Дитя во времени.

Глава VI.

Тем, кому не удается простыми словами вынудить детей к послушанию, следует всерьез обратиться к систематическому использованию поощрений и наказаний. Например, хорошее поведение при укладывании в кровать в обмен на обещание шоколада стоит незначительного ущерба для зубов ребенка, которым в любом случае предстоит выпасть. Раньше от родителей требовали слишком многого, призывая любой ценой воспитывать в детях бескорыстие. Между тем материальные стимулы составляют основу нашей экономической структуры и накладывают значительный отпечаток на этику, поэтому нет ни малейших причин отказывать послушному ребенку в праве на вознаграждение.

Официальное Руководство По Детскому Воспитанию (Управление По Изданию Официальных Документов, Великобритания).

Наконец в конце сентября налетели сильные ветра, которые принесли с собой дожди и меньше чем за неделю начисто оборвали всю листву с деревьев. Листья забили канализационные стоки, целые улицы превратились в судоходные реки, полицейские в болотных сапогах помогали пожилым парам выбираться из цокольных этажей, и все это сопровождалось общим возбуждением и ощущением кризиса, по крайней мере судя по теленовостям. Повсюду взывали к специалистам-метеорологам с требованием объяснить, почему в этом году не было осени, почему еще неделю назад стояло лето, а теперь наступила зима. У специалистов не было недостатка в удобных теориях: они говорили о приближении нового ледникового периода, о таянии полярных льдов, о воздействии фторуглеродов на озоновый слой, о предсмертной агонии Солнца. Из городских казарм, о существовании которых никто не подозревал, появились солдаты с мощными помпами. По телевидению показали, как военный вертолет снимает с дерева мальчика, а в программах новостей высшие полицейские чины и армейские начальники водили указками по топографическим картам. Министр внутренних дел, бывший шеф Чарльза, показывался на публике в наиболее пострадавших районах. Пресс-служба кабинета сообщала о личной озабоченности премьер-министра. В авторитетных кругах было решено, что погода играет на руку правительству, поскольку в ситуации, когда никто не знает, как остановить дождь, у всех на глазах принимались необходимые меры. Ежедневные дожди шли в течение пятидесяти дней подряд. Затем, незадолго до Рождества, они прекратились, и жизнь вернулась в обычную колею.

Погода мало подействовала на обычную апатию Стивена. Во время Олимпийских игр он приучился утром и днем смотреть телевизор. Потом открылся новый круглосуточный канал, спонсируемый правительством, который специализировался на развлекательных играх, ток-шоу, коммерческой рекламе и продаже товаров по телефону. Стивен, в толстом кардигане прямо поверх пижамы, с бутылкой виски под рукой, валялся на диване, глядя на игровые шоу терпеливо-остекленевшим взглядом наркомана. В углу комнаты капли с потолка падали в ведерко для льда. Ведущие различных программ до такой степени были похожи друг на друга, что Стивен проникся к ним симпатией. Это были профессионалы, люди, целиком отдавшие себя работе, умело наводившие порядок в рамках правил, о формальной ограниченности которых сами же время от времени отпускали язвительные замечания. И еще ему нравились мило смущавшиеся пары, которые под аплодисменты выходили на сцену и, один раз взявшись за руки, уже не разнимали их до конца передачи; непомерно громкие фанфары, трубным звуком возвещавшие появление очередной порции замороженных фруктов; и почти обнаженные помощницы с застывшими, уверенными улыбками на лицах.

Зато вид зрителей, присутствующих в студии, вызывал у Стивена припадки исступленной мизантропии. Его раздражало их желание по-собачьи преданно угождать ведущему и радостно принимать его похвалы; их готовность по команде аплодировать, разражаться приветственными криками и махать пластиковыми плакатами с лозунгами своего шоу; их податливость манипуляциям ведущего, по мановению которого они то ревели от хохота, то замолкали, то, в следующую минуту, делались серьезными; их игривость, легко переходившая в сентиментальность и даже ностальгию; их смущение, которое вскоре опять сменялось радостным возбуждением. Студийные прожектора, направленные в зал, высвечивали лица взрослых, родителей, работников, но их широко открытые глаза и рты принадлежали детям, наблюдающим за пассами фокусника на вечеринке. Их охватывало что-то вроде религиозного благоговения, когда ведущий нисходил до разговоров в зале, обращаясь по именам, раздавая упреки и расточая похвалы. Она достаточно дает тебе, Генри? Еды, я хотел сказать. Так как? Дает? Что же ты, говори. Так тебе достаточно? И вот он, Генри, седовласый человек в двухфокусных очках, который, надень он костюм получше, вполне сошел бы за главу государства, хихикает и многозна и-тельно смотрит на жену, а затем вдруг прячет лицо в ладонях, пока вокруг него все смеются и аплодируют. Удивительно ли, что миром правят идиоты вот с такими расслабленными душами, собравшиеся у избирательных урн, вот этот обычный «народ» (слово, по многу раз употребляемое ведущими), эти дети, которым нужно так мало – лишь бы им говорили, когда смеяться? Стивен нервно запрокидывал бутылку и тянул виски прямо из горлышка, готовый лишить избирательных прав всех и каждого. Больше того, ему хотелось, чтобы их наказали, громко выпороли, нет, даже подвергли пытке. Как посмели они быть детьми! Он – терпеливый, разумный человек – не возражал, чтобы ему объяснили, какой цели служат эти люди и почему им разрешено длить свое существование.

Стивен про себя называл эти шоу – эту демократическую порнографию – развлекательно-отупляющими. Однако всякий раз, когда веселье достигало своего апогея, он вспоминал внезапно, как его собственные родители вместе с сестрой матери Филидой, ее мужем Фрэнком и их взрослой дочерью Трейси однажды сидели в числе прочей публики в одной из таких студий и остались очень довольны. Каждому из них на прощание достался медальон с изображением профиля ведущего программы в обрамлении лавровых листьев, словно у императора, с одной стороны, и пары рук, соединенных в крепком дружеском рукопожатии, – с другой.

Когда передача заканчивалась, пора было подниматься, чтобы вылить воду, собравшуюся в ведерке для льда, и сходить на кухню, чтобы приготовить сэндвич, или налить еще виски, или просто постоять перед открытым окном, глядя сверху на потоп, бегущий по улице. В эти минуты Стивен в очередной раз перебирал в голове список своих немногочисленных забот, а когда уставал, то мог снова вернуться к телевизору. Долгим каникулам, на которые разъехался подкомитет Парментера, предстояло продлиться еще месяц, и Стивен с раздражением обнаружил, что ему не хватает привычных еженедельных заседаний и той упорядоченности, которую они вносили в его мысли. Его беспокоило также, что Джулия совсем не подает о себе вестей и что сам он не может заставить себя написать ей, просто так, без обиды. Хотя Стивен твердо решил съездить к родителям еще раз, он так и не сделал этого. О Чарльзе он вообще не мог думать без раздражения. Но больше всего его мысли были заняты днем рождения Кейт. Где бы она ни была, на следующей неделе ей исполнится шесть лет.

Все эти дни его томило желание зайти в магазин игрушек, расположенный в десяти минутах ходьбы от его квартиры. Сама мысль об этом была смехотворной. В ней заключалась пародия на чувство утраты. От наигранного пафоса этой идеи Стивен вслух издавал громкие стоны. Это было бы актерством, претензией на сумасшествие, которого у него в действительности не было. Но желание росло. Он мог бы прогуляться в сторону магазина, мог бы помечтать о том, что именно купить. Это было глупо, это было слабостью, это причинило бы ему ненужную боль. Но желание продолжало расти, и однажды утром, оказавшись в газетном киоске, Стивен взял с полки рулон цветной оберточной бумаги и протянул его продавцу прежде, чем успел передумать. Купить игрушку значило бы свести на нет двухлетние усилия смириться с неизбежным, войти в противоречие со здравым смыслом, поддаться безволию, поступить во вред себе и проявить слабость, прежде всего именно слабость. Только слабый человек путает мир, в котором живет, с миром, в котором ему хотелось бы жить. Не сдавайся, твердил себе Стивен, держись. Выбрось оберточную бумагу, не уступай фантазиям, не заходи слишком далеко. Обратного пути может и не быть. И он не шел в магазин, но и не мог избавиться от искушения.

От одиночества он сделался мелочно суеверным и приучился придавать повседневным событиям магический смысл. Суеверия стали рутинной составляющей его быта, и в постоянной тишине наедине с самим собой он привык следовать им неукоснительно. Так, он всегда начинал бриться с левой стороны лица; выдавив из тюбика зубную пасту, обязательно возвращал на место колпачок и лишь после этого принимался чистить зубы; спускал воду в туалете левой рукой, хотя это было и неудобно; а в последнее время, вставая с постели, старательно следил за тем, чтобы поставить обе ноги на пол одновременно. Именно благодаря суеверному мышлению посещение магазина игрушек обрело наконец рациональный смысл.

Прежде всего, этим жестом он выразил бы свою веру в непрерывное существование дочери. Раз она точно не будет праздновать этот день, его действия послужат доказательством ее прошлой жизни и наследных прав, подлинным свидетельством ее рождения – он представлял себе, какой лжи ей нагородят об этом в будущем. Соблюдение таинства, возможно, поможет ослабить непознаваемые путы времени и случая, вызвать к жизни магические силы, связанные с датами рождения, и расставить в необходимой последовательности события, которые иначе могут и не сойтись. Купив подарок, он докажет, что еще не сломлен, что еще способен к непредсказуемым и острым поступкам. Это будет дар радости, а не печали, сумасбродство любящего отца. Он придет домой, завернет подарок в бумагу, и пусть это будет знаком – или вызовом – судьбе: посмотри, я принес выкуп, отдай мне дочь. Если этот шаг причинит ему боль – что ж, боль тоже пойдет в дело, послужит его жертвоприношению. Раз он исчерпал все материальные возможности, обшаривая улицы, печатая объявления в местных газетах с посулами щедрой награды за информацию, развешивая увеличенные фотографии на автобусных остановках и на стенах домов, то не стоит ли теперь обратиться к миру символического и сверхъестественного, чтобы соединить свои усилия с теми неведомыми силами, которые имеют дело с вероятностью, которые распределяют атомы, делая твердые тела твердыми, и воплощают все физические события, в итоге предопределяя каждую персональную судьбу? В конце концов, что ему терять?

Магазин игрушек располагался в одном из помещений бывшего склада и был оборудован как супермаркет. Внутри во всю длину тянулись три широких прохода, залитые светом флуоресцентных ламп под высоким потолком, а у дверей выстроился ряд кассовых прилавков с выставленными неподалеку тележками и проволочными корзинами. Пол был покрыт черной пружинистой резиной, от которой исходил энергичный спортивный запах. На стене светящейся краской, имитирующей Детские каракули, было выведено предупреждение, грозившее штрафом за испорченные игрушки. Из далеких громкоговорителей, подвешенных где-то под потолком, текла музыка, подходящая для детей: бодрый кларнет, металлофон, малый барабан. Сегодня был день рождения Кейт. Поскольку это был понедельник и на улице шел проливной дождь, в магазине, когда туда явился Стивен, не было ни одного покупателя. За единственным открытым прилавком сидел молодой человек с аккуратной короткой стрижкой и черной серьгой в ухе, что-то писавший в блокноте. Прежде чем пройти за отделанный резиной турникет, Стивен остановился, чтобы снять плащ и стряхнуть воду с зонта.

Внутренняя планировка была простой. На одном конце склада преобладали цвета хаки участников игрушечных парадов и камуфлированной техники, а также клепаное серебро космических кораблей в тяжелом вооружении, на другом – бледно-пастельные тона детских распашонок и сверкающая белизна миниатюрной домашней утвари. Перекинув через руку свернутый сырой плащ, Стивен, не торопясь, двинулся в обход полок, от орудий убийства к приметам монотонных будней, и обнаружил, что самые интересные игрушки лежат посередине – там, где подражание миру взрослых уступало место чистым развлечениям: заводная горилла, взбиравшаяся по стене небоскреба с монетой в лапе; устройство для разбрызгивания краски; подушка, издающая неприличные звуки; воск, который светится и пищит, когда его разминают; мячик, способный катиться по непредсказуемой траектории. Каждый из этих предметов Стивен испытующе примерял к образу шестилетнего ребенка, которого знал, как самого себя. Он должен был проверить, какой будет реакция Кейт. Она была молчаливой девочкой, по крайней мере на людях, с прямой осанкой и темной челкой. Она была из тех детей, которые любят фантазировать, грезят наяву, обожают странные на слух слова, прячут в укромных местах дневник и хранят у себя разные непонятные предметы. Первые покупки Стивен выбрал с осторожностью: набор цветных карандашей и крохотных обитателей игрушечной фермы в деревянной коробке. Мягкие игрушки нравились ей больше, чем куклы, поэтому он опустил в проволочную корзинку большого серого кота в натуральную величину. Она была смешлива и любила веселые розыгрыши. Он взял с полки подушку с секретом и цветок, который брызгал водой. С их помощью она могла бы дразнить свою маму. Затем он остановился перед выставкой головоломок. Нет, он не сошел с ума, он не принимает мечту за реальность. Он осознает, что делает, он знает, что Кейт больше нет. Он все тщательно обдумал и не собирается обманываться. Он делает это для себя и не питает иллюзий. Закончив размышлять, Стивен пошел дальше. Ей не слишком нравился абстрактный, замкнутый мир головоломок. Развитию ее сообразительности больше способствовало живое общение, веселая путаница воображения и притворства. Ей нравились переодевания. Стивен достал с полки шляпу колдуньи, а потом вернулся и заменил серого кота черным. Тут он решил, что нашел подходящую тему, и стал быстро снимать предметы с полок. Он набрал волшебных шариков, которые при соприкосновении с водой превращаются в цветы, книгу рифмованных заклинаний и рецептов для колдовского котла, бутылочку невидимых чернил, хитрую чашку, в которой исчезала налитая в нее вода, и гвоздь, будто бы протыкавший насквозь голову своего владельца.

Наконец Стивен дошел до отдела для мальчиков. Разумеется, она была гармонично развитым ребенком, но не в ладах с мячом, и ей пора было научиться, как надо бросать. Он снял с полки пластиковую сетку с теннисными мячами. Затем он пощупал крикетную биту удобного детского размера из настоящей ивы. Не слишком ли это неподходяще для девочки? Тем не менее он взял и биту – подойдет для походов на пляж. Теперь он был в самом центре мальчишеского мира и проходил мимо револьверов, ножей, огнеметов, лазерных излучателей и игрушечных наручников, пока наконец не набрел на то, что искал и что узнал с первого взгляда – настоящий подарок для Кейт. Это был набор из двух коротковолновых радиотелефонов на батарейках, с изменяемой частотой модуляции. На коробке были изображены мальчик и девочка, весело переговаривающиеся через небольшую горную гряду, больше похожую на участок лунной поверхности. Антенны телефонов, которые они держали в руках, соединяла белая дуга молнии, призванная символизировать радиоволны и радостное возбуждение.

Стивен взял коробку из числа пятидесяти или шестидесяти одинаковых наборов, сложенных штабелем. Места в корзине для нее уже не было. Когда он направился к прилавку, ему неожиданно захотелось побыстрее очутиться дома со своими покупками, чтобы разложить их вокруг и еще раз повторить причины, по которым он выбрал каждую из них. Вот было бы здорово, если бы Джулия могла присоединиться к нему: у нее появились бы свои идеи, она бы открыла более богатые возможности в каждой игрушке, увеличила ценность приношения судьбе… Но он знает, как все обстоит на самом деле, думал Стивен, протягивая продавцу невероятно большую сумму денег. Он знает, что Джулия сидит сейчас в сыром доме со своими партитурами, блокнотами и заточенными карандашами, старательно вычеркнув его из своей жизни. В спешке Стивен забыл зонт, оставленный им у входа, но погода была заодно с его несдержанными порывами, и дождь прекратился, когда он пересекал пустую автостоянку перед магазином.

Дома Стивен распаковал радиотелефоны в последнюю очередь. Когда он вставлял батарейки, в руки ему попал бумажный прямоугольник. На нем было написано, что максимальный радиус действия устройства находится в пределах, допустимых правительственным законодательством. Стивен поставил один телефон на пол в конце длинного коридора возле входной двери. Отступив на несколько шагов назад, он поднес вторую трубку ко рту и нажал кнопку радиопередачи. Он намеревался произнести «один, два, три», но, поскольку рядом не было никого, кто мог бы его осудить, и он точно знал, что делает, и не был сумасшедшим, Стивен хриплым баритоном начал напевать «Happy Birthday», постепенно отступая все дальше назад по коридору. С другого конца до него доносился его собственный искаженный голос – металлический, потрескивающий, с шелестящими согласными и невнятными гласными. Это действительно напоминало голос с Луны. Но все же устройство работало, оно могло служить развлечением. Когда он отступил чуть больше чем на десяток шагов и дошел до предпоследнего куплета песни, передача прервалась. Стивен сделал шаг вперед, связь возобновилась, и он допел последнюю строчку, стоя в радиусе действия радиотелефонов. Устройство поощряло непосредственную близость. Это входило в замысел его создателей.

День был в самом разгаре, когда Стивен, заворачивавший подарки, почувствовал, как его оживление спадает, и ощутил первый болезненный укол от бессмысленности своих действий. До этого он насвистывал, но теперь сразу же прекратил свист и так и остался сидеть, держа в руках длинный гвоздь, вымазанный бутафорской кровью. Иллюзия быстро рассеивалась. Ему не хотелось оставлять половину подарков незавернутыми. Он энергично взялся за работу, но уже без прежней старательности. Черный кошачий хвост выбился из бумаги и вывалился наружу. Стивен сходил на кухню за новой бутылкой виски и вернулся в гостиную. По всему полу было разбросано более пятнадцати бесформенных свертков из красной бумаги. Их количество привело Стивена в смятение. Все, что он намеревался сделать, это купить один подарок, одну чисто символическую вещицу, просто чтобы выразить свой протест против отсутствия дочери, доказать свою способность шутить, немного пошантажировать судьбу. Но эта россыпь подарков насмешливо свидетельствовала о слабоумии. Их избыток был жалким. Стивен собрал и свалил пакеты на столе, сдвинув их поплотнее, чтобы они занимали меньше места.

Затем он оказался на своем обычном месте у открытого окна. Единственная разумная вещь, которую следовало сделать в день рождения Кейт, это съездить к Джулии. Он мог бы остановиться у «Колокола» в то же самое время и посмотреть, не случится ли чего и на этот раз. Для того чтобы занять себя, Стивен четверть часа провел у телефона, выясняя расписание поездов, переобувая туфли, запирая дверь на пожарную лестницу. Он сунул в карман своего плаща блокнот и ручку. Потом снова вернулся к окну. Уличное движение, нескончаемый мелкий дождь, люди, терпеливо ожидающие у пешеходных переходов, – просто удивительно, что вокруг может быть столько движения, столько целенаправленности, постоянно, все время. У него самого никакой цели не было. Он знал, что никуда не поедет. Стивен почувствовал, как воздух медленно, беззвучно вышел из него, и его грудь и спина поникли. Прошло почти три года, а он все еще не может освободиться, все еще в ловушке у темноты, погружен в свою потерю, сообразуется только с ней, не способен к обычному течению чувств, которое движется высоко над ним и принадлежит исключительно другим людям. Стивен вызвал в памяти образ трехлетней девочки, упругое ощущение ее тела, то, как удобно она обвивалась вокруг него, торжественную чистоту ее голоса, свежие цвета – красный и белый – ее губ, языка и зубов, ее безраздельное доверие к нему. С течением времени вспоминать становилось все труднее. Ее образ таял, и бесполезная любовь Стивена набухала, отягощая и уродуя его, словно зоб. Он подумал: ты нужна мне. Хочу, чтобы ты вернулась. Хочу, чтобы ты была здесь, сейчас. Мне больше ничего не нужно. Все, что я хочу, это хотеть, чтобы ты вернулась. Мысли слились в заклинание, ритм которого упростился до дрожи, до физического страдания, и тогда все, что случилось раньше, сжалось в слова: мне больно. Сгорбившись у окна с пустым стаканом в руках, Стивен чувствовал, как все его существо вместилось в эти два слова.

Он долго не шевелился, не замечая течения времени. Немного погодя дождь прекратился, затем разразился снова, на этот раз проливным ливнем. Наконец из другой квартиры до него донесся звон часов, пробивших два, напомнив ему о событии, которое он не хотел пропустить. Стивен отошел от окна, старательно отводя взгляд от груды подарков на столе, и включил телевизор. Чуть раньше изображения появился звук, энергичная трескотня знакомого ведущего. Стивен опустился в кресло и потянулся за бутылкой.