Дитя во времени.

Глава VIII.

В подобных случаях родителям, попавшим под огонь критики, может послужить утешением проверенное временем сравнение детства с тяжелой болезнью – тем состоянием физической и психической недееспособности, расстройства эмоциональной сферы, органов чувств и интеллектуальных возможностей, в котором процесс роста схож с медленным, трудным выздоровлением.

Официальное Руководство По Детскому Воспитанию (Управление По Изданию Официальных Документов, Великобритания).

Сообщение о Руководстве по детскому воспитанию, якобы секретно изданном в недрах администрации премьер-министра, проникло в печать в виде одной колонки на второй странице единственной газеты, не занимавшей активных проправительственных позиций. Статья была умело построена на умолчаниях и ссылалась не более чем на слухи и неназванные источники информации, так что премьер-министру ничего не стоило в очередном Парламентском часе два дня спустя походя отмести саму возможность существования такой книги. Тогда материалы, посвященные этому вопросу, переместились на нижние строки первой страницы и украсились рядом вызывающих цитат, но все еще не называли впрямую владельца скандальной рукописи. Но к концу недели лидер парламентской оппозиции получил по почте фотокопию полного текста, и в понедельник все та же газета вышла с кричащим заголовком, который предвещал бурю, а ниже представители оппозиции щедро обвиняли правительство в «грубом и чудовищном цинизме», «отвратительной и бессмысленной закулисной возне» и «грязном предательстве родителей, парламента и принципов демократии». К среде и другие газеты взялись за раскручивание этой истории. Заднескамеечники с правительственной стороны, писала пресса, были «встревожены» и «рассержены». Нижняя палата срочно потребовала провести внеочередные дебаты, и дебаты были обещаны, но состоялись лишь через неделю.

Еще с тех времен, когда Чарльз Дарк находился на службе, Стивену нравилось думать, что ему известна закулисная сторона подобных кампаний, и действительно, пока все шло хорошо. Ослабленная оппозиция напряглась для усилий, других громких событий, способных отвлечь внимание общественности, в это время не происходило, и даже после всех прошедших лет от высшей власти ожидали игры по общим правилам.

Недельная отсрочка была важна. В ту же среду, с целью продемонстрировать открытый характер правительства и сделать дискуссию содержательной, премьер-министром было издано распоряжение напечатать две тысячи экземпляров скандальной книги и разослать ее газетчикам и прочим заинтересованным сторонам. Правительственное издательство трудилось всю ночь, и уже на рассвете за дело взялась официальная служба доставки. Журналисты читали весь день напролет, а вечером сели писать, чтобы успеть сдать материалы в набор. На следующее утро обзоры в прессе носили как минимум благожелательный характер, а кое-где даже восторженный. Один бульварный листок вышел под заголовком: «Сядь, заткнись и слушай!» Другой вещал так: «Дети, строиться в шеренгу!» В солидной прессе книгу называли «мастерски написанной и авторитетной». Она ознаменовала собой «конец эпохи метаний и моральной развращенности в области детского воспитания», а газета, первой поднявшая весь этот шум, добавляла: «Искренне преследуя единственную цель – установить истину, это сочинение воплотило в себе дух нашего времени». Какие бы обстоятельства ни сопровождали ее выход в свет, «данная книга» являлась поучительной и должна была стать достоянием самой широкой общественности. Горстка неизвестных чиновников, говорилось дальше, работая без отдыха и сна, в кратчайшие сроки достигла такого успеха, о котором государственной Комиссии по охране детства оставалось только мечтать. Вследствие ли продуманного плана или просто по наитию, но правительству удалось сделать шаг, который по достоинству будет оценен всеми родителями.

После того как саму книгу оставили в покое, на повестке дня осталось единственное невыясненное обстоятельство. Прозвучала ли из уст премьер-министра ложь во время Парламентского часа? Прямая постановка вопроса была немедленно смазана неизвестно откуда взявшимися слухами о том, что текст книги появился на свет вовсе не на Даунинг-стрит, а в одном из управлений министерства внутренних дел. А за два дня до начала внеочередных дебатов ни о книге, ни о лжи премьер-министра никто уже не вспоминал. Теперь речь шла о том, как все это следует преподнести: удастся ли премьер-министру воспользоваться моментом и устроить политическое шоу в Палате общин, которое внесет энтузиазм в ряды заколебавшихся было заднескамеечников и восстановит их доверие к партийному руководству? И хотя от премьер-министра еще ожидали искренних объяснений, убедительный тон и прочувствованные фразы были более необходимы.

Сгорбившись возле радиоприемника с банкой пива в руке, Стивен следил за тем, как дебаты шли к своему благополучному завершению под несмолкаемый гул приветственных выкриков и глухих стонов. Знакомый голос, балансировавший на грани между тенором и альтом, не запнулся ни на мгновение, убедительно обращаясь к слушателям. На Даунинг-стрит ничего не знали о существовании этой книги вплоть до начала предыдущей недели. По мнению премьер-министра, авторы книги не заслуживают осуждения, несмотря на существование официальной Комиссии по охране детства. Это был документ для внутреннего пользования, призванный привлечь внимание ряда специализированных отделов к определенным вопросам. Кажется, изначально существовало всего три экземпляра, и они не были предназначены для широкого обращения. Строго говоря, министр внутренних дел допустил ошибку, не сообщив о них в секретариат кабинета министров, и это достойно сожаления, но никаких серьезных нарушений допущено не было. Только наивный ребенок может полагать, будто правительство намеревалось обнародовать эту книгу вместо официального отчета Комиссии. Кто бы от этого выиграл? Поистине будет очень жаль, если вынужденная публикация данной книги сделает отчет Комиссии ненужным, но вся вина за это лежит на том недобросовестном чиновнике, который сделал ее текст достоянием широкой прессы. Этим предстоит заняться следствию, и виновный понесет наказание. Никакого официального расследования не будет, потому что дело того не стоит. Имена авторов книги не будут преданы огласке, равно как сами они не предстанут для ответа ни перед одним заинтересованным общественным комитетом.

Кроме того, огласка, которую получило это дело, продемонстрировала глубокую степень озабоченности родителей и работников образования снизившимися нормами поведения и отсутствием гражданской ответственности во многих слоях общества, в особенности среди молодежи. Недостатки в воспитании подрастающего поколения сыграли в этом процессе немалую роль, и нет никаких сомнений, что родители напрасно пошли на поводу у недалеких, хотя зачастую и модных теорий детского развития. Пора было вернуться к здравому смыслу, и правительство, уступив настоятельной необходимости, подало пример. Именно к этому были направлены его усилия, и оно будет продолжать свое дело, несмотря на все жалостливые слюни и недобросовестные слухи, распускаемые его политическими недоброжелателями.

После того как дрожащий голос лидера оппозиции потонул в гуле протестующих выкриков и громкого топанья, Стивен выключил радио. Министру внутренних дел, который никогда не пользовался доверием премьер-министра, придется подать в отставку. Официальная Комиссия по охране детства получила завуалированный, смертный приговор. Все было проделано безукоризненно четко, впечатляюще. Стивен сидел, уставившись на алюминиевую решетку динамика, и поражался собственной наивности. Это был один из тех моментов, когда ему казалось, что он еще не совсем вырос, что он еще многого не знает о реальном положении вещей; запутанные ходы вели между правдой и ложью; искусные политические игроки, которым удалось пережить своих противников, в общественной жизни руководствовались чистыми инстинктами, сохраняя при этом весьма степенный вид. Лишь изредка, вследствие допущенной тактической ошибки, им приходилось произносить значительную ложь или говорить важную правду. А так в большинстве случаев можно было бестрепетно скользить между этими двумя крайностями. Разве не подобным образом обстоят дела и во внутренней жизни каждого человека?

Стивен приготовил себе завтрак, по времени больше напоминавший обед, и перенес его на письменный стол. В сером воздухе за окном, на фоне двух ближайших домов-башен, сильный ветер бросал во все стороны редкие снежные хлопья. Начинались обещанные мартовские снегопады. Выходит, он сунулся в игру, в которой ничего не понимал. Мало было послать книгу газетчикам и, заварив кашу, успокоиться. Политика – это театр, она требовала постоянного и активного режиссирования, которое, Стивен знал, было ему не по силам. Он надеялся, что Морли не станет ему звонить. Но пока в голове у Стивена разворачивался воображаемый диалог, который мог бы произойти между ними, телефон, стоявший рядом с его локтем, зазвонил, заставив его вздрогнуть. Это была Тельма.

После того как Стивен побывал у них прошлым летом, их общение стало нерегулярным. Тельма писала ему открытки, полные шутливых упреков. Она подсмеивалась или делала вид, что подсмеивается, над тем, как Стивена встревожило поведение Чарльза. Тельма называла это признаком приближающейся старости. Когда-то ты и сам был экспериментатором, писала она. Твои дадаистские выходки веселили нас за столом. Теперь дадаист сидит в домашних тапочках у камина. Тельма притворялась, будто всерьез верит, что Стивен несет личную ответственность за то, что случилось с Чарльзом, будто во всем виноват его первый роман. Дорогой геронтофил, пожалуйста, напиши для Чарльза роман, расхваливающий достоинства и прелести пожилого возраста. Или обрежь штанины у самой длинной пары своих брюк и приезжай к нам в гости. Ей так понравилась история о том, как он лазил к Чарльзу на дерево. Сейчас Чарльз пытается затащить туда холодильник. Приезжай, помоги ему. За всеми этими шутками, которые порой казались чересчур натянутыми, сквозило обвинение в том, что Стивен их совсем забросил. Что бы там ни случилось с Чарльзом – пустился ли он отважно исследовать собственное прошлое или просто сошел с ума самым милым и безобидным образом, – но он, Стивен, должен был остаться рядом, должен был подставить плечо своему бывшему покровителю. А он оказался для этого слишком брезглив.

Пока Стивен сам пребывал в унынии, его чувства на этот счет были вполне определенными. Когда-то Чарльз и Тельма казались ему подлинным воплощением энергичной зрелости. Их дом дышал солидностью и энтузиазмом. Здесь, на фоне дорогой обстановки и упорядоченной тишины, люди говорили с азартом, здесь физики и политики подробно излагали экстравагантные и бредовые теории, много пили и много смеялись, а потом расходились по домам, чтобы с утра вернуться к сложным и ответственным делам. В прежние времена Стивен иногда думал, что именно так должен выглядеть дом, в котором ему хотелось бы вырасти. Пусть это не удалось, но именно здесь, в уютной комнате для гостей, со вкусом обставленной руками Тельмы, он перенес нервный срыв, здесь он сидел у ее ног и слушал или притворялся, что слушает, лекции по физике, здесь он брал у Чарльза уроки светского обхождения.

Но после того как они перевернули свою жизнь вверх дном и уехали в Саффолк и после того как Стивен увидел, насколько далеко зашло состояние Чарльза, он почувствовал, что предали именно его. Именно он остался брошенным. И Стивен успокаивал себя разумными доводами: притворное детство, в которое впал Чарльз, и то, как Тельма поощряет его, есть, в сущности, их личное, семейное дело. Стивен был нужен им, как некоторым парам нужен сторонний наблюдатель, чтобы острее чувствовать удовольствие от интимной близости или выжимать из своих скандалов больше шума и театральных эффектов. Его просто использовали. Ни Чарльз, ни Тельма не желали ничего ему объяснять и таким образом не давали ему решить, как следует себя вести. Кроме того, когда Чарльз вернется к прежней жизни, а это рано или поздно непременно произойдет, он будет чувствовать себя менее неловко, если сейчас Стивен станет держаться от него в стороне. Тогда их дружба возобновится.

Теперь, когда Стивен снова стал работать, взялся учить арабский язык и играть в теннис, он был уже не так уверен. Он все еще вздрагивал при мысли о том, чтобы вновь увидеть Чарльза в коротких штанишках и услышать его наигранную подростковую речь, но теперь Стивен чувствовал, как в нем растет любопытство и чувство долга. Прежде, когда он сам висел над пропастью, ощупью перебираясь от одного дня к другому, он должен был защищаться от чужого безумия. Но теперь, думал Стивен, он мог пойти на риск, мог проявить больше душевной щедрости. И все же он по-прежнему ничего не предпринимал. Стивен был слишком привязан к своему ежедневному расписанию, не желая нарушать его даже на день или два. Он ждал развития событий, ждал, что случится что-нибудь, – и вот раздался звонок от Тельмы.

Голос Тельмы был напряжен, дыхание – прерывисто. Телефон преувеличенно четко доносил шорох, возникавший от движения пересохшего языка по нёбу.

– Стивен? Ты можешь приехать? Сегодня, немедленно?

– Что случилось?

– Я не могу тебе сейчас сказать. Постарайся приехать как можно скорее. Пожалуйста.

Стивен сжал в кулаке пустую банку из-под пива. Она испустила скрежещущий звук, и Тельма тут же воскликнула:

– Боже! Что там у тебя? Стивен, ты где?

– Хорошо, – сказал он. – Я отправляюсь на станцию и сяду в первый же поезд. Но я не знаю, когда он будет.

Тельма, кажется, говорила куда-то в сторону. – Я не смогу тебя встретить. Тебе придется взять такси.

Она повесилатрубку.

Стивен унес остатки завтрака на кухню, вымыл посуду и обошел квартиру, запирая задвижки на окнах. Выглянув на улицу, он заметил, что снег повалил гуще и снежинки стали белее на фоне темнеющего воздуха. Стивен прошел в спальню и уложил вещи с расчетом на неделю. Затем он вернулся в кабинет и написал записку мистеру Кромарти, которую собирался занести по дороге, и письмо своему тренеру по теннису, которое намеревался отправить с вокзала.

Стивен уже надел пальто и возился с кнопками автоответчика, когда телефон снова зазвонил.

В трубке раздался женский голос, выговаривавший слова четко, по-военному.

– Управление перевозками на проводе. Мистер Льюис?

– Да?

– Вы один в квартире? Хорошо. Никуда не уходите в течение десяти минут. И держите телефон не занятым. У вас будет посетитель.

Прежде чем Стивен успел потребовать объяснений, в трубке раздался щелчок и голос отключился. Стивен подошел к окну и посмотрел вниз, на широкую улицу, как обычно в час пик разбухшую от потоков транспорта. Снег, видимый лишь там, где он попадал в клинья желтого и красного света, таял, едва коснувшись инородной среды асфальта и нагретого металла. Стивен чувствовал искушение немедленно выехать на вокзал, но любопытство заставило его задержаться в прихожей. Прошло больше, чем десять минут. Его собранная сумка стояла у входа, и Стивен уже решительно направился к ней, когда заметил тень, упавшую на замерзшее стекло двери за секунду до того, как раздался звонок.

Четверо мужчин в коридоре вполне могли сойти за свидетелей Иеговы. С короткими, извиняющимися улыбками на лицах они отодвинули Стивена в глубь квартиры, фиксируя взглядом детали – свет вечернего неба в прихожей, электросчетчик, настенную вешалку, плинтуса, двери. Не обратив внимания на его возглас: «Эй, послушайте!» – они исчезли в глубине квартиры. Стивен собрался было последовать за ними, когда новые шаги на лестнице привлекли его внимание. Он вышел на площадку и заглянул в пролет.

Молодой человек в очках и с целой связкой телефонов в руках взбегал наверх, а за ним поспевали две женщины, одна с пишущей машинкой, вторая с переносным коммутатором. Снизу поднимались еще люди. Стивен услышал, как кто-то сильно упал на выщербленной ступеньке и пробормотал самое сдержанное из ругательств. Первые трое спешно проскользнули мимо Стивена, не подав вида, что заметили его присутствие, и, озабоченные своим делом, сразу исчезли в квартире. Стивен остался ждать остальных, но тут наступила тишина. Он перегнулся через перила и увидел носки полированных туфель в шести метрах под собой. Они ждали.

Небольшая столовая рядом с кухней превратилась в офис. Один красный, один черный и два белых телефона уже были подсоединены к коммутатору, на котором пульсировали маленькие, с булавочную головку, огоньки. Мужчина в очках говорил по красному телефону, называя какой-то длинный код. Одна женщина уже печатала на машинке, не глядя на клавиатуру, всеми десятью пальцами сразу – навык, которым Стивен всегда восхищался. Один из четырех охранников вернулся в квартиру через пожарный выход. Обстановка становилась все более домашней. Секретарша раскладывала на столе лотки для входящих и исходящих документов, толстую пачку писчей бумаги и плоскую коробочку с цветными скрепками, кнопками, канцелярскими резинками и точилкой для карандашей в виде помидора. Кто-то принес в столовую еще один стул и попросил Стивена отойти с дороги. Как только Стивен догадался, что происходит, он напустил на себя иронический вид человека, которого это нисколько не касается. Скрестив руки на груди, он стоял в дверях, наблюдая за всеми этими приготовлениями, когда услышал за спиной какое-то движение и голос:

– Мы выехали слишком рано по настоянию премьер-министра, до следующей встречи еще масса времени, это просто неслыханно. Они все вернут на место, я обещаю.

Лысый джентльмен с очками в форме полумесяца взял Стивена под локоть и черепашьим шагом повел его через прихожую. Из гостиной доносилось шипение помех коротковолнового передатчика.

– Мы подумали, что вам будет удобнее в кабинете. – Они остановились перед входом, и джентльмен вынул из внутреннего кармана пиджака отпечатанную на листке форму и чернильную ручку и протянул и то и другое Стивену. – Официальный акт о неразглашении. Подписать надо там, где стоят карандашные крестики, если вы не возражаете.

– А если я не подпишу?

– Тогда мы просто уйдем и оставим вас в покое.

Стивен расписался и вернул обратно листок и ручку. Джентльмен тихо постучал в дверь кабинета и, когда голос изнутри ответил, пригласил Стивена внутрь и тут же осторожно прикрыл дверь у него за спиной.

Премьер-министра уже устроили в кресле у камина, и Стивен, получив приветственный кивок, как был, в пальто, взял стул и сел. На книжной полке, всего в полуметре от кресла, в тени, отбрасываемой абажуром, стояла книга, которую принес Морли. Стивен старался не смотреть на нее. Разговор начался.

– Надеюсь, вы простите наше вторжение. Как видите, я не путешествую налегке. – На мгновение их глаза встретились, затем оба отвели взгляд. Стивен ничего не ответил, и следующая фраза прозвучала холодно, без вопросительной интонации. " – Мы не вовремя?

– Я как раз собирался на вокзал.

Нелюбовь премьер-министра к поездам была широко известна, и следующие слова были сказаны почти с облегчением:

– А, хорошо. Управление перевозками вас подбросит, непременно.

Прошло достаточно времени, и обмен любезностями можно было считать законченным. Они по очереди прочистили горло. Стивен наклонился вперед на своем стуле и уставился в огонь, приготовившись слушать и поглубже запахнув пальто, словно для защиты.

Голос премьер-министра звучал безлично, пересказывая заготовленные слова:

– Мистер Льюис, Стивен, если позволите, мне бы хотелось обсудить с вами дело чрезвычайной деликатности, личное дело. Я мало знаю о вас, но мне известны два обстоятельства, которые позволяют мне надеяться, что мы обладаем схожим образом мышления, что у нас с вами общие взгляды на мир.

Стивен не стал возражать. Он хотел услышать больше.

– Вы работали в одном из подкомитетов и, насколько я знаю, не отказались принимать участие в составлении заключительного отчета. И вы близкий друг Чарльза Дарка. Я здесь, чтобы – невзирая на определенный риск попасть в неловкое положение и предстать перед вами в нелепом виде – поговорить о Чарльзе. Мне приходится довериться вам. Я, в некотором роде, у вас в руках. Однако вам стоит знать, что в случае, если вы решите рассказать о нашей беседе или о самом факте моего присутствия в вашем доме, вам будет очень трудно это доказать. Для этого будут приняты специальные меры.

– Вот это доверие, – заметил Стивен, но его слова остались незамеченными.

– Мне пришлось долго и тщательно думать, чтобы принять взвешенное решение. Я здесь не потому, что мною движут эмоции. Мне казалось правильным, чтобы мы встретились естественным образом, в формальной обстановке, где было бы легче намекнуть вам о том, что меня занимает. Очень жаль, что вы не сумели прийти на ланч.

На кухне зазвонил телефон. Стивен по привычке привстал, но затем снова погрузился в свое пальто.

– Прежде чем я продолжу, мне, видимо, следует объяснить вам, на тот случай если вы никогда об этом не задумывались, уникальность моего положения. Я хочу поговорить с Чарльзом, устроить личную встречу. Расхожее мнение справедливо. Власть означает изоляцию. С момента моего пробуждения и до поздней ночи меня окружают чиновники, советники и коллеги. Способность к эмоциональному сопереживанию и выражению чувств неуместна в моей профессии, поэтому я ни с кем не могу поговорить по душам. В прошлом это не доставляло мне неудобств. Лишь теперь, когда мне есть что выразить, оказалось, что условности опутывают меня, лишают самых простых возможностей. Любой другой человек может изложить свои мысли в письме и доверить его почте. По понятным причинам для меня это исключено. Телефоны везде, где я нахожусь, столь тщательно прослушиваются, экранируются, фильтруются, отслеживаются, что о личном разговоре нечего и думать. Разумеется, я могу связаться с Чарльзом по официальным каналам, но он просто не отвечает на мои запросы. Думаю, сначала они попадают в руки его жены. В конце концов меня охватило отчаяние.

– Ваша сегодняшняя речь в Палате общин от этого не пострадала, – сказал Стивен.

Голос премьер-министра зазвучал приглушенно:

– Чарльз был представлен мне за ланчем, который давался для новых членов парламента одним октябрьским днем много лет назад. Его энергия и остроумие – казалось, он решил во что бы то ни стало меня рассмешить, – его обаяние и его энтузиазм, с которым он поддерживал все партийные лозунги, выглядели просто неправдоподобно. Мне показалось, он меня дразнит, пародирует что-то не очень мне понятное, у меня сложилось впечатление, что он умен, хотя и не заслуживает полного доверия. Однако после нескольких встреч впечатление это рассеялось и возникла привязанность. Он был такой молодой, жизнерадостный, забавный и вдобавок обладал полезным опытом в целом ряде областей. Встречи с ним – конечно, мы никогда не виделись наедине – всегда давали мне необходимую встряску. Нужно было устроить его будущее. Что-нибудь по связям с общественностью могло подойти. Мне казалось, что однажды он может стать весьма колоритным председателем партии. Благодаря моему участию в его карьере, моим советам, как приобрести известность, дела его стремительно пошли в гору. Ему лишь нужно было набраться опыта. Тогда его уже ничто не смогло бы остановить. Когда началась организация Комиссии по охране детства, Чарльз стал, с моей подачи, председателем одного из подкомитетов. Это дало нам возможность видеться чаще. У него было полно идей, эти встречи стали для меня праздником. Мне трудно было удержаться и не вызывать его несколько чаще, чем было необходимо. Может быть, вам это покажется чем-то шокирующим, извращенным – такая привязанность к молодому человеку…

– О нет, – сказал Стивен, – вовсе нет. Но ведь он женат. А вы – оплот семейных ценностей.

– А, это… – был ответ. – У них нет детей, и что за семейную жизнь он вел с женой? Знаете, он был с ней очень несчастлив.

– Неужели?

– Даже когда Чарльз попал в Министерство внутренних дел, работа Комиссии была в полном разгаре и кабинет регулярно собирался на заседания с участием всех младших министров, мы все же виделись очень мало. Поэтому после долгих размышлений мне пришлось обратиться в МИ-пять и попросить их, ну, в общем, последить за ним, ежедневно, круглосуточно. У меня не было, разумеется, никаких подозрений. Чарльз был столь же предан стране и правительству, как и я. Мне пришлось употребить все свое влияние, чтобы на него не было заведено дело. Видите ли, слежка за Чарльзом давала мне возможность все время быть рядом с ним. Вы понимаете, что это значит?

Стивен кивнул.

– Каждый день в семь часов вечера мне на стол ложился детальный распечатанный отчет обо всех его передвижениях и контактах за прошедшие сутки. Его можно было прочесть поздно вечером, в постели, после срочных донесений и телеграмм из МИДа, можно было вжиться в образ Чарльза, узнать его привычки, его любимые места, его друзей. Вы, например, много раз фигурировали в этих отчетах. У меня было такое чувство, будто я его ангел-хранитель. После нескольких месяцев отчетов накопилось столько, что их можно было перечитывать, словно полюбившийся роман, – хоть это не значит, что я читаю такие вещи. Трудно было не заметить, как редко жена выходит из дому вместе с ним, как старательно она отстраняется от его политической карьеры, по крайней мере за пределами дома.

– У нее была своя работа, – сказал Стивен.

– Ну еще бы. В поведении Чарльза стали обнаруживаться другие тревожные явления. Он ездил по каким-то невероятным частным адресам в Стритхеме, Шепердс-Буше, Нортхолте. Исключительно забота о нем, не ревность, уверяю вас, заставила меня попросить людей из МИ-пять провести более тщательное расследование. Можете представить мое потрясение, когда мне донесли, что Чарльз посещает проституток. Потом выяснилось, что все это были места, где удовлетворялись крайне изощренные вкусы клиентов.

– Какие вкусы?

– Речь идет о разного рода переодеваниях. Входить в подробности мне было неприятно. С меня было достаточно, что это служит очевидным свидетельством его глубокой неудовлетворенности браком. Так мог себя вести только очень одинокий человек. В конце концов, он даже не привязывался к какому-то одному месту. Мне хотелось помочь ему, поговорить с ним, приободрить. Было достаточно непросто придумать предлог для нашей встречи, а тут еще вдруг пришло его письмо с просьбой об отставке. Представьте мое огорчение, мою ярость. Мне хотелось, чтобы за ним продолжали следить и в Саффолке, но руководство МИ-пять и так жаловалось, что им приходится тратить людские ресурсы без всяких видимых результатов. Отправка людей в провинцию без достаточных оснований могла возбудить подозрения. Поэтому с тех пор я не имею никаких сведений о Чарльзе. У меня ничего не осталось, кроме старых отчетов да воспоминаний о тех минутах, когда мы с ним обсуждали детали проекта по созданию Комиссии. Стивен постарался придать своему тону нейтральное выражение.

– А почему бы вам не взять выходной и не съездить в Саффолк, чтобы навестить его?

– Я никуда не могу выехать без эскорта. Не считая телохранителей, меня всюду сопровождает пульт управления ядерным оружием, а это как минимум три инженера. И еще запасной водитель. И еще кто-нибудь из Генерального штаба.

– Разоружайтесь, – подсказал Стивен, – послушайтесь зова сердца.

Но премьер-министра не просто было сбить с толку непочтительным замечанием.

– Мне нужно знать, как он там, чем он занимается. Вы собирались позвонить мне, помните?

– Я провел у них всего один вечер и больше общался с его женой. Мне показалось, что ему там хорошо, он спокоен, собирается писать книгу.

– Чарльз говорил что-нибудь о своей политической карьере? Он вообще упоминал обо мне?

– Боюсь, что нет.

– Не сомневаюсь, вам все это кажется смехотворным, ведь Чарльз так молод, что годится мне в сыновья.

– Да нет же, вовсе нет.

Телефон снова зазвонил. Стивен отметил быстрый взгляд, брошенный премьер-министром на часы, стоявшие на столе.

– Все, что я прошу вас сделать, мистер Льюис, это передать Чарльзу простое послание. Я хочу, чтобы вы поговорили с ним лично, не по телефону. Если он хочет, чтобы его оставили в покое, я с уважением отнесусь к его желанию, но сначала мы должны будем встретиться в последний раз. Ему легче связаться со мной, чем мне с ним, и он знает, как это сделать. Сможете ли вы увидеться с ним в ближайшее время?

Стивен кивнул.

– Вы заслужите этим мою признательность.

Хотя никто из них не поднялся, стало ясно, что встреча подошла к концу. Оказаться наедине с главой правительства значило получить возможность произнести вслух внутренний монолог, который копился годами, посмотреть в глаза главному виновнику происходящего и спросить, например, о причинах инстинктивной солидарности с сильными по всем вопросам, о вынесении на первый план личных интересов, о распродаже государственных школ, о нищих и так далее, но по сравнению с тем, о чем они говорили минуту назад, все это показалось Стивену несущественным, не более чем надоевшими пунктами политических дебатов, по каждому из которых он, без сомнения, получит хорошо заученный ответ.

Стивен подумал о Тельме.

– Я непременно передам ваше послание.

Стивен и премьер-министр обменялись рукопожатием, Стивен был удостоен улыбки, его обдало запахом туалетной воды, и аудиенция подошла к концу.

– Вы дали подписку о неразглашении?

– Да.

– Хорошо. Я знаю, что могу полностью на вас положиться.

Джентльмен с очками в форме полумесяца услышал скрип отодвигаемого кресла; дверь перед премьер-министром распахнулась, Стивен проводил взглядом удаляющуюся спину. Потом, оставшись один, занялся последними приготовлениями к отъезду. Он разворошил уголь в камине и запер окно в кабинете. На каменном карнизе рос снежный сугроб. Стивен открыл ящик стола и вытащил шесть пятидесятифунтовых купюр, хранившихся между страницами чистого блокнота на всякий непредвиденный случай.

Шагнув в прихожую, Стивен успел заметить, как молодой человек с телефонами выходит из дверей. Остальные толпились следом за ним. Последним квартиру покидал охранник, который театральным жестом руки показал, что Стивен может проверить столовую. Все было на своих прежних местах, даже немытые чашки и старые журналы. На столе лежала сделанная поляроидом фотография, изображавшая комнату до вторжения. Стивен повернулся, чтобы поблагодарить охранника и его коллег за точность, но в квартире уже никого не было.

Он выключил свет, взял сумку и запер входную дверь на три разных замка. Этажом ниже дверь в квартиру мистера Кромарти была неосвещена. Стивену пришлось задержаться и перетряхнуть сумку в поисках записки. В тот самый момент, когда он подсовывал ее под дверь, наверху, в его квартире, зазвонил телефон. Стивен колебался, подсчитывая шансы. Можно успеть, если он окажется достаточно проворен и быстро справится с ключами. Но сегодня он и так уже потерял достаточно времени. Стивен снова взял сумку и побежал вниз, перепрыгивая через три ступеньки. Вылетев на тротуар, навстречу потоку транспорта, он непроизвольно вскинул руку, подзывая такси, которого еще даже не видел.