Дьявол.

Дьявол

Дьявол — фигура иррациональная: порождение нашего разума, который пытается найти логическое объяснение феномена зла при столкновении с действительностью. И хотя для неверующего человека это — мифологическое существо, а для верующего — реальное, различие на самом деле не столь серьезно, как может показаться. Дело в том, что активность вымышленной фигуры может проявляться не менее самостоятельно и эффективно, чем фигуры реальной. Вымысел, обогащенный фантазией — как коллективной, так и индивидуальной — родившись, начинает жить и действовать самостоятельно. Наиболее продвинулась в осмыслении феномена зла западноевропейская культура: понятие «дьявол» всегда играло здесь основную роль, отнюдь не потеряв актуальности и в связи с достижениями современной цивилизации.

Дьявол неотделим от Бога. Он неотъемлемая часть религиозного мировоззрения, являясь духом, сверхъестественным существом, совершенно несовместимым с материалистическим мировоззрением. Однако и в религиозной сфере явно демонстрируется иерархическое разнообразие, наблюдаемое в том положении, которое отведено данному феномену. Политеистические религии, в общем-то, не особо в нем нуждаются. Внушительные пантеоны богов, в которых полномочия каждого строго ограничены рамками многовековых традиций, характерны соперничеством «всех против всех», которого оказывается достаточно для объяснения существования зла: оно вызвано дуалистической природой этих существ, несущих, в зависимости от тактических интересов, то благо, то зло. В противоположность язычеству, монотеистические религии не могут обойтись без понятия дьявола. Если существует единый Бог, являющийся источником и блага и зла, единственный путь пристойно оправдать его за второе — каким-то образом выстроить генеалогию зла. Тут на сцену и выступает дьявол. Другого выхода просто нет. Но сразу вырастает громадная проблема — необходимость объяснить, каким образом это инфернальное существо оказывается способным столь серьезно вмешиваться в сотворение всего сущего.

Чем больше Бог сливается с Абсолютом, тем он мощнее, добрее, универсальнее, а как следствие — тем выше потребность в дьяволе. Вот почему христианская концепция дьявола оказывается наиболее законченной. Здесь мы приходим к парадоксальному выводу: только сатана может спасти Бога. И действительно, как истинно верующий мог бы хоть на миг уверовать в единого всемогущего и всемилостивого Бога в отсутствие сатаны, на которого можно списать все невероятные физические и моральные страдания, на которые человек обречен в земной юдоли? Как столь совершенное существо, как Бог, могло сотворить столь жалкий мир? Как сказал Джон Уисли, «нет дьявола — нет Бога». И, конечно, эта формула допускает инверсию; это неразделимая пара.

Рассматривая мировые религии, можно убедиться в верности подобного постулата. Дьявол как персонифицированный источник зла получил свой реальный статус лишь в рамках великих монотеистических религий, в частности — христианства. В структуре последнего он оказывается столь незаменимым, что эта религия изнутри обречена перманентно подвергаться атакам манихейского дуализма. Дьявол совершенно необходим и с точки зрения религиозной концепции спасения. Если будут спасены только истинно верующие, что делать с прочими? Этот момент объясняет, почему дьявол занимает столь важное место в сектантских религиозных движениях, отличающихся ограниченным кругом членов, где спасение касается только адептов этих движений, а все остальные, таким образом, предаются во власть темных сил. Сатана возник в иудаистских апокалиптических сектантских сообществах. Эти секты христианского толка отводили ему главную роль, а некоторые — возводили в культ, объявляя истинным творцом мира.

Возникнув в недрах религиозного мировоззрения, дьявол проник и в светскую культуру, пустив в ней глубокие корни. Церковь, породившая этого неудобного персонажа, стремится ограничить его значение. Однако совсем избавиться от него она не может, иначе неизбежно сама погрузится в пучину неразрешимых противоречий, начав отрицать самое себя.

Природа дьявола — быть в оппозиции, быть врагом. Такова семантика как древнееврейского корня «stn» (сатана), так и древнегреческого «diabolos». Таким образом, для него не существует никакой возможности реальной независимости. Он может существовать лишь как функция того, чему или кому он противостоит. Следовательно, неотъемлемой частью этого понятия становится схватка. И первые черновые наброски рассматриваемого персонажа достаточно отчетливо можно различить в мифах героев и космогонических мифах Ближнего Востока. Эти сюжеты имеют важное значение в возникновении иудео-христианского дьявола, который позаимствовал многие атрибуты из вавилонской, ханаанской (а возможно — и древнеегипетской) мифологий.

I — Древнеегипетские и вавилонские героические мифы.

Это, безусловно, политеистические религии. И сонм богов только начинает разбиваться в них на два противоборствующих лагеря, пока еще не олицетворяющих в законченном виде добро и зло. В Древнем Египте битва бога Сета со своим братом Хором напоминает противостояние в манихейских легендах. В сражении Сета с Хором последний изображается с головой сокола, черная окраска которой символизирует плодородные берега Нила. Сет изображается в виде змеи, свиньи, — короче, скотского происхождения, что подчеркивается выступающей мордой, иногда — красного цвета, символизирующего губительную жару пустыни. К нему обращались в периоды голода, засухи и эпидемий. Убийца своего отца, Осириса, оскопленный своим братом Хором, у которого он сам вырвал глаз, он выглядит вполне отрицательным божеством. Однако за ним числятся и благие дела: он спасает Ра от змея Апопа и защищает египтян во время войны. Суть его противоборства с Хором — отражение древней борьбы династий фараонов Верхнего Египта (Хор) и Нижнего Египта (Сет). Возможно, впоследствии на возникновение в образе Дьявола таких атрибутов, как рога и хвост, повлиял ряд внешних черт Анубиса, красный цвет и облик животного — Хора и Сета, а также — множества «специальных» демонов, таких, например, как «тот-который-живет-червями», «тот-который-питается-отбросами», «тот-у-которого-отталкивающее-лицо».

Центральный эпизод вавилонской мифологии — героический миф: сказание о Гильгамеше и Хуваве, датируемое третьим тысячелетием до нашей эры. Это самая древняя эпическая поэма в литературе: она написана более чем за тысячелетие до первой записи библейских текстов. В той далекой древности эту историю знали по всему Ближнему Востоку, и она, несомненно, оказала свое влияние на эволюцию иудео-христианского дьявола, что замечательно доказал Нейл Форсайт в своей знаменитой работе «Старый враг. Сатана и героический миф» (Neil Forsyth. The Old Enemy. Satan and the combat myth.).

Герой Гильгамеш в сопровождении друга Энкиду отправляется в кедровый лес, охраняемый чудовищем Хувавой про которого говорится, что «ураган — его голос, уста его — пламя, дыханье — смерть!» Пришел ли он просто вырубить лес или, как это можно понять из более поздних вариантов, освободить свой народ от зла, персонифицированного в Хуваве? Поначалу побеждает Хувава, но затем Гильгамешу удается его убить. После чего герой относит голову побежденного врага царю богов Энлилю, что привело того в ярость в связи с тем, что Хувава был демоном, олицетворяющим его дурные наклонности и своего рода исполнителем его низменных поступков. В результате Энлиль наслал на страну череду бедствий.

Особенно примечательна эволюция, которую претерпела эта история в шумерской и вавилонской традициях. Со временем фабула приобрела черты космогонического и символического мифа и преобразовалась уже в настоящее сражение между силами добра и зла. Лес превратился в трагическое царство темных сил. Хувава, «соперник» и некоторые добавившиеся эпизоды напоминают нам образы, знакомые по Библии. Здесь возникает охраняемое змеем священное дерево. Из древесины этого дерева богиня Инанна собиралась изготовить кое-какие предметы. Имя Хувава встречается в форме «Хумбаба» в манускриптах Мертвого моря. С течением времени этот образ претерпел эволюцию, точно так же менялся и библейский образ сатаны: от простого поначалу воплощения зловещих сторон образа Яхве к самостоятельному статусу гения зла.

Тема сражения постоянно повторяется в вавилонской мифологии. Тексты, относящиеся к схватке Нинурты с демоном воды Асагом, датируют примерно XIX веком до н. э. Как и Г ильгамеш, Нинурта сперва терпит поражение, а затем побеждает Асага, что позволяет ему создать оросительную систему, которая кладет начало развитию цивилизации. Еще в одном мифе стране угрожает гигантское чудовище Лаббу, чей хвост стер с неба треть звезд (как дракон в Апокалипсисе). Это чудовище, вышедшее из моря, было побеждено героем-богом, который стал затем царем.

Еще один миф, относимый к XII в. до н. э. — «Энума-элиш». В нем бог Мардук сражается с морским чудовищем — женщиной Тиамат и рассекает ее на две части: небо и землю. В результате люди могут заниматься сельским хозяйством, но существует угроза потопа. И, наконец, ассирийский сюжет, рассказывающий о битве Нинурты с птицей Анзу, интересен тем, что он впервые посвящен борьбе с властью верховного божества Энлиля. Анзу — птица, вестник бога, в которой можно усмотреть прототип взбунтовавшегося ангела. Текст, найденный в библиотеке Ашшурбанипала в Ниневии, вкладывает в ее уста следующие слова: «Он затаил в своем сердце желание опрокинуть власть Энлиля: «Я возьму таблицы судеб. Я буду издавать божественные указы. Я удержу свою власть. Я стану законодателем». Анзу похищает таблицы, и боги поручают Нинурте их возвратить. Тот вступает в трудную борьбу. Дело в том, что Анзу, пользуясь таблицами, препятствует замыслам бога. Так уже в аккадской мифологии возникает идея «дьявола» — явно отрицательного существа, в стремлении к всемогуществу взбунтовавшегося против богов и олицетворяющего все земное зло. Здесь мысль о силе зла пошла дальше, чем в предыдущих случаях, однако не доходит до рождения дьявола в полном смысле слова. Тут вполне явственно проступает пессимистический настрой данной культуры. Всю ее пронизывают мысли о зле, грехе, виновности. Ответственность выглядит разделенной между богами и людьми. Последние были созданы из крови убитого по приказу Мардука демона Кингу — существа, творящего зло, которое люди и воплощают по своей природе. Зло передается по наследству, как указывают некоторые аккадские тексты, например, «Шурпу» и «Маклу», возможно, даже из-за древнего прегрешения. Более того, зло существования было навязано людям демонами с отвратительной внешностью: змеиными, львиными, собачьими головами. В их числе — ассирийский Пазузу с четырьмя крыльями, головой летучей мыши и хвостом скорпиона; это один из прообразов дьявола. Бог защищает каждого человека. Но стоит последнему совершить грех — и Бога сменяет демон-мучитель. Чтобы его прогнать, порой требуется пройти через нелегкий ритуал экзорцизма (изгнания бесов).

Зло — неотъемлемая часть бытия живого существа. Подобная констатация, часто встречающаяся в ближневосточных религиях, требует объяснения. Вавилонская мифология неуверенно прощупывает различные направления: случайной ответственности, идущей от человека; дурных действий, исходящих из божественного мира, где духи и крылатые демоны перемешаны с амбивалентными, а значит — совершенно непредсказуемыми богами (начиная с шумерских Диммы и ненадежной богини Ламашту, насылающей родильную горячку, до владычицы преисподней Эрешкигаль). В столь тягостном мироздании люди и боги почти равны друг другу, их жизнь складывается из взаимного причинения страданий. Одновременно отсутствует или слабо просматривается иерархия ответственности за все это зло. Вспомним также, что древние евреи в VI веке до н. э. в течение 50 лет жили в Вавилоне, соседствуя с этим сомнительным пантеоном. Еще ближе к ним, поскольку очень долго жили на одной территории, оказываются хананеяне. Их мифы о плодородии походят на крупное сражение. Например, Баал, сын великого бога Илу, сражается с Мо, подземным богом смерти и бесплодия. И снова, как и в других героических сюжетах, «светлая» сторона сначала оказывается побежденной. Баал даже погибает. Однако его сестра и супруга Анат продолжает борьбу и убивает дракона-змея, одновременно добиваясь возрождения Баала и возвращения плодородия. В других мифах борьба ведется против Ямы, морского чудовища, олицетворяющего хаос, а также против Латана «того, который извивается» (змей); его можно узнать в библейском Левиафане.

Элементы героических мифов Вавилона и Ханаана, существовавших во втором тысячелетии до н. э., вновь появляются в Библии, а позднее в Апокалипсисе. Их слишком много для того, чтобы счесть простым совпадением: «большой дракон, древний змей, соблазнитель мира». Это животное, выходящее из моря и уподобляемое в Апокалипсисе сатане, впрямую связывает нас с месопотамскими мифами, знакомыми древним евреям на протяжении веков.

II — Греко-римское влияние.

По мнению философа Цельса, христианский сатана многим обязан мифам о древнегреческих богах и героях, в частности — рассказу о войнах с титанами и гигантами. Это борьба Зевса и его сына Диониса, олицетворяющих силы жизни, против титана Крона — пожирателя собственных детей, а также борьба между нематериальными и материальными силами. Эта же тема борьбы со злом присутствует в рассказах о схватках между Г ераклом и Лернеиской гидрой и между Тезеем и Минотавром. С другой стороны, эринии, богини со змеями вместо волос, способны налагать божественное проклятие. Конечно, у древних греков отсутствует дьявол, поскольку и боги у них — всего лишь бессмертные люди со сверхъестественными способностями. Они обуреваемы теми же страстями, что и мы, точно так же способны как на добро, так и на зло, и это в полной мере относится к их владыке Зевсу. Наиболее «дьявольские» признаки можно увидеть у Пана. Он в волосах, рогатый, с головой козла. Это бог сексуального наслаждения и плодовитости. Для столь враждебной ко всему плотскому религии, как раннехристианская, легко было усмотреть в этом божестве предтечу дьявола. И в дальнейшем она придала последнему некоторые черты этого древнегреческого божества. Конечно, это не вполне корректная интерпретация. В греческом политеизме присутствуют две существующие в природе силы: Добро и Зло, однако здесь еще отсутствует их четкое воплощение в двух обреченных на непрерывную борьбу существах. Платон, живший, как мы помним, за четыре с лишним сотни лет до рождения Христа, утверждал даже, что зло представляет собой всего лишь отсутствие добра, не-сущее. Ну, а «демоны» Сократа — это всего лишь то, что мы называем «гениями», «духами» — без отрицательного подтекста.

Ксенократ и Аристотель тоже разработают демонологию: существуют добрые и злые демоны, вселяющиеся в тела живых существ. Эту мысль можно найти и у Плутарха, для которого демоны — это промежуточные духи, которые могут либо вознестись до высоты богов, либо быть низвергнутыми на уровень людей. Злые духи вдохновляют на дурные поступки. Стоики отрицали абсолют: как хорошего, так и плохого.

Интересен миф о мистических тайнах, согласно которому люди родились из пепла сожженных титанов, что и объясняет их дурные наклонности. Но так же, как в титанах заключались части сожранного ими Диониса, так в человеке имеется и божественная частица. О дьявольском же существе вопрос не встает.

Этруски и латины также игнорировали подобное понятие. Среди сборища римского пантеона попадались крайне неприятные фигуры, например, Какус, демон огня, Робиг, демон ржи (болезни) пшеницы, Вейовис, лемуры. Но ни один из этих маленьких гениев зла не достигает истинного статуса дьявола, который никак не стыкуется с древнеримским прагматизмом. Впрочем, это говорит еще и о том, что централизованная авторитарная политическая власть не является условием, достаточным для появления понятия абсолютного зла. Классическая языческая религия не знает дьявола, он не был известен как в узких рамках небольшого греческого полиса, так и на бескрайних территориях тоталитарной Римской империи правления Императора Траяна.

III — Сатана и древнееврейский дракон.

Эту же неспособность и нежелание создать существо — олицетворение абсолютного зла, истока зла в мире: на физическом, психическом, моральном уровнях, — мы находим и у древних евреев. Библейский народ не знал дьявола, тот полностью отсутствует в Ветхом Завете. Этот факт заслуживает особого внимания, поскольку слишком часто позднейшие новации в христианстве утверждаются таким образом, словно они всегда присутствовали или о них упоминалось в Писании.

Бог Яхве в Ветхом Завете тщетно пытается быть необыкновенным. Он очень похож на своих ближневосточных предшественников: двойственен, далек от того, чтобы воплощать абсолютное добро: порой он поворачивается к нам весьма сомнительными сторонами, ведет себя не лучшим образом, например, требуя уничтожения врагов своего народа и в то же время обрекая последний на страшные испытания. Без каких бы то ни было явных причин, он вступает в борьбу с Иаковом и даже пытается умертвить Моисея (Исход, 4, 24–26). Первые рассуждения на моральную тему в эпоху пророков (с VIII века до н. э.), еще связанные с мифологией соседних народов, закончились попыткой отделить Зло от Яхве и приписать его другим персонажам.

В качестве таковых были выбраны его нематериальные служители, которым Бог препоручал не самые благодарные дела, например, Азазель, от которого он даже требует (в книге Левит), чтобы были принесены жертвы. Эти ангелы-вестники, обремененные низменными заботами, прекрасно вписываются в верное окружение Бога и порою проявляют весьма серьезное усердие. Типичный пример содержится во Второй книге Царств (24, 1516): «И послал Господь язву на Израильтян от утра до назначенного времени: и умерло из народа, от Дана до Вирсавии, семьдесят тысяч человек. И простер Ангел руку свою на Иерусалим, чтобы опустошить его; но Господь пожалел о бедствии, и сказал Ангелу, поражавшему народ: довольно, теперь опусти руку твою».

Этот ангел похож на сатану, которого Яхве посылал, чтобы преградить дорогу валаамовой ослице. Но в книге Иова отражена старая история, записанная в VI–V веках до н. э.; его роль серьезно уточняется: «сатана» — слово с древнееврейским корнем «stn» означает «противостоящий», «тот, кто ставит препятствие». Это звание, а не имя собственное; и в «Септаугинте», переводе Ветхого Завета на древнегреческий, оно звучит уже как «diabolos» — от глагола «diaballein» — ставить препятствие. Он входит в свиту Бога, он — один из «бене Элохим» — «сынов Божьих». Этот верный служитель Яхве бродит по Земле и действует только с благословения последнего. В его компетенцию входит роль обвинителя и исполнителя низких деяний. Это он подвергает Иова испытаниям, насылая на него бедствия. Похожим образом он действует в одном из вариантов книги пророка Захарии, датируемом концом VI века. Здесь он выступает в роли обвинителя в судебном процессе над великим иереем Иисусом Навином; мы видим «…сатану, стоящего по правую руку его, чтобы противодействовать ему» (Книга пророка Захарии, 3, 1).

Довольно быстро, почти незаметным образом, сатана в библейских текстах становится более самостоятельным персонажем, более ответственным за творимое зло, что совпало с приходом к власти в IV веке партии священников. В борьбе с монархической властью они пытаются обелить бога, несущего ответственность за все зло, творимое на свете, и одним махом сделать именно сатану инициатором всех дурных намерений и дел. Разительный пример этой эволюции можно найти в истории переписи населения Израильского царства, производившейся в царствование Давида. Такая практика была запрещена еще моисеевым законом, хотя, с другой стороны, во Второй книге Царств (24, 1) сам Яхве подталкивает царя на это действие: «пойди, исчисляя Израиля и Иуду», а затем его же за это и наказывает. Для того чтобы не приписывать Богу подобной несправедливости, в написанной позже, во второй половине IV века, Первой книге Паралипоменон дается другая версия фактов. Об этой же истории автор пишет: «И восстал сатана на Израиля, и возбудил Давида сделать счисление Израильтян» (Первая книга Паралипоменон, 21, 1). Здесь, как мы видим, Яхве уже не ответственен за нарушение закона, вина ложится на Сатану, который на этот раз действует по собственной инициативе. Ряд интерпретаторов усматривает в этой ситуации влияние религии персов и присущего ей дуализма: сатана перенимает зловещие черты Ахримана, о котором еще будет сказано ниже. Более того, в книгах пророков Исайи и Иезекииля возникает тема духа, взбунтовавшегося против Яхве. Поначалу это была просто метафора, с помощью которой народ Израиля обвинялся в неповиновении, за которое он был наказан падением Иерусалима и изгнанием. Однако вскоре, как это часто бывает с символами, образ получил самостоятельное развитие, превратившись после того, как утратил связь с событиям, его породившими, в миф космогонического масштаба: утверждается существование взбунтовавшегося отрицательного духа-соблазнителя.

Это совпадает по времени с тем историческим периодом, когда потеря Израилем независимости вносит смуту в умы, а пророческие видения видоизменяются, перемещаясь в область духа и приобретая вселенские масштабы. Если подобные видения не реализуются в плане земном, они применимы к миру божественному и к эсхатологии (религиозному учению о конечных судьбах мира и человека). Теперь божественный пласт получает свое выражение в форме апокалиптических «откровений». Образы апокалипсиса навеяны героическими мифами, наполненными драконами и змеями. Так, в откровении Исайи можно прочесть: «В тот день поразит Господь мечом Своим тяжелым, и большим и крепким, левиафана, змея прямо бегущего, и левиафана, змея изгибающегося, и убьет чудовище морское» (Книга пророка Исайи, 27, 1).

Этот обновленный образ сливается с образом сатаны; с другой стороны, усиливается дуалистическое персидское влияние. И, таким образом, появляется Дьявол. Однако окончательный шаг в канонических библейских текстах так никогда и не был сделан. Дракон, змей, чудовище, левиафан остаются символическими олицетворениями политических врагов Израиля, и им пока не приписывается самостоятельное бытие. Битва, которая кажется безнадежной в политическом плане, переходит поэтому в эсхатологический и космический планы, тогда как сатана постепенно становится козлом отпущения за нравственное зло. Во II веке до н. э., когда писались последние книги Ветхого Завета, эволюция феномена дьявола еще не была завершена. Когда же он появился во всеоружии, это произошло скачком, без переходной ступени, — уже в первых книгах Нового Завета. Он вездесущ и делит авансцену действия с Христом в Посланиях апостолов, Евангелиях, Деяниях святых апостолов и, наконец, в Откровении Иоанна Богослова.

Что же произошло в промежутке между двумя отмеченными временными точками. Для того, чтобы это выяснить, следует обратиться к странным тайным текстам «апокалиптической литературы» древнееврейских сект. Именно здесь, в закрытых сектантских кругах фанатиков, незаметно, почти подпольно, родился дьявол. Ни один из этих текстов не стал каноническим в христианской Библии. Это весьма примечательный факт, особенно в связи с тем, что созданный в апокрифах апокалиптический образ Сатаны немедленно был введен в первые же христианские тексты. Объяснение здесь единственное: первые христиане сами были диссидентской еврейской сектой.

IV — Ахриман, маздеистский дьявол.

Однако прежде, чем начинать анализировать появление иудео-христианского дьявола, следует сказать о его предшественнике, маздеистском дьяволе Ахримане. Маздеистские религиозные концепции берут начало в реформе Заратустры, примерно VII века до н. э. Точные обстоятельства событий неизвестны. Этот древнеиранский пророк стал наследником ветви ведической религии, которая уже делила богов на две категории: основных, возглавляемых Ахура-Маздой и низших, дэвов, предводительствуемых Митрой, который одновременно был своего рода Спасителем, посредником между богами и людьми. Древнеиранская религия эволюционировала к монотеизму и идее спасения и проклятия. Деяния Заратустры предвосхитили деяния Иисуса в такой мере, что подтолкнули тенденции местной религии к логическому завершению, а имевшийся в ней потенциал — к реализации. Были созданы Гаты — свод текстов, в которых сформулированы законы существования. Однако процесс их разработки, как это позднее произошло с Евангелием, затянулся на достаточно длительный срок. Заратустра утверждает существование высшего бога Ахура-Мазды и двух духов-близнецов: хорошего Спента-Манью и плохого Ахра-Манью или Ахримана, находящихся в вечном противоборстве: «Сначала духи-близнецы проявили свою природу — хорошую и плохую. Плохой из этих двух духов выбрал зло…». Причины выбора темны. Согласно некоторым Гатам, верховное божество Ахриман с этого момента стал вечным врагом Ахура-Мазды. Он страстно устремляется к его свету и пытается его победить. Чтобы остановить Ахримана, Ахура-Мазда сотворяет вторичный идеально устроенный мир. В ответ Ахриман также создает свой мир, наполненный злом. Затем развязывается бескомпромиссная борьба между добром и злом. Эта схема существует в нескольких вариантах, но в ее основе обязательно лежит интегральный дуализм. Зло в любом своем проявлении связывается с самостоятельной фигурой, а схватка оказывается фальшивой, ведь заранее известно, что рано или поздно победит добро. Ахриману, изображаемому в виде змея, служат семь архидемонов: грех, ересь, анархия, раздор, самодовольство, голод и жажда — олицетворяющих зло, как физическое, так и моральное. Те, кого Ахриману удается соблазнить, вливаются в «народ лжи»; они попадут в ад и будут там наказаны. В зловещей свите Ахримана уже есть ряд персонажей, которые позднее перейдут в когорту сил зла, возглавляемую сатаной: это Азазель, Лилит, Раав, Левиафан. В рамках официального монотеизма существовали различные течения со своими вариантами. Например, в зерванизме, где верховным богом был Зерван или Крон, произведший на свет сыновей: Ормазда, демиурга, творца и бога добра, и Ахримана, бога зла. Добро и зло схватились в борьбе за мир, но дуализм нарушается из-за наличия пристрастного высшего судии, который никогда не допустит победы зла. Разумеется, маздеистские реформы отчасти возникали по политическим мотивам. Скажем, в Израиле каста священников стремилась заполучить в руки светскую власть; причем это происходило в эпоху, когда утверждалась власть Великого Царя. Духовенство сильнее, когда оно служит единому доброму Богу, претендующему на универсальность, волю которого призван исполнять монарх. С другой стороны, зороастризм стал завершением очищения и одухотворения путем создания религии, которая подошла к монотеизму с уже готовым необходимым противником — дьяволом. Правда, в действительности, как показывает маздеизм, любой монотеизм в скрытой форме покоится на дуализме, к каким бы уловкам ни прибегали, чтобы уверить окружающих в подчиненности бога зла. Для этого прибегают к фигуре неподкупного судии, высшего бога, стоящего на стороне добра. Иудео-христианский монотеизм также столкнулся с этой фундаментальной проблемой: как примирить между собой всемогущество единого доброго Бога, врага зла, с непобедимостью этого самого зла.

ГЛАВА II. Тайное рождение иудео-христианского дьявола.

«Тогда Иисус возведен был Духом в пустыню, для искушения от диавола» (Матфей, 4, 1). Эпизод, о котором также упоминают Лука и Марк — середина жизни Христа. Как заметили многие комментаторы, Евангелие без дьявола потеряло бы смысл. Он придает Новому Завету необходимые вселенские и эсхатологические масштабы. Как иначе оправдать скандальное чудо, связанное с воскрешением Христа. Иисус пришел на землю, чтобы вступить в великую битву со злом. Без такого сверхъестественного масштаба сведения счетов перемещение Сына Божьего в человека становится бессмысленным. Впрочем, Евангелие не оставляет на этот счет никаких сомнений. Дьявол присутствует на каждой странице в одержимом, подстерегающем соблазне, в речах персонажей. Это он ведет за собой Иуду. Иисус и фарисеи бросают друг другу обвинения: «[сатана] изгоняет бесов силою бесовского князя», — говорят книжники, а Иисус им отвечает: «Как может сатана изгонять сатану?» (Марк, 3, 2223).

Проблема в том, что сатана, «князь мира», «князь тьмы» нам не представлен. Он всюду появляется без предупреждения, как нечто само собой разумеющееся, как общеизвестная личность, в то время как в Ветхом Завете можно различить лишь смутный образ сатаны: обвинитель и, в общем-то, даже оппозиционер, но никак не олицетворенное зло. Для того, чтобы перекинуть мостик от старого сатаны к новому, нужно заглянуть в удивительную апокалиптическую литературу, созданную сектами фанатиков, которая сегодня малоизвестна. К этой литературе относятся и рукописи, найденные в пещерах Кумрана.

I — Создание апокрифической апокалиптической литературы.

Эти книги выстраиваются вокруг такого персонажа, как легендарный патриарх Енох. Данные письменные источники относят, в основном, к 210–60 гг. до н. э. Основные тексты — это «Книга Стражей», «Книга Исполинов», «Книга Видений» и «Книга Еноха». На них явно оказали влияние героические вавилонские мифы. Существование зла здесь объясняется бунтом ангелов или «Сынов Божьих», ведомых Семихасезом. В их число вошли Азазель, Велиал, Мастема, Сатанаил, Саммаэль. Эти «ангелы-хранители», которым было поручено присматривать за миром, нарушают границу, разделявшую божественное и мирское. Покоренные красотой женщин, они с ними сходятся, и в результате появляется на свет зловредная раса исполинов, которые распространяют зло по Земле. Более того, эти взбунтовавшиеся ангелы открывают человечеству секреты металлургии, ювелирного искусства и косметики. Бог вынужден послать на землю четырех добрых ангелов во главе с Михаилом, чтобы низвергнуть исполинов в бездну. Мятежные ангелы наказаны. Согласно ряду других версий, они стали звездами, падающими с неба; в результате появилось латинское имя Люцифер — «светоносный». Евангелие от Луки приписывает Христу таинственные слова: «Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию» (10,18). Возможно, здесь просматривается некая связь между этой апокрифической сектантской литературой и христианскими общинами. Книги Еноха связывают воедино вопросы секса и страдания (зла) с освоением человеком секретов техники, которые, как и в случае с Прометеем, ему были раскрыты вопреки воле Г осподней.

Еще один апокрифический труд — «Книга Юбилеев», составленная в 135–105 г. до н. э. одной из иудаистской сект. Здесь появились варианты и уточнения к истории падших ангелов. Согласно этому труду, который тоже был найден в Кумране, возглавил мятеж Мастема. В основе этого имени корень глагола «stm», означающего «ненавидеть» и очень близкого по звучанию к корню «stn» — «сатана». Подвергая Библию ревизии, автор «Юбилеев» передает Мастеме все отрицательные черты, отбирая их у Яхве, начиная, например, с искушения Авраама, который должен принести в жертву своего сына, и вплоть до покушения на жизнь Моисея. Победив взбунтовавшихся ангелов, Бог девять десятых из них изгнал в ад, а одну десятую — с Мастемой во главе — оставил скитаться по Земле и искушать людей. Это было сделано по просьбе самого Мастемы: «Господь создатель, оставь кого-нибудь со мной, кто подчиняется моему голосу и всему, что я им говорю, поскольку, если их у меня не останется, я не смогу навязывать свою волю сынам человеческим. Поскольку они суть проводники развращения и непокорности, поскольку велика злоба сынов человеческих». Таким образом, Мастема-сатана является соблазнителем с полного согласия Бога; однако так и не было выяснено, кто же должен нести ответственность за зло: дьявол или человек?

Третья группа апокрифов, появившихся в иудаистских сектантских кругах в I веке до н. э., дает различное освещение феномену сатаны и подчеркивает его роль, ответственность Евы и идею искупления. Это — Книги Адама, списки которых существуют в сирийских, армянских, эфиопских и других вариантах. Как явствует из названия, в центре их внимания — самый ранний эпизод в жизни человечества, причем вся эта история подвергнута значительному изменению. Именно здесь впервые устанавливается явная связь между змеем — соблазнителем Евы — и сатаной. «Будь моим толкователем, сказал сатана змею, и я произнесу твоими устами слова, которые ее обманут». Кроме того, мы узнаем, что Каин — это сын Евы и демона, а также, — что мотив бунта сатаны — зависть. Поскольку он сотворен раньше, чем Адам и Ева, он отказывает им в любви, отвечая архангелу Михаилу: «Я не люблю Адама. Почему ты на меня давишь? Но я не любил бы низшее существо, более молодое, чем я. Я старше его по созданию. Я существовал до того, как он был сотворен. Это он должен меня любить». Итак, в результате сатана был изгнан на землю, за что и мстит, соблазняя Еву и подбивая ее на грех.

Книги Адама легли в основу гностического (познающего) движения. В «Откровении Адама» сказано, что Создатель-демиург — плохой бог, низкий и завистливый. Яхве, который пытается держать Адама и Еву в своей тиранической власти, запрещает им овладевать знаниями. Что касается трансцендентного всемогущего бога, он неизвестен. Однако истинные верующие будут спасены с приходом «озаряющего». Таким образом, у объяснения падения дьявола грехом гордыни, широко принятого в христианстве и исламе, гностическое происхождение.

В целом, в Кумране, в иудаистских апокалиптических сектах, иранское влияние проявилось очень явно. Ессеи претендовали на то, чтобы быть единственными защитниками Бога, дело которого древние евреи предали. Богом было создано два духа: Князь Света и Князь Тьмы — Велиал, называемый также Саммаэлем, слепым богом. Все чаще произносится имя сатаны. Две противостоящие друг другу вселенские силы, добро и зло, готовятся к великой эсхатологической битве, которая должна привести к разрушению зла, падению Князя Тьмы и победе Света. В книге, названной «Война сынов света с сынами тьмы» ессеи создали изложение героического мифа в космогонической стилистике. Развращенный мир исчезнет в огне и из него родится новый, населенный избранными. Они готовятся к апокалиптическому столкновению между Богом и дьяволом. «Ты создал сатану — ангела Мастему — для преисподней. Он царит во мраке и его цель — распространять зло и грех». Ессеи (сыновья света) считали себя творцами будущей победы над сатаной.

Именно в этой литературе дьявол называется различными именами: Сатана, Велиал, Мастема, Семихасез и др. — и приобретает все те черты, которые будут присущи ему в Новом Завете: падший ангел, из-за любострастия и гордыни он становится врагом как Бога, так и человека — стараясь столкнуть последнего с Создателем и распространяя повсюду зло. Подобное существо — типичный плод апокалиптического сектантского менталитета, который распространился в смутные времена двух последних столетий перед наступлением нашей эры. Древние евреи, столкнувшись с жесткой оккупацией, сперва в эллинистический, затем — в римский периоды, ощущали опасность, в которой оказалась культурная и религиозная самобытность их страны. Они оказывали упорное и героическое, но безнадежное сопротивление, в центре которого — восстание Маккавеев, произошедшее во II веке до н. э. Вдобавок (возможно, неосознанно) они испытывали влияние героической мифологии своих соседей. Все это приводит их к переосмыслению своей истории, в ходе которого в эсхатологию возвращается надежда на спасение. Немногочисленные экстремистские группы начинают обвинять свой народ в предательстве дела Бога. И они вновь помещают события своей эпохи в рамки великой борьбы космического масштаба между Добром и Злом, используя для этого соответствующие образы в апокалиптическом стиле. Члены этой секты почитали себя богоизбранной кучкой людей, которым обещано спасение. Этого последнего лишены враги Израиля, а также — множество неверных народов — все они находятся в лагере врага, сатаны, который становится ответственным за зло и будет побежден в великом вселенском сражении, которое уже начинается.

II — Его вездесущесть в Новом Завете.

Принадлежали ли первые христианские общины к этой среде иудаистских сект, неясно до настоящего времени. Вездесущность дьявола, который практически не встречается в канонических ветхозаветных текстах, пожалуй, наиболее убедительный аргумент в пользу этого предположения. Смена интонации и вправду резка и неожиданна. Этот персонаж, до сих пор совершенно неприметный и скромно державшийся в тени, вырывается на передний план: он упоминается в Новом Завете 188 раз (62 раза как демон, 36 раз как сатана, 33 раза как дьявол, 37 раз как зверь, 13 раз как дракон, 7 раз как Вельзевул). Особо одержим «князем мира сего» Иоанн. Для апокалиптических кругов характерен образ борьбы Тьмы со Светом. «Откровение Иоанна Богослова» — единственный включенный в канон Нового Завета письменный источник данного жанра. Он также единственный, в котором придается значение великой битве, происходящей на небесах. Враг — дракон о семи головах, как у гидры (можно также вспомнить семерых архидемонов Ахримана). Его число 666 — транскрипция имени Нерона. Эпизоды битвы впрямую навеяны книгами Еноха, где небесное воинство возглавлял архистратиг Михаил. И, наконец, ангел «хватает дракона, древнего змея, который является дьяволом и сатаной» и повергает его на тысячелетие в бездну, из которой он должен появиться для последнего боя с Гогом и Магогом, прежде чем будет навечно ввергнут в огненное озеро. Жизнь Христа также представлена Иоанном как поединок на вершине, в очень сильной дуалистической тональности, порой доходящей даже до двусмысленности. Если Дьявол и впрямь изначально побежден, не совсем понятны причины всех его появлений на театре военных действий, исход которых заранее предрешен. Во время Вечери Иисус заявляет: «Уже немного мне говорить с вами, ибо идет князь мира сего, и во Мне не имеет ничего. Но чтобы мир знал, что Я люблю Отца» (14, 30–31).

Для Иоанна дьявол в первую очередь — враг человека, стремящийся добиться его падения путем обмана: «Ваш отец диавол, и вы хотите исполнять похоти отца вашего; он был человекоубийца от начала и не устоял к истине, ибо нет в нем истины; когда говорит он ложь, говорит свое, ибо он лжец и отец лжи» (8,44). Так, в соответствии с сектантской мыслью, Иоанн большую часть иудейского народа помещает в зависимость от дьявола. Впрочем, это для него толпа, которая сама играет роль дьявола: она испытывает Христа, требует от него свершения подвигов, превращения камней в хлеб, доказательств его всемогущества. Как отметил Рудольф Бультманн, по Иоанну «причина неверия евреев, их враждебного отношения к истине и жизни — то, что они являются детьми дьявола». Конечно же, дьявол — князь мира сего и держит под своей пятой все человечество.

В других частях Нового Завета дьявол также постоянно присутствует, причем — в еще более явном виде. Это он, вселившийся в Иуду, является виновником смерти Христа, поскольку все противники христиан, следуя ессейской традиции, неизменно дьяволизируются. Столкновение Иисуса и дьявола в пустыне воспроизводит классический сюжет героического мифа: битву, которую, согласно Павлу, обязан продолжить каждый верующий: «Наденьте доспехи бога, чтобы противостоять хитрости демона». Выглядит довольно правдоподобно, подмечает Бультманн, что в эпизоде с тремя искушениями в пустыне применена методика дискуссии, характерная для раввина. «Подобного рода трехчастный спор, в котором каждый раз вместо ответа приводится цитата из Писания», был распространенной практикой.

Апостол Павел также повсюду видит дьявола, подстерегающего свою жертву. Христианин должен постоянно проявлять бдительность. В частности, это касается сексуального влечения, явившегося причиной падения ангелов. Во всем, что противостоит Павлу, он видит исключительно козни дьявола. В частности, это относится ко всему, что препятствует апостолу в выполнении его миссии, «…и раз и два хотели придти к вам; но воспрепятствовал нам сатана» (1-е послание к фессалоникийцам, 2,18).

III — Иисус, изгоняющий дьявола.

В Новом Завете вездесущесть дьявола проявляется зрелищно: в виде многочисленных случаев одержимости, дающих как Христу, так и его ученикам повод для того, чтобы продемонстрировать свой дар изгнания демонов. Заклинание демонов, присутствующее во всем Ветхом Завете в рудиментарной форме, выражено в нем в явной форме единственный раз: в книге Товита (6,8). Но в тот момент речь шла о более примитивном магическом рецепте: для изгнания злых духов вдохните запах сожженной рыбьей печени: ни один демон не выдерживает подобную вонь.

Таким образом, в Новом Завете еще раз происходит полное расхождение с Ветхим Заветом. Сама практика заклинаний зародилась в апокалиптических сектах. Первая заметная черта: превращение феномена, доселе практически неизвестного, в обыденное явление. Если верить Евангелию, одержимость дьяволом случается столь же часто, как насморк, и никого уже не удивляет. Иисус и его ученики изгоняют демонов самым рутинным образом, и зрители безоговорочно принимают это на веру. И если Иисуса в чем обвиняют, так только в действиях от имени Вельзевула, «князя демонов» или «князя мух». Заклинание — способ заставить дьявола заговорить. Согласно Луке и Матфею, Иисус произносит еще и заклинания групповых объектов: «Выходили также и бесы из многих с криком и говорили: Ты Христос, Сын Божий» (Лука, 4,44). В другой раз завязывается диалог. Иногда один одержимый бывает населен толпой демонов. Это приводит к появлению комического эпизода со стадом свиней; впрочем, не совсем понятно, откуда они могли взяться у народа, который, судя по всему, не употребляет мясо этих животных в пищу. Этот одержимый имеет все признаки психической ненормальности:

«Он, увидев Иисуса, вскричал, пал перед Ним и громким голосом сказал: что Тебе до меня, Иисус, Сын Бога Всевышнего? Умоляю Тебя, не мучь меня. Ибо Иисус повелел нечистому духу выйти из сего человека; потому что он долгое время мучил его, так что его связывали цепями и узами, сберегая его; но он разрывал узы, и был гоним бесом в пустыни. Иисус спросил его: как тебе имя? Он сказал: «легион», потому что много бесов вошло в него. И они просили Иисуса, чтобы не повелел им идти в бездну. Тут же на горе паслось большое стадо свиней; и бесы просили Его, чтобы позволил им войти в них. Он позволил им. Бесы, вышедши из человека, вошли в свиней; и бросилось стадо с крутизны в озеро, и потонуло» (Лука, 8, 28–33).

Да и все случаи одержимости связаны с хроническими физическими или умственными заболеваниями, которые имеют связь, соответственно, с материальным или нравственным злом. Демон делает человека немым, глухонемым, слепым, подверженным конвульсиям, в которых современная медицина распознает клинические симптомы истерии и эпилепсии. Верующий их припишет нарушающим душевный покой действиям лукавого. Введение в сюжет этого дьявольского дебоша указывает на желание сделать сатану ответственным за все зло мира, полностью и до конца переложить на него вину за все грехи и таким образом противопоставить интересы «мира сего» интересам царства Божьего. Когда Иисус резко осаживает Петра, нападающего на идею страданий, он называет его «сатаной», то есть — противопоставляющим себя божественному. И когда он отсылает с поручением 70 учеников, они «возвратились с радостью и говорили: Господи! и бесы повинуются нам о имени Твоем. Он же сказал им: Я видел сатану, спадшего с неба, как молнию; Се, даю вам власть наступать на змей и скорпионов и на всю силу вражию, и ничто не повредит вам» (Лука, 10,17–19).

Здесь для описания дьявола привлекается совокупность всех традиционных образов. Каждое заклинание — цитата из героического мифа, вносящая свой вклад в дуалистическое миропредставление. Иисус и дьявол взаимозависимы. «Легкая победа не приносит славы…» (Корнель): для того, чтобы Иисус принес себя в жертву человеку, нужно, чтобы его противник был ему соразмерен, был несоразмерно больших масштабов, чем простой злой дух, ради которого стоит стронуться с места и настолько стоит труда, что Бог для этой цели посылает собственного сына. Таким образом, только и исключительно космическое объяснение генеалогии зла может оправдать божественное происхождение Христа. Это, в свою очередь, предполагает переосмысление истоков первородного греха, которое можно найти в апокалиптических источниках. Грех Адама уже не представляется простым неповиновением человека. Змей в саду Эдема — не может быть простой змеей, что низвело бы Воплощение и Искупление на смехотворный уровень. Поэтому, хотя такая мысль отсутствует в каком бы то ни было библейском тексте, змей обречен персонифицироваться в дьявола. Единственный отрывок из канонических писаний, в котором устанавливается подобная связь, — это стих 9 в главе 12 «Откровения Иоанна Богослова», что наводит некоторых толкователей на мысль, что только из-за этого текста Церковь и включила эту экстравагантную книгу в канон, отвергнув десятки других откровений. «И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диаволом и сатаною, обольщающий всю вселенную.».

IV — Угроза дуализма: гностики и их противники.

Возвеличивание дьявола, необходимое, чтобы сделать из него достойного Христа противника, таило опасность, связанную с укреплением дуалистического мировоззрения, которое постулирует одинаковую власть сатане и Богу. Христианство никогда реально не сможет уйти от этой тенденции. Несмотря на постоянные санкции, манихейство упорно дает о себе знать на протяжении всей истории. Традиционное образование, которое на протяжении веков противопоставляло множество проклятых небольшому числу избранных, интегрируя повседневный опыт господства зла во всем мире, дает таким образом право поставить под вопрос превосходство Бога, чье творение — это обращенный в руины мир страданий, в котором девять десятых человечества устремлены к сатане. Именно этот момент и был для гностиков изначальным толчком поменять роли.

Основная идея гностицизма заключена в том, что этот мир слишком плох и ему присуще слишком много отталкивающих черт, чтобы его мог сотворить добрый и всемогущий Бог. Теперь объяснение меняется. Среди гностических текстов, найденных в 1945 г. в Наг-Хаммади, в Верхнем Египте, и датированных ориентировочно I веком н. э. имеется текст, называемый «Евангелия истины», который утверждает, что создатель мира, библейский Яхве, толкающий евреев на столько преступлений, — один из падших ангелов. Для того, чтобы сохранить свою власть над человеком, он запретил ему приближаться к древу познания, в то время как змей, который на самом деле — Христос, дал ему известный здравый совет. Тогда плохой бог проклял его и обозвал дьяволом. В другом тексте, озаглавленном «Истинное учение», Адама и Еву создал демон Саммаэль, и все поведение человека сводится к увековечению его кабалы с помощью страсти к зачатию. Согласно «Тайному учению Иоанна», злой дух соблазнил Еву, породил Каина и Авеля, вселил в человека сексуальное желание, повязал его страстями и роком. Валентин, гностик первой половины II века, предложил третью точку зрения: демиург Иалдабаот создал этот плохой мир, в котором дух (свет) — узник материального бытия. Ряд последователей Валентина попросту отрицали как существование дьявола, так и противостояние добра и зла, место которого у них занимало противостояние «мудрость — грех». Спасение бедных людей, находящихся под гнетом демиурга, заложено во внутреннем знании — «гнозисе», которое открывает им истинного Бога, того, которого все прочие не знают. Именно на этом утверждении строится «Евангелие от Филиппа» и «Евангелие истины». В 30-х гг. II века н. э. Маркион Понтийский предложил еще одну радикально дуалистическую интерпретацию. Человечество — полностью создание и собственность демиурга, плохого бога, того самого, который фигурирует в Ветхом Завете. Каин и Авель — дети дьявола и Евы. Такие сентенции вызывают бурную реакцию среди защитников ортодоксальной церкви. Эта реакция, в основном, вращается вокруг образа дьявола и его роли. Тертуллиан обвиняет Маркиона в том, что он сделал дьявола настоящим творцом, равным Богу. Гностиков же он характеризует как агентов сатаны. Кто их вдохновил? — вопрошает он, — «Конечно, дьявол, от которого и исходят все эти хитрости, затемняющие истину». Обвинение еретиков в дьяволизме — практика, использовавшаяся уже апостолом Павлом, который писал коринфянам, что «князь этого мира ослепил умы неверующих». Сатана — властитель лжи и вероотступничества, архиеретик. Отцы церкви будут широко пользоваться этим приемом. Для Юстина ересь — «демоническая доктрина».

Ириней в своем знаменитом памфлете «Разоблачение и опровержение так называемого гнозиса» действует тем же способом: «Дьявол водит за нос весь мир, — пишет он. — Имя тех, кто не верит в Бога и не исполняет Его волю, «сыны или ангелы дьявола», поскольку они служат делу дьявола». Для него гностики — дуалисты, и они вдохновлены сатаной. В своем объяснении зла он делает попытку принизить роль дьявола путем увеличения меры ответственности человека. Это — теория искупления, которая навеяна некоторыми мыслями, встречающимися у Павла. Адам и Ева согрешили, полностью осознавая, что делают это, поддаваясь искушению демона; после чего последний обрел власть над человечеством. Однако Бог дает людям возможность загладить свою вину, послав во искупление их грехов своего сына. Этот тезис Церковь будет бурно обсуждать. Многие, в частности Григорий Богослов Назианскии и Ириней повысили статус дьявола, представив его как победителя. И Бог вынужден выполнять искупление путем предания своего сына в руки сатаны.

Итак, с самого начала споров внутри Церкви место дьявола в истории спасения явилось центральной точкой полемики, поскольку отводимая ему роль зависит от статуса зла в сотворенном мире: настоящая ли это независимая космическая сила, противостоящая Богу, или простая временная оплошность? В спорах победил, скорее, первый тезис, который принимал различные формы. Так, в ереси Татиана, которому, опять же, противостоит Ириней, дьявол — первенец Бога, ревнующий к человеку. Он вселяет в Адама и Еву сексуальное желание, в результате которого происходит зачатие, увеличивающее зло в мире. Именно по незнанию первенец Бога и мудрости становится демоном и толкает человека на обожание себя.

Анализируя эти конфликты вокруг дьявола, можно утвердиться в том, что христианство является дуалистической религией, выделяя двух богов равной силы. Именно об этом писал философ-платоник Цельс, когда говорил, что христиане уже не монотеисты, они «изобрели существо, которое противопоставлено Богу, называемое «дьяволом» или по древнееврейски.

— «сатаной»». Богохульство «говорить, что самый главный Бог имеет соперника, ограничивающего его способность творить добро». Христиане, продолжает он, «со святотатством разделяют царство Бога, поднимая в его недрах бунт, как если бы в божественном мире существовали конфликтующие между собой мятежные группы, в том числе и — враждебные Богу»!

Константинопольский Вселенский собор 553 года поставил под сомнение доктрину Оригена «апокатастасис», содержавшую мысль, что в конце существования мира дьявол будет прощен.

В этом свете возникает вопрос: если Бог не способен исправить дьявола, не говорит ли это о том, что зло обладает такой же силой, как и добро? Эта двусмысленность возникла изначально: вместе с появлением формулировок отречения от сатаны в ритуале крещения и — дьяволизацией у первых теологов всего, не являющегося христианским. Для апологета христианского учения Юстина языческие культы являются «духовными силами зла в небесном мире… мы оплакиваем тех, кто верит в подобные вещи, за которые, как нам известно, отвечает демон». Владычество Римской империи само по себе является проводником намерений сатаны, пишет Юстин Антонину Пию: «Это демон пытается удержать вас в рабстве, мешая понять наши мысли».

Типичное сектантское мышление, представленное в тесно связанном мире, зависящее от сатаны, противопоставляется маленькой группе избранных. В трудах Тертуллиана, относящихся примерно к 200 г., почти вся людская деятельность — дьявольский соблазн. Начиная от конских скачек, театра и кончая косметикой, деятельностью типично сатанинской, поскольку она нацелена дать обманчивое внешнее представление. Так в конце II века дьявол стал центральным и необходимым персонажем в христианстве, парадоксальным плодом литературы. Церковь никогда не признает отцовства в апокрифических апокалиптических писаниях, а будет находить объяснения, подходящие для секты, противостоящей необходимости доказательств, почему реальный мир не совпадает с желаемым. Таким образом, появление христианства знаменовало собой огромное повышение статуса дьявола, невзирая на многочисленные и различные интерпретации, которые имели место во все времена.

ГЛАВА III. Многогранность понятия «дьявол» в средние века.

Уже первое знакомство с классическим периодом развития понятия дьявола просто потрясает. Налицо резкий контраст между его вездесущестью в культуре христианской Европы и чрезвычайной сдержанностью по отношению к нему в официальных речах представителей церкви. Первое, что надо подчеркнуть: существование дьявола никогда не было догмой. Другими словами, строго говоря, можно быть христианином и не верить в существование дьявола. Эту мысль можно найти у аббата Рене Лорантена, человека, которого уж никак не заподозришь в скептицизме в данном вопросе: «Демон не является объектом догмы… Это отрицательное лицо, темная сторона спасения. Таким образом, Акты Великого Магистра редки, сдержанны и второстепенны на этот счет. Они, в основном, предназначены для того, чтобы отринуть идею, что демоны могут быть самостоятельными зловредными божествами или спорными объектами наказания». За весь период Средних веков трудно обнаружить на эту тему более полудюжины заявлений Вселенского собора или понтификов: от Вселенского собора 563 г. в Браге до Латеранского Вселенского собора 1215 г., когда было заявлено: «Дьявол и другие демоны были созданы Богом добрыми по своей природе, но затем они стали плохими самостоятельно. Человек грешил по наущению дьявола», — и все. После этого потребовалось более трех столетий, чтобы вопрос о первородном грехе был затронут на Тридентском Вселенском соборе в 1546 г.

I — Дьявол теологов.

Подобная лапидарность не дает никакой пищи уму. Кем на самом деле является дьявол? Какова его сущность? Есть ли у него тело? Каковы его действия? Как он перемещается? Как он выглядит? Почему он не покорился? Именно на эти вопросы и пытались ответить крупнейшие теологи, основываясь на Писании и уже существующих трактатах. Позднейшие отцы церкви разошлись в решении этих вопросов. Если все отделяют грех Адама от вины сатаны, оказывается затруднительным объяснить причины последней. Согласно Лактанцию, дьявол — младший брат Христа, проникшийся завистью, и, таким образом, два сына Бога стали олицетворять собою добро и зло, что необходимо, поскольку «если бы зла не существовало, не было бы и страха как основы послушания». Здесь мы вновь оказываемся совсем рядом с дуализмом. Григорий Нисский (а следом за ним — Амвросий, Лев и Григорий Великий) предполагает, что сатана был обманут Богом, предавшим в его власть Иисуса в обмен на людей, но обманул его в связи с триумфом, ожидавшим Иисуса после смерти.

В V веке Августин Блаженный развернул обсуждаемый вопрос шире, а его престиж придал ответу авторитетность, которая сохранялась долгое время. Но и его мысль не до конца ясна. Для того, чтобы реабилитировать Бога за сотворение дурного существа, он дает запутанную интерпретацию слов апостола Иоанна, неосторожно заявившего, что сатана «изначально» был убийцей. Для Августина сатана сперва был добрым ангелом, а согрешил из гордыни, извлекая свою гордость из самого себя, то есть — помещая веру в себя в ничто вместо того, чтобы поместить ее в существо. Именно в этом заключается зло, которое является не-бытием, как дырки в губке. И Бог допустил этот выбор, связанный с недостатком воли у демона, который был свободен. В результате дьявол позавидовал человеку, которого после этого соблазнил змей, который, конечно и был дьяволом. И вечная кара служит постоянным напоминанием человеку, что он получил лишь временное «помилование», указывающим ему на всю безмерность его вины. Но тот, кто делает выбор следовать за демоном, познает такую же участь как и последний. Выходит, что существование дьявола и зла создает для доброго и всемогущего Бога серьезные затруднения. Так неужели он был неспособен устранить эту путаницу! А это входило в его планы, — отвечает Августин, — дьявол служит примером того, как не следует поступать, и того, что нас в этом случае ожидает. Таким образом Бог обращает зло в добро.

Но дьявол не одинок. В свое падение он вовлекает множество демонов, сохранивших субтильные тела из воздуха и света. Они вьются, как пчелы, и молниеносно перемещаются, пытаясь навредить нам бесчисленными способами, подтолкнуть нас ко злу и вызвать природные катастрофы. Более того, некоторые из них, демоны инкубы и суккубы, могут вступать в половой контакт, соответственно, с женщинами и мужчинами, которые при этом испытывают совершенно неповторимый оргазм: «Злодеяния демонов инкубов и суккубов столь многочисленны, что отрицать их попросту бесстыдно», — писал Блаженный Августин в «Сочинении о граде Божием». Реминисценции из сюжетов о Пане и об ангелах-хранителях, которые вступали в половую связь с женщинами, здесь связываются с внушением мысли о греховности секса. Она займет важное место в эпоху охоты на ведьм.

Более того, эта проблема будет предметом самого серьезного рассмотрения у крупнейших теологов-схоластов. В XIII веке к ней вернутся Исидор Севильский, а также Альберт Великий и Фома Аквинский. Последний хотя бы исключит возможность искупления для демонов. Спорили об их количестве, которое обычно оценивалось как крайне значительное, доходящее даже до 1 758 064 176 (66 легионов, состоящих из 666 когорт, каждая из которых объединяет по 6666 дьяволов). Большинство теологов указывают на то, что дьяволы находятся в воздухе, за исключением тех, которые обитают в аду. Разногласия касаются их умственных способностей: то ли они очень умны, то ли полные идиоты, как предполагал Гийом Овернский. Последняя гипотеза широко распространится в демократических слоях. Еще одна важная проблема — есть ли у них тела. Здесь была представлена вся гамма возможных решений, лишь за исключением двух крайних. Нечистые духи имеют тело, похожее на наше, но нематериальное. Это «эфирное» тело состоит из «неуловимой материи», которую можно трансформировать во что угодно: они могут принимать любое обличие, например, любимого мужчины и заниматься под его личиной сексом с женщиной. Гийом Овернский, выдающийся теолог, писал в 30-х гг. XIII века: «Люцифер может являться к своим поклонникам в виде черной кошки или жабы и требовать, чтобы они его поцеловали: кошку под хвост, а жабу — в губы».

Если Ансельм Кентерберийский в XI веке пытался свести к минимуму роль дьявола, который, конечно, приносит в мир зло, но не имеет никакой власти над человеком, то в XIII веке Фома Аквинский отводил ему большое место, детально классифицируя, как он может воздействовать на человека: физически — вселяясь в его тело и пользуясь последним как инструментом, на разум — рисуя перед ним соблазнительные образы, на волю — с помощью чар или обольщения.

II — Монашеский дьявол.

Монашеские сообщества очень много вложили в развитие образа дьявола. Монахи и отшельники, выходцы из низов, которые вели жизнь, полную лишений и одиночества, подвергались соблазнам; у них были видения и ими очень часто овладевали нервные, физические и психические расстройства, в которых обвиняли дьявола. Их фантазия питалась рассказами о жизни в пустыне их предшественников, постоянно подвергавшихся демоническому воздействию. «Житие Святого Антония», написанное в 60-х гг. IV в. Афанасием Александрийским и рассказывающее об испытаниях знаменитого отшельника (251–356) — величайшее классическое произведение этого жанра. История соблазнов, которым дьявол подвергал святого, питали не только поколения монашества, но и великих деятелей искусства: от Босха до Дали. По мнению самого Антония, эти соблазны — фантасмагории, которые отступают перед молитвой. Образ женщины, разумеется, — любимое оружие лукавого.

В VI веке появились «Диалоги» другого монаха, Григория Великого, наполненные собранием весьма причудливых историй о демонах, которые были популярны в то время в христианском мире. Демоны существуют повсюду и принимают любые формы. Например, один еврей видел их целую группу, собравшуюся в храме Аполлона, и рассказал о проделках, которые они устраивали в отношении христиан. В житиях святых приводятся подробности. В «Житии Святого Афры» VIII века изображен черный голый рогатый дьявол с морщинистой кожей. В «Житии Святого Дунстана» X века нечистый высмеивается: святой от него избавляется, ухватив за нос раскаленными докрасна щипцами. Устанавливая монастырские правила, Святой Бенедикт плодит меры предосторожности и рекомендации монахам, как уберечь себя от лукавого.

А тем временем растет пессимизм. В первые века истории вроде рассказанной Дунстаном показывают, что от враждебных действий дьявола избавиться достаточно легко. В XIII же веке так уже не думали — монах Цезарий Хейстербахский (1200–1250) в своих «Беседах о чудесах» (Dialogue Miraculorum) живописует множество обманчивых ликов сатаны: крупный мужчина в черном, красавец-солдат, мавр, собака, кошка, медведь, бык, ягненок и т. д. Он нас неотступно преследует. Возможности его воздействия расширяются: он уже может поселиться в нашем кишечнике. В 70-е гг. XIII в. Рихальмус, аббат Шентальский предупреждал послушников: демоны повсюду, «они окружают каждого колпаком, плотным, без малейшей щели». Они прерывают размышления, наводя на дурные мысли, мешают слушать молитвы, вникать в их смысл и с ними чрезвычайно трудно бороться.

Дьявол посылает демонов овладевать душами людей в момент их смерти. У Григория Великого собрано множество свидетельств на этот счет, например — о богохульствующем ребенке, умирающем на коленях отца от чумы, который повторяет: «А вот мавры, которые хотят меня забрать». В VIII веке Беда Достопочтенный, монах из монастыря в Харроу (Нортумберленд) описывает в своей «Церковной истории народа англов», как глава армии королевства Мерси, в котором были распущенные нравы, заболев, увидал двух ангелов, сидевших на его кровати. Они показали ему хотя и крошечную, но великолепную книгу — книгу его добрых поступков. После этого заявилась орда демонов. Увидев их, вождь ужаснулся, потому что они принесли огромный, уродливый и очень тяжелый том и показали ему. В книге черными буквами были записаны его дурные поступки. Мысли, дела и поступки — все скрупулезно записывается. В этот момент сатана обратился к двум ангелам, которые при этом все еще присутствовали: «Что вы здесь делаете? Вам прекрасно известно, что этот человек принадлежит нам?» — «Вы правы, забирайте его и берите в свою компанию проклятых». Два дьявола бьют его своими вилами по голове и по ногам. Когда эти две боли сливаются в одну, он умирает, а они утаскивают его в ад. В IX веке Гинкмар утверждал: «Ведь точно, что всех людей — как грешников, так и праведников, — на смертном одре у изголовья подстерегают демоны». В XII веке Петр Достопочтенный, аббат Клюнийского монастыря, приводит множество случаев нападения на монахов демонов в момент предсмертной агонии. Одного из них ударила копытом огромная дьявольская лошадь. Демон способен унести покойника целиком: тело и душу. Он может вселиться в мертвое тело и являться мучить живых в виде призрака.

III — Народный дьявол.

Представление о дьяволе на широком общественном уровне передается в театральных постановках, жанр которых с течением времени приобретает все больше фантастических признаков. Если в XII веке «Игра Адама» дает образ сатаны, еще достаточно близкий к теологическому, то довольно скоро в «страстях» и мистериях XIV–XV веков творческое воображение разыгрывается безудержно, и стремление к зрелищности выводит на сцену фигуру, чаще всего черную, рогатого дьявола в звериной шкуре, активно жестикулирующего, входя в чудовищный разверстый зев, ведущий в ад. Он возглавляет армию демонов, которая постоянно множится. В спектакле, который давался в Мюнхене в 1597 г., их насчитывалось до 300. Эти представления стали серьезной отдушиной для выхода чувств у толпы, затерроризированной церковной пропагандой. Дьявол здесь, в сущности, почти всегда высмеивается, он обманут, опозорен. «Князь тьмы» превращается в смехотворного шута. Актеры, которые и сами близки к земле, под неодобрительными взглядами клерикалов находят способ избавиться от страха перед лукавым.

На фоне пропитанной клерикальным террором культуры для избранных здесь можно почувствовать зарождение народной контркультуры, находящейся на грани скептицизма и наделяющей дьявола гротескными именами: Рогатый, Робин, Гриппен, Пьерасэ — в Лотарингии, Полиг — в Бретани, Лу Пека — в Гаскони, Однорукий, Медник и, конечно же, Хромой (возможно, это реминисценция из мифа о Гермесе) — в Испании. «Хромой дьявол» действует гротескным образом. Теперь он уже всего-навсего марионеточный козел отпущения, иногда желтый, иногда синий. А в эпоху проповедования Евангелия в дьявольский образ включались древние атрибуты местных божеств.

В народном воображении дьявол наследует характеристики рогатого северо-западного европейского бога; возраст его наиболее древнего изображения, найденного в пещере Трех Братьев в Арьеже, составляет девять тысячелетий. Тор, Воден, Цернунн были рогатыми. Восседающий над миром скандинавский Локи, отец волка и змея, способный менять свой облик и причинять зло, тайно присутствуют в образе христианского дьявола, обитель которого народ помещает во впечатляющие места: ущелье Дьявола, пик Дьявола, овраг Дьявола и т. д. Этот дьявол постоянно находится в трудах, множа препятствия к человеческим творениям, в частности, мостам и соборам. Но и здесь существует способ его обмануть, используя плутовские договоры. Сколько попалось таким образом демонов, превратившись в каменные статуи, которые можно увидеть и по сей день, например, на мосту в Кагоре или в Линкольнском соборе.

Идея договора с дьяволом весьма древнего происхождения. Здесь народная культура и наука сливаются воедино в поддержке этой легенды, чтобы показать чрезвычайную опасность подобного соглашения, поскольку чаще всего оно не соблюдается. О самом древнем из них поведал святой Василий Великий в TV веке. Ему удалось спасти раба, отказавшегося креститься и предавшегося дьяволу взамен на обещание любви дочери патриция. К VI веку» относится рассказ греческого патриарха Евтихия о том, как Пресвятой Деве удалось вырвать договор с дьяволом, подписанный Теофилом, в котором тот променял свою душу на епископство. Начиная с XII века подобные истории множатся; ценой в них выступают либо богатство, либо любовь. Этот сюжет лежит в основе легенды о Фаусте, которому доверяли даже теологи. Он иллюстрирует вездесущесть сатаны, который стремится заключить договор с каждым и чья роль постоянно растет. Усиливается арсенал его соблазнов: он может дать в этой жизни любовь, богатство, юность, власть. В литературе появляется даже идея, согласно которой ад — место более приятное, чем рай. Ее декларирует Окасен, герой романа XIII века «Окасен и Николетта»:

«Что буду делать я в раю? Я не стремлюсь туда попасть… Там древние проповедники и дряхлые калеки, однорукие, одетые в ветхие поношенные плащи, старые лохмотья. Я хочу отправиться в ад, населенный красивыми студентами, красивыми рыцарями, павшими на турнирах и великих войнах — блестящие воины и благородные дворяне. Туда же попадают прекрасные дамы из высшего общества за то, что имели, помимо мужей, по два-три любовника. Туда же стекается золото и серебро… Сюда же направляются артисты и жонглеры, а также — князья мира сего. Вместе с ними желаю попасть туда и я, лишь бы вместе со мной была моя наинежнейшая подруга Николетта.».

IV — Уродство и великолепие дьявола в искусстве.

Церковь проклинает все земные удовольствия, внося таким образом свою лепту в рост притягательности образа дьявола, чей двусмысленный характер, в свою очередь, привел к тому, что в изобразительном искусстве этот образ, причем уже с ранних времен, трансформировался, колеблясь от очаровательного и соблазнительного до ужасного и чудовищного и обратно. В первые века христианства подчеркивалось ангельское происхождение сатаны. На одной из мозаик храма Сант-Аполлинаре Нуово в Равенне начала VI в. он изображен в виде прекрасного юноши с нимбом в благородных одеяниях. И лишь темно-синие краски вносят тревожную ноту. Был сатана и изящным подростком с большими крыльями на миниатюрах в Библии Святого Григория Назианского, появившейся в IX веке, но в ней использованы образы VI века. К этому же времени относится дьявол с настенных росписей церкви в Бауите в Египте. Его милая и грустная ироническая улыбка словно напоминает о первородной трагедии. Еще в IX веке на вырезанной из слоновой кости миниатюре, украшающей обложку книги библиотеки Франкфуртского университета, Сатана выглядит братом-близнецом Христа.

Начиная с XI века, под воздействием историй, бытовавших в народе и в монашеской среде, и восточных изображений чудовищ, дьявол становится нечистым созданием, получеловеком-полузверем, черным и рогатым, с морщинистой волосатой кожей. Этот образ со множеством особенностей быстро становится характерным для романского, а затем готического стилей, особенно при оформлении храмов. Однако в чудовищах, изображенных в Везле, Муасака, Конка, в монастыре Святого Бенедикта на Луаре присутствует и комическая наивность оборотней.

Ужасный устрашающий вид усиливается во времена Большого Страха позднего Средневековья, причем — не без помощи художников. В роскошном «Часослове герцога Беррийского» присутствует огромный волосатый сатана, корчащийся в муках на вертеле. А вот в церкви Эннеза в Оверни в 1405 г. были изображены разнородные чудовища, выставляющие напоказ свои клыки и расправляющие крылья летучей мыши. Были и синие существа с орлиными лапами в виде наброска, сделанные напуганными читателями в «Руанском часослове» (1430).

В эпоху Возрождения прибавилась характерная для нее неуемная фантазия, нередко окрашенная безумием. Здесь в образе дьявола — символ постоянного невроза, которым охвачен цивилизованный человек. Ужасающая двусмысленность пронизывает «Сад наслаждений» Иеронима Босха: ад или рай? Дьявол изображен с хвостом, крысиными лапами, с огненным взором и пастью безжалостного зверя, с печью вместо живота. Бредовые видения безумного гения в безумном мире. У Дюрера дьявол предстает в виде свиньи, перед ним идет Смерть. Это великая эпоха кошмаров «Искушения святого Антония». Здесь современная жизнь оказывается гораздо ближе к ужасу, чем инфантилизм романской эпохи.

Тем не менее у ужаса существует и оборотная сторона. Возможно, в «Саду наслаждений» присутствует сумасшествие. Но зато здесь кончаются все запреты. Все позволено. Плотская любовь здесь совершенно свободна и не ведает стыда. Здесь дана воля свободному излиянию природных инстинктов. Так что неудивительно, что образ дьявола становится для мира более привлекательным, чем образ Доброго Бога. Церковь тут же на это реагирует. Тридентский Вселенский собор кодифицирует изображение дьявола. Его духовное уродство должно отражаться в чудовищном внешнем физическом виде. Эта программа была взята на вооружение такими художниками контрреформации, как Франциско Пачеко, который в «Искусстве живописи» (Arte de la pintura) 1638 г. требует, чтобы изображение демонов «отображало их сущность и образ действий, было лишено всего святого, наполнено злобой, вызывающей ужас и страх», в основном — в виде драконов и змей.

Эта программа слишком расходилась с духом классической благопристойности и потому не получила практического воплощения. Уродливый дьявол оказывается неуместным в классическом искусстве, из которого он исчезает. Еще более уродливым, чем ранее, он появляется только в народных рисунках, например, в испанских плиехос (pliegos) — брошюрах, рассказывающих о различных жизненных ситуациях, где в наивных иллюстрациях появляется звероподобный дьявол, навеянный «звериным стилем» романской эпохи.

Художники периода барокко, напротив, возвращаются к первоначальному образу дьявола с ангельским обликом, падшего ангела, обладающего двусмысленной сверхъестественной чарующей красотой. Эти юнцы с великолепными телами, гармоничными чертами, украшающие престолы и алтари Испании XVII века, оказались столь соблазнительными, что художественный критик Интериан де Айяла в 1730 г. писал, что они представляют реальную опасность для истинно верующих. Для того, чтобы придать соблазнителю дьявольские черты, «хорошо бы добавить ему рожки на голове и когти на ногах. Тогда у любого зрителя возникнет презрительное отношение». В за-алтарной композиции Хосе Фернандеса Диаса «Битва ангелов» (Batalla de Los Angeles) (1641) в церкви Св. Михаила Хересского «Люцифер представлен полностью обнаженным, прекрасным, как Аполлон, чем олицетворяется мысль, что ангелы (в данном случае — падшие) — совершенные существа». Так возвращается идея красоты дьявола. Маги двусмысленности, художники барокко — по образу Бернини, способные заставить нас испытать нечто среднее между эротическим оргазмом и мистическим экстазом Святой Терезы Авильской, — умели создавать дьявольскую красоту, предающую ангелов проклятью.

V — Манихейский и катарский дьявол, мусульманский дьявол, иудаистский дьявол.

Всегда существовал соблазн сделать дьявола равным Богу. Это относится, в первую очередь, к манихейской религиозной системе, основоположником которой был персидско-ассирийский проповедник Мани (216–276). Это направление было тесно связано с гностицизмом. Оно возрождалось на протяжении веков и продолжает возрождаться в различных формах. Древний манихейский миф радикален. В нем одновременно делается попытка объяснить сущность зла и выводится мораль, направленная на его уничтожение. Всегда существовали два противоположных несотворенных и равных принципа: света и тьмы, добра и зла, Бога и материи. Тьма, зло, материя персонифицируются в князе тьмы, воплотились в дьяволе. Долгое время княжество тьмы существовало само по себе в мире хаоса, ненависти, разобщения и саморазрушения. Но затем появился свет. В княжестве зарождается зависть и пронизывает в нем все. Для борьбы с тьмой Бог порождает сына — первого человека. Но человека побеждают сатана и его архонты и вбирают в себя часть света. Смешавшись с материей, он преобразуется в душу. Здесь мы узнаём многие маздеистские (зороастризм) мотивы.

После глобальной вселенской битвы, в которой он потерпел поражение, Бог предпринял сотворение мира, которое было просто-напросто хитростью, уловкой, направленной на высвобождение света: свет связан с материей, но в момент смерти он отделяется от нее. Тогда сатана предпринимает контратаку, вооружившись поистине дьявольской идеей: он создает мужчину и женщину — Адама и Еву — по образу Бога путем заключения духа в материю и наделяет их инстинктом продолжения рода, страшной страстью, которая обеспечивает бесконечное размножение людей, а последнее ведет к тому, что часть света всегда будет узницей материи. С тех пор люди, рабы этого проклятого желания, не перестают воспроизводиться, таким образом все больше и больше распыляя свет, множа темницы для него, коими и являются люди — бесцельно и бесконечно, абсурдно, из поколения в поколение. Грандиозный пессимистический миф, согласно которому борьба между добром и злом продолжается в каждом человеке. Поскольку Бог послал к Адаму и Еве змея, чтобы тот показал им древо познания в противовес древу смерти, позволяющее бороться со злом, кладя конец желанию и, таким образом, — размножению. Только конец человечества, создания дьявола позволил бы высвободить весь свет.

Разумеется, манихейство всегда преследовалось любой властью. Это касается и самого Мани. Его доктрина, которая «заразила весь мир, как яд злобного змея», эдиктом Диоклетиана 297 г. была объявлена вне закона. Миф о первородном грехе вбирает в себя различные фольклорные элементы, которые мы находим в «Кефалайя», сборнике диалогов Мани с учениками реальных или приписываемых ему, который был обнаружен в 1931 г. в Мединет Мади, в Египте. Здесь дьявол, сатана, князь тьмы, архидемон описывается следующим образом:

«Что касается князя, стоящего во главе всех сил тьмы, он пребывает в своем теле в пяти формах, в зависимости от формы печати пяти созданий, находящихся в пяти мирах тьмы. Его голова похожа на голову льва, родившегося в мире огня. Его крылья и плечи похожи на крылья и плечи орла, в соответствии с образом сынов ветра. Руки и ноги — от демона, по образу сынов мира дыма. Его живот имеет вид змеи по образу сынов мира тьмы. Его хвост, похожий на рыбий, свидетельствует о том, что он принадлежит к миру сынов воды». Он окружен пятью архонтами, или царями, пятью мирами тьмы и — иерархией бесчисленных демонов.

Отношения между князем тьмы и материей неясны. Непонятно, является ли он ее эманацией, или самой материей. Различные манихейские секты отвечают на этот вопрос по-разному. Появившиеся на Востоке в X веке богомилы сделали из дьявола, которого они называют Сатанаилом, старшего сына Бога, восставшего на своего младшего брата Христа и уведшего за собой треть ангелов. Он сотворяет мироздание и человечество, в основе которых, таким образом, лежит зло.

Катарский вариант, в том виде, в каком он появился в XII веке, в «Положениях о тяжбах», также делает дьявола создателем материального мира и телесной оболочки человека. Последняя у каждого человека заключает в себе духовную ангельскую часть. В катарском тексте, озаглавленном «Вопросы Иоанна», заявляется, что сатана «придумал сделать человека, чтобы он служил ему. Он взял глину и землю и сделал человека по своему подобию. Он приказал ангелу второго неба войти в тело из глины. И он взял другой кусок и придал ему форму женщины. И приказал ангелу первого неба войти в него». Мужчина и женщина, представители противоположных полов, являются, конечно же, сатанинскими созданиями. Дьявол — действительно князь мира сего. Из манихейства как крайней формы дуализма логически вытекает нигилизм. Если человек — дьявольское создание, заключающее в себе свет, единственный способ высвободить последний — положить конец человечеству.

Другие мировые религии отводят дьяволу более скромное место. Шайтан (сатана) из Корана — достаточно скромная фигура. Иногда его называют Иблис (от арабского «ублиса» — «нечего ждать» [от Бога]). Это падший ангел, отказавшийся подчиняться. Это существо из огня — рядом с Адамом, существом из глины. Таким образом, он был изгнан из рая и с тех пор подталкивает человека к неповиновению Аллаху. Однако его власть ограничена: «У меня нет никакой власти над вами», — говорит он правоверным, и его достаточно легко прогнать, произнеся формулу «заступника». Он не есть персонификация зла, которое обязано своим появлением несовершенству человеческой природы. Иногда его называют Напыщенным, поскольку его первородный грех — гордыня. Он подталкивает людей к индивидуализму — чтобы они думали о себе больше, чем о Боге. Он может принимать различные формы и окружен другими падшими ангелами: Азазелем, ангелом смерти Азраилом, Харутом и Марутом. Иногда его также называют Побиваемым камнями, поскольку ангелы непрерывно бросают в него падающие звезды. Он всего лишь бледная копия иудео-христианского дьявола.

В достаточно темном месте Корана делается намек на богинь из древнего политеистического прошлого арабов. На самом деле знаменитые «сатанинские строфы» восходят к историку X века Абу-Джафару-ад-Табари. У него сатана, притворившись Аллахом, побуждает Мухаммеда обратиться к заступничеству трех богинь, что позволяет ему снискать себе благосклонность арабов, склоняющихся к политеизму. Мухаммед, после того как был обманут сатаной, сделал немного. Он удалил «сатанинский» отрывок из Корана и оставил современный вариант, где дьявол не упоминается. «Видели ли вы ал-Лат, и ал-Уззу, и Манат — третью, иную? Они — только имена, которыми вы сами назвали, — вы и родители ваши. Аллах не посылал с ними никакого знамения (53, 19–20, 23). Идея о том, что сатана смог обмануть самого Пророка, очевидно, неприемлема для мусульман, в данном вопросе очень чувствительных; показательна история с писателем Салманом Рушди.

Иудаистская традиция в этом вопросе ближе к исламу, чем к христианству. Следуя Ветхому завету, она отводит дьяволу второстепенную роль. Впрочем, на древнееврейском языке дьявол вообще ни разу не упоминается. Нет княжества тьмы, и сатана является врагом не Бога, а лишь — человека. Его падение — следствие создания Адама и Евы. Комментарии раввинов I века повествуют о том, что Яхве задает вопрос божественному синедриону: «Должен ли я создавать человека? Или нет?» — но, не дав им времени на размышления, он сделал Адама, отклонив возражения и поставив ангелов перед свершившимся фактом: «К чему ваши разглагольствования? Человек существует!». И тогда разгневанные Саммаэль и его сторонники спустились на землю и создали змея. С тех пор сатана выступает в трех ролях: обвинителя человека — обращающегося к Богу, чтобы он подверг его испытаниям, соблазнителя человека — в виде «Ецерга-Ра», злого импульса, существующего в каждом, и — разрушителя человека. Но дьявол действует только с разрешения Бога. Его сопровождает множество демонов. Одни из них мужского пола, во главе с Асмодеем, другие — женского, предводительствуемые Лилит. Многие из них олицетворяют болезни; они могут заразить пищу и питьевую воду, а это широко раскрывает двери для обвинений в колдовстве, что сыграло не последнюю роль в антисемитских выступлениях времен Средневековья.

Если в Талмуде, созданном в IV веке сборнике раввинских толкований, роль сатаны сведена к минимуму, а склонность ко злу оказывается психологической тенденцией, которая вложена в нас Богом, то Каббала, средневековое учение, отклоняющееся от нормы, эволюционировала в сторону настоящего дуализма. Книга «Сияние» (Сеферга-Зогар), составленная примерно в 1275 г. испанским евреем Моисеем бен Шем Товом, делит мир на две империи: империю Бога и империю сатаны.

В Средние века христианский дьявол, несомненно, наиболее действенный. Этот проводник вселенского зла явно рассматривается как объективный союзник всех сил, в которых усматривается враждебность христианской религии. В основе методики дьяволизации оппонентов, созданной апостолами Павлом и Иоанном, лежит логика дуалистического мировоззрения. Если существует только два лагеря, то «те, кто не с нами, те — против нас». Эпическая литература времен крестовых походов с восторгом превращает эти смертоносные экспедиции во вселенские битвы с дьяволом, возглавляющим войска мусульман. Для Святого Бернара мир мусульман — этот «сосуд неправедности» — ведомый лично Сатаной, а «Песнь о Роланде» представляет «проклятую нацию» сарацинов как родину дьявола, где у них даже внешний вид такой же — из-за бронзового цвета кожи:

«Ведет он племя черное в сраженье —
Широконосых, большеухих негров.
Их будет там полсотни тысяч целых.
На бой они летят в великом гневе,
Бросают клич язычников победный…»

Миниатюры великих французских хроник XIV века придают демонический вид этим темнокожим воинам. Арабские обычаи — например, мытье в бане — приобретают репутацию дьявольских. Папа римский Сильвестр II, высокоученый для своего времени человек, за свое знание мусульманской культуры был обвинен в колдовстве.

Не менее сильна дьяволизация иудеев. Во времена крестовых походов евреи, обвиненные в убийстве Христа, отправлении сатанинских ритуалов и отравлении колодцев, стали жертвами погромов. Существовало поверье, что они выдыхают серу (инфернальную), у них имеются хвосты и рога. Король Филипп III издал указ отмечать их отличительными знаками. С XIII века их изображали в миниатюрах в длинных черных плащах и с крючковатыми носами.

В недрах же самого христианства как агентов дьявола рассматривали еретиков. С начала XIV века дьяволизация превращается в политическое оружие против врагов короля, представляемых пособниками сатаны, например, в знаменитом процессе над тамплиерами. С этого времени дьявол — универсальный инструмент для объяснения всего, стоящего на пути у политических и духовных властей на различных уровнях, — прочно занимает важное место в западном обществе. Под влиянием беспрецедентных природных и политических катастроф эта психология обезумевших жителей осажденного города приводила к пароксизму и порождала широчайшую реакцию против всех тех, кого считали агентами сатаны. Великая охота на дьявола началась (XIV–XVI века).

ГЛАВА IV. Великая охота на дьявола (XIV–XVI вв.).

До XII века дьявол, включенный в христианскую культуру, является сверхъестественным персонажем, который был объектом теологических спекуляций, монашеского фольклора, проповедей перед прихожанами, изобразительного искусства и распространенных суеверий. Но в каком-то смысле он оставался на своем месте, рядом с себе подобными, в духовном мире. Если он действовал в миру, физически он здесь не присутствовал. Ему, как правило, отказывали в присутствии, когда речь шла об одержимости и колдовстве. Легко заметить, что, хотя с IX века клерикальные предписания начинают иногда требовать сведений о шабашах, но, в основном, преобладает скептицизм. В каноне Анкирского Вселенского собора 314 г. читаем, что «некоторые преступные женщины, пособницы сатаны, соблазненные демоническими миражами и видениями, верят и проповедуют, что они ездят верхом на некоторых животных и перемещаются в пространстве в компании с Дианой, языческой богиней или Иродиадой и с невероятным количеством женщин, подчинившихся приказам богини как приказам абсолютной хозяйки». Устав архиепископа Трирского 906 г. проклинает подобные верования, но трактует их как иллюзии, за которые не следует строго наказывать. В XI веке Бурчард Вормсский, а Иоанн Солсберийский — в XII веке возвращаются к этому проклятью, приписывая демонам все наваждения и отказывая им в какой бы то ни было реальности: «Как можно быть настолько слепым, — пишет Иоанн Солсберийский, — чтобы не видеть в этом дурное наваждение демонов? Не будем забывать, что такие вещи происходят с самыми простыми бедными женщинами и мужчинами.».

I — Подъем одержимости дьяволом, начиная с XIII в.

Такое относительно уравновешенное состояние духа отступает с конца XII века, в основном, из-за угрожающего усиления ересей. Масштабы проблемы, с которой столкнулась Церковь, связаны с деятельностью богомилов, сект вальденсов и катаров. Она усугублялась давлением турок и присутствием евреев. Все это объясняет появление осадного мышления, страха, которые очень хорошо проанализировал Жан Делюмо, описавший это впечатление массированного наступления на христианство, наступления, предводительствуемого сверхъестественной силой, врагом, дьяволом.

Теперь дьяволизация еретиков становится нужна как никогда прежде. Ведь если они — агенты сатаны, они виновны во всех безобразиях. Возобновив пересуды, которые с древних времен велись по поводу религиозных диссидентов как о людях, идущих против природы, их стали обвинять в собраниях, сопровождающихся оргиями, на которых из-за присутствия демонов происходят инцест, скотоложество, детоубийство, каннибализм. Подобные рассказы мы видим уже в 1050 г. у византийского философа Константина (Михаила) Пселла, когда он выступает против богомилов в своей книге «О действиях демонов». На Западе соединение ереси-инцеста-каннибализма отмечается в первый раз в 1022 г., во время казни еретиков в Орлеане. Эта идея очень быстро завоевывает интеллектуальные и правящие круги, где появляется утверждение, что дьявол лично руководит ночными оргиями еретиков, принимая облик животного, чаще всего — кота. Такие сообщения можно найти, в 80-х гг. XII в. у епископа Парижского Гийома Овернского, а также у англичанина Уолтера Мепа. Этот вопрос обсуждался на IV Латеранском Вселенском соборе 1215 г. А охота на ведьм впервые была организована в Германии, в 30-х гг. XIII в.

Если нельзя напрямую уничтожить дьявола, следует разрушить его планы по ниспровержению христианства, разоблачая его и сжигая его пособников — разносчиков ереси, являющихся ведьмаками и ведьмами. В этом был твердо убежден Конрад Марбургский. Этот инквизитор, одержимый фанатическими идеями, был поставлен в 1231 г. на архиепископство Майенское. И до 1233 г., когда он был убит, он насаждал вокруг себя ужас, сжигая без разбору еретиков и ведьмаков и подогревая параноидальный страх перед дьяволом. Также он убеждал папу римского в реальности проводимых еретиками шабашей, и в 1233 г. Григорий IX в своей булле «Глас в Раме» (Vox in Rama) описывает эти якобы происходящие ночные сборища, где сатана выступает в виде кота, жабы, бледного ледяного или наполовину черного, наполовину сверкающего, человека. «Эти еретики, — говорится в булле, — поклоняются Люциферу как истинному создателю мира, несправедливо изгнанному Богом в ад, который, благодаря их помощи, вернет себе власть». После смерти Конрада костры погасли. Однако на самом высоком уровне церковной иерархии продолжало крепнуть мнение о реальном существовании шабашей. Так дьявол начал свою подрывную деятельность. И отсюда — необходимость в гонениях на его сторонников.

Эта мысль повторяется в длинной череде булл, издаваемых понтификами на протяжении трех столетий. В 1318 г. Иоанн XXII, вынося приговор членам секты вальденсов, обвинил их в проведении ночных оргий в пещерах. Этот же римский папа в 1326 г. сделал решительный шаг, в официальной форме объединив колдовство и ересь в булле «На гадания того» (Super illius specula): те, кто заключил договор с дьяволом, кто использует прислуживающих им демонов в колбах, зеркалах и др., подлежат сжиганию на костре. Возникла устоявшаяся терминология. Термин «шабаш» впервые был применен в 40-х гг. XIV в. В 1376 г. инквизитор Арагонский Николау Эймерих различал поклонение, когда воздавались почести дьяволу как единому богу, и его почитание как ангела, когда его воспринимали в качестве заступника перед Богом.

В эпоху Возрождения римские папы усилили это давление. В 1484 г. Иннокентий VIII в своей так называемой ведовской булле «Summis desirantes» с подзаголовком «Песнь войны против ада» заявил, что Рейнская область была заполонена ведьмами из-за того, что инквизиторы Шпренгер и Инститорис были полностью на их стороне. В 1500 г. Александр VI заявляет о распространении колдовства в Богемии и Моравии. В 1513 г. Юлий II указывает инквизитору Кремонскому преследовать тех, кто поклоняется дьяволу. Лев X, Адриан VI, Климент VII — все они действовали в том же направлении в 1521–1526 гг. Кельнский Вселенский собор 1536 г. отлучил от церкви клириков, предававшихся колдовству. Трирский Вселенский собор 1537 г. предал духовному судье тех, кто славит сатану. Вселенский собор в Комбрэ 1565 г. наложил запрет на волшебство и колдовство. Реймсский собор 1583 г. отлучил от церкви колдунов, «которые заключили договор с дьяволом, которые мешают отношениям полов, которые занимаются порчей и пытаются исцелять властью сатаны». Буллы «Небесам и земле» (Goelu et terrae) 1585 г. и «Вездесущесть Бога» (Omnipotentis Dei) 1623 г. в очередной раз подтвердили все обвинения, и репрессии достигли такого размаха, что обеспокоенный Урбан VIII (1623–1644) предложил судьям оперировать более убедительными доказательствами вины. Волна достигла своей вершины и с этого момента начала спадать.

Протестантский мир также был целиком втянут в великую охоту на дьявола, достигшую апогея в период с 20-х гг. XVI века по 20-е гг. XVII века. В полутора десятках синодов Соединенных провинций выносились приговоры за колдовство. Во Франции были приняты постановления кальвинистскими собраниями в Монтобане (1594 г.), Монпелье (1598 г.) и Ла-Рошели (1607 г.). В 1563 г. в шотландское законодательство была внесена резолюция, направленная против ведьм, а первый юридический документ, касающийся этого вопроса в Англии, датируется 1542 г. Светская власть не оставалась в стороне. Возьмем к примеру, Нидерланды. В 1532 г. Карл V обнародовал документ «Королевская кара» (Nemesis Carolina), предусматривавший процедуры преследования всех, кто занимается чародейством. Предписывалось, используя при необходимости пытки, дознаваться об их участии в шабашах и связях с дьяволом. Документ содержал список колдовских действий, которые в определенном смысле официально разрешались. В постановлениях 1570 г., 1592 г., 1595 г., 1606 г., составивших своего рода антисатанинский кодекс, прослеживается, тем не менее, определенное беспокойство по поводу злоупотреблений, имеющих место до появления этих актов, слишком жестоко проводимых репрессиях. В нем была изложена настойчивая просьба использовать только «юридические методы и разумные средства», исключив, например, испытание водой, суть которого в подвешивании обвиняемого (при этом большой палец правой руки привязывался к большому пальцу левой ноги и то же самое с другими конечностями) над рекой или колодцем, после чего его погружали в воду, чтобы увидеть, может ли он плыть. Последнее считалось неопровержимым доказательством колдовства. Тот же, кто тонул, соответственно, считался невиновным. Постановления содержали также указание действовать умеренно, чтобы не распространять знания о демонической деятельности среди тех, кто о ней не ведает. Кроме того, можно наблюдать изменения в местном законодательстве в отношении, например, детей колдунов. До сих пор их, как и взрослых, пытали и сжигали живьем. В 1590 г. епископ города Турнэ повелел «как следует преподать им основы веры, обучить, а затем привести к покаянию в тяжелом грехе, после чего отправлять их на исповедь, а если потребуется — произвести изгнание дьявола». В 1612 г. правительство эрцгерцогства запретило казнь над лицами, не достигшими брачного возраста. Их заставляли присутствовать на казни своих родителей, после чего помещали в сиротские дома при монастырях для получения образования. Поучимся же вместе с ними, но — с позиций современных знаний.

II — Учебники по демонологии.

Для того, чтобы клирики умели бороться с дьяволом и его приспешниками, были написаны учебники, содержавшие сведения о занятиях колдовством и шабашах и — в первую очередь — признаки, по которым можно отличать колдунов. Благодаря появлению книгопечатания, начиная с конца XV века подобная литература получила очень широкое хождение. В более ранний период, начиная с 20-х гг. XIV в. по 20-е гг. XV в., насчитывалось 13 трактатов, а с 1437 г., когда появился «Вгоняющий в дрожь» (Formicarius) Иоанна Нидера до 1486 г., года выхода знаменитых «Ростков злодеяний» (Malleus Maleficorum) двух немецких инквизиторов Якоба Шпренгера и Генриха Инститориса — 28. Последняя работа явилась важной вехой. В ней собрана обширная сумма знаний, разработанная специалистами по колдовству. Здесь в деталях описывались церемонии шабашей и мерзкие поступки. Собраны свидетельства обвиняемых, вернее, их признания, вытянутые под пытками, поскольку в борьбе против сатанинского влияния все средства хороши. Это разоблачения, даже если они исходят только от одного человека, пытки, допросы, имеющие целью подловить обвиняемого, быстрый суд, не подлежащий обжалованию, при котором даже отказ признать себя виновным под пыткой являлся доказательством виновности, поскольку дьявол делает своих приспешников нечувствительными к боли. Книга — настоящий каталог больной фантазии невротических клириков, в воображении которых рождались самые экзотические виды извращений, в частности — сексуальные, которым, как они объявляли, предаются во время шабашей.

С появлением книгопечатания этот труд был издан на латыни и стал одним из первых успехов самого книгопечатания: за период с 1487 по 1520 г. он выдержал 14 изданий; с 1520 по 1600 г. — еще 14. Однако конкуренция была жесткой, и в XVI веке работы по демонологии посыпались как из рога изобилия: «Жалоба Ламия» (Questio Lamiarum) Самюэля де Казини (1505), «Апология» (Apologia) Винцента Додо (1506), «Трактат о старой ведьме» (Tractatus de Strigiis) Бернара де Кома (1508), «Восьмая книга вопросов к императору Максимилиану» (Liber octo questionum ad Maxilianum Caesarem» Жана Тритема (1508), «Насколько тяжела вина ищущего помощи от дурных деяний» (Quam graviter peccent quaerentes auxilium a maleficis) (1510) Якоба ван Хоогстретена, «Трактат о суеверии» (Tractatus de superstitione) (1510) Мартена Арльского…

Остановимся на одном из самых знаменитых трактатов — на работе Жана Бодэна «О демономании колдунов» (De la demonomanie des sorciers) (1580). Знаменитый юрист рассматривал колдовство как очевидность. Не является ли лучшим доказательством то, «что сами колдуны уже три тысячи лет рассказывают о своих деяниях, жертвоприношениях, плясках, ночных полетах, убийствах, чарах, любовных связях и колдовстве, что они во всем этом признаются и упорствуют до самой смертной минуты»? Он составил список из полутора десятков преступлений, которые совершают колдуны и колдуньи по дьявольскому наущению: отрицание Бога, посылание ему проклятий, преклонение перед дьяволом, жертвоприношения дьяволу, посвящение ему детей, умерщвление этих детей до их крещения и принесение их ему в жертву, посвящение их дьяволу еще до рождения, привлечение новообращенных в секту, произнесение клятв именем дьявола, совершение инцеста, приготовление яда из умерщвленных некрещеных детей, поедание человеческой плоти, отравление или убийство с помощью колдовства, вызов гибели скота, гибели урожая, совокупление с дьяволом — так просвещенный интеллектуал 80-х гг. XVI в., каковым являлся Жан Бодэн, показал, до какой степени в те времена укоренилась вера во вмешательство дьявола. В те времена редко встречались скептики, подобные Монтеню или Иоганну Виру.

В 1602 г. Анри Боге, в течение нескольких лет возглавлявший охоту на ведьм в Юре, основываясь на своем опыте, опубликовал «Мерзкие речи колдунов» (Discours execrable des sorciers), где он ссылается на Бодэна и указывает, как следует проводить допросы. В 1603 г. Журден Гибле выпустил книгу, посвященную инкубам и суккубам. В Испании также плодились трактаты по демонологии. Это, к примеру, написанная в 1532 г. на кастильском языке книга «Подробно живописующий и прекрасно обоснованный трактат о суевериях» (Tratado muy sotil у bien fundado de las supersticiones), где францисканец Мартин де Кастанеха обращается к священникам: «Дабы каждый мог это услышать и использовать среди своих прихожан»; «Магическое исследование о незаконных любовных связях» (Disquisitionum Magicarum libri sex) иезуита Мартина дель Рио, работа 1599 г., поразительный реализм которой насторожил церковные власти. В обеих книгах особо выделяется вопрос о договоре с дьяволом. Для Кастанеха существует возглавляемая сатаной дьявольская церковь, где свершаются таинства наоборот: «дьявольская дефекация» (excramentos diabolicos). Он различает два типа договора с дьяволом. В более важном последний присутствует лично: «Открытое признание делается в присутствии дьявола. При этом дьявол показывается в своего рода телесном виде. Ему обещают подчиняться и продают ему тело и душу». Для Мартина дель Рио договор лежит в основе любого колдовства. Если его подписание фиксируется на бумаге, она представляет собой долговую расписку, подписанную кровью еретика, в которой он обязуется выполнить семь требований, ведущих его прямо в ад. На шабашах дьявол чаще всего появляется в виде большого черного волосатого козла с зажженными свечами, установленными между рогами. Иногда же он принимает соблазнительный вид, чтобы предаться половым утехам с ведьмами. Шабаш свершается, как правило, по четвергам, в полночь, чтобы он предшествовал дням, посвященным в различных религиях молитвам: пятнице (ислам), субботе (иудаизм), воскресенье (христианство).

Таким образом, сами клирики в своих трактатах утверждали существование колдовства и шабашей и распространяли верование в них, основываясь на показаниях, вырванных под пытками и соответствовавших идее о воздействии демона на мир. Разработав нечто среднее между теологией, рассуждениями, суевериями и игрой воображения, они делали из него вывод о том, что ряд явлений действительно существует. Добиться признания под пыткой от ряда сумасшедших, неуравновешенных, подверженных чувству неудовлетворенности женщин — было несложно. Но таким образом возникала уверенность в действительном существовании дьявольского воздействия.

III — Изгнание бесов.

Даже наиболее авторитетные церковные авторы, например, Пьер де Берюль, основатель Оратории, а впоследствии кардинал, были убеждены в существовании колдовства. В 1599 г. он пишет трактат «Об одержимых» (Traite des energumenes), где описывает феномен одержимости дьяволом. Человек, ограниченный по природе, есть несовершенное существо, падшее во время происшествия в эдемском саду. Дьявол его искушает, пока тому не захочется присоединиться к его империи: «Даже если он вдруг завладел его телом, в котором душа пребывает как в своем жилище, дьявол ее захватывает, лишает силы и права там находиться, подменяя своей силой и деятельностью… с помощью яростного вторжения, которое мы называем одержимостью».

В книге де Берюля имеется описание признаков одержимости. Иногда это простая немощь, потеря зрения, слуха, речи; часто — нарушения в поведении, возбудимость, крики, срывание с себя одежды и т. д. Если Бог дозволяет такую одержимость некоторых людей дьяволом, он это делает для того, чтобы показать свое превосходство путем изгнания бесов именем Христа: «Сатана предстает перед Церковью, которую он оскорбил, как преступник перед представителем закона. Вот почему он скрывается, сколько это возможно».

Изгнание бесов играет в великой охоте на дьявола, развернувшейся в XIV–XVI веках, главную роль. Театральный зрелищный аспект дьявола нужен как раз для того, чтобы поразить воображение, внушить страх равно перед Богом и перед дьяволом и развернуть перед глазами толпы во всей полноте сверхъестественную власть духовенства, способного противостоять силам зла. Вот почему очень быстро Церковь зарезервировала функцию изгнания дьявола за духовенством, тогда как в первые века христианства, как утверждал в своей «Апологетике» (Apologeticum) Тертуллиан еще в III веке, этим мог заниматься любой христианин: «Сейчас здесь перед вашим судом появится человек, которого признали одержимым демоном. Если какой-либо христианин прикажет этому духу заговорить, он подтвердит, что он демон».

За короткий период ритуал становится насыщенным, формализуется, в него входят мольбы, обращенные к Иисусу, наложение рук, «экссуфляция», миропомазание елеем. Дата создания ордена экзорцистов (изгонителей дьявола) неизвестна. Но его существование впервые засвидетельствовано на IV Карфагенском Вселенском соборе 398 г. Теперь бес изгонялся из любого христианина в процессах бесконечных церемоний, начиная с крещения, во время которых громко обращались непосредственно к дьяволу: «Итак, проклятый дьявол, познай слово, которое тебя покарает и воздай славу Богу сущему и истинному. И воздай славу Иисусу Христу, сыну его, и Святому духу. И изыди подальше от служителей Бога, ибо Господь Бог наш Иисус Христос удостоил их призвать к своей святой благодати: от таинства крещения к благословению. И этот знак креста, который мы наносим на их лбы, ты, проклятый дьявол, никогда не должен осмелиться нарушить».

С 416 г. для выполнения процедуры изгнания дьявола требуется предварительное разрешение епископа, и вскоре появляется отдельная должность экзорциста. Теоретически, ее может занимать светский человек, но на практике она всегда предоставлялась клирикам: дьяконам, но в основном — священникам. Закреплена эта монополия будет лишь в 1926 г. Пием XI.

Что же касается самого ритуала по изгнанию бесов, полностью зафиксирован он был в XVI веке, и это не случайно. Дело в том, что именно на этот период приходится самая сильная волна массового психоза, связанного с сатаной. Лев X предписывал Церкви ритуал, разработанный в 1523 г. Альберто Кастеллани в его «Книге духовенства» (Liber sacer dotalis), имевшей к 1597 г. 16 переизданий, переработанной кардиналом Сантори в 1584 г. Было приведено множество критериев одержимости, часто — достаточно туманных. Например, обладание «ужасным взглядом», слишком низкая или, наоборот, слишком высокая температура, рвота. В 1614 г. Павел V устранил эти излишки, опубликовав «Католическую церемонию» (Rituel romain), по сей день лежащую в основе изгнания дьявола после небольших исправлений, внесенных в 1926 и 1952 гг.

«Церемония» 1614 г. призывает изгоняющего дьявола действовать осторожно и в поисках доказательств руководствоваться здравым смыслом: «Самое главное — не следует легко поддаваться впечатлению, что кем-то овладел демон. Следует очень внимательно распознать признаки, позволяющие отличить одержимого бесом от больного, особенно — от душевнобольного». С другой стороны, следует быть внимательным к хитростям демона, который пытается представить, чтобы думали, будто он ушел. «Иногда демоны, после того как их обнаружили, прячутся, оставаясь в теле, с виду полностью освободившемся от их посягательств, чтобы больной действительно поверил, что полностью освободился. Но экзорцист не должен прекращать свой труд, пока не появятся неопровержимые доказательства освобождения». Изгнание дьявола возрождает древнюю идею битвы. Это схватка с дьяволом, во время которой последний говорит через одержимого. Следовательно, таким образом возможен диалог с ним. А поскольку известно, что дьявол знает все секреты, в частности — будущее, возникает большое искушение для изгоняющего; ведь ему представляется уникальная возможность получить информацию из эксклюзивного информационного источника. Отсюда статья 14: «Изгоняющий дьявола не должен быть болтлив. Он не должен задавать лишних вопросов из простого любопытства, особенно — о будущем и его тайнах, говорить то, что не связано с его функцией. Он должен только приказывать нечистому духу замолкнуть и лишь отвечать на те вопросы, которые ему задаются… Его надо спросить о количестве и именах духов, обретающихся в одержимом, о том, когда они в него проникли, причине этого и других подобных сведениях».

Такая осторожность в проведении процедуры диктовалась рядом имевших место прецедентов. Одно из подобных дел касалось личного духовника короля Франции иезуита Пьера Котона. В своих «Мемуарах» (Memoires) герцог де Сюлли рассказывает о том, как П. Котон, которому в 1606 г. было поручено заняться одержимой Адриенной дю Фрэн, попросил ее задать дьяволу нескромные вопросы, чтобы получить доступ к важным секретам в различных областях. Этот список вопросов был, судя по всему, найден в одной из книг по экзорцизму, позаимствованной им у советника парламента Г ийо. В нем вперемешку стояли вопросы, касавшиеся персон, игравших большую роль при дворе, светских интриг, внешней политики, разговоров протестантов и крамольное проявление любопытства насчет ряда вопросов веры: «Когда животные пили в Ноевом ковчеге? Какие сыны Божьи любили дочерей человеческих? Передвигался ли змий на ногах перед падением Адама? Сколько времени находились Адам и Ева на небе и сколько — в раю земном? Есть ли у архангелов царь? Где находится рай земной?..» Этот вопросник говорит о многом в отношении включения дьявола в культурную жизнь интеллектуальной элиты той эпохи.

И, наконец, «Церемония» 1614 г. описывает способы изгнания демона, провоцирующие резкую реакцию дьявола. «Каждый раз, когда будет видно, что одержимый вздрагивает какой-либо частью тела, либо ощущает укол, либо в том или ином месте появляется опухоль, это место надо осенить крестным знамением и окропить святой водой, которая должна все время быть под рукой. Нужно также следить, какие слова повергают демона в самую сильную панику. В этом случае их надо повторять неоднократно, а когда доходит до угроз, их нужно произнести дважды и более, каждый раз усиливая предрекаемое наказание…». И так «в течение двух, трех, четырех и более часов». Изгнание дьявола становится для Церкви любимым занятием, но исполняется оно, по возможности, не прилюдно.

IV — Аспекты репрессий.

Вооружившись, таким образом, знаниями и инструментарием, необходимыми для репрессий против сатанизма, Церковь развязала великую охоту на дьявола. Тревожная атмосфера, в которой проходили первые крупные процессы начала XIV века, когда превалировали политические мотивы, замечательно показана в знаменитой книге Нормана Кона «Европейские вселяющиеся демоны. Демонизация христиан в христианском мире Средневековья» (Norman Cohn Europe’s inner demons. The demonization of Christians in medieval Christendom.).

Особенно активно инициировались подобные процессы во Франции в правление Филиппа IV Красивого. Первым человеком, осужденным за колдовство на процессе 13 101 311 г. посмертно, был папа римский Бонифаций VIII. Процедура была начата Гийомом де Ногарэ с целью подорвать доверие к старому врагу французского короля. Он выдвинул обвинение в заключении договора папы с дьяволом в своей борьбе против семейства Колонна. Были использованы свидетельства очевидцев, слышавших, как папа воскликнул в ярости: «Где эти Колонна, которые, как ты обещал, будут мне подчиняться? Я отдал тебе за это свои тело и душу».

За несколько лет до этого тот же Ногарэ использовал такую же методику дьяволизации для того, чтобы избавиться от тамплиеров, обвинив их в поклонении сатанинскому идолу. А в 1308–1309 гг. епископ Труа Гишар пал жертвой аналогичных инсинуаций. Двадцать семь свидетелей утверждали, что он сын демона-инкуба и стерильной матери, и дом его отца впоследствии был назван «домом дьявола». В 1317 г. папа Иоанн XXII арестовал епископа Каорского Уго Жеро за maleficium (злодеяние, причинение вреда). Он был сожжен заживо, а его пепел выброшен в Рону.

С этого времени события приняли лавинообразный характер. Следующий шаг был сделан в 1324–1325 гг. в Килкенни в Ирландии во время процесса Алисы Кайтлер и ее сообщников. Впервые было выдвинуто обвинение против реальной сатанинской секты. Довольно быстро судьи убедились в том, что ведьмы способны перемещаться по воздуху с большой скоростью. В 30–40 гг. XIV в. начались тулузские процессы над ведьмами. Здесь речь шла о шабашах. Дела множились. Сохранились протоколы — и эти цифры далеко не полные — 12 процессов из тех, которые прошли в судах инквизиции в период с 1320 г. по 1420 г. и 34 — из прошедших с 1421 г. по 1486 г. В гражданских же судах в тот период количество дел увеличилось с 24 до 120. Некоторые из них поражают масштабом. Например, в 1387 г. в Каркасоне были сожжены 67 ведьмаков и ведьм. Первый процесс над колдунами, прошедший в Нидерландах, датируется 1408 г., а первое сожжение — 1441 г. Швейцарии все это коснулось в 1428 г., Дофинэ — в 1440 г., а затем охватило весь христианский мир. Во второй половине XVI века число процессов достигло своего апогея. Например, в графстве Намюр за период с 1500 по 1535 г. было вынесено 49 приговоров колдунам, с 1536 по 1565 г.

— 133, с 1566 по 1590 г. — 27, с 1591 по 1620 г. — 149 и 1621 по 1650 г. — 43. В Дуэ количество процессов увеличилось с 8 за весь XV век до 13 в первой половине XVI века и 23 — во второй половине. Цифры, которые приводят историки за весь период, впечатляют: 4400 приговоров в Шотландии, 3229 — на юго-западе Германии, более 2000 — в Лотарингии, более 500 — в кантонах Цюрих, Золотурн и Люцерн, а во Французской Стране басков — несколько сотен. Особенно широко процесс захлестнул германские государства. Порою дело доходило до настоящей бойни. В 1562 г. были заживо сожжены 63 женщины в городке Виссенштайг, 43 женщины и 11 мужчин из 700 жителей Обермахтеля — в 1586–1588 гг., 368 — в архиепископстве Трирском в период с 1587 до 1593 г., 900 — в Вюрцбургском княжестве — с 1623 по 1631 г.

Жертвами становились, как правило, деревенские жители. Свою роль сыграла устойчивость многочисленных суеверий, несоответствие ментальности и даже — различия языкового плана. Все это были бедные, но не самые обездоленные люди. Большая часть жертв репрессий относится к католическим странам. Однако, скажем, протестантские судьи подчас были столь же активными, например, в Шотландии или в кантоне Во, где из 102 человек, преданных суду за период с 1537 по 1630 г., 90 % были казнены. В то же время репрессии были редки в Папской области и в Испании.

Женщин приговаривали чаще, чем мужчин. В среднем они составили 80 % от общего числа жертв. Это соотношение колебалось от 69 % в Люксембурге до 87 % в Валлонии. Более половины из них жили одни, 37 % из которых вдовы; средний возраст — 60 лет. Совершенно определенно, дьявол предпочитает женщин. Именно они становятся основными посредниками в деятельности сатаны в мире — по крайней мере с точки зрения судей. Дьяволизация женщины являлась в определенной степени проявлением извечного подсознательного страха мужчины перед красивым и соблазнительным существом, которое одновременно столь таинственно, нечисто и опасно. Особо отмеченный в психоанализе страх кастрации проглядывает уже в учебниках по демонологии: «Могут ли ведьмы настолько ввести в заблуждение, чтобы заставить человека поверить в то, что его детородный член похищен или отделился от тела?» — такой вопрос присутствует в «Ростках злодеяний» (Malleus maleficarum), где утверждается, что дьявол способен, действуя через ведьм, вызывать импотенцию или даже исчезновение пениса.

Древние основы привлекательности-безобразия в отношении женщины лежат в христианской традиции, которая возводит в добродетель девственность в прямом смысле слова, а главным грехом делает сладострастие, как это можно увидеть во множестве текстов, начиная с таких авторов, как апостол Павел и Тертуллиан. Все это привело к тому, что женщина превратилась в жертву, наиболее податливую на обещания дьявола. Любой сексуально неудовлетворенный священнослужитель обвиняет дьявола в охватывающих его плотских искушениях, а в женщине видит пагубное существо, которое сатана использует для того, чтобы завлечь мужчину в ад.

Эти «амазонки дьявола», как называет их Святой Иероним, имеют репутацию неспособных устоять перед демоном. Это подтверждает упадническая литература, начиная с Жана Бодэна, для которого «именно сила животной страсти низвела женщину до крайности, чтобы играть ее аппетитами или желанием отомстить за себя. И кажется, что именно по этой причине Платон поместил женщину между мужчиной и грубым животным»; и кончая советником Пьером де Ланкром, знаменитым сжигателем ведьм Страны басков начала XVII века, который писал: «Этот хрупкий пол часто применяет демонические указания за божественные… Они отдаются пылким страстям; кроме того, они обычно по своей природе влажные и липкие».

Во время шабашей ведьмы предаются разного рода гнусностям с дьяволом, в них входят инкубы; при этом они испытывают большое наслаждение или сильную боль. Эти «ведьмы», среди которых многие — женщины в возрасте, одинокие, вдовы, испытывающие чувство неудовлетворенности, — часто на процессах делали признания в актах, которые являлись прямым порождением их эротических грез и галлюцинаций.

Впрочем, отчасти благодаря их признаниям теологи и авторы учебников пытались нарисовать портрет дьявола, признав его бестелесным существом. И лишь Кахетано, теолог начала XVI века, приписывал ему простое нетленное тело, способное свободно преодолевать материальные препятствия. Тонкое тело и сущий дух не мешают ему обладать физической внешностью, которую в 80-х гг. XVI в. Мальдонадо описал следующим образом: «Невероятно ужасный зверь: как из-за бесконечной величины тела, так и из-за жестокости. Его сила, заключена в пояснице, а его достоинство — в находящемся на животе пупке. Его напряженный хвост похож на ствол кедра. Сухожилия его детородного органа скрученные. Его кости — как трубы, а хрящи — как железные пластины… Вокруг его зубов — страх. Его тело — как чугунный щит. Он покрыт чешуями, которые давят друг на друга. Он ощетинен оружием, и его невозможно схватить ни за какое место.».

Дьявол окружен несметной толпой демонов. Согласно Иоганну Виру, их 7 409 127, и они подчиняются 79 князьям. Гораздо больше их у Сюарэ, считавшего, что не только у каждого человека, но у каждого поступка человека имеется свой демон. Часть из них вращается «в сумрачном воздухе». О «воздушных силах, которые суть дьяволы» говорит и Кальвин.

Власть дьявола почти безгранична. Явственно чувствуется, что дуалистическая или манихейская концепция оставалась фундаментальной — несмотря на то, что теологи всегда старались утвердить мысль, что сатана может действовать только с разрешения Бога. Но надо сказать, что последний позволяет ему делать практически все что угодно, поскольку не видно, где же ограничение действиям, дозволенным дьяволу: «Нет такой власти на земле, которая могла бы сравниться с его властью», — писал Мальдонадо. Наделенный огромным знанием, он располагает информацией о прошлом, настоящем и будущем, а также посвящен в тайны потустороннего мира, и в «Учебнике защиты» (Manuel dEgidius) XV века приведен список вопросов, которые ему можно задавать. Это великий иллюзионист, который может обманывать наши чувства, заставляя исчезать и появляться предметы. В его силах возвращать молодость, усиливать или ослаблять память, ум, принимать любой облик, в том числе — умерших, а также делать человека бессильным, развязывать катаклизмы и вызывать болезни. Амбруаз Паре, крупнейший ученый, был убежден в последнем: «Существуют колдуны, чародеи, отравители, вредители, злодеи, хитрецы, обманщики, которые договором связали свою судьбу с демонами, кои стали для них рабами и вассалами, тонкими дьявольскими тайными средствами развращая тело, губя рассудок, жизнь и здоровье людей и других существ». Жан Таксиль в «Трактате об эпилепсии» (Traite de lEpilepsie) 1602 г. и Пьер Пигрэ в «Выдержках о заповедях медицины» (Epitome de preseptes de medicine) 1606 г. рассказывают о демонических заболеваниях.

Согласно некоторым авторам, например, Жану Бодэну, дьявол может умертвить скот, испортить урожай, сжечь дома, привести к победе или поражению в битве, помочь получить звание, сотворить золото или серебро, превратить людей в животных, а также — лишить способностей, подтолкнуть к самоубийству. Демоны, которым известны все секреты природы, могут эффективно использовать это знание. Согласно теологу дель Рио, «путем изменения или мутации объектов они часто творят чудеса, но нам неизвестны. Поскольку они видят субстанции всех существующих в природе вещей, они знают их особые свойства и самое удобное время для их применения. И, наконец, они не знают ничего искусственного и не владеют ремеслами».

Сатана повелевает и всеми нехристианскими народами; великие географические открытия XVI в. связывались, помимо прочего, с освоением огромных территорий империи дьявола. Согласно П. Акосте, с приходом Христа дьявол скрылся в Индии и содействовал там распространению заблуждений. Для Лопеса де Гомара, секретаря Кортеса, именно демоны дают советы индейским жрецам и вождям, а те «будучи в полном неведении, что это дьяволы», им подчиняются. Таким образом, и здесь речь идет о победе дьявола, и сопротивление, встречаемое миссионерами, приписывается сопротивлению демонов. Живший в XVI веке иезуит Луи Фруа рассказывал о случаях одержимости, имевших место в Японии. Женщины нарушили ход собрания, на котором проповедовалось Евангелие, оживившись из-за дьявольского духа. Два капуцина, ведших миссионерскую деятельность в Анголе, ссылаются на историю родившейся в 1582 г. царицы Нзинга. В 1622 г. она приняла крещение, но в 1627 г. вернулась к традиционной религии, в основе которой лежал культ предков. Потом она вновь захотела обратиться в христианство и пошла за советом к пяти колдунам-сенгиллям. Согласно свидетельству двух капуцинов, их устами говорили демоны, но Бог заставил их сказать правду и посоветовать царице оставить культ предков. Спустя некоторое время было произведено изгнание дьявола из колдуна. «Блуждающий взгляд, отекшее перекошенное лицо, пена у рта, изрыгающего непереносимо страшное рычание». Миссионер спросил у него имя. «Демон ответил, что его зовут Нгола Банди, что он был создателем всех предметов, неба и земли, хозяином и владыкой всей вселенной».

В Европе дьявольская угроза ассоциировалась также с двумя традиционными врагами христиан: мусульманами и евреями. Для Лютера турки являлись силами ада, с которыми можно сражаться только духовным оружием: «Если вы сейчас выступите в поход против турок, можете быть абсолютно уверены и не сомневайтесь в том, что вы сражаетесь не с существами из плоти и крови, другими словами — с людьми… Напротив, будьте уверены, что вы вступили в сражение с великой армией дьяволов… Также не полагайтесь на свое копье, шпагу, аркебузу, свою силу или численное превосходство, дьяволам до всего этого нет никакого дела… Для того, чтобы бороться с дьяволами, нужно, чтобы за нашими плечами стояли ангелы. И это случится, если мы смиримся, если мы вознесем молитву Богу и будем верить в его слово».

V — Объяснения натиска сатаны.

Для того же Лютера евреи были «детьми дьявола» и колдунами. Папа римский отзывался о них не лучше. Короче, в глазах как протестантов, так и католиков, дьявол был повсюду. Он инспирирует нападения на христианский мир, который ощущает себя окруженным силами зла и становится охваченным безумием осажденных; этот фактор определяет истерические реакции. Остается объяснить, откуда взялся такой успех дьяволизма. Для начала отделим реальность от вымысла. Разумеется, шабаши всегда существовали лишь в воображении судей и некоторых обвиняемых, как это хорошо показали Норман Кон, Робер Мандру, Жан Делюмо и другие авторы. Историки очень редко (например, Жанна Фаврэ) утверждали, что такая практика существует. Многие этнологи и историки считают, что на самом деле в течение столетий могли полуподпольно упрочиться некоторые языческие культы — например, Дианы или Януса, — а рогатость одного из ликов Януса, который символизировал смену времен года, могла породить мнение властей, что существует культ Люцифера. И впрямь — существует вероятность, что вакхические ритуалы, посвященные культу плодородия и сопровождаемые высвобождением подавленных сексуальных фантазий, продолжали свершаться кое-где в сельской местности. Глубокое религиозное невежество, которое с удивлением отметили миссионеры XVII века в европейской глубинке, казалось бы, как они считали, уже давно христианизированной, оставляло открытой дверь для любых синкретических проявлений. В некоторых селениях Бретани почитали луну, солнце, камни, водные источники. В области басков — места языческих культов, например, гроты, родники, менгиры ассоциировались, по свидетельству X. Барохи, с «предводительницей ведьм по имени Мари, своего рода богиней гор, живущей высоко на вершинах и которую именуют Дамой или Госпожой». Вполне вероятно, что разговоры о шабашах питали и эти факты. Утверждение же, что они имели место именно в честь дьявола, которое можно еще найти в книгах Э. Роз «Бритва для козла» (A Razor for a goat) (1962) и Дж. Рассела «Колдовство в средние века» (Witchcraft in the Middle Ages) (1972), напротив, весьма неубедительны.

Очевидным же остается — как в Средние века, так и много позже — существование магического сознания и веры в способности некоторых существ, используя оккультные знания, насылать болезни, препятствовать сексуальным отношениям и губить урожаи, воздействуя «на души вещей «мана». В позднем Средневековье магические возможности начали дьяволизировать, приписывая их деятельности Сатаны, чему способствовал тотальный страх, охвативший общество. XIV и XV века — время катастроф. Голод, эпидемия чумы невиданного масштаба, бесконечные опустошительные войны, сопровождаемые жестокостью наемников, постоянное ощущение опасности, непрерывный рост цен, массовое бродяжничество, сокращение пахотных земель и как следствие зарастание их лесами, религиозные конфликты, посеявшие смятение, беспокойство, пессимизм. И все это происходит в мире, где духовенство обладает весьма посредственными достоинствами, оно малочисленно и само подвержено народным суевериям.

В такой сумрачной атмосфере не могли не расцвести пышным цветом апокалиптические настроения, возникло движение милленариев. Стала весьма популярной тема последней великой битвы, предшествующей концу света. Как это утверждается в «Ростках злодеяний» (Malleus maleficarum), дьявол идет на последний приступ: «Среди бед нынешнего века», когда «мир идет к своему закату и растет людская злоба», Сатана «яростно осознает, что времени у него осталось совсем мало», и поэтому он накрывает людской род волной колдовства.

Примечательно, что подобного психоза не избежала и элита общества. Свою лепту, несомненно, внесло появление книгопечатания, которое способствовало широкому распространению трактатов по демонологии, работ апокалиптических милленариев, лодчас — проиллюстрированных гравюрами, изображающими ужасного дьявола, как это имело место в «Трактате об адских мучениях» (Traite de peins de l’enfer) Bepapa (1492). Подсчитано, что во второй половине XVI века только в Германии было продано 231 600 экземпляров работ, посвященных дьяволу. В их числе — такие бестселлеры, как «Театр дьяволов» (Theatre des diables) в 33 книгах и «Руководство по тирании и власти дьяволов» (Instruction sur la tyrannie et le pouvoir des diables). Народная книга о Фаусте выдержала 24 издания за период с 1588 по 1600 г.

Театр привнес в этот процесс зрелищный эффект «масс-медиа». Здесь дьявол явно занял место суперзвезды. Наблюдатель 1561 г. отмечает: «Если драматург хочет понравиться публике, он делает все, чтобы в произведении было как можно больше дьявольщины. Нужно, чтобы дьяволы были уродливыми, кричали, завывали, издавали радостные восклицания, умели оскорблять и клясться, а заканчиваться все должно тем, что они с диким воем уносят свою добычу в ад. Сопровождаться это должно непременно ужасным грохотом. Вот чем можно больше всего привлечь публику. Вот что ей больше всего нравится».

Как подчеркивает Жан Делюмо, даже гуманистическая культура могла изначально внести свою лепту в развитие среди представителей правящего класса веры в козни дьявола. Вновь входили в моду произведения античных авторов — Горация, Овидия, Апулея — переполненные колдовскими коллизиями. Идея сатанинского влияния крепнет на почве все более популярной темы безумия. Ученые умы, чья культура с приходом книгопечатания становится шире и глубже, одновременно отдаляются от народного мировосприятия. Возникает непонимание: «Это несходство, — пишет Жан Делюмо, — породило агрессивность… Человеку изначально присуще стремление самоутвердиться в качестве хорошего и нормального, а других считать дурными и неприемлемыми для общества. Процессы над колдунами стали самозащитой доминирующей этики против отменявшей ее коллективной практики, которая была призвана служить козлом отпущения». Дьяволизация народных обрядов была нужна для того, чтобы легитимизировать и тем самым облегчить борьбу с ними. Тот же прием применялся в отношении богохульства, ереси, распространения атеизма.

С тех пор установилось своего рода спонтанное согласие между обвиняемыми — выходцами из низов, чья культура имела простую магическую основу и предусматривала сверхъестественное вмешательство, и судьями, пораженными синдромом «осажденной крепости». В сознании последних реально существуют шабаши и т. п., что неизбежно провоцирует изобличение. Задаваемые вопросы ставятся таким образом, что они неумолимо подталкивают к признаниям, которые, впрочем, учитывая реальность применения пыток, гарантированы в любом случае: «Если не все из нас признались в том, что являются колдунами, единственная этому причина состоит в том, что не всех нас подвергли пыткам», — писал в 1631 г. иезуит Ф. Шпее.

Возможность появления столь смелого критического замечания сигнализирует, что к этому времени процесс пошел на убыль. Великая охота на дьявола к XVII в. достигла кульминации в присущей ей своего рода одержимости, затем вылилась в ряд процессов и больших зрелищных изгнаний дьявола, которые во многом имели обратный эффект, породив и множа скептицизм, усиленный также ростом самосознания и критического мышления. Утрированная охота на ведьм привела к вызывающей подозрение театральности, которая мало-помалу лишила доверия к дьяволу правящие круги общества.

ГЛАВА V. Изгнание дьявола и скептицизм (XVII–XVIII вв.).

Широкая вера в козни дьявола весьма заметно снижается в XVII–XVIII веках — во всех социальных слоях. Экклизиастические споры на эту тему становятся все более осмотрительными. На уровне официальных заявлений молчание становится необходимым. И принимаются меры предосторожности, чтобы предотвратить беспокойные эксцессы, характерные для предшествующих времен, к примеру — на уровне изгнания дьявола.

В 1583 г. Национальный синод Реймса призвал священнослужителей к рассудительности: проповедник, прежде чем приступить к изгнанию дьявола, должен тщательно собрать информацию о жизни одержимого, его поведении, репутации, состоянии здоровья и сопутствующих обстоятельствах. Он должен побеседовать с несколькими умными, осторожными и дальновидными людьми. Ведь нередко слишком легковерный готов обмануться. Сплошь и рядом меланхолики, лунатики и околдованные вводят в заблуждение экзорцистов, убеждая, что они одержимы и мучимы дьяволом. На самом деле они более нуждаются в диагнозе врача, чем в помощи экзорциста.

I — Рост скептицизма.

В 1603 г. теолог Тире в замечательной работе, озаглавленной «Демоньяки» (Demoniaci) развенчивает миф о большинстве предполагаемых случаев одержимости, давая им статус психических заболеваний и неврозов. Так, «признание кого-либо в том, что он одержим нечистой силой», на поверку оказывается идефиксом (одержимостью навязчивой идеей) или истерией. Точно так же еще дюжина рассмотренных признаков отнесены к клиническим симптомам, в том числе: тяжелый сон, неизлечимые болезни, зоопатия и даже одержимость манией преследования и попытки наложить на себя руки: «Любой, кто не чувствует себя в безопасности, которому кажется, что его со всех сторон одолевают духи, а также те, кто, устав от окружающей действительности, страшится покушений на свою жизнь» — это просто больные люди. Позиция папы римского стала заметно критичнее. В 1744 г. именно такую позицию занял Бенедикт XIV при пересмотре римского обряда.

В более широком плане в просвещенных кругах самой церкви в ряде работ оспаривается реальное существование колдовства. До середины XVII века это была опасная смелость. В 1454 г. доктор теологии бенедиктинец Гийом Эдлин был подвергнут преследованиям как колдун за отрицание им самого существования колдунов. В I486 г. кармелит Жан де Бетц также высказал сомнение в реальном существовании этого явления. В 1559 г. Жак Валек кюре ля Гельдра и Корнель Лоос выступили против преследований, жертвами которых становились колдуны. Эти работы привлекли к себе внимание цензуры. В 1554 г. немецкий врач Иоганн Вир в своей книге «Истории, диспуты и споры об ошибочных взглядах и заблуждениях по поводу дьяволов, гнусных чародеев, колдунов и отравителей» свел истории о колдовстве к галлюцинациям, наваждениям и фантазиям слабых, примитивных, глупых умов. Возможно, эти заблуждения и вызваны дьяволом, но дела, в которых признаются колдуны, совершенно не соответствуют реальности. Вир подвергся яростным нападкам Бодэна и Боге и едва избежал костра.

В 1588 г. Монтень в главе «Хромые» своих «Опытов» высмеял охоту на ведьм, указав, что сначала следует удостовериться, а имели ли место сами факты, и лишь потом имеет смысл искать их истоки. В 1626 г. иезуит Таннер в своей работе «О теологах» (Universa theological) свел магию к простой иллюзии. Ему вторит монах того же ордена Фредерик фон Шпее фон Лангенфельд. В опубликованной анонимно работе 1631 г. «Преступная осторожность» (Cautio criminalis) он рассказывает о нравственных мучениях, которые испытывал, когда напутствовал в последний путь более 200 человек, приговоренных к смерти за колдовство, будучи убежденным в их невиновности. Никто не осмелился встать на их защиту, пишет он: «Торжественно клянусь, что среди тех людей, которых я сопроводил на костер, не было ни одного праведно осужденного. В таком же убеждении признались мне еще два священнослужителя».

В Испании совершенно удивительным образом инквизиторы вдруг стали проявлять сильный скепсис в отношении дьяволических явлений. Ни в инструкциях Торквемады 1484 и 1488 г., ни в инструкциях Деза 1500 г. нет и намека на дьявола, пишет Бартоломе Бенасар: «Сатана и его воинство удивительным образом отсутствуют, словно инквизиторы не ставили себе задачу сбить их с позиции, сорвать с них маску ереси и изгнать их из сердец еретиков. В «Учебнике инквизиторов», опубликованном в 1503 г. в Барселоне, уточняется, что, по здравому рассуждению, вызывать дьявола и просить его сотворить зло абсолютно не является ересью, поскольку это полностью совпадает с его призванием: «И, наконец, ересь имеет место, если, вызывая демона, его считают создателем, в противном случае можно говорить только о грехе, но не об ереси».

В целом испанские инквизиторы стали меньше драматизировать случаи колдовства, отзываясь о них с иронией. В документах, процитированных Мишелем Эскамилла-Колленом, они квалифицируются как «напрасные суеверия». А что касается ведьм, то «их безумие, а также глупости и нелепости, которые они рассказывают, заслуживают не наказания, а разве что насмешки». Такое же отношение проявилось у инквизиторов Палермо, раздраженных сумасшедшими старухами, обуреваемыми сексуальными маниями, которыми они им докучают, лишь бы вызвать к себе интерес. Один пример. Сицилийка Сюзанна Дака, «щедро дарящая свое тело», представала перед Палермским трибуналом в 1579, 1582 и в 1591 г., чтобы рассказать о гнусностях, которые она приписывала дьяволу. Предаваясь сексу, она приносила священную жертву, подтиралась изображением Христа, совокуплялась с дьяволом, который представал в облике монаха, и подписала с ним договор кровью. Утомившись от подобного рода словоизлияний и не поверив ни единому ее слову, инквизиторы, в конце концов, отправили женщину пожизненно в монастырь.

Итак, начиная с XVI века, появляется скепсис. Он касается не самого существования дьявола, а его проявлений в реальной жизни. И постепенно устанавливается процедура, принимающая во внимание эволюцию в общественном сознания. Например, начиная с 90-х гг. XVI в. в Нидерландах, Фландрии и Люксембурге в законодательство вводятся ограничительные меры в отношении власти местных судей, которые часто превышали свои полномочия. Несправедливо обвиненные в колдовстве имели право на моральную компенсацию. В княжестве Льеж в 1608 г. вышло предписание, регламентировавшее процедуру, которое давало обвиняемым больше прав, а последний указ, касающийся колдовства, вышедший в Нидерландах, датируется 1660 г. В 1675 г. адвокат Отфёй произнес перед Льежским судом «Защитительную речь о чародеях и колдунах, в которой ясно показано, что существование подобного рода людей невозможно» (Plaidoyer sur les magiciens et le sorciers, ou l’on demontre clairement qu’il ne peut у avoir ces sortes de gens).

В 40-х гг. XVII века во Франции скепсис начал овладевать и высшими слоями общества. 1643 г. Ги Патэн пишет, что «Демономания» (Demonomanie) Бодэна абсолютно ничего не стоит. Я в это совершенно не верю сам и писал свою книгу только для того, чтобы убедить других в том, в чем сам уверен». Парламент, получающий жалобы на местные суды, систематически смягчает наказание обвиняемых или вообще их оправдывает. И, наконец, в 1682 г. появляется указ, исключающий в королевстве понятие колдовства как преступления. Французское правосудие перестает верить в козни Сатаны.

В Англии Реджинальд Скот еще в 1584 г. высмеял идею договора с дьяволом в своей работе «Открытие колдовства» (Discovery of Witchcraft). Он пишет, что это «так же достоверно, как то, что луна сделана из зеленого сыра». Если ведьмы обладают реальной властью, отчего же они живут в бедности и попрошайничают? И если указ 1603 г. усиливает наказание за maleficium (злодеяние) реально, то, как показал Кейт Томас, репрессии касаются, главным образом, дел, в которых присутствует нарушение общественного порядка, а в 1735 г. этот закон был уже отменен.

II — Знаменитые процессы по изгнанию дьявола.

Рост скепсиса был в определенной степени связан с ростом элемента сенсационности, которым был отмечен ряд процессов. В них проявлялась изрядная доля политики и своеобразного эксгибиционизма. В 1584–1585 гг. началось дело Жанны Фери, 25-летней монахини из монастыря Монс в Эно, которое у многих вызвало недоверие. В опубликованной в 1586 г. под руководством архиепископа Камбрэ Луи де Берлемона автобиографии монахиня рассказывает, что в 4-летнем возрасте в нее вселился дьявол, когда отец, рассердившись, проклял ее. Затем демоны стали регулярно являться к Жанне. Когда ей исполнилось 12 лет, один из них «заставил меня взять чернила и бумагу и написать, что я отказываюсь от своего крещения, христианства и всех принятых в церкви ритуалов. Затем я расписалась собственной кровью, пообещав никогда об этом не вспоминать». Всего она подписала 18 таких договоров. Придя в монастырь, она была вынуждена поклясться «в присутствии более 1000 дьяволов», что она только притворялась, когда давала обет. Приходивших к ней демонов зовут Турками, Язычниками, Сарацинами, Хулителями, Ересью. Они заставили ее осквернить просфору, а один из них, Кровожадный, взял у нее куски плоти и хранит их завернутыми в тряпку. Когда ее одержимость дьяволом обнаружилась, она предстала перед архиепископом, после чего началось изгнание дьявола, сопровождавшееся обычными криками, спазмами, конвульсиями, задыханием, мышечными судорогами и рвотой, сопровождаемой изрыганием различных предметов. 25 августа 1584 г. святая Мария Магдалина лично продиктовала ей записку, которая чудодейственным образом обнаружилась у нее во рту. В этой записке было предначертано, что волей Г оспода молодая монахиня должна провести остаток своей жизни рядом с архиепископом. Такой поворот не мог не вызвать подозрений и пересудов. Спустя несколько дней она была отослана в монастырь, где и оставалась до 1620 г. В действительности все описанное представляло собой инсценировку, которую монахиня сочинила и разыграла для того, чтобы привлечь к себе внимание прелата.

Характерным является и случай, имевший место в 1599 г. с Мартой Бросье. Девушка слыла одержимой, усиленно изображая все то, что вычитала в книгах по сатанизму, которые в те времена были широко в ходу. Этот случай получил столь широкую огласку, что сам король Генрих IV велел доставить Марту в Шатле для врачебного освидетельствования. Д-р Мареско довольно быстро выявил мошенничество, обнаружились и его истоки. Оказалось, что отец Марты получал множество подношений каждый раз после того, как публично исцелял дочь. Подобные случаи игры на доверчивости публики еще более увеличивали недоверие. Между тем, они множились. При других обстоятельствах реклама вокруг изгнания дьявола могла инициировать славу какого-либо храма или духовного лица, скажем, для облегчения процедуры его канонизации. Это наглядно проявилось в деле 1603 г. об одержимости Марии Эскалада из Кастилии, история излечения которой изложена отцом-иезуитом Агуадо в своем «Описании» (Relacion). Здесь можно отметить деятельное заступничество Игнатия Лойолы и Франсуа-Хавьера на пути к беатификации (причислению к лику святых).

В 1609–1610 гг. привлекло всеобщее внимание еще одно весьма подозрительное дело, дело Луи Гофриди, кюре Акуля близ Марселя, сознавшегося, что он заключил договор с дьяволом, согласно которому продал душу за то, чтобы в него влюблялись все женщины, оказывающиеся на расстоянии его дыхания.

Главной жертвой Гофриди оказалась юная урсулинка из Экса, Мадлен Демандолькс де Ла Палю, с которой он регулярно делил постель и сопровождал на детально описываемые им шабаши с сатанинской мессой, крещением именем дьявола и т. д. Гофриди был подвергнут пыткам и сожжен на костре 30 апреля 1610 г. У судей обстоятельства этого дела вызвали множество вопросов.

В это же время в Лабуре, который расположен между Байонной и Олороном, развернулась одна из последних великих охот на ведьм во Франции, во главе которой стоял экзальтированный и убежденный фанатик советник парламента Бордо Пьер де Ланкр. За короткое время сотни людей были преданы сожжению на кострах. Их вырванные под пыткой признания были описаны Пьером де Ланкром в «Картине изменчивости падших ангелов и демонов» (Tableau de Trnconstanse des mauvais anges et demons) в 1612 г.; несчастные признались во всем, в чем их обвиняли, и книга детально повествует об этом. Дьявол, принявший облик козла или «темного большого ствола дерева без рук и ног, лично руководит шабашем. Он восседает на кафедре. В нем проглядывает большое и ужасное человеческое лицо». Чрезмерное рвение Пьера де Ланкра обеспокоило сами церковные власти, что привело к личному вмешательству епископа Байоннского, который освободил церковь от маньяка.

Все последующие крупные дела об одержимости проводились в явном контексте возраставшей политической составляющей. Яркой иллюстрацией этого стало луденское дело 1632 г., о котором будет подробно рассказано в следующей главе. Публичное изгнание дьявола, особенно когда оно касается духовных лиц, превращается в зрелище, привлекающее толпы любопытных; у интеллектуалов оно вызывает лишь скепсис по отношению к существованию колдовства. В 1643 г. парижский врач Пьер Ивлен освидетельствовал госпитальерок монастыря Лувье в Нормандии и нашел, что это случай коллективного обмана. В своем отчете он писал о том, что в конвульсиях монахинь нет ничего дьявольского: «Они достаточно естественны для девиц, если их держать за напряженные руки и ноги и мучить, сотрясая таз и голову, что приводит к достаточно обычному возбуждению». Скепсис врача, расставляющего ловушки, в которые попадаются одержимые, возмутил епископа Эврё и местные власти, а в Париже родственники настоятельницы монастыря добиваются, сперва в парламенте, а затем, в 1654 г. — и от Государственного Совета, аннулирования всей процедуры. Расхождения в умонастроениях провинции и столицы были весьма четкими.

Образ сатанизма существует какое-то время в пуританских протестантских кругах, в частности — в условиях низкой культуры североамериканских поселений, где незащищенность держит человека в постоянном страхе. В 1692 г. в Салеме, штат Массачусетс, три женщины были обвинены в колдовстве. От одной из них добились признания, и всю округу охватил массовый психоз. Преследованию подверглось 150 человек. Полученные данные о необычайных явлениях были приписаны козням дьявола. 19 женщин и мужчин были казнены как колдуны и колдуньи. Еще двое скончались в тюрьме. Это случай запоздалый и в какой-то мере экзотический, поскольку в Европе к этому времени согражданам уже не инкриминировались дьявольские деяния. Здесь одним из самых больших процессов оказалось луденское дело 1632–1636 гг., которое оказало большое влияние на подрыв веры в колдовство.

III — Показательный пример: Луденское дело (1632–1636 гг.).

Этот процесс, о котором существует множество свидетельств, разразился в 1632 г., когда достоянием гласности стали данные о том, что обитательницы монастыря урсулинок в Лудене испытывают дьявольские наваждения, например, постоянно раздаются подозрительные голоса, монахинь посещают фантастические видения, нередко сопровождаемые конвульсиями и т. п. Настоятельницей монастыря была 30-летняя племянница архиепископа Санского мать Иоанна от Ангелов. Эта неуравновешенная, нервная и весьма амбициозная женщина была в родстве с представителями высшей аристократии, в том числе — из рода Ришелье. Итак, возникла необходимость в изгнании дьявола. Возглавил процедуру луденский байи Гийом де Серизе, человек вполне здравомыслящий и непредвзятый, который весьма скептически оценил те представления, которые развернулись перед его взором — в том числе, судороги и вопли Иоанны, которая красочно живописала то, как ей являлись призраки, как она чувствовала удары, наносимые ей, слышала необычные звуки. Вселившийся в нее дьявол якобы открыл свое имя: Астарот. Позднее у него появились и другие имена: Асмодей, вселивший в Иоанну сладострастие, Левиафан — гордыню, а также Бегемот, Изакаарон, Валаам и Грезий. Устами настоятельницы вещал Астарот.

Придумал всю эту живописную инсценировку одержимости Урбен Грандье — кюре луденского собора Святого Петра, предприимчивый священнослужитель, человек светский и искушенный, к тому же — личный враг кардинала Ришелье.

Байи сразу почувствовал обман. Он привлек к делу в качестве экспертов врачей. Те склонялись объяснить случившееся патологией, особенно — в связи с тем, что допрашиваемый дьявол путался в своих показаниях. Он оказался неспособным отвечать на вопросы, задаваемые на греческом, древнееврейском и шотландском языках. Удавалось с ним пообщаться на плохой латыни — на уровне знаний Иоанны от Ангелов, которая, естественно, клялась, что вообще не владеет латынью. Таким образом, дело было расследовано, а в сочельник 1632 г. демоны исчезли.

Летом 1633 г. к делу вернулись. Кардинал был полон решимости уничтожить традиционное луденское протестантское гнездо, а Урбен Грандье всеми силами тщился этому воспрепятствовать. Подобное сопротивление лишь разозлило королевского представителя Лобардемона, и тот добился ареста и допроса Грандье. В этот момент дьявольские явления возобновились во всей своей красе, а публичные сеансы изгнания дьявола привлекали толпы, стремящиеся увидеть непристойные жесты девиц. 18 августа 1634 г., после более чем сомнительного процесса, Урбен Грандье был заживо сожжен.

Однако вакханалия одержимости продолжалась. Казалось, демоны просто распоясались. В Лудене множились сеансы изгнания дьявола, которые устраивали на подмостках монастырского двора и прямо на городских площадях. В город валом валил народ, владельцы таверн получали огромные барыши. Чтобы поприсутствовать на зрелище, люди прибывали из очень далеких мест. 9 и 10 мая 1635 г. пожаловал сам брат короля Гастон Орлеанский со свитой, и они, скорее всего, не пожалели об этом. Демоны явно пребывали в хорошей форме и были в ударе. Они удесятерили силы монахинь, которые, казалось, готовы были обратить в прах экзорцистов. Но после яростной борьбы Забулон, Валаам и Изакаарон простерлись ниц пред святым таинством. Преставление удалось на славу.

С конца 1634 г. этими сеансами изгнания дьявола стал руководить один из крупнейших мистиков того времени иезуит преподобный Сюрэн, методика которого весьма озадачила Иоанну от Ангелов. Она писала в своей «Автобиографии»: «Я с удовольствием беседовала с этим добрым папашей великих трудов, которого демоны вселили в меня, но я не получила никакого удовольствия от его попыток войти в меня». Тем не менее у настоятельницы от всего этого началась мнимая беременность. Она якобы чувствовала, как в ее утробе шевелится ребенок Изакаарона, тогда как преподобный Сюрэн, который предложил себя дьяволу вместо Иоанны, изнемогал от нападений демонов. 3 мая 1635 г. он писал одному из своих друзей: «Вот уже три с половиной месяца я не могу обойтись в своей деятельности без дьявола… Исходя из тела одержимого, дьявол входит в меня, переворачивает меня, трясет и явно действует, владея мною по несколько часов, во время которых я становлюсь бесноватым».

Спектакль становился затянутым и явно наскучил. В сентябре 1637 г. минуло пять лет с начала этих непрекращающихся представлений. Племянница Ришелье, герцогиня д'Эгийон нашла, что, возможно, пора положить конец этим непристойностям. Она послала своего представителя, аббата Д’Обиньяка, слывшего искушенным теологом. После ряда поездок он составил отчет под названием «Отношение ко всему тому, что было мною видено в Лудене» (Relation de tout ce que j’ai vu a Loudun), в котором пишет: «Вся эта игра — лишь плутовство, надувательство, мерзость и святотатство». С этого момента события стали развиваться стремительно. Иоанна от Ангелов заявила, что освободится от власти дьявола, если отправится в паломничество в Аннеси к гробнице святого Франциска Сальского. Ей предоставили средства для этого путешествия, которое она и совершила в 1638 г. По возращении она посетила Ришелье и Людовика XIII. Дьяволы испарились.

Шло время, и стали всплывать все новые факты. В 1655 г. бретонец Керьоле (показательно, что он обратился в веру во время изгнания дьявола) стал утверждать «об обмане и наваждении», которые сопутствовали всем этим процедурам. Один из обследовавших монахинь врачей, Марк Дёнкан, засвидетельствовал наличие внушения, жертвами которого стали монахини. В 1693 г. была опубликована книга Никола Обена «Жестокая месть кардинала Ришелье, или История луденских дьяволов» (Cruels effets de la vengeance du cardinal de Richelieu ou histoire des diables de Loudun), где также были подвергнуты разоблачению имевшие место махинации и надувательство. В XIX веке к этим свидетельствам вернулись врачи (Габриэль Лиге, 1874); в результате их исследования был поставлен диагноз: истерия, а точнее — «истериодемонопатия». В 1886 г. диагноз состояния Иоанны от Ангелов подтвердил Шарко.

И, наконец, отметим, что во всем этом деле постоянно проступает элемент эротики, что, впрочем, характерно для большинства дел, связанных с колдовством. В данном случае сексуально неудовлетворенные женщины перенесли на Грандье свои тайные желания. Мишель Кармона приводит отрывок из «Извлечений из показаний участников процесса Грандье» (Extrait des preuves qui sont au proces de Grandier), который звучит достаточно двусмысленно. В нем говорится о том, что однажды сестра Клер де Сазери почувствовала такое желание разделить постель со своим большим другом, которым, как она признавалась, был названный Грандье, что, подойдя получить причастие, она вдруг поднялась и отправилась в свою комнату, где одна из сестер, пошедшая вслед за ней, увидела ее с крестом в руке, с помощью которого она, уже засунув его под юбку, готовилась удовлетворить свое интимное желание».

IV — От религиозного мифа к литературному.

В период с XVI по XVIII век спор о черте претерпел значительную эволюцию, из стадии религиозной одержимости трансформировавшись в литературный миф; это было характерно для времени, которое непосредственно предшествовало романтизму. Превращение Сатаны в Мефистофеля по сути не стало скачком из веры в неверие, скорее — в своеобразной форме — от одного мифа к другому, тоже очень действенному. Дьявол подвергся секуляризации, но продолжал играть социальную роль, правда, заметно изменив свою направленность.

В XVI веке он вызывает у мистиков страх. В конце же XVIII века дьявол соблазняет интеллектуалов способностью необозримо расширить границы возможностей личности. Во времена Реформации он часто является как к протестантам, так и к католикам, строя против них козни. Известно, до какой степени дьявол обуял Лютера, который в своих «Дьявольских книгах» (Teufelsbucher) описал множество его явлений. Он был убежден, что является постоянным объектом нападения, в том числе физического. В замке Вартбург Лютер бросил в Сатану оказавшейся под рукой чернильницей, и разлившиеся чернила оставили несмываемый след. Он страдал запорами и дошел до того, что поверил в то, что в его кишечнике поселился демон, после чего бросил ему в своем излюбленном скатологическом стиле: «Если тебе недостаточно, дьявол, я уже испражнялся и мочился. Натри себе этим морду и съешь кусочек». Все встречавшиеся ему в жизни препятствия он приписывал исключительно дьяволу, с которым он вел эпохальные дискуссии. Его собрат по вере Меланхтон также подвергался козням. Представитель другого лагеря, Игнатий Лойола, придавал не меньшее значение дьяволу, деятельность которого описал в своих «Духовных упражнениях». Святая Тереза Авильская рассказала в своей автобиографии о непрерывных сражениях, которые была вынуждена вести. Дьявол заставлял ее испытывать сильные физические страдания: «Однажды он меня мучил на протяжении пяти часов, и я испытывала столь страшные боли, столь сильные внутренние и внешние беспокойства, что казалось, более не смогу это вынести». Изгонять бесов ей удавалось с помощью креста, а еще более действенной оказывалась святая вода. Естественно, именно дьявол виновен во всех ее сомнениях и страхах. Нередко он предстает перед ней в традиционно ужасном виде, но чаще является, не принимая видимого облика, и при этом возникает «беспричинное беспокойство, смутное ощущение, будто душа сопротивляется, смущается, расстраивается, сама не зная, отчего; ведь в том, что говорится, нет ничего плохого и оно скорее даже кажется хорошим. Я спрашиваю себя, не является ли это духом, чувствующим другого духа?» Тереза Авильская «чувствует» присутствие дьявола через то, что мы называем сегодня экзистенциальной тоской.

Согласно святому Хуану де ла Крусу, дьявол действует через чувственность, играя и запутывая чувства; в результате исчезает возможность объективно воспринимать действительность, что порождает странное душевное беспокойство. Для мистиков дьявол — это неизмеримо глубоко переживаемое ими зло жизни. Искушения и непристойные образы — лишь символы или ловушки для умов, мало продвинувшихся по пути духовного самосовершенствования. А что поистине является дьявольским наваждением — это тоска по невозможности заставить себя привести в соответствие личную внутреннюю жизнь божественному бытию, или, в экзистенциалистской терминологии, le pour-soi et l’en-soi.

Но уже в то время мистики провозгласили возможность переноса феномена дьявола в область человеческой психики. Секуляризация сатаны начинается с началом XVII века — в смутной атмосфере английских трагедий, балансирующих на границе двух миров, где дьяволу отводится строго очерченная роль — олицетворять темную сторону человеческой личности. В «Белом дьяволе» Уэбстера (1608) дурные поступки уже не приписываются зловредному сверхъестественному существу, а являются результатом отрицательных последствий, вытекающих из свойств человеческой натуры. У Шекспира дьявол чрезвычайно скромен. И Ричард III, и Макбет, и Яго ищут темные качества в себе самих. Бенджамин Джонсон в пьесе «Дьявол — осел» пользуется образом сатаны лишь для того, чтобы показать безумие людского рода, а у Марло в «Фаусте» данный персонаж олицетворяет страстное стремление индивида вырваться за пределы существующих границ человеческих возможностей.

Литературный миф эволюционирует. Пройденный путь, который завершился выходом к читателю «Фауста» Г ете, измеряется двумя столетиями. Результат трансформации фиксирует в одной из сцен сам Мефистофель: у него уже нет ни рогов, ни хвоста, а копыта скрывает обувь. Как же его теперь узнать? Теперь он Господин-Как-Все, что делает его, кстати, еще более пагубным и страшным: режиссер, актер и зритель одновременно в великой трагикомедии человеческого безумия. Гете не верил в дьявола. Однако он выявляет в природе человека материал, из которого дьявол непрерывно рождается, неизмеримо более достоверный, чем тот, который был создан средневековым мировосприятием. Дьявол претерпел метаморфозу: из идеального живого духа он стал мифом, а миф кажется тем более действенным и сильным, что сатана как личность умер. Дьявол оказался своего рода возрождающейся из пепла птицей Феникс.

Тем не менее многие верили в то, что он был убит в XVII–XVIII веках. Эразм Роттердамский считал его простой метафорой, а Декарт и Локк проявили еще больший скептицизм. Гоббс издевался «над сказочной доктриной о демонах, являющихся попросту идолами и порождением мозга; и они, не имея никакого отношения к реальности, неотличимы от таких порождений человеческой фантазии как призраки смерти, феи и другие бабушкины сказки». Вольтер даже не хочет ничего слушать на эту тему и считает дьявола лишь одним из изобретений, с помощью которых Церковь держит народ в узде. Ну а маркиз де Сад, хотя и принимает воззрения, в связи с которыми некоторых следует считать сатанинскими порождениями, однако категорически отказывает сатане в существовании. По сути же он лишь упрочил и довел до крайности определенную аристократическую моду на дебоши, которая появилась в начале XVIII века в Англии в виде «клубов адского огня», в которых предавались самым различным эротическим излишествам, пародируя религиозные церемонии.

Образ сатаны эволюционировал даже у тех, кто верил в его существование. Ужасный монстр уступил место соблазнителю, как мы это видим в искусстве. Наиболее странное изменение образа демона произошло в самой неожиданной области. Один из самых выдающихся представителей пуританской культуры, Джон Мильтон в своей поэме «Потерянный рай» (1667) создает весьма двусмысленный образ князя тьмы. Рядом с держащимся на расстоянии капризным и тираническим Богом, Люцифер — очаровательный, благородный и гордый ангел, отказавшийся склониться перед сыном Создателя. Предпочтя унижению изгнание в ад, он с успехом пользуется своей независимостью:

«У м — его подлинное средоточие; он может создать в нем Небеса из ада и ад из небес.

Желание царить соблазнительно даже в аду:

Лучше уж царить там, чем прислуживать на небесах».

Это соблазнитель: он показывает Еве запретное древо. Ведь это древо создал Бог. Так как же могут растущие на нем плоды быть плохими? Судя по всему, у этого бога тенденция к самоуправству, о которой мы и не подозревали.

Так изменился образ дьявола в XVII–XVIII веках. Для материалистов это отживший вымысел, для преромантиков — действенный литературный миф, для эпикурейцев — соблазнительный собрат по наслаждениям, для иных — непокоренный бунтарь. Возникает тенденция разрушения этого образа и замены его постоянно эволюционирующим и неуловимо изменчивым феноменом. Это опасная для Церкви эволюция, с которой она обречена была вступить в бой. Несмотря на многочисленные попытки, предпринятые в этом направлении, в частности, усилия по реинкарнации прежнего образа, предпринятые в XIX веке, метаморфоза сатаны оказалась неообратимой.

ГЛАВА VI. Дьявол — суперзвезда (XIX–XX вв.).

Процесс, который начался в XVIII веке, активизировался в XIX. Статус дьявола меняется: экспансия из религиозной сферы приводит к трансформации его образа в общественный феномен, причем с одновременным дрейфом к положительному имиджу.

I — Освободитель народов.

Практически спонтанно этот персонаж, изначально олицетворявший главного врага Бога, в наступавшую эпоху революционных катаклизмов преобразуется в символ восстания против монархий, которые были связаны с церковью. В 1844 г. в Испании фигура великого бунтовщика воплотилась в произведении Хосе Соррилья-и-Мораль «Дон Хуан Тенорио» (Don Juan Tenorio). Это было время, когда вырос интерес к грандиозному образу Люцифера, созданному Мильтоном. Дело в том, что впервые «Потерянный рай» на испанский язык был переведен в 1812 г. и стал в стране необычайно популярен. Друг за другом последовали переиздания традиционных переводов и появление новых: 1814, 1844, 1862, 1868, 1873, 1882, 1883. В 1878 г. переводчик Прудона, республиканец, будущий президент республики Пи-и-Мбргаль, в свою очередь, восславил взбунтовавшегося ангела. Последний познал свой апофеоз в 1876 г., воплотившись в великолепной статуе Рикардо Бельвера, которая так и была названа. Она была премирована на Всемирной выставке в Париже 1879 г. Эта бронзовая статуя и поныне возвышается в мадридском парке Рэтиро. Одинокий сатана, сраженный молнией, обратил свое лицо к пустому небу и постоянно бросает вызов Богу и властям. Памятник увековечил дух бунтарства.

Торжество свободомыслия, присущее XIX веку, превращает дьявола в Прометея, несущего людям свободу, олицетворяющего развитие науки и технический прогресс: «То, что он делает, — пишет Макс Мильнер, — идет в том же направлении, что и устремления униженного человечества, особенно — народа, который держали в повиновении те, кто представлял на земле бога-тирана». В 1877 г. Кальвинак, один из вождей свободомыслия во Франции, публично заявил: «Зло — это Бог. Сатана — это прогресс и наука. И если бы человечеству было суждено выбирать и принять одного из этих двух упрямцев, выразив ему свои восторги, оно бы мгновенно и без каких-либо колебаний приняло решение в пользу сатаны». В подобном же духе газета «Оризон» описывает статую сатаны работы Константино Корти 1867 г.: «Корти сделал попытку вполне актуально воплотить бунтарский дух, в основе своей являющийся духом поиска и эксперимента. Его Люцифер — один из тех потерпевших поражение, которые заставляют бледнеть победителей. Присутствует стойкое ощущение, что именно за ним — будущее. Кажется, что в его хищном зрачке мерцает отблеск зари, возвещающей приход нового дня человечества».

Романтическая литература внесла свой вклад в реабилитацию дьявола. Писателей — защитников новых идеалов — привлекали высшая степень свободы, присущая князю тьмы, его величие, его гордыня. Да, все для него кончается катастрофой. Но разве романтик, взбунтовавшись против узких поведенческих рамок, в которые поставлен человек, не обречен по своей сути на борьбу, где у него нет ни единого шанса? Так же, как и дьявол, он мечтает освободиться от удушающих пространственно-временных рамок. Даже консерватор Шатобриан, порицая Мильтона за такое решение образа, восхищается великолепием, присущим его сатане.

Не верящий в дьявола Шелли в 1820 г. пишет, тем не менее, «Эссе о дьяволе и демонах», в котором говорит о том, что христиане создали эту фигуру, чтобы снять с Бога ответственность за зло. Он видит в дьяволе продуктивный дух бунта против установившегося порядка вещей. Более того, Байрон хвалит Люцифера за то, что он поддержал Каина в его борьбе против божественной тирании и жестокого бесчувственного закона Яхве. Зло в человеческом сердце, а не в сатане.

В романе Жорж Санд «Консуэло» (Consuelo) сатана заявляет: «Я не демон, я архангел правомерного бунта и властитель великих битв. Как и Христос, я бог для всех бедных, слабых и униженных».

Образ дьявола, созданный Уильямом Блейком, как в живописи, так и в поэмах, — двусмыслен. Близкий к гностицизму, Блейк видит мир творением злого духа, этакого бога-демиурга, который «поддерживает самые гнусные деяния в качестве наиболее праведных». И в его гравюрах, и в его стихах дьявол предстает в разнообразных образах. На одной из акварелей, «Сатана, наблюдающий за Адамом и Евой» (1808), изображен соблазнительный и красивый юный ангел. В работе «Христос, искушаемый сатаной превратить камни в хлеб» (1818) — это милый старик. С другой стороны, для него промышленная революция — дьявольское порождение. «Черные сатанинские мануфактуры» — это современный ад.

II — Литературная реабилитация.

У Альфреда де Виньи сатана воплощает проклятую и священную красоту, исполненную величия и благородства, прекрасную и несчастную из-за непомерной гордыни. «Я отделил свой лоб от других лбов, склонившихся.» Эти слова Виньи вкладывает в уста дьявола в одном из своих стихотворений, которое, правда, впоследствии он исключит из своего творческого наследия. «Элоа, или Сестра ангелов» (Eloa ou la soeur des anges) в конечном счете является объемистой поэмой во славу Люцифера:

«Его назвали светоносным,
Потому, что он повсюду нес любовь и жизнь.»

Это Прометей, который дает «сладострастие вечеров и блага тайны» и соблазняет ангела Элоа:

«Коснись моей руки.
Скоро в равной неприязни смешается для нас добро и зло».

Кроме того, Виньи собирался написать поэму об ангеле-демоне женского лола, Лилит, подруге Люцифера и возлюбленной Адама. Романтики подхватили тему «женщина и дьявол», придав ей положительный, почти нежный аспект.

В сущности, романтическая традиция тяготеет к оправданию сатаны. Виньи замышлял написать «Прощенного сатану» (Satan pardonne), а Виктор Гюго аналогичный замысел воплотил в грандиозной эпопее «Конец сатаны» (La fin de Satan), которая заканчивается отрицанием зла, являющегося просто-напросто небытием. Одинокий гордый сатана спускается в царство тьмы, где царит его дочь Лилит. Другой его дочери, Свободе, рожденной из пера от крыла, на которое упал божественный взгляд, Бог разрешает спуститься в мир теней, и она рассеивает тьму. Лилит оказывается всего лишь небытием, и таким образом Свобода прекращает борьбу между добром и злом:

«Архангел возродил жизнь, а демон — завершил,
И я стираю зловещую ночь, и мне ничего не остается
Сатана умер, да здравствует сатана; о, небесный Люцифер!»

О том, чтобы наступил конец злу, мечтал и Бальзак. По-своему он говорит об этом в произведении «Мельмот примиренный» (Melmoth reconcilie) (1835), излагая новый вариант договора с сатаной. Дьявол дает Джону Мельмоту абсолютное знание и всевластие в обмен на его душу. Но очень скоро эти дары сатаны становятся невыносимыми, и Мельмот перепродает их кассиру Кастанье, который довольно быстро также пытается их сбыть с рук, поскольку не может вынести этого всеведения, сопровождаемого желанием, которое уже ничто не способно удовлетворить. Подарки сатаны, каждый раз продаваемые по все более низкой цене, в конце концов теряют всю свою ценность, полностью себя исчерпав и рассеявшись. Мифы: космический Гюго и социальный Бальзака — объединяет идея отрицания зла.

У Бодлера сатана не исчезает. Напротив, он становится повседневным спутником, неотделимым от тех, кто существует во плоти, а именно — от нас, и — совершенно амбивалентным. Он проявляется в желании, искусе, сладострастии, горечи и печальных помыслах о завтрашнем дне. Поэт обращается к нему с поэтическими литаниями:

«Приемный отец тех, он в черном гневе
Выгнал из земного рая Бога-Отца.
О, сатана, сжалься над моей
продолжительной нищетой!»

Рембо мечтал изгнать из себя сатану, предоставив ему статус ангела, чтобы освободить свою душу от паразита. Ну а у Алоизиюса Бертрана дьявол вездесущ: «Дьявол существует. Он разглагольствует в палате депутатов, он судится во Дворце правосудия, он играет на бирже. Его видят повсюду, как я вижу вас». Даже те, кто отрицают дьявола, находят средство его воссоздать, как это происходило, например, с Лотреамоном; вопреки самим себе, они были охвачены инфернальным действом и искали спасения.

Тоска о потерянном рае — тема, постоянно возникающая в русской литературе XIX века. Произведения Гоголя вращаются вокруг двух вопросов: как наложить окончательное заклятие на дьявола и как вернуть человеку его первозданную чистоту. В произведениях же Достоевского дьявол появляется лично. Он ведет разговор с Иваном Карамазовым в совершенно обыденном обличий: «Это был какой-то господин или, лучше сказать, известного сорта русский джентльмен, лет уже не молодых, «qui frisait la cinquantaine» (фр. «под пятьдесят»), как говорят французы, с не очень сильною проседью в темных, довольно длинных и густых еще волосах и в стриженой бородке клином. Одет он был в какой-то коричневый пиджак, очевидно от лучшего портного, но уже поношенный…». Он страдает ревматизмом, его властолюбие невелико, и его не слишком беспокоит, верят или не верят в его существование. И если в таком виде он кажется несколько потасканным, не от того ли это, что частица его сидит в каждом человеке? Он провозглашает вселенский атеизм, и мир обречен — без надежды на спасение — погибнуть.

Подобная же двусмысленность дьявола, одновременно вездесущего и отсутствующего, культивировалась и в литературе XX века. Для того, чтобы проиллюстрировать эту навязчивую идею, встречающуюся как у атеистов, так и у верующих, достаточно нескольких примеров. Принадлежащий к первым Джозеф Конрад в «Сердце тьмы» («Heart of the Darkness») вывел образ работорговца Курца, сущего демона, олицетворенное зло. А вот Михаил Булгаков в «Мастере и Маргарите» создал демоноподобного Воланда, который ему понадобился для того, чтобы поставить вопрос о необходимости зла. В этот спор включается и К. С. Льюис в «Письмах баламута» («The Screwtape Letters»), где дается переписка демона со своим племянником, который озабочен захватом души: «Существует две равные полярные ошибки в отношении демонов, — писал он во введении, — в которые наша раса может впасть. Одна — неверие в их существование. Вторая — вера в их бытие и привлечение к этим особам чрезмерного и нездорового интереса». Эти слова хорошо формулируют всю двусмысленность проблемы, и когда тема Фауста в очередной раз была использована Томасом Манном в истории композитора Адриена Леверкюна, продавшего свою душу за четверть века творчества, мы видим Мефистофеля, непрестанно меняющего свою внешность. Дьявол неуловим, он повсюду и нигде. Можно распознать лишь его следы в поведении человека.

У Поля Валери присутствие дьявола обнаруживается в стремлении быть уникальным, которое порождает зависть ко всему, не принадлежащему индивидууму — в высшей степени люциферово заблуждение. Все творчество Жоржа Бернаноса, начиная от романа «Под солнцем Сатаны» (Soleil de Satan) до романа «Господин Уин» (Monsieur Uine), в сущности, является обширным исследованием, посвященным поиску места, которое дьявол занимает в нашем мире, дьявол, который в первом из названных произведений еще не слишком заметен, но во втором он становится поистине страшным своей невидимостью, когда вторгается в наше существование в виде тоски, в виде тягот жизни: «Не существует людского несчастья, господин аббат, есть тоска. Никто никогда не разделял тоски человека, и никто никогда не оберегал его душу». Ну, а зло — не что иное, как то, чему мы сами способствуем. Без него герой растворился бы, и г-н Уин, олицетворяющий зло, приближаясь к смерти, ощущает, как он тает в небытии. Дьявол прочно засел в нас. Лучший способ обеспечить его существование — верить в то, что его нет.

Именно такие сентенции провозглашает Андре Жид, выказывающий в общении с дьяволом завидную непринужденность. В романе «Фальшивомонетчики» (Journal du faux-monnayeur) он пишет, как бы придумывая персонажей для своего произведения: «Мне был нужен один [дьявол], который перемещался бы инкогнито по всей книге и реальность которого утверждалась бы тем больше, чем меньше в него верили». Относительно же себя самого Жид говорит, что дьявол его подловил: «Я верил, что укротил его, и в той же мере, в какой я в это верил, Лукавый меня подловил». В высшей степени дьявольское искушение, пишет он, это вопросы, не получающие ответа: вопросы о жизни, о бытии. «Великие искушения, которыми одолевает нас Лукавый — это интеллектуальные искушения, вопросы».

Итак, в течение двух столетий литература активно обращалась к дьяволу. Разнообразие подходов привело к такому смешению понятий о реальном и личностном существовании этого вредоносного создания, что, например, Дино Бузатти в новелле «Путешествие в ад века», делает его женщиной. У него массовым безумием, охватившим мир, управляет сорокалетняя красавица г-жа Бельзебут. Поскольку зло прекрасно себя ощущает в современном мире, а к концу тысячелетия, похоже, даже набралось новых сил, литература еще не закончила задаваться вопросами о его природе.

III — Кинозвезда.

Кино также не оставило без внимания тему дьявола, причем — с самого своего рождения. Пионера седьмого искусства Жоржа Мельеса этот сюжет неотступно преследовал — начиная с самого первого его фильма «Усадьба дьявола» (Le manoir du diable) (1896). В 1899 году он выпускает фильм «Дьявол в монастыре» (Le diable au couvent), затем — в 1906 — «Четыреста шуток дьявола» (Le quatre cents farces du diable), а также фильмы «Лаборатория Мефистофеля» (Le laboratoire de Mephisto), «Дьявольская магия» (Magie diabolique) и «Заколдованный постоялый двор» (L’auberge ensorcelee). Сам по себе кинематограф с технической точки зрения явился поистине дьявольским искусством, в котором с помощью трюков и спецэффектов сметаются естественные физические ограничения. Появляется возможность не только создания великой иллюзии реальности сверхъестественных явлений, но — более того — кинематограф способен сделать неотразимо привлекательным для публики этот призрачный мир, мир фальшивого, ложного, несуществующего небытия. Управление современным микрокосмом с его синтетическими изображениями и вездесущими экранами все более делается виртуальным. Мастером же виртуальности, обмана и небытия всегда был дьявол… Путь кинематографа, этого типичного для XX века искусства — ретроспектива всей истории изображения дьявола. Первые фильмы — портреты дьявола, созданные Мельесом, — напоминали склонные к крайностям слегка иронические и зрелищные средневековые мистерии. Герой фильма Джорджа Орлиса «Дьявол» (The Devil) 1908 г. — не слишком серьезный сатана, в то время как в фильме «Сатана, или Драма человечества» 1910 г. Г риффит сделал набросок всей истории падшего ангела.

Еще более зловещим оказался период между двумя мировыми войнами. В 1914–1918 гг. зло совершенно распоясалось, его уже больше ничто не останавливало. Экран заполонили дьявольские монстры. Разве «Носферату — симфония ужаса» (в советском прокате «Вампир Носферату) (Nosferatu) Мурнау не является образом нерушимости непрерывно возрождающегося зла? Тот же кинорежиссер в 1926 г. воссоздал миф о Фаусте, тогда же его использовал Г енрик Г алеен в «Пражском студенте». Разгул сил зла наметился в босховском фантастическом ключе Бенжаменом Христенсеном в «Колдовстве через года» 1918 г., а в «Франкенштейне», «Дракуле», «Докторе Каглиари», «Докторе Мабюзе» развивалась тема сбившейся с пути дьяволизированной науки. «Парад дьявола» (1930) и «Дьявол в бутылке» (1935) впустили дьявола в социополитическую современность.

Вторая мировая война — новый дьявольский виток, с картиной «Сюда приходит мистер Джордан» (Here comes Mr Jordan) (1941), а особенно — в великих фильмах 1942 г.: «Рука Дьявола» (La main du diable) Мориса Турнера, «Я женился на ведьме» (Ma femme est une sorciere) Рене Клера и «Вечерние посетители» (La visiteurs du soir) Марселя Карне, где Жюль Бери великолепно сыграл сатану, а в ленте «Дьявол с Гитлером» (The Devil with Hitler) устанавливается его связь с нацизмом.

Во второй половине века разрабатываются все аспекты, связанные с дьяволом и его присутствием в мире: его облик меняется от ужасного до просветленного в «Маске демона» Марио Бава (1960) и до смехотворного в фильме того же года «Око Дьявола» Ингмара Бергмана. В 1949 г. великолепно воссоздан неисчерпаемый миф о Фаусте — в фильме Рене Клера «Красота Дьявола» (La beaute du diable), поддержанном талантами Жерара Филипа и Мишель Симон, а в фильме 1953 г. «Встретить господина Люцифер» (Meet Mister Lucifer), который уже демонстрировался по телевидению, персонаж представлен в виде дьявольской машины. Коварное присутствие сатаны возникает в работах Робера Брессона «Вероятно, дьявол» (Le diable probablement) (1977) и Мориса Пьяла «Под солнцем Сатаны» (Sous le soleil de satan) (1987).

С появлением спецэффектов пали мыслимые границы полета фантазии. Возвратились к жизни великие темы средневекового колдовства — в «Ребенке Розмари» (Rosemary’s Baby) (1968) Романа Полански, где героиня Миа Ферроу беременеет от сатаны, «Изгоняющий дьявола» Уильяма Фридкина (1973), «Иствикские ведьмы» (1987), «Дьявол совершает прогулку» (The Devil rides out) (1967), «Дьявол и Макс Девлин» (1981) и многие другие.

Из кинематографа дьявольщина легко может проникать и в реальный мир, внося свой вклад в распространение сатанистских ритуалов, как это показали результаты опроса, проведенного после, убийств в Мата-Моросе, Мексика в 1987 г. Члены наркокартеля отчасти были вдохновлены фильмом Шлезингера «Верующие» (The Believers), в котором на экран был выведен культ сатанистов, практикующий человеческие жертвоприношения. С возвращением дьявола уже реальность пытается имитировать вымысел.

Другой поворот, менее зловещий, но также весьма прибыльный — возвращение дьявола в экономические отношения: начиная от ваты «Терможен» до шоколада «Фауста» и кастрюль «Руссэ». Дьявол вновь продается, как это было в старину. Он — успешный рекламный агент, тем более, что его фольклоризация придает ему черты, далекие от облика безобидной марионетки. Незримо, на заднем плане, бдительно следят, как пауки в банке, демоны капитализма; миром, живущим по законам прибыли, правят современные сатаны.

IV — Мода на сатанизм.

Идея возвращения культа сатаны не оригинальна. Она занесена в скрижали истории колдовства. И если подобный феномен в прежние времена существовал только в воображении церковных судей, в «рациональном» XX веке он превращается в жгучую реальность.

В романе «Там» (La-bas) 1891 г. Ж. К. Гюисманс детально описывает кощунственные культы и черные мессы, происходящие по ночам и сопровождающиеся групповыми сексуальными оргиями. Двумя годами позднее, в «Дьяволе в XIX веке» (Le diable аи XIX siecle) д-р Батай публикует откровение Дианы Воган, раскаявшейся жрицы организации люциферопоклонников «Палладиум», в которую входили, в основном, евреи и франкмасоны, и целью которой был захват мировой власти. Газета «Круа» (La croix) подняла шум. Тереза де Лизье с полной серьезностью написала Диане письмо. В 1897 г. антиклерикальный журналист Лео Таксиль к большому конфузу легковерных раскрыл свою литературную мистификацию: «Палладиум», Диана и Батай никогда не существовали, он сам их создал. Здесь можно заметить, что коллективное воображение со времен Средневековья несильно развилось. Вера в существование колдовства только и ждала повода возродиться.

Один из основателей современного сатанизма — англичанин Алистер Кроули (1875–1947), родом из пуританской семьи. После окончания Кембриджа он увлекся эзотерикой, в которой большое место занимает тема сексуальности. В 1912 г. он вступает в Орден Восточного Храма. Он создает его английское отделение и принимает имя Бафомет. В 1920 г. он основывает на Сардинии монастырь сатаны, где проводятся оргии, сопровождаемые принятием наркотиков и сексом. После того, как один из их участников умер, Кроули выслали из Италии, он переехал в Соединенные Штаты, где и умер в совершенной безвестности в 1947 г. В его литературном наследии, например, в «Книге закона» (Book of Low) и в журналах, например, «Люцифер» (Luzifer), имеются его разглагольствования, в которых он заявляет, что был на приеме у бога Г ора в музее Каира.

После него Орден Восточного Храма был возрожден его последователями Кеннетом Грантом и Чарльзом Стенфилдом Джонсом. Уилфрид Смит и группки диссидентов, например, «Ангелы Ада» и «Рабы Сатаны» распространяют его идеи. В этой когорте мы встречаем и Чарльза Мэнсона, основателя Конечной церкви (Final Church), который в 1969 г. убил беременную жену Романа Полански Шарон Тейт и ее четырех гостей, после чего кровью жертв начертал на стенах сатанинские письмена.

Одна из знаменитостей современного сатанизма — американец Энтон Ла Вэй 1930 г. рождения, обычный сексуальный извращенец, прячущий за претенциозными и бессмысленными формулировками необузданную страсть к наслаждениям. Его «Сатанистская библия», опубликованная в 1975 г., имела огромный успех. Книга состоит из четырех частей: «Сатана», «Люцифер», «Велиал» и «Левиафан». Это всего лишь сбивчивая смесь, составленная из древних эзотерических ритуалов с мнимо многозначительной лексикой «смесь гностических, кабалистических, оккультных и масонских элементов с включением номенклатуры и слов, бросающих в дрожь, надерганных изо всех мифов про виртуальную власть», — как гордо заявил сам автор. Жеральд Месадье, несомненно, оказался значительно более близок к истине, когда писал в своей «Истории дьявола» (Histoire du diable): «Мне представляется, что я сумел почувствовать в этом педантичном языке оправдание необузданным сексуальным упражнениям. Смутная проза Ла Вэя сумела просветить меня в мировоззрении борделя и оргий, возведенном в возвышенную «революционную» идеологию». В 1966 г. Ла Вэй основал Церковь Сатаны. Одетый в черный костюм, с изящными усиками, он придал себе образ дьявола, еще более убедительный, чем традиционно сложившийся. Карикатура была бы всего лишь гротеском, если бы ей не сопутствовали призывы к убийству: «Единственный случай, когда сатанист совершает человеческое жертвоприношение, — пишет он, — это когда оно служит двойной цели: высвободить магический гнев и, что еще важнее, получить полную власть над ненавидимой личностью, которая достойна такого интереса». Найти какую-либо логику в этом тексте способен только слабоумный. И именно это и делает его таинственно тревожным.

Так же, как и Орден Восточного Храма, Церковь Сатаны не прекратила своего существования. И в ней также появились диссидентские группки. В 1975 г. Микаэль Аквино, считающий себя обещанным Кроули вторым зверем 666, основал Храм Сета. В 1986 г. Пол Дуглас Валентайн создает Церковь Освобождения Сатаной. Назовем также такие американские организации, как Храм Исиды, Орден Шайтана, Представительство Сатаны, Представительство Британского Люцифера, Группу Огня Люцифера. Последняя даже проводит занятия по сатанизму по переписке. Важное место дьяволу отводят и в ряде сект, которые нельзя назвать сатанистскими в полном смысле слова.

Членов этих довольно немногочисленных групп можно условно — со всеми возможными вариациями — отнести к двум категориям. С одной стороны, это люди, в различной степени психически больные, одержимые и неуравновешенные, которые находят там «идеологический» фасад для удовлетворения любой сексуальной необузданности и для употребления наркотиков. В этом смысле архивы американской полиции содержат более чем красноречивые сведения. С другой стороны, эти группы привлекают к себе определенное количество людей, потерявших почву под ногами из-за сложностей современной жизни, нищеты, беспричинной тоски, крушения ценностей, волны иррационализма, обрушившейся на человека постиндустриального общества. Тоска и смятение, наполняющие лаборатории астрологов, ясновидящих и шарлатанов различного толка, соединяются здесь с неосознанным стремлением к реваншу, жаждой наслаждаться недоступными благами, ненависть к окружающему миру, столь суровому для большинства людей. Помимо этого, заметная часть контингента — молодежь, жадная до нового опыта, наивная и еще не нашедшая жизненных ориентиров.

Что касается реальной деятельности сатанистских групп, очень трудно сделать общую ее оценку. Здесь соединяются предубеждение, вкус к сенсационности и доверчивость, и в этих условиях самые сумасшедшие слухи выглядят вполне достоверными и доводятся желтой прессой до скандального уровня. Наиболее безобидный пример — черная месса, перевернутый христианский ритуал, посвящаемый дьяволу. Но этот ребячливый маскарад ведет к ритуалам, внушающим гораздо большее беспокойство, к которым примешиваются наркотики, секс и кровопролитие. Однако где здесь та грань, за которой исчезает реальность и начинается фантазия?

В Соединенных Штатах в полицейских рапортах были отмечены похищения детей, которые подвергались ритуальному сексуальному насилию, приносимых в жертву, как это имело место в Питсбурге, штат Виргиния, в 1988 г. В книге полицейского Роберта Д. Хикса «По следам Дьявола» приводится множество подобных примеров. Одна из выживших, Марти Джонстон, уверяла: «Я присутствовала при жертвоприношении 8-летней девочки. Ее выкрали в районе Харис Кантри, Техас». В то же время во многих детских садах Америки было проведено множество опросов. Их результаты выявили беспочвенность слишком легко принимаемых на веру доверчивой публикой слухов о сатанизме. В том же 1988 г. произошел чрезвычайно взбудораживший всех случай с Полом Ингрэмом, бывшим сотрудником местной полиции. Он вступил в одну из фундаменталистских сект и был обвинен дочерьми Эрикой и Джулией в покушении на инцест с сатанинскими ритуалами. Отец признал, что пастор изгонял из него дьявола. Ну, а дочери, изучившие фундаменталистское учение и насмотревшиеся фильмов о сатанинских ритуалах, похоже, начинали все больше путаться в своих показаниях. Тем не менее, Пол Ингрэм был приговорен к двадцати годам тюрьмы.

Подобная неразбериха царит и в Европе, где в 1991 г. профессор Жан Лафонтен проанализировал слухи о сатанизме, гуляющие по Англии и Уэльсу. Его отчет «Размах и природа организованного жестокого ритуального обращения» (The extent and nature of organized and ritual abuse), опубликованный в 1994 г., основывается на анализе 211 случаев жестокого ритуального обращения, когда имели место обвинения в сатанизме. Из них убедительными выглядят всего три, причем в них нет ничего общего с дьяволом. Профессор Лафонтен делает вывод, что причина казуса — интервьюеры, проводившие опрос. Поскольку многие из них сами верят в дьявола, они, опрашивая детей, тенденциозно формулируют вопросы; к тому же, жестокое обращение однозначно является для них дьявольским действием. На этот тезис опирались многие дела о жестоком обращении 1988–1991 гг., прошедшие в Манчестере, Ноттингеме, Рочдейле и на островах Оркни, где опросы недвусмысленно ориентировали в сатанинскую сторону.

Как показали самые различные и весьма многочисленные факты, общественное мнение в англосаксонских странах действительно чрезвычайно чувствительно ко всему, что имеет отношение к дьяволизму. Были запрещены номера автомобилей с цифрами 666. Прекратили рекламную кампанию фирмы «Проктер энд Гэмбл», где были усмотрены эти же цифры. Судья Эдвард из Денвера, Колорадо, в 1994 г. разрешил заключенному выполнять сатанистские ритуалы, поскольку «мы должны вернуть дьяволу то, что ему положено». В 1993 г. брат принцессы Уэльской Дианы граф Спенсер в своей речи в палате лордов осудил сатанистские деяния, проводимые рядом с его замком. В 1996 г. предвыборная кампания партии консерваторов вызвала скандал: они изобразили Тони Блэра, лидера лейбористов, придав ему черты сатаны. Президент Рейган отождествлял в своих выступлениях дьявольское начало с СССР, называя его «империей зла»; в то же время иранские аятоллы называют Америку «великим Сатаной». Фундаменталисты сатанизируют сторонников абортов. Коллективные самоубийства членов многих сект, имевшие место в Гвиане, Уако, Швейцарии, Канаде, даже если они не были непосредственно связаны с сатанизмом, вносят свою лепту в поддержание определенного психоза, имеющего дьяволизированную окраску. Упомянем также раздувание в средствах массовой информации масштабов педофилии, не соответствующих реальному положению вещей, начиная с дела Дютру в Бельгии (1996), моду на осквернение могил среди подростков — в «зверином возрасте» или — психически отсталых. Некоторые слабые умы можно склонить к совершению преступлений, которые потом приписывают «сатанинской вспышке». Пример — убийство кюре в Эльзасе в декабре 1996 г.

Инфернальный ритм рок-музыки позволяет и ее обвинить в сатанизме. Канадский аббат Жан-Поль Реженбан (1931–1983), специалист по криминальной психологии, в книге «Рок-н-ролл» (1983) пытается дьяволизировать эту форму самовыражения в искусстве. Согласно автору, большая вина в возникновении сатанистской ориентации лежит на баптисте Элвисе Пресли. Эту ориентацию подхватили и наполнили «Битлз» в своем «Белом альбоме» («Devil’s white Album»), в котором якобы впервые появились записанные задом наперед послания на подсознательном уровне, призывающие к насилию, посвящению себя сатане, сексуальным извращениям. Следом идут «Роллинг Стоунз» с их «Симпатия к дьяволу» (Sympathy for the devil), «Танцы для мистера Д…» (Dancing for Mister D…) и «Их сатанинское величество» (То their satanic majesties). В дальнейшем музыкальные группы приобретают откровенно дьявольский облик, например, «Блэк Саббат» (Black Sabbath — черный шабаш) или «Сатан Рок» (Satan Rock — сатанинский рок), «КИСС» («KISS» — аббревиатура от Kings in Satan service — короли на сатанинской службе), «Дарктрон» (Darkthrone — темный престол), «ACDC», а также — группы, играющие в стиле «хэви металл». Культивируя провокацию, являющуюся наиболее действенным методом привлечения подростковой аудитории — незрелых молодых людей — некоторые исполнители используют сатанистские темы. Например: Эллис Купер, Мик Джаггер, Оззи Осборн, Майкл Джексон. Многие считали, что применяя ультразвук и обратную запись, можно передавать послания на уровне подсознания, что и делалось, например, в «Я хочу тебя, мистер Сатана» группы «Лед Зеппелин» или в «Сатана во мне» (Майкл Джексон). Однако большинство исследователей относятся к реальной действенности таких методов скептически. Более убедительными оказались результаты медицинских исследований, выявившие губительное психофизиологическое воздействие этой музыки, вызывающее «немотивированные реакции: от прострации до неконтролируемой агрессии — снижение контроля над разумом и волей, которые подчиняются подсознательным импульсам, нервно-сенсорная сверхвозбудимость, вызывающая эйфорию, внушаемость, истерию, галлюцинации и т. д.» (Исследование, проведенное доктором Макмафферти и доктором Уолтером Райтом).

Разумеется, и группы, и исполнители всего лишь эксплуатируют тему, относящуюся к фундаментальным и во многом неразрешимым проблемам мироздания и современного общества, внешняя, так сказать, декоративная сторона которой оказывается весьма привлекательной для молодежи. Цель — лишь прибыль и ничего более. Ну а миф о дьяволе остается весьма соблазнительным, хотя, разумеется, здесь нет и намека на веру в реальное существование этого персонажа. Даже Ла Вэй в своей «Магии» (Magick) пишет: «Дьявола не существует. Это ложное имя, придуманное черными братьями, чтобы повергнуть целостность в невежественную путаность».

Парадоксальное (хотя и маловразумительное) высказывание в устах одного из столпов современного сатанизма. Значение этих слов ориентировочно можно пояснить так: «Сатана умер! Да здравствует сатанизм!». Именно здесь и кроется суть мифа о дьяволе и объясняется его поразительная способность к выживанию, адаптации и даже расцвету спустя время после исчезновения культурного контекста, который его породил.

ГЛАВА VII. Порочный выход дьявола на сцену.

«Самая большая хитрость дьявола — заставить поверить, что его не существует». Эта фраза Бодлера из «Парижского сплина» (Le spleen de Paris) (1869) быстро стала знаменитой. Конечно же, она оказалась программным лозунгом для адвокатов дьявола, настоятельно усматривающих его деятельность растворенной в реальной повседневности. Аргумент и впрямь неотразимый: чем больше демонстрируют отсутствие существования дьявола, тем более это доказывает его существование.

I — Адвокаты дьявола.

Это как раз то, что пытался показать, например, Дени де Ружмон в 1946 г. в работе «Доля дьявола» (La part du diable). Дьявол повсюду: разумеется, в Гитлере и Сталине, а также — в деньгах, сексе, вечной женственности, короче — во всем, что Дени де Ружмону по нраву. Одержимость такого рода можно в наши дни встретить у некоторых представителей церкви, например, у Рене Лорантена, написавшего в 1995 г.: «Крупный успех сатаны в современную эпоху — это то, что его прямое воздействие, создававшее ранее страх перед дьяволом, теперь подменено безымянным органическим воздействием. Оно невидимо, а потому убаюкивает бдительность. Оно бесшумно проникает в социальную ткань без подписи князя мира сего и происходит при содействии его сторонников — людей, размещенных на стратегических постах» («Демон: миф или реальность?» — Le demon: mythe ou realite?).

Для этого автора сатана таится за всеми основами современной цивилизации: от Маркса до Сартра, от атеизма до различных идеологий, от сбившейся с пути науки до абортов. Точно такого же мнения придерживается и Андре Фросар. В работе «36 доказательств существования дьявола» (Les 36 preuves de l’existence du diable) он писал: «Если бы князь мира сего существовал, он обошелся бы без всего происходящего сегодня. Но все сущее отмечено дьявольской печатью».

Дискурс подобного рода, в Европе не слишком заметно проявивший себя, по ту сторону Атлантики затронул десятки миллионов людей, в том числе не без помощи зазвучавшего через средства массовой информации голоса баптистского проповедника преподобного Билли Грэхема, заявившего в 1994 г.: «Я содрогаюсь, когда слышу людей, сомневающихся в существовании дьявола. Дьявол существует, и нет никаких сомнений в его власти и зловредном влиянии. Для того, чтобы это понять, достаточно послушать радио и посмотреть телевизор. Полистайте газету. Как иначе объясните вы это царство ненависти и насилия?.. Стали бы находящиеся в здравом уме мужчины и женщины вести себя таким образом, словно их обуяло зло?.. Для некоторых дьявол — это шутка, карикатура из комиксов, из-за того, что в Средние века его изображали в виде шута с острыми рогами, длинным хвостом и вилами. В действительности же сатана — очень мудрый дух, исполненный возможностей и мощи».

Все фундаменталистские сектантские движения всячески культивируют навязчивую идею о дьяволе, доводя ее до абсурда. В феврале 1992 г. в Бирмингеме, на конференции «Евангельская заря 2000» ведущий Питер Вагнер попросил аудиторию, чтобы все, прибывшие из-за границы, особенно — после посещения языческих святилищ, как следует проверили свой багаж на предмет, не просочился ли в него, как микроб, иностранный демон. Для Секты Луны инфекция пошла от «шведской семьи», состоявшей из дьявола, Адама и Евы: последняя вступала в отношения с обоими — и первородный грех является своего рода заболеванием, передаваемым половым путем. Не обошелся и мусульманский мир без подобных экстравагантностей, таких, как изгнание дьявола шейхом Сиядом эль-Тартар в Газе, которое производилось путем инъекции в тело одержимого разведенных в растворе соли сур из Корана. Можно также побить одержимого, который, как всем известно, нечувствителен к боли, и, таким образом, изгнать из него демонов. В ноябре 1994 г. так была забита до смерти молодая мусульманка. В феврале 1997 г. в Каире были арестованы 20 молодых «обожателей сатаны», которых застигли врасплох при отправлении ими сатанистского культа с использованием всех традиционных аксессуаров: крови, наркотиков, хард-рока. В это же время в глухом районе Трансвааля была сожжена живьем за колдовство сотня старух. Согласно сведениям, полученным от южноафриканского министра безопасности, охота на ведьм была связана с политическими потрясениями, сопряженными с освобождением Нельсона Манделы: «В 1990 г. молодежь говорила, что, поскольку Мандела на свободе, мы должны избавиться от всего дурного и истребить ведьм». На Антильских островах культ вуду практикует странный синкретизм, в котором дьявол и святые перемешаны самым экстравагантным образом. Нонконформистские движения англосаксонских стран ведут себя в отношении дьявола по-разному. Методисты предоставляют в этом отношении своим верующим свободу. Во внутреннем докладе 1976 г., сделанном после дурно обернувшегося изгнания дьявола, случившегося в Барнсли, на севере Англии (уверяя, что его жена — дьявол, мужчина убил ее), сказано, что «одержимость дьяволом представляется чем-то маловероятным». А вот в Соединенных Штатах Движение Благой Вести, основанное Чарльзом Кейзором в 1967 г. в недрах Объединенной Методистской Церкви (United Methodist Church), стоит на сугубо традиционных позициях. Таким же разнообразием позицией отличаются и баптисты.

В англиканской церкви сохранился ряд традиционалистских сект, разделяющих мнение лондонского викарного епископа Грэхема Доу, автора изданной в 1989 г. книги под названием «Доказательство существования демонов» (The Case for the existence of demons), в которой он утверждает реальность существования злых духов. Доклад епископа Эксетерского, сделанный в 70-х гг. XX в., отражает духовные колебания верховных иерархов англиканской церкви. Автор делает вывод, что, с одной стороны, «зло имеет личностное происхождение», а с другой, — Христос, говоря о демонах, только сообразовывался с верованиями своей эпохи, чтобы не шокировать аудиторию. Брайтонский каноник Доминик Уокер, которому случилось обращаться к этому докладу, считает, что экзорцисты занимаются лишь тем, что заранее внушают верующим реальное существование одержимости, самим своим поведением провоцируя ожидаемые реакции: «Я испытываю беспокойство при виде ряда евангелистских или католических консерваторов, занимающихся изгнанием дьявола, когда они, как этого и следует ожидать, обретают то, что ищут… Экзорцист может сам заронить в голову пациента идею «об одержимости и изгнании дьявола»». Это не исключает, — продолжает Уокер, — самой возможности существования одержимости: «Силы зла, с которыми я сталкивался в этих случаях, больше, чем все человеческие грехи, взятые в совокупности, — это зло вселенских масштабов».

А вот для Дэвида Дженкинса, епископа Даремского с 1984 по 1994 г., все это, напротив, сплошной вздор: «Если зло — вопрос, необязательно единственный ответ — дьявол. Ставя правильные вопросы, удовлетворяемся плохими ответами». Дьявол — это отслуживший свое миф.

Но миф о дьяволе, с одной стороны, все еще досаждает христианской идее, стремящейся отделаться от сатаны, слишком неудобного персонажа, а с другой, он, несмотря ни на что, необходим, чтобы отмыть Бога от малейшего подозрения в том, что тот может отвечать за зло, существующее в мире. Не будь дьявола, вся вина за что-либо ложилась бы только на человека, творение Бога. Ведь рассуждение о том, что Бог создал человека свободным и последний сам плохо пользуется своей свободой, порождая таким образом зло, и что Бог — лишь безмолвный свидетель его страданий, поскольку уважает свободу тех, кого он создал, на поверку оказывается смехотворным. Это все равно, что представить себе, как отец показывает своим детям, насколько привлекательны наркотики, предварительно предупредив о подстерегающей их опасности. После чего, если, невзирая ни на что, они пойдут по этому пути, он дает им полную свободу становиться наркоманами и, не вмешиваясь, лишь наблюдает за страданиями несчастных, не желая нарушать их права. Такое поведение трудно оправдать, особенно если этот отец одновременно и бесконечно добр, и обладает безграничной властью.

Привлечение дьявола дает более удовлетворительное объяснение. Правда, в этом случае непонятно, как избежать манихейства, ведь естественно возникает вопрос, почему Бог попросту не пресек бунт сатаны. Для теологов проблема зла — та же квадратура круга; она издревле ставит их перед дилеммой: если Бог допускает существование зла, он не является безгранично добрым, а если не допускает — он не всевластен. Поелику зло существует, разговор о нем как об отсутствии добра — просто игра слов. Собственно, так и поступает большинство теологов, толкуя эту проблему пред людьми, которые ее еще не решили для себя. Быть дьяволу или не быть? До середины XX века церковь отвечала однозначно. Даже такой достаточно открытый современным идеям человек, как папа римский Лев XIII, обращался к средневековой лексике, обрушиваясь на врагов церкви — баптистов, буддистов, франкмасонов, Армию спасения — и объявляя их слугами дьявола. Согласно его энциклике «Род человеческий» (Humanum Genus), это все: «организации царства сатаны», вместе «со всеми, кто следует за дьяволом-искусителем».

Канонизированный в 1925 г. кюре из Арса Жан-Мари Вьянэ (1786–1859), один из самых почитаемых святых XIX века, был по-настоящему одержим бесом, который, судя по всему, поселился в его доме на три с половиной десятилетия. Необычные звуки, голоса, оскорбления, перемещение мебели, дурные шутки, искушения — обо всем этом кюре охотно рассказывал: как изустно, так и излагая в катехизисе. Со времен Святого Антония ничего не изменилось.

II — Персонаж, неудобный для христианской теологии.

Подобного рода дьявольские проделки определенным образом беспокоят современных теологов, которые, начиная с середины XX века, не оставляют попыток закамуфлировать сатану и совершить это по возможности незаметно, одновременно не отрицая традиционного к нему отношения. Разумеется, это очень трудно, впрочем у теологии имеются свои тайные методы. Протестант Карл Барт (1886–1968) предложил формулу «Сатана = небытие»: «Это не злой ангел, а — не-ангел, поскольку «ничто» не может быть ни существом, ни обличием. Тот, кого называют ангелом тьмы, является лишь экс-ангелом света. Он — небытие, ничто. Он — ложь, ирреальность, пустота, не-личность». Рудольф Бультман (1884–1976) еще более категоричен. Дьявол — миф, а научный прогресс «ликвидировал веру в духов и демонов». Для Пауля Тиллиха (1886–1965) дьявол — олицетворение зла, а значит — ментальная структура. Райзнер в 1961 г. заявил, что «Дьявол — это персонифицированное человеком ничто, противостоящее Создателю, стремящееся само обожествиться». Г. Э. Келли в своей книге 1968 г. «Дьявол, демонология и колдовство» (The Devil, demonology and Witchcraft), высказывает по этому поводу строгое суждение:

«Большая часть демонологии, разработанной от имени христианского учения, ничто иное, как результат недостойного теологии легкомысленного отношения к предмету. Представление о том, что духи вышли из Писания, выдает их фольклорное происхождение. А аргументация, суть которой в том, что эти образы и мифы претерпели изменения в ходе контактов с другими культурами и другими философиями, для нас не является убедительной… Попытка любой ценой их сохранить, поскольку они составляют существенную часть Апокалипсиса, означает рисковать, что изложение всего христианского послания будет выглядеть нелепо… Подобная вера была вредоносна, поскольку сам факт приписывания всех несчастий невидимым созданиям, которые находятся в состоянии войны с родом людским, часто мешал или затормаживал у людей объективную оценку и трактовку качеств, свойственных злу, их окружающему. Так было с охотой на ведьм, психозом одержимости и т. д.».

В 1970 году в «Прощании с Дьяволом» (Abscheid von Teufel) Г. Гаак отрицает существование дьявола во плоти, определяя его лишь как олицетворение зла. У немецкого теолога Вальтера Каспера весьма схожая позиция: «Дьявол является не фигурой во плоти, а не-фигурой, растворяющейся в чем-то анонимном и безликом, существом, которое преобразуется в небытие. Это личность в форме неличности. Нельзя в него верить в буквальном теологическом смысле, поскольку акт веры может относиться исключительно к Богу, Иисусу Христу, Святому Духу. Дьяволу же нет никакой веры, эта вера при ближайшем рассмотрении оказывается ничем иным, как суеверием». В «Новом голландском катехизисе» 1966 г., как это в 1992 г. повторит доминиканец Кристиан Дюрок, утверждается, что никогда не наблюдалось настоящей глубокой веры в существование дьявола. В 1997 г. еще один доминиканец, Доминик Сербело в заключении своего «Дьявола» (Le diable) уходит от прямого ответа, прикрываясь игрой слов: «Он существует, но верить в него не следует». Дьявол исчез даже из разговорной речи священнослужителей. И разве после этого нашелся бы кюре, который рискнул бы воскрешать это чудовище в доминиканской проповеди? В 1972 г. преподобный Колаковски вложил в уста сатаны слова, сказанные им на воображаемой «конференции метафизической прессы», которая якобы происходила в Варшаве 20 декабря 1963 г.: «Я несколько раз посещал церкви, чтобы послушать проповеди. Я слушал внимательно, вел себя прилично, стараясь не улыбаться. Все реже случается, что проповедник, даже бедный деревенский священник заговорит обо мне с кафедры, в исповедальне, где угодно, признав, что я существую во плоти. Человеку стыдно это делать, просто стыдно. Как, что скажут люди? — Несчастный, ископаемое, он все еще верит в волшебные сказки».

Подобный скептицизм удивительным образом способен вызывать раздражение в недрах католической иерархии, которая периодически, но с осторожностью напоминает о существовании дьявола. Полностью от этого не смогли избавиться отцы II Ватиканского собора. В 1972 г. Павлу VI пришлось пространно напоминать о том, что «демон [составляет] в католической доктрине очень важную главу, которой в наши дни очень мало интересуются».

Иоанн-Павел II также ограничивается скромными намеками при прикосновении к этой теме: «Весь мир живет во власти зла» (1984). «Не следует бояться называть своим именем главного закоперщика зла: «лукавый». Его тактика, которой он пользовался всегда и пользуется поныне, состоит в следующем: не проявлять себя, пока зло, которое он внедряет в голову изначально, не получит развитие в самом человеке, в самих общественных системах, в отношениях между людьми, социальными классами, государствами» (1985). В ноябре 1992 г. эти идеи систематическим и торжественным образом были подхвачены католическим катехизисом, где совершенно недвусмысленно подтверждалась традиционная церковная доктрина существования дьявола, без которой католицизм (чему множатся доказательства) совершенно не может обойтись:

«Выбор наших прародителей был сделан под влиянием противостоящего Богу соблазняющего гласа, который из зависти и погубил их. Писание и церковная традиция определяют это существо как падшего ангела, называемого сатаной или дьяволом. Согласно учению Церкви, сперва это был добрый ангел, творение Бога: «Дьявол и другие демоны, несомненно, были созданы Богом изначально добрыми, а олицетворением злого начала они сделались уже сами» (IV Латеранский Вселенский собор, 1215).

В этом тексте в очередной раз поддерживается совершенно определенное убеждение, которое абсолютно без обиняков принимает иррациональный и необъяснимый характер. Дьявол — источник не только нравственного, но и физического зла, и вершит его с позволения безмерно доброго Бога. Вот так катехизис допускает «великую тайну». Впрочем, мнение катехизиса далеко не является единым мнением церкви. Многие теологи и священнослужители восставали против подобных формулировок, представлявшихся им безнадежно устаревшими: «В своей среде мы не стали бы использовать подобные выражения, — пишет теолог Анри Буржуа и добавляет: — Да, Иисус высказывал такие слова, но они были в контексте культуры, в которой он жил. Я бы переделал и уточнил этот благородный документ следующим образом: «Новый Завет говорит, что… И мы понимаем здесь и сейчас таким образом…» Буквализм недопустим в этом предмете, как и во всех других. Писание следует интерпретировать».

III — Конец экзорцизму?

Таким образом, если официально признать существование дьявола и его активную деятельность в мире, мы обречены допустить вероятность одержимости им. А раз так, то неизбежна практика изгнания дьявола, которая, разумеется, есть обязанность церкви, причем — не в пропагандистских целях, как во времена событий в Лудене, а вполне обыденно и без какой-либо шумихи. Функция экзорциста, ограничиваемая все более жесткими рамками и существовавшая в весьма скромном виде, была отменена 15 августа 1972 г. папским посланием «Служителям, которые» (Ministeria quaedam) Павла VI, которое упразднило институт экзорцистов.

Великая же реформа, касающаяся самого ритуала изгнания дьявола, была предпринята в 1990 г. Конгрегацией Божественного культа. В 1991 г. прибегают к временному ритуалу, по своей сдержанности граничащему с тайной. Явственно видны устремления свести до минимума случаи признания одержимости при подчеркнутом сотрудничестве с врачами — психиатрами и психологами; стараются избегать внушения с помощью формул типа «я тебя заклинаю, нечистая сила», чтобы исключить вероятность идентификации испытуемого с демоном, не провоцируя его разыгрывать комедию.

Безработица на этот раз угрожает и «практикующим экзорцистам». На их защиту встал Рене Лорантен, потребовав в 1995 г., «чтобы не передавали одержимость в ведение психиатрии, а изгнание дьявола — колдунам, и чтобы научились распознавать специфику случаев одержимости», несмотря даже на то, — как допускает сам автор, — что «практически никогда нельзя быть до конца уверенным в присутствии демона, пока не проведена процедура изгнания нечистой силы». Кроме того, существуют симптомы, по которым можно поставить медицинский диагноз: неадекватное поведение, полная неэффективность классических средств, гротескные или оскорбительные действия, внезапное возникновение и исчезновение симптомов, заторможенность вплоть до впадения в транс, отвращение к церквям и прочим святым местам, искушение богохульством, беспричинная тоска…

Одно из страшных опасений экзорцистов — увидеть католиков, являющихся их клиентами, которые идут со своими проблемами не к ним, а к практикующим протестантам или сектантам, что случается все чаще в условиях современного религиозного синкретизма: «Другие, — пишет Рене Лорантен, — обращаются к шаманам и ясновидящим, которые, пользуясь легковерием, втягивают их в магию, лишают психического равновесия и облегчают кошельки». Католические власти Франции, которые в течение полувека ведали вопросами изгнания дьявола, встали на мальтузианскую позицию. Уже преподобный Ж. де Тонкедек, известный как парижский экзорцист времен конца Первой мировой войны, привнес в эту функцию рациональный дух, контрастировавший с легковерием его предшественников. «Вступив в эту должность, с самого начала, я просто освящал… больных», — говорил он.

Так жив ли еще экзорцизм, невзирая на то, что дьявол уже изгнан? На этот вопрос можно дать скорее положительный, чем отрицательный ответ. В 1982 г. Иоанн Павел II лично проводил процедуру изгнания дьявола из молодой женщины. Преподобный Габриэль Аморт, экзорцист римской епархии, который провел более 50 000 изгнаний дьявола, признал, что на все эти случаи приходится лишь 84, когда наблюдалась подлинная одержимость: «Наше время таково, что необходимо вновь утвердить существование дьявола, — говорит он, — существование, которое было поставлено под сомнение гуманистической, рационалистической, материалистической культурой. Церковь никогда не сомневалась в существовании дьявола. Сегодняшний наш язык более сдержан, но идея не претерпела изменений». Вновь существование дьявола подтвердил и собственный экзорцист Ватикана, его высокопреосвященство Коррадо Балдуччи. Ну, а одержимый идеей изгнания дьявола бывший архиепископ Лузака Эмманюэль Мелинго, призванный в 1983 г. в Рим, поставил папскую курию в исключительно затруднительное положение, когда без колебаний утверждал: «Мы живем в последние дни правления сатаны, и он усилил свою деятельность, проводя ее через своих пособников, чтобы завладеть миром». Эту мысль разделяет Рене Лорантен, считающий что настал «час, когда демон развертывает беспрецедентное наступление, которое способно стать сбывшимися предсказаниями апостолов Павла и Иоанна об Антихристе».

Более того, в момент конца тысячелетия, который дает богатую почву для всех иррациональных предзнаменований, существует реальный спрос на дьявольский феномен. Истерики, люди, подверженные депрессии, искалеченные жизнью, любители спиритизма, потерявшие надежду заблудшие души, личности с неуравновешенной психикой — все жаждут увидеть источник своих бед в сатанинских кознях. Как признают сами экзорцисты, к подлинным случаям одержимости, причем не наверняка, относится лишь 2 % их клиентов. Все же остальные — армия пациентов, требующая психиатрического вмешательства: галлюцинации, маниакально-депрессивные психозы, паранойя, шизофрения, психостения, эпилепсия, истерия, френастения и подобные им синдромы. «Подлинные» случаи рассматривают терпеливо и сдержанно, по возможности избегая зрелищных эффектов, характерных для прошлого.

Как утверждает в работе «Дьявол. Биография» (The Devil. A biography) Питер Стенфорд, церковь с удовольствием препоручала бы медицине трудные случаи «бесноватых». Но ей трудно решиться на это из-за опасения потерять лицо. Отсюда и неизбежная двусмысленность: «Случаи изгнания дьявола имеют место, но иерархи дают понять, что предпочтительно, чтобы этого не было. Кроме того, известно, что церковь и сама этим занимается… Как и дьявол, она склонна избегать ритуал экзорцизма».

IV — Дьявол на кушетке (психоаналитика).

Священники, тем не менее, не едины в точке зрения на вытеснение дьявола с его позиций, которые он исконно занимает в глубине души человека. Пристально интересуются этим персонажем психоаналитики. В 1923 г. Фрейд изучал случаи колдовства и шабашей XVII века. Он показал, что одержимость, связанная с совокуплениями с инкубами и суккубами — это всего лишь невротический выход сексуального чувства, подавленного слишком репрессивной в этой области религией. Дьявол — олицетворение запрещенного общественными ритуалами и культурной традицией сексуального наслаждения. Франсуаза Дольто смогла подтвердить такую интерпретацию, рассмотрев ряд современных случаев, например — с двумя фригидными женщинами. Одну из них мучили кошмары, другую галлюцинации, в которых присутствовали эротические сцены с участием дьявола: «Эти две женщины с детства страдали комплексом принадлежности к мужскому полу, то есть — неприятием своей рецептивной, генитальной женской сексуальности… Дьявол также рассматривался как исходящий похотью. И шоковые ощущения, получаемые ими, — одна от кошмаров, другая от галлюцинаций — оказались генитальными и никогда ранее не испытываемыми в их брачной жизни». Эти женщины были уже в возрасте менопаузы, которая, согласно Франсуазе Дольто, может оживить описанные фрустрации. Если вспомнить, что в свое время «ведьмы» были, по преимуществу, «старухами» (то есть, в возрасте старше 40 лет), они вполне готовы были принять за реальность кошмары и галлюцинации. Вероятно, именно здесь кроется объяснение их признаний, например, с детальным описанием шабашей.

По Фрейду, в ряде случаев дьявол может оказаться отрицательной стороной фигуры отца, тогда как Бог — положительной: «Отец — это индивидуальный прототип как Бога, так и дьявола», — пишет он. Впоследствии Франсуаза Дольто, развивая учение об отношениях между ребенком и дьяволом, показывает, главным образом через рисунки, что воспроизведение дьявольского персонажа соответствует трудной ситуации, в которой находится ребенок, испытывающий чувство угрозы, опасности, вызывающей тоску; этот персонаж изображается в виде отвратительного животного. «Поведение ребенка, иногда рассматриваемое окружением с точки зрения взрослой морали (на уровне эмоций) как антибиологическое, может быть связано с тоской, которую он воспринимает как идею дьявола, грозящего разрушить упорядоченность живого».

Важную лепту в психоаналитические размышления о дьяволе внес Карл Юнг (18 751 961). Для него сатана, несомненно, существует — в той мере, в которой он является продуктивным мифом, архетипом, то есть неотъемлемой частью структуры индивидуального сознания, его темной стороной, в противоположность Богу — светлой стороне. В работе 1933 г. «Современный человек в поисках души» (Modern man in search of a soul) он заявил, что Бог и дьявол суть две стороны одной медали и что они не более чем метафора, поскольку оба эти архетипа суть импульсивные образы и источники поведения. В этом смысле миф о дьяволе претворяется в реальность. Он концентрирует у всех народов — пусть в образе змея или дракона — реакцию на страх, возмущение и отторжения, а также на необходимость подчиняться данным требованиям морали по подавлению запретных наслаждений. В каком-то смысле Юнг из своего понятия архетипа извлекает древний героический миф о столкновении в каждом из нас сил добра и зла. И таким образом дьявол, изрядно потрепанный и почти разгромленный теологами, был неожиданно возрожден психоаналитиками, вдохнувшими в него вторую жизнь. Если верить психологу Маризе Чойзи, дьявол в мифической форме одновременно активен, не деструктивен и является необходимым для человеческой психики: «Дьявол-миф, необходимость в фундаментальной амбивалентности человеческих чувств кажутся мне внутренней реальностью, не только данной в ощущениях, но и существенной для диалектики психического прогресса».

Другие психиатры менее категоричны в своих суждениях — в той части, где понятие зла наделяется прежде всего культурными качествами. Для самого Юнга и его последователей однажды занесенные в сознание и вынесенные на свет темные стороны человека теряют свой отрицательный, чудовищный, деструктивный характер. Зло есть метафизическая абстракция и не может существовать в чистом виде. Это продукт человеческой культуры. Мы видим, как здесь вновь проявляется старая теологическая позиция. Именно в связи с этим психиатр Эдвард Чессер из Лондонского университета утверждает, что дьявол исчезает в себе самом, как только мы начинаем понимать все поведенческие механизмы, способствовавшие возникновению этого феномена, поскольку зло, как мы ощущаем его в данный момент, — это то, чему мы не нашли объяснения. «Пациенты с психотическими заболеваниями могут испытывать иллюзию, что они находятся во власти дьявола. Пациенты, которые могут страдать от страха перед впадением в одержимость и транс, способны действовать и мыслить таким образом, словно они одержимы дьяволом… То, чего мы сегодня не понимаем и потому именуем злом, возможно, получит свое название в будущем.».

Таким образом, спор остается незавершенным. Дьявол, скромно переведенный современными теологами в ранг сомнительного аксессуара, похоже, начинает новую карьеру, причем двойную: в гуманитарных науках и в коммерции. Он готов утилизировать традиционные понятия, а затем продать их под новым обличием. И представляется очевидным, что дьявол, сумевший последовательно становиться органической составляющей всех сменяющих друг друга культур, с его способностью мгновенно приспосабливаться ко всем изменениям в человеческом сознании, имеет обнадеживающую перспективу. Дьявола (как Бога), если бы он не существовал, следовало бы непременно придумать.

Заключение.

В 1990 г., согласно опросу, проведенному организацией «Европейские ценности», 19 % французов утверждало, что они верят в существование дьявола. Среди верующих католиков эта доля составила 49 %, среди неверующих — 5 %. Эти цифры хорошо иллюстрируют неразбериху, которая в наши дни существует в умах по этой проблеме. Более половины сегодняшних католиков отвергают этот персонаж, который в XIV–XVII веках был в центре внимания церкви. А с другой стороны, многие агностики и атеисты, как это ни парадоксально, утверждают, что верят в его существование. Разумеется, здесь сыграл свою роль и в определенной мере гротескный характер, присущий подобного рода вопросам, задаваемым при любом социологическом опросе. Что же кроется для нас сегодня за понятием дьявол? Вероятно, для каждого — свое, личное, сугубо индивидуальное.

Как и многие другие традиционные понятия, феномен дьявола в наши дни претерпел значительную эволюцию. Созрел он в недрах христианства, которое сегодня ищет способы от него избавиться. Большинство теологов в своих трудах используют незаконное рождение этого падшего ангела, который почти отсутствует в Ветхом завете. Полагая его порождением апокалиптического и апокрифического воображения иудаистских сект двухтысячелетней давности, нагруженного мифотворчеством Вавилона и Персии — они пытаются ныне поместить дьявола на уровень «не-личности», как выразился его высокопреосвященство Морис Гедон. А на самом деле сегодня имеет место общая путаница, у иерархов церкви, с одной стороны, и в фундаменталистских сектах, с другой, которые на самом деле буквально следуют совершенно официальному катехизису католической церкви, утверждающему существование дьявола во плоти как источника зла, разрешенного Богом. Большинство — как теологов, так и священнослужителей на местах, двусмысленность положения которых не слишком заметна, либо умалчивают об этой проблеме, либо пытаются создать психологическое или духовное объяснение дьявола. А по сути единственный ответ, которого можно от них добиться — это не слишком ясные объяснения.

Как и в большинстве случаев, связанных с религиозными пережитками, которые создают проблемы в современной культуре, здесь возникает искушение спрятаться в этой глубокомысленной болтовне, состоящей из абстрактных терминов, и в которой тонет настоящая мысль. Согласно этой точке зрения, а также многим другим, верить или не верить в дьявола, в конечном счете, свободный выбор каждой личности: «В этой области дьявольского мы сталкиваемся с проблемами коммуникации «на земле». Мы превозносим толерантное поведение. И если кто-либо верит в то, что сатана является личностью, он не будет стремиться к тому, чтобы тот изменил свою позицию. Единственное, можно попытаться внушить ему, что сегодня такая его позиция в наши дни многими попросту игнорируется. Ну а если для кого-либо статуса такой личности, как «Лукавый», не существует, не существует и права изгнать его из религиозной общины, живущей именем Христа», — пишет теолог Анри Буржуа. Признание в невежестве очевидно. Можно верить в дьявола, можно в него не верить — ни то, ни другое доказать невозможно. Так же, как и существование Бога.

Дьявол, которого все меньше видно в контексте религии, становится все популярнее в литературе, гуманитарных областях и оккультизме. Мода на иррациональное дает ему новую жизнь в сектантских группках, крошечных сатанистских движениях, существование которых объясняется как психопатией, так и коммерциализированным мошенничеством. Его же успех на уровне гуманитарных наук связан с экспликативным мифом (а это понятие, конечно, насыщенное и эффективное), который, увы, разрушает его личностный аспект.

Люцифер, вне всякого сомнения, — это всего лишь бедный дьявол, утративший чувство святости, которая онтологически сведена до минимума. Это просто некий термин, в который можно вложить какой угодно смысл. Но, как ни парадоксально, именно в этом — самая прочная гарантия его бессмертия. Очищенный от какого-либо объективного содержания в коллективном сознании, он способен принимать любые формы, которые пожелает придать ему воображение. Более чем когда-либо он является мастером иллюзий, явлений, лжи, то есть — виртуальности, которая через кино и телеэкраны и компьютерные мониторы готова контролировать все человечество в целом. Всем известно, что XXI век — век виртуальности. А значит — не-существующего, небытия, которое, что известно еще со времен Блаженного Августина, есть лишь другое название дьявола. Лукавый снова нам подмигнул?

Библиография.

Библиография о дьяволе необъятна и растет с каждым днем. Мы назовем около двадцати наиболее доступных работ.

Сведения, касающиеся истории дьявола, собраны в пятитомнике: Jeffrey Burton Russel. The Devil: Perceptions of evil from antiquity to primitive Christianity. Cornell, 1977; Lucifer: The Devil in the Middle ages. Cornell, 1984; Mephistopheles: The Devil in the modern world. Cornell, 1986; The prince of darkness. Cornell, 1988; Satan: The early Christian tradition. Cornell, 1981.

Сжатая историческая ретроспектива: Gerald Messadie. Histoire generate du diable. Paris, R. Laffont, 1993; Peter Stanford. The Devil. A biography. London, Heinemann, 1996.

О происхождении дьявола: Neil Forsyth. The Old Enemy. Satan and the combat myth. Princeton University Press, 1989; Elaine Pagels. The Origin of Satan. London, Allen Lane, The Penguin Press, 1995.

Исследования, посвященные понятию «дьявол» в различные эпохи: Le diable au Moyen Age: doctrine, problemes, represantations. Paris, Champion, 1979; R. Muchembled. Magie et sorcellerie du Moyen Age a nos jours. Paris, A. Colin, 1994; Enfers et damnation dans le monde hispanique et hispano-americain. Actes du colloque international de la Sorbonne. Paris, PUF, 1996; Enfers et paradis, Les Cahiers de Conques. Conques, Centre europeen d’art et de civilisation medievale, 1995; Norman Cohn. Europe’s inner demons. London, Pimlico, 1975; M. Carmona. Les dia-bles de Loudun. Paris, Fayard, 1988.

Об экзорцизме: Rene Laurentin. Le demon, mythe ou realite? Paris, Fayard, 1995; Massimo Introvignue. Enquete sur le satanisme. Satanistes et antisatanistes du XVIIe siecle a nos jours, trad. franc, de lritalien. Paris, Bibliotheque de Phermetisme, 1997.

Дьявол в искусстве: Luter Link. The Devil in art. London, 1995; R Villeneuve. La beaute du diable. Paris, Berger-Levrault, Denoel, 1983.

Различные аспекты и современная эволюция: Satan, ouvrage collectif. Paris. Desclee de Brouwer, 1948; Satan et son empire, numero special de Notre Histoire, no 143, avril 1997; Dominique Cerbelaud. Le diable. Paris, Les editions de l’atelier, 1997; L. de Urtubey. Freud et le diable. Paris, PUF, 1983; H. Haag. Abschied vom Teufel. Einsdiedeln, 1969.

Фольклорные аспекты: Claude Seignolle. Les Evangiles du diable. Paris, Laffont, 1994.

Оглавление.

Дьявол. I — Древнеегипетские и вавилонские героические мифы. II — Греко-римское влияние. III — Сатана и древнееврейский дракон. IV — Ахриман, маздеистский дьявол. ГЛАВА II. Тайное рождение иудео-христианского дьявола. I — Создание апокрифической апокалиптической литературы. II — Его вездесущесть в Новом Завете. III — Иисус, изгоняющий дьявола. IV — Угроза дуализма: гностики и их противники. ГЛАВА III. Многогранность понятия «дьявол» в средние века. I — Дьявол теологов. II — Монашеский дьявол. III — Народный дьявол. IV — Уродство и великолепие дьявола в искусстве. V — Манихейский и катарский дьявол, мусульманский дьявол, иудаистский дьявол. ГЛАВА IV. Великая охота на дьявола (XIV–XVI вв.). I — Подъем одержимости дьяволом, начиная с XIII в. II — Учебники по демонологии. III — Изгнание бесов. IV — Аспекты репрессий. V — Объяснения натиска сатаны. ГЛАВА V. Изгнание дьявола и скептицизм (XVII–XVIII вв.). I — Рост скептицизма. II — Знаменитые процессы по изгнанию дьявола. III — Показательный пример: Луденское дело (1632–1636 гг.). IV — От религиозного мифа к литературному. ГЛАВА VI. Дьявол — суперзвезда (XIX–XX вв.). I — Освободитель народов. II — Литературная реабилитация. III — Кинозвезда. IV — Мода на сатанизм. ГЛАВА VII. Порочный выход дьявола на сцену. I — Адвокаты дьявола. II — Персонаж, неудобный для христианской теологии. III — Конец экзорцизму? IV — Дьявол на кушетке (психоаналитика). Заключение. Библиография.