Дитя во времени.

* * *

Подчиняясь не столько требованиям гигиены, сколько необходимости восстановить границу между живыми и мертвыми, Стивен немедленно отправился на кухню и вымыл руки в раковине. Теперь на кухне было тепло и уютно. Прямо из кухни Стивен прошел в гостиную. Много лет назад стену, разделявшую два помещения, снесли, и получилась длинная галерея. Мебели в гостиной было мало, в холодном воздухе витал нежилой дух. Тельма была уже здесь. По-прежнему в пальто, она стояла, прислонившись к подоконнику. Стивен хотел взять стул, но обнаружил, что не может сидеть. Хотя руки у него не дрожали, все тело тонко вибрировало. Где-то в его голове или в комнате, за пределами человеческой слышимости, раздавались причитания. Стивен, так и не сев, прошел вдоль полированного буфета к дальней стене гостиной и повернулся. Ему хотелось пробежаться. У него мелькнула мысль, что сегодня на корте он был бы непобедим. Тельма пересекла комнату, открыла окно с противоположной стороны и вернулась назад. Стивен вновь прошелся вдоль буфета, громко стуча подошвами. Тельма стояла возле холодного камина. Стивен вскинул голову, когда ему показалось, что она что-то сказала, но это было шуршание кожи о кожу – Тельма потерла руки. Он принес из кухни виски и стаканы. Ему с трудом удалось наполнить их, не расплескав.

Питье на вкус показалось Стивену соленым.

– Они что, туда соль добавляют? – спросил он. Тельма недоуменно посмотрела на него, и он не стал переспрашивать. Тем не менее через какое-то время она кивнула. Держа стакан обеими руками, она прошлась по комнате, повторяя движения Стивена. Затем Тельма повернулась к нему спиной и выпила.

– Тебе следует знать, – сказала она наконец, все еще не оборачиваясь, – в этом нет ничего неожиданного. Он несколько раз пытался сделать это в Лондоне. Я думала, переезд сюда даст ему передышку. А это была только отсрочка.

– Мне казалось, я знал его достаточно хорошо, – сказал Стивен. – Выходит, я ошибался.

– Так всегда бывает. Трудолюбие, энергия, целеустремленность – эти его черты были выставлены напоказ, а все остальное, все приступы безумия доставались мне. Переездом сюда мы хотели восстановить равновесие.

Она подошла и встала рядом со Стивеном.

– За исключением того, – сказал он, – что здесь единственным сторонним зрителем был я.

Тельма посмотрела на него взглядом, в котором не было укоризны.

– Верно, Чарльз расстроился в тот день, когда ты уехал, даже не предупредив, а он ждал тебя в лесу. Он не надеялся, что ты его одобришь, хотя это было бы здорово. Все, чего он хотел, это чтобы ты не был против.

Стивен никак не мог отдышаться, руки его отяжелели. Он оглянулся и сел на стул.

– Думаю, я был против, – печально сказал он. Тельма опустилась на ручку кресла.

– Не пойми меня неправильно. В конце концов, это ничего бы не изменило. Твое отношение к этому здесь ни при чем. Я вовсе не это имела в виду. Просто тогда мне нужно было рассказать тебе больше, подготовить тебя к тому, что происходит. Но Чарльз не хотел. Он не желал, чтобы мы обсуждали его таким образом, не желал быть предметом изучения.

Затем она добавила:

И тогда мне казалось, что он прав.

Часы в дальнем конце гостиной пробили одиннадцать раз. Они смогли возобновить разговор лишь после того, как в воздухе затихло дрожание последнего удара. Тельма, кажется, обрела силы, чтобы успокоиться.

– Он вынужден был разрываться, – произнесла она обыденным тоном. – Он хотел быть знаменитым, ему нравилось, когда вокруг говорили, что однажды он станет премьер-министром, и одновременно он хотел быть маленьким мальчиком, которому не надо ни о чем заботиться, не нужно переживать и нет никакого дела до внешнего мира. Это был не просто необычный каприз. Это была всепоглощающая меч га, которая определяла собой его внутреннюю жизнь. Он думал о ней, он желал ее, как многие люди желают интимной близости. В сущности, в ней и так было много сексуального. Он надевал короткие штанишки и позволял шлепать себя проституткам, которые переодевались гувернантками. Может, ты знаешь, потому что он собирался тебе кое-что рассказать, и в частности об этом. Это совершенно обычная подростковая фантазия, распространенная среди школьников. Но имелись и более глубокие эмоциональные основания, которые ему самому трудно было понять и о которых нелегко было говорить. Ему не хватало чувства детской безмятежности, беспомощности, зависимости и вместе с тем свободы, которая из этого чувства проистекает: свободы от денег, решений, планов, обязательств. Он часто говорил, что хотел бы убежать от времени, от назначенных встреч, расписаний, сроков. Детство представлялось ему полосой жизни, где нет времени, он говорил о нем словно о мистическом состоянии. Он тосковал по детству, без конца говорил мне об этом, впадал в депрессию, а тем временем продолжал заниматься бизнесом, приобретать известность, создавать для себя сотни новых обязательств во взрослом мире и убегать от своих мыслей. Твоя книга «Лимонад» произвела на него огромное впечатление. Он говорил, что в ней одна часть его существа обращается к другой. Он говорил, она помогла ему осознать, что у него есть обязанности перед собственными желаниями, что ему необходимо что-то сделать, прежде чем время окончательно отберет у него такую возможность. Твоя книга послужила ему напоминанием о том, что он смертен. Он должен был либо быстро что-то сделать, либо потом всю жизнь сожалеть об упущенном.

Тельма высморкалась. Она продолжала говорить отстраненно, словно решая аналитическую задачу:

– Но он так ничего и не предпринял. Трудно в один день отказаться от привычного честолюбия. Тогда он попытался покончить с собой, хотя в первый раз еще не всерьез. Он сменил работу и добился еще больших успехов, ты знаешь. Между тем годы летели, как он и боялся. Внутреннее напряжение росло. Он ушел в политику, получил пост в правительстве. И снова принялся перечитывать твою книгу. Это было, когда начали создавать Комиссию по охране детства. По просьбе премьер-министра, что на языке того мира означает – по приказу, он начал писать секретное руководство по детскому воспитанию, вот то самое, вокруг которого теперь подняли такой шум. Чарльз с премьер-министром работали над этим руководством вместе. Премьер-министра влекло к нему – я имею в виду сексуальное влечение. Чарльз делал вид, будто ничего не замечает, испытывал отвращение, но невольно подыгрывал. Он хотел продвинуться, он был не властен над своими желаниями. Он написал нужный текст под высочайшим надзором и перечитал твою книгу. И все опять началось с новой силой, и тогда он решил изменить свою жизнь. Он в отчаянии, заявил он. Он упустил свое время. Ему придется уехать, он умолял меня, чтобы я устроила ему это, чтобы позволила быть маленьким мальчиком. И в конце концов я согласилась. Я подумала: пусть получит, что хочет, не то его разорвет на части. Конечно, меня это тоже устраивало, и это тоже было частью его плана, который ни за что не осуществился бы, если бы я осталась недовольна. Я хотела уехать из Лондона, я устала от преподавания, мне нужно было писать книгу, и я любила этот дом и эти места вокруг.

Мы часто говорили с ним о том, откуда у него это наваждение. Мы гадали, то ли это след его прошлого, от которого необходимо избавиться или добиться его полного воплощения, то ли это компенсация за что-то упущенное им в детстве. Но Чарльз никогда не хотел всерьез вдаваться в анализ. Я думаю, он боялся того, что могло всплыть на поверхность. Возможно, его мания таким образом защищала саму себя. Ты знаешь, его мать умерла, когда ему было двенадцать, и можно сказать, что он отождествлял свое отрочество с ней. А еще у него была фотография, маленькая карточка ужасного качества, сделанная, когда ему было восемь. Там он стоит рядом с отцом, важным господином из Сити, скучнейшим человеком, насколько я помню, но тираничным. На этой фотографии Чарльз выглядит уменьшенной копией отца: тот же костюм и галстук, та же самодовольная осанка и взрослое выражение на лице. Так что, возможно, у него просто не было детства. Однако другие люди тоже рано теряют матерей и воспитываются непомерно честолюбивыми отцами, и все же им удается вырасти без таких сексуальных и эмоциональных пристрастий, как у Чарльза. Поэтому, несмотря на все наши разговоры, я подозреваю, что нам так и не удалось докопаться до истинной причины.

Так или иначе, мы все бросили и переехали сюда. Какое-то время, пока стояла хорошая погода, все шло отлично и даже более того – напоминало идиллию. То, что постороннему человеку показалось бы смешным и невероятным, между нами стало обычным делом. Я была матерью маленького мальчика, который весь день играл в лесу и приходил домой только есть и спать. Я никогда не видела его таким счастливым, таким нетребовательным к удовлетворению своих нужд. Он обнаружил, что ему нравится одиночество. Он узнал названия всех растений в лесу, хотя я ни разу не видела его с книгой. Когда он возвращался со своих прогулок, то бывал очень веселым и ласковым. Он спал теперь десять часов подряд. Прежде он, бывало, довольствовался четырьмя-пятью часами сна. Потом приехал ты, и он расстроился, но не очень сильно.

А потом погода изменилась, причем довольно внезапно, и Чарльз снова начал волноваться из-за того, как идут дела в Лондоне. Он хотел, чтобы мы покупали газеты, но я воспротивилась. Он попытался починить старое радио и пришел в ярость, когда это ему не удалось. Тогда он стал придумывать, будто нам скоро не на что будет жить, если он не вернется на работу, что, конечно, было полной ерундой. Но что хуже всего, ему начали приходить письма от премьер-министра, его приглашали на Даунинг-стрит, ему намекали, что для него может найтись место в палате лордов, а значит, и звание пэра, и должность в правительстве с большими перспективами.

Теперь Чарльз не спал по ночам, разрываясь от беспокойства, а днем по-прежнему пропадал в лесу, пытаясь сохранить невинность. Но это давалось ему все труднее. Он сидел в своем доме на дереве в коротких штанишках и гадал, следует ли ему принять титул «лорд Итон» или кто-то уже носит это имя. Прости, Стивен, я не хочу смеяться над ним. Это была трагедия, но с немалой долей абсурда. Я не плачу. Я не собираюсь плакать. Разумеется, мы с ним много говорили. Я, среди прочего, предлагала обратиться к психоаналитику, но Чарльз, как типичный англичанин, и слышать об этом не хотел. Когда я говорила, что просто невероятно, чтобы человек, мучимый таким серьезным душевным разладом, отказывался разобраться в самом себе, он приходил в ужасную ярость, будто капризный ребенок. Представь, он ложился на пол и колотил по нему кулаками.

Потом у Чарльза началась серьезная депрессия. Он попал в ловушку. Если он вернется в Лондон, к прежней жизни, то, он знал это по опыту, его снова начнут терзать старые стремления и навязчивые идеи и он будет тосковать по простой и безопасной жизни, которую устроил себе здесь. А оставшись здесь, он вечно будет терзаться тем, что все меньше значит в мире, который теперь начал называть настоящим. Мое терпение было на пределе. Моя работа остановилась. Такая жизнь измотала меня до крайности. Тщательно поразмыслив, я решила, что будет лучше, если он вернется в политику. В конце концов, Чарльз провел в ней много лет, и если он будет страдать, то не больше, чем ребенок, который не может получить желаемое.

После того как я выложила ему свой план и мы все обговорили, он погрузился в еще большее уныние, а затем мы поскандалили. Это было сегодня утром. Чарльз обвинил меня в том, что я гоню его в холодный мир и запрещаю ему быть тем, кем ему хочется. Боюсь, я не выдержала. Я сказала, что старалась помочь ему всеми силами. Что теперь ему самому придется отвечать за свою жизнь. Он так и сделал. Он хотел причинить мне боль, причинив боль самому себе, – беспощадная логика. Чарльз ушел в лес и сел на землю. Он сам выгнал себя на холод. Как способ самоубийства это слишком капризно и по-детски. И хотя мне всегда будет его жаль, не думаю, что когда-нибудь сумею простить его за это.

От гнева Тельма не могла усидеть. Стивен следил за тем, как она ходит взад и вперед. Атмосфера в гостиной снова стала накаляться.

– Если это Чарльз написал руководство по детскому воспитанию, – сказал он наконец, – то почему оно получилось таким суровым? Судя по тому, что я видел, не скажешь, что оно написано человеком, который чувствует себя ребенком.

– Я читала его полностью, – ответила Тельма. – Это точная иллюстрация проблем, которыми мучился Чарльз. Тайная мечта вдохновляла его браться за работу, а желание угодить заставляло писать то, чего от него ждали. Эти порывы Чарльз не смог примирить, и это его погубило. Ему никогда не удавалось допустить черты жившего в нем ребенка – ты бы видел, Стивен, какой он был забавный, искренний и мягкий, – в свою взрослую жизнь. Наоборот, эти черты стали маниакальной компенсацией того, что он называл своей повышенной ранимостью. Все эти усилия и старания, захват рынков и потоки красноречия служили для того, чтобы спрятать свою слабость. И честно говоря, когда я думаю о своих коллегах по работе и вообще о научном мире и мужчинах, которые им заправляют, когда я думаю о самой науке, о том, какой вид она приняла за прошедшие несколько веков, я должна сказать, что случай Чарльза – лишь крайняя форма проявления одной общей проблемы.

– Думаю, ты права, – сказал Стивен. Теперь Тельма обратила свой гнев на него.

– Вот как ты заговорил. Но вспомни несколько последних лет и все свои несчастья, как ты барахтался и впадал в апатию, когда прямо у тебя под носом… Вот тогда ты поймешь: одно дело – говорить: «Это верно», и совсем другое – знать, что это так.

Стивен привстал со стула.

– О чем ты? – требовательно спросил он. – Что это было у меня под носом?

Тельма поколебалась и уже собиралась ответить, как вдруг короткую паузу взломал пронзительный телефонный звонок. Прежде чем она успела снять трубку, Стивену вдруг подумалось, что весь вечер в его голове звенят безответные звонки.

Тельма говорила в трубку:

– Да?. . Но он здесь, со мной… Хорошо… Да, можешь не сомневаться… Конечно…

Она протянула трубку Стивену, прикрыв свободной рукой микрофон. Она явно давала понять, что не собирается уклоняться от его вопроса.

– Джулия, – сказала Тельма. – Джулия была у тебя под носом. Она хочет поговорить с тобой.

Стивен взял трубку и стал слушать. Теперь Тельма широко улыбалась и, пока он разговаривал, смотрела на него прищуренными глазами, полными слез.