних слов.

Этот разговор состоялся пару недель назад, а сегодня Мильке опять виделся с Норденом, чтобы обсудить с ним детали этого дела, которое в недрах «Штази» получило кодовое наименование «Прописка». Мильке изложил перед Норденом целый комплекс мер, которые его ведомство собиралось применить с целью склонить Дина Рида к решению переехать в ГДР. Шеф «Штази» также сообщил о контактах его ведомства с КГБ на предмет получения данных о возможном сотрудничестве Дина Рида с вражескими разведками.

– Русские утверждают, что такие подозрения существуют, но у них есть сомнения, что это может быть контригрой со стороны ЦРУ или ФБР, – сообщил Мильке.

– Значит, надо проверить эти данные по своим каналам, – посоветовал Норден.

– Уже делается, – коротко ответил Мильке.

Эта встреча длилась больше часа и изрядно утомила Мильке. Норден интересовался деталями операции столь дотошно, будто речь шла об устройстве судьбы его собственного сына. Впрочем, Норден и не скрывал, что испытывал к Дину Риду чуть ли не отцовские чувства. Даже невооруженным глазом было видно, что он сильно симпатизирует этому человеку. Думая об этом, Мильке невольно вспомнил о собственном отпрыске, сыне Франке, которого он всю жизнь бережно опекал и часто помогал в его врачебной карьере.

Размышления Мильке прервал шум, раздавшийся в соседнем кабинете. Догадавшись, что это пришел вызванный им Нойберт, Мильке поднялся с дивана и как был, без кителя, вышел к своему подчиненному. Вдвоем им предстояло продолжить обсуждение комплекса мер по операции «Прописка».

Когда Дин вернулся из Советского Союза в Рим, он был чрезвычайно измотан физически. И когда Патрисия, которая встретила его в аэропорту, увидела мужа, она даже испугалась за него: внешне Дин напоминал ей того человека, который только-только вышел из аргентинской тюрьмы. Единственным отличием того Дина от этого были его глаза: у теперешнего они светились счастьем. Всю дорогу из аэропорта домой Дин только и делал, что делился впечатлениями о своей поездке в Советский Союз. Он говорил, что все прошло замечательно: он побывал на кинофестивале, объездил с гастролями почти десяток городов, записал «лонг-плэй». Еще Дин влюбился, но эту новость он Патрисии, естественно, сообщать не стал, хотя на тот момент они уже находились в фактическом разводе. Однако он знал, что даже при таком положении вещей Патрисии будет неприятно услышать из его уст новость о том, что он завел себе очередную любовницу.

В Риме Дин решил отложить в сторону все свои творческие и общественные дела и все свое время посвятить своему здоровью и дочери Рамоне, по которой он жутко соскучился. Девочка тоже была на седьмом небе от счастья от встречи с отцом и все эти дни практически ни на шаг от него не отходила. Дин читал ей книжки, пел свои песни и рассказывал о людях и странах, в которых побывал. Он рассказывал ей о президенте Альенде, о том, что в Чили хорошие дяди хотят победить плохих, а он, ее папа, хочет этим хорошим людям помочь.

– Я четыре месяца выступал в Чили и все деньги отдавал в помощь Альенде, – рассказывал Дин дочери, показывая ей фотографию в одной из чилийских газет, где он был запечатлен рядом с Альенде на его инаугурации.

Потом он показывал дочери открытки с пейзажами Москвы и других городов Советского Союза и уже рассказывал о советских людях.

– Эти люди, – говорил Дин, – тоже помогают Альенде и хотят, чтобы на земле наступил наконец мир. Чтобы нигде не рвались бомбы и не стреляли автоматы, и чтобы дети всей земли были уверены, что их родителей не убьют на войне. Вот если бы, к примеру, меня убили на войне, ты бы как себя повела? – спросил Дин у дочери.

– Я бы очень сильно плакала, – ответила Рамона и обвила шею отца своими ручонками. – Но тебя ведь не убьют, папочка?

– Не убьют, доченька, – прижимая к груди Рамону, ответил Дин. – Не убьют, потому что хороших людей на земле больше и они обязательно победят.

Ночами Дин включал настольную лампу, садился в кресло и читал своего любимого Ромена Роллана. С недавних пор этот писатель стал особенно дорог Дину. Он находил в его судьбе много общего со своей собственной судьбой, и многие его взгляды были ему очень близки. Ведь Роллан тоже шел к пониманию социализма постепенно, шаг за шагом, увлекаясь этим учением все сильнее и сильнее. Поначалу он воспринимал его с романтических позиций, поскольку о философии диалектического материализма имел весьма туманные представления.

Роллан считал, что марксизму недостает высоких духовных порывов, и мечтал привнести в него «божественное начало». Однако вместе с тем он чувствовал, что в идее социалистического преобразования мира заключена большая нравственная сила: ведь сама идея несет в себе дух человеческого братства, выводит личность за узкие пределы эгоистического бытия. Эти мысли были очень хорошо понятны Дину. И, читая дневники Роллана за октябрь 1895 года, он готов был подписаться под каждым его словом. Роллан писал: «Если еще есть надежда избежать гибели, которая угрожает Европе, ее обществу и ее искусству, то надежда эта в социализме. Только в нем я вижу источник новой жизни, все остальное – лишь догорающий древний огонь… Через сто лет Европа будет социалистической, или ее не будет вообще».

Любимым произведением Роллана у Дина был роман «Жан-Кристоф», поскольку в этом герое он видел… самого себя. И хотя действие книги происходило в Германии ХIХ века, однако многое из того, что было описано в романе, Дин находил идентичным перипетиям своей собственной судьбы. Как и он, Жан-Кристоф родился во вполне благополучной семье и с юных лет увлекался музыкой. Но он вынужден был в течение нескольких лет услаждать слух захолустных деспотов и, только возмужав, сумел вырваться из этого затхлого мирка на свободу. Жан-Кристоф отправился в путешествие и на своем пути сталкивался с людьми из разных слоев и разных политических воззрений: с декадентами, социал-демократами, бедняками, богачами и т. д. Затем Жан-Кристоф покидает родину и попадает во Францию. Там он теряет своего лучшего друга (тот погибает), переживает мучительную страсть к замужней женщине, влюбляется в аристократку, находит признание как талантливый композитор.

Увидев в этом бунтаре, восставшем против общества, взрастившего его, самого себя, Дин был пленен этим образом настолько сильно, что после того, как прочитал книгу один раз, тут же взялся перечитывать ее заново. Он уподобился тем читателям, которые поступали точно так же в начале века, когда «Жан-Кристоф» впервые был опубликован в Европе. Как писала биограф Ромена Роллана Т. Мотылева:

«Независимый ум, находящийся в оппозиции к обществу, – это само по себе было бы не так уж ново. Западноевропейская литература разных эпох породила уже немало критически мыслящих личностей – от байроновского Чайльд-Гарольда до профессора Бержере из „Современной истории“ Анатоля Франса.

Однако Жан-Кристоф – личность не только мыслящая, но и активная. Он не только видит и судит, но и – на свой лад – действует. Действует прежде всего в той сфере, которая наиболее близка самому Роллану: в области искусства, музыки. И, подобно Роллану, он рассматривает свое искусство как служение людям.

Такого героя еще не было в мировой литературе…».

В конце ноября Дин покинул Италию и впервые в своей жизни отправился в Германскую Демократическую Республику, в город Лейпциг, где 25–29 ноября должен был состояться XIX фестиваль документального кино. Этот фестиваль начал проводиться с 1956 года и имел откровенную идеологическую направленность. Его девизом было: «Фильмы всего мира – во имя мира во всем мире». Поэтому Дин отправился туда не случайно: во-первых, как режиссер, снявший в Чили документальную ленту о блоке «Народное единство», во-вторых – как активный борец за мир.

Дина встретили в Лейпциге по-королевски: поселили в лучшей гостинице, выделили сразу двух переводчиков, которые сменяли друг друга. Зная о том, что Дин любит знакомиться с достопримечательностями городов, куда заносит его насыщенная общественная и артистическая деятельность, организаторы фестиваля устроили ему экскурсию по городу. И начали ее, естественно, с посещения революционных мест: с музея видного болгарского коммуниста Георгия Димитрова, судебный процесс над которым фашисты устроили именно в Лейпциге (музей расположился аккурат в здании бывшего суда). Затем Дин посетил и другие достопримечательные места города: собор Томаскирхе, где когда-то играл на органе сам Иоганн Себастьян Бах (в память этого события в центре собора выложена мемориальная доска), а также знаменитый пивной бар «Ауэрбахкеллер», описанный Гете в «Фаусте» (именно там Фауст и Мефистофель провели вечеринку со студентами, покинув ее верхом на винном бочонке). Для рядовых жителей Лейпцига попасть в этот погребок дело совсем не простое, но для Дина, естественно, было сделано исключение.

Фестиваль документальных фильмов открылся 25 ноября. На него съехались кинематографисты из 42 стран, которые привезли с собой в общей сложности 335 фильмов. Здесь были разные картины, однако все они были объединены одной тематикой: рассказывали о неприглядной сущности капитализма. Фильм Дина был снят им самим на собственные деньги и представлял собой полуторачасовой рассказ о предвыборной гонке, о самих выборах, а также о ситуации, которая сложилась в Чили после прихода к власти Сальвадора Альенде. Лента была полна оптимизма и показывала, что подавляющая часть населения Чили с уверенностью глядит в свое будущее и верит, что при новом президенте жизнь в стране изменится в лучшую сторону. Героями этой картины были разные люди: и сам президент Альенде, и десятки простых чилийцев, которые говорили в камеру слова поддержки новому правительству.

В течение четырех дней, когда в нескольких кинозалах шли показы конкурсных и внеконкурсных картин, Дин исправно посещал самые громкие премьеры фестиваля. Пересмотрел не один десяток картин, от которых у него в итоге стало буквально рябить в глазах. Ведь там были разные картины: «Воды в рот набрали» (Италия; про сицилийскую мафию), «Моя страна во власти оккупантов» (США; про положение в Гватемале), «Бумаги Пентагона» (США), «Только начало» (США; об участниках антивоенного движения, возвращающих свои ордена американскому правительству), «Наш путь» (Северный Вьетнам) и т. д.

Однако сильнее всего Дин, конечно, ждал премьеры собственного фильма. Поскольку это был его дебют в качестве режиссера документального кино, фильм не мог претендовать на какую-то даже самую утешительную награду. О чем сам Дин прекрасно был осведомлен. Но в силу того, что он никогда не страдал чрезмерным тщеславием, его сей факт нисколько не задел. Ему было достаточно и того, что зал на премьере его картины был забит битком. К тому же фильмы, посвященные событиям в Чили, в итоге нашли свои награды в Лейпциге. Чилийская картина «Цена, которую платит Чили» была удостоена «Золотого голубя», а картина чехословацкого режиссера Ярославла Шикла «Вива, Чили!» взяла «Серебряного голубя». Другие награды фестиваля распределились следующим образом:

«Золотой голубь» – «Час Ирландии», «Крестьяне» (оба – СССР), «Кто, если не мы», «Песня интернационала» (оба – ГДР), «И выросли сыновья» (про Варшавский договор);

«Серебряный голубь» – «Безумный бег» (Куба), «Коммунар ХХ века» (про Жака Дюкло), «Поезд в пути» (Франция; про советского документалиста Романа Кармена).

Дин мог быть вполне удовлетворен этой поездкой. Его документальная лента была вполне благожелательно встречена и зрителем, и критикой, а выступление на митинге в кинотеатре «Капитолий» в честь борющегося с американской агрессией народа Северного Вьетнама (там Дин призвал людей сдавать кровь для вьетнамцев и заявил, что готов сделать это первым) было названо в прессе «самым кульминационным моментом». В белой водолазке и с гитарой в руках Дин в обнимку с вьетнамским режиссером Нгием Фу Ми спел «Венсеремос». Эта фотография потом облетела многие печатные издания социалистических стран (в Советском Союзе она будет помещена в мартовском номере за 1972 год журнала «Советский экран»).

Кроме того, Дин был чрезвычайно обрадован предложением представителей восточногерманской киностудии «ДЕФА», которые обратились к нему с предложением попробовать свои силы в их кинематографии.

– Нам кажется, западный кинематограф не может раскрыть даже малую толику ваших актерских способностей, – сказал Дину чиновник с «ДЕФА». – У нас же вы найдете тот материал, который эти способности раскроет наиболее полно. Вы будете играть не только главные роли, но очень стоящие роли. К тому же вы можете и сами снимать фильмы как режиссер.

В итоге Дин дал свое согласие на участие в качестве актера в одном из проектов студии «ДЕФА», который намечался на следующий год. Это был фильм режиссера Цилино Бляйвица «Из жизни одного бездельника» (до этого режиссер снял всего одну картину – «Большой и маленький Клаус»). Бляйвиц тоже был на этом фестивале и, познакомившись с Дином, загорелся идеей именно его снять в главной роли. Дин ответил согласием. Он и в самом деле устал уже сниматься в дешевых «спагетти-вестернах», которые таили в себе какую-то новизну в начале его киношной карьеры, но сейчас его творческое развитие только тормозили – он их явно перерос. Единственное, что его еще удерживало в съемках в них, – хорошие гонорары. Однако представители «ДЕФА» обещали за участие Дина в их картинах не обидеть его по части денежных вознаграждений. Ведь он как-никак звезда.

Между тем победители кинофестиваля были названы в последний день работы форума 29 ноября. В тот же день у Дина случилась встреча, которая круто изменила всю его дальнейшую жизнь. Встреча произошла на вечеринке, посвященной закрытию фестиваля. Дин отправился туда в компании своих друзей и знакомых и был в прекрасном расположении духа. Когда его усадили за стол, он заметил напротив себя светловолосую девушку, которую до этого ни разу на фестивале не видел. Когда Дин в очередной раз хотел промочить горло и взял со стола бутылку с газированной водой, именно эта девушка протянула Дину стакан. И сказала по-английски: «Вы самый красивый мужчина в мире». Встретившись с взглядом ее зеленых глаз, Дин прочитал в них неподдельный интерес к своей персоне.

Как опытный дамский обольститель, Дин сразу понял, что девушку с таким зовущим взглядом можно раскрутить на знакомство без особенного труда. Так оно и вышло. Дин подсел к девушке и узнал, что ее зовут Вибке Дорнбах. Еще Дин узнал, что она раньше преподавала английский язык в школе, а теперь работает переводчиком. А на фестиваль попала благодаря помощи своих друзей. Дина так и подмывало спросить девушку, кто эти таинственные друзья, но он предпочел промолчать, чтобы не прослыть в глазах новой знакомой чересчур любопытным. Пообщавшись немного, Дин внезапно спросил свою новую знакомую: «Вы хотите убежать отсюда?» Вибке с удивлением воззрилась на него, в первую секунду подумав, что он предлагает ей бежать из ГДР. Но потом недоразумение разъяснилось, и они покинули вечеринку.

Несмотря на то что девушка не была красавицей (в отличие от той же Эве Киви), да и возраст у нее был уже не юный (потом Дин узнает, что Вибке моложе его всего на три года – в августе 71-го ей исполнилось 30 лет), она была очень обаятельна и сексуальна. И Дин готов был пустить в ход все свои чары, чтобы уже этой ночью заключить новую знакомую в свои объятия. Тем более, судя по ее поведению, и сама она была не против такого поворота событий. Но все дело было в том, что пребывание Дина в ГДР заканчивалось и у него в кармане уже лежал билет на вечерний самолет. Поэтому в тот раз им пришлось довольствоваться всего лишь короткой прогулкой по городу, а ночь любви перенести на другое время. Однако в том, что она обязательно случится, ни Дин, ни его новая знакомая нисколько не сомневались.

Между тем, познакомившись с Вибке, Дин даже в мыслях не держал, что этой женщине суждено будет сыграть в его жизни значительную роль: она не только станет его второй официальной женой, но и родит ему ребенка – еще одну дочь. Но это будет чуть позже, а пока Дин отнесся к этому знакомству как к прелюдии к рядовому роману, каковых в его долгой гастрольной жизни было уже предостаточно. Поэтому, когда спустя две недели он прилетел в Москву, чтобы договориться о новых гастролях, планируемых на начало следующего года, про Вибке он уже забыл, поскольку здесь его ждала встреча с Эве Киви.

Влюбленные обычно встречались в гостинице «Украина», где поселился Дин, и наслаждались обществом друг друга двадцать четыре часа в сутки: днем гуляли по городу, совмещая деловые визиты с дружескими посиделками, а ночами предавались феерической любви в гостиничных апартаментах. И трудно сказать, кто из них был больше увлечен другим: оба они в те дни буквально светились от счастья. Даже гостиничные работники, видя это, поражались и тайно завидовали влюбленным. Хотя один раз черная кошка между влюбленными все-таки пробежала. Кто-то из московских друзей Дина рассказал ему, что в его отсутствие Эве была замечена в обществе популярного югославского певца Джордже Марьяновича. И Дин немедленно потребовал у возлюбленной объяснений. Причем выглядел он при этом крайне раздраженным. Эве сначала никак не могла понять, в чем дело, а когда наконец сообразила, о ком идет речь, рассмеялась:

– Да, я действительно в начале декабря была на концерте Марьяновича во Дворце спорта в Лужниках. Однако даже близко к нему не подходила.

– Тогда почему люди говорят, что у вас с ним что-то было? – продолжал сомневаться Дин.

– А ты не подумал о том, что люди могут просто завидовать нашим отношениям и всячески хотят их расстроить?

На эту реплику возлюбленной Дин не смог найти ответа, поскольку она была справедливой: завистников у них и в самом деле хватало. На этом конфликт был исчерпан, и больше влюбленные не ссорились. Сама Киви много лет спустя так будет вспоминать о тех днях:

«Мы не могли даже ночевать у друзей – Дину, как иностранцу, предписывалось на ночь возвращаться в отель. Конечно, мы старались из его „люкса“ свить уютное гнездышко. Я очень любила оставаться с ним вечером наедине… Когда мы задергивали шторы и отключали телефон, я обожала смотреть, как он работал: надевал очки и писал. Дин становился таким домашним и трогательным! Обязательно сажал меня при этом на колени. Потом, лежа в постели, играл на гитаре и пел мне песню: „I need your love“. Я плакала от счастья. Когда мы возвращались откуда-то, у нас был любимый ритуал: он сажал меня на стульчик и, присев на корточки, медленно расшнуровывал мои сапожки. Дин снизу вверх смотрел на меня васильковыми глазами, а я таяла от любви. Мы были очень заметной парой – удивительно хорошо смотрелись вместе. Я ходила в черных сапожках-чулках и в коротком розовом кримпленовом платье. Дин же любил свитеры-водолазки и джинсы. Потом он и мне привез такую же водолазку, как у него, чтобы мы ходили в одинаковых…».

Кстати, Киви весьма иронично относилась к политическим воззрениям своего возлюбленного, особенно к его восторгам по поводу ситуации в СССР. «Ты не можешь делать верные выводы о жизни здесь, поскольку ты иностранец», – говорила Киви всегда, когда Дин что-нибудь нахваливал из советской действительности. По словам Киви:

«Дин настолько был увлечен красивой идеей социализма, что ничего вокруг не видел. Дин только кивал и молчал, когда я, затащив его в ванную и пустив воду, шепотом просвещала. Я всегда относилась к советской власти скептически и наивно пыталась раскрыть ему глаза на действительность: „Как ты можешь жить в СССР?“ В ответ он искренне поражался: „Что ты говоришь? Это же самая свободная страна в мире!“

Он любил приезжать в Советский Союз – его здесь обожали. Повсюду преследовала толпа и громко скандировала: «Белла чао! Белла чао!» На концертах поклонницы задаривали Рида плюшевыми мишками, книгами. Он недоумевал: «Я ведь русского не знаю, зачем мне дарят книги?» Жил в хороших гостиницах, щедро расплачивался с таксистами и не имел ни малейшего представления о зарплате советского человека. Однажды я даже отправила его в рабочую столовую, так после «дегустации» у него два дня болел живот…».

Этот отрывок требует отдельного комментария. То, что Киви скептически относилась к советской действительности, – явление типичное. Это было перманентное состояние тогдашней советской творческой интеллигенции из числа так называемой либеральной (правые, которых называли «почвенниками», существующей властью были в принципе довольны). И Дин за пять лет своего знакомства с СССР уже успел привыкнуть к подобным взглядам, поскольку «перевоспитать» его пыталась не одна Киви, но и многие другие советские интеллигенты (рабочих и колхозников среди таковых не было).

Между тем Дин, слушая подобные речи, всегда не мог взять в толк, почему подобное происходит. Ведь жила советская интеллигенция во много раз лучше простого народа, однако жизнью своей была почему-то недовольна. Ему было удивительно слышать брюзжание советских интеллигентов по поводу того, что на Западе, дескать, их коллеги живут куда более свободно. Но Дин-то знал, что все это чушь собачья: в той же Америке, хоть и существует свобода слова, однако ее границы тоже строго определены – только не идеологией, а деньгами. У кого деньги, тот и распоряжается. А деньги в руках у хозяев жизни – банкиров с Уолл-стрит и прочих миллионеров. Кстати, все советские СМИ регулярно оповещали об этом свое население, однако творческая элита в эти заявления не верила, считая их пропагандой. Самое удивительное, что она не верила и живому представителю Запада – Дину Риду, считая его лицом необъективным. Как заявил Дину один из таких спорщиков:

– Вы попали под влияние наших доморощенных идеологов.

На что Дин ответил:

– А вы, в таком случае, под чье влияние попали?

Ответа на этот вопрос он так и не дождался.

Да, советская интеллигенция (не вся, а определенная ее часть, прозападная) являла собой уникальное явление. На словах радеющая за народ, на деле она этот самый народ откровенно презирала. Например, в то время как миллионы простых людей давились в очередях за различным дефицитом, интеллигенция проникала в магазины через «заднее крыльцо» (выражение Аркадия Райкина). И в общественных столовых она тоже не питалась, предпочитая им элитные заведения: рестораны типа «Арагви», Дома кино, Дома литераторов и ВТО, в гостиницах «Националь» или «Метрополь».

Но это ладно бы! Однако, уплетая за обе щеки осетрину с икрой, запивая их армянским коньяком, интеллигенция между делом склоняла на чем свет стоит «ужасную советскую власть». Власть, конечно, не самую идеальную на земле, однако ту самую, которая эту самую интеллигенцию, что называется, обувала и одевала. Посылала ее в заграничные командировки, давала звания и квартиры в элитных домах, различные премии и т. д. и т. п. Видно, зря давала, поскольку большая часть советской элиты на этих подачках настолько разжирела, что со временем стала их воспринимать как нечто само собой разумеющееся.

Между тем, когда к сонму этих критиков советской власти добавилась его возлюбленная Эве Киви, Дина этот факт по-настоящему огорчил. Видимо, от нее он подобного шага не ожидал. Поэтому и заявил ей со всем пылом своей романтической натуры: «Как ты можешь так говорить, ведь вы же самая свободная страна в мире! Знала бы ты, как живут твои коллеги на Западе». Увы, Киви пошла по пути всех остальных спорщиков с Дином: сочла его слова заблуждением. А зря. Дин был прав, когда говорил, что те же работники западного кинематографа имели куда больше проблем, чем их советские коллеги.

Например, в СССР люди, занятые в кинопроизводстве, могли работать спустя рукава, однако зарплату имели стабильную. Не бедствовали ни технический персонал, ни актеры, начиная от эпизодников и заканчивая звездами. Чтобы кто-то из них два раза в месяц не получил свои кровные – такого даже в страшном сне представить было нельзя. А на Западе киношники жили только сегодняшним днем: есть деньги – снимают кино, нет денег – сидят голодными. И Дин, хотя и относился к разряду звезд, однако хорошо был осведомлен о том, как жили рядовые служащие киношного производства как в США, так и в Италии, Испании и других капиталистических странах.

Эве Киви тоже была из разряда звезд, только советских. У нее вроде бы все было. Она числилась на хорошем счету у министра культуры Фурцевой, снималась в двух-трех фильмах в год (пусть и не в главных ролях, однако снималась же!), регулярно выезжала за границу, представляя многонациональный советский кинематограф. Чего еще надо? Какой свободы и благ не хватало? Может быть, роскошного особняка, как у Элизабет Тейлор? Или лимузинов, как у Барбры Стрейзанд? Так это понятно: Советский Союз государство не буржуинское, чтобы позволять своим гражданам кичиться богатством и роскошью.

Может быть, Киви притесняли чиновники Госкино, которые видели в ней не талантливую актрису, а исключительно секс-диву для своих возможных утех? Вполне может быть. Только ведь и в «самом свободном» капиталистическом мире с этим делом ситуация была точно такой же. Если не хуже. Там редкая актриса может стать знаменитой, не переспав с дюжиной продюсеров. Кстати, анекдот о том, как актриса приходит на киностудию и с порога спрашивает: «Где у вас тут диван, на котором талант проверяют?», родился на Западе (эти диваны появились в Голливуде еще в 20-е годы).

Так что прав был Дин Рид, когда удивлялся тому, что его возлюбленная так нелестно отзывается о своей стране. Ему было с чем сравнивать, а Киви, как и большинство ее коллег, пребывала в заблуждении относительно того, как хорошо людям живется на Западе. Она ведь видела его пусть и близко, но все-таки на расстоянии (во время своих заграничных командировок). А Дин не только там родился, но и успел вдоль и поперек изучить тамошний шоу-бизнес. И понял, что это такая клоака, в которую лучше не соваться. Причем он наверняка не заблуждался и по поводу советского шоу-бизнеса, поскольку знал его уже пять лет. Просто в сравнении с западной советская культурная клоака казалась ему раем.

И еще несколько мыслей по этому поводу. Какие цели перед собой ставили те, кто хотел наставить Дина Рида «на путь истинный»? Чего они добивались? Хотели, чтобы он стал таким же, как и они: на словах хвалил советскую власть, а в душе ее люто ненавидел? Или, может быть, рассчитывали, что он, после того как они «раскроют» ему глаза, расплюется с этой властью и никогда больше сюда не приедет? А то и начнет говорить диаметрально противоположное: ругать эту самую власть на чем свет стоит? Если это так, то у советской творческой элиты и впрямь мозги были набекрень. Вместо того чтобы протянуть руку дружбы иностранцу, который поставил целью возвеличить их родину, они все силы бросали на то, чтобы сделать из него врага собственной родины.

Можно себе представить, какие мысли одолевали Дина, когда он в минуты одиночества задумывался над этой ситуацией. Может быть, вспоминал слова того итальянского кинобосса из компании «АНИКА», который был уверен в том, что советская интеллигенция душой давно продалась Западу? Вот почему в свете всего вышесказанного надо отдать должное Дину Риду – врагом Советского Союза он так и не стал.

Однако вернемся в конец 1971 года.

Католическое Рождество Дин и Киви тоже встретили вместе у друзей. Потом им пришлось на какое-то время расстаться: Киви уехала к подруге, а Дин предпочел вернуться в гостиницу. И там на него внезапно снизошло поэтическое вдохновение. Он вдруг вспомнил свою дочь Рамону, которая находилась от него за сотни миль, и буквально за считаные минуты, глядя на ее фотографию, стоявшую на его столе, написал стихотворение под названием «В ночь под Рождество» (Поэма для Рамоны).

Тихо падает снег,
как оборванный смех.
Он летит и летит,
словно ищет ночлег.
Я слежу из окна
за звездой на трубе.
Ну а мысли бегут,
как щенята, к тебе.
В эту ночь постучит
Санта-Клаус к тебе.
В эту ночь прилетит
Микки-Маус к тебе.
И с метелью в родстве —
аж малиновый нос —
в ночь по тихой Москве
зашагал Дед Мороз.
В США Рождество,
Новый год – в СССР.
Но одно волшебство —
в гуще елочных сфер…
… Ну а с фото глядит
мне Рамона в глаза.
(Только глянец блестит,
как шальная слеза.)
Я хотел бы сейчас
долететь до нее
и увидеть цветы
и родное жилье.
Санта-Клаус, спаси,
дай оленей мне в путь,
чтоб промчать по Руси
и на небо взглянуть.
И, взлетев в небеса,
отыскать на земле
дом, где вспыхнет роса
из окна на заре…
Мне обратно пора
из чудесного сна.
Спит моя детвора.
Ночь тиха и ясна.
Прячет месяц края
в серебристую пыль.
Эта сказка моя
превращается в быль.

Новый год Дин и Киви собирались встречать вместе в веселой компании своих друзей в Москве. А за несколько часов до его наступления произошел случай, который обрадовал обоих влюбленных. В гостиничный номер Дина постучали, и, когда хозяин открыл дверь, на пороге возник представительный мужчина с увесистым пакетом в руках. Переступив через порог, незнакомец протянул пакет Дину и сопроводил свои действия словами:

– Мистер Рид, вам и Эве Киви велела передать свои наилучшие пожелания и поздравление с Новым годом Екатерина Алексеевна.

Затем мужчина откланялся и покинул номер так же стремительно, как и появился в нем. Дин с удивлением взглянул на Киви:

– Кто эта Екатерина Алексеевна?

Киви в ответ всплеснула руками и радостно сообщила своему возлюбленному:

– Какой же ты темный, не знаешь министра культуры СССР Екатерину Алексеевну Фурцеву!

Дин, конечно же, не только знал Фурцеву, но даже имел честь познакомиться с ней на одном из своих концертов. Однако он, во-первых, привык называть ее по фамилии, а не по отчеству, а во-вторых, он и представить себе не мог, что сама министр культуры СССР удостоит его не только своим поздравлением с Новым годом, но и пришлет подарок. Однако Киви быстро растолковала Дину, в чем здесь дело:

– Фурцева знает меня уже десять лет – со второго Московского кинофестиваля. Можно сказать, что мы с ней подруги. Вот она и решила поздравить нас с Новым годом.

– Значит, она все про нас знает? – высказал предположение Дин.

– Дурачок, конечно же, – засмеялась Киви. – О нашем романе уже вся Москва знает. Давай лучше посмотрим, что прислала нам Екатерина Алексеевна.

И Киви, взяв у Дина сверток, вывалила его содержимое на стол. В свертке оказалась бутылка «Советского шампанского», банка черной икры и коробка шоколадных конфет. Вожделенный для каждого советского человека новогодний набор деликатесов.

Дин тут же выставил на стол два фужера и, открыв шампанское, разлил в них пенистый напиток. Тост произнесла Эве:

– Давай проводим старый год и скажем ему спасибо: ведь он познакомил нас друг с другом.

Влюбленные чокнулись и осушили фужеры до дна. В эти мгновения им казалось, что впереди их будет ждать только хорошее.

Встретив Новый год в Москве, Дин уже 2 января 1972 года улетел в Италию. Впереди его ждал отдых в Сан-Марино. Это крохотное государство на территории Италии возникло в IV веке нашей эры и считалось одним из древнейших в современной Европе. Оно насчитывало всего около 20 тысяч жителей и жило в основном за счет туризма (в год его посещало около 3 миллионов туристов). У власти там с 1957 года стояли христианские демократы, однако блок левых сил в лице коммунистов и социалистов тоже имел большую популярность (до ХДП власть в Сан-Марино принадлежала именно левым), и Дин некоторых из этих деятелей хорошо знал.

Отдыхая в Сан-Марино, Дин не забывал и о политике. Правда, его участие в ней в те дни было скорее пассивным, чем активным: он каждое утро посвящал знакомству с англоязычными газетами. Из них он узнал, что у него на родине возобновился процесс по делу Анджелы Дэвис. К тому времени эта чернокожая коммунистка стала настоящим героем для миллионов приверженцев марксистских идей во всем мире. В самих США был образован Национальный объединенный комитет борьбы за освобождение Анджелы Дэвис (NUCFAD). Стало выходить периодическое издание, которое так и называлось: «Освободить Анджелу». За пределами США в разных странах мира возникли 67 комитетов, координирующих свою деятельность с NUCFAD.

После того как суд в июне 1971 года отклонил ходатайство защиты Дэвис о ее освобождении из-под стражи под залог, в январе 1972 года была предпринята вторая попытка уже на федеральном уровне. По всем приметам выходило, что на этот раз суд вынесет вердикт в пользу подсудимой. Даже Дин был уверен в этом и 5 января написал стихотворение, которое назвал «Наша храбрая Анджела Дэвис».

Сегодня я взволнован услышанной молвой:
Анджела на свободе – и свет в ее глазах.
Опять она нам машет курчавой головой,
с запутавшимся солнцем в прекрасных волосах.
О наша смелая Анджела!
Уловки Пентагона и планы ФБР
Рассеялись по ветру и превратились в шум.
Как видно, не хватило всех полицейских мер:
у чернокожей Дэвис на редкость светлый ум!
О наша смелая Анджела!..
Наш враг, увы, не дремлет. Он снова рвется в бой.
Но суждена победа Историей самой.
Обещана победа не роком и не вдруг:
в одной шеренге с нами идет бесстрашный друг —
о наша Анджела Дэвис!

Стоит отметить, что Дин был не единственный из деятелей западной культуры, кто выразил свое отношение к этой чернокожей коммунистке: Джон Леннон тогда выпустил альбом «Недолгое время в Нью-Йорке», где была песня, посвященная Дэвис, – «Анджела».

К сожалению миллионов сторонников Анджелы Дэвис, суд и в тот раз отказал ей в освобождении под залог. Хотя судья Уильям Суйгерт и сделал при этом характерное признание в том, что отсрочки судебного разбирательства уже равносильны нарушению права обвиняемой на быстрое судебное рассмотрение своего дела, а возможно, и запрещенному конституцией страны жесткому и необычному наказанию до вынесения приговора. Эта оговорка позволила сторонникам Дэвис надеяться, что дело ее освобождения – это вопрос уже ближайшего будущего. Что в итоге и подтвердилось: Дэвис освободят через полгода – 4 июня 1972 года.

Отдохнув в Сан-Марино, Дин вернулся в Рим. К тому времени они уже были с Патрисией в формальном разводе, поэтому она забрала Рамону и уехала в США. А Дин готовился к новым гастролям в Советском Союзе, которых он очень ждал – на них должна была прилететь его мама Рут Анна. Она тогда уже была в разводе с Сирилом Ридом и с головой ушла в собственную карьеру – поступила в университет в Гонолулу на факультет социологии, который должна была закончить в 1976 году. Дин очень ждал встречи с матерью и специально устроил так, чтобы она состоялась именно в Москве. Ему хотелось показать матери, что страна, которую он так полюбил, стоит этого и что люди этой страны его так же искренне любят.

Дин прилетел в Москву в начале февраля, аккурат к выходу в свет его диска-гиганта и миньона, песни к которым он записал в октябре прошлого года. Представители «Мелодии» с радостью сообщили Дину, что весь тираж обеих пластинок разошелся в считаные дни и они готовят его срочную допечатку. Сообщили они ему и сумму гонорара, который Дину готовы были выплатить немедленно. Оба сообщения были восприняты Дином с восторгом. Сжимая в руках свой «лонг-плэй», Дин поблагодарил сотрудников «Мелодии» за этот подарок и сказал:

– Надеюсь, что это не последний наш совместный диск.

Что касается гонорара, то Дин уже знал, как он им распорядится. Одну половину он собирался оставить себе, а другую – отдать в фонд помощи блоку «Народное единство» в Чили.

Практически сразу после приезда в Москву Дин начал встречаться с Эве Киви. Их отношения тогда могли круто измениться, если бы Киви не поторопилась. Дело в том, что после декабрьских встреч с Дином Киви обнаружила, что беременна. Однако рожать ребенка от Дина она побоялась. Почему? Вот ее собственные слова:

«О том, что я беременна, я не решилась ему признаться. Может, если бы он узнал, все сложилось бы иначе… А скрыть это мне посоветовала подруга: „Эве, не вздумай сказать ему о ребенке! А то получается, ты вынуждаешь его жениться. Нехорошо“. И я, дура, послушалась! Я лежала в палате одной из московских больниц и, свернувшись калачиком, рыдала. Дин подвез мою подругу с апельсинами, но сам в палату так и не поднялся, даже из машины не вышел. Когда мы увиделись, не смог скрыть раздражения: „Очень обидно, что я узнаю об этом последним и не от тебя, а от твоей подруги“. Мне нечего было ему ответить…».

Гастроли Дина начались 12 февраля с концерта в Театре эстрады в Москве. Там же он выступил и на следующий день, а потом еще 15 и 16 февраля. Затем Дин дал два концерта (18–19 февраля) в более скромном зале – в кинотеатре «Октябрь». На одном из этих концертов побывала старая знакомая Рида Т. Толчанова (она познакомилась с Дином во время его гастролей в Кисловодске в 1966 году). Вот как она вспоминает о той встрече с певцом.

«Начало концерта. Зал переполнен. Сцена пуста. И откуда-то издалека послышалась усиленная динамиками речь на русском языке. В ней звучит тоска по родине, боль разлуки, покаяние сына перед матерью за причиненные страдания, любовь, которую он хранит к ней в своем сердце. После краткой паузы тот же радиоголос объявляет:

– Эту песню исполнит Дин Рид.

Дин на сцене. Он почти не изменился за эти несколько лет. Он без гитары. Подходит к авансцене, опускается на колени перед немолодой, скромно одетой женщиной, сидящей в первом ряду, берет микрофон и без музыкального сопровождения поет по-английски песню, посвященную маме. Это и была его мать. Она прилетела из Америки, чтобы повидаться с сыном. А он пел с такой любовью, с такой задушевной теплотой, с таким отчаянием и тоской, что в зале не нашлось ни одного равнодушного слушателя. Я плакала. Да разве я одна?

Песня закончилась. Тишина. Стоя на коленях, Дин подает в зал корзину цветов. Чьи-то руки подхватывают ее и ставят к ногам матери. А она протягивает руки сыну. По ее щекам текут слезы. Весь зал встает и взрывается аплодисментами.

На сцену выходит оркестр. Концерт начинается.

Я видела, как Москва знает и любит сына Америки. Дин пел много, повторял на бис. Ему бросали цветы, он ловил их и многие передавал в оркестр. Ему что-то кричали, он благодарил. Я думала: какая же сила обаяния живет в нем, если, не имея больших вокальных данных, он так покоряет слушателей! Это талант, высокое мастерство. Но не только. Это еще и жар души.

После концерта я, поколебавшись, решила пойти за кулисы. Увидела Дина в тесном окружении людей. Кто-то обнимал его, кто-то просил автограф, кто-то преподносил цветы. Я была без цветов и чувствовала себя неловко. Дин кого-то искал глазами. Его взгляд скользнул мимо меня, потом вернулся. Дин направился в мою сторону. Я стояла не двигаясь. Мне казалось, он идет навстречу тому, кого искал глазами. Но он приближался ко мне.

– Неужели это вы? – сказал по-русски. – Кисловодск! – и с трудом вспоминает мое имя. – Тамара! Жаль, я не знал, что встречу вас. А где Дора? (Врач Дора Лернер лечила горло Дина. – Ф. Р.).

Я не успела ответить – появилась его мама. И он поспешил ей навстречу, склонил голову, долго-долго целовал ее руки, а она целовала его в макушку. Господи! Американские матери целуют своих взрослых сыновей в макушку, как и русские. Они так же любят, так же страдают, так же радуются.

Я тихонько исчезла. С тех пор мы больше не виделись…».

Гастроли Дина закончились концертами в Государственном концертном зале «Россия». Эти выступления прошли 24, 27 и 28 февраля. Затем мама Дина покинула Советский Союз, буквально переполненная гордостью за то, что ее сын пользуется столь огромной популярностью в такой огромной стране, как Советский Союз. Сам Дин остался в Москве еще на некоторое время, чтобы поправить здоровье. Благодаря стараниям министра культуры СССР Екатерины Фурцевой он лег в Кремлевскую больницу, где ему удалили гланды. После чего его отправили в санаторий «Барвиха». Там его почти каждый день навещала Эве Киви, пропуск которой в этот привилегированный санаторий помогла получить все та же Фурцева.

Вообще Екатерина Алексеевна явно симпатизировала этому роману и была бы очень рада, если бы он завершился свадьбой. Однако в то же время она знала, что в «верхах» сложилось какое-то двоякое отношение к Дину Риду. С одной стороны, его всячески расхваливали как друга Советского Союза и борца за мир, а с другой – явно его в чем-то подозревали. Фурцева не могла знать истинную подоплеку этих подозрений, но о том, что они имеются, убедилась лично. В те дни, когда она устраивала Дина в «Барвиху» и заехала по делам на Старую площадь, в ЦК КПСС, к ней подошел заместитель заведующего идеологическим отделом ЦК и сказал:

– Ваши хлопоты о Дине Риде, Екатерина Алексеевна, заслуживают всяческой похвалы. Однако его отношения с этой эстонской актрисой вы зря так явно поощряете. Ведь она замужем за весьма уважаемым человеком, и у них растет ребенок.

– Насколько я знаю, этот брак всего лишь формальность, – ответила Фурцева.

– Вы хотите сказать, что Дин Рид и эта эстонка могут пожениться?

– Эту эстонку, к вашему сведению, зовут Эве Киви, – стараясь сохранять спокойствие, произнесла Фурцева. – Она очень известная советская киноактриса, представляла нашу страну во многих странах мира. Это во-первых. А во-вторых, если двое молодых людей полюбили друг друга и захотят связать свою жизнь, это надо только приветствовать.

– Но Дин Рид не просто молодой человек, он американец, – не скрывая своего раздражения, произнес идеологический работник. – Да, он наш друг, но подданный другой страны, которая является нашим главным стратегическим противником. И нам совсем не хотелось бы, чтобы он обосновался у нас. И совсем не потому, что мы его не любим. Это вопрос политики. Вы же, Екатерина Алексеевна, человек, облеченный властью, и должны понимать, что нам выгоден Дин Рид как борец за мир с американским паспортом, а не с советским. Вот почему нас беспокоит его роман с этой… – Здесь идеологический работник на секунду запнулся, после чего продолжил: – с Эве Киви. Они не должны надеяться на то, что смогут связать свои отношения официально и что Дин Рид может переехать жить к нам.

– Что же вы от меня хотите? – после некоторой паузы, которая понадобилась ей, чтобы обдумать услышанное, спросила Фурцева.

– Не надо их слишком обнадеживать. Бог с ним, с этим романом, однако Дин Рид не должен получать каких-то серьезных сигналов относительно того, что ему могут предоставить здесь убежище. Подчеркиваю, это вопрос политики, а не каких-то личных симпатий. – Сказав это, идеологический работник улыбнулся и добавил: – Я сам, между прочим, являюсь большим поклонником таланта Дина Рида.

Тем временем актерская карьера Дина Рида на Западе и в самом деле шла к закату. Это понимали все: и сам Дин, и его работодатели. Хотя последние старались выжать из Дина максимум возможного даже на закате его карьеры как западного актера. В итоге в 1972–1973 годах Дин снимется еще в двух итало-испанских фильмах, после чего поставит на этом деле точку.

Как упоминалось, в последний раз Дин выходил на съемочную площадку более полутора лет назад: летом 1970 года, когда снимался в «спагетти-вестерне» «Прощай, Сабата» («Черный Индио»). С тех пор его киношная карьера была «заморожена», причем по вине самого Дина. Он с головой окунулся в политические дела, и времени на кино у него просто не оставалось. И только в начале 1972 года, когда Дин немного освободился от своих общественных дел, все те же люди – продюсер Альберто Гримальди и режиссер Жанфранко Паролини (псевдоним – Фрэнк Крэмер), которые его снимали в «Прощай, Сабата», вновь пригласили Дина на главную роль – бунтаря Буда Спенсера в приключенческую картину «Битва титанов» («Четыре веселых друга»). Партнером Дина уже в который раз стал итальянский актер Игнацио Спалла, а среди исполнителей других ролей были: Ник Жордан, Сэл Боргезе, Фани Сакантану, Марио Брега, Марселло ди Фалко, Карло Тамбарлини, Джордж Янг, Франко Укмар, Пино Маттеи, Сальваторе Билла и др.

Съемки фильма проходили летом 1972 года в Испании, а также в павильонах «Чинечитты» в Риме. Как раз в это время в Вечный город приехала кинематографическая делегация из СССР, в которой была и Эве Киви (она специально добилась своего включения в группу, чтобы увидеться с Дином). В первый же день влюбленные встретились, причем Киви пришлось прибегнуть к конспирации. Она выскочила из отеля, в котором жила, под вечер, надев на голову темный парик. А назад она вернулась рано утром, когда ее коллеги еще спали и не могли обнаружить ее отсутствия. И так продолжалось в течение нескольких дней. Как скажет позднее сама Киви: «С тех пор Рим мой самый любимый город – я все время мысленно брожу по нему».

Если участие в «Битве титанов» не приносило Дину большого удовлетворения, то съемки в совместном – киностудии «ДЕФА» и Группы «Берлин» (Западный Берлин) – фильме под названием «Из жизни одного бездельника» (по мотивам новеллы Йозефа фон Айхендорффа) доставляли Дину истинное удовольствие. Это была авантюрная комедия, действие которой происходило в Германии XVIII века. Дин играл обаятельного и романтического музыканта-скрипача 20 лет от роду (Бездельника), который, попадая в различные передряги, с честью из них выходил.

Дин, который до этого повидал немало разных киностудий, был приятно удивлен масштабами и технической оснащенностью студии «ДЕФА», экскурсию по которой ему устроили незадолго до начала съемок. В компании с работницей студии Гизелой и переводчиком Дин в течение двух часов бродил по территории студии и внимательно слушал весьма познавательный рассказ своего гида.

– После войны здесь были лишь развалины бывшей студии УФА, – рассказывала Гизела. – Но уже в мае 1946 года состоялось учредительное собрание нового акционерного общества по производству фильмов – «Дойче фильм акциенгезельшафт», то есть «ДЕФА». И руководитель советской военной администрации торжественно передал руководителям общества лицензию на выпуск фильмов. И в октябре того же года было создано ее первое детище – фильм Вольфганга Штауде «Убийцы среди нас», посвященный антифашистской борьбе немецкого народа.

Из последующего рассказа Дин узнал, что нынешняя студия занимает территорию в 42 гектара. В год она выпускает около 40 фильмов, которые демонстрируются во многих странах мира. Многие студии, в том числе и советские, обращаются на «ДЕФА» за помощью в поисках какого-нибудь редкого атрибута давно минувших лет, поскольку в ее реквизитном цехе хранится 600 тысяч предметов. Когда Дин услышал об этом, он даже присвистнул: такого хранилища нет даже на итальянской «Чинечитте». Кстати, многие предметы из этого реквизитного цеха перекочевали на съемочную площадку фильма «Из жизни одного бездельника». Среди них была и скрипка, которой, по ходу сюжета, должен был виртуозно владеть герой Дина.

Стоит отметить, что до этого момента Дин никогда не брал в руки этот музыкальный инструмент, тем более не умел на нем играть. Однако когда пришлось, он выучился этому делу за неделю (слово «выучился» слишком громкое, поэтому вернее будет сказать – научился правильно держать смычок), хотя это стоило ему огромных мук. Как признается потом сам Дин, во время обучения ему в голову только и приходила мысль, чтобы разбить эту скрипку о голову учителя.

А вот к другому делу Дин отнесся с превеликим удовольствием. По сюжету герою Дина надо было петь, а этому занятию Дина учить было не надо. Правда, песни были на немецком, однако Дин, у которого была прекрасная память, очень быстро выучил текст и записал все произведения чуть ли не с первого дубля. Дин с удовольствием согласился на этот эксперимент – петь песни на немецком, поскольку в будущем он собирался выучить этот язык и включить несколько песен на нем в свой репертуар. Помимо этого Дин еще выполнял самостоятельно и все трюки в картине. Причем поначалу ему предлагали взять дублера, но он отказался, гордо заявив режиссеру: «Даже в Мексике мне не было равных среди „чаррос“. Я все делаю сам!».

Кроме этого, поездка в ГДР принесла Дину радость и в личном плане – он встретился там с той самой девушкой, Вибке Дорнбах, с которой познакомился в Лейпциге осенью прошлого года. И теперь у них начался роман, который придал дополнительную остроту ощущениям Дина во время его пребывания в ГДР.

Режиссером фильма был 33-летний Цилино Бляйвиц, с которым Дин познакомился на Лейпцигском фестивале документального кино осенью предыдущего года. Созданию прекрасной атмосферы на съемочной площадке способствовало то, что коллектив подобрался достаточно молодой и сплоченный. Даже семейственность, присутствовавшая в коллективе, и та шла на пользу: жена Бляйвица актриса Моника Войтович играла роль камердинерши, а их маленькая дочь Инна, с которой у Дина сразу сложились теплые отношения, поскольку она напоминала ему его дочь Рамону, играла небольшую детскую роль. Кроме того, в фильме были заняты следующие актеры: Анна Дзиадук (эта польская актриса играла Красавицу), Ханнелоре Эльзнер (Графиня), Ханс Фишер (портье), Герри Вольф (Ринальдо Ринальдини), Кристел Боденштайн (Гуидо Флора).

В разгар съемок (22–26 августа) Дин съездил в Сопот на фестиваль эстрадной песни, где выступил как почетный гость, исполнив несколько песен (две из них – «Элизабет» и «Джерико» – потом вышли на отдельном миньоне «Дин Рид в Сопоте»).

Между тем съемки фильма проходили в августе – октябре 1972 года на территории и в окрестностях знаменитого замка в стиле барокко Рамменау в округе Бишофсверд. Как будет вспоминать потом сам режиссер фильма: «Метод работы Дина – это лишнее подтверждение его таланта. Он работает с необычайной самодисциплиной, недоволен собой, всегда ищет оптимальные решения. Он интересуется всей работой фильма, что выражается в его мыслях, а также в действиях».

Когда снимали в Румменау, туда на две недели приехала мама Дина Рут Анна. Это была ее вторая встреча с сыном за последние полгода. На этот раз Рут Анна приехала из Хельсинки, где она участвовала в семинаре по социологии. Она присутствовала на съемках фильма, где играл ее сын, гуляла с ним по окрестностям замка, а также сопровождала его во всех поездках. Так, Дин специально взял ее с собой в больницу Пулсниц, где его обследовали на предмет нагноений в горле, чтобы мать собственными глазами увидела, как далеко продвинулась медицина в ГДР. Рут Анна побеседовала с главным врачом этой больницы и действительно многое для себя открыла.

Она была поражена теми правами и льготами, которыми пользуются женщины в ГДР (эти же факты поразили ее и во время пребывания в Советском Союзе). Она, например, узнала, что матери с тремя или больше детьми работают здесь только 40 часов в неделю и получают при этом ту же самую зарплату, что и их бездетные коллеги. Кроме этого они получают пособия для многодетных, имеют ряд других льгот. Американским женщинам об этом можно было только мечтать. Они с Дином потом долго обсуждали эту тему. Дин говорил матери:

– Ты можешь себе представить подобное отношение к женщинам у нас, в Америке? В то время как в социалистических странах женщины имеют возможность занимать руководящие должности и работать в самых различных специальностях, у нас этого нет и в помине. В Америке женщинам почти закрыт доступ в адвокаты, в университетские преподаватели, да и тех же женщин-врачей редко где встретишь. А уж если женщина чернокожая, то тогда и говорить не приходится – полная дискриминация. А меня в Москве лечила врач-узбечка!

Рут Анна, в отличие от ее бывшего мужа Сирила Рида, слушала сына почти не перебивая, поскольку почти во всем с ним соглашалась. Она прекрасно знала, что американская демократия имела поразительную двойственность: провозглашала всеобщие права и в то же время возводила множество барьеров на пути к этой самой демократии. Например, сама Рут Анна именно потому и поступила учиться в университет в Гонолулу, поскольку в родной Америке это сделать было бы труднее. Например, в Стэнфордском университете на тот момент не было ни одного (!) преподавателя-женщины (первую из них примут только в 1974 году).

Мать и сын в те дни побывали во многих местах ГДР: в Дрездене, Потсдаме, где Дин даже выступил с концертом под открытым небом. И вновь, как и в Москве, Рут Анна была поражена, как принимает публика ее сына: тепло и восторженно. Даже шофер, который вез их обратно в Берлин, не удержался от слов восхищения по поводу выступления Дина.

Тем временем работа над «Бездельником» продолжалась. Остаток натурных сцен доснимали на территории Румынии в середине октября. Дин и там достаточно быстро подружился со всеми участниками съемок с румынской стороны. Там произошел весьма показательный случай.

Из гостиницы до места съемок Дина привозили на служебном «Мерседесе». У него да еще у режиссера была такая привилегия, а остальные добирались до съемочной площадки на автобусе. А некоторым иной раз приходилось и вовсе добираться своим ходом, если они, к примеру, опаздывали к отправлению автобуса. Так случилось с одним румынским осветителем, который опоздал к автобусу и стал упрашивать водителя диновского «Мерседеса» взять его с собой. На что тот ответил: «Я везу только американца!» Когда Дин узнал об этом, он был крайне раздосадован таким поведением своего шофера. И на следующий день специально подозвал к себе одного из участников массовки, с небритым лицом, и, демонстративно открыв перед ним дверцу «Мерседеса», пригласил его в салон. «Этот человек поедет с нами», – сказал Дин водителю. Тот в ответ ничего не сказал, прекрасно поняв, на что намекал Дин своим поступком.

Как уже упоминалось, все трюки в фильме Дин исполнял сам. Не стали исключением и натурные съемки в Румынии, где произошел печальный эпизод. В эпизоде, где Бездельник летит кувырком с горы, Дин неловко приземлился на спину и вдребезги разбил скрипку, которая находилась в сумке. Когда он вместе с членами съемочной группы собирал обломки инструмента, кто-то нашел листок, который все это время хранился внутри скрипки. На нем было написано имя мастера – Страдивари. Дин был в шоке от этого открытия, понимая, что он сотворил что-то несусветное – погубил раритетную скрипку, сделанную руками выдающегося мастера. А румынские товарищи по этому поводу шутили: «Не волнуйся, Дин, киностудия „ДЕФА“ достаточно богата, чтобы купить еще одну такую скрипку».

К концу осени работа над фильмом «Из жизни одного бездельника» была завершена. Дин был вполне удовлетворен результатом: несмотря на то что картина по своему жанру относилась к авантюрным комедиям, в ней присутствовала гуманистическая идея. То, что никогда не отличало прежние картины Дина, которые были сплошь коммерческие и служили лишь одному – развлечь зрителя и не нагружать его мозги какими-либо серьезными мыслями.

Дин остался доволен и другими итогами своего пребывания в ГДР. Во-первых, он обнаружил к своей персоне самое трепетное отношение со стороны как властей страны, так и простых граждан. А его коллега, режиссер Вернфрид Хюбель, даже снял документальный фильм под названием «Дин Рид – певец другой Америки». Таких знаков внимания Дин не удостаивался даже в СССР, где про него тоже был снят документальный фильм «Поет Дин Рид», но уж больно короткий – всего двадцать минут, причем бо́льшая часть из них ушла на показ его концертных выступлений. А немецкий фильм раскрывал личность Дина во всей полноте: как с гражданских позиций, так и с творческих.

Наконец, Дин мог быть вполне доволен и успехами на личном фронте. Его роман с Вибке складывался на удивление легко, и парочка за все время своего общения ни разу не поссорилась. Да что там поссорилась: между ними даже тени какого-либо конфликта не возникло. Вибке определенно нравилась Дину цельностью своей натуры и тем, что она не стремилась никому ничего доказать. В ней не было ни грамма какой-либо показухи, она была естественна во всех своих проявлениях.

Правда, было одно «но», которое в какой-то мере напрягало Дина. Он знал, что она является дальней родственницей Первого секретаря ЦК СЕПГ Эриха Хонеккера, и это обстоятельство могло заставить недоброжелателей Дина распускать о нем всяческие слухи: дескать, он крутит роман с Вибке исключительно ради устройства собственной карьеры. Кстати, подобные разговоры уже доходили до него, когда он снимался в «Бездельнике». Но потом Дин плюнул на них и решил жить проще: он-то знал, что Вибке ему нравилась прежде всего как женщина, а это было главным в его отношении к ней. Во всяком случае тогда.

В самом конце осени Дин снова отправился в Лейпциг, где в очередной раз проходил фестиваль документальных фильмов. Только на этот раз он принимал в нем участие не как режиссер, а как почетный гость. Фестиваль проходил 20–25 ноября и, как обычно, собрал несколько сот кинематографистов из разных стран мира. Дин опять много времени проводил на фестивальных просмотрах, а также на различных митингах солидарности. А все свободное время он посвящал Вибке, которая опять была на фестивале переводчиком.

В последний день фестиваля были оглашены имена победителей. Главного приза («Золотой голубь») были удостоены картины: «Чужого горя не бывает» (СССР; о вьетнамских детях), «Кирпичики», «Свидетельство геноцида» (обе – Колумбия), «Победа на дороге № 9» (Южный Вьетнам), «Генералы за кулисами» (Англия).

«Серебряный голубь» достался фильмам: «Почта», «Туманы Британии», «Шахтеры» (все – СССР), «Бангладеш», «Продавец игрушек» (оба – Индия), «Концерны проглатывают наш город» (ФРГ), «Американец в Ханое», «Вьетнам, август 72-го» (оба – Швеция).

Как видим, очень много фильмов на этом фестивале было посвящено вьетнамским событиям. Это было не случайно, поскольку война во Вьетнаме хоть и близилась к своему завершению, однако переживала кульминационный момент. После того как в марте 1972 года военно-политическое руководство Демократической Республики Вьетнам ушло с четырехсторонних переговоров в Париже и возобновило активные военные действия южнее демилитаризированной зоны, война вспыхнула с новой силой. Американцы ответили на эти действия сил ДРВ новыми массированными ударами. Ими была проведена операция «Linebacker», которая увенчалась успехом: наступление Народных вооруженных сил освобождения Южного Вьетнама захлебнулось. Загнанное в угол массированными воздушными налетами, руководство ДРВ вынуждено было в очередной раз пойти на возобновление переговоров. В ответ 23 октября президент США Ричард Никсон объявил о прекращении бомбардировок на территории Северного Вьетнама.

Кстати, в том же ноябре в США состоялись президентские выборы. Дин желал победы кандидату от демократической партии сенатору Джорджу Макговерну. По его же словам: «Он такой же представитель капиталистической системы, однако более прогрессивный». Макговерн и в самом деле слыл либералом и был главным оппонентом действующего президента Ричарда Никсона, который вновь собирался переизбираться на этот пост. Макговерн ратовал за прекращение войны во Вьетнаме, за ослабление гонки вооружений, за установление более теплых отношений с Советским Союзом и странами Восточного блока. Однако Никсон сумел почти все его предвыборные обещания внедрить в жизнь буквально накануне выборов.

В первой половине 1972 года Никсон умело разыграл китайско-советскую карту, съездив сначала в феврале в Пекин, а затем, в мае, и в Москву, в которой американские президенты не были с 1959 года. В результате этих переговоров американцы вывели свои войска с Тайваня и подписали в Кремле Договор ОСВ-1 (о сокращении стратегических ядерных вооружений). Потом наступила очередь Вьетнама, о чем речь уже шла выше. В итоге на выборах за Никсона проголосовали свыше 47 миллионов американцев, что было на 18 миллионов голосов больше, чем у Макговерна.

Тем временем прямо из Лейпцига Дин в начале декабря отправился в Советский Союз на очередные гастроли. И снова, как и в начале года, это были не концерты по стране, а всего лишь выступления в одном городе – в Москве. Причем концерты проходили на одной площадке – в Театре эстрады в течение 9—10, 12–13, 15–16 декабря и были приурочены к знаменательной дате – 50-летию СССР, которое отмечалось в те дни.

Стоит отметить, что незадолго до начала гастролей Дина в Советском Союзе в Москву впервые с официальным визитом приехал президент Чили Сальвадор Альенде. Это случилось 6 декабря. Программа визита Альенде была чрезвычайно насыщена, однако он нашел время, чтобы встретиться с Дином как раз перед своим посещением МГУ 7 декабря (там Альенде вручили диплом почетного доктора МГУ). Оба были чрезвычайно рады этой встрече, хотя от Дина не укрылось то, что Альенде выглядит грустным. И Дин догадывался, чем была вызвана эта грусть.

После того как Альенде победил на президентских выборах осенью 1970 года, минуло уже два года. И Дин, который внимательно следил за событиями в Чили, был прекрасно осведомлен о ситуации в стране. Так хорошо начавшись, президентское правление Альенде затем явно забуксовало. Наметившееся после выборов сотрудничество блока с преобладавшими в ХДП левоцентристскими кругами этой партии могло получить дальнейшее развитие путем включения их представителей в правительство. В таком случае власть опиралась бы на широкие слои населения. Альенде и руководство Компартии Чили во главе с Луисом Корваланом склонялись к такому варианту. Но большинство социалистов и другие участники «Народного единства» не желали делить власть с «реформистами», что только усугубило ситуацию.

После того как в июле 1971 года парламент Чили единогласно объявил о национализации медных рудников и других природных ресурсов, вся страна несколько дней ликовала. Но это вызвало дикую злобу США, которые усилили свое давление на Чили как с экономической стороны, так и с идеологической. Тогда же в оппозицию к Альенде встали и руководители ХДП, чашу терпения которых переполнило убийство экстремистами видного деятеля их партии Суховича. Так в стране стало нарастать сопротивление противников левых партий, которые использовали неполноту власти правительства, слабость его связей с армией, преобладание оппозиции в конгрессе, в государственной администрации, в судебных органах, средствах массовой информации.

Сыграло против Альенде и то, что некоторые левые радикалы призывали его не церемониться с контрреволюционерами и ставить их к стенке. Особенно усердствовало в этом движение МИР (оно в основном состояло из молодежи, проживающей в бедняцких районах, которая в своих действиях опиралась исключительно на силу кулаков). Участники МИР самочинно захватывали предприятия, объявляя это «расширением базы революции». Однако ни к чему хорошему это не приводило: вскоре эти предприятия терпели убытки и закрывались из-за неумелого руководства. Эти захваты только усугубляли ситуацию: доверие к Альенде в народе падало. Все это играло на руку врагам президента. Например, ЦРУ, которое до этого никак не могло подобрать нужные «ключики» к военным, в январе 1970 года сумело это сделать: ряд высокопоставленных генералов чилийской армии согласились принять помощь американцев и подготовить вооруженный переворот. Эти планы впервые были проанализированы в Генеральном штабе 13 апреля.

К концу 1972 года ситуация в Чили была близка к критической. В самом блоке «Народное единство» уже не было никакого единства и верх в нем взяло экстремистское крыло соцпартии, возглавляемое ее генеральным секретарем Карлосом Альтамирано. Тот в своих действиях исходил из необходимости «в наиболее короткие сроки создать в Чили социалистическое общество». Как он сам заявил на пленуме ЦК в июне 1972 года: «В ходе революционного процесса организации, участвующие в нем, имеют право нарушать любые существующие в стране законы и даже отступать от требований собственной программы».

В октябре оппозиция в лице ХДП, руководство которой осуществляли сторонники бывшего президента Фрея, организовала антиправительственную забастовку мелких собственников, предпринимателей и значительной части служащих. Правда, подавляющая часть рабочих не поддержала эти выступления, однако обстановка в стране все равно была взрывоопасной. В начале ноября Альенде пришлось обращаться за помощью к военным и вводить трех их представителей в правительство. Один из них – генерал Карлос Пратс – стал министром внутренних дел. Только после этого забастовка была прекращена. Однако конфликт на этом исчерпан не был: он всего лишь затих и готов был разгореться с новой силой при любой удобной возможности.

Альенде, зажатый с двух сторон, вынужден был искать себе союзников за пределами страны. Главными среди них были два: Советский Союз и Куба. Вот почему в конце ноября Альенде отправился в Гавану, а оттуда прилетел в Москву. Прилетел не один, а в компании с руководителем компартии Чили Луисом Корваланом. На руководство СССР оба они возлагали особые надежды: им нужны были значительные финансовые вливания в экономику Чили, чтобы попытаться выбить почву из-под ног своих противников. И в своем приватном разговоре с Дином Альенде нисколько этого не скрывал. Может быть, он надеялся, что Дин своим авторитетом сможет помочь ему в этом деле? Но Дин такого авторитета, к сожалению, не имел. А советские руководители уже не хотели помогать Альенде, поскольку их прежние вливания в эту страну закончились ничем – все вылетело в трубу.

– Я понимаю Брежнева, ведь ему еще надо поддерживать и Кубу, – говорил Альенде Дину. – Но он тоже должен понять, что если они не помогут нам сейчас, то наш режим может рухнуть. И тогда это обернется для Москвы еще большей катастрофой.

Дин с болью в сердце слушал эти слова и ничем не мог облегчить страдания Альенде. Единственное, что он мог предложить в этой ситуации, – вновь приехать в Чили и своими концертами хоть как-то пополнить правительственную казну и призвать людей к сплоченности.

– Я также обещаю отдать все сборы от своих нынешних концертов в Москве «Народному единству». Это единственное, что в моих силах, – сказал Дин.

Альенде в ответ улыбнулся и пожал Дину руку.

– Спасибо и на этом, – поблагодарил президент.

Визит Альенде в Москву продлился три дня. Внешне все выглядело прекрасно: помимо МГУ Альенде посетил завод «Станколит», побывал в Большом театре на балете Сергея Прокофьева «Ромео и Джульетта». В честь приезда делегации был устроен торжественный прием в Кремлевском дворце. Однако того, за чем Альенде приехал в Москву, он так и не добился: денег ему не дали. И Альенде отправился в США, чтобы там договориться хотя бы о частичной отмене экономических санкций. Но и эта затея провалилась. Администрация Белого дома была прекрасно осведомлена о том, что Москва больше не собирается оплачивать чилийский эксперимент из своего кармана. И ЦРУ была дана установка на активизацию действий по нагнетанию напряженности в Чили. А это означало, что при удачном стечении обстоятельств режим Альенде мог рухнуть в ближайшее же время.

После отъезда из Москвы Альенде Дин остался в Москве продолжать гастроли. Здесь же была и его возлюбленная Эве Киви. К тому времени она уже была в официальном разводе со своим мужем Антсом Антсоном, поскольку тот узнал о ее романе с Дином Ридом. Причем рассказали ему об этом сотрудники эстонского КГБ. Это они вызвали Антсона в свое учреждение и практически с порога ошарашили сообщением: «Товарищ Антсон, разве вы не знаете, что ваша жена изменяет вам с Дином Ридом?» Антсон в это не поверил. «Моя жена не такая легкомысленная, как кажется», – сказал он. Однако едва Эве вернулась из Москвы и он рассказал ей о своем разговоре в КГБ, она не стала ничего скрывать от него и призналась: «Да, я люблю Дина Рида». И они подали на развод. Не было никакого скандала, никаких выяснений отношений. Сына Фреда Эве забрала к себе, и они вдвоем поселились у мамы актрисы.

После развода у Эве появилась надежда, что они с Дином наконец могут пожениться. Ведь она тогда ничего еще не знала про его роман с Вибке. Однако когда в декабре 72-го Эве, как бы случайно, обмолвилась об этом, Дин ответил ей:

– Давай не будем спешить. Ведь нам и так с тобой хорошо. К тому же мне вряд ли разрешат поселиться в Советском Союзе.

– Почему ты так говоришь? – удивилась Эве. – Если хочешь, я могу поговорить с Фурцевой или еще с кем-то из высокого руководства.

– Думаю, что Фурцева здесь ничего не решает, – грустно ответил Дин. – Она ведь даже не смогла пробить мое участие в фильме «Вашингтонский корреспондент». Нет, в этом деле все решают люди куда выше рангом.

Кого именно он имеет в виду, Дин не назвал, но Эве и без того прекрасно поняла, о ком идет речь. А к этим людям у нее подхода не было.

Между тем Дин догадывался о причинах, которые не позволяют советскому руководству разрешить ему поселиться в Советском Союзе. Об этом ему обмолвился Юрий Купцов, который навестил Дина в его гримерке после одного из концертов в Театре эстрады. Вышло все случайно. Дин завел разговор о том, что хотел бы в ближайшем будущем подумать о покупке квартиры в Москве (дескать, устал жить в гостиницах), на что Юрий невесело заметил:

– Думаю, это безнадежная затея. Ты и так напугал кое-кого наверху своим романом с Киви. Они грешным делом подумали, что ты собираешься жениться на ней и остаться жить в Москве. А это им невыгодно.

– Почему? – спросил Дин.

– Брось задавать глупые вопросы, – усмехнулся Юрий. – Это же чистая политика, а ты как-никак в этом деле далеко не мальчик. У нас в таких случаях говорят: «Взялся за гуж, не говори, что не дюж». То есть если ввязался в большую политику, то имей смелость чем-то жертвовать.

– Неужели мне даже квартиру в Москве нельзя купить? – после некоторой паузы спросил Дин.

– Я в этом деле тебе вряд ли смогу помочь, – развел руками Юрий. – Разве что могу свести тебя с одним человеком.

– Каким человеком?

– Большим человеком, – заговорщическим тоном произнес Юрий и сделал недвусмысленный жест, указав пальцем в потолок. – Я имею в виду дочку Леонида Ильича Галину Брежневу. Завтра она будет на вечеринке у одного актера из Театра Советской Армии, куда я могу взять и тебя. Надеюсь, завтрашний вечер у тебя свободен?

– Ради такого дела я сделаю его свободным, – ответил Дин.

На следующий день вечером Юрий заехал на своей «копейке» за Дином в «Украину», и они отправились на вечеринку в один из домов на Селезневской улице. Когда они приехали туда, вечеринка была уже в самом разгаре, и гости, которых насчитывалось около двух десятков, в полумраке (горел только торшер в углу) танцевали медленный танец под магнитофон. Дин сразу узнал песню, звучавшую из динамиков, – «История любви» в исполнении Энди Вильямса. Эта композиция вот уже два года была очень популярна во всем мире, и Дин одно время даже хотел взять ее в свой репертуар. Но потом передумал, рассудив, что лучше Вильямса вряд ли ее споет.

Между тем едва они вошли в квартиру, как хозяйка дома, супруга того самого известного актера, прервала песню на половине и, включив свет, объявила:

– Господа, прошу любить и жаловать – Дин Рид.

Услышав это, гости изобразили неподдельное оживление: мужчины зааплодировали, а женщины завизжали от восторга. Прервал этот шум Юрий, который воскликнул:

– Милые дамы, зачем же так визжать – вы испугаете нашего гостя.

После этого хозяйка усадила новых гостей за стол и поставила перед ними чистые тарелки. Затем женщина, сидевшая по левую сторону от Дина, предложила:

– Давайте я за вами поухаживаю, – и принялась накладывать в тарелку Дина разные деликатесы.

Как заметил Дин, яства были отборные: на столе высились бутылки с коньяком, водкой, виски и мартини, а из закусок преобладали несколько разных салатов, рыба, включая дефицитную осетрину, бутерброды с черной и красной икрой и многое другое, чего в советских магазинах даже днем с огнем невозможно было отыскать. Пока женщина накладывала в тарелку Дина разной снеди, Юрий толкнул его в бок и сказал:

– Твоя соседка слева – это Галина Брежнева.

Услышав это, Дин поначалу напрягся, но потом взял себя в руки и, когда соседка поставила перед ним его тарелку, сказал по-русски:

– Спасибо.

Женщина в ответ улыбнулась. Задержав на ней свой взгляд, Дин мысленно отметил, что она и в самом деле похожа на своего отца: такая же чернявая и бровастая, с широкой костью. И хотя она не была во вкусе Дина – ему нравились миниатюрные блондинки, – однако он отметил, что она по-своему красива. И Дин даже подумал, что она наверняка весьма искусна в постели. Впрочем, об этом ему же говорил и Юрий, пока они ехали сюда. Он сообщил ему, что Галина меняет любовников с регулярной периодичностью, хотя и пребывает больше года в браке с высокопоставленным офицером МВД.

– Так что будь с ней осторожен, не заигрывай, – предупредил Дина Юрий. – Если она почувствует в тебе слабину по этой части, то может вцепиться в тебя мертвой хваткой.

– Но как мне отказать ей, если я хочу от нее чего-то добиться? – удивился Дин.

– Вот так и откажи. Если она подумает, что ты хочешь переспать с ней ради своего дела, то у тебя ничего не выгорит.

Поскольку Дин с утра ничего не ел, он тут же принялся наверстывать упущенное и с большим аппетитом стал уплетать то, что положила ему в тарелку его соседка. При этом он пару раз нашел взглядом хозяйку дома и вслух высказал ей свое восхищение приготовленными блюдами. Хозяйка в ответ подняла за него тост.

– Я пью за друга нашей страны Дина Рида! – сказала она и залпом осушила бокал с шампанским.

Затем одна из женщин, которая сидела прямо напротив Дина и все это время буквально не сводила с него глаз, обратилась к нему с неожиданной просьбой:

– А вы не могли бы нам спеть?

Юрий перевел этот вопрос Дину, но тот попросил его объяснить женщине, что он приехал сюда без гитары.

– А если мы найдем вам инструмент? – воскликнула в ответ хозяйка дома и, скрывшись в соседнюю комнату, вскоре вернулась назад с гитарой.

И Дину не оставалось ничего другого, как взять в руки инструмент. Несколько минут у него ушло на то, чтобы настроить гитару, после чего он спросил через Юрия у гостей, что они хотят услышать.

– Только не «Венсеремос»! – вырвалось из уст полного мужчины, который сидел рядом с женщиной, попросившей Дина спеть.

В комнате повисла напряженная тишина, вызванная бестактностью прозвучавших слов. Дин, который без всякого перевода понял сказанное, в первые мгновения готов был встать со своего места и покинуть эту вечеринку, но все-таки нашел в себе силы не делать этого. В конце концов, пьяная выходка какого-то зажравшегося идиота не должна была бросать тень на всех присутствующих. И Дин сделал вид, что не обратил внимания на этот пьяный выкрик. Тем более что женщина, которая попросила его спеть, назвала свою любимую песню:

– Если можно, «Вчера, когда я был молодым».

И Дин исполнил песню, которую и сам очень любил. Это был ностальгический шлягер, где герой размышлял о бессмысленности прожитой им жизни. Когда отзвучал последний аккорд, в комнате некоторое время сохранялась тишина, после чего грянули аплодисменты. Дин вернул гитару хозяйке, всем своим видом показывая, что на этом его импровизированный концерт закончен. Как ни странно, но никто из присутствующих не выразил вслух сожаления по этому поводу, видимо понимая, что именитый гость пришел сюда не для того, чтобы услаждать слух гостей своим пением. Кто-то снова включил магнитофон, и гости вновь разбились на пары.

– Не сиди как истукан и пригласи свою соседку танцевать, – шепнул на ухо Дину Юрий.

Дин так и сделал. Они станцевали с Галиной один медленный танец, после чего Галина присела на диван и подозвала к себе Юрия.

– Дин что-то пытался мне сказать, но я так ничего и не поняла, – обратилась Галина к Юрию. – У него какие-то проблемы?

– Проблема только одна: он хотел выяснить, можно ли ему купить в Москве квартиру, чтобы не мотаться по гостиницам.

– А ты сам не мог ему в этом помочь? – удивилась Галина.

– Увы, Галина Леонидовна, но я в этом деле бессилен, – развел руками Юрий. – Эту проблему могут решить только фигуры вашего уровня.

– Даже так? – брови Галины вновь взметнулись. – Ну хорошо, я попытаюсь решить эту проблему по своим каналам.

Пообщавшись с Галиной, Юрий вернулся к Дину и передал ему суть разговора с дочерью генсека.

– И если у нее ничего не выгорит, то тогда придется смириться, – в заключение своих слов произнес Юрий.

Увы, но вмешательство в это дело Галины Брежневой ничего не изменило. Спустя несколько дней она позвонила Юрию в его кабинет в здании ЦК ВЛКСМ на улице Богдана Хмельницкого и сообщила:

– Здесь все упирается в большую политику. А в этом деле я отцу не перечу. Но ты передай Дину, что еще не вечер: может быть, чуть погодя ситуация изменится и все само собой образуется.

Но судя по тому, как произносила последние слова Галина, Юрий понял, что она сама не слишком верит в благополучный исход этого дела. Когда Юрий сообщил об этом разговоре Дину, тот нисколько не удивился. К тому времени он уже смирился с тем, что ради большой политики ему придется жертвовать чем-то личным.

Вскоре после наступления нового, 1973 года Дин отправился в Уругвай, куда его лично пригласил первый секретарь ЦК тамошней компартии Родней Арисменди. Цель у Дина была одна – сбор денежных средств в поддержку блока «Народное единство» в Чили. В Уругвае он встретил самую горячую поддержку своим начинаниям, поскольку тамошние коммунисты были солидарны со своими чилийскими товарищами. Ведь то, что произошло в Чили осенью 70-го, дало мощный импульс многим латиноамериканским компартиям, в том числе и уругвайской. До этого их борьба против правящего режима чаще всего оканчивалась безрезультатно. Но после прихода к власти в Чили Альенде в Уругвае тоже начались перемены. В феврале 1971 года коммунисты, социалисты, христианские демократы, а также вышедшие из основных буржуазных партий Уругвая левые группировки объединились в блок «Широкий фронт» на основе единой программы преобразований. На всеобщих выборах в ноябре 1971 года он получил 18,5 % голосов и приобрел 16 из 100 мест в палате депутатов. Впервые после многолетнего существования двухпартийной системы в Уругвае появилась третья влиятельная политическая сила.

Когда Дин находился в Уругвае, ситуация там была неспокойной. 7 февраля президент страны Бардаберри назначил министром обороны генерала Франсесе, надеясь, что с его помощью ситуация в стране стабилизируется. Но вышло иначе. Когда Франсесе попытался сместить со своих постов двух командующих – армии и ВВС, – те подняли восстание. Бунтовщики заняли ряд радио– и телестанций в Монтевидео и потребовали от президента выполнения сразу нескольких требований: отставки Франсесе, большего своего участия в работе правительства и одобрения своей программы, состоящей из 19 пунктов (ликвидация безработицы, инфляции, проведение аграрной реформы и т. д.). В итоге президент согласился на ряд условий военных и учредил Совет национальной безопасности, куда включил и представителей из числа бунтовщиков.

Между тем Дин в эти дни без дела не сидел. 24 февраля он принял участие в фестивале солидарности «Чили – Вьетнам», все средства от которого должны были поступить в фонд помощи прогрессивным силам этих стран. Вьетнам возник здесь не случайно. Дело в том, что именно в начале 1973 года американская интервенция в этой стране, длившаяся больше десяти лет, завершилась. 27 января были подписаны Парижские мирные соглашения, предусматривавшие отказ от иностранного вмешательства в дела Южного Вьетнама. Начался вывод американских войск из этой страны.

Однако война после этого не закончилась, поскольку две противоборствующие стороны – северяне и южане – продолжали вооруженное противостояние. И это несмотря на то, что североамериканское вторжение принесло народам Индокитая неисчислимые бедствия: было убито 4,6 миллиона жителей, ранено и искалечено 5,5 миллиона. В одном Вьетнаме американцы уничтожили 1,9 миллиона человек, 4,5 миллиона ранили, 9 миллионов превратили в беженцев. Американские летчики сбросили на Индокитай 7 миллионов тонн бомб – больше, чем США сбросили на Германию, Японию и их союзников во Второй мировой войне и на Корею в начале 50-х. Потери самих американцев выглядели следующим образом: 58 022 солдата и офицера были убиты, более 300 000 были ранены.

Помимо участия в митинге Дин также дал несколько концертов в Уругвае и с помощью «Широкого фронта» выпустил здесь свой диск-гигант. Все сборы от этих мероприятий Дин перечислил в пользу чилийского «Народного единства».

В эти же дни Дин из газет узнал о событиях, которые потрясли Америку, а затем и весь мир. Речь идет о восстании североамериканских индейцев в поселке Вундед-Ни (Раненая Коленка) в резервации Пайн-Ридж, где в декабре 1890 года 7-й кавалерийский эскадрон армии США расстрелял из пушек 250 индейцев. Восстание организовали члены Движения американских индейцев, которые захватили здание и бюро по индейским делам и потребовали от американского правительства немедленно начать расследование деятельности правительственного бюро, которое, по их мнению, дискриминировало коренное население Америки. Власти в ответ попытались применить силу, но получили вооруженный отпор. В итоге это противостояние продлилось 71 день и завершилось тем, что власти сначала уступили восставшим, а потом обрушились на его зачинщиков с репрессиями. Дин внимательно следил по газетам за этими событиями и даже написал об этом песню под названием «Раненный в Вундед-Ни». А чуть позже он задумает снять об этом и фильм, о чем речь еще пойдет впереди.

Весной Дин вернулся к актерской профессии – снялся в своем последнем на Западе итало-испанском «спагетти-вестерне». Это был фильм Тонино Риччи «Кулак, фасоль и… карате». Это была очередная ковбойская стрелялка, сдобренная элементами входящего в ту пору в моду (с подачи Брюса Ли) жанра «фильм-карате». Дин играл в нем главную роль – симпатичного и преуспевающего бандита, который вместе со своим другом путешествует по Дикому Западу в поисках больших денег. Помимо Дина в фильме был собран итало-испанский актерский состав в лице Альфредо Майо, Сала Боргезе, Фернандо Санчо, Франчески Романа Колуччи, Ивайо Йошика, Ангелы Аранды, Луиса Ингуни и др.

В мае Дин приехал в ГДР по делам творческим и сугубо личным. Он обговорил с руководителями Союза свободной молодежи (аналог советского комсомола) свое участие во Всемирном фестивале молодежи и студентов, который должен был пройти в июле – августе в Восточном Берлине, а также встретился со своей возлюбленной Вибке. Последняя была очень обрадована заявлением Дина, что он собирается жениться на ней и переехать на постоянное место жительства в ГДР.

Это решение созрело в Дине не случайно. После того как в конце прошлого года, во время его гастролей в Советском Союзе, он окончательно убедился в том, что постоянная «прописка» там ему не светит, он решил осесть в Восточной Германии. Жизнь в Италии, где он с каждым днем ощущал себя одиноким и никому не нужным, ему уже не нравилась, а в ГДР все было наоборот – там он видел свою востребованность как в творческом отношении, так и в общественном. Например, во время его майского приезда в республику в ГДР вышел первый диск-гигант Дина Рида в этой стране и миньон с двумя песнями: «Together» и «I’m Not Ashamed». Кроме этого, представители киностудии «ДЕФА» окончательно подтвердили ему, что согласны начать работу над очередным фильмом с его участием – экранизацией рассказов Джека Лондона. А затем готовы запустить в производство фильм по его собственному сценарию. Ничего подобного ни в одной стране мира Дину никогда еще никто не предлагал.

После смерти Дина многие будут строить предположения относительно того, какие чувства двигали Дином, когда он принимал решение жениться на Вибке и остаться жить в ГДР. Наверное, без меркантильных соображений здесь не обошлось. Ведь Дин был прекрасно осведомлен о том, что Вибке является пусть дальней, но все же родственницей Эриха Хонеккера, и понимал, какие привилегии свалятся на него в связи с этим. Те же проекты с «ДЕФА» должны были навести Дина на эту мысль. Однако большое значение в решении Дина играло и такое чувство, как любовь.

Как упоминалось, оба романа Дина начали развиваться практически одновременно: с Эве Киви с лета 71-го, с Вибке Дорнбах – с ноября того же года. Шансы стать женой Дина у обеих женщин были равные, хотя поначалу их было больше у Киви. Во-первых, она познакомилась с Дином на полгода раньше, во-вторых, соответствовала тому типу женщин, который Дину всегда нравился (красива, образованна, знаменита). И если бы не ряд обстоятельств, то именно Киви стала бы его женой. Однако эти обстоятельства оказались из разряда доминирующих: аборт Киви, а затем и нежелание советских властей, чтобы Дин осел в Советском Союзе.

Последнее обстоятельство сыграло решающую роль и как бы сняло моральные обязательства Дина перед Киви. Он по-прежнему испытывал нежные чувства к этой женщине, но имел право думать: я сделал все, что мог, но твои власти не захотели, чтобы мы поженились. Все перечисленное и решило исход дела в пользу Вибке. Когда 6 июня 1973 года Дин летел в самолете над Атлантикой, направляясь из Бангладеш в Панаму, он написал стихотворение, посвященное Вибке. Оно было полно любви и уважения к этой женщине и доказывало, что чувства его были отнюдь не меркантильными.

Между тем в Бангладеш Дин попал не случайно. Он прилетел туда в конце мая, чтобы участвовать в мирной азиатской конференции, проходившей под эгидой ВСМ в городе Дакке (конференция собрала представителей 32 стран). И опять он оказался в стране, где ситуация была далека от спокойной. После того как два года назад в результате бенгальского национального движения Бангладеш был провозглашен республикой и год спустя установил дипломатические отношения с Советским Союзом, это вызвало дикую ярость со стороны Пекина. В Бангладеш начались террористические акты: нападения на полицейские участки, обстрелы правительственных зданий.

В этих условиях в марте 1973 года в Бангладеш состоялись парламентские выборы, где большинство голосов набрали представители правящей Национальной лиги – 73 %. Но поскольку оппозиция, опиравшаяся на Пекин, была недовольна результатами этих выборов, тревожная ситуация в стране продолжала сохраняться. Все шло к введению чрезвычайного положения. Чтобы избежать его, требовалось объединение всех левых сил: Национальной лиги, Компартии, Национально-народной партии. Именно для того, чтобы способствовать этому объединению, в Бангладеш и приехал Дин Рид. Он призывал жителей страны поддержать левые силы, дал несколько концертов, средства от которых перечислил в пользу Компартии. Стоит отметить, что эти усилия не пропадут даром: в октябре левые силы создадут Фронт народного единства и сохранят действующий режим в стране.

Из Бангладеш Дин в начале июня отправился в Панаму, где проходила еще одна конференция – на этот раз стран данного региона (Панамы, Гондураса, Венесуэлы, Мексики и Коста-Рики). Этот форум, собравший представителей 90 прогрессивных организаций, принял резолюцию, в которой содержалось требование к правительству США, чтобы оно вывело с территории Панамы свои войска (в этой стране было 14 американских военных баз). На этой конференции Дин вновь встретился со своим аргентинским другом Альфредо Варелой. Тот приехал туда в качестве секретаря Всемирного совета мира (стал им в 1969 году) и лауреата Ленинской премии, которую ему присудили меньше года назад.

Затем Дин побывал с краткими визитами в Венесуэле и Мексике, после чего отправился к себе на родину в США. Едва он туда прилетел, как сразу обнаружил за собой слежку. Сделать это было нетрудно, поскольку, во-первых, методам конспиративной работы Дина обучили еще в Чили (научили, как вычислять филеров, как от них отрываться и т. д.); во-вторых, агенты спецслужб и не думали особо таиться от своего подопечного и достаточно откровенно вели его, пристроившись за автомобилем, в котором он ехал. Как понял Дин, это были агенты ФБР. В своих предположениях Дин не ошибся.

На тот момент досье на Дина имелось в двух спецслужбах Америки: в ФБР и ЦРУ. Причем последнее, согласно закону 1947 года, не имело права оперировать внутри США, однако позволяло себе нарушать это правило. В структуре ЦРУ в 1962 году даже было создано тайное подразделение УВО (Domestic Operations Division – Управление внутренних операций), которое под мнимым предлогом сбора внутри США внешней разведывательной информации (частично якобы с помощью восточноевропейских эмигрантских организаций) занималось слежкой за неблагонадежными соотечественниками и составлением на них подробных досье. Особую активность в этом направлении ЦРУ начало демонстрировать с конца 60-х, когда в США поднялась волна антивоенного движения. Именно тогда в недрах УВО и появилось досье на Дина Рида. В ФБР, как мы знаем, оно было заведено еще раньше – в середине 60-х.

У обеих спецслужб Дин числился как «подрывной элемент» и должен был подвергаться постоянному наблюдению все время его пребывания на территории США. Причем если поначалу обе спецслужбы не слишком делились информацией об этом друг с другом, то в конце 60-х наступило потепление, санкционированное с самого верха: в Белом доме пришли к выводу, что одно ФБР оказалось не в состоянии подавить движение протеста, вызванное войной во Вьетнаме. С тех пор ЦРУ согласилось снабжать ФБР данными о контактах Дина Рида с «подрывными элементами» за пределами США.

Между тем в феврале 1973 года в ЦРУ сменилось руководство: вместо Ричарда Хелмса, который занимал этот пост с 1966 года, у руля встал Джеймс Шлессинджер. Это назначение совпало с расследованиями Сената США незаконных операций ЦРУ за рубежом и внутри страны, поэтому при новом руководителе сотрудникам ОВО было уже не до Дина Рида. Зато ФБР его не забывало. Едва он прилетел в Америку, как к нему «приклеилось» сразу несколько фэбээровцев, которые почти в открытую сопровождали его во время всех передвижений.

Дин эту слежку видел и даже провел специальную акцию с целью узнать, как далеко простираются планы его соглядатаев. В нью-йоркской гостинице, где Дин остановился на сутки, он оставил специальные метки в своем номере и на вещах, которые помогли бы ему понять, был там кто-то чужой в его отсутствие или нет. Как понял Дин, чужие в номере были. Так Дин узнал, что против него была проведена операция, которая на жаргоне американских спецслужб называется «черная сумка» (незаконное проникновение в жилище и осмотр вещей).

Находясь в США, Дин навестил своих родственников (отца, братьев, бывшую жену Патрисию и дочь Рамону), а также встретился со своим учителем Патоном Прайсом. Последний живо интересовался делами Дина. И тот охотно рассказал ему о своих поездках по миру, о том, что собирается переехать жить из Рима в Восточный Берлин. Коснулись они и событий в Чили, которые тоже волновали Прайса. Он считал, что дни Альенде сочтены, поскольку ему не хватает решительности одним ударом расправиться с оппозицией. Дин неоднократно слышал подобные заявления от других людей, поэтому слова учителя встретил с пониманием. Иной раз он и сам ловил себя на мысли, что тоже склоняется именно к такому выводу.

К тому времени ситуация в Чили продолжала оставаться напряженной. После того как 4 марта 1973 года во время парламентских выборов правым не удалось свергнуть правительство легальным путем (левые партии получили свыше 44 % голосов), правыми был взят курс на военный переворот. Причем уверенность в его успехе правым придавало то, что он был полностью одобрен в Вашингтоне (Белый дом ассигновал на это дело несколько миллионов долларов). При этом правительство догадывалось об этих намерениях, однако предпочитало действовать законными методами: министр внутренних дел Пратс высказался против дальнейших экспроприаций, за гарантии мелким и средним собственникам и предпринимателям, за поиски широкого национального согласия даже с участием ХДП.

Между тем левые радикалы во главе с председателем Соцпартии Альтамирано выступали за репрессии и требовали отправить Пратса и его сторонников в отставку. Альенде оказался перед сложным выбором. В итоге он совершил роковую ошибку: принял сторону радикалов. После удаления Пратса позиции дискредитированных сторонников лояльности президенту в армии были подорваны. 28 июня эти люди предприняли попытку свалить Альенде.

В тот день три группы танков и бронетранспортеров с сотней солдат направились в центр Сантьяго. Однако путч не удался, поскольку не был поддержан большинством в армии. Кроме того – Альенде был заранее предупрежден о нем советским КГБ (кстати, почти за два месяца до этого – в начале мая – Москва наградила Альенде Ленинской премией, которой суждено будет стать его последней прижизненной наградой). Вечером перед дворцом Ла Монеда состоялся 100-тысячный митинг, на котором Альенде заявил, что не распустит оппозиционный парламент, но прибегнет к референдуму, чтобы узнать мнение народа. Он все еще надеялся победить своих противников с помощью законных мер.

Прайс эти надежды Альенде не разделял.

– Альенде либеральничает со своими врагами, а они его не пожалеют, – говорил Прайс. – Вон, даже твой любимчик Джон Леннон сначала призывал к пацифизму, а теперь призывает к борьбе.

Дин прекрасно знал, о чем идет речь. Три года назад Джон Леннон сочинил пацифистскую песню «Дайте миру шанс», а спустя год написал уже другую – «Власть народу», где проповедовал совсем другие идеи: что «без борьбы не приходят к власти». Даже обложка сингла выглядела соответствующим образом: на ней Леннон и Йоко Оно были изображены в военной форме.

Однако Дин знал и другое: что Леннона в его политических воззрениях часто бросает из стороны в сторону. Поэтому если раньше Дин объяснял это незрелостью политических воззрений Леннона, то теперь стал склоняться к мнению, которое ему пытался втолковать еще Купцов-старший: что все эти шатания великого «битла» – плод его эпатажа и влияния жены-японки. Особенно Дину не понравилось интервью Леннона, которое он дал левой газете «Red Mole». В нем он заявил:

«На меня нападают за то, что я требую власти для народа и говорю, что никакая группа не должна обладать ею. Бессмыслица! Народ – это не группа. Народ – это каждый. Я придерживаюсь взгляда, что каждый человек имеет равные права на владение и что сам народ должен иметь долю в предприятиях, должен решать, кому быть боссом и кто что должен делать. Ученики должны иметь возможность сами выбирать своих учителей. Это было бы что-то вроде коммунизма, но я не знаю точно, что такое настоящий коммунизм. В мире нет подлинного коммунизма. В России, например, его точно нет. Социализм, о котором говорю я, возможен в Англии, но не там, где его практикуют несколько повернутых русских. Мы хотели бы иметь здесь хороший социализм. Британский социализм…».

Пока Дин путешествовал по миру, перспективы его дальнейшей судьбы обсуждались в стане высшего восточногерманского руководства. После того как в мае в «Штази» стала известна информация о том, что Дин собирается жениться на Вибке Дорнбах и осесть в ГДР, Эрих Мильке немедленно доложил об этом Эриху Хонеккеру. Тот встретил эту новость вполне благожелательно. Как мы помним, Вибке была его дальней родственницей, двоюродной племянницей, поэтому ее судьба была ему небезразлична. Он знал, что долгое время личная жизнь родственницы складывалась очень непросто, и поэтому теперь был рад за нее: ведь она могла не только обрести счастье с популярным американским артистом, но и принести пользу своей родине, поскольку этот брак был очень выгоден Восточной Германии.

В последние несколько лет, когда ГДР стала предпринимать решительные шаги для своего признания в мире, на Западе началась настоящая пропагандистская вакханалия, направленная против восточногерманского государства. Какие только эпитеты не употребляли западные журналисты, называя ГДР то «тоталитарным государством фашистского толка», то «самым безжалостным сателлитом Москвы». Одна западногерманская газета даже написала, что «ГДР убивает своих граждан, жаждущих найти свободу на Западе, так же, как нацисты убивали евреев, стремившихся вырваться из варшавского гетто». Намек был более чем прозрачен.

С тех пор как в августе 1961 года ГДР отгородилась от Западного Берлина бетонной стеной, минуло уже больше десяти лет, и за это время восточногерманские пограничники убили несколько десятков своих соотечественников, которые пытались перелезть через стену на территорию Западного Берлина. Про эти случаи знали все жители обоих городов, однако если в ГДР официальная пропаганда их почти не озвучивала, то западная печать писала об этом постоянно, обвиняя власти ГДР в нечеловеческой жестокости. Однако никто не писал, что эта жестокость оправданна: ведь Берлинская стена считалась государственной границей ГДР, и порядки на ней были установлены соответствующие. Любой из жителей Восточной Германии знал, что попытка пересечения этой границы карается жестоко и без предупреждения и не мог упрекнуть свои власти в том, что они его об этом не предупреждали. Между тем ни один западный журналист не писал, к примеру, что такие же порядки установлены и в других странах. Например, в тех же США, где на мексиканской границе американские пограничники так же безжалостно стреляют в «мокрые спины» – перебежчиков из числа мексиканцев, пытающихся переплыть Рио-Гранде. Причем, в отличие от ГДР, на Рио-Гранде только за один год таким образом погибают тысячи людей.

Когда Мильке доложил Хонеккеру о желании Дина Рида остаться в ГДР, глава Восточной Германии тут же увязал этот вопрос с проблемой перебежчиков.

– Это будет хорошим поводом для того, чтобы вставить хорошую пилюлю западным борзописцам, – сказал Хонеккер. – На примере Дина Рида можно будет показать, что от нас не только люди бегут, но и едут к нам на постоянное место жительства.

Мильке целиком и полностью был согласен с Хонеккером. Сидя в удобном кресле в кабинете главы восточногерманского государства, Мильке чувствовал себя человеком, который с честью выполнил свой долг и теперь имеет полное право надеяться на какое-то поощрение. Поощрение шеф «Штази» получил, но исключительно в виде похвалы, которую Хонеккер отпустил в его адрес спустя несколько минут. После чего хозяин кабинета поинтересовался:

– В прошлый раз ты говорил, что у русских есть какие-то подозрения насчет Дина Рида. Они подтвердились?

– Точных сведений об этом по-прежнему нет, – ответил Мильке. – Но русские обещают уведомить нас об этом сразу же, как только появится дополнительная информация.

– А наши источники могут нам в этом помочь?

– Мы уже ориентировали их на это. Послана шифровка в наше посольство в США, и даже перед Люттихом поставлена та же задача.

Майор Эберхард Люттих был единственным восточногерманским агентом-нелегалом «Штази» в США, который был направлен туда как раз в те самые летние дни 1973 года. Он имел на руках поддельные документы на имя Ганса-Дитриха Штейнмюллера из западногерманского портового города Гамбурга. Став разведчиком четыре года назад, Люттих с блеском окончил разведшколу и получил статус офицера действующего резерва (Offizier im besonderem Einsatz). Он должен был осесть в Нью-Йорке под видом торгового агента в филиале крупной западногерманской транспортной фирмы «Шенкер энд Компани». Помимо сбора информации о передвижениях личного состава посольств и воинских частей в его задачи также входило обзаводиться связями в различных американских учреждениях с целью вербовки агентов для «Штази».

Выслушав ответ Мильке и вполне удовлетворенный им, Хонеккер сообщил:

– Я беседовал с Норденом, так вот он считает, что Дин Рид абсолютно чист и все эти разговоры о его возможном сотрудничестве с американской разведкой – «утка», запущенная самими же американцами.

– Я тоже так считаю, – кивнул головой Мильке. – Дин Рид делает много полезного для нашего дела и может принести еще больше пользы, если мы не отпугнем его своими подозрениями. Однако я прошу, Эрих, разрешить моим людям наблюдать за ним. Так сказать, на всякий случай.

Хонеккер прекрасно понял, о чем идет речь. Ведь после того, как Дин Рид официально женится на Вибке, перед «Штази» встанет весьма щекотливая задача – следить за мужем родственницы главы государства. Поэтому после короткой паузы Хонеккер ответил:

– Можешь считать, Эрих, что в этом деле руки у тебя развязаны.

Тем временем в субботу 28 июля 1973 года в Восточном Берлине открылся Х Всемирный фестиваль молодежи и студентов. На этот форум съехались свыше 20 тысяч человек, представляющих 1700 молодежных организаций из 140 стран. Почему местом проведения была выбрана именно столица ГДР, объяснялось просто. Эта страна делала все возможное, чтобы прорвать свою дипломатическую изоляцию, и весьма преуспела на этом поприще. В августе и декабре 1970 года ФРГ подписала договоры с СССР и Польшей, где признала в международно-правовой форме территориальную целостность всех государств Европы, признала границу по Одеру – Нейсе в качестве западной границы Польши и охарактеризовала государственную границу между ГДР и ФРГ как нерушимую. Спустя год, в сентябре 71-го, было подписано четырехстороннее соглашение между СССР, США, Великобританией и Францией по Западному Берлину, в котором четыре державы подтвердили, что Западный Берлин не является частью ФРГ и не может управляться ею. Это была еще одна победа Восточной Германии и ее верного союзника СССР. Затем последовала еще одна: в декабре 1972 года ГДР и ФРГ подписали Договор об основах отношений.

В 1972 году дипломатические отношения с ГДР установили такие капиталистические государства Европы, как Швейцария, Швеция, Австрия и Бельгия. Другие государства сделали этот шаг в 1973 году, и к моменту проведения Всемирного фестиваля молодежи и студентов ГДР поддерживала дипломатические отношения со 100 странами. Все шло к тому, что в сентябре этого же года ГДР, как и ФРГ, должна была быть принята в члены ООН.

Фестиваль начался с торжественного момента: на поле стадиона был вынесен флаг с фестивальной эмблемой, а также шесть красочных плакатов с девизом Всемирного фестиваля на разных языках. После этого началось фестивальное шествие – круг почета участников фестиваля. Колонну возглавляла делегация из Болгарии, страны-хозяйки предыдущего фестиваля. Замыкали колонну хозяева форума – представители ГДР. После того как все участники выстроились на стадионе, слово взял председатель Всемирной федерации демократической молодежи Роберто Виецци. Он объявил об открытии Х Всемирного фестиваля молодежи и студентов. На поле вынесли 9 факелов, и один из факелоносцев – олимпийский чемпион по прыжкам с шестом Вольфганг Нордвиг – зажег огонь в Большой чаше стадиона. Одновременно с этим в воздух были запущены десятки голубей – символов мира.

За этим действом непосредственно на стадионе наблюдали 60 тысяч человек, а миллионы остальных людей – по телевизору (прямая телевизионная трансляция этого события велась на десятки стран). На стадионе также находилось и все восточногерманское Политбюро во главе с Эрихом Хонеккером. Последний выступил с речью сразу после того, как был зажжен огонь в Большой чаше. Затем началась спортивная часть: выступления членов спортивно-гимнастического союза ГДР. Закончилось торжественное открытие звуком 1200 фанфар и пением Гимна демократической молодежи.

29 июля начались непосредственные фестивальные мероприятия. Все они прошли под эгидой Дня солидарности с народами, молодежью Вьетнама, Лаоса и Камбоджи. На митинге, организованном в тот день, выступили многие ораторы, в том числе и представитель Советского Союза – секретарь ЦК ВЛКСМ Борис Пастухов (кроме на него на фестиваль прилетели еще несколько высокопоставленных советских деятелей: глава ВЛКСМ Евгений Тяжельников, руководитель Комитета советских женщин Валентина Терешкова, секретарь Советского комитета ветеранов войны Алексей Маресьев).

В этот же день в Восточный Берлин прилетела Анджела Дэвис. В аэропорту ее встречали как национальную героиню тысячи людей. От восточногерманского руководства Дэвис встречали главный идеолог Герман Аксен и первый секретарь центрального совета Союза свободной немецкой молодежи Гюнтер Ян.

Во второй половине дня участники фестиваля провели субботник в Трептов-парке – собственноручно посадили на его аллеях 5500 розовых кустов. А вечером взял старт фестиваль политической песни, в котором должны были участвовать 90 ансамблей и солистов. Дин Рид тоже был заявлен в числе участников этого фестиваля, но должен был включиться в него через несколько дней. Дело в том, что в это время он хоть и был в ГДР, но был занят сугубо личными делами – он женился на Вибке Дорнбах. Эта церемония состоялась 31 июля в городке Дебельне (28 тысяч жителей) рядом с Лейпцигом, где проживала невеста. К слову, рядом с Дином в те дни была и его 5-летняя дочь Рамона, которую он привез из США, чтобы вдоволь насладиться ее обществом.

А молодежный фестиваль тем временем продолжается. 31 июля на Люксембург-плац был проведен очередной митинг солидарности – на этот раз с народом Чили. Звучали речи в поддержку президента Альенде, проклятия в адрес его врагов. Между тем мало кто из тех, кто принимал участие в этом митинге, догадывался, сколь опасная для Альенде ситуация сложилась в Чили. Ведь восточногерманские газеты хоть и писали о трудностях, переживаемых этой латиноамериканской страной, однако старались сглаживать свои комментарии оптимистическими прогнозами.

Зато руководители ГДР были прекрасно осведомлены о тяжелом положении Альенде. И 31 июля именно об этом Хонеккер говорил с Брежневым в Крыму, куда руководитель ГДР прилетел с коротким визитом. В эти самые дни в Чили бастовали все водители грузовиков, и деньги на эту забастовку – 50 тысяч долларов – выделило ЦРУ. А еще в Сантьяго был убит заговорщиками военно-морской адъютант Альенде – капитан первого ранга Артуро Арайа. В связи с этим в стране был объявлен трехдневный траур.

Посольство США в Сантьяго и тамошнее отделение ЦРУ работали не покладая рук. Стоит отметить, что во главе этих учреждений стояли опытные заговорщики: Натаниэль Дэвис (посол) и Реймонд Уоррен (резидент ЦРУ) имели за плечами опыт успешного переворота в Гватемале в 1954 году. По задумкам ЦРУ и чилийской оппозиции, осенью должно было произойти смещение Альенде с его поста. Заговорщиками была определена и кандидатура нового руководителя – им должен был стать начальник Генерального штаба Аугусто Пиночет.

Дин Рид приехал в Восточный Берлин 1 августа и попал, что называется, с корабля на бал: вместе со своим приятелем и переводчиком Виктором Гроссманом (бывшим американцем, который теперь жил в ГДР) он сразу отправился на Люксембург-плац, где на открытой эстраде продолжался фестиваль политической песни. Когда Дин с гитарой в руках появился на сцене, многотысячная толпа встретила его бурей аплодисментов. Дин спел несколько революционных песен, в том числе «Венсеремос» и свою новую песню «Мы скажем „да“.

Мы – молодые люди
всех человеческих рас —
споем о том, что любим,
о том, что мучит нас.
Пусть черный, желтый, белый —
мы об одном споем,
летит над миром целым
та песня о родном.
Протянем другу руку,
выстраиваясь в ряд,
и полетит по кругу
доверье без преград.
Мы скажем: да, товарищ,
мы скажем: йес, ванг, йа,
среди земных пожарищ
мы – дружная семья…

Аккомпанировал Дину самодеятельный ансамбль. Следом на сцену вышли советский ВИА «Песняры» (исполнили песню «Комсомольский билет») и кубинский секстет «Мангуаре»; французский певец Морис Фаннон спел песню «Коммунисты».

Затем Дин присутствовал на митинге солидарности с борьбой молодежи и студентов США на Бебель-плац. Там с речью выступила Анджела Дэвис. Тогда-то Дин с ней и познакомился. Однако сказать, что эта встреча была слишком теплой, нельзя. Дэвис хоть и выказала радость от встречи со своим земляком, однако едва представилась возможность покинуть его общество, так тут же это и сделала. То ли спешила очень, то ли еще что-то. А вот с другим человеком, с которым Дин познакомился на этом же фестивале, у него сложились самые хорошие отношения. Это был глава Организации освобождения Палестины Ясир Арафат.

Арафат с молодости включился в борьбу за освобождение Палестины от израильской оккупации. Эта борьба началась в 1948 году, когда Израиль захватил большую часть земель, предназначенных для арабов (согласно решению Ассамблеи ООН от 29 ноября 1947 года, на территории Палестины ликвидировался английский мандат и должны были быть образованы два государства: еврейское и арабское). Арафату в ту пору было 19 лет. Спустя десять лет, в 1959 году, он уже возглавил самую крупную и влиятельную организацию палестинцев – Национально-освободительное движение Палестины (ФАТХ). А еще через пять лет на свет появилась ООП, которую на конференции глав арабских государств и правительств признали официальным представителем арабского народа (в структуре ООП детище Арафата играло доминирующую роль).

Спустя несколько лет после конференции на ООП обратили внимание в Кремле, создав с ней специальный канал связи. В планах Кремля ООП была именно той организацией, которая могла реально бросать вызов Израилю. И даже поражение арабов в войне 1967 года не заставило советское руководство отвернуться от ООП – их контакты не только продолжались, но и расширялись. То же самое касалось и союзников СССР.

Отношения с ООП Восточная Германия наладила еще в середине 60-х. Тогда некоторые ближневосточные страны разорвали отношения с ФРГ (та тайно поставляла оружие Израилю и вообще симпатизировала этой стране, чувствуя себя косвенно виновной за зверства фашистов по отношению к евреям) и повернулись лицом к ее соседу. С тех пор Арафат превратился в одного из самых доверенных лиц на Ближнем Востоке для «Штази». Особенно он близко сошелся с Хонеккером, который сразу после прихода к власти взялся укреплять плацдарм на Ближнем Востоке и наладил тесное сотрудничество с разведслужбами Египта, Ливии, Сирии и ООП. Поэтому приглашение Арафата на Всемирный фестиваль молодежи и студентов в Восточном Берлине не вызвало ни у кого удивления.

Арафат хорошо знал Дина Рида, однако заочно. Лидер ООП прекрасно понимал, какую большую роль на идеологическом фронте играет этот американец, поэтому давно вынашивал мысль познакомиться с ним поближе. И когда узнал, что Дин тоже будет на фестивале, попросил работников ЦК СЕПГ устроить ему такую встречу. Что касается Дина, то, когда ему сообщили, что с ним хочет встретиться председатель ООП, он был польщен и удивлен одновременно.

До недавнего времени у него было двоякое отношение к Арафату и его организации. Он был на стороне палестинцев в их борьбе за свои территории, оккупированные Израилем, но в то же время осуждал акты терроризма, которые прокатились по Европе в начале 70-х и к которым имели отношение палестинцы. Дин знал, что Арафат всячески отмежевывался от этих терактов, но в то же время он был осведомлен, что во главе организации «Черный сентябрь», которая совершила один из самых кровавых налетов последних лет – убийство 11 израильских спортсменов на Олимпиаде-72 в Мюнхене, – стоит заместитель Арафата и его ближайший соратник Абу Иад. Поэтому на встречу с Арафатом Дин шел с определенной опаской. Однако это внутреннее напряжение длилось недолго, поскольку Арафат сумел сразу расположить к себе собеседника. Первое, что он сказал Дину, когда тот появился на пороге кабинета (лидер ООП хорошо говорил по-английски), было:

– Я недавно был в Бейруте и всюду видел ваши плакаты. Там демонстрировали фильм с вашим участием.

– Что за фильм? – поинтересовался Дин.

– Не помню, но, кажется, какой-то свежий итальянский боевик.

Дин предположил, что это мог быть его последний «спагетти-вестерн» «Кулак, фасоль… и карате», который только что вышел в прокат.

Между тем тема кино на этом была благополучно забыта, и Арафат перевел разговор на главную тему:

– Вы, Дин, человек очень популярный в мире, в том числе и в арабских странах. А это очень большая редкость, поскольку арабы к большинству американцев относятся если не враждебно, то настороженно. Поэтому я давно хотел с вами познакомиться. И вот такая удача: мы оказались в одном и том же месте и в одно и то же время.

Их беседа длилась больше часа и принесла обоим много полезного. Особенно был удовлетворен ее итогами Арафат: он понял, что нашел в лице Дина самого горячего сторонника многих из своих идей. А это означало только одно: впереди их ждут новые встречи, еще более плодотворные и тесные, чем эта.

Между тем среди участников фестиваля с быстротой молнии распространился слух, что умер бывший председатель СЕПГ Вальтер Ульбрихт. Слух оказался правдой: бывший хозяин ГДР скончался 1 августа в 12.55. Сами немцы зло шутили, что так покойный отомстил Хонеккеру за свою отставку в 71-м. В этой шутке была своя доля правды: смерть Ульбрихта явилась настоящей головной болью для руководителей страны. В итоге было решено не омрачать фестиваль похоронами и провести их сразу после закрытия молодежного форума.

4 августа в центре Восточного Берлина, на проспекте Маркса, прошла демонстрация под девизом «Народ, молодежь и студенты ГДР строят социализм». Дин стоял на трибуне рядом с Хонеккером, Арафатом, Терешковой и другими. Кстати, со своим высокопоставленным родственником – Хонеккером – Дин близко познакомился именно тогда. Перед самым началом демонстрации они пожали друг другу руки, и Хонеккер сообщил, что его жене и дочери очень нравятся песни Дина.

– А вам они не нравятся? – поинтересовался Дин.

Хонеккер засмеялся и сказал:

– Я тоже слушаю их с удовольствием.

Во второй половине Дин отправился на очередной концерт – на этот раз на Александр-плац. Вот как об этом пишет Ханс Дитер Байер:

«В те августовские дни 1973 года все улицы и площади в центре Берлина – сплошная пешеходная зона, заполненная пестрой поющей и смеющейся толпой. И хотя за ветровым стеклом автомашины явственно виден пропуск, машина еле двигается.

Особенно много народу на Александр-плац, где десятки тысяч людей держат в осаде многочисленные трибуны.

Дина, который в эти дни дает концерт за концертом, с нетерпением ждут на площади… Дин сердцем рвется на площадь, но его машина ползет как улитка. Недалеко же от Александр-плац она и вовсе застревает. Водитель беспомощно пожимает плечами. Рид в отчаянии, он еще плохо знает немецкий и не может объяснить людям, которые окружили машину и машут ему руками. Переводчик Виктор Гроссман тоже в растерянности.

Но вдруг приходит спасение: патрульная полицейская машина. Товарищи в белых фуражках узнают молодого американца и сразу понимают, что случилось. Бело-зеленый «Вартбург» берет машину певца в кильватер, включается сирена, и… певца доставляют на концерт…».

Выступление Дина зрители встретили ликованием, а его песню «Мы скажем „да“, которая в эти дни звучит из всех репродукторов и поэтому выучена наизусть, подхватили тысячи голосов:

Враг шепчет прямо в ухо:
«Зачем друзья тебе,
подумай не о друге —
о собственной судьбе…»
До нас вам не добраться,
нет, толстосумы, нет,
мы в дружбе ищем счастье
и крикнем вам в ответ.
Мы крикнем: да, товарищ,
мы крикнем: йес, ванг, йа,
среди земных пожарищ
мы – дружная семья!

5 августа Дин выступал в концерте для гостей фестиваля на Белом озере. Причем зрители, собравшиеся в тот день перед импровизированной сценой, поначалу думали, что действо не состоится: незадолго до начала представления хлынул ливень. Однако концерт все равно начался. Вместе с Дином на сцене в тот день свое искусство зрителям дарили Манфред Круг (с этим киноактером Дину еще предстоит работать в совместном фильме), Вольфганг Циглер, звезда чехословацкой эстрады Хелена Вондрачкова и др.

6 августа состоялось торжественное закрытие фестиваля. Мероприятия начались на Александр-плац, а к вечеру переместились на площадь Маркса – Энгельса. Тремя мощными потоками начала стекаться сюда молодежь (около 750 тысяч человек). Посреди площади, в лучах множества прожекторов, высилась трибуна, где находились руководители ГДР и другие высокопоставленные деятели из числа гостей фестиваля. Дина на трибуне не было – он выступал на одной из эстрад все с той же песней «Мы скажем „да“, которая превратилась в неофициальный гимн фестиваля, поскольку ее пели, чуть ли не на каждом углу. Чуть позже он принял участие и в заключительном концерте, где помимо него также выступали чилийский ансамбль „Венсеремос“, вьетнамские артисты с „Танцем цветов“ и др. И снова Дин пел „Мы скажем «да“.

От По до Амазонки,
от Ганга до Куры
звучит напев наш звонко,
что люди все добры.
Мир – не для лиходеев,
планета – для людей,
пусть золотом владеют —
идеи посильней!
Вся молодость планеты
выходит на парад,
и каждый в жизни этой —
сестра, товарищ, брат.
Мы скажем: да, товарищ,
мы скажем: йес, ванг, йа,
среди земных пожарищ
мы – дружная семья!

После фестиваля Дин две недели наслаждался «медовым месяцем» с Вибке. Все, кто видел его в те дни, говорят, что выглядел он как настоящий молодожен: буквально светился от счастья. Вместе с женой они посетили премьеру первого восточногерманского фильма Дина Рида «Из жизни одного бездельника», который вот уже два месяца демонстрировался на экранах. Нельзя сказать, что фильм потряс зрителей чем-то необычным, однако люди шли на него очень охотно, и именно потому, что на афишах значилось имя Дина Рида.

Во второй половине августа Дин отправился в Чили, чтобы участвовать в мероприятиях в поддержку президента страны Сальвадора Альенде. 25 августа Дин выступил по чилийскому ТВ с призывом к народу объединиться вокруг президента. Однако надежды на такое объединение таяли с каждым днем.

В те дни Дин часто встречался со своим другом и коллегой певцом Виктором Харой. К тому времени тот уже вступил в компартию Чили и стал членом ее Центрального комитета (в 1972 году). С концертами Хара выступал редко, зато работал как режиссер: ставил торжества в честь компартии, а также спектакли. С Дином они тогда много общались, обсуждая сложившуюся в Чили обстановку.

Хара всерьез опасался, что в стране может произойти военный переворот. Дин тоже разделял это мнение. В то же время они видели, что Альенде предпринимает определенные шаги, чтобы не допустить этого, но у него это плохо получается – слишком много ошибок было сделано прежде. Даже встреча с лидером ХДП Эйлвином, которую Альенде устроил в начале августа кардинал Рауль Сильва Энрикес, не помогла.

На ней лидер ХДП предложил президенту объявить вне закона все параллельные вооруженные формирования, возвратить владельцам экспроприированные предприятия и поместья, освободить телеканал, не допускать национализации компании по производству бумаги, так как эта акция угрожает свободе печати. Но главное, на чем настаивал Эйвлин, – срочно подписать закон о поправке к конституции, касающейся форм собственности. «Вам надо определиться, сеньор президент, – говорил лидер ХДП. – Нельзя одновременно быть другом Альтамирано и военно-морского флота. Вы не можете в одно и то же время защищать демократию и поддерживать вооруженный путь борьбы».

Однако Альенде на эти условия не согласился, поскольку они фактически перечеркивали все, чего он добился за годы своего президентства. Вместо этого 8 августа он назначил генерала Пратса министром обороны с сохранением поста главнокомандующего сухопутными войсками. Но спустя две недели тот под давлением оппозиции подал в отставку. На его место пришел генерал Аугусто Пиночет.

– Я этому человеку не доверяю, – обозначил свое мнение о Пиночете Хара. – Этот вышколенный служака – хороший кандидат на роль главаря военного путча. И то, что вместо Пратса пришел именно он, – дурной знак.

Дин плохо знал Пиночета – видел его только один раз на инаугурации Альенде, поэтому спорить с Харой не стал, целиком положившись на его мнение. Как покажут дальнейшие события, Хара окажется прав. К тому времени,