Дневник.

Посвящается моему дедушке Джозефу Талленту, который сказал мне: будь кем хочешь.

1910–2003.

21 июня – луна в третьей четверти.

Сегодня из Лонг-Бич[1] позвонил мужчина. Он оставил длинное сообщение на автоответчике, бормоча и крича, треща как пулемет и зловеще цедя слова, богохульствуя и угрожая, что вызовет копов и они тебя схватят.

Сегодня самый длинный день в году – но отныне все дни такие.

Погода сегодня – растущее беспокойство, чреватое безудержным страхом.

Мужчина, звонящий из Лонг-Бич, – он говорит, его ванная сгинула без следа.

22 июня.

Ко времени, когда ты прочтешь это, ты будешь старше, чем себя помнишь.

Официальное название твоей «старческой гречки» – холестериновые бляшки. Официальный анатомический термин для морщины – морщина. Эти складки в верхней части твоего лица, эти морщины, пропаханные поперек твоего лба и вокруг твоих глаз, это динамические морщины, также известные как гиперфункциональные лицевые линии, – их порождают движения подкожных мускулов. Большинство морщин в нижней части лица – статические морщины, их порождают солнце и гравитация.

Давай глянем в зеркало. Рассмотрим твое лицо. Твои глаза, твои губы.

Это то, что, по твоему мнению, тебе знакомо лучше всего.

Твоя кожа состоит из трех основных слоев. То, что ты трогаешь, – это роговой слой, слой сдувшихся, мертвых клеток кожи, которые выталкивают наверх новые клетки, вырастая под ними. То, что ты щупаешь, это сальное ощущение – твоя липидная мантия, покров из смазки и пота, предохраняющий тебя от грибков и микробов. Под ним лежит твоя дерма. Под дермой – слой жира. Под жиром находятся мускулы твоего лица.

Возможно, ты помнишь все это по художественному колледжу, по диаграмме 201 из атласа анатомии. Но опять-таки, может, и нет.

Когда ты задираешь свою верхнюю губу – когда показываешь тот передний зуб, что сломал тебе музейный сторож, – это работает твоя поднимающая мышца верхней губы. Твой «мускул брезгливости». Давай притворимся, будто ты нюхаешь лужу старой прокисшей мочи. Представь, что твой муж только что покончил с собой в вашей семейной машине. Представь, что ты обязана выйти на улицу и оттереть его ссаку с водительского сиденья. Притворись, что ты все равно должна ездить на работу на этой ржавой вонючей груде металлолома, потому что это единственная машина, которая у тебя есть.

Хоть одно мое слово звонит в колокольчик твоей памяти?

Когда нормальная женщина, просто нормальная, ни в чем не повинная женщина, которая так же точно, как то, что ад существует, заслуживала много лучшего, когда она приходит домой, весь день проработав официанткой, и находит мужа задохшимся насмерть в семейной машине и громко визжит – это просто-напросто ее круговая мышца рта, растянутая до предела.

Вот эта глубокая складка, идущая от уголков губ к носу, – это твоя носогубная складка. Порой ее называют «карманом брезгливости». Пока ты стареешь, маленькая круглая подушечка жира в щеке – официальный анатомический термин жировое тело, – она соскальзывает все ниже и ниже, пока не успокаивается, упершись в твою носогубную складку, делая из твоего лица застывшую маску брезгливости.

Это просто краткий курс восстановления памяти. Потихонечку, шаг за шагом.

Просто чтобы чуть-чуть наверстать упущенное. На случай, если ты не можешь себя узнать.

А теперь нахмурься. Это твоя треугольная мышца тянет вниз углы круговой мышцы рта.

Представь, будто ты – двенадцатилетняя девушка, любившая своего отца до безумия. Ты даже не тинейджер, ты маленькая девочка, которой нужен ее папа, как никогда раньше. Которая считала, что папа всегда будет рядом. Представь, что каждую ночь ты ложишься спать плача, твои веки так крепко стиснуты, что они распухают.

Текстура твоего подбородка, похожая на апельсинную корку, все эти бугорочки – их порождает подбородочный мускул. Твой «сердючный» мускул. Вот хмурые линии, которые ты видишь каждое утро, – они становятся глубже и глубже, сбегают вниз от уголков твоих губ до самого подбородка; их называют морщинами скорби. Морщины между твоими бровями – межбровные морщины. То, как обвисают твои распухшие веки, называется птоз. Твои боковые морщины угла глазной щели, твои «гусиные лапки», становятся глубже с каждым днем, а тебе всего-то двенадцать, блядь, лет, ради бога!

Не притворяйся, будто не знаешь, о чем идет речь.

Это твое лицо.

А теперь улыбнись – если все еще можешь.

Это твоя большая скуловая мышца. Каждое сокращение растягивает твою плоть в стороны именно так, как ленточки держат открытыми шторы на окне у тебя в гостиной. Именно так канаты раздергивают театральный занавес, каждая из твоих улыбок – ночь открытия сезона. Премьера. Ты разоблачаешь себя.

Теперь улыбнись, как улыбается дряхлая мать, когда ее единственный сын покончил собой. Улыбнись и похлопай его жену по руке, и его малолетнюю дочь, и скажи им, чтобы не волновались – ведь на самом-то деле все обернется как нельзя лучше. Продолжай улыбаться как ни в чем не бывало и заколи свои седые длинные волосы. Пойди сыграй в бридж со своими не менее дряхлыми подругами. Припудри свой нос.

Этот огромный ужасный ком жира, который болтается под твоим подбородком, под твоей нижней челюстью, делаясь с каждым днем все больше и студенистее, это подбородочный, субментальный жир. Дряблое кольцо морщин вокруг твоей шеи – это платизма. Весь медленный процесс оседания твоего лица, подбородка и шеи вызывается гравитацией, тянущей вниз твою наружную мышечно-апоневротическую систему.

Звучит знакомо?

Если сейчас ты немного сбит с толку, расслабься. Не дергайся. Вот все, что тебе нужно знать: это – твое лицо. Это то, что, по твоему мнению, известно тебе лучше всего.

Это три слоя твоей кожи.

Это три женщины твоей жизни.

Эпидерма, дерма и жир.

Твоя жена, твоя дочь и твоя мать.

Если ты читаешь это, добро пожаловать обратно в реальность. Вот во что вылился весь баснословный, безграничный потенциал твоей юности. Все это невыполненное обещание. Вот что ты сделал со своей жизнью.

Тебя зовут Питер Уилмот.

Тебе нужно понять то, что ты оказался жалким мешком дерьма.

23 июня.

Женщина звонит из Сивью, чтобы сказать, что ее бельевой шкаф пропал без вести. В прошлом сентябре в ее доме были шесть спален, два бельевых шкафа. Она уверена в этом. Теперь остался только один. Она приезжает сюда, чтоб открыть на лето свой пляжный домик. Она отбывает из города с детишками, нянечкой и собакой, и вот они здесь со всем своим барахлом, и все их любимые полотенца пропали. Исчезли. Пшик.

Бермудский треугольник.

По ее голосу на автоответчике, по тому, как она визжит все пронзительнее, пока в конце каждого предложения не начинает звучать как сирена воздушной тревоги, ты можешь определить, что она трясется от ярости, но по большей части напугана. Она говорит:

– Это какая-то шутка? Пожалуйста, скажите мне, что кто-то заплатил вам, чтобы вы это сделали.

Ее голос на автоответчике, она говорит:

– Пожалуйста, я не стану звонить в полицию. Просто верните все, как оно было раньше, о’кей?

Заглушаемый ее голосом, неясный на его фоне, слышится голос мальчишки, канючащий:

– Мама?

Женщина – трубка отставлена в сторону – она говорит:

– Все будет хорошо.

Она говорит:

– Сейчас главное – не впадать в панику.

Погода сегодня – нарастающая тенденция к отрицанию.

Ее голос на автоответчике, она говорит:

– Просто перезвоните мне, о’кей?

Она оставляет свой телефонный номер. Она говорит:

– Пожалуйста…

25 июня.

Вообразите, как маленький ребенок нарисовал бы рыбью кость – скелет рыбы с черепом на одном конце и хвостом на другом. Между ними – длинный хребет в перекладинах ребер. Это как раз такой рыбий скелет, какой бывает в зубах у кошки-мультяшки.

Вообразите себе эту рыбу как остров, что усеян домами. Вообразите домики-замки, как их нарисовала бы маленькая девчушка, живущая в трейлерном поселке – большие дома из камня, на каждом – лес печных труб, каждый дом – горный кряж разномастных скатов крыш, флигелей, башенок и фронтонов, которые дружно вздымаются выше и выше, к громоотводу на самой вершине. Крытые шифером крыши. Затейливые ограды из чугунного литья. Фантазийные домики, обремененные эркерами и слуховыми окнами. А повсюду вокруг – совершенные сосны, розарии и краснокирпичные тротуары.

Буржуазная греза нищего дитятки из семьи белого отребья.

Этот остров был точно таким, о каком мечтал бы ребенок, растущий в каком-нибудь трейлерном поселке – скажем, в дыре вроде Текумсе-лейк, в штате Джорджия. Этот ребенок, бывало, гасил весь свет в трейлере, пока мама была на работе. Девочка падала навзничь на напрочь свалявшийся оранжевый ворс ковра в жилой комнате. Ковер смердел так, словно кто-то ступил в собачье дерьмо. Местами оранжевый цвет сменялся черным от сигаретных ожогов. Потолок был в потеках воды. Девочка скрещивала руки на груди и грезила о жизни в том сказочном месте.

Это было то время – кромешная ночь, – когда уши слышат малейший шорох. Когда можно больше увидеть закрытыми, а не распахнутыми глазами.

Рыбий скелет. С того первого раза, как ей попал в руки мелок, она рисует именно его.

Все то время, пока девочка росла, ее мамы, возможно, ни разу не было дома. Она никогда не знала своего папу, и, может, мама работала сразу на двух работах. Одна работа – на дерьмовом заводе по производству изоляционных стеклопластиков, другая – шлепать в плошки жратву в больничной кафешке. Конечно, ребенок грезил о месте, похожем на сказочный остров, где люди совсем не работают, разве только ведут хозяйство да собирают дикую голубику и всякую всячину, прибитую к берегу. Вышивают носовые платки. Занимаются икебаной. Где каждый день не начинается будильником и не кончается телевизором. Она воображала эти дома, каждый дом, каждую комнату, изукрашенные резьбой края каждой каминной полки. Узор, образуемый паркетинами на полу. Творила все это из пустого воздуха. Изгиб каждой настольной лампы или водопроводного крана. Каждая плитка кафеля, она могла представить ее. Вообразить ее, поздно ночью. Каждый узор на обоях. Каждую кровлю, лестницу и водосточный желоб – она рисовала их пастелью. Раскрашивала цветными мелками. С каждого кирпичного тротуара самшитовой изгороди она делала набросок. Заливала его акварелью зеленой и красной. Она видела все это, воображала в мечтах. Она безумно желала этого.

С тех самых пор, как она впервые смогла держать в руках карандаш, она всегда только это и рисовала.

Вообразите себе эту рыбу лежащей черепом на север, хвостом на юг. Хребет перекрещен шестнадцатью ребрами, торчащими на восток и на запад. Череп – деревенская площадь, паром выходит и входит в гавань, которая – рыбья пасть. Рыбий глаз пусть будет гостиницей, а вокруг него – бакалейная лавка, скобяная лавка, библиотека и церковь.

Она писала маслом улицы с обледеневшими деревьями. Она писала их с птицами, летящими с зимовья, у каждой в клюве – песколюб или сосновые хвоинки, чтобы свить гнездо. Потом с цветущими наперстянками, что выше людей. Потом с подсолнухами, еще высоченнее. Потом с листвой, по спирали летящей вниз, и с землею под ней, бугорчатой от каштанов и грецких орехов.

Она видела это так ясно. Она могла нарисовать каждую комнату внутри любого дома.

И чем ярче она представляла этот остров, тем меньше ей нравился реальный мир. Чем ярче она представляла тамошний народ, тем меньше ей нравились реальные люди. Особенно ее собственная хипповая мамаша, постоянно усталая и пахнущая картошкой фри и табачным дымом.

Так продолжалось до тех пор, пока Мисти Кляйнман не оставила надежду хоть когда-нибудь стать счастливой. Все было уродливо. Все были непроходимо тупы, да и просто… неправильные.

Да, кстати, девочку звали Мисти Кляйнман.

В случае, если ее нет поблизости, когда ты читаешь это, напоминало, она была твоей женой. В случае, если ты не просто валяешь ваньку – твоя бедная жена родилась под именем Мисти Мэри Кляйнман.

Бедная маленькая идиотка! Когда она рисовала костер на пляже, она чувствовала вкус кукурузных початков и вареных крабов. Рисуя чей-то приусадебный участок, чувствовала запах тимьяна и розмарина.

И все же чем лучше она рисовала, тем хуже становилась ее жизнь – пока реальный мир не стал совсем нехорош для нее. Дошло до того, что все стало ей как чужое. Дошло до того, что никто больше не был достаточно для нее добрым, достаточно утонченным, достаточно реальным. Ни мальчишки из средней школы. Ни другие девчонки. Ничто не было столь же реальным, как ее вымышленный мир. Так продолжалось до тех пор, пока ее не начали вызывать на педсовет и она не начала красть деньги из мамашиного кошелька, чтоб купить наркоту.

Чтобы люди не решили, что она сумасшедшая, она занялась искусством. Но на самом деле она просто хотела научиться ремеслу, чтобы фиксировать свои галлюцинации. Чтобы сделать свой воображаемый мир более четким. Более реальным.

И в художественном колледже она встретила парня по имени Питер Уилмот. Она встретила тебя, парня из места под названием остров Уэйтенси.

А впервые увидев этот остров, откуда бы в целом мире ты не приехал, ты думаешь, что ты умер. Ты умер и вознесся на небеса, благополучно, навеки.

Рыбий хребет – Разделительная авеню. Рыбьи ребра – улицы, начиная с Акациевой, в одном квартале к югу от деревенской площади. Следом идут Березовая улица, Вязовая улица, Грабовая улица, Дубовая, Еловая, Жимолостная, Заболонная и так далее по алфавиту вплоть до Эвкалиптовой и Юкковой улиц, перед самым рыбьим хвостом. Там южный конец Разделительной авеню превращается в гравий, а потом в грязь, затем исчезает среди деревьев Уэйтенси-Пойнт.

Это неплохое описание. Именно так выглядит гавань, когда вы впервые прибываете с материка на пароме. Узкая и длинная, гавань выглядит словно пасть рыбины, ждущей, чтоб поглотить вас, как Иону.

Вы можете пройти Разделительной авеню от начала до конца, если у вас целый день в запасе. Позавтракайте в гостинице «Уэйтенси», а потом спуститесь кварталом южней, мимо церкви на Акациевой улице. Мимо Уилмот-хауса, единственного дома на Восточной Березовой, с шестнадцатью акрами лужайки, спускающейся вниз, прямо к самой воде. Мимо Бёртон-хауса на Восточной Можжевеловой улице. Лесные участки, густо заросшие дубами, каждое дерево кривое и высоченное, будто молния, облепленная мхом. Небо над Разделительной авеню, летом оно зеленое, с плотными, шевелящимися слоями кленовых, дубовых и вязовых листьев.

Ты оказываешься здесь впервые и думаешь, что все твои надежды и мечты наконец сбылись. Твоя жизнь закончится счастливо и очень не скоро.

Соль в том, что девочке, которая знала только дом на колесах, остров кажется особым безопасным местом, где она будет жить, холимая и лелеемая – вечно.

Для ребенка, который проводил часы сидя на ковре со свалявшимся ворсом и рисуя цветными карандашами и мелкам эти дома, дома, которые она никогда не видела. Просто дома – какими она представляла их, с террасами и витражными окнами. Для этой маленькой девочки – однажды увидеть эти дома взаправду. Те самые дома. Дома, которые, как ей всегда казалось, она всего лишь воображала…

Едва научившись рисовать, малышка Мисти Мэри уже знала влажные тайны канализационных отстойников позади каждого дома. Она знала, что проводка внутри их стен была старой, обмотанной ветошью для изоляции и протянутой сквозь фарфоровые трубки и вокруг фарфоровых патронов. Она могла нарисовать внутреннюю сторону каждой парадной двери, где каждая островная семья отмечала имя и рост всех своих детей.

Даже с материка, с паромного дока в Лонг-Бич, через три мили соленой воды остров кажется раем. Сосны, темно-зеленые настолько, что кажутся черными, волны, что бьются о бурые скалы – это буквально все, чего она когда-либо желала. Защищенность. Спокойствие и безлюдье.

Нынче остров кажется таким местом толпе народа. Толпе богатеньких пришельцев.

Для девчонки, никогда не плававшей ни в одном водоеме шире бассейна в трейлерном парке, где хлор выедал глаза, для нее – вплыть на пароме в Уэйтенси-Харбор с поющими птицами и солнцем, отскакивающим как яркий мячик от бесконечных рядов гостиничных окон. Для нее – услышать, как океан накатывает на волнолом, и почувствовать солнце, такое теплое, и чистый ветер в своих волосах, ощущая запах распустившихся роз… розмарина и тимьяна…

Жалкий подросток, никогда не видевший океана, она уже однажды нарисовала все эти мысы и утесы, нависающие над прибрежными валунами. Именно такими они и оказались.

Бедная малышка Мисти Мэри Кляйнман.

Эта девушка появилась здесь в фате невесты, и весь остров вышел поприветствовать ее. Сорок, пятьдесят семей. Люди улыбались и стояли в очереди, чтобы пожать ей руку. Пел хор начальной школы. Разбрасывали рис. В ее честь в гостинице устроили роскошный обед, и все пили шампанское за ее здоровье.

Со склона холма над Торговой улицей окна гостиницы «Уэйтенси» – все шесть этажей этих окон, ряды этих окон и застекленных террас, зигзаговидные щели в слуховых окнах на крутой крыше – все они видели ее прибытие. Видели, как она приехала, чтобы поселиться в одном из больших домов тенистого, окаймленного деревьями рыбьем брюхе.

Один взгляд на остров Уэйтенси – и Мисти Кляйнман решила, что он стоит того, чтобы послать прощальный поцелуй своей пролетарской мамаше. Кучкам собачьего дерьма и ковру со свалявшимся ворсом. Она поклялась, что ноги ее больше не будет в старом трейлерном парке. Она отложила на время свои планы стать художницей.

Соль в том, что когда ты ребенок и даже когда ты чуть старше, двадцати лет от роду, скажем, и зачислена в художественный колледж, ты ничего не знаешь о реальном мире. Тебе хочется верить парню, когда он говорит, что любит тебя. Как только он женится на тебе, он отвезет тебя к себе домой, на какой-то райский остров. В большой дом из камня на Восточной Березовой улице. Он говорит, что хочет лишь сделать тебя счастливой.

И нет, честно, он никогда не замучит тебя до смерти.

И бедная Мисти Кляйнман сказала себе, что мечтала вовсе не о карьере художника. А мечтала она на самом деле, всю дорогу, о доме, семье и покое.

И тут она оказалась на острове Уэйтенси, где все соответствовало идеалу.

А потом выяснилось, что идеалу не соответствовала она.

26 июня.

Мужчина звонит с материка, из Оушен-Парка, чтобы пожаловаться: его кухня исчезла.

Это естественно – не заметить сразу. После того, как ты проживешь где-нибудь достаточно долго – в доме, в квартире, в стране, – они становятся слишком маленькими.

Оушен-Парк, Ойстервилль, Лонг-Бич, Оушен-Шорс – все это прибрежные города. Женщина с бельевым шкафом, пропавшим без вести. Мужчина, чья ванная сгинула без следа. Все эти люди – сообщения на автоответчике, люди, которым слегка обновили интерьер в домах, где они проводят отпуск.

Прибрежные местечки, летний народ. У вас дом с девятью спальнями, который вы видите лишь две недели в году – может пройти несколько сезонов прежде, чем вы заметите отсутствие какой-то его части. У большинства этих людей – по меньшей мере полудюжина домов. На самом деле это не «дома» в смысле «жилища». Это инвестиции. Они владеют кондо и кооперативными квартирами. У них апартаменты в Лондоне и Гонконге. В каждом часовом поясе ждет другая зубная щетка. Груда грязной одежды на каждом континенте.

Этот голос, жалующийся на автоответчике Питера, он говорит, что у него была кухня с газовой плитой. Встроенная духовка (с двумя отделениями) в одной из стен. Большой двудверный холодильник.

Слушая, как он стонет, твоя жена Мисти Мэри кивает головой – да, много чего здесь раньше было по-другому.

Раньше можно было попасть на паром, просто вовремя явившись в гавань. Он ходит каждые полчаса, на материк и обратно. Каждые полчаса. Теперь ты становишься в хвост. Ты ждешь своей очереди. Торчишь на автостоянке с толпой пришельцев, сидящих в сияющих спортивных машинах, которые пахнут далеко не мочой. Паром приходит и уходит три-четыре раза, прежде чем тебе найдется место на борту. Тебе, просидевшей все это время под жарким солнцем, в этой машинной вони.

У тебя уходит все утро только на то, чтоб убраться с острова.

Раньше ты могла войти в гостиницу «Уэйтенси» и занять столик у окна, никаких проблем. Раньше ты никогда не видела мусора на острове Уэйтенси. Или транспорта. Или татуировок. Пропирсенных ноздрей. Шприцов, вымываемых прямо на пляж. Липких использованных кондомов в песке. Рекламных щитов. Названий корпораций, написанных где ни попадя.

Мужчина в Оушен-Парке, он сказал: стена его столовой – сплошные идеальные дубовые панели и обои в синюю полоску. Плинтус, рейка для подвешивания картин и лепнина по своду потолка идут непрерывно, без единого шва, от угла до угла. Он стучал, и стена – монолит, сухая штукатурка на деревянном каркасе. В середине этой совершенной стены – вот где, он клянется, раньше была дверь на кухню.

По телефону, оушен-парковский мужчина говорит:

– Может быть, я ошибаюсь, но в доме должна быть кухня? Ведь так? Разве этого нет в «строительных нормах и правилах», или как их там?

Дама в Сивью недосчиталась своего бельевого шкафа, только когда не смогла найти чистого полотенца.

Мужчина в Оушен-Парке, он рассказал, как достал штопор из буфета в столовой. Он пробуравил маленькую дырочку там, где ему помнилась кухонная дверь. Он достал из буфета нож для стейка и несколькими ударами чуть расширил отверстие. У него есть маленький фонарик на цепочке для ключей, и он прижал щеку к стенке и заглянул в проделанную им дырку. Он прищурился, и в темноте была комната со словами, написанными вдоль и поперек стен. Он прищурился, дал глазам привыкнуть, и там, в темноте, он смог прочесть лишь обрывки:

– …только ступите на этот остров, и вы умрете… – гласили слова. – …бегите как можно быстрее из этого места. Они убьют всех детей Божьих, если так нужно будет, чтобы спасти их собственных…

Оттуда, где должна была быть его кухня, слова гласили:

– …все вы убиты…

Мужчина в Оушен-Парке говорит:

– Вам бы лучше приехать и посмотреть, что я тут нашел.

Его голос на автоответчике говорит:

– Вам стоит приехать хотя бы из-за почерка.

28 июня.

Столовая в гостинице «Уэйтенси», ее зовут «Столовой Дерева и Злата» из-за ореховых филенок и мебели, обитой золотой парчой. Каминная полка вырезана из ореха, а подставка для дров в камине сделана из полированной латуни. Ты обязана поддерживать огонь, даже когда с материка дует ветер; тогда дым дает задний ход и выкашливается наружу из пасти камина. Копоть и дым сочатся в залу, вынуждая тебя вытащить батарейки из всех детекторов дыма. К этому времени вся гостиница пахнет так, будто в ней был небольшой пожар.

Каждый раз, когда кто-нибудь просит столик девять или десять – тот, что возле камина, – а потом поднимает сучий скулеж из-за дыма и из-за того, как тут все-таки жарко, тебе нужно выпить. Просто глоточек, сойдет что угодно. Кухонное вино вполне сойдет для твоей бедной толстухи-жены.

Это один день в жизни Мисти Мэри, королевы рабов.

Еще один самый длинный день в году.

Это игра, в которую может сыграть кто угодно. Это просто Мистина персональная кома.

Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.

В «Столовой Дерева и Злата», напротив камина, окна смотрят вниз, на береговую линию. Половина шпатлевки высохла и затвердела, раскрошилась, пока стылый ветер не засвистал внутрь сквозь щели. Окна потеют. Сырость скапливается на стеклах и стекает вниз, в лужу, пока пол не пропитывается насквозь, а ковер не начинает смердеть, как кит, выброшенный на пляж и провалявшийся там две последние недели июля. Вид за окном: горизонт загроможден рекламными щитами с теми же торговыми марками фаст-фудов, солнечных очков, теннисных туфель, которые ты видишь на обломках, что отмечают линию прилива.

Оседлавших каждую волну, ты видишь их – окурки.

Каждый раз, когда кто-нибудь просит столик четырнадцать, пятнадцать или шестнадцать, что возле окон, а потом принимается жаловаться на промозглый сквозняк и на вонь от болотистого, мокрого ковра, когда они ноют, прося другой столик, тебе приходится выпить.

Этот летний народ, их Священный Грааль – идеальный столик. Жреческий трон. Позиция. Место, где они сидят, всегда хуже, чем то, где их нет. Тут такая толкучка, что пробираясь через столовую, ты получаешь под дых локтями и тазовыми костями. Тебя шлепают кошельками.

Прежде чем мы двинемся дальше, у тебя может возникнуть желание надеть какую-нибудь дополнительную одежду. Накопить в организме побольше витаминов группы «В». Может, обзавестись дополнительными мозговыми клетками. Если ты читаешь это на публике, прервись, пока на тебе не окажется твое самое лучшее нижнее белье.

И даже еще раньше тебе может захотеться подать заявку на пересадку донорской печени.

Ты видишь, к чему все это ведет.

Именно к этому привела вся жизнь Мисти Мэри Кляйнман.

Имеется бесконечно много способов самоубийства, не влекущего немедленной смерти.

Каждый раз, когда некая дамочка с материка заходит в столовую с группой своих подружек – все они стройные и загорелые, и все они вздыхают по поводу деревянных панелей, белых скатерок, хрустальных ваз, наполненных розами и ветками папоротника, по поводу антикварного столового серебра, – каждый раз, когда кто-нибудь говорит: «Ну, вам стоит подавать вместо телятины тофу![2]» – опрокинь рюмку.

Эти стройные женщины – порой по уикендам ты видишь их мужа, крепыша-коротышку; он потеет так сильно, что черный чубчик, наспреенный им на залысину, стекает вниз по его затылку. Густые реки темного ила, что пачкают сзади воротничок его рубашки.

Каждый раз, когда одна из местных морских черепах заходит сюда, теребя жемчуга на сморщенном горле – дряхлая миссис Бёртон, или миссис Сеймур, или миссис Перри, – когда она видит каких-то худых загорелых летних женщин за ее собственным, личным, любимым с 1865 года столиком и говорит:

– Мисти, как ты могла? Ты знаешь, я всегда захожу сюда в полдень по вторникам и по средам. Право же, Мисти… тогда тебе приходится опрокинуть две рюмки.

Когда летняя публика просит кофе со взбитыми сливками, или хелатное серебро, или стручки рожкового дерева, или что угодно на основе сои, – опрокинь еще рюмку.

Если они не дают чаевые, опрокинь другую.

Эти летние женщины. Они так жирно подводят черным карандашом глаза, что кажется, будто на них очки. Они подводят губы темно-коричневым карандашом, а потом едят, пока помада вся не сотрется. Остается столик, полный тощих девчонок, у каждой – грязное кольцо вокруг рта. Их длинные загнутые ногти – пастельного цвета иорданского миндаля.

Если на острове лето, а ты все равно должна топить чадящий камин, сними что-нибудь из одежды.

Если льет дождь и окна дребезжат от промозглого сквозняка, надень что-нибудь из одежды.

Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.

Когда мать Питера заходит с твоей дочкой Табби и ждет, что ты обслужишь собственную свекровь и собственного ребенка, словно их собственная личная рабыня, опрокинь две рюмки. Когда они обе сидят себе там, за столиком восемь, и Бабуся Уилмот говорит Табби:

– Твоя мама стала бы знаменитой художницей, если бы только постаралась, – опрокинь рюмку.

Эти летние женщины – их кольца с брильянтами, их кулоны, их теннисные браслеты, все брильянты тусклы и жирны от средства против загара, – когда они просят спеть им «С днем рожденья тебя», опрокинь рюмку.

Когда твоя двенадцатилетняя дочь поднимает взгляд и зовет тебя «мэм» вместо «мамы»…

Когда ее бабушка Грейс говорит:

– Мисти, милая, у тебя было бы больше денег и самоуважения, если б ты вернулась к мольберту…

Когда вся столовая слышит это…

Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.

Всякий раз, когда Грейс Уилмот заказывает к чаю роскошный комплект сандвичей со сливочным сыром и козьим сыром плюс грецкие орехи, растертые в нежную пасту и намазанные на тонкий, не толще бумаги, тост, она только пару раз надкусывает их и оставляет гнить, а потом записывает на счет и это, и чайник чая «Эрл Грей», и кусок морковного пирога, – она записывает все это на твой счет, и ты даже не догадываешься, что она так сделала, пока твоя зарплата не оказывается равной лишь семидесяти пяти центам после всех вычетов, и порою в конце недели ты оказываешься должна гостинице «Уэйтенси», и когда, наконец, до тебя доходит, что ты – издольщица, попавшая в ловушку «Столовой Дерева и Злата», скорее всего до скончания своих дней, тогда опрокинь пять рюмок.

Всякий раз, когда в столовой толкучка, и каждый маленький стульчик, обтянутый золотой парчой, занят какой-нибудь женщиной, с материка или местной, и все они дружно по-сучьи скулят о том, как же все-таки долго плыть на пароме, да как на острове не хватает парковочных мест, да как раньше никогда не приходилось заранее заказывать ленч, да почему это некоторым людям никак не сидится дома, ведь это же, это же все просто-напросто нестерпимо, когда все эти локти пихают тебя, и настырные, резкие голоса требуют им объяснить, как и куда добраться, и требуют безмолочный осветлитель для кофе и сарафаны второго размера, а камин все равно обязан пылать, ибо это гостиничная традиция – тогда сними с себя еще что-нибудь.

Если к этому моменту ты еще не пьян и не полураздет, то ты невнимательно следишь за рассказом.

Когда Раймон, помощник официанта, застукивает тебя в холодильном помещении с бутылкой хереса, поднесенной к губам, и говорит:

– Мисти, carino. Salud![3].

Когда это происходит, подними в его честь бутылку, сказав:

– За мертвый мозг моего мужа. За дочь, которую я никогда не вижу. За наш дом, что вот-вот отойдет Католической церкви. За мою рехнувшуюся свекровь, обгрызающую сыр бри и сандвичи с зеленым луком… – А потом скажи: —Te amo, Рамон.[4].

После чего опрокинь еще рюмку, как бонус.

Всякий раз, когда некая нудная древняя окаменелость из славного островного рода пытается объяснить, что ее-то фамилия Бёртон, но вот мать ее, та была из Сеймуров, а отец ее был из Тапперов, причем его мать, ту звали Карлайл, и каким-то образом это делает ее твоей троюродной тетушкой, а потом она кладет хладную, мягкую, сморщенную кисть тебе на запястье, пока ты пытаешься вымыть грязные салатницы, и говорит:

– Мисти, почему ты больше не пишешь картин? – и когда ты воочию видишь, что просто стареешь все больше и больше, что вся твоя жизнь по спирали летит в мусоропровод, опрокинь пару рюмок.

Чему тебя не учат в художественном колледже – так это никогда, ни за что и никому не говорить, что ты хотел стать художником. Просто чтобы ты знал: до скончания дней твоих люди будут мучить тебя, повторяя, как ты любил рисовать, когда был юн. Как ты любил писать картины.

Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.

Для протокола: сегодня твоя бедная жена, она роняет нож для масла в гостиничной столовой. Когда она наклоняется, чтобы его поднять, в серебре лезвия что-то отражается. Это какие-то слова, написанные на нижней стороне столика шесть. Встав на четвереньки, она приподнимает краешек скатерки. На дереве, там, где засохшая жвачка и комки козюль, написаны слова:

«Не дай им обмануть тебя снова».

Написаные карандашом, слова велят:

«Раскрой любую книгу из библиотеки».

Чье-то самодельное бессмертие. Вечное влияние. Жизнь после смерти.

Для протокола: погода сегодня ясная, с отделными порывами отчаяния и гнева.

Послание на нижней стороне столика шесть, сей блеклый тонкий иероглиф, подписан: Мора Кинкейд.

29 июня – новолуние.

В Оушен-Парке мужчина отворяет на стук парадную дверь, в одной руке бокал, какое-то ярко-оранжевое вино наполняет его по самый указательный палец, прижатый к стеклу. На мужчине белый махровый купальный халат с именем «Энджел», вышитым на отвороте. На нем золотая цепочка, что запуталась в седых волосах на груди, и от него пахнет штукатуркой. В другой руке мужчина держит карманный фонарик. Мужчина отпивает вино до уровня среднего пальца, лицо его выглядит одутловатым, с темной щетиной на подбородке. Его брови высветлены или выщипаны настолько, что их почти нет.

Для протокола: вот так они встретились, мистер Энджел Делапорте и Мисти Мэри.

В художественном колледже ты узнаешь, что полотно Леонардо да Винчи, та самая Мона Лиза – у нее потому нет бровей, что это была последняя деталь, которую добавил художник. Он написал их влажной краской поверх сухой. В семнадцатом веке реставратор использовал не тот растворитель и стер их навсегда.

Сразу же за парадной дверью штабелем высятся чемоданы – такие, из натуральной кожи, – и мужчина показывает фонариком в руке за них, куда-то в глубь дома, и говорит:

– Вы можете передать Питеру Уилмоту, что его грамматика отвратительна.

Этот летняя публика, Мисти Мэри говорит им – плотники всегда пишут на внутренней стороне стен. Это та самая идея, что возникает у всякого мужчины – написать свое имя и дату, прежде чем он заложит стену «шитроком».[5] Порой они оставляют там газету, выпущенную в день окончания работы. Стало традицией оставлять в стене бутылку вина или пива. Кровельщики обязательно напишут что-нибудь на настиле, прежде чем покрыть его толем и гонтом. Штукатуры напишут что-нибудь на доске, которой обиты бревна, прежде чем покрыть ее дранкой и штукатуркой. Свое имя и дату. Оставят маленькую частичку самих себя, чтобы кто-нибудь в будущем ее обнаружил. Может, какую-нибудь мысль. Мы были здесь. Мы построили это. Напоминание.

Назовите это обычаем, суеверием или фэн-шуй.

Это такая милая непритязательная разновидность бессмертия.

На курсе истории искусства тебе рассказывают, как Папа Пий V попросил Эль Греко закрасить несколько обнаженных фигур, написанных Микеланджело на потолке Сикстинской капеллы. Эль Греко согласился, но только при условии, что ему дадут расписать весь потолок. Тебе рассказывают, что Эль Греко знаменит только из-за своего астигматизма. Вот почему он искажал человеческие тела – потому что видел их неправильно: он растягивал всем руки и ноги и прославился этим драматичным эффектом.

От знаменитых художников до строительных подрядчиков, мы все хотим оставить свою подпись. Свое вечное влияние. Свою жизнь после смерти.

Мы все хотим сообщить свою суть. Никто не хочет быть забытым.

В этот день в Оушен-Парке Энджел Делапорте показывает Мисти столовую, дубовые панели и обои в синюю полоску. На полпути к потолку в одной из стен пробита дыра – завитки рваной бумаги и пыль штукатурки.

Каменщики, говорит она ему, они прикрепляют цементом в печной трубе амулет, освященную медаль на цепи, чтобы она висела там и не давала злым духам спуститься по дымоходу. Вольные каменщики Средневековья замуровывали в стенах нового здания живую кошку, чтобы она принесла удачу. Или живую женщину. Чтобы вдохнуть в здание душу.

Мисти, она наблюдает за его бокалом вина. Она разговаривает с вином, а не с его лицом, провожая вино глазами, надеясь, что он заметит и предложит ей выпить.

Энджел Делапорте прижимает свое одутловатое лицо, свою выщипанную бровь к дыре и говорит:

– …люди острова Уэйтенси убьют вас так же, как они раньше убивали всех…

Он крепко прижимает маленький фонарик к своей скуле, и тот сияет во тьму. Колючие латунные и серебряные ключи свисают ему на плечо, яркие, словно декоративная бижутерия. Он говорит:

– Вам стоит посмотреть, что здесь написано.

Медленно, точь-в-точь как ребенок, который учится читать, Энджел Делапорте вглядывается в темноту и говорит:

– …а теперь я вижу, как моя жена работает в гостинице «Уэйтенси», вылизывая ваши комнаты и превращаясь в жирную ебучую тупицу в розовой пластиковой униформе…

Мистер Делапорте говорит:

– …она приходит домой, и руки ее воняют, как латексные перчатки, которые ей приходится надевать, чтоб подбирать ваши использованные резинки… ее белокурые волосы поседели и смердят, как дерьмо, которое она использует, чтоб выскребать ваши сортиры, когда она вползает на постель ко мне под бок… Гм-м, – говорит он и отпивает вино до уровня безымянного пальца, – это придаточное предложение с обстоятельством времени здесь явно не на месте.

Он читает:

– …ее сисяры свисают с фасада, словно парочка дохлых карпов. У нас три года не было секса…

Становится так тихо, что Мисти пытается хихикнуть.

Энджел Делапорте протягивает ей фонарик. Он отпивает свое ярко-оранжевое вино до уровня, который отмечает его мизинец, прижатый к стеклу бокала, кивает на дыру в стене и говорит:

– Прочтите сами.

Его кольцо с ключами настолько тяжело, что Мисти приходится напрячься, чтобы поднять малюсенький фонарик, и когда она приближает глаз к маленькой темной дыре, слова, нанесенные краской на дальнюю стену, сообщают ей:

– …вы умрете, желая, чтобы никогда ноги вашей не было…

Бельевой шкаф, пропавший без вести в Сивью, ванная, сгинувшая без следа в Лонг-Бич, общая комната в Ойстервилле, – каждый раз, когда люди начинают шарить в поисках, именно это они и находят. Всегда – тот же самый Питеров приступ ярости.

Твой старый знакомый приступ ярости.

– …вы умрете, и мир станет лучшим местом для…

Во всех этих домах на побережье, где поработал Питер, в этих инвестициях, – везде одна и та же гадость написана и замурована внутри.

– …умрете, визжа в ужасащих…

И у нее за спиною Энджел Делапорте говорит:

– Скажите мистеру Уилмоту, что слово ужасающих он написал неверно.

Эта летняя публика – бедняжка Мисти, она говорит им, что мистер Уилмот был не в себе весь последний год или около того. У него была опухоль мозга, а он об этом не знал – мы не знаем, как долго он об этом не знал. Все так же прижимаясь лицом к дыре в обоях, она говорит этому Энджелу Делапорте, как мистер Уилмот выполнил какую-то работу в гостинице «Уэйтенси», и теперь номера комнат перескакивают от 312 сразу на 314. Где раньше всегда была комната, там теперь просто идеальный, непрерывный коридор, лепной поручень вдоль стены, плинтус, новые розетки через каждые шесть футов, первоклассная работа. Все соответствует строительным нормам, за исключением замурованной комнаты.

И этот оушен-парковский мужчина закручивает вихрем вино в своем бокале и говорит:

– Надеюсь, комната 313 была в то время не занята.

На улице, у нее в машине, есть лом. Они могут вскрыть дверной проем за пять минут. Это же просто толстый слой штукатурки, и всё, объясняет она мужчине. Просто мистер Уилмот обезумствовал.

Когда она засовывает нос в дыру и нюхает, обои пахнут так, как будто миллионы сигарет нашли здесь свою смерть. Внутри самой дыры пахнет корицей, пылью, краской. Где-то там, во тьме, слышно гудение холодильника. Тикают часы.

Написанная круг за кругом вдоль по стенам, это всегда одна и та же гневная тирада. Во всех этих да иных домиках. Написанная по большой спирали, что стартует с потолка и штопором спускается к полу, оборот за оборотом, так что приходится встать в центре комнаты и вращаться на месте, чтобы прочесть ее, вращаться, пока не закружится голова. Пока не станет дурно. В свете фонарика с кольца для ключей, слова гласят:

– …убиты, несмотря на все ваши деньги и положение в обществе…

– Смотрите, – говорит она. – Вон ваша газовая плита. Именно там, где вы думали.

И она отступает на шаг и вручает ему фонарик.

Каждый подрядчик, говорит ему Мисти, обязательно подпишет свою работу. Отметит свою территорию. Отделочники напишут что-нибудь на бетонном полу, прежде чем положить паркет из твердого дерева или подкладку для ковра. Они напишут на голых стенах перед тем, как наклеить обои или выложить плитку. Это то, что находится внутри стен каждого дома, эта память – рисунки, молитвы, фамилии. Даты. Капсулы времени. Или, что хуже, вы можете обнаружить свинцовые трубы, асбест, токсичную плесень, неизолированную проводку. Опухоли мозга. Бомбы замедленного действия.

Доказательство того факта, что ни одна инвестиция не останется вашей навечно.

Об этом вам не очень хочется знать – но забыть вы не смеете.

Энджел Делапорте, его лицо прижато к дыре, он читает:

– …Я обожаю свою жену, и я обожаю свою дочурку…

Он читает:

– …Я не увижу, как вы спихиваете мою семью все вниз и вниз по общественной лестнице, вы, низменные паразиты…

Он напирает на стену, его лицо перекошено от усилий, и он говорит:

– Этот почерк просто неотразим. Например, как он пишет букву «б» в «убиты» и «жирную ебучую тупицу» – верхний хвостик настолько длинный, что нависает над остальной частью слова. Это значит, что на самом деле он очень любящий мужчина, защитник.

Он говорит:

– Видите «к» в словах «парочка дохлых карпов»? То, что передняя ножка слишком вытянута, показывает, что он чем-то обеспокоен.

Вбуравливаясь лицом в дыру, Энджел Делапорте читает:

– …Остров Уэйтенси убьет детей Божьих всех до одного, если так он сможет спасти своих собственных…

Он говорит, заглавные Я такие узкие и острые, что это доказывает: у Питера живой и цепкий ум, но он до смерти боится свой матери.

Его ключи звенят, он шарит в темноте лучом фонарика, и он читает:

– …Я танцевал с вашей зубной щеткой, затолкав ее в свой грязный анус…

Его лицо отдергивается от обоев, он говорит:

– Да, это моя газовая плита, все в порядке.

Он выпивает остаток вина и с бульканьем, громко, полощет им рот. Он глотает его и говорит:

– Я знал, что у меня есть кухня в этом доме.

Бедняжка Мисти, она говорит, что ей очень жаль.

Она вскроет ломом дверной проем. Мистер Делапорте, он, вероятно, хочет пойти и почистить зубы. Да, и, возможно, вколоть себе сыворотку от столбняка. И, может, немного гамма-глобулина в придачу.

Мистер Делапорте одним пальцем трогает большое мокрое пятно рядом с дырой в стене. Он поднимает свой бокал ко рту и пьяно обнаруживает, что тот пуст. Темное, мокрое пятно на синих обоях, он трогает его. Потом корчит мерзкую рожу, вытирает палец о бок купального халата и говорит:

– Надеюсь, мистер Уилмот надежно застрахован и долги его обеспечены облигациями.

– Мистер Уилмот уже несколько дней лежит без сознания в больнице, – говорит Мисти.

Выудив пачку сигарет из кармана купального халата, он вытряхивает одну наружу и говорит:

– Значит, вы теперь управляете его интерьерной фирмой?

И Мисти пробует засмеяться.

– Я жирная ебучая тупица, – говорит она.

И мужчина, мистер Делапорте, говорит:

– Прошу прощения?

– Я миссис Питер Уилмот.

Мисти Мэри Уилмот, изначальный склочный сучий монстр, во плоти. Она говорит ему:

– Я работала в гостинице «Уэйтенси», когда вы позвонили утром.

Энджел Делапорте кивает, глядя на свой опустевший бокал. Стекло запотело и заляпано отпечатками пальцев. Он поднимает бокал между ней и собою и говорит:

– Вы хотите, чтобы я сделал вам выпить?

Он смотрит туда, где она прижималась лицом к стене его столовой, где она позволила одной слезе вытечь, испачкав его обои в синюю полоску. Влажный отпечаток ее глаза, «гусиные лапки» вокруг ее глаза, ее круговая мышца глаза за решеткой. Все еще держа незажженную сигарету в одной руке, он берет в другую свой белый махровый пояс и трет им слезную кляксу. И он говорит:

– Я дам вам книгу. Называется «Графология». Ну, понимаете – психоанализ по почерку.

И Мисти, которая некогда вправду думала, что Уилмот-хаус, шестнадцать акров на Березовой улице, означают счастливую жизнь до глубокой старости, она говорит:

– Вы хотите, может быть, снять дом на лето?

Она глядит на его бокал и говорит:

– Большой старый каменный дом. Не на материке, а на острове?

И Энджел Делапорте, он оглядывается через плечо на нее – на Мистины бедра, потом на груди под розовой униформой, потом на ее лицо. Он щурится, слегка качает головой и говорит:

– Не беспокойтесь, у вас волосы не очень седые.

На его щеке и виске и вокруг его глаза – белая пыль штукатурки.

И Мисти, твоя жена, она протягивает ему руку, растопырив пальцы. Повернув ладонь кверху – кожа красная и шершавая, – она говорит ему:

– Эй, если вы не верите, что я – это я, – говорит она, – понюхайте мою руку.

30 июня.

Твоя бедная жена, она мчится из столовой в музыкальную гостиную, хватая на лету серебряные канделябры, маленькие золоченые каминные часы и статуэтки из дрезденского фарфора, и набивает ими наволочку. Мисти Мэри Уилмот, отбарабанив утреннюю смену, ныне грабит огромный Уилмот-хаус на Березовой улице. Как будто она – богом проклятый взломщик в своем собственном доме, Мисти грабастает серебряные портсигары, табакерки и коробочки для пилюль. С каминных полок и тумбочек она собирает солонки и безделушки слоновой кости. Она волочит по дому наволочку, тяжеленную и дребезжащую соусниками из позолоченной бронзы и вручную расписанными фарфоровыми тарелками.

Все еще в своей розовой пластиковой униформе, под мышками – влажные пятна пота. Именная табличка, приколотая к ее груди, позволяет всем незнакомцам в гостинице звать ее Мисти. Твоя бедная жена. Она занимается точно такой же дерьмовой ресторанной работой, что и ее мамаша.

Жить несчастливо до глубокой старости.

После работы она бежит домой паковаться. Она тащит связку ключей, лязгающих, словно якорные цепи. Связку ключей, подобную грозди железного винограда. Длинных и коротких ключей. Витиевато зазубренных отмычек. Латунных и стальных ключей. Здесь есть ключи от цилиндровых замков, полые, словно дуло ружья, некоторые из них большие, точно пистолет, какой обозленная жена могла бы спрятать в своей подвязке, чтобы застрелить идиота мужа.

Мисти вонзает ключи в замки, проверяя, повернутся ли они. Она пытается открыть замки на шкафчиках с полками и дверцах чуланов. Она пробует ключ за ключом. Вонзить, крутнуть. Пырнуть и повернуть. И каждый раз, когда замок со щелчком открывается, она вываливает внутрь содержимое наволочки – золоченые каминные часы, серебряные кольца для салфеток, хрустальные, на длинной ножке, вазы для орехов – и запирает дверцу.

Сегодня день переезда. Еще один самый длинный день в году.

В огромном доме на Восточной Березовой улице все предположительно должны паковаться, но нет. Твоя дочь сходит вниз по лестнице, в руке ее то, что она проносит до конца своей жизни – считай, ничего. Твоя мать-лунатичка все еще прибирается. Она где-то в доме, волочит за собою старый пылесос, на четвереньках, выщипывая пух и обрывки нитей из ковриков и скармливая их пылесосному шлангу. Будто это имеет чертовски огромное значение, как выглядят коврики. Будто семья Уилмотов когда-нибудь снова будет здесь жить.

Твоя бедная жена, та глупая девчонка, что приехала сюда миллион лет назад из какого-то трейлерного парка в Джорджии, она не знает, с чего начать.

Не то чтобы семья Уилмотов не видела, как момент приближается. Нельзя просто проснуться однажды и обнаружить, что в банке пусто. Что все состояние семьи улетучилось.

Еще только полдень, и она пытается отсрочить вторую рюмку. Вторая никогда не хороша так, как первая. Первая рюмка – само совершенство. Просто маленькая передышка. Маленькое существо, которое составит тебе компанию. Остается всего лишь четыре часа до прихода арендатора за ключами. Мистер Делапорте. Пока им не придется очистить помещение.

Это даже не выпивка в смысле напиться пьяной. Это большая рюмка вина, и она сделала только один, ну, может быть, два глоточка. Все равно, просто знать – рюмка рядом… Просто знать – она все еще как минимум наполовину полная… Это комфорт.

Допив вторую рюмку, она примет пару таблеток аспирина. Еще пара рюмок, еще пара таблеток аспирина, и это поможет ей продержаться сегодня.

В огромном доме на Восточной Березовой, едва войдя в парадную дверь, ты увидишь что-то похожее на граффити. Твоя жена, она тащит по полу наволочку с трофеями, и тут замечает это – какие-то каракули на внутренней стороне двери. Карандашные метки, имена и даты на белой краске. На высоте колена и выше ты видишь прямые, короткие темные черточки, и вдоль каждой черточки – имя и число:

«Табби, пять лет».

Табби, которой теперь двенадцать, с ее боковыми морщинами угла глазной щели от постоянного плача.

Или: «Питер, семь лет».

Это – ты, семилетний. Маленький Питер Уилмот.

Другие каракули говорят: «Грейс, шесть лет», «восемь лет», «двенадцать лет». Они дорастают до Грейс, семнадцатилетней. Грейс с ее обвисшими брыльями подбородочного жира и глубокими платизмами вокруг шеи.

Звучит знакомо?

Хоть одно мое слово звонит в колокольчик твоей памяти?

Эти карандашные черточки, гребень приливной волны. Годы: 1795… 1850… 1979… 2003. Старинные карандаши были тонкими палочками из смеси воска и сажи, обвитыми ниткой, чтоб не пачкались руки. До их появления на двери – лишь зарубки и инициалы, вырезанные в толстом дереве и белой краске.

Многие другие имена на внутренней стороне двери – ты их не знаешь. Герберт и Кэролайн и Эдна, куча незнакомцев, что жили здесь, росли, исчезли. Младенцы, потом дети, подростки, взрослые, потом мертвецы. Твои кровные родственники, твоя семья, но – незнакомцы. Твое наследство. Исчезли, но не исчезли. Забыты, но по-прежнему здесь, чтобы их нашли.

Твоя бедная жена, она стоит прямо за парадной дверью, глядя на эти имена и даты в последний раз. Ее имени нет среди них. Бедное белое отребье Мисти Мэри, с ее шершавыми и красными руками и розовым скальпом, видным сквозь волосы.

Она глядит на всю эту историю, на традицию, которая, как ей всегда казалось, должна оберегать ее. Законсервировать ее, навеки.

Нынешнее состояние для нее не характерно. Она не пьяница. В том случае, если кому-то нужно напомнить: она в состоянии сильного стресса. Ей сорок один злоебучий год, и теперь у нее нет мужа. Нет университетского диплома. Никакого реального опыта работы, если не считать вылизывания туалетов… нанизывания на нитку клюквы для рождественской уилмотовской елки… Все, что у нее имеется, – ребенок и свекровь, которых нужно содержать. Полдень, и у нее четыре часа на то, чтобы упаковать все ценное в доме. Начиная со столового серебра, живописных полотен, фарфора. Все, что они не могут доверить арендатору.

Твоя дочь Табита спускается с верхнего этажа. Двенадцати лет от роду, и она прихватила лишь маленький чемоданчик и обувную коробку, стянутую резинками. В них явно нет никакой ее зимней одежды или сапог. Она упаковала лишь полдюжины сарафанов, джинсы и свой купальный костюм. Пару сандалий да теннисные туфли – те, что сейчас – на ней.

Твоя жена, она хватает ощетинившуюся модель античного корабля, паруса жесткие и пожелтевшие, такелаж тонкий, словно паутина, и говорит:

– Табби, ты знаешь, а ведь мы не вернемся.

Табита стоит в передней и пожимает плечами. Она говорит:

– Бабуся сказала, вернемся.

Бабуся – так она зовет Грейс Уилмот. Свою бабушку, твою мать.

Твоя жена, твоя дочь и твоя мать.

Три женщины твоей жизни.

Запихивая в наволочку серебряную, установленной пробы, подставку для гренков, твоя жена вопит:

– Грейс!

В ответ – только рев пылесоса откуда-то из глубин огромного дома. Из зала, а может, с застекленной террасы.

Твоя жена тащит наволочку в столовую. Хватая хрустальное блюдо для складывания костей, твоя жена вопит:

– Грейс! Нам нужно поговорить! Сейчас же!

На внутренней стороне двери имя «Питер» маячит на той высоте, на какой и должно быть, если твоя жена все правильно помнит – чуть выше, чем могут дотянуться ее губы, когда она стоит на цыпочках в черной паре туфель на шпильках. Написанные там слова гласят: «Питер, восемнадцать лет».

Другие имена, Уэстон и Дороти и Элис, выцвели на двери. Заляпаны отпечатками пальцев, но не закрашены. Реликвии. Бессмертные. Наследство, от которого она вот-вот откажется.

Вращая ключ в замке шкафчика с полками, твоя жена откидывает голову и вопит:

– Грейс!

Табби говорит:

– Что не так?

– Этот чертов ключ, – говорит Мисти, – никуда не годится.

И Табби говорит:

– Дай я посмотрю.

Она говорит:

– Расслабься, мама. Это ключ, чтоб заводить дедулины часы.

И где-то там, внутри дома, рев пылесоса смолкает.

Снаружи, машина катит вдоль по улице, медленно и тихо, водитель склонился над баранкой. Темные очки сдвинуты на лоб, он вертит головой по сторонам, высматривая, где припарковаться. Написанные по трафарету на борту его машины, слова гласят: «Силбер Интернэшнл – Съезди За Границу Самого Себя».

Бумажные салфетки и пластмассовые чашки прилетают с пляжа вместе с низким рокотом и словом «ёб», положенным на танцевальный бит.

Рядом с парадной дверью стоит Грейс Уилмот, пахнущая лимонным маслом и воском для пола. Копна приглаженных седых волос немного не дотягивает до отметки ее роста в пятнадцать лет. Доказательство того, что она усыхает. Ты мог бы взять карандаш и сделать отметку над ее головой. Ты мог бы написать: «Грейс, семьдесят два года».

Твоя бедная, полная горечи жена смотрит на деревянный ящик в руках у Грейс. Блеклое дерево под пожелтевшим лаком, латунные уголки и шарниры потускнели почти до черноты; у ящика есть ножки, которые раскладываются, превращая его в мольберт.

Грейс протягивает ящик, крепко зажатый в ее посиневших, неуклюжих руках, и говорит:

– Тебе понадобятся эти штуки.

Она встряхивает ящик.

Окоченевшие кисточки, старые тюбики ссохшейся краски и обломки пастели громыхают внутри.

– Чтобы начать рисовать, – говорит Грейс. – Когда придет время.

И твоя жена, которой некогда закатывать истерику, она лишь говорит:

– Забудь об этом.

Питер Уилмот, твоя мать никому на хрен не нужна.

Грейс улыбается и широко распахивает глаза. Она вздымает ящик выше, говоря:

– Разве это не твоя мечта?

Ее брови подняты, ее мышца-корругатор напряжена, она говорит:

– Ты ведь всегда хотела рисовать, с самого детства?

Мечта любой девчонки из художественного колледжа. Где тебе рассказывают о восковых карандашах, анатомии и морщинах.

Зачем Грейс Уилмот вообще прибирается, одному Богу ведомо. Что им сейчас нужно, так это складывать вещички. Все ценное в доме, твоем доме – столовое серебро установленной пробы, вилки и ложки громадные, как садовые инструменты. Над камином в столовой – портрет маслом Одного Мертвого Уилмота. В подвале – блистающий ядовитый музей окаменевших джемов и желе, древних домашних вин, груш, застывших в янтаре сиропа во времена расцвета колониального стиля.[6] Липкий осадок богатства и досуга.

Из всех забытых бесценных предметов вот что мы спасаем. Артефакты. Реплики памяти. Никчемные сувениры. То, что не продать с аукциона. Шрамы, оставленные счастьем.

Вместо того чтобы упаковать что-нибудь стоящее, Грейс принесла этот старый ящик с красками. В обувной коробке Табби – дешевая бижутерия, парадные драгоценности – брошки, кольца и ожерелья. Слой выпавших из гнезд стразов и искусственных жемчужин шуршит по дну коробки. Коробка полная острых заржавленных булавок и битого стекла. Табби стоит, опираясь на руку Грейс. За нею, вровень с ее макушкой, на двери написано «Табби, двенадцать лет», и флуоресцентным розовым фломастером обозначена дата, один из дней этого года.

Дешевая бижутерия, Таббина бижутерия, она принадлежала всем этим людям.

Грейс взяла с собой только свой дневник. Свой красный кожаный дневник да кое-какие легкие летние шмотки, по большей части – пастельных тонов свитера ручной вязки и плиссированные шелковые юбки. Дневник из треснувшей красной кожи, с маленьким медным замочком, чтобы не раскрывался. Надпись, тисненная золотом на обложке, гласит: «Дневник».

Грейс Уилмот, она постоянно донимает твою жену: заведи дневник.

Грейс говорит: «Начни рисовать опять».

Грейс говорит: «Ступай. Выметайся из дома и полежи еще в больничке».

Грейс говорит: «Улыбайся туристам».

Питер, твоя бедная, нахмуренная людоедка-жена глядит на твоих мать и дочь и говорит:

– В четыре. Вот когда мистер Делапорте придет за ключами.

Это не их дом, уже нет. Твоя жена, она говорит:

– Если к тому времени, когда длинная стрелка будет показывать двенадцать, а короткая – четыре, вы что-то не упакуете или не спрячете под замок, вы никогда этого больше не увидите.

Мисти Мэри, в ее рюмке осталась по крайней мере пара глоточков. И, видя рюмку вон там, на столе, она будто видит ответ. Будто видит счастье, покой и комфорт. Каким видела раньше остров Уэйтенси.

Стоя у парадной двери, Грейс улыбается и говорит:

– Никто из Уилмотов никогда не покидал этот дом навсегда.

Она говорит:

– И никто из тех, кто являлся сюда из внешнего мира, не оставался надолго.

Табби глядит на Грейс и говорит:

– Бабуся, quand est-ce qu’on revient?[7] И ее бабушка говорит:

– En trois mois,[8] – и гладит Табби по головке. Твоя дряхлая, бесполезная мать идет дальше скармливать пух и нитки пылесосному шлангу.

Табби открывает парадную дверь, чтобы отнести чемодан к машине. К этой ржавой груде металлолома, воняющей мочой ее отца.

Твоей мочой.

И твоя жена спрашивает ее:

– Что тебе сейчас сказала бабушка?

И Табби оборачивается. Она закатывает глаза и говорит:

– О господи! Расслабься, мама. Она сказала лишь, что нынче утром ты отлично выглядишь.

Табби лжет. Твоя жена не дура. Сегодня она знает, как она на самом деле выглядит.

То, что тебе непонятно, можно понимать как угодно.

Потом, когда она снова остается одна, она, миссис Мисти Мэри Уилмот – когда на нее никто не смотрит, твоя жена встает на цыпочки и тянется губами к внутренней стороне двери. Ее пальцы растопырены, прижаты к годам и предкам. Коробка мертвых красок лежит на полу у ее ног, а она целует грязное пятно под твоим именем, где, если она все правильно помнит, оказались бы твои губы.

1 июля.

Для протокола, Питер, это и правда отстой, говорить всем, что твоя жена – горничная в гостинице. Да, может, два года назад она и была горничной.

Нынче ей выпало счастье работать заместителем супервайзера столовой. Она «Работница месяца» в гостинице «Уэйтенси». Она – твоя жена Мисти Мэри Уилмот, мать твоей дочки Табби. Она почти, почти что, чуть ли не обладательница диплома бакалавра изящных искусств. Она участвует в выборах и платит налоги. Она – королева гребаных рабов, а ты – коматозный овощ с мертвым мозгом и трубкой в жопе, подключенный к тьме-тьмущей дорогущих примочек, которые не дают тебе окончательно сдохнуть.

Дорогой милый мой Питер, ты не в том положении, чтобы называть кого-нибудь жирной ебучей тупицей.

У таких жертв комы, как ты, сокращаются все-все мышцы. Сухожилия сжимаются все туже и туже. Колени подтягиваются к груди. Руки складываются, упираясь локтями в брюхо. Ступни… икры так сокращаются, что пальцы подгибаются вниз под жутким прямым углом, больно даже смотреть. Кисти рук… на них пальцы заворачиваются внутрь, так что ногти врезаются в кожу запястий. Каждый мускул и связка становятся все короче и короче. Выпрямляющие мышцы твоей спины, они съеживаются и тянут твою голову назад, пока она едва не прижимается к твоей жопе.

Ты чувствуешь это?

Ты, весь скрюченный и завязанный в узел – вот то безобразие, посмотреть на которое Мисти ездит в больницу, тратя на дорогу битых три часа. И это не считая парома. Ты – то самое безобразие, за которым Мисти замужем.

Это худшая часть ее дня, когда она пишет эти строки. Это твоей матери, Грейс, пришла в голову блестящая идея, чтобы Мисти завела «дневник комы». Именно так всегда поступали моряки и их жены, сказала Грейс, они вели дневник каждого дня разлуки. Это достопочтенная древняя традиция мореплавателей. Традиция острова Уэйтенси золотой старины. После долгих месяцев разлуки, увидевшись вновь, моряки и их жены давали друг другу свои дневники, чтобы наверстать упущенное. Как росли дети. Что творилось с погодой. Записки обо всем. На этих страницах – каждодневное дерьмо, которым ты и Мисти грузили бы друг друга за ужином. Твоя мать сказала, что для тебя это хорошо, что это поможет тебе выздороветь. Однажды, будь на то воля Божья, ты откроешь глаза, обнимешь Мисти и поцелуешь ее, твою нежную жену, и тебя будут ждать все потерянные годы, описанные во всех сладостных деталях – подробности того, как рос твой ребенок и как твоя жена тосковала по тебе, и ты сможешь сесть под деревом с бокалом сладкого лимонада и оттянуться всласть, наверстывая упущенное.

Твоя мать Грейс Уилмот – ей нужно очнуться от своей собственной разновидности комы.

Дорогой, милый мой Питер. Ты чувствуешь все это?

Каждый пребывает в своей персональной коме.

Что ты сможешь вспомнить из прежней жизни, никто не знает. Один из возможных вариантов: вся твоя память стерта. Бермудский треугольник. Твой мозг поврежден. Ты родишься совершенно новым человеком. Другим, в том же теле. Перевоплощение.

Для протокола: вы с Мисти встретились в художественном колледже. Она от тебя залетела, и вы двое переехали сюда, чтобы жить с твоей матерью на острове Уэйтенси. Если ты и так помнишь эту чушь, листай вперед. Читай по диагонали.

Чему тебя не учат в художественном колледже – так это тому, как может кончиться вся твоя жизнь, стоит тебе залететь.

Имеется бесконечно много способов самоубийства, не влекущего немедленной смерти.

И просто на тот случай, если ты забыл: ты слеплен из куриного говна. Ты – эгоистичный, недоделанный, ленивый, бесхарактерный кусок дерьма. На тот случай, если ты не помнишь: ты завел ебучую машину в ебучем гараже и попытался удушить себя, жалкий говнюк, выхлопными газами, но нет, ты даже этого не смог сделать, как надо. Проку было бы больше, позаботься ты приступить к делу с полным бензобаком.

Просто чтобы ты знал, как плохо ты выглядишь: когда человек дольше двух недель находится в коме, медики называют это стойким растительным состоянием. Твое лицо распухает и наливается кровью. Твои зубы расшатываются и выпадают. Если тебя не переворачивать каждые несколько часов, у тебя будут пролежни.

Сегодня твоя жена пишет это в дневник на твой сотый день жизни в качестве овоща.

А насчет грудей Мисти, похожих на парочку дохлых карпов, то уж кто бы говорил.

Хирург вживил в твой желудок зонд для искусственного кормления. В твою руку вшита тонкая трубочка для измерения кровяного давления. Она измеряет содержание кислорода и углекислого газа в артериях. Еще одна трубочка вшита в шею для измерения давления в венах, идущих к твоему сердцу. Ты мочишься через катетер. Трубка между твоими легкими и реберной клеткой откачивает любые жидкости, какие могут скопиться. Маленькие круглые электроды, приклеенные к груди, контролируют биение сердца. Наушники на голове шлют звуковые волны, стимулирующие ствол мозга. Трубка, запиханная в нос, закачивает в тебя воздух из прибора искусственного дыхания. Еще одна введена тебе в вену, через нее капля за каплей сочатся растворы лекарств. Чтобы твои глаза не высохли, их заклеили кусками клейкой пленки.

Просто чтобы ты знал, как ты заплатишь за все это: Мисти завещала дом Сестрам Заботы и Милосердия. Огромный старинный дом на Березовой улице, все шестнадцать акров – в ту секунду, когда ты умрешь, Католическая церковь получит на него ордер. Целый век лет твоей драгоценной семейной истории отправится прямиком в церковный карман.

В ту секунду, когда ты перестанешь дышать, твоя семья останется без приюта.

Но не парься – строго между тобой, мной, зондом и катетером: ты не умрешь. Ты не сможешь умереть, даже если захочешь. В тебе будут поддерживать жизнь, пока ты не станешь сморщенным скелетом, сквозь который машины будут бесцельно прокачивать воздух и витамины.

Дорогой, милый мой дурачок Питер. Ты понимаешь это?

Кроме того, когда люди говорят «выдернуть вилку»,[9] это, в сущности, просто фигура речи. Все эти примочки, судя по виду, подключены прямо к компьютеру. Плюс к тому существуют резервные генераторы, безотказная сигнализация, аккумуляторы, десятизначные секретные коды, пароли. Нужен специальный ключ, чтобы отключить аппарат искусственного дыхания. Нужны постановление суда, письменный отказ родственников от возможного иска против больницы, присутствие пяти свидетелей, согласие трех докторов.

Так что не рыпайся. Никто ниоткуда не выдернет ни единой вилки, покуда Мисти не придумает способ, как выгрести из того дерьма, в которое ты ее бросил.

Просто на тот случай, если ты не помнишь: каждый раз, когда она приходит к тебе, на ней красуется одна из старых дешевых брошек, что ты ей подарил. Мисти отстегивает ее со своего жакета и разгибает булавку. Та, разумеется, стерилизована, протерта спиртом. Боже упаси, чтобы у тебя остались шрамы или ты заразился стафилококком. Она протыкает булавкой противной старой брошки – очень, очень медленно – плоть твоей кисти, ступни или предплечья. Пока булавка не упирается в кость или, пройдя насквозь, не выскакивает наружу. Если проливается хоть капля крови, Мисти стирает ее.

Как сентиментально.

Порой она втыкает в тебя булавку, вонзая ее снова и снова. И шепчет:

– Ты чувствуешь это?

Нельзя сказать, чтобы раньше в тебя никогда не втыкали булавкой.

Она шепчет:

– Ты все еще жив, Питер. Как тебе это?

Ты, попивающий свой лимонад, читающий это под деревом через дюжину лет, через сотню лет, ты должен знать, что коронный момент любого ее визита – это когда она тыкает тебя булавкой.

Мисти отдала тебе лучшие годы жизни. Мисти тебе ничего больше не может дать, только полный, смачный развод. Тупой, дешевый урод, которым ты был, ты собирался оставить ее с пустым бензобаком, ты так всегда поступал. Плюс ты замуровал письмена своей ненависти в домах людей. Ты обещал любить ее, почитать и лелеять. Ты сказал, что сделаешь Мисти Мэри Кляйнман знаменитой художницей, но оставил ее нищей, ненавидимой всеми и одинокой.

Ты чувствуешь это?

Ты, дорогой, милый мой, лживый дурачок. Твоя Табби шлет папочке объятия и поцелуи. Через две недели ей стукнет тринадцать. Тинейджер.

Погода сегодня отчасти неистова, с периодическими припадками бешенства.

На тот случай, если ты не помнишь: Мисти принесла тебе сапожки из овчины, чтоб ноги не мерзли. На тебе тугие ортопедические чулки, они гонят кровь назад, к твоему сердцу. Мисти собирает и хранит твои зубы, когда они выпадают.

Для протокола: она все еще любит тебя. Она бы не истязала тебя, если б не любила.

Ты, гад такой. Ты чувствуешь это?

2 июля.

О’кей, о’кей. Черт.

Для протокола: во многом все это безобразие – на совести Мисти. Бедной маленькой Мисти Мэри Кляйнман. Маленького неприкаянного продукта развода, проторчавшего все время дома, не видя никого из родителей.

Все в колледже, все ее подружки на факультете изящных искусств, они говорили ей:

– Не делай этого.

Нет, говорили ей подружки. Только не Питер Уилмот. Только не «ходячий сундук».

«Восточная школа искусства», «Академия изящных искусств медоуза», «Уилсоновский институт искусства» – по слухам, Питера Уилмота выгнали отовсюду.

Тебя выгоняли.

Питер поступал в каждый художественный колледж в одиннадцати штатах и не ходил на занятия. Он ни разу не заглядывал в мастерскую. Уилмоты наверняка были богаты, потому что он проучился в колледже почти пять лет, а его этюдник был по-прежнему пуст. Питер просто все время флиртовал с девушками. Питер Уилмот, у него были длинные черные волосы, и он носил такие растянутые вязанные «жгутом» свитера цвета голубой глины. Шов на одном плече вечно расползался, и свисал ниже ширинки.

Толстые, худые, молодые, старухи – Питер надевал свой задрипанный синий свитер и слонялся весь день по колледжу, заигрывая со студентками. Мерзостный Питер Уилмот. Мистины подружки, однажды они показали на него пальцем, его свитер разъехался на локтях и внизу.

Твой свитер.

Петли порвались, и на спине зияли дырки с обвисшими краями, открывая взору Питерову черную футболку.

Твою черную футболку.

Единственное различие между Питером и бездомным амбулаторным пациентом психушки, имеющим ограниченный доступ к мылу, заключалось в украшениях. Хотя, как сказать. Это были странные замызганные старые брошки и ожерелья. Покрытые корой из фальшивых жемчужин и стразов, эти украшения – большие исцарапанные старые куски цветного стекла, болтались спереди на Питеровом свитере. Большие бабушкины броши. Каждый день – другая. Порой это была здоровенная вертушка на палочке, сплошь из фальшивых изумрудов. Потом ее сменяла снежинка из алмазов и рубинов – осколков стекла – на проволоке, позеленевшей от Питерова пота.

От твоего пота.

Помоечная бижутерия.

Для протокола: впервые Мисти встретила Питера на выставке работ первокурсников, где она с парой подружек рассматривала картину – похожий на утес каменный дом. С одного боку к дому была пристроена огромная стеклянная зала, оранжерея, полная пальм. Внутри, за окнами, виднелся рояль. И мужчина, читающий книгу. Частный маленький парадиз. Подружки твердили, как мило все это выглядит, цвета и все прочее, и вдруг кто-то сказал:

– Не оборачивайся, «ходячий сундук» идет в нашу сторону.

Мисти сказала:

– Кто-кто?

И кто-то ответил:

– Питер Уилмот.

И кто-то другой сказал:

– Не смотри ему в глаза.

Все ее подружки сказали: «Мисти, не вздумай даже потакать ему». Когда бы Питер ни вошел в комнату, всякая женщина вспоминала, что она куда-то спешит. Не то чтобы от него воняло, но женщины все равно прикрывали лицо ладонями. Он не пялился на буфера, но большинство женщин все равно скрещивали на груди руки. Наблюдая за любой женщиной, говорящей с Питером Уилмотом, можно было заметить, как ее лобная мышца собирает лоб в морщины – доказательство того, что ей страшно. Верхние веки Питера оставались полуопущенными, как у человека, который скорее рассержен, чем ищет, в кого бы влюбиться.

И тут подружки Мисти, тем вечером в галерее, они разбежались.

И Мисти оказалась одна рядом с Питером, с его сальными волосами, со свитером и старой помоечной бижутерией – покачиваясь взад-вперед на каблуках, руки в бедра, и глядя на картину, он сказал:

– Ну и?..

Не глядя на нее, он сказал:

– Будешь мокрой курицей и убежишь, как твои малолетки-подружки?

Он сказал это, выпятив грудь. Его верхние веки были полуопущены, его нижняя челюсть ходила ходуном. Его зубы скрежетали. Он повернулся и привалился спиной к стене с такой силой, что картина рядом с ним накренилась. Он откинул голову – расправленные плечи вжаты в стену, руки засунуты в передние карманы джинсов. Питер закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Он медленно выпустил воздух сквозь зубы, открыл глаза, уставившись на нее, и сказал:

– Ну и?.. Что ты думаешь?

– О картине? – сказала Мисти.

Похожий на утес каменный дом. Она протянула руку и вернула раму в нормальное положение.

И Питер глянул вбок, не поворачивая головы. Его глаза повернулись, чтобы увидеть картину, висевшую рядом с его плечом, и он сказал:

– Я вырос по соседству с этим домом. Парень с книжкой – это Бретт Питерсен.

После чего громко, слишком громко, он сказал:

– Скажи: пойдешь за меня замуж?

Вот как Питер делал предложение.

Так ты его сделал тогда. В первый раз.

Он родился на острове, говорили ей все. Остров Уэйтенси, сущий музей восковых фигур, все эти славные старые островные семейства, восходящие к временам «Договора „Мэйфлауэра“.[10] Эти славные древние генеалогические древа, где каждый каждому был внучатым племянником. Где никому уже двести лет не приходилось покупать столовое серебро. Они ели мясо на завтрак, обед и ужин, и все сыновья их, похоже, носили одни и те же убогие древние побрякушки. Что-то типа местной моды. Их старые фамильные дома из галечника и камня возвышались вдоль Вязовой, Грабовой, Можжевеловой улиц, выщербленные – ровно настолько, насколько нужно, – соленым воздухом.

Даже все их золотистые ретриверы были друг другу двоюродными братьями.

Люди говорили: на острове Уэйтенси все было такого, ровно насколько нужно, музейного качества. Смешной старомодный паром, на котором умещались аж шесть машин. Три квартала зданий из красного кирпича вдоль Торговой улицы, бакалейная лавка, старая библиотека в башне с часами, еще лавчонки. Белая вагонка и изогнутые террасы старой закрытой гостиницы «Уэйтенси». Церковь острова Уэйтенси – сплошной гранит и витражные окна.

Там, в галерее художественного колледжа, на Питере красовалась брошь – кругляшка, по краю которой шли грязные синие стразы. Внутри еще один круг из фальшивых жемчужин. Нескольких синих камней не хватало, и пустые гнезда казались хищными, с маленькими кривыми зубками. Металл был серебром, но помятым и уже начавшим чернеть. Острие длинной булавки торчало наружу из-под края кругляшки и казалось покрытым прыщами ржавчины.

Питер держал в руке здоровенную пластмассовую кружку пива с написанным на ней по трафарету названием какой-то спортивной команды. Он сделал глоток и сказал:

– Если бы все равно никогда не решишь пойти за меня, то нет смысла вести тебя в ресторан ужинать, ведь правда?

Он посмотрел на потолок, потом на нее и сказал:

– Я нахожу, что такой подход экономит сраную кучу времени.

– Для протокола, – сказала ему Мисти, – этого дома не существует. Я его выдумала.

Сказала тебе Мисти.

И ты сказал:

– Ты помнишь этот дом, потому что он по-прежнему живет в твоем сердце.

И Мисти сказала:

– Откуда, на хрен, ты знаешь, что живет в моем чертовом сердце? Большие дома из камня. Мох на деревьях. Океанские волны, что шипят и взрываются под утесами коричневых скал. Все это жило в крохотном сердечке белого отребья.

Может, оттого, что Мисти все еще стояла рядом, может, оттого, что ты подумал, что она толстая и одинокая и не убежала от тебя, ты покосился вниз, на брошь на своей груди, и улыбнулся. Ты посмотрел на Мисти и сказал:

– Тебе она нравится?

И Мисти сказала:

– Сколько ей в точности лет?

И ты сказал:

– Много.

– А какие именно это камни? – сказала она.

И ты сказал:

– Синие.

Для протокола: нелегко это было – влюбиться в Питера Уилмота. В тебя.

Мисти сказала:

– Где ты ее достал?

И Питер легонько покачал головой, ухмыляясь в пол. Он пожевал свою нижнюю губу. Он мельком оглядел немногих людей, оставшихся в галерее, его глаза сузились, и он посмотрел на Мисти и сказал:

– Ты обещаешь, что тебя не вырвет, если я тебе кое-что покажу?

Она оглянулась через плечо на своих подружек; они стояли у какой-то картины в другом конце зала, но наблюдали за ними.

И Питер прошептал – его зад был все так же приплюснут к стене, – он наклонился вперед, ближе к ней, и прошептал:

– Нужно страдать, чтобы создать настоящее искусство.

Для протокола: однажды Питер спросил у Мисти, знает ли она, почему ей нравится та живопись, которая ей нравится. Почему кошмарная батальная сцена вроде «Герники» Пикассо может быть прекрасной, тогда как картина, где два единорога целуются в цветнике, может выглядеть как дерьмо?

Хоть кто-нибудь знает на самом деле, почему ему что-то нравится?

Почему люди делают то, что делают?

Там, в галерее, где за ними шпионили ее подружки, одна из картин наверняка принадлежала кисти Питера, так что Мисти сказала:

– Да. Покажи мне немного настоящего искусства.

И Питер, пыхтя, отпил пива и вручил ей пластмассовую кружку. Он сказал:

– Запомни. Ты обещала.

Обеими руками он сграбастал обрямканный подол своего свитера и рванул его вверх. Поднятие театрального занавеса. Разоблачение. Из-под свитера показался его тощий живот, посередке которого вверх шла скудная волосяная дорожка. Потом его пуп. Потом чахлые волосы вокруг двух розовых сосков, расчесанные на пробор.

Свитер остановился, закрыв лицо Питера, а один из сосков поднялся вверх с его грудной клетки вытянутым шариком, красным и коростным, будто приклеившись к изнанке старого свитера.

– Смотри, – сказал голос Питера из-за подола, – брошка приколота прямо к моему соску.

Кто-то издал тихий вскрик, и Мисти развернулась, чтобы взглянуть на своих подружек. Пластмассовая кружка выпала из ее рук, и, ударив в пол, произвела пивной взрыв.

Питер уронил подол свитера и сказал:

– Ты обещала.

Это была она. Заржавленная булавка исчезала из виду у одного из краев соска, пронзала его насквозь под кожей и торчала наружу с другого края. Кожа вокруг соска вся измазана кровью. Волоски приклеены к коже ссохшейся сукровицей. Это была она. Это Мисти вскрикнула.

– Я каждый день делаю новую дырку, – сказал Питер и наклонился за кружкой. Он сказал: – Чтобы каждый день снова чувствовать боль.

Теперь она заметила, что свитер – там, где крепилась брошь, – покрылся жесткой коркой и потемнел от крови. Однако это был художественный колледж. Ей случалось видеть вещи и похуже. А может, не случалось.

– Ты, – сказала Мисти, – ты сумасшедший.

Безо всякой причины, может, от шока, она засмеялась и сказала:

– Я серьезно. Ты мерзкий.

Ее ступни в сандалиях, липкие и облитые пивом.

Кто знает, почему нам нравится то, что нам нравится?

И Питер сказал:

– Ты слыхала хоть раз про художницу Мору Кинкейд?

Он повернул свою брошку, пришпиленную к его соску, чтобы та засверкала в белых лучах галерейного света. Чтобы закровоточила.

– Или про Уэйтенсийскую школу живописи? – сказал он.

Почему мы делаем то, что мы делаем?

Мисти оглянулась на своих подружек; они смотрели на нее, подняв брови, готовые прийти на выручку.

И она посмотрела на Питера и сказала:

– Меня зовут Мисти, – и протянула руку.

И медленно, по-прежнему глядя ей прямо в глаза, Питер поднял руку и раскрыл защелку на краешке брошки. Его лицо сморщилось, каждый мускул на мгновение туго натянулся. Его веки сшиты стежками морщин, он вытащил длинную булавку из свитера. Из своей грудной клетки.

Из твоей грудной клетки. Измазанной твоей кровью.

Он со щелчком закрыл булавку и вложил брошь в ее ладонь.

Он сказал:

– Ну и как, пойдешь за меня?

Он сказал это, словно бросил ей вызов, словно хотел подраться, словно швырнул перчатку к ее ногам. Поединок. Дуэль. Его глаза ощупывали ее сверху донизу – ее волосы, ее груди, ее ноги, ее предплечья и кисти рук – словно Мисти Кляйнман была всей оставшейся ему жизнью.

Дорогой, милый мой Питер, ты чувствуешь это?

И маленькая идиотка из трейлерного парка взяла брошь.

3 июля.

Энджел говорит, сожмите руку в кулак. Он говорит:

– Выставьте наружу указательный палец, будто хотите поковырять в носу.

Он берет Мистину руку, ее палец, торчащий вперед, и держит его так, что кончик пальца прикасается к черной краске на стене. Он перемещает ее палец так, что тот выписывает след черной краски из баллончика, обрывки предложений и каракули, кляксы и потеки, и Энджел говорит:

– Вы что-нибудь чувствуете?

Для протокола: они – это мужчина и женщина, стоящие рядом в маленькой темной комнате. Они вползли внутрь сквозь дыру в стене, а домовладелица ждет снаружи. Просто чтобы ты знал об этом там, в твоем будущем: на ногах у Энджела тугие коричневые кожаные штаны, которые пахнут, как крем для обуви. Так пахнут кожаные сиденья в машинах. Так пахнет твой бумажник, пропитавшийся потом в твоем заднем кармане, пока ты гонял в своей колымаге в душный летний денек. Это запах, к которому Мисти всегда относилась с притворной ненавистью… именно так пахнут Энджеловы кожаные штаны, плотно прижатые к ее боку.

То и дело домовладелица, что стоит снаружи, пинает стену и орет:

– Вы не хотите мне сказать, что, собственно, ваша сладкая парочка там замышляет?

Погода сегодня теплая и солнечная, с редкими облачками, и очередная домовладелица позвонила из Плэзент-Бич, чтобы сказать, что нашла свой пропавший без вести закуток для завтраков и кому-нибудь лучше немедля приехать и на это дело взглянуть. Мисти позвонила Энджелу Делапорте, и он ее встретил, когда паром вошел в док, так что они поехали вместе. Он принес с собой фотоаппарат и сумку, полную пленок и линз. Энджел, как ты, возможно, помнишь, живет в Оушен-Парке. Вот тебе подсказка: ты замуровал его кухню. Он говорит: то, как ты пишешь буквы «m» – их левый горбик выше правого, – доказывает, что ты ставишь свое личное мнение над общественным. Как у тебя выходят твои строчные «n» – их завершающий штрих подгибается назад, под горбик – показывает, что ты не склонен к компромиссам. Это графология, и наука эта – bona fide,[11] утверждает Энджел. После того как он увидел твои слова в своей исчезнувшей кухне, он попросил показать ему и другие дома.

Для протокола: Энджел говорит – то, как ты выписываешь свои строчные «у» и «ф» с нижним крючочком, тянущимся влево, показывает, что ты очень привязан к своей матери.

И Мисти сказала ему, что в этом он не ошибся.

Энджел и она, они доехали до Плэзент-Бич, и парадную дверь отворила женщина. Она посмотрела на них – голова откинута назад, так что глаза скошены вниз на нос, подбородок выдвинут вперед, а губы сжаты в тонкую полоску, причем мускулы в углах ее челюсти, оба жевательных мускула, стиснуты в маленькие кулачки, – и эта женщина сказала:

– Что, Питер Уилмот слишком ленив, чтобы приехать лично?

Этот маленький мускул, соединяющий нижнюю губу с подбородком, подбородочный мускул, – был у нее так напряжен, что ее подбородок казался изрытым миллионом крохотных ямочек, и она сказала:

– Мой муж с самого утра не переставая полощет горло.

Подбородочный мускул, коругатор, все эти мелкие мышцы лица – это первое, о чем тебе рассказывают на анатомии в художественном колледже. Впоследствии ты можешь сразу вычислить фальшивую улыбку, так как ризориус и платизма оттягивают нижнюю губу вниз и растягивают в стороны, распрямляя ее и обнажая нижние зубы.

Для протокола: уметь определять, когда люди лишь изображают симпатию к тебе, – не такой уж и великий навык, чтобы им стоило овладеть.

На кухне желтые обои отходят от стены вокруг дыры у пола. Желтый кафель пола покрывают газеты и белая пыль штукатурки. Рядом с дырой – хозяйственная сумка, раздувшаяся от ошметков разбитой гипсовой плитки. Из сумки кудрявятся ленты рваных желтых обоев. Желтых, в оранжевых крапинках крохотных подсолнухов.

Женщина стоит рядом с дырой, ее руки скрещены на груди. Она кивает на дыру и говорит:

– Это прямо вон там.

Сварщики, сказала ей Мисти, они обязательно привяжут ветку к высочайшему пику нового небоскреба или моста, дабы отпраздновать тот факт, что никто не умер во время строительства. Или чтобы принести процветание новому зданию. Это называется «коронация деревом». Эксцентричная традиция.

Они полны иррациональных предрассудков, эти строители.

Мисти велела домовладелице не беспокоиться.

Коругатор стягивает ее брови друг к другу над переносицей. Подъемник верхней губы оттягивает верхнюю губу вверх глумливым изгибом и расширяет ноздри. Депрессор нижней губы оттягивает нижнюю губу вниз, обнажая нижние зубы, и она говорит:

– Это вам стоит побеспокоиться.

Внутри, за дырой, по трем сторонам темной маленькой комнаты тянутся желтые, вделанные в стену сиденья-скамейки – получается что-то вроде ресторанной кабинки без столика. Это то, что домовладелица называет своим «закутком для завтраков». Желтый цвет – желтый винил, а стены над скамейками – желтые обои. Вдоль и поперек всего этого наспреены черные каракули, и Энджел ведет ее руку по стене, надпись на которой гласит:

– …спасти наш мир, убив всю эту армию захватчиков…

Это Питерова черная краска из баллончика, обломки предложений и закорючки. Загогулины. Краска петлей захлестывает вставленные в рамы живописные полотна, кружевные подушки, сиденья-скамейки из желтого винила. На полу – пустые баллончики с черными отпечатками пальцев Питера на них; спирали отпечатков, каждый баллончик все еще в их цепкой хватке.

Набрызганные краской слова петлей захлестывают маленькие, в рамочках, изображения птичек и цветочков. Черные фразы волочатся по малюсеньким кружевным накидным подушечкам. Слова обегают всю комнату во всех направлениях, поперек кафельного пола, вдоль по потолку.

Энджел говорит:

– Дайте мне руку.

И сжимает Мистины пальцы в кулачок, так что лишь выпрямленный указательный палец торчит наружу. Он прикладывает кончик ее пальца к черным письменам на стене и заставляет ее тщательно выписать каждое слово.

Его рука тисками сжимает ее руку, ведет ее палец. Темные оползни пота вокруг воротничка и под мышками его белой футболки. Винные пары его дыхания, что оседают сбоку на Мистиной шее. То, как глаза Энджела не отрываются от нее, пока она старательно смотрит на масляные черные слова. Вот какое ощущение создает вся эта комната.

Энджел прижимает ее палец к стенке, перемещая вдоль наспреенных краской слов, и говорит:

– Вы чувствуете то, что чувствовал ваш муж?

Согласно графологии, если вы возьмете свой указательный палец и повторите изгибы чьего-то почерка – можно взять также деревянную ложку или палочку для еды и просто написать ею поверх уже написанных слов, – то сможете почувствовать в точности то же, что чувствовал автор в момент написания. Вы должны изучить нажим и скорость письма, нажимая с той силой, с какой нажимал автор. Выписывая буквы так быстро, как, судя по всему, это делал он. Энджел говорит, это похоже на метод Станиславского. Так называется созданный Константином Станиславским метод актерских физических действий.

«Психоанализ» по почерку и метод Станиславского – Энджел говорит, что обе эти вещи стали популярны в одно и то же время. Станиславский изучал труды Павлова и его слюнявой собаки и труды нейрофизиолога И.М. Сеченова. Еще до него Эдгар Аллан По изучал графологию. Все пытались связать физическое с эмоциональным. Тело с разумом. Мир с воображением. Этот мир с миром иным.

Перемещая палец Мисти вдоль стены, он заставляет ее выписывать слова:

– …вы как потоп, с вашим бездонным голодом и шумными требованиями…

Энджел говорит, шепча:

– Если эмоция может создать физическое действие, то воспроизведение физического действия может воссоздать эмоцию.

Станиславский, Сеченов, По – все искали некий научный метод производить чудеса по первому требованию, говорит он. Способ бесконечно повторять случайное. Конвейер, чтобы проектировать и штамповать спонтанное.

Мистика в обнимку с Промышленной Революцией.

То, как пахнет половик после того, как ты начистил свои ботинки, – именно так пахнет вся эта комната. Так пахнет внутренняя сторона тяжелого ремня. Рукавица кетчера. Ошейник пса. Слабый уксусный запах от твоего пропотевшего ремешка для часов.

Дыхание Энджела – ее висок и щека влажны от его шепота. Его рука жесткая и твердая, как капкан. Ногти впиваются в Мистину кожу. И Энджел говорит:

– Почувствуйте. Почувствуйте и скажите мне, что чувствовал ваш муж.

Слова:

– …ваша кровь – наше золото…

Вот как можно сделать из чтения пощечину.

Снаружи, за дырой, домовладелица что-то говорит.

Она стучит в стену и повторяет, уже громче:

– Что бы вы там ни хотели сделать, лучше б вам уже этим заняться.

Энджел шепчет:

– Повторите это.

Слова гласят:

– …вы чума, волочащая за собой свои поражения и мусор…

Силой ведя пальцы твоей жены вдоль каждой буквы, Энджел шепчет:

– Повторите это.

И Мисти говорит:

– Нет.

Она говорит:

– Это просто бред сумасшедшего.

Направляя ее пальцы, туго обернув их своими, Энджел теснит ее плечом вдоль стены, говоря:

– Это только слова. Вы можете их повторить.

И Мисти говорит:

– Они зловещие. Они бессмысленны.

Слова:

– …забить вас всех как жертвенных животных, каждое четвертое колено…

Кожа Энджела тепла и крепка вокруг ее пальцев, он шепчет:

– Тогда почему вы приехали на них посмотреть?

Слова:

– …жирные ляжки моей жены кишат варикозными венами…

Жирные ляжки твоей жены.

Энджел шепчет:

– Зачем вы вообще потрудились приехать?

Затем, что ее дорогой милый дурачок муж – он не оставил прощальной записки.

Затем, что это – та часть его, которой она никогда не знала.

Затем, что она желает понять, кем он был. Она хочет выяснить, что случилось.

И Мисти говорит Энджелу:

– Я не знаю.

Строители старой закваски, сообщает она ему, они ни за что бы не начали строить новый дом в понедельник. Только в субботу. После того как заложен фундамент, они обязательно бросают пригоршню зерен ржи. Если через три дня зерна не прорастут, они строят дом. Они прячут старую Библию под пол или замуровывают ее в стене. Они обязательно оставят одну из стен неокрашенной, вплоть до прибытия хозяев. Таким образом, дьявол не будет знать, что дом завершен, пока там уже не поселятся люди.

Из бокового отделения своей сумки с фотопринадлежностями Энджел достает нечто плоское и серебряное, размером с книжку карманного формата. Это нечто квадратное и блестящее, фляжка, изогнутая так, что твое отражение в ее вогнутой стороне – высокое и худое. Твое отражение в ее выпуклой стороне – приземистое и толстое. Он протягивает ее Мисти – металл гладкий и массивный, с круглым колпачком на одном конце. Центр тяжести смещается, когда что-то с плеском перекатывается внутри. Его сумка с фотопринадлежностями – из колючей серой ткани, вся усеянная «молниями».

На высокой худой стороне фляжки выгравировано: «Энджелу – Te Amo».[12].

Мисти говорит:

– Ну? А вы-то почему здесь?

Когда она берет фляжку, их пальцы соприкасаются. Физический контакт. Флирт.

Для протокола: погода сегодня несколько подозрительна, с шансами на измену.

И Энджел говорит:

– Это джин.

Колпачок отвинчивается и отводится в сторону на крохотном кронштейне, которым крепится к фляжке. То, что внутри, пахнет весельем, и Энджел говорит:

– Пейте, – и ее худое, высокое отражение в отполированной поверхности – сплошь в отпечатках его пальцев. Сквозь дыру в стене видны ноги домовладелицы в замшевых полуботинках типа мокасин. Энджел ставит свою сумку так, чтобы закрыть дыру.

Где-то вдали от всего этого слышно, как волны океана шипят и разбиваются. Шипят и разбиваются.

Графология утверждает, что в почерке любого человека проявляются три грани его личности. Все, что выпадает за нижнюю границу слова, к примеру, хвостики строчных «у» и «ф», намекает на твое подсознание. На то, что Фрейд назвал бы твоим «ид». Это – твоя самая животная сторона. Если хвостики отклоняются вправо – это значит, что ты тянешься к будущему и миру вовне себя. Если влево, то, значит, ты застрял в прошлом и замкнулся в себя.

То, как ты пишешь, как ходишь по улице – вся твоя жизнь проявляется в каждом физическом действии. Как ты держишь плечи, говорит Энджел. Все это – искусство. Как ведут себя твои руки… ты непрерывно рассказываешь историю своей жизни.

Внутри во фляжке действительно джин – того доброго сорта, холод и тонкость которого ты можешь прочувствовать всей длиной своего пищевода.

Энджел говорит: то, как выглядят твои высокие буквы – все, что возносится над уровнем нормальных строчных «е» и «х», – намекает на твою возвышенную духовную сущность. На твое суперэго. То, как ты пишешь свои «б» или ставишь галочки над «й», – показывает, кем ты стремишься стать.

Все, что находится посередке, большинство твоих строчных букв – в них отразилось твое эго. Будь они скученными и колючими или размашистыми, с завиточками – в них виден обычный, будничный ты.

Мисти протягивает фляжку Энджелу, и тот делает глоток.

И говорит:

– Вы что-нибудь чувствуете?

Питеровы слова гласят:

– …вашей кровью мы сберегаем наш мир для следующих поколений…

Твои слова. Твое искусство.

Пальцы Энджела отпускают ее. Они уходят во тьму, и слышно, как вжикают, открываясь, «молнии» его сумки. Коричневый кожаный запах отступает от Мисти, и Энджел – щелк-вспышка, щелк-вспышка – делает снимки. Он опрокидывает фляжку в свой рот, и отражение Мисти скользит вверх-вниз по металлу между его пальцами.

Под Мистиными пальцами, скользящими по стенам, письмена гласят:

– …Я сыграл свою роль. Я нашел ее…

Они гласят:

– …это не моя работа, кого-то убивать. Это она палач…

Чтобы запечатлеть боль достоверно, говорит Мисти, скульптор Бернини сделал набросок собственного лица, пока жег свою ногу над свечкой. Когда Жерико[13] писал «Плот Медузы», он отправился в госпиталь, чтобы сделать наброски лиц умирающих. Он принес их отрезанные головы и руки в свою мастерскую, чтобы исследовать, как кожа меняет цвет по мере гниения.

Стена гулко грохочет. Гулко грохочет опять, штукатурка и краска дрожат под пальцами Мисти. Домовладелица на другой стороне пинает стену еще раз своим холщовым яхтсменским полуботинком, и цветочки и птички в рамочках дребезжат по желтым обоям. По каракулям черной наспреенной краски. Она орет:

– Вы можете сказать Питеру Уилмоту, что он сядет в тюрьму за это дерьмо.

Вдали от всего этого шипят и разбиваются океанские волны.

По-прежнему выписывая пальцами твои слова, пытаясь почувствовать, что же ты чувствовал, Мисти говорит:

– Вы когда-нибудь слышали о местной художнице по имени Мора Кинкейд?

Заслоненный фотоаппаратом, Энджел говорит:

– Немного, – и щелкает затвором.

Он говорит:

– Имя Кинкейд не было связано с синдромом Стендаля?

И Мисти опрокидывает фляжку снова, делает еще один жгучий глоток, со слезами в глазах. Она говорит:

– Она умерла от него?

И, по-прежнему делая снимки, Энджел глядит на нее сквозь видоискатель и говорит:

– Посмотрите сюда.

Он говорит:

– Что вы там говорили про художников? Про эту вашу анатомию? Покажите мне, как должна выглядеть настоящая улыбка.

4 июля.

Просто чтобы ты знал: это так мило. День независимости, и гостиница полнехонька. На пляже яблоку негде упасть. В вестибюле толпится летняя публика, все они топчутся на одном месте, ожидая, когда с материка запустят в воздух шутихи.

Твоя дочка Табби, у нее на обоих глазах – куски клейкой пленки. Слепая, она пробирается сквозь вестибюль, хватая и гладя людей и предметы. От камина до конторки портье она шепчет:

– …восемь, девять, десять… – считая свои шаги от одной точки до другой.

Летние пришельцы, они слегка подпрыгивают, напуганные ее маленькими ручками, что щупают украдкой. Они одаряют ее молчаливыми улыбками и отступают в сторону. Эта девочка в сарафане из выцветшей розово-желтой шотландки, ее темные волосы собраны в хвост желтой лентой, она – идеальный ребенок острова Уэйтенси. Вся – розовая помада и розовый лак для ногтей. Играет в какую-то очаровательную старомодную игру.

Она пробегает раскрытыми ладонями по стене, ощупывает картину в раме, касается пальцами книжного шкафа.

Снаружи, за окнами вестибюля – вспышка и гулкий грохот. Шутихи запущены с материка, летят по дуге вверх и все ближе по направлению к острову. Как будто гостиница подверглась атаке.

Огромные солнца оранжево-желтого пламени. Красные взрывы огня. Голубые, зеленые шлейфы и искры. Каждый раз гулкий грохот запаздывает, как гром вслед за молнией. И Мисти подходит к своей дочурке и говорит:

– Душка, уже началось.

Она говорит:

– Разлепи свои глазки, пошли посмотрим.

С глазами, по-прежнему закрытыми пленкой, Табби говорит:

– Мне нужно запомнить пространство, пока все здесь.

Пробираясь на ощупь от пришельца к пришельцу – все они замерли и смотрят на небо, – Табби считает свои шаги до дверей вестибюля и террасы снаружи.

5 июля.

На вашем первом настоящем свидании – твоем с Мисти – ты натянул для нее холст.

Питер Уилмот и Мисти Кляйнман на свидании, сидящие в высоких сорняках на большом пустыре. Летние пчелы и мухи, вьются вокруг них. Сидят на пледе, принесенном Мисти из ее квартиры. Ее ящик с красками – блеклое дерево под пожелтевшим лаком, с шарнирами и уголками из латуни, потускневшими почти до черноты, – Мисти разложила ножки, превратив его в мольберт.

Если ты уже вспомнил об этом, листай дальше.

Если ты помнишь, сорняки были так высоки, что тебе пришлось затаптывать их, чтобы сделать гнездышко на солнце.

Это был весенний семестр, и всех в колледже, кажется, обуяла одна и та же идея. Сплести CD-плеер или персональный компьютер, используя только местные травинки и палочки. Кусочки кореньев. Пестики. В воздухе сильно воняло резиновым клеем.

Никто не натягивал холстов, не писал пейзажей. Это считалось неостроумным. А Питер уселся на тот самый плед на солнце. Расстегнул свою куртку и задрал подол мешковатого свитера. И там, вжатый в кожу его живота и груди, оказался подрамник с чистым холстом, прикрепленным степлером.

Вместо крема от загара ты втер рашкуль под оба глаза и вдоль переносицы. Большой черный крест в самом центре твоего лица.

Если ты читаешь это сейчас, то ты пробыл в коме бог знает как долго. Последнее, на что рассчитан этот дневник, – это достать тебя.

Когда Мисти спросила, зачем ты таскаешь подрамник под шмотками, вот так вот засунув его под свой свитер…

Питер сказал:

– Чтоб убедиться, что он мне впору.

Ты так и сказал.

Если ты хоть что-нибудь помнишь, то вспомнишь и то, как жевал стебель травинки. Каким тот был на вкус. Как мускулы твоей нижней челюсти вздувались желваками – то на одной ее стороне, то на другой – пока ты жевал его, гоняя во рту по кругу. Одной рукой ты копался в земле меж сорняков, подбирая кусочки гравия или комочки грязи.

Все Мистины подружки плели свои дурацкие травинки. Чтобы сплелось какое-нибудь устройство, выглядящее достаточно реальным, чтобы считаться остроумным. И не расплелось при этом. Не имей оно аутентичного вида настоящего, доисторического, высокотехнологичного продукта индустрии развлечений, ирония бы просто не сработала.

Питер вручил ей чистый холст и сказал:

– Напиши что-нибудь маслом.

И Мисти сказала:

– Никто не пишет маслом. Уже давно.

Если кто-то из ее знакомых до сих пор вообще что-то писал, они использовали собственную кровь или сперму. И писали они на живых собаках из приюта для бездомных животных или на отлитых в форму желатиновых муссах, только не на холсте.

И Питер сказал:

– Спорим, ты до сих пор пишешь маслом на холсте.

– Почему? – сказала Мисти. – Потому что я умственно отсталая? Потому что я не знаю ничего поинтересней?

И Питер сказал:

– Просто, блядь, пиши.

Предполагалось, что они должны быть выше репрезентативного искусства. Рисования прелестных картинок. Предполагалось, что они должны научиться визуальному сарказму. Мисти сказала, они слишком дорого платят за учебу, чтобы не практиковать приемы действенной иронии. Она сказала, что прелестная картинка ничему не учит мир.

И Питер сказал:

– Мы недостаточно взрослые, чтобы купить себе пиво – чему мы можем научить мир?

Лежа на спине в их гнездышке из сорняков, закинув руку за голову, Питер сказал:

– Любые усилия будут напрасны, если у тебя нет вдохновения.

На тот случай, если ты, блядь, не заметил – ты, большой болван: Мисти действительно хотела понравиться тебе. Для протокола: ее платье, сандалии и мягкая соломенная шляпка – во все это она вырядилась специально для тебя. Если бы ты удосужился прикоснуться к ее волосам, то услышал бы хруст лака.

Она так сильно надушилась «Песней Ветра», что притягивала пчел. А Питер водрузил чистый холст на мольберт. Он сказал:

– Мора Кинкейд не ходила ни в какой ебучий художественный колледж.

Он выплюнул зеленый слюнявый комок, сорвал еще один сорняк и засунул стебель в рот. Он сказал, ворочая зеленым языком:

– Спорим, если ты напишешь то, что живет в твоем сердце, этот холст будет висеть в музее.

То, что живет в сердце Моры, сказала Мисти, это по большей части просто тупое дерьмо.

И Питер уставился на нее. Он сказал:

– А какой смысл писать то, чего ты не любишь?

То, что она любит, сказала ему Мисти, никогда не продать. Люди этого не купят.

И Питер сказал:

– Может, ты сама себя удивишь.

Это была Питерова теория самовыражения. Парадокс профессии художника. Как мы тратим свои жизни, изо всех сил стараясь выразить себя, когда сказать нам нечего. Мы хотим, чтобы творчество было системой причин и следствий. Хотим результатов. Ходкой продукции. Мы хотим, чтобы преданность делу и дисциплина равнялись признанию и вознаграждению. Мы крутим рутинную мельницу наших художественных колледжей, перемалываем аспирантскую программу, чтоб получить степень магистра изящных искусств, и упражняемся, упражняемся, упражняемся. При всех наших великолепных навыках запечатлевать нам особенно нечего. Согласно Питеру, ничто нас так сильно не обламывает, чем когда некий конченый торчок, ленивый бродяга или пускающий слюни извращенец творит шедевр. Как будто случайно.

Какой-нибудь идиот, не боящийся сказать, что он действительно любит.

– Платон, – говорит Питер и поворачивает голову, чтобы сплюнуть зеленую жвачку в заросли сорняков, – Платон сказал: «Тот, кто подходит к храму Муз без вдохновения, с верою в то, что довольно одного лишь мастерства, так и останется сапожником, и его надменную поэзию затмят песни маньяков».

Он засунул в рот очередной сорняк и разжевал его, сказав:

– Так что превращает Мисти Кляйнман в маньячку?

Ее фантазийные домики и мощенные булыжником улочки. Ее чайки, кружащие над лодками ловцов устриц, что плывут домой с песчаных отмелей, которых она никогда не видела. Деревянные ящики на окнах, переполненные львиным зевом и цинниями. Ни за что, пусть ей трижды гореть в злоебучем аду, не станет она писать такое дерьмо.

– Мора Кинкейд, – сказал Питер, – ни разу не брала в руки кисть, пока ей не стукнуло сорок один.

Он принялся вынимать кисточки из ящика бледного дерева, скручивая кончики, заостряя их. Он сказал:

– Мора вышла за старого доброго плотника с Острова Уэйтенси, и они родили пару детишек.

Он принялся вынимать ее тюбики с красками, раскладывая их рядом с кисточками там же, на пледе.

– И все шло хорошо, пока ее муж не умер, – сказал Питер. – Потом Мора заболела, сильно заболела, чахоткой, что ли, или типа того. В те времена в сорок один год женщины были уже старушами.

И все шло хорошо, пока у нее не умер ребенок, сказал он, тогда-то Мора и написала свою первую картину. Он сказал:

– Может быть, люди должны пережить трагедию, чтобы начать делать то, что любят.

Ты сказал Мисти все это.

Ты сказал, что Микеланджело страдал маниакально-депрессивным психозом и изображал себя на своих полотнах мучеником, с которого сдирают кожу. Анри Матисс завязал с юриспруденцией из-за аппендицита. Роберт Шуман начал сочинять только после того, как его правую руку парализовало, что покончило с его карьерой концертирующего пианиста.

Ты копался в своем кармане, пока говорил это. Ты собирался что-то выудить оттуда.

Ты говорил о Ницше и его третичном сифилисе. Моцарте и его уремии. Пауле Клее[14] и склеродерме, от которой его суставы и мускулы съежились так, что он умер. Фриде Кало и межпозвонковой грыже, усеявшей ее ноги кровоточащими язвами. Лорде Байроне и его косолапости. Сестрах Бронте[15] и их туберкулезе. Марке Ротко[16] и его самоубийстве. Фланнери О’Коннор[17] и ее волчанке. Вдохновению нужны болезнь, увечье, безумие.

– По словам Томаса Манна, – сказал Питер, – «Великие художники – великие инвалиды».

И все туда же, на плед, ты аккуратно выложил что-то. Там, на пледе, окруженная кисточками и тюбиками краски, сияла здоровенная стразовая брошь. Здоровенная, круглая, как серебряный доллар, брошь лучилась самоцветами прозрачного стекла, малюсенькими полированными зеркалами в круге желтых и оранжевых шутих, все зеркала – поцарапанные и мутные. Лежа там, на пледе, брошь словно взорвалась брызгами солнечного света. Металл был тускло-серым, впившимся в стразы крохотными острыми зубками.

Питер сказал:

– Ты слышишь хоть, о чем я толкую?

И Мисти подняла брошь. Блеск отразился прямо в ее глаза, и она была ослеплена, парализована. Отключилась от всего вокруг, от солнца и сорняков.

– Это тебе, – сказал Питер, – для вдохновения.

Мисти… ее отражение, разбитое дюжину раз, маячило в каждом стразе. Тыща осколков ее лица.

Обращаясь к искрящимся цветам у нее на ладони, Мисти сказала:

– Ну так скажи мне.

Она сказала:

– Как умер муж Моры Кинкейд?

И Питер, зеленые зубы, он выплюнул зелень в высокие сорняки, стеной окружавшие их. Черный крест на его лице. Облизнув зеленым языком свои зеленые губы, Питер сказал:

– Убийство.

Питер сказал:

– Они убили его.

И Мисти взяла в руку кисть.

6 июля.

Просто для протокола: говенная старая библиотека с обоями, что расползаются по швам, и дохлыми мухами в матовых лампах, свисающих с потолка, – все, что ты помнишь, по-прежнему здесь. Если ты помнишь. Все тот же истершийся глобус, пожелтевший до цвета нитроглицерина. Континенты, рассеченные на страны вроде Пруссии и Бельгийского Конго. Здесь по-прежнему есть табличка в рамочке, гласящая: «Каждый пойманный за порчей книг будет привлечен к суду».

Старая миссис Терримор, библиотекарша, носит все тот же твидовый костюм, вот только теперь у нее на лацкане – картонный кружок размером с лицо, гласящий: «Найди Себя в Новом Будущем с Помощью Финансовых Консультаций Оуэна Лэндинга».

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

По всему острову ходят люди с точно такими же нагрудными бляхами или в футболках с каким-нибудь слоганом. За это они получают скромный приз или денежную награду. За превращение своих тел в афишные тумбы. За то, что носят бейсболки с телефонными номерами, начинающимися на «1-800».[18].

Мисти пришла сюда с Табби, чтобы найти книжки про лошадей и насекомых, – учитель Табби просил, чтобы она их прочла к началу седьмого класса, к осени.

Никаких компьютеров. Отсутствие связи с Интернетом или терминалами баз данных означает: здесь не будет летней публики. Сюда нельзя зайти с охлажденным кофе. Здесь не найти ни видеокассет, ни DVD. Говорить громче шепота не позволяется. Табби в детском отделе, а твоя жена – в своей собственной персональной коме: в отделе книг об искусстве.

В художественном колледже тебе рассказывают, что знаменитые мастера былых дней, вроде Рембрандта, Караваджо[19] и братьев Ван Эйк[20] всего лишь копировали. Рисовать так, как они, учитель Табби ей не даст ни за что. Ганс Гольбейн,[21] Диего Веласкес – они сидели в бархатном шатре, в мутной тьме, и делали наброски с внешнего мира, который проникал внутрь через маленькую линзу. Или отражался от искривленного зеркала. Или, как в камере обскура, просто проецировался в их тесную темную комнату сквозь крохотное отверстие. Они проецировали внешний мир на экраны своих холстов. Каналетто,[22] Гейнсборо,[23] Вермеер,[24] они просиживали во тьме часы, а то и дни напролет, копируя контуры здания или обнаженной модели, находившихся снаружи, в ярком солнечном свете. Порой они даже клали краску прямо на спроецированные цвета, копируя сияние ткани, ниспадавшей спроецированными складками. И писали точный портрет за один-единственный день.

Для протокола: «камера обскура» по-латыни значит «темная комната».

Там, где конвейер обнимается с шедевром. Фотоаппарат, в котором масляные краски – вместо оксида серебра. Холст вместо пленки.

Они проводят здесь все утро, и вот Табби подходит и встает рядом с матерью. Табби держит в руках раскрытую книжку и говорит:

– Мама?

Уткнувшись носом в страницу, она говорит Мисти:

– Ты знала, что огонь должен быть не холоднее шестисот градусов и гореть не менее семи часов, чтоб полностью спалить средних размеров человеческое тело?

В книжке – черно-белые фотографии жертв пожаров, свернувшихся в «боксерскую позицию», их обугленные руки подтянуты к лицам. Сжаты в кулаки, спеченные жаром пожара. Обугленные черные боксеры-профессионалы. Книжка называется «Случаи пожара: судебное расследование».

Для протокола: погода сегодня – нервное отвращение с гипотетической опаской.

Миссис Терримор поднимает взгляд из-за своего стола. Мисти говорит Табби:

– Поставь это на место.

Сегодня в библиотеке, в отделе искусства, твоя жена трогает наугад корешки книг на полке со справочниками. Наугад открывает один, и там говорится: когда художник использовал зеркало, чтобы спроецировать образ на холст, образ выходил отраженным. Вот почему на стольких полотнах старых мастеров все люди – левши. Когда художник использовал линзу, образ переворачивался вверх ногами. Как бы старые мастера ни смотрели на предмет, они видели его искаженным. В этой книге старая гравюра на дереве изображает художника, копирующего проекцию. И кто-то написал поперек страницы:

– Ты можешь сделать то же самое, используя свой разум.

Вот зачем поют птицы: чтобы пометить свою территорию. Вот зачем ссут собаки.

Все равно что послание Моры Кинкейд на нижней стороне столика шесть в «Столовой Дерева и Злата», ее жизнь после смерти:

– Раскрой любую книгу из библиотеки, – написала она.

Ее карандашное вечное влияние. Ее самодельное бессмертие.

Новое послание подписано: Констанс Бёртон.

«Ты можешь сделать то же самое, используя свой разум».

Мисти наугад стаскивает с полки еще один справочник и раскрывает его. В нем говорится о художнике Шарле Мерионе, великолепном французском гравере, что стал шизофреником и умер в доме для умалишенных. Одна из его гравюр, «Министерство морского флота Франции» – классическое каменное здание за частоколом высоченных колонн с каннелюрами, – кажется совершенной, пока ты не замечаешь, что с неба спускается целый рой чудовищ.

И карандашная надпись поперек облаков над чудовищами гласит:

– Мы – их наживка и их ловушка.

Подпись: Мора Кинкейд.

Закрыв глаза, Мисти пробегает пальцами по хребтам книг на полке. Ощупывая ребра кожи, ткани и бумаги, она вслепую вытаскивает книгу и дает ей раскрыться у себя на ладони.

Вот он, Франсиско Гойя, отравленный свинцом, что содержался в его ярких красках. В цветах, которые он выскребал из чанов и наносил на холст пальцами, пока не заболел свинцовой энцефалопатией, ведущей к глухоте, депрессии и сумасшествию. Вот его картина: Сатурн пожирает собственных детей. Мутное черное месиво вокруг пучеглазого гиганта, откусывающего руки у безголового трупа. На белом поле страницы кто-то написал:

– Если ты это нашла, ты все еще можешь спастись.

Подпись: Констанс Бёртон.

В следующей книге французский живописец Ватто изображает себя бледным, тщедушным гитаристом, умирающим от туберкулеза, как сам Ватто в реальной жизни. Поперек голубого неба над гитаристом написаны слова:

– Не пиши им никаких картин.

Подпись: Констанс Бёртон.

Чтобы устроить себе проверку, твоя жена идет через библиотеку, мимо старой библиотекарши, глядящей на нее сквозь маленькие круглые очки в черной проволочной оправе. В руках у Мисти книги о Ватто, Гойе и камере обскура – все они раскрыты и сложены стопкой, обложка одной между страниц другой. Табби поднимает взгляд из-за стола, заваленного детскими книжками. В отделе художественной литературы Мисти вновь закрывает глаза и бредет, ведя пальцами по ветхим корешкам. Наугад она останавливается и вытаскивает книгу.

Это книга о Джонатане Свифте, о том, как у него развился синдром Меньера и как его жизнь погубили головокружение и глухота. От горечи он написал свои мрачные сатиры «Путешествия Гулливера» и «Скромное предложение», в которой подсказывал, что британцы могут выжить, поедая неудержимо растущие толпы детей-ирландцев. Его лучшее творение.

Книга сама собой раскрывается на странице, где кто-то написал:

– Они заставят тебя убить всех детей Божьих, чтобы спасти своих собственных.

Подпись: Мора Кинкейд.

Твоя жена, она втискивает эту новую книгу в предыдущую и вновь зажмуривается. Неся свою охапку книг, она протягивает руку, чтобы нащупать следующую книгу. Мисти перебирает пальцами корешок за корешком. Ее глаза закрыты, она ступает вперед – и будто наталкивается на мягкую стену и запах тальковой гигиенической пудры. Открыв глаза, она видит красную помаду на белом напудренном лице. Зеленая кепка без верха поперек лба, над нею копна седых курчавых волос. На кепке надпись: «Позвони 1-800-555-1785 и Получишь Полное Удовлетворение».

Под козырьком – очки в черной проволочной оправе. Твидовый костюм.

– Прошу прощения, – раздается голос, и это миссис Терримор, библиотекарша. Она стоит стеной, скрестив руки на груди.

И Мисти отступает на шаг.

Красная помада говорит:

– Я была бы очень признательна, если бы вы не портили книги, вот так вот запихивая одну в другую.

Бедная Мисти, она говорит, что ей очень жаль. Вечный изгой, она идет, чтобы сложить книги на стол.

И миссис Терримор, растопырив пальцы, вцепившись в книги, она говорит:

– Пожалуйста, дайте я поставлю их обратно на полку. Пожалуйста.

Мисти говорит, пока нет. Она говорит, что хотела бы их пролистать, и пока две женщины борются за охапку, одна книга выскальзывает и плашмя падает на пол. Звонко, будто пощечина. Она раскрывается на том месте, где можно прочесть: «Не пиши им никаких картин».

И миссис Терримор говорит:

– Боюсь, эти книги только для чтения в читальном зале.

И Мисти говорит:

– Нет. Не все.

В книге на полу написано: «Если ты это нашла, ты все еще можешь спастись».

Сквозь очки в черной проволочной оправе библиотекарша видит это и говорит:

– Вечное вредительство. Каждый год по новой.

Она смотрит на высокие часы в темном ореховом корпусе и говорит:

– Что ж, если вы не возражаете, сегодня мы закроемся пораньше.

Она сверяет свои наручные часы с высокими и говорит:

– Мы закрылись десять минут назад.

Табби уже пролистала свои книжки. Она стоит у парадной двери и зовет в нетерпении:

– Мам, поторопись. Тебе пора на работу.

А библиотекарша роется в кармане своего твидового пиджака и достает оттуда здоровенный розовый ластик.

7 июля.

Витражные окна островной церкви… Мелкое белое отребье Мисти Мэри Кляйнман, она рисовала их еще до того, как научилась читать и писать. До того, как впервые увидела настоящий витраж. Она никогда не бывала в церкви, никогда, ни в одной. Мелкая безбожница Мисти Кляйнман, она рисовала надгробные камни деревенского кладбища, что на Уэйтенси-Пойнт, рисовала даты и эпитафии, еще не зная, что они состоят из чисел и слов.

И теперь, отсиживая здесь церковные службы, она с трудом припоминает, что воображала, а что увидела взаправду, лишь приехав сюда. Пурпурная напрестольная пелена. Толстые деревянные стропила, черные от лака.

Именно их она и воображала, когда была маленькой. Быть того не может.

Грейс рядом с ней на скамье, молится. Табби по левую руку от Грейс, обе преклоняют колени. Складывают ладони.

Голос Грейс – глаза ее закрыты, губы шепчут в щель между ладонями, – она говорит:

– Прошу тебя, пусть моя невестка вернется к живописи, которую так любит. Прошу тебя, не дай ей похоронить великолепный талант, которым ты ее одарил…

Вокруг них каждое островное семейство бормочет свои молитвы.

За спиной у них кто-то шепчет:

– …прошу тебя, Господи, дай жене Питера то, без чего она не может начать творить…

Еще один голос – старушенция Питерсен – молится:

– …пусть Мисти спасет нас, прежде чем пришельцы вконец обнаглеют…

Даже Табита, дочь твоя, шепчет:

– Боже, заставь мою маму собраться и взять в руки кисть…

Все восковые фигуры острова Уэйтенси стоят на коленях вокруг Мисти. Тапперы, Бёртоны и Нимены, все они закрыли глаза, сплели пальцы и просят Господа заставить ее рисовать. Все они думают, что у нее есть какой-то таинственный дар, способный их всех спасти.

А Мисти, твоя бедная жена, единственный нормальный человек среди собравшихся, она хочет лишь… ну, она хочет выпить.

Пара порций спиртного. Пара таблеток аспирина. Повторить.

Ей хочется крикнуть, чтоб все заткнулись и подавились своими чертовыми молитвами.

Если ты уже немолода и понимаешь, что никогда не станешь знаменитой, признанной художницей, какой мечтала быть, никогда не напишешь картину, которая тронет и вдохновит людей, действительно тронет, взволнует их и изменит их жизнь… Потому что у тебя просто нет таланта. У тебя нет фантазии и вдохновения. У тебя нет того, без чего не создать шедевра. Если ты сознаешь, что у тебя в этюднике – одни лишь напыщенные каменные дома и огромные, как подушка, мягкие цветники, неприкрашенные мечты девчонки из Текумсе-лейк, штат Джорджия, – если ты понимаешь, что любая твоя картина лишь добавит посредственного говна миру, и без того погребенному посредственным говном… Если ты сознаешь, что тебе уже пятый десяток и ты исчерпала свой Богом данный потенциал – что ж, твое здоровье.

Намахнули. Вздрогнули.

Большего счастья тебе не светит.

Если ты сознаешь, что тебе никак, ну никак не создать для своей дочурки лучших условий жизни – черт, да тебе не дать ей даже того, что дала тебе твоя трейлерно-парковая мамаша, – а это значит, никакого ей университета, никакого ей художественного колледжа, никаких сладких грез, ничего, кроме грязных столиков, как у тебя самой…

Что ж, пей до дна.

Таков каждый день в жизни Мисти Мэри Уилмот, королевы рабов.

Мора Кинкейд?

Констанс Бёртон?

Уэйтенсийская школа живописи. Они были другими, родились другими. Художницы, которым все так легко давалось. Соль в том, что у некоторых имеется талант, но у большинства его нет. Мы, большинство, – не видать нам до самой смерти ни славы, ни поблажек. Люди вроде бедной Мисти Мэри, они – узколобые, ограниченные, тупицы, не настолько увечные, впрочем, чтоб парковаться на стоянке для инвалидов. Или участвовать в Особых Олимпийских играх. Они лишь платят все налоги до единого, но не получают индивидуального меню в стейк-хаусе. Душевой кабины для больных гигантизмом. Специального сиденья в передней части автобуса. У них нет политического лобби.

Нет, удел твоей жены – аплодировать другим.

В художественном колледже одна Мистина знакомая взбивала в миксере мокрый бетон, пока мотор не выгорел тучей горького дыма. Так она высказалась о судьбе домохозяек. Сейчас эта девушка наверняка живет в пентхаусе, поедая органический йогурт. Она богата и сидит в позе лотоса.

Другая Мистина знакомая по колледжу играла трехактную пьесу с куклами в полости рта. Это были крохотные костюмы, надевавшиеся на язык. Она держала сменные костюмы за щекой, как за кулисой. В антрактах она просто-напросто смыкала губы – опускала занавес. Зубы ее были огнями рампы и дугой просцениума. Она надевала на язык костюм за костюмом. По окончании трехактной пьесы у нее вокруг рта красовались «растяжки». Так безобразно растягивалась ее круговая мышца рта.

Однажды вечером, исполняя в выставочной галерее лилипутскую версию «Величайшей из рассказанных историй»,[25] эта девушка едва не подавилась насмерть, когда крохотный верблюд попал ей в горло. Нынче она наверняка катается в грантах, что твой сыр в масле.

Питер с его похвалами всем прелестным Мистиным домикам, он был так не прав. Питер, сказавший, что она должна укрыться от всех на острове и писать только то, что любит, – это был совет мудацкий.

Твой совет, твои похвалы были всегда мудацкими.

По твоим словам, Мора Кинкейд двадцать лет мыла рыбу на консервном заводе. Она учила своих детишек какать в горшок, полола свой садик, а однажды вдруг села и написала шедевр. Вот сука. Без диплома, без занятий в мастерской прославилась навеки. Ее любят миллионы людей, которых она никогда не встретит.

Для протокола: погода сегодня горька, со случайными вспышками ревнивого гнева.

Просто чтобы ты знал, Питер: твоя мать по-прежнему сука. Она работает неполный день на контору, которая подбирает для людей фарфоровые сервизы, стоит их посуде слегка побиться. Она случайно услышала, как одна богатая летняя женщина – загорелый скелетик в трикотажном шелковом пастельном платьице – сказала, сидя за ленчем:

– Какой смысл быть богатым на этом острове, если здесь нечего купить?

Услышав это, Грейс принялась допекать твою жену: рисуй. Дай людям то, из-за чего они будут драться, вопя: «Мое!» Будто Мисти может вынуть шедевр из задницы и вернуть Уилмотам их состояние.

Будто так она может спасти весь остров.

На носу день рождения Табби, Большие Тринадцать, а денег на подарок нет. Мисти будет копить чаевые, покуда не хватит, чтоб уехать и жить с ней в Текумсе-лейк. Они не могут жить вечно в гостинице «Уэйтенси». Богачи и богачки жрут остров живьем, а Мисти не хочет, чтоб Табби выросла бедной, под пятой богатеньких мальчиков-наркоманов.

Мисти прикидывает: к концу лета они смогут свалить. Она не знает, что делать с Грейс. У твоей матери должны быть друзья, они ее приютят. Есть церковь, которая всегда ей поможет. «Дамское общество алтаря».

Здесь, в церкви, их окружают витражные святые – все они проткнуты стрелами, зарезаны ножами и горят на кострах – и Мисти невольно вспоминает тебя. Твою теорию страдания как средства обретения божественного вдохновения. Твои истории про Мору Кинкейд.

Если в страдании и нищете – вдохновение, Мисти сейчас переживает расцвет.

Прямо тут, где все жители острова встали вокруг нее на колени, молясь, чтоб она начала рисовать. Стала их спасителем.

Вокруг – святые, что улыбаются и творят чудеса в миг мучений, и Мисти протягивает руку за псалтырем. За любым из дюжины пыльных старых псалтырей – одни без обложек, с других свисают трепаные ленты сатина. Она берет один наугад, открывает. И… ничего.

Она листает страницы, но ничего не находит. Лишь молитвы и гимны. Никаких особых тайных иероглифов не накорябано внутри.

И все ж когда она идет, чтоб положить псалтырь на место, на дереве скамьи, где тот лежал, ножом вырезаны слова:

– Уезжай с этого острова, пока не поздно.

И подпись: Констанс Бёртон.

8 июля.

На их пятом настоящем свидании Питер сделал паспарту и раму для картины, нарисованной Мисти.

Ты, Питер, говорил ей:

– Вот эта вещь. Эта картина. Она будет висеть в музее.

Картина была пейзажем – дом, окруженный террасами, затененный деревьями. Кружевные шторы на окнах. Розы, цветущие за белым частоколом. Синие птицы, пролетающие сквозь пласты солнечного света. Дымная лента длинным завитком из одинокой каменной трубы. Мисти и Питер были в багетной мастерской рядом с колледжем, и Мисти стояла спиной к витрине, чтобы никто, заглянув, не увидел, чем они занимаются.

Мисти и ты.

Чтобы никто не увидел ее картину.

Ее подпись – внизу, прямо под частоколом: Мисти Мэри Кляйнман. Не хватает лишь смайлика. Сердечка над буквой «й» в слове Кляйнман.

– Ну, может, в музее китча, – сказала она.

Картина была всего лишь улучшенной версией того, что она рисовала с самого детства. Деревенька ее фантазий. И видеть это ей было более тошно, чем саму себя, голую, толстую, на тошнотворнейшем автопортрете. Банальное сердечко Мисти Мэри Кляйнман красовалось на картине. Слащавые мечтания нищей, одинокой шестилетки, которой она останется до скончания дней. Вся ее жалкая, миленькая стразовая душонка.

Банальный маленький секрет ее счастья.

Мисти непрестанно оглядывалась, чтоб убедиться: в витрину никто не смотрит. Никто не видит самую трафаретную, подлинную сторону Мисти, изображенную здесь акварелью.

А Питер – дай ему Бог здоровья – спокойно вырезал паспарту и поместил на него картину.

Ты вырезал паспарту.

Питер поставил стусло на верстак мастерской и выпилил рейки для рамы. Питер бросил взгляд на картину, половина его лица улыбнулась, большая скуловая мышца загнула кверху левый угол рта. Питер всегда поднимал только левую бровь. Он сказал:

– Ограда террасы получилась один к одному.

Снаружи по тротуару мимо витрины прошла девушка из их колледжа. Последней ее «работой» был плюшевый мишка, набитый собачьим дерьмом. Она работала в резиновых перчатках такой толщины, что едва могла сгибать пальцы. По ее словам, «красота» была устаревшим понятием. Иллюзорным. Обманом. А она разрабатывала новую жилу. Новый поворот классической дадаистской темы. В своей мастерской она распорола животик мишки, словно делала вскрытие, и выпотрошила его, чтоб он стал Искусством. В резиновых перчатках, перемазанных коричневой вонью, она неуклюже орудовала иглой с красным кетгутом. И назвала свое детище «Иллюзии детства».

Другие ребятки из колледжа, ребятки из богатых семей, ребятки, что путешествовали и видели настоящее искусство в Европе и Нью-Йорке, – все они делали такие «работы».

Один мальчик из Мистиного класса онанировал, стараясь к концу года заполнить спермой копилку-свинюшку. Он жил на дивиденды с трастового фонда. Девушка из Мистиного класса пила разноцветную яичную темперу и запивала настойкой ипекакуаны,[26] чтобы выблевать шедевр. Она ездила на занятия на итальянском мопеде, который стоил дороже трейлера, где выросла Мисти.

Тем утром в мастерской Питер подогнал уголки реек друг к другу. Он размазал клей пальцами и просверлил в углах рамы дырочки для шурупов.

По-прежнему стоя между витриной и верстаком, заслоняя свет солнца, Мисти сказала:

– Ты правда считаешь, что картина хорошая?

И Питер сказал:

– Если б ты только знала…

Ты сказал это.

Питер сказал:

– Ты мне свет загораживаешь. Ни хрена не видно.

– Я специально тут встала, – сказала Мисти. – Люди могут увидеть.

Пропагандисты собачьего кала, дрочки и блевотины. Ведя по стеклу стеклорезом, не отрывая глаз от режущего колесика, с карандашом, воткнутым в волосы над ухом, Питер сказал:

– Суперотстойная вонь еще не делает их работы искусством.

Со щелчком разломав стекло на две части, Питер сказал:

– Дерьмо – эстетическое клише.

Он сказал, что итальянский художник Пьеро Манцони консервировал собственное дерьмо в жестянках с наклейкой «Стопроцентно дерьмо художника», и люди их покупали.

Питер так пристально смотрел на свои руки, что и Мисти не могла оторвать от них взгляда. Она забыла следить за витриной, и у нее за спиной зазвенел колокольчик. Кто-то вошел в мастерскую. На верстак упала еще одна тень.

Не поднимая головы, Питер сказал:

– Эй.

И этот парень ответил:

– Эй.

Лет ему было, наверное, как Питеру, – блондин с пучком волос на подбородке, и бороденкой не назвать. Еще один студент художественного колледжа. Еще один богатый парнишка с Острова Уэйтенси. Он стоял и смотрел голубыми глазами на картину на верстаке. Он улыбнулся Питеровой полуулыбкой – лицо человека, больного раком и потешающегося над своим диагнозом. Лицо человека, стоящего перед расстрельной командой клоунов с настоящими ружьями.

Не поднимая головы, Питер обточил стекло на полировальном круге и вставил в раму. Он сказал:

– Понял, что я тебе говорил про картину?

Его приятель смотрел на дом, окруженный террасами, на частокол, на синих птичек. На имя Мисти Мэри Кляйнман. Улыбаясь половиной лица, качая головой, он сказал:

– Это Таппер-хаус, один к одному.

Это был дом, который Мисти только что выдумала. Высосала из пальца.

У парня в одном ухе была сережка. Старый осколок мусорной бижутерии, в уэйтенсийском стиле Питеровых друзей. Погребенная в его волосах, сережка была вычурной золотой филигранью вокруг большого красного эмалевого сердца, в золоте мерцали искорки красного стекла, стеклянных стразов. Парень жевал жвачку. С перечной мятой, судя по запаху.

Мисти сказала:

– Привет.

Она сказала:

– Я Мисти.

И Питеров приятель, он глянул на нее, наградив все той же обреченной улыбкой. Жуя свою жвачку, он сказал:

– Так что, это она? Она и есть эта мифическая леди?

Вставляя картину в раму, за стекло, и глядя только на свою работу, Питер сказал:

– Боюсь, что так.

По-прежнему уставясь на Мисти, ощупывая глазами все ее тело, ее руки и ноги, лицо и груди, приятель наклонил голову вбок, как петух. Не прекращая жевать, он сказал:

– Ты уверен, что это именно она?

Какая-то сорока, живущая внутри Мисти, какая-то маленькая принцесса у Мисти внутри не могла отвести глаз от блестящей красной сережки. Искрящего эмалевого сердца. Брызг красного света, стеклянных рубинов.

Питер вставил в раму картонную подкладку и запечатал ее края клейкой пленкой. Ведя большим пальцем по пленке, разглаживая ее, он сказал:

– Ты видел картину.

Он остановился и вздохнул, его грудь расширилась и опала, и он сказал:

– Боюсь, это именно она.

А Мисти… Мистины глаза утонули в путанице волос приятеля. Красное мерцание сережки было фонариками на рождественской елке и свечками на именинном торте. В солнечном свете из витрины мастерской сережка была фейерверками Дня независимости и букетами роз на День святого Валентина. Глядя на сверкание, Мисти забыла, что у нее есть руки, лицо, имя.

Она забыла, как дышать.

Питер сказал:

– Ну, кореш, что я тебе говорил?

Теперь он смотрел на Мисти, околдованную красной сережкой, и Питер сказал:

– Она без ума от старых драгоценностей.

Блондин заметил, что она таращится на него, и его голубые глаза метнулись вбок, чтоб увидеть предмет, приковавший взгляд Мисти.

В стразовом сверкании сережки было сверкание шампанского, которого Мисти никогда не видела, не то что не пила. В нем были искры праздничных костров на берегу, спиралью возносящиеся к летним звездам, о которых Мисти могла лишь мечтать. В нем были переливы хрустальных люстр, которыми она украшала свои фантазийные гостиные.

Все страстные желания и идиотские потребности бедного, одинокого ребенка. Некая глупая, нецивилизованная часть Мисти – не художник, живущий внутри нее, а дура, живущая внутри нее, влюбилась в эту сережку, в ее яркое сочное сверкание. Блеск приторной карамели. Карамели на стразовом блюде. Блюде из дома, где она никогда не бывала. Никакой премудрости, никакой глубины. Только то, что мы запрограммированы обожать. Блестки и радуги. Те побрякушки, что при ее образованности ей следовало б презирать.

Блондин – приятель Питера, – поднял руку, прикоснулся к волосам, потом к сережке. Его челюсть отпала так резко, что жвачка полетела на пол.

Твой приятель.

И ты сказал:

– Берегись, красавчик: видно, ты решил ее у меня отбить…

А пальцы приятеля зарылись в волосы, и он со всей силы дернул сережку. Раздалось хлюпанье, и все содрогнулись.

Когда Мисти открыла глаза, блондил протягивал ей сережку, в его голубых глазах набухали слезы. Порванная мочка свисала двумя клочками, раздвоенная, как змеиный язык, с обоих кончиков капала кровь.

– Вот, – сказал он. – Держи.

И он швырнул сережку в сторону верстака. Она приземлилась – золото и фальшивые рубины брызнули кровью и красными искрами.

Навинчивающееся колесико было по-прежнему на штырьке. Сережка была такой старой, что золотое колесико позеленело. Приятель рванул ее так поспешно, что вырвал клок светлых волос. На кончике каждого волоса белела мягкая луковичка.

Прижав руку к уху, с кровью, струящейся между пальцев, блондин улыбнулся. Коругатор свел его бледные брови вместе, и он сказал:

– Прости, Питюль. Кажись, ты и вправду везунчик.

И Питер поднял картину – завершенную, в раме.

Внизу – подпись Мисти.

Подпись твоей будущей жены. Ее буржуазной душонки.

Твоей будущей жены, уже протянувшей руку за кровавым пятном красных искр.

– Да, – сказал Питер, – ебаный я везунчик.

И, по-прежнему глядя на них, прижав руку к уху, с кровью, струящейся вниз по руке и каплющей с острого локтя, приятель Питера отступил на два шага. Свободной рукой нащупал дверную ручку. Кивнул на серьгу и сказал:

– На память. Свадебный подарок.

И был таков.

9 июля.

Когда сегодня вечером Мисти укладывает твою дочь в кроватку, Табби говорит:

– У нас с Бабусей Уилмот есть секрет.

Просто для протокола: Бабуся Уилмот знает про всех, какой у кого секрет.

Грейс отсиживает церковную службу и пихает Мисти в бок локтем, говоря, что вот это окно-розетка – посмертный дар Бёртонов их бедной, опечаленной невестке и снохе… что ж, правда такова, что Констанс Бёртон завязала с живописью и спилась до смерти.

Целых два века стыда и страданий Уэйтенси, а твоя мать помнит каждую подробность. Чугунные скамьи на Торговой улице, отлитые в Англии, они установлены в честь Моры Кинкейд, что утонула, пытаясь доплыть две мили до материка. Итальянский фонтан на Пасторской улице – он в память о муже Моры.

Которого убили, по словам Питера.

По твоим словам.

Все деревня Уэйтенси – их братская кома.

Для протокола: мамочка Уилмот шлет свою любовь.

Не то чтобы она горела желанием тебя навестить.

Закутавшись в одеяло, Табби поворачивает голову, чтоб взглянуть за окошко, и говорит:

– Может, нам устроить пикник?

Нам это не по средствам, но в ту секунду, когда ты умрешь, мамочка Уилмот вынет затычку из питьевого фонтанчика из латуни и бронзы – голой Венеры, скачущей в дамском седле в виде раковины моллюска.

Табби принесла свою подушку, когда Мисти заставила Уилмотов переехать в гостиницу «Уэйтенси». Все они что-нибудь да притащили. Твоя жена захватила твою подушку – она пахнет тобой.

Мисти сидит на краю кровати в Таббиной комнате, расчесывая волосы твоей дочери пальцами. У Табби – длинные черные космы, как у отца, и его зеленые глаза.

Твои зеленые глаза.

У нее крохотная комнатенка, которую она делит со своей бабушкой, рядом с комнаткой Мисти в коридоре гостиничной мансарды.

Почти все старые семейства сдали свои дома в аренду и перебрались в мансарду гостиницы. Комнатка оклеена обоями в выцветших розах. Обои отслаиваются по всем швам. В каждой комнатке ржавая раковина и маленькое зеркало, болтами прикрепленное к стенке. В каждой – две или три железные кровати с облупившейся краской, матрасы мягкие и проседают в середине. Это тесные комнатки под наклонными потолками, ютящиеся за крохотными окошками, слуховыми окошками, что словно собачьи будки рядами на крутом скате гостиничной крыши. Мансарда – казарма, лагерь беженцев из числа милых белых землевладельцев.

Эти люди, которые никогда никем не работали, – нынче летом они обслуживают столики. Как будто у всех одновременно испарились все деньги, этим летом каждый островитянин голубых кровей таскает багаж постояльцев. Вылизывает их номера. Чистит туфли. Моет посуду. Прислуга для длинноногих блондинок с голубыми глазами и сияющими волосами. Вежливая, бодрая и полная рвения сбегать за чистой пепельницей или отказаться от чаевых.

Твоя семья – твои жена, дочь и мать, – все они спят на провисших, облупившихся пружинных кроватях под нависшими, наклонными стенами, надежно припрятав серебряные и хрустальные мощи собственной некогда благородной жизни.

Прикинь, но все островные семейства – они улыбаются и насвистывают. Словно бы это какое-то приключение. Эксцентричный прикол. Как будто они лишь из прихоти временно подались в прислуги. Словно утомительное гнутье спин и отскребание противней – не вся их оставшаяся жизнь. Их жизнь и жизнь их детей. Как будто новизна не испустит дух через месяц-другой. Они не тупицы. Просто никто из них никогда не был беден. Не то что твоя жена – она знает, что значат лепешки на ужин. Что значит сыр из правительственных излишков. Сухое молоко. Носить туфли на шпильках и тыкать пальцем в кнопку злоебучих табельных часов.

Сидя здесь вместе с Табби, Мисти говорит:

– Ну и какой там у вас секрет?

И Табби говорит:

– Мне нельзя рассказывать.

Мисти подтыкает покрывала вокруг плечей дочери, старые гостиничные простыни и одеяла, застиранные так, что от них остались лишь серые драные нити и запах отбеливателя. На Таббиной тумбочке – ее фарфоровый розовый ночник, расписанный цветочками. Они с Мисти принесли его из дома. Здесь большинство ее книжек – ну, тех, для которых хватило места. Они захватили с собой ее картинки с клоунами и развесили над ее кроватью.

Кровать ее бабушки так близко, что Табби могла бы вытянуть руку и тронуть стеганое одеяло, что покрывает кровать бархатными клочьями бывших восточных платьев и рождественских нарядов столетней давности. На подушке дневник – дневник Грейс, обтянутый красной кожей, со словом «Дневник», вытисненным на обложке золотыми витиеватым буквами. Все секреты и тайны Грейс Уилмот заперты там, внутри.

Мисти говорит:

– Душечка, постой смирно, – и поднимает упавшую ресницу с Таббиной щеки. Мисти трет ресницу между пальцев. Длинная, словно отцовские ресницы.

Твои ресницы.

Таббина кровать и кровать ее бабушки, сдвоенные кровати, занимают почти всю комнатку. Мамочка Уилмот принесла свой дневник. Дневник и несессер для рукоделия, набитый мулине. Вязальными спицами, крючками и пяльцами для вышивания. Чтоб было чем заняться, сидя в вестибюле с ее древними подружками или, в хорошую погоду, снаружи, на дощатом настиле над пляжем.

Твоя мать – она точно такая, как прочие славные дряхлые потомки переселенцев с «Мэйфлауэра», паркующие свои фургоны кольцом вокруг гостиницы «Уэйтенси», пережидающие осаду чудовищных пришельцев.

Как ни глупо, Мисти взяла с собой свои орудия труда. Ящик бледного дерева с акварелью и масляными красками, бумагу и кисти, и все это свалено кучей в углу ее комнатки.

И Мисти говорит:

– Табби, душечка?

Она говорит:

– Может, ты хочешь уехать и жить со своею бабушкой Кляйнман там, возле Текумсе-лейк?

И Табби катает голову влево-вправо («нет») по подушке, потом останавливается и говорит:

– А Бабуся Уилмот мне сказала, почему папа все время был злой как собака.

Мисти говорит ей:

– Пожалуйста, не говори «злой как собака».

Просто для протокола: Бабуся Уилмот – на первом этаже, играет в бридж со своими каргами-подружками, сидя напротив огромных часов в обшитом деревянными панелями зале, выходящем в вестибюль. Самый громкой звук в зале – тик-так здоровенного маятника, что ходит туда-сюда. Либо идет игра в бридж, либо Грейс восседает в большом красном кожаном кресле с подголовником рядом с камином в вестибюле, читая сквозь толстенное увеличительное стекло, что парит над страницами книги, лежащей у нее на коленях.

Табби прячет подбородок под сатиновый край одеяла и говорит:

– Бабуся мне сказала, почему папа тебя не любит.

И Мисти говорит:

– Ты что? Конечно, твой папочка меня любит.

И конечно же, она лжет.

Снаружи, за маленьким слуховым окном комнатенки, бьющиеся волны мерцают под фонарями гостиницы. Вдали, за низиной у самого берега – черная линия: Уэйтенси-Пойнт, мыс, состоящий из сплошных лесных чащ и утесов, торчащий в мерцающий океан.

Мисти подходит к окошку и опирается пальцами о подоконник, говоря:

– Как хочешь: закрыть или пусть будет открыто?

Белая краска на подоконнике вся в волдырях и облазит, и Мисти ее отколупывает, так что крохотные осколки забиваются ей под ногти.

Катая голову туда-сюда по подушке, Табби говорит:

– Мне все равно, мама.

Она говорит:

– Бабуся Уилмот говорит, что папа тебя никогда по-настоящему не любил. Он только притворялся, будто любит, чтоб привезти тебя сюда и заставить остаться.

– Чтоб привезти меня сюда? – говорит Мисти. – На остров Уэйтенси?

Двумя пальцами она поддевает кусочки податливой белой краски. Подоконник под краской деревянный, коричневый, темный от лака. Мисти говорит:

– А еще что тебе Бабуся сказала?

И Табби говорит:

– Бабуся говорит, ты скоро станешь знаменитой художницей.

Чему тебя не учат на теории искусства – так это тому, как от слишком громкого комплимента бывает больнее, чем от пощечины. Мисти, знаменитая художница. Толстуха Мисти Уилмот, королева ебаных рабов.

Белая краска отлетает, образуя узоры, слова. Восковой карандаш или жирный палец, а может, просто гуммиарабик – что-то оставило невидимое послание под краской. Давным-давно какой-то человек нанес сюда эту надпись, чтобы свежая краска к ней не пристала.

Табби поднимает пару локонов и смотрит на их кончики, поднеся к глазам так близко, что косеет. Она глядит на свои ногти и говорит:

– Бабуся говорит, мы должны выбраться на полуостров и устроить там пикник.

Океан мерцает ярко, как дурная помоечная бижутерия, которой Питер щеголял в художественном колледже. Уэйтенси-Пойнт – ничто, чернота. Пустота. Дыра во всем сущем.

Бижутерия, которой ты щеголял в художественном колледже.

Мисти проверяет, закрыто ли окошко, и смахивает мелкие частицы краски в ладонь. В художественном колледже ты узнаешь, что в число симптомов отравления свинцом у взрослых входят усталость, уныние, слабость и отупение – эти симптомы наблюдались у Мисти почти что всю ее взрослую жизнь.

И Табби говорит:

– Бабуся Уилмот говорит, все захотят купить твои картины. Говорит, ты нарисуешь картины, за которые летняя публика будет драться.

Мисти говорит:

– Спокойной ночи, душка.

И Табби говорит:

– Бабуся Уилмот говорит, ты снова сделаешь нас богатыми.

Кивая, она говорит:

– Папа привез тебя сюда, чтобы весь остров снова стал богатым.

Зажав осколки краски в кулаке, Мисти гасит свет.

Послание на подоконнике – там, где облупилась краска, – говорит:

– Ты умрешь, когда они высосут тебя.

Подпись: Констанс Бёртон.

Отколупав еще немного краски, Мисти читает:

– Мы все умираем.

Наклонившись, чтобы выключить розовый фарфоровый ночник, Мисти говорит:

– Что ты хочешь на день рождения, через недельку?

И тихий голос Табби во тьме говорит:

– Я хочу пикник на мысе и хочу, чтобы ты снова стала рисовать.

И Мисти говорит голосу:

– Спи давай, – и целует его, чтобы он уснул.

10 июля.

Во время их десятого свидания Мисти спросила Питера, не копался ли он в ее противозачаточных таблетках.

Оба сидели в Мистиной квартире. Она работала над очередной картиной. Телевизор был включен и показывал испанскую мыльную оперу. На новой картине была высоченная церковь, сложенная из тесаного камня. Крыша под шпилем обита медью, потускневшей, темно-зеленой. Узоры витражных окон запутанные, как паутина.

Рисуя яркую синь дверей церкви, Мисти сказала:

– Я же не дура.

Она сказала:

– Любая женщина заметит разницу между настоящими противозачаточными таблетками и маленькими розовыми леденцами с корицей, которыми ты их подменил.

Питер взял ее последнюю картину, дом за белым частоколом – картину, которую он вставил в раму, – и затолкал ее под свой мешковатый старый свитер. Будто беременный каким-то очень квадратным ребенком, он ходил вразвалочку по квартире Мисти. Свесив руки вертикально по бокам, он удерживал картину на месте локтями.

А потом вдруг легонько двинул руками, и картина выпала из-под свитера. За один удар сердца от пола, от стеклянного крошева на полу, Питер поймал картину.

Ты поймал ее. Мистину живопись.

Она сказала:

– Ты что, блядь, творишь?

И Питер сказал:

– У меня есть план.

И Мисти сказала:

– Я не хочу иметь детей. Я собираюсь стать художником.

В телевизоре некий мужчина швырнул женщину прямо на землю, и она разлеглась там, облизывая губы, ее груди вздымались и опадали под тугим свитером. Предполагалось, что она – офицер полиции. Питер ни слова не знал по-испански. Испанские мыльные оперы нравились ему тем, что реплики персонажей можно понимать как угодно.

Запихивая картину обратно под свитер, Питер сказал:

– Когда?

И Мисти сказала:

– Что значит – когда?

Картина вновь выпала, Питер поймал ее.

– Когда ты собираешься стать художником? – сказал он.

Еще он любил испанские мыльные оперы за то, как стремительно в них разрешались любые кризисы. Сегодня мужчина и женщина кромсают друг друга мясницкими ножами. Назавтра они преклоняют колени в церкви, держа на руках новорожденного. Сложив ладони в молитве. Люди терпели друг от друга самое худшее, кричали и дрались. Развод и аборт были просто исключены из числа сюжетных решений.

Мисти никак не могла понять: любовь это или просто привычка.

После окончания колледжа, сказала она, вот когда она станет художником. Когда составит корпус работ и найдет галерею, согласную их выставить. Когда продаст хотя бы пару картин. Мисти хотелось быть реалистом. Может, она станет учить живописи в средней школе. Или будет конструктором-чертежником или книжным иллюстратором. Делать что-то практическое. Не каждый может стать знаменитым художником.

Втискивая картину под свитер, Питер сказал:

– Ты могла бы стать знаменитым художником.

И Мисти сказала ему, прекрати. Просто хватит об этом.

– Почему? – сказал он. – Это правда.

Не отрывая глаз от телевизора, беременный картиной, Питер сказал:

– Ты такая талантливая. Ты могла бы стать знаменитейшим художником своего поколения.

Глядя на испанскую рекламу какой-то игрушки из пластика, Питер сказал:

– При твоем даре ты просто обречена стать великим художником. Колледж для тебя – напрасная трата времени.

То, что тебе непонятно, можно понимать как угодно.

Картина выпала, и он поймал ее. Питер сказал:

– Все, что тебе нужно, – это рисовать.

Может, за это Мисти и любила его.

Любила тебя.

Потому что ты верил в нее гораздо сильнее, чем она – в себя. Ты ждал от нее куда большего, чем она – от себя самой.

Прописывая крохотное золото шарообразных дверных ручек церкви, Мисти сказала:

– Может быть.

Она сказала:

– Но потому-то я и не хочу иметь детей…

Просто для протокола: это было довольно-таки остроумно. Все ее противозачаточные таблетки заменены малюсенькими леденцами-сердечками.

– Просто выходи за меня, – сказал Питер, – и ты будешь следующей великой художницей уэйтенлсийской школы.

Мора Кинкейд и Констанс Бёртон.

Мисти сказала, что всего две художницы не могут считаться «школой».

И Питер сказал:

– Три, считая тебя.

Мора Кинкейд, Констанс Бёртон и Мисти Кляйнман.

– Мисти Уилмот, – сказал Питер и затолкал картину под свитер.

Ты так и сказал.

Мужчина в телевизоре вновь и вновь кричал «Teamo… Te amo…» темноволосой девице с карими глазами и длинными пушистыми ресницами, пинками спуская ее вниз по лестнице.

Картина выпала из-под свитера, Питер поймал ее снова. Он встал рядом с Мисти – она ложила последние мазки на высоченную каменную церковь, пятна зеленого мха на крыше, красную ржавчину на сточных желобах. И он сказал:

– Прямо там, в этой церкви, мы и поженимся.

И туп-туп-тупенькая маленькая Мисти, она сказала, что выдумала эту церковь. Что такой на самом деле не существует.

– Это ты так думаешь, – сказал Питер. Он поцеловал ее в шею и прошептал: – Выходи за меня, и остров устроит тебе шикарнейшую свадьбу, какую только видали за последнюю сотню лет.

11 июля.

На первом этаже давно пробило полночь, и вестибюль пуст, вот только Полетта Хайленд сидит за конторкой. Грейс Уилмот с удовольствием вам поведает: Полетта – Хайленд по мужу, но до свадьбы она была Питерсен, хотя ее мать – Нимен, потомок тапперской ветви. Раньше это всегда означало тонны денег со стороны обеих родителей. Теперь Полетта – портье.

В дальнем конце вестибюля, утонув в подушке красного кожаного кресла с подголовником, восседает Грейс, читающая что-то у камина.

Вестибюль гостиницы «Уэйтенси» – десятилетия всякой всячины, скопившейся слой за слоем. Сад. Парк.

Шерстяной ковер – зелень мха поверх плиток из гранита, добытого рядом в каменоломне. Голубой ковер, спускающийся по лестнице, – как водопад, омывающий лестничные площадки, каскадом несущийся вниз по каждой ступеньке. Стволы ореховых деревьев, распиленные на части, обструганные, отполированные, вновь сложенные вместе, – они образуют лес совершенных квадратных колонн, прямые ряды темных сияющих деревьев, подпирающих крону из гипсовых листьев и купидонов.

С потолка свисает хрустальная люстра, твердый солнечный луч, что дробится и разлетается по всей этой лесной поляне. Хрустальные дрюльки-висюльки, на такой высоте они кажутся крохотными, словно искрящие шишечки на новогодней елке, но залазишь на высокую стремянку, чтобы протереть их, и выясняется: каждый кристалл – размером с кулак.

Лепные гирлянды цветов и водопады зеленого шелка почти полностью затеняют окна. В дневное время они превращают солнечный свет в зеленую тихую полутень. Диваны и кресла – мягкие, обитые цветущими кустами, поросшие понизу длинной бахромой. Камин мог бы с тем же успехом быть праздничным костром. Весь вестибюль – как остров в миниатюре. За закрытыми дверями. Эдем.

Для протокола: этот ландшафт – вот где Грейс Уилмот сильнее всего чувствует себя как дома. Даже сильнее, чем в своем собственном доме. Ее доме.

Твоем доме.

Преодолев уже полдороги сквозь вестибюль, Мисти бочком протискивается меж диванов и маленьких столиков, и Грейс поднимает голову.

Она говорит:

– Мисти, иди посиди у огня.

Она вновь утыкается взглядом в свою открытую книгу и говорит:

– Как твоя головная боль?

У Мисти нет головной боли.

На коленях у Грейс – ее раскрытый дневник, тот самый, в обложке из красной кожи, и она пристально всматривается в страницы и говорит:

– Какое сегодня число?

Мисти ставит ее в известность.

Камин догорел до слоя рыжих угольев чуть пониже решетки. Грейс обута в бурые туфли на пряжках, ее ноги свисают с кресла, носки туфель тянутся вниз, не доставая до пола. Копна ее длинных белых кудрей нависает над книгой, лежащей у нее на коленях. Стоящий рядом с ее креслом торшер льет сияние вниз, и свет ярко бликует в серебряном ободе увеличительного стекла, которое Грейс заносит над каждой страницей.

Мисти говорит:

– Мамочка Уилмот, нам нужно поговорить.

А Грейс пролистывает пару страниц назад и говорит:

– Ох ты. Ошиблась. Эта жуткая головная боль у тебя начнется только послезавтра.

И Мисти наклоняется к ее лицу и говорит:

– Как ты смеешь готовить мою дочь к тому, что ее сердце будет вдребезги разбито?

Грейс поднимает голову от дневника, лицо опустело, обвисло от удивления. Ее подбородок так глубоко втянулся, что шея стала месивом складок от уха до уха.

Ее поверхностная мускульно-апоневротическая система. Ее субментальный жир. Морщинистые платизмальные ленты вокруг ее шеи.

Мисти говорит:

– Какого хрена ты твердишь моей дочке, будто я стану знаменитой художницей?

Она оглядывается по сторонам, видит, что рядом попрежнему никого, и она говорит:

– Я официантка, и благодаря мне у нас есть крыша над головой, и этого вполне довольно. Я не желаю, чтоб ты наполняла моего ребенка ожиданиями, которые я не в силах оправдать.

Сдерживая дыхание до боли в груди, Мисти говорит:

– Ты понимаешь хоть, как я буду выглядеть из-за всех твоих бредней?

И гладкая, широкая улыбка растекается по губам Грейс, и она говорит:

– Но Мисти, это правда: ты станешь знаменитой.

Улыбка Грейс – раздернутый театральный занавес. Ночь открытия сезона. Это Грейс, разоблачающая себя.

И Мисти говорит:

– Не стану.

Она говорит:

– Не смогу.

Она всего лишь обычный человек, что будет жить и умрет, забытый всеми, незаметно. Обыденно. Не такая уж и трагедия.

Грейс закрывает глаза. По-прежнему улыбаясь, она говорит:

– О, ты станешь такой знаменитой, когда…

И Мисти говорит:

– Стоп. Точка, абзац.

Мисти срезает ее словами:

– Тебе так легко вскармливать надежды других людей. Неужто не видишь, как сама их и губишь?

Мисти говорит:

– Я чертовски хорошая официантка. Если ты случайно не заметила, мы больше не принадлежим к правящему классу. Мы не пуп мира.

Питер, вот в чем проблема твоей матери: она никогда не жила в трейлере. Никогда не стояла в очереди в бакалейную лавку с талоном на льготную покупку продуктов. Она не знает, как жить в бедности, и не рвется учиться.

Мисти говорит: они б могли придумать что похуже, чем воспитать Табиту так, чтобы она вписалась в эту экономику, была способна найти работу в мире, который унаследует. Нет ничего дурного в том, чтоб обслуживать столики. Вылизывать номера.

А Грейс аккуратно кладет кружевную ленточку меж страниц дневника, чтоб отметить то место, где пришлось прерваться. Она поднимает голову и говорит:

– Тогда почему ты пьешь?

– Потому что люблю вино, – говорит Мисти.

Грейс говорит:

– Ты пьешь и шляешься с мужиками, потому что боишься.

Под «мужиками» она, должно быть, имеет в виду Энджела Делапорте. Человека в кожаных штанах, что снимает Уилмот-хаус. Энджела Делапорте с его графологией и фляжкой доброго джина.

А Грейс говорит:

– Я точно знаю, что ты чувствуешь.

Она складывает руки на дневнике у нее на коленях и говорит:

– Ты пьешь потому, что хочешь выразить себя и боишься.

– Нет, – говорит Мисти. Она отворачивает голову к плечу и искоса смотрит на Грейс. И Мисти говорит: – Нет, ты не знаешь, что я чувствую.

Огонь рядом с ними щелкает и посылает спираль из искр вверх, в дымовую трубу. Запах дыма выплывает наружу и распространяется от камина. От их праздничного костра.

– Вчера, – говорит Грейс, – ты начала копить деньги, чтоб уехать обратно в твой родной городишко. Ты их держишь в конверте, а конверт подсовываешь под краешек коврика, рядом с окошком в твоей комнатенке.

Грейс поднимает глаза, ее брови задраны, коругатор гофрирует пятнистую кожу лба.

И Мисти говорит:

– Ты за мной шпионила?

И Грейс улыбается. Она легонько стучит увеличительным стеклом по открытой странице и говорит:

– Это в твоем дневнике.

Мисти говорит ей:

– Это твой дневник.

Она говорит:

– Невозможно вести чужой дневник.

Просто чтобы ты знал: за Мисти шпионит ведьма и все-все записывает в зловещем красном кожаном блокноте.

А Грейс улыбается. Она говорит:

– Я его не веду. Я читаю его.

Она переворачивает страницу, смотрит на нее сквозь свою лупу и говорит:

– О, завтра, похоже, будет весело. Тут сказано, что ты вероятнее всего повстречаешься с милым полицейским.

Для протокола: завтра же Мисти сменит замок на своей двери. Pronto.[27] Мисти говорит:

– Стоп. Еще раз: стоп, точка, абзац.

Мисти говорит:

– Наша главная проблема сейчас – Табби, и чем скорее она научится жить обычной жизнью, в которой у нее будет нормальная, будничная работа и крепкое, надежное, обыкновенное будущее, тем счастливее она будет.

– Секретаршей в офис? – говорит Грейс. – Чужих собак мыть? За чек на зарплату раз в неделю? Так, выходит, ты из-за этого пьешь?

Твоя мать.

Для протокола: она имеет право услышать ответ.

Ты имеешь право услышать ответ.

И Мисти говорит:

– Нет, Грейс.

Она говорит:

– Я пью потому, что вышла за глупого, ленивого, нереалистичного мечтателя, который был воспитан с верой в то, будто в один прекрасный день он женится на знаменитой художнице, и оказался не способен пережить крушения надежд.

Мисти говорит:

– Ты, Грейс, ты проебала своего собственного ребенка, и я не дам тебе проебать моего.

Наклонясь так близко, что становятся видны белая пудра в морщинах Грейс, в ее ритидах, и красные паучьи линии – там, где помада Грейс кровоточит в морщины, окружающие рот, – Мисти говорит:

– Прекрати ей врать, поняла? Иначе, клянусь, я завтра же соберу свои сумки и увезу Табби с этого чертова острова.

А Грейс смотрит мимо Мисти, глядя на что-то или кого-то у той за спиной.

Не глядя на Мисти, Грейс просто вздыхает. Она говорит:

– Ох, Мисти. Слишком поздно ты спохватилась.

Мисти оборачивается и видит Полетту, портье, – та стоит себе в своей белой блузке и темной плиссированной юбочке и говорит:

– Прошу прощения, миссис Уилмот?

Одновременно – и Грейс, и Мисти – они говорят, «да?».

И Полетта говорит:

– Я не хочу мешать вашей беседе.

Она говорит:

– Мне просто нужно положить еще полено в огонь.

И Грейс захлопывает книгу, лежащую у нее на коленях, и говорит:

– Полетта, ты нам нужна, чтоб разрешить наш маленький спор.

Двинув лобным мускулом так, чтоб поднять лишь одну бровь, Грейс говорит:

– Разве ты не хочешь, чтобы Мисти поскорее написала свой шедевр?

Погода сегодня отчасти сердита и предвещает покорность и ультиматумы.

И Мисти поворачивается, чтобы уйти. Сделав шаг, останавливается.

Волны снаружи шипят и разбиваются.

– Спасибо, Полетта, – говорит Мисти, – но пришло время всем на острове просто смириться с тем фактом, что я собираюсь откинуть копыта ничтожной толстухой.

12 июля.

На случай, если сейчас ты способен на любопытство: твой приятель из художественного колледжа, с длинными белокурыми локонами, тот самый парень, который порвал свою мочку надвое, стараясь дать Мисти свою сережку, – он теперь лысый. Его зовут Уилл Таппер, и он правит паромом. Лет ему как тебе, а мочка его все так же свисает двумя клочками. Рубцовая ткань.

Этим вечером, плывя на пароме обратно на остров, Мисти стоит на палубе. Холодный ветер старит Мистино лицо, растягивает, сушит ее кожу. Плоскую мертвую кожу ее рогового слоя. Она невинно попивает пиво из бутылки в коричневом бумажном пакете, когда вдруг здоровенный пес тычется в нее носом и отпрыгивает в сторону. Принюхивается и подвывает. Хвост его поджат, а кадык ходит вверх-вниз внутри шеи, как будто пес что-то глотает, снова и снова.

Она делает к нему шаг, чтоб погладить, но пес пятится от нее и вдруг мочится прямо на палубу. К ним подходит какой-то мужчина, держа в руке свернутый петлей поводок, и спрашивает ее:

– С вами все в порядке?

А перед ним – просто бедная толстуха Мисти в ее персональной пивной коме.

Ага, щас. Как будто она собирается стоять тут в луже собачьей ссаки и рассказывать этому странному незнакомцу всю историю своей злоебучей жизни – прямо тут, на пароме, с пивом в руке и шмыгая носом, глотая слезы. Как будто Мисти может просто взять и сказать: что ж, раз уж вы спрашиваете, я всего лишь потратила уже какой день по счету в чьей-то там замурованной прачечной комнате, читая тарабарщину на стенах, покуда Энджел Делапорте щелкал вспышкой, делал снимки и все приговаривал – мол, ваш мерзавец муж на самом-то деле очень любящий мужчина, защитник, потому что пишет свои буквы «щ» с крючочком, торчащим кверху мелкой завитушкой, несмотря на то, что это буквы «щ» в словах, зовущих вас «…отмщение несущим проклятие зловещей смерти…».

Энджел и Мисти, они весь день протерлись жопами – Мисти выводила пальцами слова, наспреенные вдоль по стенам и гласящие:

– …мы принимаем грязный водопад ваших деньжищ…

И Энджел спрашивал ее:

– Вы что-нибудь чувствуете?

Домовладельцы паковали в специальные чехлы свои семейные зубные щетки для анализа в лаборатории, чтоб выявить микробов, гнилостный процесс. И возбудить процесс судебный.

На борту парома незнакомец, оказавшийся хозяином пса, спрашивает Мисти:

– На вас надето что-то, принадлежавшее покойнику?

Ее пальто – вот что на ней надето, ее пальто и туфли, но на лацкане красуется одна из тех позорящих глаз Божий здоровенных, стразами усеянных булавок, которые дарил ей Питер.

Ее муж дарил ей.

Ты дарил ей.

Весь день в замурованной прачечной комнате слова, начертанные спиралью по стенам, гласили:

– …не стащите наш мир, чтоб заменить им мир, в руины вами превращенный…

И Энджел сказал:

– Здесь другой почерк. Он изменяется.

Он щелкнул еще одну фотку, вжикнул, перейдя к следующему кадру, и сказал:

– Вы знаете, в каком порядке ваш муж работал над этими домами?

Мисти поведала Энджелу, что, по идее, новый хозяин должен вселяться лишь после полнолуния. Согласно плотницкой традиции, первым в новое жилище должно войти любимое домашнее животное семейства. Потом мешок кукурузной муки, соль, метла, Библия и распятие. Только тогда семья может вселяться со всей своей мебелью. Согласно суеверию.

И Энджел, щелкая кадры, сказал:

– В смысле? Мешок муки должен войти без посторонней помощи?

Беверли-Хиллз, Аппер-Ист-Сайд, Палм-Бич… в наши дни, говорит Энджел Делапорте, даже лучший район любого города – лишь роскошный номер люкс в аду. Выйдя за свои парадные ворота, вы по-прежнему топчете одни на всех улицы-решетки из машин, застрявших в пробках. Вы и бездомные наркоманы – вы по-прежнему дышите одним вонючим воздухом и слышите, как вертолеты полицейских охотятся ночами на преступников. Луну со звездами стерли с неба огни миллионов ночных автостоянок. Все толпятся на одних и тех же тротуарах, усеянных мусором, и видят одно и то же восходящее солнце, красное и мутное за толщею смога.

Энджел говорит, богатым людям не нравится быть терпимыми. Деньги позволяют просто свалить подальше от всего некрасивого и несовершенного. Вы согласны мириться лишь с тем, что по меньшей мере прелестно. Ваша жизнь – непрерывный галоп, уклонение от чего-то, бегство.

О, эти поиски красоты. Обман. Клише. Цветочки и лампочки на рождественской елке – вот что мы запрограммированы любить. Кого-нибудь юного и миловидного. Телок с испанского телевидения с сочными сиськами и осиными талиями – будто их трижды перекрутили вокруг оси. Трофейных жен, поедающих ленч в гостинице «Уэйтенси».

Слова на стенах говорят:

– …вы, с вашими бывшими женами и пасынками, с вашими смешанными семьями, вы разрушили ваш мир и ныне жаждете разрушить мой…

Вся беда в том, говорит Энджел, что у нас кончается запас мест, куда спрятаться. Вот почему Уилл Роджерс[28] твердил: люди, скупайте землю. Теперь в напоминаниях никто не нуждается.

Вот почему нынче летом все богачи и богачки открыли Остров Уэйтенси.

Раньше местом для бегства всегда была Долина Солнца в Айдахо. Потом – Седона, штат Аризона. Ки-Уэст, Флорида.[29] Лахайна, Мауи.[30] Все они запружены туристами, а аборигены обслуживают столики. Теперь черед Острова Уэйтенси – идеального убежища. Для всех, кроме людей, которые там уже обитают.

Слова говорят:

– …вы с вашими стремительными тачками, что образуют тромбы на дорогах, вы с вашей дорогой жратвой, от коей вы жиреете, вы с вашими домищами, огромными настолько, что вам вечно одиноко…

И Энджел говорит:

– Смотрите, какой у него тут нервно сжавшийся почерк. Буквы притиснуты друг к дружке.

Он щелкает фотку, вжикает пленкой и говорит:

– Питер чего-то страшно боится.

Мистер Энджел Делапорте, он флиртует, кладет свою руку на руку Мисти. Он сует и сует ей фляжку, покуда та не пустеет. Все это очень даже мило, раз уж он не судится с Мисти, как все остальные твои клиенты с материка. Вся эта летняя публика, лишившаяся спален и бельевых шкафов. Все люди, чьи зубные щетки ты засовывал себе в жопу. Главная причина, по которой Мисти так поспешно подарила дом католикам, – это чтоб никто не вздумал отсудить его.

Энджел Делапорте говорит, что наш природный инстинкт – прятаться. Как биологический вид мы завоевываем территорию и защищаем ее. Мы можем мигрировать – скажем, вслед за погодой или каким-нибудь животным, – но знаем: чтобы жить, нужна земля, и наш инстинкт велит нам заявить о своих притязаниях.

Вот зачем поют птицы: чтоб пометить свою территорию. Вот зачем ссут собаки.

Седона, Ки-Уэст, Долина Солнца – наглядный парадокс: полмиллиона людей прутся в одно и то же место, чтоб побыть в одиночестве.

Мисти, по-прежнему ведя указательным пальцем по черной краске, она говорит:

– Помните, вы упомянули синдром Стендаля… что это такое?

И Энджел, по-прежнему щелкая камерой, он говорит:

– Его назвали в честь французского писателя Стендаля.

Слова, которые вычерчивает Мисти, говорят:

– …Мисти Уилмот отправит всех вас в Ад…

Твои слова. Твои, ублюдок.

Станиславский был прав: из подтверждения давным-давно известной истины всегда можно извлечь свежую боль.

Синдром Стендаля, продолжает Энджел, это медицинский термин. Он описывает случаи, когда картина, да любое произведение искусства, столь красива, что ошеломляет зрителя. Разновидность шока. В 1817 году, когда Стендаль посетил церковь Санта-Кроче во Флоренции, он записал в дневник, что чуть не потерял сознание от радости. С людьми случаются приступы бешеного сердцебиения. У них кружится голова. Когда ты смотришь на великое искусство, ты забываешь, как тебя зовут, ты забываешь даже, где ты и зачем туда пришел. Великое искусство может вогнать в депрессию и вызвать истощение организма. Амнезию. Панику. Инфаркт. Клиническую смерть.

Для протокола: Мисти считает, что Энджел Делапорте отчасти говнюк.

– Если верить письменным отчетам современников, – говорит он, – то работы Моры Кинкейд вызвали что-то вроде массовой истерики.

– А теперь как на них реагируют? – спрашивает Мисти.

И Энджел пожимает плечами:

– Ну, не знаю.

Он говорит:

– Я видел парочку картин, и ничего в них нет такого, это просто очень милые пейзажики.

Глядя на ее пальцы, Энджел говорит:

– Вы что-нибудь чувствуете?

Он делает снимок и говорит:

– Забавно, как меняются вкусы.

– …мы бедны, – говорят слова Питера, – но у нас есть то, чего страждут все богачи и богачки – мир, покой, красота…

Твои слова.

Твоя жизнь после смерти.

Когда она отправляется домой, не кто иной, как Уилл Таппер, дает ей пиво в бумажном мешке. Он разрешает ей пить на палубе, вопреки всем правилам. Он спрашивает, не пишет ли она каких-нибудь картин? Ну, например, пейзажей?

На пароме – мужчина с собакой; он говорит, что пес обучен отыскивать покойников. Умирая, люди испускают специфическую вонь – это эпинефрин, утверждает мужчина. Он говорит: это запах страха.

Пиво в бумажном мешке – Мисти молча прихлебывает его, пусть незнакомец болтает.

Голова у мужчины с залысинами над висками, кожа его обнаженного скальпа ярко-красная от холодного ветра – выглядит это так, будто у него рога черта. У него рога черта, и лицо у него все красное, он щурится, все лицо в морщинах. Динамическая морщинистость. Боковые морщины угла глазной щели.

Пес, выворачивая шею, пытается убежать от Мисти. Лосьон после бритья, которым пользуется мужчина, пахнет гвоздикой. Из-под края его куртки виднеются наручники, прицепленные к поясу.

Для протокола: погода сегодня – растущее смятение, чреватое физическим и эмоциональным коллапсом.

Зажав в руке поводок, мужчина говорит:

– Вы уверены, что с вами все в порядке?

И Мисти говорит ему:

– Поверьте, я не мертвая.

– Может, у меня просто кожа мертвая, – говорит она.

Синдром Стендаля. Эпинефрин. Графология. Кома подробностей. Высшего образования.

Мужчина кивает на пиво в бумажном мешке и говорит:

– Вы знаете, что в публичных местах пить спиртное нельзя?

И Мисти говорит:

– Что-о? Вы коп?

И он говорит:

– Догадались? Фактически, э-э, да, я коп.

Незнакомец резко раскрывает бумажник, чтобы блеснуть ей в глаза полицейским значком. Гравировка на серебряной бляхе: Кларк Стилтон. Детектив. Оперативная группа округа Сивью по расследованию преступлений на почве ненависти.

13 июля, полнолуние.

Табби и Мисти пробираются сквозь чащу. Пересеченную местность на Уэйтенси-Пойнт. Тут все заросло ольхой – поколения деревьев, выросших, упавших, вновь проклюнувшихся из своих мертвых собратьев. Животные, возможно – олени, пробили тропу, которая вьется вокруг бесформенных куч полусгнивших деревьев и пробирается меж скал, огромных, как архитектура, и устланных толстым слоем мха. Над всем этим великолепием ольховые листья сливаются в дышащее, ярко-зеленое небо.

Тут и там свет солнца пробивается пластами, широченными, как хрустальные люстры. Это просто более запущенная версия вестибюля гостиницы «Уэйтенси».

На Табби – одинокая старая сережка, золотая филигрань и переливы сверкающих красных стразов вокруг красного эмалевого сердца. Она пришпилена на Таббин розовый спортивный свитер, будто брошь, но это именно та самая сережка, что Питеров блондинистый приятель вырвал из собственного уха. Уилл Таппер с парома.

Твой приятель.

Табби хранит всю помоечную бижутерию в обувной коробке под кроватью и надевает по особо торжественным дням. Рубины из граненого стекла, пришпиленные к ее плечу, отражают яркую зелень, что сияет над ними. Стразы, запятнанные грязью, отливают розовым на Таббином спортивном свитере.

Твои жена и дочка, они переступают через гниющее бревно, кишащее муравьями, обходят папоротники, шелестящие по Мистиной талии и бьющие Табби в лицо. Обе молчат, высматривая птиц, прислушиваясь, но тишина стоит мертвая. Ни птиц, ни лягушек. Ни звука, лишь океан, шипение и плеск волн где-то там, вдалеке.

Они пробиваются сквозь частокол зеленых стеблей – непонятного вида растения с мягкими желтыми листьями, гниющими ближе к корню. На каждом шагу приходится глядеть под ноги, потому что земля здесь скользкая, лужа за лужей. Как долго Мисти так шла – уткнувшись глазами в землю, придерживая ветки, чтоб они не полоснули Табби, – Мисти не знает, но когда она поднимает взгляд, на тропе перед ней стоит человек.

Для протокола: подъемники ее верхней губы, мышцы ее оскала, мышцы хищника, готового к бегству или атаке, – все они спазматически сокращаются, вся эта гладкая мускулатура застывает рычащим пейзажем, Мистины губы расходятся квадратными скобками, обнажая все зубы.

Ее руки грабастают свитер Табби сзади. Табита попрежнему смотрит под ноги, ступая вперед, и Мисти дергает свитер на себя.

Табби поскальзывается и валит свою мать на землю, вскрикнув:

– Мама!

Табби прижата к влажной почве, листьям, жукам и мху, Мисти на четвереньках прикрывает ее, папоротники аркой колышутся над ними.

Человек в десяти шагах от них и смотрит куда-то в сторону. Он не оборачивается. Сквозь полог папоротников он кажется семи футов ростом – темнокожий, тяжелый, коричневые листья в волосах, ноги забрызганы грязью.

Он не оборачивается, вообще не шевелится. Должно быть, услышал их и стоит прислушиваясь.

Для протокола: он голый. Вот его голая задница, полюбуйтесь.

Табби говорит:

– Мам, отпусти. Тут жучьё.

И Мисти говорит ей «шшш».

Человек выжидает, он замер, одна рука протянута в воздух на уровне пояса, будто нашаривает что-то. Птицы молчат.

Мисти стоит на четвереньках, упираясь в почву растопыренными пальцами, готовая схватить Табби под мышку и бежать.

Тут Табби выскальзывает из-под нее, и Мисти вскрикивает:

– Нет!

В стремительном броске Мисти хватает воздух за спиной у дочки.

Проходит лишь одна, ну, может, две секунды – Табби подбегает к неизвестному и берет его за руку.

За эти две секунды Мисти понимает: она дерьмовая мать.

Питер, ты женился на трусихе. Мисти примерзла к месту. На всякий случай подается чуть назад, готовая впилить отсюда. Чему тебя не учат в художественном колледже, так это рукопашному бою.

А Табби с улыбкой оборачивается к ней и говорит:

– Мам, ты чего такая дерганая?

Она обхватывает обеими руками протянутую в воздух руку незнакомца и подтягивается, болтая ногами. Она говорит:

– Это же просто Аполлон, вот и все.

Рядом с незнакомцем лежит мертвое тело, почти полностью скрытое опавшими листьями. Бледная белая женская грудь с тонкими голубыми венами. Оторванная белая рука.

А Мисти по-прежнему стоит на четвереньках.

Табби соскальзывает с руки незнакомца и идет туда, куда смотрит Мисти. Смахивает листья с мертвого белого лица и говорит:

– Это Диана.

Она смотрит на Мисти, стоящую раком, и закатывает глаза.

– Это статуи, мам.

Статуи.

Табби возвращается и берет Мисти за руку. Она тянет ее и рывком ставит на ноги, говоря:

– Понимаешь? Статуи. Ты же художница.

Табби тащит ее за собой. Незнакомец отлит из темной бронзы, исполосованной лишайником и патиной, – голый мужчина, чьи ступни привинчены болтами к пьедесталу, утопшему в кустах рядом с тропой. В его глазах сделаны выемки, в которых отлиты римские, очень римские радужки со зрачками. Его голые руки и ноги совершенно пропорциональны торсу. Золотое сечение, идеал композиции. Соблюдены все законы пропорции.

Греческий рецепт, объясняющий, почему мы любим то, что мы любим.

Женщина на земле – расколовшийся белый мрамор. Таббина розовая рука смахивает листья и травинки с длинных белых бедер, скромные ложбинки бледного мраморного паха сходятся под резным фиговым листком. Гладкие пальцы и руки, локти без единой морщины или складки. Резные мраморные волосы ниспадают застывшими белыми локонами.

Табби показывает розовым пальцем на пустой пьедестал, стоящий на другом краю тропинки, и говорит:

– Диана упала задолго до того, как я ее нашла.

Икроножная мышца человека из бронзы – ледяная на ощупь, но каждое сухожилие выпукло, каждый мускул тверд. Ведя ладонью по холодной металлический ноге, Мисти говорит:

– Ты здесь не в первый раз?

– У Аполлона нет пиписьки, – говорит Табби. – Я уже проверяла.

И Мисти отдергивает руку от листка, что прикрывает бронзовую промежность статуи. Она говорит:

– Кто тебя сюда водил?

– Бабуся, – говорит Табби. – Бабуся сто раз меня сюда водила.

Табби склоняется, чтоб потереться щечкой о гладкую мраморную щеку Дианы.

Бронзовая статуя – Аполлон – должно быть, копия, сделанная в девятнадцатом веке. Ну или в конце восемнадцатого. Она не может быть настоящей, греческим или римским подлинником. Она бы в музее стояла.

– Зачем тут эти статуи? – говорит Мисти. – Бабушка тебе говорила?

И Табби пожимает плечами. Она протягивает Мисти руку и говорит:

– Тебя ждет сюрприз.

Она говорит:

– Пошли, я тебе покажу.

Мисти и вправду ждет сюрприз.

Табби ведет ее сквозь чащу, кольцом окружающую мыс, и они находят солнечные часы, лежащие среди зарослей сорняков, покрытые толстой темно-зеленой коркой из ярь-медянки. Они находят фонтан, широченный, как плавательный бассейн, и заваленный сбитыми ветром сучьями и желудями.

Они проходят мимо грота, выдолбленного в склоне холма, – темная пасть, окаймленная мшистыми колоннами и загороженная скрепленными цепью железными воротами. Из отработанной породы сложена арка, в середине коей находится большой замковый камень. Все это вычурно, как здание крохотного банка. Фасад заплесневелого, закопанного в землю капитолия. На нем толпятся тесаные ангелы, в руках у них каменные гирлянды – яблоки, груши, виноград. Каменные цветочные венки. Все заляпано грязью, камни в трещинах, разломаны древесными корнями.

Растения, которых здесь быть не должно. Вьющаяся роза душит дуб, карабкается по нему на пятьдесят футов и распускается над кроной дерева. Сморщенные желтые листья тюльпанов погублены летней жарой. Нависающая стена стеблей и листьев оказывается гигантским кустом сирени.

Тюльпаны и сирень не эндемичны для острова.

Всего этого здесь быть не должно.

На лугу в самом центре мыса они обнаруживают Грейс Уилмот – та сидит на пледе, расстеленном поверх травы. Вокруг нее цветут голубые и розовые лютики и маленькие белые маргаритки. Плетеная корзина для пикников раскрыта, над ней жужжат мухи.

Грейс привстает на колени, протягивает бокал красного вина и говорит:

– Мисти, ты вернулась. На-ка вот, выпей.

Мисти берет вино и немного отпивает.

– Табби показала мне статуи, – говорит Мисти. – Что здесь было раньше?

Грейс поднимается на ноги и говорит:

– Табби, собирайся. Нам пора идти.

И Мисти говорит:

– Но мы только что пришли.

Грейс подает ей тарелку с сандвичем и говорит:

– Ты оставайся и поешь. У тебя целый день на то, чтобы заняться искусством.

Сандвич с куриным салатом, он теплый, лежал на солнце. Обсижен мухами, но пахнет нормально. Мисти откусывает кусочек.

Грейс кивает в сторону Табби и говорит:

– Это была Таббина идея.

Мисти жует и глотает. Она говорит:

– Идея чудесная, только я с собой ничего не взяла.

И Табби направляется к корзине для пикников и говорит:

– Бабуся взяла. Мы упаковали твои штучки, чтоб тебя удивить.

Мисти попивает вино.

Каждый раз, когда какой-нибудь доброжелатель заставляет тебя продемонстрировать, что у тебя нет таланта, и тычет носом в тот факт, что у тебя не вышло воплотить единственную мечту в твоей жизни, выпей вина. Это Пьяная Игра Мисти Уилмот.

– Нас с Табби ждет спецзадание, – говорит Грейс.

И Табби говорит:

– Мы пойдем набивать цену.

У куриного салата странный вкус. Мисти жует, глотает и говорит:

– У этого сандвича странный вкус.

– Это просто чилантро, – говорит Грейс.

Она говорит:

– Нам с Табби нужно найти шестнадцатидюймовую тарелку из леноксовского сервиза «Серебристые пшеничные колосья».

Она зажмуривается и качает головой, говоря:

– И почему никто не вспоминает про свои сервизы, пока те слегка не побьются?

Табби говорит:

– А еще бабуся купит мне подарок на день рождения. То, что я захочу.

Стало быть, Мисти остается кайфовать на Уэйтенси-Пойнт с двумя бутылками красного вина и корзиной сандвичей с куриным салатом. Ее краски, акварель и масло, ее кисточки и бумага – она не прикасалась к ним с тех пор, как родила. Акрил и масло, поди, давно уже затвердели. Акварели засохли и раскрошились. Кисточки окоченели. Никчемная рухлядь.

Включая Мисти.

Грейс Уилмот протягивает руку и говорит:

– Табби, пошли. Позволим твоей маме наслаждаться природой.

Табби берет бабушку за руку, и они направляются через луг обратно, к грязной дороге, где запарковали машину.

Солнце светит тепло. Луг лежит на холме, так что смотришь отсюда и видишь, как волны шипят и разбиваются, налетая на скалы. Видишь город, что тянется вдоль берега. Гостиницу «Уэйтенси» – смазанное пятнышко белой вагонки. Почти различаешь крохотные слуховые окошки чердачных комнат. Отсюда остров кажется самим совершенством, не заполоненным суетливыми туристами. Не обезображенным рекламными щитами. Он выглядит так, как выглядел, должно быть, до того, как сюда хлынула летняя публика. До приезда Мисти. Становится ясно, почему те, что здесь родились, никогда не уезжают. Почему Питер так хотел защитить остров.

– Мам! – зовет Табби.

Она бежит назад, оставив бабушку. Обеими руками теребит свой розовый спортивный свитер. Запыхавшись и улыбаясь, подбегает к Мисти, сгорбленной на пледе. Держа в руках золотую филигрань сережки, Табби говорит:

– Застынь.

И Мисти застывает. Статуя.

А Табби наклоняется, чтоб вдеть сережку в мочку маминого уха, говоря:

– Я уж и забыла, но бабуся мне напомнила. Сказала, что тебе потребуется эта штука.

Коленки ее синих джинсов все в грязи и чем-то зеленом – запачкались, когда Мисти запаниковала и повалила дочку на землю, когда Мисти пыталась ее спасти.

Мисти говорит:

– Душка, хочешь взять с собой сандвич?

Табби качает головой и говорит:

– Бабуся мне велела их не есть.

Потом поворачивается и бежит прочь, размахивая рукой над головой, бежит прочь и исчезает из виду.

14 июля.

Энджел держит лист акварельной бумаги за уголки – осторожно, кончиками пальцев. Он смотрит на него, смотрит на Мисти и говорит:

– Вы нарисовали кресло?

Мисти пожимает плечами и говорит:

– Я столько лет не рисовала. Это было первое, что пришло мне в голову.

Энджел поворачивается к ней спиной, подставляет рисунок под разными углами к свету солнца. Не отрывая взгляда от листа, он говорит:

– Что ж, хорошо. Очень хорошо. А где вы нашли кресло?

– Я его выдумала, – говорит Мисти и рассказывает ему, как торчала весь день на Уэйтенси-Пойнт в компании красок и двух бутылок вина.

Энджел всматривается в рисунок, подносит так близко к носу, что почти косеет, и говорит:

– Похоже на Гершеля Бёрка.

Энджел смотрит на нее и говорит:

– Вы просидели весь день на травке на лугу, воображая неоренессансное кресло Гершеля Бёрка?

Этим утром позвонила женщина из Лонг-Бич – мол, я перекрашиваю свою прачечную комнату, так что лучше приезжайте, гляньте на Питеров свинарник, покуда я не начала.

Сейчас Энджел и Мисти стоят в прачечной комнате. Мисти срисовывает Питеровы каракули. Энджел, по идее, должен фотографировать стены. Когда Мисти открыла свой портфель, чтоб достать блокнот для набросков, Энджел увидел рисунок акварелью и изъявил желание глянуть на него. Солнце пробивается сквозь матовое стекло окна, и Энджел смотрит на рисунок в этом тусклом свете.

Слова, наспреенные поперек окна, гласят:

– …ступите на наш остров, и вы умрете…

Энджел говорит:

– Клянусь, это Гершель Бёрк. Из филадельфийской коллекции 1879 года. Это кресло сейчас в загородном имении Вандербильтов, в Билтморе.

Должно быть, оно застряло у Мисти в памяти после «Истории искусства» (рис. 101), или «Обзорного курса декоративно-прикладного искусства» (рис. 236), или какого-то другого бесполезного курса в художественном колледже. А может, она видела его по телевизору, в видеотуре по знаменитым домам на каком-нибудь общественном телеканале. Кто знает, откуда берутся идеи. Наше вдохновение. Почему мы придумываем то, что придумываем.

Мисти говорит:

– Мне повезло, что я вообще хоть что-то нарисовала. Мне было так плохо. Пищевое отравление.

Энджел смотрит на рисунок, крутит его так и эдак. Корругатор между его бровями сокращается тремя глубокими складками. Надпереносные борозды. Треугольная мышца растягивает его губы, так что «морщины скорби» сбегают вниз с обоих углов рта.

Срисовывая настенные каракули, Мисти решает не рассказывать Энджелу про спазмы в желудке. Весь тот отстойный денек она пыталась нарисовать ближайшую скалу или дерево и в отвращении комкала бумагу. Она попробовала сделать эскиз далекого города, шпиля церкви и часов на здании библиотеки, но скомкала, едва начав. Она скомкала дерьмовый портрет Питера, который нарисовала по памяти. Скомкала портрет Табби. Потом единорога. Выпила стакан вина и стала озираться – что бы еще уничтожить своей бесталанностью? Потом съела еще один сандвич с куриным салатом – странный привкус чилантро.

От одной лишь мысли о том, чтоб войти в темный лес и нарисовать упавшую, развалившуюся статую, волоски у Мисти на загривке встали дыбом. Рухнувшие солнечные часы. Запертый грот. Господи. Здесь, на лугу, светило теплое солнышко. В траве гудели жуки. Где-то там, за лесом, шипели, разбивались океанские волны.

Вглядываясь в сумрачные лесные окраины, Мисти воображала, как высоченный бронзовый человек раздвигает кусты своими тронутыми патиной ручищами и смотрит на нее слепыми зрачками. Мисти видела, как он выходит из деревьев и направляется к ней, оставив за спиной убитую и расчлененную Диану.

Согласно правилам Пьяной Игры Мисти Уилмот, когда тебе в голову приходит мысль, что голая бронзовая статуя сейчас обнимет тебя металлическими руками и раздавит твою голову, поцеловав взасос, покуда ты срываешь ногти и молотишь кулаками до крови по ее замшелой груди, – что ж, тебе пора выпить еще стакан вина.

Когда ты вдруг оказываешься полуголой и срешь в маленькую ямку, вырытую за кустом, после чего подтираешься шелковой гостиничной салфеткой, – выпей еще один стакан.

Желудок пронзали спазмы, Мисти обливалась потом. С каждым ударом сердца боль вгоняла ей в голову гвоздь. Ее кишки забурчали, и она не успела вовремя стянуть трусики. Жижа плеснула ей на туфли и ноги. От вони ее затошнило, и Мисти упала вперед, упершись раскрытыми ладонями в теплую травку, в махонькие цветочки. Черные мухи отыскали ее за много миль по запаху и принялись ползать вверх-вниз по ее ногам. Подбородок отвис на грудь, и две пригоршни розовой рвоты выблевались на землю.

Когда через полчаса ты приходишь в себя в туче мух и дерьмо все стекает у тебя по ногам, – выпей еще стакан.

Ни о чем подобном Мисти Энджелу не рассказывает.

Продолжает делать наброски – здесь, в пропавшей без вести прачечной комнате, – а Энджел щелкает камерой и говорит:

– Что вы можете сказать про отца Питера?

Питеров папа, Хэрроу. Мисти нравился Питеров папа. Мисти говорит:

– Он умер. А что?

Энджел делает снимок и вжикает пленкой, переходя к следующему кадру. Кивает на каракули на стене и говорит:

– То, как человек пишет букву «й», значит очень много. Первый штрих означает привязанность к матери. Второй штрих, завершающий – привязанность к отцу.

Питеров папа, Хэрроу Уилмот, – все звали его Гарри. Мисти встретилась с ним лишь один раз, когда приезжала погостить перед свадьбой. Перед тем, как залетела. Гарри взял ее с собой в длинное турне по острову Уэйтенси – ходил и показывал на облезшую краску и просевшие крыши больших крытых гонтом домов. Взяв ключ от машины, выковыривал куски извести из щелей меж гранитными глыбами церкви. Они увидели, как потрескались и взбугрились тротуары Торговой улицы. Фасады лавчонок, исполосованные растущей плесенью. Внутри закрытой гостиницы было черно, ее почти полностью выпотрошил пожар. Снаружи она казалась унылой, решетки на окнах – в багровой ржавчине. Ставни покосились. Водостоки разваливались. Хэрроу Уилмот все приговаривал:

– Из грязи в князи и обратно за три поколения.

Он говорил:

– Как бы хитро мы ни вкладывали деньги, за три поколения они улетучиваются.

Питеров папа умер, когда Мисти вернулась в колледж.

И Энджел говорит:

– Вы могли бы раздобыть для меня образец его почерка?

Мисти срисовывает очередную закорючку и говорит:

– Не знаю.

Просто для протокола: если ты торчишь на пустыре, измазана дерьмом и обрызгана розовой рвотой, это еще не значит, что ты обязательно станешь настоящей художницей.

То же самое с галлюцинациями. Там, на Уэйтенси-Пойнт, со спазмами в желудке и потом, стекающим по щекам, Мисти стала видеть всякую всячину. Она принялась обтираться гостиничными салфетками. Вином полоскала рот. Махая руками, прогнала тучу мух. В носу жгло от рвоты. Глупо, ужасно глупо было бы рассказывать про это Энджелу, но тени на краю леса задвигались.

Из деревьев высунулся металлический лик. Фигура сделала шаг вперед, и ужасная тяжесть ее бронзовой ступни продавила мягкий дерн луга.

Если ты учишься в художественном колледже, то ты знакома с кошмарными галлюцинациями. Ты знаешь, что такое «флэшбэк». Ты успела занюхать тонны химикатов, они остались в твоих жировых тканях и готовы в любой момент затопить твою кровь кошмарами посреди бела дня.

Фигура сделала еще шаг, и ее нога погрузилась в землю. Солнце изукрасило ее руки ядовито-зелеными бликами и тускло-коричневыми тенями. Макушка ее головы, ее плечи – в белых кучках птичьего помета. Мышцы обоих бронзовых бедер рельефно бугрились, фигура шла вперед, высоко поднимая колени. Бронзовый лист шевелился в паху.

И вот Мисти смотрит на акварель, водруженную Энджелом поверх кофра, и ей неловко, даже более чем. Аполлон, бог любви. Перепившая Мисти. Обнаженная душа похотливой художницы средних лет.

Фигура ближе на один шаг. Дурацкая галлюцинация. Пищевое отравление. Аполлон без трусов. Мисти без трусов. Оба они в грязи на лугу, как на ринге, окруженном деревьями. Чтобы прочистить голову, прогнать наваждение, Мисти принялась рисовать. Рисовать то, чего нет. Просто чтобы отвлечься. Глаза ее закрылись, Мисти поднесла карандаш к стопке листков акварельной бумаги и почувствовала, как он скребется там, выводя прямые линии, – а она лишь время от времени терла бумагу краем большого пальца, сглаживая штриховку.

Автоматическое письмо.

Когда карандаш остановился, Мисти поняла, что все позади. Статуя исчезла. Желудок унялся. Жижа подсохла, и она стряхнула самые вонючие куски, закопала салфетки, свое испорченное нижнее белье, свои скомканные наброски. Вернулись Табби и Грейс. Они отыскали недостающую чайную чашку, кувшинчик для сливок или что там еще. К тому времени вино кончилось. Мисти успела одеться и пахла немного лучше.

Табби сказала:

– Вот, посмотри. Мой подарок на день рождения, – и вытянула руку, чтобы показать кольцо, сияющее на пальце. Квадратный зеленый камень, ограненный, искрящий.

– Это перидот, – сказала Табби и подняла его над головой, чтоб он вспыхнул закатным солнцем.

В машине Мисти уснула, недоумевая, откуда вдруг взялись деньги. Грейс везла их обратно в деревню вдоль Разделительной авеню.

Лишь спустя какое-то время Мисти взглянула на этюдник. Все удивились, и она больше всех. После этого Мисти просто добавила пару мазков акварели. Удивительно, что способно создать подсознание. Нечто из времени, когда она росла, какая-то картинка из курса по истории искусства.

Предсказуемые мечтания бедной Мисти Кляйнман.

Энджел что-то говорит.

Мисти говорит:

– Прошу прощения?

И Энджел говорит:

– Сколько вы за это возьмете?

Он имеет в виду деньги. Цену. Мисти говорит:

– Пятьдесят?

Мисти говорит:

– Пятьдесят долларов?

Эта картинка, которую Мисти нарисовала с закрытыми глазами, голая и перепуганная, пьяная, с больным животом, – первое проданное ею произведение искусства. Это самое лучшее, что Мисти сделала в жизни.

Энджел раскрывает бумажник и достает оттуда десятку и две двадцатки. Он говорит:

– Ну а что еще вы мне можете рассказать про отца Питера?

Для протокола: когда Мисти подошла к окраине луга, рядом с тропой обнаружились две глубокие ямки. Они были в паре футов друг от друга, слишком большие для отпечатков ног, слишком разнесенные для человека. Цепочка ямок тянулась в глубь леса – они были слишком большие, слишком далеко одна от другой, чтобы их мог оставить идущий человек. Мисти Энджелу про это не рассказывает. Он решит, что она рехнулась. Рехнулась, как ее муж.

Как ты, дорогой, милый мой Питер.

Сейчас от пищевого отравления осталась лишь пульсирующая головная боль.

Энджел подносит картинку поближе к носу и принюхивается. Он морщит нос и принюхивается еще раз, потом засовывает картинку в боковое отделение кофра. Замечает, что Мисти наблюдает за ним, и говорит:

– О, не обращайте на меня внимания. Мне на секунду показалось, будто пахнет дерьмом.

15 июля.

Если первый за четыре года мужчина, глядящий на твои сиськи, оказывается полицейским, выпей. А если вдобавок он уже знает, как ты выглядишь голой, выпей еще.

И при этом двойную.

Какой-то тип скучает за столиком восемь в «Столовой Дерева и Злата», ничем не приметный тип, твоих лет. Крепко сбитый, плечи ссутулены. Рубашка на нем сидит в самый раз, вот разве туговато на брюшке, белом воздушном шаре из искусственного хлопка, выпирающем над ремнем. Волосы на висках у него выпадают, и залысины тянутся вдоль по черепу длинными треугольниками голого скальпа над обоими глазами. Оба треугольника ярко-алые, опаленные солнцем, так что получаются длинные острые рога черта, торчащие надо лбом. Перед мужчиной на столе открыта маленькая записная книжка на спиральке, и он что-то пишет в ней, поглядывая на Мисти. На нем галстук в полоску и темно-синяя спортивная куртка.

Мисти несет ему стакан воды, ее рука дрожит так сильно, что слышно, как стучат кубики льда. Просто чтобы ты знал: ее головная боль продолжается третьи сутки. Ее головная боль – это будто опарыши роются в склизкой мякоти ее мозга. Черви сверлят ходы. Жуки-древоточцы прокладывают туннели.

Тип за столиком восемь говорит:

– Сюда не очень-то часто заходят мужчины, а?

Его лосьон после бритья пахнет гвоздикой. Он – тот мужчина с парома, с псом, который решил, что Мисти сдохла. Коп. Детектив Кларк Стилтон. Преступления на почве ненависти.

Мисти пожимает плечами и вручает ему меню. Мисти стреляет глазами по зале, по позолоте и деревянным панелям, и говорит:

– А где ваша собака?

Мисти говорит:

– Может, закажете что-нибудь выпить?

И он говорит:

– Мне нужно увидеть вашего мужа.

Он говорит:

– Вы – миссис Уилмот, не так ли?

Имя на табличке, пришпиленной к ее розовой пластиковой униформе, – Мисти Мэри Уилмот.

Ее головная боль – это будто молоток тук-тук-тукает по длинному гвоздю, загоняя его в затылок, произведение концептуального искусства, молоток долбит в одну точку все жестче и жестче, пока все на свете не вылетает из головы.

Детектив Стилтон кладет «паркер» на записную книжку, протягивает руку для пожатия и улыбается. Он говорит:

– По правде говоря, я и есть оперативная группа округа по расследованию преступлений на почве ненависти.

Мисти трясет его руку и говорит:

– Не желаете чашечку кофе?

И он говорит:

– С удовольствием.

Головная боль – это надувной пляжный мяч, в который накачано слишком много воздуха. Воздух продолжает накачиваться, только это не воздух. Это кровь.

Для протокола: Мисти уже сказала детективу, что Питер в больнице.

Что ты в больнице.

Тогда, на пароме, она рассказала детективу Стилтону о том, как ты спятил и оставил всю семью в долгах. Как тебя отчисляли из каждого колледжа и как ты втыкал брошки в собственное тело. Как ты сел в машину, стоявшую в гараже, с включенным двигателем. Твои граффити, вся эта демагогия, которую ты замуровывал в чужих прачечных комнатах и кухнях, – все это был лишь очередной симптом твоего сумасшествия. Вандализм. К сожалению, сказала Мисти детективу, Питер ее подставил еще круче, чем всех остальных.

Сейчас около трех, затишье между ленчем и обедом.

Мисти говорит:

– Да. Конечно, идите повидайте моего мужа.

Мисти говорит:

– Вы заказывали кофе?

Детектив, он пишет, не отрывая взгляда от блокнота, и спрашивает:

– Вы не знаете, состоял ли ваш муж в какой-нибудь неонацистской организации? Какой-нибудь группе радикалов-фанатиков?

И Мисти говорит:

– Да ну?

Мисти говорит:

– Здесь готовят недурной ростбиф.

Для протокола: это неплохая режиссерская находка. Оба, детектив и Мисти, держат в руках блокноты, авторучки на изготовку. Это дуэль. Перестрелка.

Если этот тип видел Питеровы письмена, то он знает, что Питер думал о голой Мисти. О ее дохлых сисярах-карпах. Ее ногах, увитых варикозными венами. Ее руках, воняющих резиновыми перчатками. Мисти Уилмот, королеве горничных. Он знает, что ты думал о своей жене.

Детектив Стилтон пишет, говоря:

– Так, значит, вы с мужем были не очень близки?

И Мисти говорит:

– Ну, э-э, я думала, мы близки.

Она говорит:

– Но посудите сами.

Он пишет, говоря:

– Вам не приходило в голову, что Питер может быть членом Ку-клукс-клана?

И Мисти говорит:

– Цыпленок с яблоками в тесте – просто пальчики оближешь.

Он пишет, говоря:

– Вы не знаете, существует ли подобная радикальная группа здесь, на острове Уэйтенси?

Ее головная боль тук-тук-тукает молотком по гвоздю в затылке.

Кто-то за столиком пять машет рукой, и Мисти говорит:

– Не желаете чашечку кофе?

И детектив Стилтон говорит:

– С вами все о’кей? Какая-то вы сегодня квелая.

Сегодня утром за завтраком Грейс Уилмот сказала, что ужасно беспокоится по поводу протухшего куриного салата, – так ужасно, что Мисти просто необходимо показаться доктору Туше, Грейс позвонит, договорится о приеме. Жест доброй воли, и еще один трижды злоебучий счет.

Закрывая глаза, Мисти готова поклясться, что ее голова изнутри пышет жаром. Ее шея – сплошной литой мышечный спазм. Складки кожи на шее склеились от пота. Плечи одеревенели, они подняты почти к самым ушам. Стоит ей хоть чуть-чуть повернуть голову, и уши пронзает горячая боль.

Питер любил поговорить о Паганини – возможно, величайшем скрипаче всех времен. Его мучили туберкулез, сифилис, челюстной остеомиелит, диарея, геморрои и камни в почках. Паганини, не Питера. Ртутью, которую доктора прописали ему от сифилиса, он отравился настолько, что у него выпали все зубы. Его кожа стала пепельно-белой. Паганини был ходячим мертвецом, но, играя на скрипке, он становился бессмертным.

Он страдал от синдрома Эхлерса-Данлоса, врожденного заболевания, от которого его суставы стали такими гибкими, что он мог отогнуть большой палец назад настолько, что тот прикасался к запястью. По словам Питера, то, что терзало Паганини, сделало его гением.

По твоим словам.

Мисти приносит детективу Стилтону чай со льдом, которого он не заказывал, и детектив говорит:

– Почему на вас темные очки?

И, мотнув головой в сторону больших окон, она говорит:

– Свет.

Она доливает воды в его стакан и говорит:

– У меня сегодня резь в глазах.

Рука трясется так сильно, что Мисти роняет ручку. Ухватившись пальцами за край стола для равновесия, она склоняется, чтобы ее поднять. Шмыгает носом и говорит:

– Извините.

И детектив говорит:

– Вы знаете человека по имени Энджел Делапорте?

И Мисти снова шмыгает носом и говорит:

– Будете заказывать прямо сейчас?

Почерк Стилтона – Энджелу Делапорте стоило бы на него посмотреть. Буквы рослые, подтянутые, амбициозные, идеалистические. Почерк с сильным наклоном вправо, агрессивный, упрямый. Жесткий нажим на бумагу означает мощное либидо. Так сказал бы Энджел. Хвостики букв Стилтона, его строчных «у» и «ф», никуда не отклоняются, торчат прямо вниз. Что указывает на решительность и характер лидера.

Детектив Стилтон глядит на Мисти и говорит:

– Как вам кажется, ваши соседи враждебны к приезжим?

Просто для протокола: если твоя мастурбация кончается максимум через три минуты из-за того, что в ванную очередь из четырнадцати соседей, как следует выпей.

На курсе теории искусства ты узнаешь, что женщин привлекают мужчины с высокими лбами и крупными, квадратными подбородками. Согласно исследованию, проведенному неким социологом в Вестпойнтской академии. Он доказывал, что прямоугольные лица, глубоко посаженные глаза и уши, плотно прилегающие к черепу, собственно, и делают мужчин привлекательными.

Именно так выглядит детектив Стилтон – накиньте только пару лишних фунтов. В данный момент он не улыбается, но морщины на его щеках и в уголках глаз доказывают, что делает он это частенько. Он улыбается чаще, чем хмурится. Шрамы счастья. Возможно, все дело в лишних фунтах, но хмурые морщины меж его бровями и борозды на лбу – «морщины заботы» – почти что невидимы.

И будто этого мало, у него на лбу красные рога черта.

Все это – малозаметные визуальные сигналы, на которые мы реагируем. Тайный код привлекательности. Причины, по которым мы любим тех, кого любим. Осознаешь ты их действие или нет – все равно: из-за них мы и делаем то, что мы делаем.

Вот как мы знаем то, чего не знаем.

Морщины как психоанализ по почерку. Графология. Морщинология. Энджел бы это оценил.

Дорогой милый мой Питер – он отрастил черные волосы, потому что у него торчали уши.

У тебя торчали уши.

У Табби уши ее папы. Таббины длинные черные волосы – папины.

Твои, гад такой.

Стилтон говорит:

– Жизнь здесь стремительно меняется, и многим это не по душе. Если ваш муж действует не в одиночку, нас может ждать массовое побоище. Поджоги. Убийства.

Стоит Мисти лишь глянуть на пол, и у нее подкашиваются ноги. Стоит ей повернуть голову, и в глазах мутнеет, вся комната на мгновение смазывается.

Мисти выдирает счет из своего блокнота и кладет его на стол, говоря:

– Что-нибудь еще закажете?

– Один, последний вопрос, миссис Уилмот, – говорит он. Отхлебывает свой чай со льдом, глядя на нее поверх края стакана. И говорит: – Я бы хотел поговорить с вашей родней – родителями мужа, – если это возможно.

Мать Питера, Грейс Уилмот, обосновалась здесь, в гостинице, отвечает Мисти. Отец Питера, Хэрроу Уилмот, умер. Тринадцать, а может, четырнадцать лет назад.

Детектив Стилтон записывает это. Он говорит:

– Как умер ваш свекор?

Вроде от сердечного приступа, отвечает Мисти. Она не уверена.

И Стилтон говорит:

– Похоже, вы не очень-то хорошо знаете родственников своего мужа.

Головная боль дол-дол-долбит ее затылок, прямо по черепу, и Мисти говорит:

– Я не поняла, вы будете заказывать кофе?

16 июля.

Доктор Туше светит лампочкой в глаза Мисти и говорит: поморгайте. Он заглядывает ей в уши. Он заглядывает внутрь ее носа. Он выключает свет в офисе, дает ей фонарик и говорит: направьте его себе в рот. Вот точно так же фонарик Энджела Делапорте светил в дырку в стенке его столовой. Это у старого доктора такой фирменный фокус-покус: надо подсветить пазухи, и они покажутся – тускло-красные под кожей слева и справа от носа; станет видно, нет ли темных участков, означающих закупорку, воспаление. От закупорки пазух бывают мигрени. Доктор откидывает голову Мисти назад и внимательно смотрит в глубь ее горла.

Он говорит:

– С чего вы взяли, что это пищевое отравление?

Так что Мисти приходится рассказать ему о поносе, спазмах, головной боли. Мисти рассказывает ему обо всем, кроме галлюцинаций.

Он накачивает воздухом манжету на ее руке и открывает клапан, сбрасывая давление. Они оба смотрят, как с каждым ударом ее сердца дергается стрелка на циферблате. Мистина головная боль пульсирует в такт.

Потом Мисти оказывается без блузки, а доктор Туше поднимает ее руку вверх и щупает подмышку. На нем очки, и он старательно разглядывает стены, пока его пальцы делают свою работу. В зеркале, висящем на одной из стен, Мисти видит их, эти пальцы. Ее лифчик так туго растянут, что бретельки врезаются в плечи. Ее кожа выпячена валиком над поясом слаксов. Ее ожерелье из дешевых поддельных жемчужин захлестывает ее шею сзади, и жемчужины исчезают, провалившись в глубокие складки жира.

Доктор Туше – его пальцы внедряются, вкручиваются, вбуравливаются в ее подмышку.

Окна операционной – из матированного стекла, блузка Мисти висит на крючке, привинченном к двери. В этой же комнате Мисти родила Табби. Стены выложены бледно-зеленым, пол – белым кафелем. До боли знакомый операционный стол. Здесь родился Питер. Как и Полетта. Уилл Таппер. Мэтт Хайленд. Бретт Питерсен. Как и все островитяне, которым меньше пятидесяти. Остров такой малёхонький, что доктор Туше – по совместительству гробовщик. Он «готовил» Питерова отца Хэрроу перед его похоронами. Перед кремацией.

Твоего папу.

Мисти хотела, чтобы Питер стал таким, как Хэрроу Уилмот. Мужчины знакомятся со своими будущими тещами, чтобы иметь представление, как невеста будет выглядеть лет через двадцать; Мисти действовала так же. Когда ей будет за сорок, ее муж должен будет выглядеть точно как Гарри. Рослый, с седыми бачками, прямым носом и выступающим раздвоенным подбородком.

Нынче же, когда Мисти закрывает глаза и пытается представить Хэрроу Уилмота, она видит лишь, как его пепел развеивается над морем со скалы на Уэйтенси-Пойнт. Длинное серое облако.

Бальзамирует ли доктор Туше покойников прямо тут, Мисти неизвестно. Если он протянет достаточно долго, то удостоится чести «приготовить» Грейс Уилмот. Доктор Туше осматривал Питера, когда того нашли в гараже.

Когда тебя нашли в гараже.

Если врачи когда-нибудь решат «выдернуть вилку», скорее всего именно доктор Туше «приготовит» тело.

Твое тело.

Доктор Туше щупает обе подмышки. Копается пальцами, ищет вздувшиеся лимфатические узлы. Ищет признаки рака. Он знает, в какой точке нужно нажать на позвоночник, чтобы твоя голова запрокинулась назад. Его глаза косят в разные стороны, радужки слишком далеко друг от друга, так что едва ли он смотрит на Мисти. Он мычит какой-то мотивчик. Его мысли явно далеко отсюда. Можно с уверенностью сказать: он привык работать с мертвецами.

Сидя на операционном столе, разглядывая в зеркале доктора и саму себя, Мисти говорит:

– Я ходила на мыс – что там было раньше?

И доктор Туше подпрыгивает. Он поднимает взгляд, брови круглые от удивления.

Будто услышал, как заговорил труп.

– Там, на Уэйтенси-Пойнт, – говорит Мисти, – стоят статуи, как будто раньше это был парк. Что же там было?

Его пальцы щупают глубоко меж сухожилий на ее затылке, и он говорит:

– До того, как мы построили крематорий, там у нас было кладбище. – Массаж даже приятен, вот разве пальцы у доктора просто ледяные.

Но Мисти не видела никаких надгробий.

Нащупывая пальцами лимфоузлы у нее под челюстью, он говорит:

– Там есть мавзолей, в пещере, вырытой в склоне холма.

Ощупывая взглядом стену за ее спиной, нахмуривается и говорит:

– Ему как минимум лет двести. Поговорите с Грейс, она лучше знает.

Пещера. Грот. Маленький каменный банк. Капитолий с вычурными колоннами и резной аркой – все это разваливается и держится только на корнях деревьев. Запертые железные ворота, темнота внутри.

Головная боль дол-дол-долбит, вгоняя гвоздь все глубже в затылок.

Дипломы на выложенной зеленой плиткой стене операционной – пожелтелые, еле видные под мутным стеклом. Попорченные водой. Обсиженные мухами. Даниэль Туше, доктор медицины. Держа запястье двумя пальцами, доктор Туше проверяет ее пульс по наручным часам.

Его треугольная мышца тянет вниз оба угла его рта, и он прикладывает свой холодный стетоскоп между ее лопатками. Он говорит:

– Мисти, мне нужно, чтобы вы глубоко вдохнули и не выдыхали.

Холодный штык стетоскопа разгуливает по ее спине.

– Теперь выдыхайте, – говорит доктор, – и вдохните еще раз.

Мисти говорит:

– А это правда, что Питеру делали вазектомию?

Она делает еще один глубокий вдох и говорит:

– Питер сказал мне, что Табби – чудо, подарок Бога, что я не должна делать аборт.

И доктор Туше говорит:

– Мисти, вы в последнее время сильно пьете?

Это такой маленький ебучий городишко. И бедная Мисти Мэри – городская пропойца.

– Ко мне в гостиницу пришел сыщик из полиции, – говорит Мисти. – Он спросил, нет ли у нас на острове Ку-клукс-клана.

И доктор Туше говорит:

– Убив себя, вы не спасете свою дочь.

Завел шарманку, точно ее муж.

Точно ты, дорогой милый мой Питер.

И Мисти говорит:

– Не спасу мою дочь от чего?

Она поворачивает голову, чтоб встретить его взгляд, и говорит:

– У нас тут что, есть нацисты?

И, глядя на нее, доктор Туше улыбается и говорит:

– Конечно, нет.

Он идет к своему столу и берет папку с несколькими листками бумаги. Раскрыв ее, пишет что-то внутри. Смотрит на календарь, висящий на стене над столом. Смотрит на свои наручные часы, снова пишет. Его почерк… хвостик каждой буквы уходит далеко вниз, за нижнюю линию слова. Подсознание, импульсивность. Этот человек жадный, голодный, злой, сказал бы Энджел Делапорте.

Доктор Туше говорит:

– Что ж, значит, у вас недавно появились новые увлечения?

И Мисти говорит ему: да. Она рисует. Впервые со времен колледжа Мисти рисует, иногда – красками, в основном – акварелью. У себя на чердаке. В свободное время. Она поставила свой мольберт так, чтобы видеть береговую линию, до самого Уэйтенси-Пойнт. Каждый день она работает над очередной картиной. Черпая темы в своем воображении. Каталог желаний маленького белого отребья: большие дома, венчания в церкви, пикники на берегу.

Вчера Мисти работала без передышки, пока не заметила, что на улице темень. Пять или шесть часов просто-напросто испарились. Исчезли, как та прачечная комната в Сивью. Бермудский треугольник.

Мисти говорит доктору Туше:

– У меня постоянно болит голова, но когда я рисую, боль почти незаметна.

Его стол – из металла, покрашен краской; точно такие стальные столы бывают в офисах у инженеров или бухгалтеров. Стол с ящичками, что выезжают наружу на тихих колесиках и закрываются с грохотом и гулкой отдачей на все помещение. Регистрационный журнал обтянут зеленым войлоком. На стене над столом – календарь и старые дипломы.

Доктор Туше с его веснушчатой лысиной и жалким пучком длинных ломких волос, зачесанных от уха до уха, вполне мог бы быть инженером. Со своими круглыми очками с толстыми стеклами в стальной оправе, он вполне мог бы быть бухгалтером. Он говорит:

– Вы учились в колледже, не так ли?

В художественном колледже, говорит ему Мисти. Колледж она не окончила. Бросила. Когда умер Хэрроу, они с мужем переехали сюда, чтобы присматривать за матерью Питера. Потом родилась Табби. Потом Мисти уснула и проснулась жирной, изможденной и сорокалетней.

Доктор не смеется. Упрекнуть его за это нельзя.

– Когда вы изучали историю, – говорит он, – вы проходили джайнов? Ну, джайнизм, ветвь буддизма?

Не на истории искусства, говорит ему Мисти.

Он выдвигает один из ящичков стола и достает оттуда желтую бутылочку с пилюлями.

– С ними нужно быть осторожным, не то слово, – говорит он. – Не подпускайте к ним Табби и на десять футов.

Он открывает бутылочку и вытряхивает пару пилюль на ладонь. Это капсулы из прозрачного желатина, которые разделяются на две половинки. Внутри каждой капсулы – какой-то рыхлый, сыпучий темно-зеленый порошок.

Отшелушившееся послание на подоконнике в Таббиной комнате: Ты умрешь, когда они высосут тебя.

Доктор Туше подносит бутылочку к Мистиному носу и говорит:

– Принимайте только при головной боли. – Этикетка отсутствует. – Это смесь разных трав. Она должна помочь вам сосредоточиться.

Мисти говорит:

– Скажите, кто-нибудь когда-нибудь умирал от синдрома Стендаля?

И доктор говорит:

– В основном тут зеленые водоросли, немного порошка из коры белой ивы, самая чуточка пчелиной пыльцы.

Он кладет капсулы обратно в бутылочку и с резким щелчком закрывает крышку. Ставит бутылочку на стол, рядом с Мистиной ляжкой.

– Вы можете пить, как и раньше, – говорит он, – но только умеренно.

Мисти говорит:

– Я пью исключительно умеренно.

И, вернувшись за свой стол, доктор Туше говорит:

– Как скажете.

Ебучие маленькие городишки.

Мисти говорит:

– Как умер отец Питера?

И доктор Туше говорит:

– А что вам сказала Грейс Уилмот?

Не говорила она ничего. Ни разу не упомянула об этом. Когда они развеивали пепел, Питер сказал Мисти, что это был сердечный приступ. Мисти говорит:

– Грейс сказала, опухоль мозга.

И доктор Туше говорит:

– Да-да, точно, опухоль мозга.

Он с гулким грохотом задвигает на место металлический ящичек. Он говорит:

– Грейс говорит мне, что вы демонстрируете чрезвычайно многообещающий талант.

Для протокола: погода сегодня спокойная и солнечная, но воздух отравлен брехней.

Мисти спрашивает про буддистов, упомянутых доктором.

– Джайны, – говорит он. Снимает блузку с крючка и протягивает ее Мисти. Ткань в районе обеих подмышек потемнела от пота. Доктор Туше топчется вокруг Мисти, держит блузку, пока Мисти засовывает руки в рукава.

Он говорит:

– Я что хочу сказать? Порой для художника хронические боли – благословение.

17 июля.

Когда они учились в колледже, Питер частенько повторял: что бы ты ни рисовала, это твой автопортрет. Пускай картина называется «Святой Георгий и дракон» или «Похищение сабинянок»,[31] но угол, под которым ты смотришь, освещение, композиция, техника, – это все ты. Даже причина, по которой ты выбираешь сюжет, – это ты. Ты – каждый колер и мазок кисти.

Питер частенько повторял:

– Все, что может художник, – это описывать свое лицо.

Каждый приговорен к тому, чтоб оставаться собой.

А посему, продолжал Питер, мы свободны и можем рисовать что угодно, раз мы рисуем только самих себя.

Твой почерк. Твоя походка. Твой чайный сервиз. Все выдает твои тайны. Во всем, что ты делаешь, видна твоя рука.

Все – автопортрет.

Все – дневник.

На пятьдесят долларов, полученных от Энджела, Мисти покупает круглую акварельную кисточку № 5 из бычьего волоса. Покупает пушистую беличью кисточку № 4 для рисования размывкой. Круглую кисточку № 2 из верблюжьей шерсти. Заостренную кисточку № 6 из соболя и, наконец, широкую, плоскую кисть № 12.

Мисти покупает палитру для акварели – круглую алюминиевую тарелку с десятью неглубокими выемками, ни дать ни взять сковорода для оладьев. Покупает несколько тюбиков гуаши. «Кипрскую зеленую», «виридоновую зеленую», «болотную светлую», «Виндзорскую зеленую». Она покупает прусскую лазурь и тюбик красного краплака. Покупает черные краски «озеро Хаванна» и «слоновая кость».

Мисти покупает молочно-белую эмульсию, чтобы закрашивать ошибки. Желтый, как ссака, препарат, чтобы ошибки можно было вовремя закрасить и стереть. Покупает гуммиарабик, янтарный, цвета слабого пива, чтобы краски не перетекали друг в друга на бумаге. И наконец, прозрачный грануляционный состав, чтобы придать краскам зернистость.

Она покупает упаковку акварельной бумаги, мелкозернистой бумаги холодной прессовки, 19 на 24 дюйма. Торговое название этого формата – «королевский». Бумага 23 на 28 дюймов – «слон». Бумага 26, 5 на 40 дюймов называется «двойной слон». Это бескислотная бумага плотностью 140 фунтов на кубический метр. Мисти покупает планшеты – холсты, наклеенные на картонную основу. Она покупает планшеты формата «суперкоролевский», «имперский» и «антикварный».

Она тащит все это к кассе, и покупки оказываются настолько дороже пятидесяти долларов, что ей приходится заплатить по кредитке.

Если ты чувствуешь искушение стырить тюбик жженой охры – значит, настало время принять одну из пилюлек доктора Туше.

Питер частенько повторял, что задача художника – создавать порядок из хаоса. Ты копишь подробности, ищешь закономерности и приводишь в систему. Извлекаешь смысл из бессмысленных фактов. Собираешь все из кусочков, как головоломку. Тасуешь и перестраиваешь. Коллаж. Монтаж. Сборка.

Если ты на работе и за каждым столиком твоей секции тебя в нетерпении ждут, а ты спряталась на кухне и рисуешь эскизы на обрывках бумаги – значит настало время глотать пилюлю.

Если ты вручаешь клиентам счет за обед, а на обороте красуется скромный этюд светотенью… ты не знаешь даже, откуда взялся этот пейзаж, он просто взбрел тебе в голову… этюд – барахло, но тебе так страшно его потерять… если так, значит, время глотать пилюлю.

– Все эти бесполезные детали, – частенько говаривал Питер, – они бесполезны только до тех пор, пока ты не свяжешь их воедино.

Питер частенько говаривал:

– Ничто не имеет смысла само по себе.

Просто для протокола: сегодня Мисти зашла в столовую и увидела, что Грейс Уилмот и Табби стоят перед застекленной горкой, занимающей почти всю стену. Фарфоровые тарелки вертикально стоят на подставках под неяркими лампами. Чашки – на блюдцах. Грейс Уилмот тычет в них пальцем. И Табби, тоже тыча в них пальцем, говорит:

– «Фитц и Флойд»… «Веджвуд»… «Норитаке»… «Ленокс»…

Качая головой, Табби складывает руки на груди и говорит:

– Нет, здесь ошибка.

Она говорит:

– У сервиза «Роща оракула» каемка из золота в четырнадцать каратов. У «Рощи Венеры» – в двадцать четыре.

Твоя дочурка – эксперт по вымершим сервизам.

Твоя дочурка – уже тинейджер.

Грейс Уилмот протягивает руку, заправляет Табби за ухо пару выбившихся из прически прядей и говорит:

– Клянусь, этот ребенок – гений.

Неся поднос готовых ленчей на плече, Мисти замедляет шаг, чтобы спросить:

– От чего умер Хэрроу?

И Грейс отводит взгляд от фарфора. Ее круговые мышцы глаз действуют, глаза расширяются, она говорит:

– Почему ты об этом спрашиваешь?

Мисти рассказывает о приеме у доктора. У доктора Туше. И о том, что Энджел Делапорте считает, будто в почерке Питера содержится ключ к его отношениям с отцом. Все эти детали, не имеющие смысла сами по себе.

И Грейс говорит:

– Доктор дал тебе пилюли?

Поднос тяжелый, еда остывает, но Мисти не торопится, она говорит:

– Доктор сказал, что Хэрроу умер от рака печени.

Табби тычет пальцем в стеклянную горку и говорит:

– «Горхэм»… «Данск»…

А Грейс улыбается.

– Конечно. Рак печени, – говорит она. – Почему ты спрашиваешь?

Она говорит:

– Я думала, Питер тебе сказал.

Для протокола: погода сегодня туманна от вопиюще конфликтующих версий причины смерти твоего отца. Ни одна деталь не имеет смысла сама по себе.

И Мисти говорит, что трепаться ей некогда. Дел под завязку. Наплыв клиентов. Может быть, позже.

В художественном колледже Питер частенько болтал о художнике Джеймсе Макниле Уистлере[32] и о том, как Уистлер работал на инженерные войска Соединенных Штатов – он рисовал ландшафты побережья, те места, где собирались ставить маяки. Проблема заключалась в том, что Уистлер упорно исчеркивал поля зарисовок не относящимися к делу эскизами. Он рисовал старух, младенцев, попрошаек – все, что видел на улице. Он блестяще справлялся со своей работой, запечатлевая ландшафты для правительства, но просто не мог закрыть глаза на все остальное. Не мог допустить, чтоб хоть что-нибудь ускользнуло. Мужчины, курящие трубки. Дети, катающие обручи. Он заносил все эти наблюдения на поля своих официальных работ. Разумеется, правительство его уволило.

– Эти почеркушки, – частенько говаривал Питер, – стоят теперь миллионы.

Говаривал ты.

В «Столовой Дерева и Злата» сливочное масло подают в традиционных глиняных горшочках, только теперь на каждой деревянной подставке ножиком вырезана небольшая картина. Этакий скромный этюд. Это может быть крона дерева или причудливый абрис холма, возникшего в воображении Мисти. Слева направо: утес, за ним водопад из нависшей расселины, неглубокий овраг, утонувший в тени, заполненный мшистыми валунами и стволами толстых деревьев, обвитых лозой… Пока она все это придумывает и набрасывает эскиз на бумажной салфетке, клиенты, отчаявшись, идут на автовокзал, чтоб налить себе порцию кофе. Клиенты стучат по стаканам вилками, чтоб она обратила на них внимание. Щелкают пальцами. Этот летний народец.

На чай они уже не дают.

Абрис холма. Горный ручей. Пещера у речки. Усик плюща. Детали всплывают в голове Мисти, и она просто не может позволить им ускользнуть. К концу ее вечерней смены повсюду валяются обрывки салфеток, бумажных полотенец и расписок, и на каждом обрывке что-нибудь нарисовано.

В своей клетушке на чердаке она собрала зарисовки цветов и листьев, которых не видела никогда, – листки с зарисовками свалены кучей. Другая куча – абстрактные формы, похожие с виду на скалы и горные вершины над горизонтом. Еще куча – ветвистые тени деревьев, заросли кустов. Вроде вереска. Птицы.

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

Если ты часами сидишь на унитазе, рисуя всякий бред на туалетной бумаге, сидишь, пока твое очко не заболит, будто готово отвалиться – что ж, прими пилюлю.

Если ты перестаешь спускаться на работу вообще, торчишь в своей комнатке, заказывая ленч по телефону… Если ты сообщаешь всем, что ужасно простыла, дабы иметь возможность круглые сутки рисовать пейзажи, которых никогда не видела… что ж, пора принять пилюлю.

Когда твоя дочка стучится к тебе, умоляя поцеловать ее перед сном, а ты говоришь: «Отправляйся в кровать, минутку, я занята», и так продолжается, пока бабуся Уилмот не оттаскивает ее от двери, и ты слышишь, как дочка рыдает в пустом коридоре, – прими две пилюли.

Когда ты обнаруживаешь стразовый браслет, который дочка запнула в твою комнату под дверь, – прими еще.

Когда все прекращают замечать твое дурное поведение, знай улыбаются и говорят: «Ну, Мисти, как оно там, с живописью, продвигаются дела?» – тогда не сомневайся: пришло время пилюль.

Когда из-за мигрени ты не можешь есть… Когда трусы спадают, потому что задница твоя куда-то делась… Когда проходишь мимо зеркала, не понимая, что за тощий, усыхающий призрак отразился там… Когда дрожь в твоих руках проходит, только если ты держишь карандаш или кисть… Тогда прими пилюлю. И ты еще половину съесть не успела, а доктор Туше уже приготовил очередную бутылочку, вот она, на столе в приемной, с твоим именем на этикетке.

Когда ты просто не можешь прервать работу… Когда воображения хватает лишь на то, чтобы представить завершение очередной картины… Что ж, прими пилюлю.

Ибо Питер прав.

Ты прав.

Все важно. Каждая деталь. Мы просто-напросто еще не знаем почему.

Все – автопортрет. Дневник. Вся история твоих отношений с наркотиками – в одном-единственном твоем волоске. Твои ногти. Отпечатки пальцев в судебном досье. Рельеф твоего живота – документ. Мозоли на твоей ладони разглашают твои тайны. Зубы выдают тебя. И твой акцент. Морщины, окружающие твои глаза и губы.

Во всем, что ты делаешь, видна твоя рука.

Питер частенько говаривал, что задача художника – быть внимательным, копить, организовывать, хранить, каталогизировать и, наконец, писать отчет. Документировать. Готовить к показу. Задача художника – просто не забывать.

21 июля – луна в третьей четверти.

Энджел Делапорте поднимает к свету одну акварель за другой. Все они – на разные темы, одни изображают странный пустой горизонт, другие – залитые солнцем поля. Сосновые заросли. Дом или целую деревню на среднем плане. Лицо Энджела непроницаемо, лишь глаза движутся, скачут по каждому листу.

– Невероятно, – говорит он. – Выглядите вы ужасно, но ваши работы… Боже.

Для протокола: Энджел и Мисти, они находятся в Ойстервилле. Это чья-то пропавшая без вести общая комната. Они вползли внутрь сквозь очередную дыру, чтобы сделать фотки и посмотреть на граффити.

Твои граффити.

Мисти и вправду выглядит ужасно, никак не может согреться, даже в двух свитерах, ее зубы стучат. Когда она протягивает Энджелу картину, руки так дрожат, что жесткая акварельная бумага хлопает, как на ветру. Это какое-то кишечное расстройство, оставшееся после пищевого отравления. Даже здесь, в полумраке замурованной комнаты, куда свет едва просачивается через шторы, она не снимает темных очков.

Энджел притащил с собой свой кофр. Мисти принесла этюдник. Свой старый черный этюдник из пластика, память о школе, – плоский такой чемоданчик с «молнией», обегающей его буквой «П», так что можно его открыть, как книжку. Тонкие резинки прижимают акварели к одной половине этюдника. На другой половине множество разнокалиберных кармашков, и в каждый напиханы наброски.

Энджел щелкает затвором фотоаппарата, а Мисти раскладывает этюдник на диване. Когда она вынимает бутылочку с лекарством, руки так дрожат, что слышно, как громыхают пилюли. Вытряхнув одну на ладонь, Мисти говорит Энджелу:

– Зеленые водоросли. Это от мигрени.

Мисти кладет капсулу в рот и говорит:

– Гляньте-ка вот на картинки, скажите, как они вам.

Питер наспреил что-то поперек дивана. Его черные слова, как вихри, рассекают висящие на стенке семейные фотографии в рамках. Рассекают обвязанные кружевами подушечки. Шелковые абажурчики. Питер даже задернул плиссированные шторки и наспреил слова на внутренней стороне.

Твоя работа.

Энджел вынимает из Мистиной руки бутылочку с пилюлями и поднимает ее к свету, что сочится из окошка. Он трясет бутылочку, пилюли громыхают. Он говорит:

– Какие большие.

Желатиновая капсула у нее во рту размягчается, вкус порошка внутри – словно соль и фольга. Вкус крови.

Энджел протягивает ей фляжку джина, которую вынул из кофра, и Мисти делает судорожный глоток горечи. Для протокола: она пьет его бухло. В художественном колледже ты узнаешь, что существует наркоманский этикет. Нужно делиться.

И Мисти говорит:

– Вы тоже угощайтесь. Примите штучку.

Энджел отщелкивает крышку и вытряхивает пару на ладонь. Одну кладет в карман и говорит:

– Про запас.

Вторую запивает джином и корчит страшную рожу, будто удавленник, наклонившись вперед и высунув красно-белый язык. Зажмурив глаза.

Иммануил Кант и его подагра. Карен Бликсен[33] и ее сифилис. Питер наверняка сказал бы Энджелу, что страдание – ключ к вдохновению.

Раскладывая наброски и акварели на диване, Мисти говорит:

– Как они вам?

Энджел берет их, рассматривает и кладет на место, одну за другой. Качает головой: мол, не может быть. Самую чуточку качает, как паралитик. Он говорит:

– Просто невероятно.

Берет очередную акварель и говорит:

– Чем вы рисуете все это?

Он про кисточки?

– Они из соболя, – говорит Мисти. – Иногда беличьи или из бычьего волоса.

– Нет, дурочка такая, – говорит он. – Я про софт. Какой у вас компьютер? Так нельзя нарисовать вручную.

Он стучит пальцем по крепости на одной картине, по коттеджу на другой.

Что значит «нельзя вручную»?

– Вы ведь пользуетесь не только циркулем и линейкой? – говорит Энджел. – И транспортиром? Вы рисуете идеальные, правильные углы. Вы чертите по трафарету, с помощью лекала, да?

Мисти говорит:

– А что такое циркуль?

– Ну, им пользуются в средней школе, на геометрии, – говорит Энджел, расставляет большой и указательный пальцы и крутит ими. – У него на одной ножке иголка, а в другую вставляется карандаш, и можно чертить идеальные окружности.

Он поднимает к свету картинку – домик на склоне прибрежного холма, океан и деревья – сине-зеленые, но разных оттенков. Единственный теплый штрих – ярко-желтая точка, лампа в окошке.

– Смотрел бы и смотрел, хоть целую вечность, – говорит Энджел.

Синдром Стендаля.

Он говорит:

– Я заплачу вам за это пятьсот долларов.

И Мисти говорит:

– Я не могу.

Он достает другую акварель из этюдника и говорит:

– Ну, тогда как насчет этой?

Она не может продать ни одной.

– А за тысячу? – говорит он. – Я дам вам тысячу за одну только эту картину.

Тысяча баксов. И все равно Мисти говорит:

– Нет.

Уставившись на нее, Энджел говорит:

– Ну, тогда я заплачу вам десять тысяч за весь цикл. Десять тысяч долларов. Наличными.

Мисти открывает рот, чтобы сказать «нет», но…

Энджел говорит:

– Двадцать тысяч.

Мисти вздыхает и…

Энджел говорит:

– Пятьдесят тысяч долларов.

Мисти смотрит в пол.

– Почему? – говорит Энджел. – Почему у меня такое чувство, что вы откажетесь их продать и за миллион?

Потому что картинки не закончены. Они несовершенны. Людям нельзя на них смотреть, еще нельзя. А некоторые картинки даже не начаты. Мисти не может их продать, ибо они нужны ей как эскизы для чего-то большего. Картинки – части целого, которое ей самой еще не ясно. Они – подсказки.

Кто знает, почему мы делаем то, что делаем?

Мисти говорит:

– Почему вы предлагаете мне такую кучу денег? Это что, какая-то проверка?

И Энджел расстегивает «молнию» кофра и говорит:

– Я хочу вам кое-что показать.

Он вынимает оттуда какие-то сияющие приспособления из металла. Одно представляет собой два острых стерженька, соединенных кончиками в виде буквы «V». Второе – полукруг, точь-в-точь как буква «D», вдоль прямой стороны размечены дюймы.

Энджел прикладывает «D» к наброску дома фермера и говорит:

– Все ваши прямые – абсолютно прямые.

Он кладет «D» плашмя на акварель с коттеджем; все линии идеальны.

– Это транспортир, – говорит он. – С его помощью можно измерять углы.

Энджел прикладывает транспортир к одной картинке за другой и говорит:

– Все ваши углы идеальны. Ровно девяносто градусов. Ровно сорок пять.

Он говорит:

– Я заметил это еще на рисунке с креслом.

Он берет в руки V-образный инструмент и говорит:

– Это циркуль. С его помощью чертят идеальные круги и кривые.

Он втыкает острую ножку циркуля в центр наброска, сделанного углем. Вращает циркуль и говорит:

– Все круги идеальны. Каждый подсолнух, каждая купальня для птиц. Все изгибы абсолютно правильны.

Энджел тычет пальцем в картины, разложенные на зеленом диване, и говорит:

– Вы рисуете идеальные фигуры. Это невозможно.

Для протокола: погода сегодня становится жутко, жутко некомфортной. Прямо сейчас.

Единственный человек, который не требует, чтобы Мисти стала великой художницей, заявляет ей, что это невозможно. Когда твой единственный друг говорит, что ты просто не можешь быть великой художницей, одаренной от природы, изощренной художницей, проглоти пилюлю.

Мисти говорит:

– Послушайте, мы с мужем оба ходили в художественный колледж.

Она говорит:

– Нас научили рисовать.

И Энджел спрашивает: она что, калькировала фотографию? Использовала проекционный фонарь? Камеру обскура?

Послание от Констанс Бёртон: «Ты можешь сделать то же самое, используя свой разум».

И Энджел достает из кофра маркер и вручает его Мисти, говоря:

– Возьмите-ка.

Он тычет пальцем в стену, говоря:

– Вот прямо тут, нарисуйте мне круг диаметром четыре дюйма.

Мисти, не глядя, рисует маркером круг.

И Энджел прикладывает прямую сторону транспортира – ту, на которой дюймы, – к центру окружности. Четыре дюйма. Он говорит:

– Нарисуйте мне угол тридцать семь градусов.

Вжик-вжик – Мисти рисует на стене две пересекающиеся линии.

Энджел прикладывает транспортир, и угол оказывается ровнехонько тридцать семь градусов.

Он просит нарисовать круг диаметром семь дюймов. Шестидюймовый отрезок. Идеальную букву «S». Равносторонний треугольник. Квадрат. И Мисти мгновенно рисует их.

Согласно показаниям линейки, циркуля и транспортира, все нарисовано абсолютно точно.

– Теперь понятно, о чем я толкую? – говорит Энджел.

Едва не тыча острой ножкой циркуля в лицо Мисти, он говорит:

– Что-то случилось. Сначала что-то случилось с Питером, а теперь и с вами.

Просто для протокола: похоже, она нравилась Энджелу Делапорте в миллион раз больше, когда была толстой дурой ебучей. Служанкой при гостинице «Уэйтенси». Занудой, которая покорно выслушивает лекции о графологии и Станиславском. Сперва она была ученицей Питера. Теперь она ученица Энджела.

Мисти говорит:

– Мне одно понятно: вы не можете допустить даже мысль о том, что я, возможно, от природы талантлива.

И Энджел подпрыгивает от неожиданности. Он смотрит на Мисти исподлобья, брови удивленно выгнуты.

Как будто только что услышал голос трупа.

Энджел говорит:

– Мисти Уилмот, вы сами поняли, что сказали?

Он потрясает циркулем, целясь в нее, и говорит:

– Это не просто «дар».

Он тычет пальцем в идеальные круги и углы на стене и говорит:

– Полиция должна увидеть это.

Запихивая картины с эскизами обратно в этюдник, Мисти говорит:

– Что за бред?

Застегивая «молнию» этюдника, Мисти говорит:

– Типа меня арестуют за то, что я слишком хороший художник?

Энджел хватает фотоаппарат и вжикает пленкой. Прикрепляет «вспышку». Глядя на Мисти сквозь видоискатель, говорит:

– Нам нужны доказательства.

Энджел говорит:

– Нарисуйте мне шестиугольник. Нарисуйте пентаграмму. Нарисуйте совершенную спираль.

И Мисти рисует фигуры маркером, одну за другой. Руки ее прекращают дрожать, лишь когда она чертит или рисует.

На стене перед нею – каракули Питера:

– …мы уничтожим вас с помощью вашей же жадности и непомерных запросов…

Твои каракули.

Шестиугольник. Пентаграмма. Совершенная спираль. Энджел делает снимки.

Ослепленные «вспышкой», они не видят, как домовладелица засовывает голову в дыру. Она таращится на Энджела с фотоаппаратом. На Мисти с маркером в руке. Домовладелица сжимает голову обеими руками и вопит:

– Какого хрена, что вы там делаете?

Она вопит:

– Вы что, решили превратить все это в сраный хеппенинг?

24 июля.

Просто чтоб ты знал: сегодня Мисти позвонил детектив Стилтон. Он хочет нанести тебе небольшой визит.

Он хочет нанести тебе небольшой визит.

Он говорит по телефону:

– Когда умер ваш свекор?

Вся комната Мисти – и пол, и кровать – завалена мокрыми шариками акварельной бумаги. Бурая хозяйственная сумка, в коей Мисти принесла домой свои запасы красок, набита скомканными катышами прусской лазури и «Виндзорской зеленой». Простые карандаши, цветные карандаши, масляные краски, акрил и гуашь – все деньги потрачены на эту фигню. Пастельные мелки, и жирные, и рассыпчатые, превратились в огрызки – такие крохотные, что не удержишь. Бумага почти закончилась.

Чему тебя не научат в художественном колледже – так это тому, как разговаривать по телефону, не переставая рисовать. Держа телефонную трубку в одной руке, а в другой – кисточку, Мисти говорит:

– Питеров папа? Четырнадцать лет назад, а что?

Размазывая краски ребром ладони, смешивая их подушечкой большого пальца, Мисти ведет себя как чертов Гойя, прямой дорогой направляясь к свинцовой энцефалопатии. Глухоте. Депрессии. Топическому отравлению.

Детектив Стилтон говорит:

– Нигде не записано, что Хэрроу Уилмот умер.

Чтобы заострить кисточку, Мисти крутит ее во рту.

Говорит:

– Мы развеяли его прах.

Она говорит:

– Он умер от инфаркта. А может, от опухоли мозга.

Краска кислая-прекислая. Хрустит, как песок, межкоренными зубами.

И детектив Стилтон говорит:

– Нет свидетельства о его смерти.

Мисти говорит:

– Ну, может, они просто делают вид, будто он умер.

Ничего более путного в голову не приходит. Грейс Уилмот… доктор Туше… да весь этот остров только и делает, что прикидывается.

И Стилтон говорит:

– Что еще за «они»?

Ку-клукс-клан. Нацисты.

Кистью № 12 из верблюжьей шерсти Мисти кладет идеально синюю полосу над идеальными деревьями на склонах идеальных гор. Кисточкой № 2 из соболя кладет идеальный солнечный блик на гребень каждой идеальной волны. Идеальные изгибы, абсолютные прямые, точные углы, идите на хрен, Энджел Делапорте.

Просто для протокола: по прогнозам Мисти, такой и будет погода. Идеальной. Как сейчас на бумаге.

Просто для протокола: детектив Стилтон упорный. Он говорит:

– Как вы думаете, зачем вашему свекру делать вид, будто он умер?

Мисти говорит, это была просто шутка. Конечно же, Гарри Уилмот покойник.

Кисточкой № 4 из беличьей шерсти она рисует тени в лесу. Битую неделю она проторчала, запершись в этой комнате, и не нарисовала ничего и вполовину круче кресла, которое придумала, когда обгадила трусы. На Уэйтенси-Пойнт. Со страшными глюками. Зажмурив глаза, отравившись чилантро.

Она продала тот уникальный набросок за вшивый полтинник.

Детектив Стилтон говорит по телефону:

– Вы все еще там?

Мисти говорит:

– Смотря где это «там».

Она говорит:

– Давайте. Проведайте Питера.

Она рисует нейлоновой кисточкой № 12 идеальные цветы на идеальном лугу. Где сейчас Табби, Мисти неведомо. Может, Мисти сейчас должна обслуживать столики, но ей наплевать. Мисти уверена только в одном: она очень занята. Голове болеть некогда. Рукам дрожать некогда.

– С этим проблема, – говорит Стилтон. – В больнице хотят, чтобы наша встреча прошла в вашем присутствии.

И Мисти говорит, что с этим проблема. Ей нужно рисовать. Ей нужно кормить тринадцатилетнюю дочь. Вторую неделю у нее мигрень. Кисточкой № 4 из соболя она проводит серо-белую полосу поперек луга. Мостит дорожку в траве. Потом роет яму. Заливает фундамент.

Перед ней на бумаге кисть убивает деревья и сносит их прочь. Набрав коричневой краски, Мисти вгрызается в склон холма на лугу. Мисти производит земляные работы. Кисть, как плуг, подрезает траву. Цветы уничтожены. Из ямы встают белоснежные стены. Вскрываются окна. Возносится башня. Над центром постройки взбухает купол. Из дверных проемов сбегают лестницы. Перила стремительно окружают террасы. Внезапно возносится еще одна башня. Постройка выбрасывает второе крыло, отпихивает рощу, давит луг.

Это Занаду. Сан-Симеон. «Билтмор». «Мар-а-Лаго».[34] Это то, что строят богатые, чтобы чувствовать себя в безопасности. Места, где, как им кажется, они обязательно будут счастливы. Эта постройка – обнаженная душонка богатого человека. Альтернативный рай для того, кто слишком богат, чтоб снизойти до реальности.

Ты можешь рисовать что угодно, ведь что ни рисуй, ты рисуешь себя.

И голос в телефонной трубке говорит:

– Итак, завтра в три, миссис Уилмот?

На идеальной крыше одного крыла постройки возникают статуи. На одной из идеальных террас вдруг образуется бассейн. Зеленый луг почти что исчезает, заслоненный новой лестницей, что тянется до самой кромки идеальной рощи.

Все – лишь автопортрет.

Все – лишь дневник.

И голос в телефонной трубке говорит:

– Миссис Уилмот?

По стенам вверх карабкаются лозы. Из черепиц на крыше прорастают трубы.

И голос в телефонной трубке говорит:

– Мисти?

Голос говорит:

– Вы хоть раз заглядывали в отчет коронера о попытке самоубийства, предпринятой вашим мужем?

Детектив Стилтон говорит:

– Как вы думаете, где ваш муж мог взять снотворное?

Для протокола: главная проблема художественного колледжа в том, что там тебя могут обучить всевозможным приемам, но не могут наделить талантом. Невозможно купить вдохновение. Просчитать дорогу к прозрению. Вывести формулу. Рецепт просветления.

– В крови вашего мужа, – говорит Стилтон, – был обнаружен фенобарбитал.

Однако, говорит он, рядом с телом не нашли ни пузырька из-под таблеток, ни бутылки. И снотворного Питеру никто не выписывал.

Продолжая водить кистью, Мисти спрашивает, куда клонит Стилтон.

И Стилтон говорит:

– Поневоле задумываешься, кто мог желать его смерти.

И Мисти говорит:

– Только я, – и понимает, что зря она так.

Картина закончена. Идеальна. Прекрасна. Ничего подобного Мисти в жизни не видела. Откуда что взялось, она без понятия. Она черпает кистью № 12 «черную слоновую кость» и щедрым росчерком уничтожает все.

25 июля.

Дома на Эвкалиптовой и Юкковой улицах, они кажутся такими шикарными, когда впервые их видишь. Все они в три или четыре этажа высотой, все с белыми колоннами, и все построены во время последнего экономического бума, восемьдесят лет назад. Почти что век. Идешь по улице, и дом за домом прячется в разлапистые дубы и пеканы, громадные, словно зеленые штормовые тучи. Дома эти выстроились в две шеренги вдоль Кедровой улицы, глядят друг на друга через постриженные лужайки. Когда впервые их видишь, они кажутся такими… богатыми.

– Фасады в храмовом стиле, – объяснил Мисти Хэрроу Уилмот.

Где-то с 1798 года американцы начали строить простые, но внушительные фасады в стиле «греческого Ренессанса». А после 1824 года, сказал Хэрроу, после того, как Уильям Стрикленд сделал дизайн Второго Банка Соединенных Штатов, того самого, в Филадельфии, – после этого пути назад просто не было. Все дома отныне – и маленькие, и большие – обязаны были иметь ряд колонн с каннелюрами и угрожающую, выступающую вперед, нависающую над фасадом крышу.

Народ прозвал такие дома «односторонними», так как все эти вычуры красовались лишь на одной их стороне. В остальном дома были просты.

Так можно описать почти что все дома на острове. Сплошной фасад. Твое первое впечатление.

Начиная со здания Капитолия в Вашингтоне, округ Колумбия, и заканчивая самым крохотным коттеджем – все постройки болели «греческим раком», как шутили архитекторы.

– Для архитектуры, – сказал Хэрроу, – это означало конец эры прогресса и начало эры вторсырья.

Он встретил Питера и Мисти на автовокзале в Лонг-Бич и отвез их к побережью на паром.

Островные дома, они все такие величественные… пока не разглядишь, как сильно облупилась краска, сохлыми кучами лежащая у основания колонн. Гидроизоляция на крышах заржавела и свисает через край гнутыми красными обрывками. Те окна, где стекло разбилось, изнутри заклеены коричневым картоном.

Из грязи в князи и обратно за три поколения.

Ни одна инвестиция не может быть вашей вечно. Гарри Уилмот сказал ей об этом. Деньги уже стремительно испарялись.

– Одно поколение делает деньги, – объяснил он ей как-то раз. – Следующее поколение защищает деньги. Третье поколение становится нищим. Все постоянно забывают, чего это стоит – сколотить семейное состояние.

Каракули Питера:

– …ваша кровь – наше золото…

Для протокола: пока Мисти едет на встречу с детективом Стилтоном, добираясь три часа до места, где складирован Питер, она собирает воедино те обрывки, что остались в памяти от Хэрроу Уилмота.

Впервые Мисти увидела остров Уэйтенси, когда навещала с Питером его родню, когда его отец провез их по округе в старом фамильном «бьюике». Все машины на острове были старыми, чистенькими и блестящими, вот только сиденья в них были заклеены клейкой прозрачной лентой, чтобы набивка не вылезала наружу. Пухленький водительский козырек в «бьюике» был весь в трещинах от избытка солнца. Хромовая отделка салона и бамперы были в прыщиках ржавчины от соленого воздуха. Краска – тусклой под тонким слоем белого окисла.

У Хэрроу была плотная белая грива, зачесанная, что твоя корона надо лбом. Глаза то ли серые, то ли синие. Зубы скорее желтые, нежели белые. Весь остальной Хэрроу – тощий и бледный. Простой. Его дыхание пахло старым островным домом с гниющим интерьером.

– Этой машине десять лет, – сказал он. – Для машины на побережье это целая жизнь.

Он довез их до парома, и они все вместе ждали тот в доке, глядя на темную зелень острова, отделенную от них водой. Питер и Мисти, они были на летних каникулах, искали работу, мечтая о жизни в городе, любом городе. Они частенько болтали о том, чтоб забить на учебу и перебраться в Нью-Йорк или Лос-Анджелес. Ожидая парома, они сказали Хэрроу, что могли бы учиться живописи в Чикаго или Сиэтле. Там, где каждый из них смог бы начать карьеру. Мисти помнит, что ей пришлось три раза захлопывать дверь, чтобы та закрылась.

Это была та машина, в которой Питер попытался сдохнуть.

В которой ты попытался сдохнуть. Принял те снотворные таблетки.

Та же машина, баранку которой она сейчас крутит.

Написанные по трафарету на борту машины, ядовито-желтые слова гласят: «Боннер и Миллз – Когда Ты Будешь Готов Перестать Начинать Все Сначала».

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

На борту парома, в тот первый день, Мисти сидела в машине, пока Хэрроу и Питер болтали у перил.

Хэрроу наклонился к Питеру поближе и сказал:

– Ты уверен, что она – именно та?

Наклонился поближе к тебе. Отец к сыну.

И Питер сказал:

– Я видел ее картины. Она – то, что надо.

Глаза Хэрроу сузились, его корругатор собрал кожу лба в длиннющие морщины, и он сказал:

– Ты знаешь, что это значит.

И Питер улыбнулся, но так, что сократился лишь его подъемник верхней губы, его «мускул брезгливости», и он сказал:

– Да, конечно. Ебаный я везунчик.

И Хэрроу кивнул. Он сказал:

– Это значит, что мы наконец перестроим гостиницу.

Мистина хипповая мамаша частенько говаривала: это типично американская мечта – отгородиться от всех деньгами. Посмотри на Говарда Хьюза[35] в его пентхаусе. На Уильяма Рэндолфа Хёрста[36] в Сан-Симеоне. Взгляни на «Билтмор». На все эти роскошные загородные дома, где богачи живут в добровольном изгнании. Все эти рукотворные эдемы, куда мы прячемся. Когда эдемы рушатся, а это неизбежно, мечтатели возвращаются в мир.

– Возьми любое крупное состояние, – говаривала мамаша, – копни поглубже и обнаружишь, что поколение-два назад ради него была пролита кровь.

Говорилось это явно затем, чтоб их жизнь в трейлере не казалась такой убогой.

Детский труд в рудниках и на мельницах, говорила мамаша. Рабство. Наркотики. Биржевые махинации. Разрушение природы, сплошная вырубка, отходы производства, истощение почв. Монополии. Заразные болезни. Любой капитал вырастает из какой-нибудь мерзости.

Невзирая на мамашины речи, Мисти верила, что ее ждет светлое будущее.

Подъехав к больнице, Мисти паркуется и с минуту сидит в машине, глядя вверх на третий ряд окон. На окно Питера.

На твое окно.

В последнее время Мисти хватается за все, мимо чего проходит, – за дверные рамы, стойки баров, столы, спинки стульев. Чтоб не упасть. Мисти не может поднять голову от груди больше чем на 45 градусов. Каждый раз, когда она выходит из своей комнаты, ей приходится надевать темные очки, так сильно свет режет глаза. Шмотки на ней висят и колыхаются, как будто под ними ничего нет. Ее волосы… на расческе их больше, чем на Мистином черепе. Любой ее старый пояс можно дважды обернуть вокруг талии.

Тощая красотка из испанской мыльной оперы.

Глаза ее, ввалившиеся и налитые кровью, отражаются в зеркале заднего вида; Мисти – вылитый труп Паганини.

Перед тем как выйти из машины, Мисти кладет на язык очередную пилюлю из зеленых водорослей и запивает пивом из банки; голову тут же пронзает боль.

Сразу за стеклянными дверями вестибюля ждет детектив Стилтон, наблюдая, как Мисти плетется через автостоянку. Мистина рука хватается за каждую машину для равновесия.

Пока Мисти взбирается по ступенькам парадного хода, рука вцепляется в перила, тащит вперед.

Детектив Стилтон распахивает дверь и говорит:

– Вид у вас неважнецкий.

Это из-за мигрени, говорит ему Мисти. Может, все дело в красках. Красный кадмий. Титановые белила. В некоторых масляных красках содержится до черта свинца. Или меди. Или окиси железа. Что еще хуже, большинство художников имеют привычку обсасывать кончик кисти, чтоб была поострее. В художественном колледже тебе постоянно твердят о Винсенте Ван Гоге и Тулуз-Лотреке. Обо всех этих художниках, которые спятили, чья нервная система понесла такой ущерб, что они писали картины, привязав кисточку к парализованной руке. Токсичные краски, абсент, сифилис.

Хрупкость запястий и лодыжек – верный признак свинцового отравления.

Все – автопортрет. В том числе твой мозг, вынутый при вскрытии. И твоя моча.

Яды, наркотики, заразные болезни. Вдохновение.

Все – дневник.

Для протокола: детектив Стилтон все это записывает. Каждое слово, которое она бубнит.

Мисти стоит заткнуться, пока Табби не упекли в федеральный приют.

Они регистрируются у женщины, сидящей за столом у входа. Расписываются в журнале посещений и получают пластиковые бэджики, которые пристегивают к груди. На Мисти красуется одна из любимых Питеровых брошек, здоровенная шутиха из желтых стразов, камешки все побитые и мутные. С некоторых амальгама слезла, они не блестят. С тем же успехом это могли быть осколки бутылок с помойки.

Мисти пристегивает пластиковый бэджик рядом с брошкой.

И детектив Стилтон говорит:

– Старая, видать, штука.

И Мисти говорит:

– Мой муж ее мне подарил, когда мы только начали встречаться.

Они стоят и ждут лифт. Детектив Стилтон говорит:

– Мне будут нужны доказательства, что ваш муж находился здесь последние сорок восемь часов.

Он переводит взгляд с мигающих номеров этажей на Мисти и говорит:

– И вам скорее всего предстоит отчитаться о своих передвижениях за тот же период времени.

Лифт открывается, они входят внутрь. Двери закрываются. Мисти нажимает кнопку третьего этажа.

Оба разглядывают двери лифта, и Стилтон говорит:

– У меня ордер на его арест. – Он хлопает грудь своей спортивной куртки, как раз где внутренний карман.

Лифт останавливается. Двери разъезжаются. Они выходят.

Детектив Стилтон открывает записную книжку, читает в ней и говорит:

– Вы знаете людей, живущих в доме 346 по Вестерн-Бэйшор-Драйв?

Мисти ведет его по коридору, говоря:

– А я должна?

– В прошлом году ваш муж сделал для них кое-какую работу.

Сгинувшая прачечная комната.

– А жителей дома 7856 по Норсерн-Пайн-роуд? – говорит Стилтон.

Пропавший без вести бельевой шкаф.

И Мисти говорит «да». Разумеется. Да, она видела, что Питер там натворил, но нет, хозяев она не знает.

Детектив Стилтон захлопывает записную книжку и говорит:

– Прошлой ночью оба эти дома сгорели. Пять дней назад сгорел еще один дом. Перед этим то же самое произошло еще с одним домом, в котором ваш муж обновлял интерьер.

Во всех случаях – поджог, говорит Стилтон. Все дома, где Питер замуровал письмена своей ненависти, почему-то сгорают. Вчера полиция получила письмо от некоей террористической группы, берущей на себя всю ответственность. «Природоохранный Океанский Террористический Союз». Сокращенно – «ПОТС». Они требуют полностью прекратить застройку побережья.

Идя за ней по линолеуму длинного коридора, Стилтон говорит:

– У «Движения за превосходство белой расы» и «Партии зеленых» – давние связи.

Он говорит:

– От защиты окружающей среды до борьбы за чистоту расы – всего один шаг.

Они подходят к двери в палату Питера, и Стилтон говорит:

– Если ваш муж не сможет доказать, что находился здесь в ночь каждого пожара, то я его арестую.

И он похлопывает по карману куртки, где лежит ордер.

Полог задернут со всех четырех сторон Питеровой койки. Из-за полога слышны порывистые всхлипы – аппарат искусственного дыхания качает воздух. Слышны тихие писки – монитор, контролирующий состояние сердца. Слышно невнятное треньканье – что-то из Моцарта в Питеровых наушниках.

Мисти отдергивает полог.

Подъем занавеса. Ночь открытия сезона.

И Мисти говорит:

– Будьте как дома. Спрашивайте его о чем угодно.

Посредине койки на боку скрючился скелет из папье-маше, обтянутый восковой кожей. Сине-белая мумия с черными молниями вен, ветвящимися на глубине миллиметра. Колени подтянуты к груди. Спина выгнута так, что голова почти прижимается к сморщенным ягодицам. Ступни вытянуты, острые, как заточенные палки. Ногти на ногах – длинные, темно-желтые. Кисти рук подвернуты, ногти впились в повязки, защищающие оба запястья. Тонкое вязаное одеяло сбилось в ногах. Прозрачные и желтые трубки пучками впиваются в руки, живот, темный скукоженный пенис, череп. Осталось так мало мышечной ткани, что колени и локти, костлявые ступни и кисти рук кажутся жутко распухшими.

Губы, блестящие от вазелина, ощерены, приоткрывают черные дырки выпавших зубов.

Теперь, когда полог отдернут, все это безобразие шибает в нос: спиртовые тампоны, моча, пролежни и нежный крем для кожи. Вонь теплого пластика. Горячая вонь хлорки и тальковая вонь латексных перчаток.

Дневник твоей личности.

Ребристая синяя пластиковая трубка аппарата искусственного дыхания змеится из дырки в середине горла. Веки склеены кусками лейкопластыря. Голова обрита, чтобы можно было прикрепить датчик, контролирующий внутричерепное давление, но черные волосы топорщатся на ребрах и провисшей складке кожи между тазовыми костями.

Точно такие же, как черные волосы Табби.

Твои черные волосы.

Держа полог распахнутым, Мисти говорит:

– Как видите, мой муж не часто выходит на улицу.

Во всем, что ты делаешь, видна твоя рука.

Детектив Стилтон судорожно сглатывает. Подъемник верхней губы задирает ее к ноздрям, и лицо Стилтона зарывается в записную книжку. Его ручка принимается торопливо строчить.

Из маленькой тумбочки рядом с койкой Мисти достает спиртовой тампон и сдирает с него пластиковую обертку. Коматозные больные делятся на категории согласно так называемой «Коматозной шкале Глазго», говорит она детективу. Шкала пробегает значения от «полностью в сознании» до «без сознания, на стимул не реагирует». Даешь пациенту вербальные команды и смотришь, может ли он ответить жестом. Или словами. Или моргая.

Детектив Стилтон говорит:

– Что вы можете мне сказать об отце Питера?

– Ну, – говорит Мисти, – теперь он питьевой фонтанчик.

Детектив недоуменно смотрит на нее. Брови сошлись у переносицы. Корругаторы делают свою работу.

Грейс Уилмот отстегнула пачку денег на вычурный латунный питьевой фонтанчик в память о Хэрроу. Фонтанчик установлен на Ольховой улице, у перекрестка с Разделительной авеню, рядом с гостиницей, говорит Мисти Стилтону. Что касается праха… Грейс Уилмот торжественно развеяла его на Уэйтенси-Пойнт.

Детектив Стилтон торопливо записывает все это в записную книжку.

Мисти протирает спиртовым тампоном кожу вокруг соска Питера.

Мисти снимает с его головы наушники, сжимает его лицо обеими ладонями и размещает на подушке так, что Питер смотрит вертикально в потолок. Мисти отстегивает желтую шутиху-брошь с ворота блузки.

Самая низкая оценка, какую ты можешь получить по «Коматозной шкале Глазго», – «три». «Три» означает, что ты никогда не двигаешься, никогда не говоришь, никогда не моргаешь. Что бы тебе ни говорили, что бы с тобой ни делали. Ты не реагируешь.

Из броши выскакивает стальная булавка длиной с мизинец, и Мисти протирает ее спиртовым тампоном.

Авторучка Стилтона замирает на странице, и он говорит:

– Ваша дочь хоть иногда навещает Питера?

И Мисти качает головой.

– А его мать?

И Мисти говорит:

– Моя дочь почти все свободное время проводит со своей бабушкой.

Мисти смотрит на булавку, отполированную, серебряно-блестящую.

– Они ходят на распродажи, – говорит Мисти. – Моя свекровь работает в конторе, которая подыскивает людям недостающие приборы для побившихся сервизов.

Мисти отдирает лейкопластырь с глаз Питера.

С твоих глаз.

Мисти приподнимает его веки большими пальцами, близко наклоняется и кричит:

– Питер!

Мисти кричит:

– Как на самом деле умер твой отец?

Ее слюна летит ему в глаза, его зрачки – разных размеров. Мисти кричит:

– Ты состоишь в какой-то неонацистской экотеррористической банде?

Повернувшись и глядя на детектива Стилтона, Мисти кричит:

– Ты тайком сбегаешь отсюда каждую ночь и поджигаешь дома?

Мисти кричит:

– Может, ты «ПОТС»?

«Природоохранный Океанский Террористический Союз».

Стилтон складывает руки на груди, опускает подбородок на грудь и смотрит на Мисти исподлобья. Кольцевые мышцы рта сжимают его губы в тонкую прямую линию. Лобная мышца задирает брови кверху так, что лоб сминается в три морщины от виска до виска. Морщины, которых раньше вроде не было.

Мисти защипывает Питеров сосок и тянет за него.

Мисти протыкает Питеров сосок булавкой. Потом вытаскивает ее.

Монитор, контролирующий состояние сердца, непрерывно попискивает, не замедляясь и не ускоряясь ни на герц.

Мисти говорит:

– Питер, милый? Ты чувствуешь это?

И Мисти снова втыкает булавку.

Вот как можно каждый раз почувствовать свежую боль. Метод Станиславского.

Просто чтобы ты знал: на сосках твоих столько шрамовой ткани, что проткнуть их трудно, как шину трактора. Кожа натягивается до бесконечности, прежде чем булавка выскочит наружу.

Мисти кричит:

– Почему ты покончил с собой?

Зрачки Питера таращатся в потолок, один во всю радужку, другой – как булавочный укол.

И тут две руки обхватывают ее сзади. Детектив Стилтон. Руки тянут ее прочь от койки. Ее, кричащую:

– Какого хуя ты меня сюда притащил?

Стилтон тянет Мисти, покуда булавка, которую она держит, понемногу не выскальзывает из соска. Тянет Мисти, кричащую:

– Какого хуя ты меня обрюхатил?

28 июля – новолуние.

Мистина первая пачка противозачаточных таблеток – та, с которой побаловался Питер. Он заменил их крохотными карамельками с корицей. Следующую пачку он просто смыл в унитаз.

Ты смыл в унитаз. Случайно, сказал ты.

После этого в студенческой поликлинике ей целый месяц не желали выписать новый рецепт. Ее отправили сделать снимок диафрагмы, и неделю спустя Мисти обнаружила, что в центре той образовалась маленькая дырочка. Она поднесла рентгенограмму к окну, чтобы показать Питеру, и он сказал:

– Такие штуки рано или поздно заживают.

Мисти сказала, эта штука только что появилась.

– Пройдет, – сказал он.

Мисти сказала, его пенис не такой уж большой, едва ли он достал до шейки матки и пробил дырку в диафрагме.

Твой пенис не такой уж большой.

После этого у Мисти стала скоропостижно заканчиваться спермицидная пенка. Она извела на пенку целое состояние. Купив очередную банку, она пользовалась ею максимум один раз, а потом обнаруживала, что та пуста. Однажды, выйдя из ванной, Мисти спросила Питера, не балуется ли он с ее пенкой.

Питер смотрел свои испанские мыльные оперы, где у всех женщин были такие тонкие талии, что женщины эти были похожи на досуха выжатые половые тряпки. Они таскали на себе гигантские сиськи, прихваченные купальниками, тонкими, как спагетти. Их веки были густо намазаны блеском; женщины эти якобы были докторами и адвокатами.

Питер сказал:

– На-ка вот, – и закинул обе руки за шею.

Он вытащил что-то из-под ворота своей черной футболки и протянул Мисти. Это было мерцающее колье из розовых стразов, нитки холодного, льдисто-розового блеска, сплошные розовые сполохи и искры. И он сказал:

– Хочешь?

И Мисти была так поражена, что отупела, как его испанские шлюшки. Она механически протянула руки и взялась за концы расстегнутого колье. Оно засверкало на ее коже в зеркале ванной. Глядя на колье в зеркале, гладя его, Мисти слышала испанскую трескотню из соседней комнаты.

Мисти проорала:

– Просто больше не трогай мою пенку. О’кей?

В ответ – лишь испанский.

Конечно же, следующие месячные так и не начались. На третий день задержки Питер принес ей коробочку с тестами на беременность. На эти тесты нужно было пописать. Они показали бы, залетела она или нет. Эти палочки даже не были ни во что завернуты. И все до единой пахли мочой. И все до единой показывали «нет»: «не беременна».

Потом Мисти увидела, что дно коробочки кто-то успел открыть, после чего заклеил скотчем. Мисти спросила Питера, что стоял и ждал за дверью ванной:

– Ты их прямо сегодня купил?

Питер сказал:

– Что-что?

Мисти слышала трескотню на испанском.

Когда они трахались, Питер крепко зажмуривался, пыхтел и старался. Кончая, он громко орал с зажмуренными глазами:

– Te amo!

Мисти проорала сквозь дверь ванной:

– Ты что, поссал на эти штуки?

Дверная ручка завращалась, но Мисти предусмотрительно закрылась на шпингалет. Из-за двери донесся Питеров голос:

– Тебе эти штуки не нужны. Ты не беременна.

И Мисти спросила: так где в таком случае ее месячные?

– Вот они, – сказал Питеров голос. Потом его пальцы заскреблись в щели под дверью. Они что-то туда пропихивали, что-то белое, мягкое.

– Ты уронила их на пол, – сказал он. – Хорошенько на них взгляни.

Это были ее трусы в свежих пятнах крови.

29 июля – новолуние.

Для протокола: погода сегодня тяжелая и вредная, и жене твоей больно при каждом движении.

Доктор Туше только что ушел. Последние два часа он занимался тем, что обертывал ногу Мисти лоскутами стерильной ткани, промазывая их прозрачной акриловой смолой. Теперь ее нога, от щиколотки до промежности – одна сплошная фибергласовая шина. Повреждено колено, сказал доктор.

Питер, твоя жена – клуша.

Мисти – попросту клуша.

Она несет в столовую из кухни поднос с салатами «Уолдорф»[37] и внезапно обо что-то запинается. Прямо на пороге кухни ноги уходят из-под нее, и Мисти, поднос, тарелки с салатом «Уолдорф» – все это сломя голову летит на столик номер восемь.

Разумеется, вся столовая дружно вскакивает, чтоб посмотреть на Мисти, вывалянную в майонезе. Колено вроде цело, Раймон выходит из кухни и помогает Мисти встать. Однако доктор Туше говорит, что колено растянуто. Он пришел через час, после того, как Раймон и Полетта помогли ей подняться по лестнице в комнату. Доктор прикладывает к колену пузырь со льдом, а потом предлагает Мисти выбрать цвет шины: неоново-желтый, неоново-розовый или просто белый.

Доктор Туше примостился на корточках рядом с Мисти; та сидит на стуле с прямой спинкой, положив ногу на скамеечку. Доктор перемещает пузырь со льдом, ищет, нет ли опухоли.

И Мисти спрашивает его: это не вы заполняли свидетельство о смерти Хэрроу Уилмота?

Мисти спрашивает: вы не выписывали Питеру снотворное?

Доктор смотрит на нее пару секунд, потом вновь принимается замораживать ее ногу. Он говорит:

– Если вы не расслабитесь, можете больше никогда не встать.

Ее нога, судя по ощущениям, уже в порядке. Судя по виду, тоже. Для протокола: колено даже не болит.

– Вы в шоке, – говорит доктор Туше. Он принес с собой кейс – вместо черной докторской сумки. С такими кейсами ходят адвокаты. Или банкиры.

– Шина для профилактики, – говорит он. – Без шины вы будете носиться повсюду с этой полицейской ищейкой, и нога у вас никогда не заживет.

Какой маленький городишко – весь музей восковых фигур острова Уэйтенси шпионит за ней.

Раздается стук в дверь, в комнату входят Табби и Грейс. Табби говорит:

– Мам, мы тебе еще красок принесли.

В руках у нее – два пластиковых кулька.

Грейс говорит:

– Как она?

И доктор Туше говорит:

– Если в ближайшие три недели не выйдет из этой комнаты, то будет в порядке.

Он принимается обматывать колено марлей, слой за слоем, еще и еще.

Просто чтобы ты знал: когда Мисти вдруг очутилась на полу, когда люди бросились ей на помощь, когда ее тащили по лестнице, даже когда доктор щупал и сгибал ее колено, Мисти все спрашивала и спрашивала:

– Обо что я запнулась?

Там же ничего нет. Рядом с порогом кухни просто не обо что запнуться.

Упав, она вознесла хвалу Господу за то, что это случилось на работе. Пусть теперь попробуют ныть, что она отлынивает.

Грейс говорит:

– Можешь пошевелить пальцами?

Да, Мисти может. Просто не может до них достать.

Следующий этап: доктор накладывает на ногу полосы фибергласа.

Табби подходит, прикасается к огромному фибергласовому рулону, где-то внутри которого затерялась нога ее матери, и говорит:

– Можно я напишу свое имя на этой штуке?

– Завтра напишешь, пусть денек посохнет, – говорит доктор.

Перед Мисти ее прямая нога, которая весит, наверное, фунтов восемьдесят. Мисти кажется себе окаменелостью. Мухой в янтаре. Древней мумией. Это будет настоящая каторга, с шиной вместо ядра на цепи.

Забавно, когда твой разум пытается осмыслить хаос. Сейчас Мисти за это ужасно стыдно, но когда Раймон вышел из кухни, когда он подхватил ее рукой под мышку и поставил на ноги, она сказала:

– Ты ведь мне сделал подножку?

Он смахнул с ее волос салат «Уолдорф», ломтики яблок и тертый грецкий орех, и сказал:

– Como?[38].

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

Дверь на кухню была настежь открыта, и пол у порога был вымыт и насухо вытерт.

Мисти сказала:

– Как я упала?

И Раймон пожал плечами и сказал:

– На твою culo.[39].

Все парни с кухни, стоявшие рядом, дружно заржали.

Сейчас она наверху, в своей комнате; ее нога запеленута в тяжелую белую pinata. Доктор Туше и Грейс поднимают Мисти за обе подмышки и тащат к кровати. Табби достает из кошелька пилюли из зеленых водорослей и ставит пузырек на тумбочку. Грейс выдергивает телефонный штепсель из розетки, сматывает провод и говорит:

– Тебе нужны тишина и покой.

Грейс говорит:

– Ты не смертельно больная, тебе просто прописана легкая арт-терапия.

И она начинает вынимать из кульков тюбики краски и кисточки и раскладывать их на туалетном столике.

Доктор достает из кейса шприц. Протирает холодным спиртом Мистину руку. Спасибо, что не сосок.

Ты чувствуешь это?

Доктор набирает в шприц жидкость из бутылочки и втыкает иголку в Мистину руку. Вынимает иголку и вручает Мисти ватный тампон, чтоб остановить кровотечение.

– Это поможет тебе уснуть, – говорит он.

Табби садится на край кровати и говорит:

– Тебе больно?

Нет, ни капельки. Нога в полном порядке. Укол был больнее.

Кольцо на Таббином пальце, искрящий зеленый перидот, – в нем отражается свет из окна. Под окном лежит половик, а под половиком – скопленные Мисти чаевые. Их билет домой, в Текумсе-лейк.

Грейс засовывает телефон в пустой пластиковый кулек, протягивает руку Табби и говорит:

– Пошли. Пусть твоя мама отдохнет.

Доктор Туше стоит у открытой двери и говорит:

– Грейс? Можно сказать вам пару слов, наедине?

Табби встает с кровати, Грейс наклоняется и шепчет ей что-то на ухо. Табби быстро кивает. У нее на шее – увесистое розовое колье из мерцающих стразов. Такое огромное, что наверняка Табби от него тяжело, как Мисти – от шины. Искрящийся жернов. Ядро на цепи, из мусорной бижутерии. Табби щелкает застежкой и несет колье к кровати, говоря:

– Подними голову.

Она обхватывает шею Мисти обеими руками и защелкивает колье.

Для протокола: Мисти не идиотка. Бедная Мисти Мэри Кляйнман знала, что кровь на ее трусах – не ее, а Питера. Но прямо сейчас, в это мгновение, она так рада, что не сделала аборт.

Не избавилась от твоей крови.

Почему Мисти сказала «да», когда ты спросил, пойдет ли она за тебя – ей неведомо. Почему мы делаем то, что мы делаем? Она уже растворяется в кровати. Каждый вдох-выдох медленнее, чем предыдущий. Подъемники ее бровей изо всех сил пытаются не дать глазам закрыться.

Табби подходит к мольберту и снимает с него планшет с чертежной бумагой. Несет планшет и угольный карандаш к кровати, кладет их на одеяло рядом с матерью и говорит:

– На случай, если тебя посетит вдохновение.

И Мисти, как в замедленной съемке, целует ее в лоб.

Между тобою, мной, колье и шиной: Мисти кажется себе пригвожденной к кровати. Бабочкой на булавке. Жертвенным животным. Отшельницей в келье.

Потом Грейс берет Табби за руку, и они выходят к доктору Туше, ждущему в коридоре. Дверь закрывается. Какая тишина… Мисти недоумевает: все ли в порядке со слухом? Но тут раздается тихий щелчок.

И Мисти зовет:

– Грейс?

Мисти зовет:

– Табби?

Как в замедленной съемке, Мисти говорит:

– Эй? Кто-нибудь?

Для протокола: они ее заперли.

30 июля.

Когда Мисти просыпается в первый раз после своего падения, у нее нет лобковых волос, а в мочевой пузырь введен катетер, змеящийся вниз по здоровой ноге к мешочку из прозрачного пластика, прикрепленному к ножке кровати. Катетер приклеен к коже полосками лейкопластыря.

Дорогой милый мой Питер, ты прекрасно знаешь, как это приятно.

Доктор Туше опять постарался.

Для протокола: если ты очухиваешься после наркоза с выбритым лобком и пластиковой трубкой, засунутой тебе во влагалище, то это еще не значит, что ты обязательно станешь настоящей художницей.

Если бы значило, то Мисти сейчас расписывала бы Сикстинскую капеллу. Вместо этого она комкает очередной мокрый лист дорогой акварельной бумаги. За ее крохотным слуховым окошком солнце спекает песок на пляже. Волны шипят и разбиваются. Чайки трепещут, зависнув на ветру, – парят, как белые воздушные змеи, – а детишки тем временем строят песочные замки и с плеском ныряют в гребни прибоя.

Одно дело – пожертвовать всем своим солнцем ради шедевра, но чтоб ради этого … сегодняшний Мистин день состоял из сплошных ошибок, дерьмовой мазни. Пускай на ее ноге шина от щиколотки до паха, а моча стекает в пластиковый мешочек; все равно Мисти хочет быть там, снаружи. Если ты художник, ты организуешь свою жизнь так, чтобы у тебя было время на занятия живописью, вот только нет гарантии, что ты создашь хоть что-нибудь достойное всех твоих усилий. Тебя неотвязно преследует мысль, что ты тратишь жизнь понапрасну.

Говоря по правде, если бы Мисти была сейчас на пляже, она бы смотрела на это слуховое окошко, мечтая быть художницей.

Говоря по правде, где бы ты ни был, ты не там, где надо.

Мисти еле стоит у своего мольберта, неловко пристроившись на высокой табуретке, глядя в окошко на Уэйтенси-Пойнт, а Табби сидит в лужице солнца у Мистиных ног, раскрашивая шину фломастерами. Вот уж отчего больно. Мало того, что Мисти сама провела почти все детство в четырех стенах, раскрашивая раскраски, мечтая быть художницей. Теперь она служит дурной ролевой моделью для собственного ребенка. Все пирожки из грязи, которые Мисти так и не слепила… теперь их не слепит и Табби. Или чем там вообще тинейджеры занимаются. Все воздушные змеи, которых Мисти не запустила… пятнашки, в которые не сыграла… одуванчики, которых не сорвала… Табби совершает в точности ту же ошибку.

Табби не видела в жизни никаких цветов, кроме тех, что показывала ей бабушка – нарисованных на ободке чайной чашки.

Через несколько недель начнется школа, а Табби до сих пор вся бледная оттого, что не выходит на улицу.

Мистина кисточка творит очередную мазню на листе бумаги, и Мисти говорит:

– Табби, душечка?

Табби сидит и водит по шине красным фломастером. Слой смолы и ткани такой толстый, что Мисти ничего не чувствует.

Мистина рабочая блуза – одна из Питеровых старых синих спецовок, с заржавевшей застежкой на нагрудном кармане, усеянной фальшивыми рубинами. Фальшивые рубины и стеклянные алмазы. Табби принесла коробку с парадными драгоценностями, все помоечные брошки, браслеты и сережки, которые Питер подарил Мисти в колледже.

Которые ты подарил жене.

На Мисти – твоя спецовка, и Мисти говорит Табби:

– Почему бы тебе не погулять хоть пару часиков?

Табби убирает красный фломастер, берет желтый и говорит:

– Бабуся Уилмот мне не велела.

Раскрашивая шину, Табби говорит:

– Она велела мне все время сидеть с тобой, пока ты не спишь.

Этим утром коричневая спортивная машина Энджела Делапорте въехала на засыпанную галечником гостиничную парковку. Энджел в широкополой соломенной шляпе вылез из машины и подошел к парадному крыльцу. Мисти ждала, что Полетта, портье, поднимется к ней и скажет, что пришел посетитель, но нет. Полчаса спустя Энджел вышел из парадных дверей и медленно спустился по ступеням. Одной рукой придерживая шляпу, запрокинул голову и принялся разглядывать окна гостиницы, все эти вывески и логотипы. Корпоративные граффити. Конкурирующие бессмертия. Потом Энджел надел свои темные очки, залез в свою спортивную машину и укатил прочь.

Перед Мисти – очередная мазня. Перспектива полностью искажена.

Табби говорит:

– Бабуся мне велела тебя вдохновлять.

Вместо того чтобы рисовать, Мисти стоило бы учить свою дочь каким-нибудь навыкам – бухгалтерии, методам расчета цен, на худой конец, телеремонтному делу. Любому реалистичному способу оплачивать счета.

Через какое-то время после отъезда Энджела Делапорте подкатил детектив Стилтон в непритязательной бежевой машине окружного управления. Он вошел в гостиницу и через пару минут вернулся к машине. Постоял на парковке, заслонив рукой глаза от солнца, глядя вверх на гостиницу, внимательно изучая окно за окном, но не замечая Мисти. Потом он уехал.

Перед Мисти – ее мазня, краски текут и расплываются. Деревья похожи на коротковолновые ретрансляционные башни. Океан – на вулканическую лаву или холодный шоколадный пудинг, а больше всего – на коробку гуаши ценою в шесть баксов, потраченных зря. Мисти срывает лист бумаги с планшета и комкает в маленький шарик. Ее руки уже почернели от комканья собственных неудач. Голова раскалывается. Мисти закрывает глаза, прижимает ладонь ко лбу и чувствует, что ладонь прилипла на мокрую краску.

Мисти роняет на пол бумажный шарик.

И Табби говорит:

– Мам?

Мисти открывает глаза.

Табби разрисовала всю шину цветочками и птичками. Синие птички непонятной породы, алые малиновки и алые розы.

Когда Полетта привозит ленч на тележке из кухни, Мисти спрашивает, не пытался ли кто-нибудь до нее дозвониться со стойки регистрации. Полетта встряхивает матерчатую салфетку и заправляет ее под ворот синей спецовки. Она говорит:

– Прости, Мисти, никто.

Она снимает крышку с тарелки вареной рыбы и говорит:

– Почему ты спрашиваешь?

И Мисти говорит:

– Просто так.

Сейчас, сидя здесь с Табби, с птичками и цветочками, нарисованными на шине, Мисти понимает, что никогда не станет художницей. Картинка, которую она продала Энджелу, получилась чисто случайно.

Стечение обстоятельств. Вместо того чтоб заплакать, Мисти просто спускает несколько капель в катетер.

И Табби говорит:

– Закрой глаза, мам.

Она говорит:

– Рисуй с закрытыми глазами, как на моем деньрожденском пикнике.

Как рисовала, когда была маленькой Мисти Мэри Кляйнман. С закрытыми глазами на свалявшемся ковре в гребаном трейлере.

Табби наклоняется ближе и шепчет:

– Мы прятались среди деревьев и подсматривали за тобой.

Она шепчет:

– Бабуся сказала, что мы должны тебе дать обрести вдохновение.

Табби подходит к туалетному столику и берет с него катушку скотча, которым Мисти прикрепляет бумагу к мольберту. Табби отматывает и отрывает две полоски, говоря:

– Давай закрой глаза.

Мисти нечего терять. Пусть дитя потешится. Хуже ее художество вряд ли станет. Мисти закрывает глаза.

И Таббины изящные пальчики приклеивают полоски скотча на оба Мистиных века.

Точно так же заклеены глаза ее папы. Чтобы не высохли.

Твои глаза точно так же заклеены.

В наступившей тьме Таббины пальчики вкладывают карандаш в руку Мисти. Слышно, как Табби ставит на мольберт альбом для набросков и открывает обложку. Потом ее рука берет Мистину руку и тянет ее, пока карандаш не упирается в лист.

От солнца, бьющего в окно, коже тепло. Таббина рука отпускает руку матери, и ее голос говорит в темноте:

– А теперь нарисуй свою картину.

И Мисти рисует, рисует идеальные окружности, углы и прямые, которые Энджел Делапорте считает невозможными. Судя по ощущению, картина выходит попросту идеальной. Что это такое, Мисти без понятия. Точно так же, как самописец сам по себе скользит по планшетке на спиритических сеансах, карандаш водит ее рукой по листу бумаги, водит столь быстро, что Мисти приходится крепко в него вцепиться. Ее автоматическое письмо.

Мисти едва поспевает за карандашом и говорит:

– Табби?

С глазами, крепко-накрепко заклеенными скотчем, Мисти говорит:

– Табби? Ты еще здесь?

6 августа.

Между ног у Мисти слегка тянет, у нее внутри слегка сосет, когда Табби отстегивает мешочек от катетера и уносит его по коридору в ванную. Она выливает мочу в унитаз и промывает мешочек. Приносит обратно и пристегивает к длинной пластиковой трубке.

Табби делает все это для того, чтобы Мисти могла непрерывно работать в кромешной тьме. С заклеенными глазами. Слепая.

Она ощущает лишь теплый солнечный свет из окна. Когда ее кисточка останавливается, Мисти говорит:

– Я закончила.

И Табби снимает картинку с мольберта и прикрепляет к нему новый лист бумаги. Она забирает у матери карандаш, когда тот затупляется, и дает ей острый. Протягивает тарелку с пастельными мелками, и Мисти слепо щупает их, играет на жирной клавиатуре цвета.

Для протокола: все цвета, которые Мисти выбирает, все линии, которые она проводит, совершенны, потому что теперь она все делает не задумываясь.

На завтрак Полетта приносит поднос из кухни, и Табби нарезает все на маленькие кусочки. Пока Мисти работает, Табби кормит ее с вилки. Из-за пленки на лице Мисти еле открывает рот. Лишь настолько, чтобы обсосать свою кисточку, заострить ее кончик. Чтоб отравиться. Непрерывно работая, Мисти не чувствует вкуса. Мисти не чувствует запаха. После нескольких первых кусочков с нее довольно.

В комнате полная тишина, ее нарушает только скрип карандаша по бумаге. Снаружи, пятью этажами ниже, шипят и разбиваются океанские волны.

На ленч Полетта приносит новую порцию, к которой Мисти вообще не притрагивается. Шина уже свободно болтается на ноге, так Мисти похудела. Слишком много твердой пищи – непременно поход в туалет. А значит, перерыв в работе. На шине почти не осталось белых пятен, так много цветочков и птичек нарисовала Табби. Ткань Мистиной спецовки стала жесткой от пролитой краски. Жесткой и липнущей к ее рукам и грудям. Ее руки покрыты засохшей масляной коркой. Отравлена.

Ее плечи болят и задираются кверху, кисти рук вворачиваются внутрь. Пальцы онемели вокруг рашкуля. Шею пронзают спазмы, бегущие снизу вверх по обе стороны позвоночника. Судя по ощущениям, ее шея выглядит сейчас, как шея Питера, загибается назад, едва не прикасаясь к заднице. Запястья тоже, наверное, стали как у Питера, узловатые и скрюченные.

Ее лицо расслаблено, чтоб кожу не содрали две полоски скотча, сбегающие с Мистиного лба поверх обоих глаз на щеки, подбородок, шею. Клейкая пленка держит кольцевые мышцы вокруг глаз, скуловые мышцы в уголках рта, держит всю ее лицевую мускулатуру в расслабленном состоянии. Из-за пленки Мисти может раскрыть губы лишь чуть-чуть. Она может говорить только шепотом.

Табби засовывает ей в рот соломинку, и Мисти отпивает глоточек воды. Таббин голос говорит:

– Бабуся говорит: ты обязана творить свое искусство, что бы ни случилось.

Табби утирает матери губы, говоря:

– Мне очень скоро придется уйти.

Она говорит:

– Пожалуйста, не останавливайся, как бы ты по мне ни скучала.

Она говорит:

– Обещаешь?

И, продолжая работать, Мисти шепчет:

– Да.

– Даже если меня очень долго не будет?

И Мисти шепчет:

– Да, обещаю.

5 августа.

Усталость не может остановить тебя. Язвы на пальцах и голод – тоже. Поссать ты можешь, не прерывая работу. Картина будет завершена, когда кончатся краски, а карандаш сточится до нуля. Тебе не нужно бежать к телефону. Ничто постороннее не отвлекает внимания. Пока ты испытываешь вдохновение, работа не останавливается ни на миг.

Весь день Мисти вкалывает слепая, и вот в очередной раз карандаш замирает, и в очередной раз она ждет, что Табби заберет картинку и даст ей чистый листок бумаги. Но ничего не происходит.

И Мисти говорит:

– Табби?

Этим утром Табби пришпилила на спецовку матери здоровенную брошь из зеленого и красного стекла. Потом Табби встала смирно, и Мисти надела мерцающее колье из отстойных розовых стразов на шею дочери. Стоящей, как статуя. В лучах солнца из слухового окошка стразы сияли, как незабудки, как все цветы, которых Табби не сорвала этим летом. Потом Табби заклеила глаза матери. Вот когда Мисти видела дочь в последний раз.

Мисти опять говорит:

– Табби, душечка?

И в ответ – ни звука, вообще ничего. Только шипят и разбиваются волны на пляже. Растопырив пальцы, Мисти протягивает руку и шарит в воздухе. Впервые за несколько дней ее оставили в одиночестве.

Полоски скотча, они сбегают вниз от самых волос, поверх глаз и загибаются под нижней челюстью. Мисти берет их за верхние кончики пальцами и медленно-медленно тянет, пока обе полностью не отлипают от кожи. Быстро-быстро моргая, она открывает глаза. Солнечный свет слишком ярок, все как бы не в фокусе. Картинка на мольберте с минуту расплывается, пока глаза привыкают.

Карандашные линии становятся четкими, черные линии на белой бумаге.

Это рисунок волн океана, близко от берега. В воде что-то плавает. В воде лицом вниз плавает человек, юная девушка с длинными черными волосами, распустившимися вокруг нее по волнам.

Черными волосами ее отца.

Твоими черными волосами.

Все – автопортрет.

Все – дневник.

За окошком, снаружи, у кромки воды собралась толпа. Два человека бредут в сторону берега, они что-то тащат. В солнечном свете сверкает яркий розовый отблеск.

Стразы. Колье. Это Табби, они ее держат под мышки и под коленки, ее волосы, прямые и мокрые, свисают вниз, в волны, что шипят и разбиваются, налетая на берег.

Толпа подается назад.

По коридору за дверью спальни громко стучат шаги. Слышится голос:

– Я все приготовил.

Два человека тащат Табби к крыльцу гостиницы.

Замок на двери спальни, он громко щелкает, потом дверь распахивается, за ней стоят Грейс и доктор Туше. В его руке ярко сверкает шприц для подкожных инъекций, с иглы капает жидкость.

И Мисти пытается встать, тяжеленная шина волочится за ней. Ее ядро на цепи.

Доктор бросается вперед.

И Мисти говорит:

– Это Табби. Что-то случилось.

Мисти говорит:

– Там, на пляже. Мне нужно туда спуститься.

Шина кренится, и ее вес валит Мисти на пол. Мольберт с грохотом падает рядом с ней, стеклянная банка с бурой от красок водой разбивается, повсюду осколки. Грейс подбегает и встает на колени, чтобы взять Мисти за руку. Катетер выдернулся из мешочка, моча струится на половик, в воздухе вонь. Грейс закатывает рукав на Мистиной спецовке.

Твоей старой синей спецовке. Жесткой от засохшей краски.

– Вам нельзя туда спускаться в таком состоянии, – говорит доктор.

Он щелкает по шприцу, сгоняя пузырьки вверх, и говорит:

– Поверьте, Мисти, вы ничего уже не сможете сделать.

Грейс с силой распрямляет Мистину руку, и доктор втыкает иглу.

Ты чувствуешь это?

Грейс держит ее за оба запястья, пригвождая к полу. Брошь из поддельных рубинов раскрылась, и булавка глубоко вошла в Мистину грудь. Красные рубины в красной крови. Повсюду осколки разбившейся банки. Доктор и Грейс прижимают ее к половику, под ними растекается моча. Она пропитывает синюю спецовку и жжет кожу Мисти там, где застряла булавка.

Грейс, почти всем телом навалившись на нее, говорит:

– Вот теперь Мисти хочет спуститься вниз.

Грейс не плачет.

Голосом низким, как в замедленной съемке, Мисти говорит:

– Да откуда, на хуй, ты знаешь, чего я хочу?

И Грейс говорит:

– Так написано в твоем дневнике.

Игла выскакивает из ее руки, и Мисти чувствует, как кто-то протирает кожу вокруг укола. Холод спирта. Руки проскальзывают ей под мышки и тянут вверх, пока она не садится прямо.

Подъемник верхней губы Грейс, ее «мускул брезгливости», туго стягивает все ее лицо к носу, и она говорит:

– Это же кровь. О, и моча! Она вся в этой мерзости… Мы не можем спустить ее вниз… такую. Не при всем честном народе.

Мисти воняет вонью переднего сиденья старого «бьюика». Вонью твоей мочи.

Кто-то сдирает с нее спецовку, вытирает ее кожу бумажными полотенцами. Из противоположного конца комнаты голос доктора говорит:

– Отличные работы. Очень впечатляюще.

Он перебирает стопку законченных картин и рисунков.

– Разумеется, они хороши, – говорит Грейс. – Только смотрите не перемешайте их случайно. Они все пронумерованы.

Просто для протокола: никто не говорит о Табби.

Они заталкивают руки Мисти в чистую рубашку. Грейс бесцеремонно расчесывает ее волосы гребнем.

Рисунок, стоявший на мольберте – девушка, утонувшая в океане, – упал вместе с мольбертом на пол и насквозь пропитался мочой и кровью. Он напрочь погублен. Образ разрушен.

Мисти не может сжать руку в кулак. Глаза закрываются сами собой. Влажная дорожка слюны стекает из угла ее рта, и боль от булавки в груди проходит.

Доктор и Грейс, они рывком поднимают ее на ноги. В коридоре их ждут еще какие-то люди. Множество рук подхватывают Мисти и плавно, как в замедленной съемке, спускают по лестнице. Она пролетает мимо печальных лиц, что глядят на нее с каждой лестничной клетки. Полетта… Раймон… и кто-то еще… Питеров блондинистый приятель из колледжа. Уилл Таппер. Мочка уха все так же свисает двумя острыми кончиками. Весь музей восковых фигур острова Уэйтенси.

Абсолютная тишина, только Мистина шина волочится, глухо стукая по каждой ступеньке.

Люди толпятся в мрачном лесу вестибюля, меж полированных деревьев, топчут мшистый ковер, но дружно подаются назад, когда видят, что Мисти несут в столовую. Здесь собрались все старые добрые островные семейства: Бёртоны, Хайленды, Питерсены и Перри. Среди них нет никого из летней публики.

Потом двери «Столовой Дерева и Злата» открываются настежь.

На столике шесть, крайнем правом в четвертом ряду от окон, лежит что-то, укрытое простыней. Профиль маленького лица, рельеф плоской девичьей груди. И голос Грейс говорит:

– Поторопитесь, пока она еще в сознании. Пусть увидит. Снимите простыню.

Разоблачение. Поднятие занавеса.

И за спиной у Мисти все ее соседи подаются вперед.

7 августа.

Однажды в художественном колледже Питер попросил Мисти назвать цвет. Любой цвет.

Он велел ей закрыть глаза и не двигаться. Она ощутила, как он подошел к ней, встал близко-близко. Жар его тела. Она уловила запах его обдрипанного свитера, его кожи – горький запах полусладкого хлебопекарного шоколада. Его автопортрет. Его пальцы вцепились в ткань ее рубашки, и холодная булавка слегка царапнула ее кожу. Он сказал:

– Не шевелись, а то я ненароком тебя проткну.

И Мисти задержала дыхание.

Ты чувствуешь это?

На каждом свидании Питер дарил ей очередной образец своей помоечной бижутерии. Брошки, браслеты, кольца, колье.

Мисти ждала, закрыв глаза. Она сказала:

– Золото. Цвет: «золотой».

Проталкивая пальцами булавку сквозь ткань, Питер сказал:

– А теперь назови мне три слова, которые описывают золото.

Это старая форма психоанализа, объяснил он ей после. Изобретение Карла Юнга. Она основана на универсальных архетипах. В похожие игры играют на вечеринках, только эта поглубже. Карл Юнг. Архетипы. Колоссальное коллективное бессознательное всего человечества. Джайны, йоги, аскеты – вот та культура, в которой Питер вырос на острове Уэйтенси.

Не открывая глаз, Мисти сказала:

– Сверкающее. Роскошное. Мягкое.

Ее три слова для описания золота.

Пальцы Питера щелкнули крохотной застежкой брошки, и его голос сказал:

– Хорошо.

В той предыдущей жизни, в художественном колледже, Питер велел ей назвать животное. Любое животное.

Для протокола: брошка была золоченой черепашкой с панцирем из большого треснувшего стеклянного изумруда. Голова и ноги двигались, но одной ноги не хватало. Позолота была такой старой, что от трения о ткань рубашки металл уже успел почернеть.

И Мисти сняла черепашку со своей груди, разглядывая ее, любя ее без особых причин. Она сказала:

– Голубь.

Питер отступил от нее и махнул рукой: мол, пошли. Они брели по студенческому городку, меж коричневых зданий, поросших косматым плющом, и Питер сказал:

– А теперь назови мне три слова, которые описывают голубя.

Бредя рядом с ним, Мисти попыталась взять его за руку, но Питер сцепил руки за спиной.

Мисти сказала на ходу:

– Грязный.

Мисти сказала:

– Глупый. Уродливый.

Ее три слова для описания голубя.

И Питер посмотрел на нее – нижняя губа закушена, корругатор свел брови над переносицей.

В той предыдущей жизни, в художественном колледже, Питер попросил Мисти назвать образ, какой в ее воображении принимает вода.

Бредя рядом с ним, Мисти сказала:

– «Судоходство святого Лоренса».[40].

Он обернулся к ней всем телом. Он остановился.

– Назови три прилагательных для его описания, – сказал он.

И Мисти закатила глаза и сказала:

– Деловитое, быстрое, перенаселенное.

И подъемник его верхней губы задрал губу вверх, превратив лицо в маску брезгливости.

Во время той прогулки он попросил ее только об одной, последней вещи. Питер велел Мисти представить, что она сидит одна в комнате. Все стены там белые, и в них – ни окон, ни дверей. Он сказал:

– Опиши тремя словами, какое у тебя ощущение от этой комнаты.

Раньше за Мисти никто так долго не ухаживал. Из своего скудного опыта она знала, что такими завуалированными способами любовники расспрашивают друг друга. Примерно так Мисти вызнала, что Питеров любимый вкус наполнителя мороженого – «тыквенный пирог»; она и не думала, что его вопросы о чем-то серьезном.

Мисти сказала:

– Это нечто временное. Преходящее.

Она сделала паузу и сказала:

– Загадочное.

Ее три слова для описания наглухо замкнутой белой комнаты.

В ее предыдущей жизни, пока она брела рядом с Питером, каждый – отдельно, не касаясь друг друга, он объяснил ей, как работает тест Карла Юнга. Каждый вопрос был способом через сознание заглянуть в бессознательное.

Цвет. Животное. Образ воды. Глухая белая комната.

Все эти вещи, сказал Питер, являются архетипами. Согласно Карлу Юнгу. Каждая отражает какую-то грань личности.

Цвет, который назвала Мисти – цвет золота, – это то, какой она видит себя.

Она описала себя как «сверкающую, роскошную, мягкую», сказал Питер.

Животное – это то, как мы воспринимаем других людей.

Она воспринимает людей как «грязных, глупых, уродливых», сказал Питер.

Образ воды – это ее половая жизнь.

Деловитая, быстрая, перенаселенная. Согласно Карлу Юнгу.

Во всем, что мы говорим, видна наша рука. Наш дневник.

Не глядя на нее, Питер сказал:

– Твои ответы меня не восхитили.

Последний вопрос, о глухой белой комнате – Питер сказал, что белая комната без дверей и без окон означает смерть.

Для Мисти смерть будет временной, преходящей, загадочной.

12 августа – полнолуние.

Джайны были сектой буддистов, утверждавших, что они умеют летать. Умеют ходить по воде. Способны понять слова любого языка. Согласно преданию, они могли превратить любой металл в золото. Исцеляли увечных и слепых.

С закрытыми глазами Мисти слушает, как доктор рассказывает ей все это. Она слушает и рисует. Перед самым рассветом она встает, чтобы Грейс заклеила ей глаза. Сразу после заката пленка снимается.

– Есть предположение, – говорит голос доктора, – что джайны умели воскрешать мертвых.

Они могли делать эти вещи, потому что истязали себя. Они изнуряли себя голодом и жили без секса. Такая жизнь, полная лишений и боли, – вот что наделяло их магической силой.

– В народе этот метод зовется «аскетизмом», – говорит доктор.

Доктор вещает, а Мисти рисует. Мисти работает, а доктор подает ей нужную краску, кисточку или карандаш. Когда она заканчивает, он меняет лист бумаги. Он делает то, что раньше делала Табби.

Джайнисты славились по всем царствам Среднего Востока. При дворах Сирии и Египта, Эпира и Македонии, еще за четыреста лет до Рождества Христова, они творили свои чудеса. Эти чудеса вдохновляли ессеев и ранних христиан. Они поражали Александра Великого.

Доктор Туше болтает без умолку. Он говорит, что христианские мученики были духовными потомками джайнов. Каждый божий день святая Екатерина Сиенская бичевала себя троекратно. В первый раз – за свои собственные грехи. Во второй – за грехи всех живых. В третий – за грехи всех мертвых.

Святой Симеон был канонизирован за то, что стоял на вершине столпа, открытый всем стихиям, пока не сгнил заживо.

Мисти говорит:

– Я закончила.

И ждет нового листа бумаги, нового холста.

Слышно, как доктор снимает с мольберта готовую картинку. Он говорит:

– Изумительно. Абсолютно вдохновенно.

Его голос постепенно затихает, пока он несет картинку в другой конец комнаты. Слышно шуршание – доктор пишет на обороте номер карандашом. Слышен шум океана снаружи, шипение и плеск волн. Доктор ставит картинку на пол, рядом с дверью, потом его профессиональный рассудительный голос возвращается, приближается, становится громче. Он говорит:

– Что вы хотите – снова бумагу или, может быть, холст?

Это не имеет никакого значения.

– Холст, – говорит Мисти.

Мисти не видела ни одной своей работы с тех самых пор, как погибла Табби. Она говорит:

– Куда вы их уносите?

– В безопасное место, – говорит доктор.

Ее месячные опаздывают уже на неделю. От недоедания. И ей не нужно мочиться ни на какие тесты. Питер давным-давно сделал свою работу, вынудив ее оказаться здесь.

И доктор говорит:

– Можете начинать.

Его пальцы обхватывают ее руку и тянут, пока та не прикасается к шершавой, туго натянутой ткани, уже промазанной клеем из кроличьей кожи.

Ессеи, говорит доктор, изначально были сектой персидских отшельников, поклонявшихся солнцу.

Отшельники. Затворницы. Вот как стоит называть женщин, которых живьем замуровывали в подземельях соборов. Замуровывали, чтобы вдохнуть в здание душу. Безумная профессиональная легенда строителей. Людей, которые замуровывают в стены бутылки виски, женщин и кошек. Людей вроде ее мужа.

Вроде тебя.

Мисти – в капкане своего чердака, прикована к месту увесистой шиной. Дверь постоянно запирают снаружи. Доктор всегда готов всадить в нее шприц, если она вдруг вздумает рыпаться. О, Мисти могла б написать роман про затворниц.

Ессеи, рассказывает доктор Туше, жили вдали от нормального мира. Они закалялись, терпя болезни и пытки. Они бросали свои семьи и собственность. Они добровольно страдали, веруя в то, что бессмертные небесные души испытывают соблазн сойти вниз и принять физическую форму, чтобы заниматься сексом, напиваться, обжираться, принимать наркотики.

Ессеи были наставниками юного Иисуса Христа. Они были наставниками Иоанна Крестителя.

Они называли себя лекарями и творили все чудеса Христовы – излечивали больных, воскрешали мертвых, изгоняли бесов – за много столетий до чуда Лазаря. Джайны превращали воду в вино за много столетий до ессеев, которые делали это за много столетий до Иисуса.

– Можно повторять одни и те же чудеса вновь и вновь, главное, чтобы про них уже все успели забыть, – говорит доктор. – Вы должны это помнить.

Подобно тому, как Иисус Христос называл себя камнем, отвергнутым каменщиками, отшельники-джайны называли себя бревнами, отвергнутыми всеми плотниками.

– Их идея заключалась в том, – говорит доктор, – что визионер должен жить отдельно от нормального мира и отвергать удовольствия, комфорт и конформизм, чтобы установить контакт с божественным началом.

Полетта приносит ленч на подносе, но Мисти не хочется пищи. С закрытыми глазами она слышит, как шумно ест доктор. Скрежет ножа и вилки по фарфоровому блюду. Дребезжание кубиков льда в стакане воды. Доктор Туше говорит:

– Полетта?

Сытым-пресытым голосом доктор Туше говорит:

– Вы не могли бы унести вон те картинки, что у двери, и сложить их вместе с остальными там, в столовой?

В безопасном месте.

Воздух пахнет ветчиной и чесноком. И чем-то шоколадным – тортом или пудингом. Явственно слышно, как доктор жует, слышатся скользкие звуки глотков.

– Особенно интересно, – говорит доктор, – взглянуть на боль как на духовный инструмент.

Боль и депривация. Буддистские монахи сидят на крыше, постясь и изнуряя себя бессонницей, пока не достигнут просветления. В изоляции, открытые солнцу и ветрам. Сравните их со св. Симеоном, что сгнил на своем столпе. Или с многовековой традицией стоящих йогов. Или с коренными американцами, пускавшимися в странствия на поиски предметов собственных видений. Или американскими девушками девятнадцатого века, из набожности морившими себя голодом до смерти. Или св. Вероникой, питавшейся только пятью апельсинными зернышками, в память о пяти ранах Христовых. Или лордом Байроном, постившимся, чистившим кишечник и совершившим свой героический заплыв через Геллеспонт. Романтическим аноректиком. С Моисеем и Илиёй, постившимися, дабы им были явлены видения, как сказано в Ветхом Завете. Английскими ведьмами семнадцатого века, постившимися, чтобы насылать чары. Или танцующими дервишами, изнуряющими себя, чтобы достичь просветления.

Доктор все трещит и трещит без умолку.

Все эти мистики, во все эпохи, по всему миру – все они находили свой путь к просветлению в физическом страдании.

А Мисти все рисует и рисует.

– И здесь есть один интересный момент, – говорит голос доктора. – Оказывается, наш мозг физиологически расщеплен, расщеплен на две половинки, словно грецкий орех.

Левая половина вашего мозга отвечает за логику, язык, вычисления и рассудок, говорит доктор. Именно эту половину люди воспринимают как свое неповторимое «я». Это – сознательная, рациональная, повседневная основа нашей реальности.

Правая половина вашего мозга, продолжает доктор, это центр вашей интуиции, ваших эмоций, способности к проникновению в суть явлений и распознаванию образов. Вашего подсознания.

– Ваше левое полушарие – ученый, – говорит доктор. – Ваше правое полушарие – художник.

Он говорит, что люди выстраивают свою жизнь левой половиной своего мозга. И лишь от сильнейшей боли, жуткого расстройства или тяжелой болезни их подсознание может просочиться на поверхность. Когда человек травмирован, болен, подавлен или скорбит по кому-то, правое полушарие может на мгновение, на вспышку одержать верх и дать человеку доступ к божественному вдохновению.

Вспышка вдохновения. Мгновение прозрения.

Французский психолог Пьер Жане называл это состояние «снижением ментального порога».

Доктор Туше говорит:

– Abaissement du niveau mental.[41].

Когда мы измотаны, или подавлены, или голодны, или больны.

Согласно немецкому философу Карлу Юнгу, это состояние позволяет нам подключиться к всемирному континууму знаний. Мудрости всех людей, накопленной за все времена.

Карл Юнг. То, что Питер сказал ей на той прогулке. Правда про Мисти. Золото. Голубь. «Судоходство Святого Лоренса».

Фрида Кало и ее кровоточащие язвы. Все великие художники – инвалиды.

Согласно Платону, мы ничему не учимся. Наша душа прожила столько жизней, что мы знаем все. Учителя могут только напомнить нам о том, что мы знаем и так.

Наше страдание. В этом подавлении рационального начала – ключ к вдохновению. Муза. Наш ангел-хранитель. Мучения освобождают нас от рационального самоконтроля и дают Божественному излиться сквозь нас.

– Любые достаточно сильные стрессы, – говорит доктор, – позитивные или негативные, любовь или боль, равно способны искалечить наш рассудок и даровать нам идеи и способности, которые мы не можем обрести никаким иным способом.

На месте доктора вполне мог бы сидеть Энджел Делапорте. Рассказывать про метод Станиславского. Надежный рецепт, позволяющий творить чудеса по заказу.

Когда доктор наклоняется к Мисти, она чувствует щекой тепло его дыхания. Запах ветчины и чеснока.

Ее кисточка останавливается, и Мисти говорит:

– Я закончила.

В дверь кто-то стучит. Замок щелкает. Потом голос Грейс говорит:

– Как она, доктор?

– Работает, – говорит он. – Вот, поставьте номер на эту картинку: восемьдесят четыре. Потом отнесите ее туда, где лежат остальные. И Грейс говорит:

– Мисти, милая, мы подумали, ты будешь рада услышать… в общем, мы пытались связаться с твоей семьей. По поводу Табби.

Слышно, как кто-то снимает картинку с мольберта. Шаги уносят ее в другой конец комнаты. На что она похожа, Мисти неведомо.

Никто не сможет вернуть ей Табби. Может, Христос бы смог, или джайны, но больше – никто. Нога искалечена, дочка мертва, муж в коме, сама Мисти в ловушке и угасает, отравлена мигренью… если доктор прав, она могла бы пройтись по воде. Она могла бы воскресить мертвых.

Мягкая ладонь накрывает ее плечо, и голос Грейс приближается к ее уху.

– Сегодня днем мы развеем прах Табби, – говорит Грейс. – В четыре часа, на Уэйтенси-Пойнт.

Весь остров, все соберутся там. Как собрались на похороны Хэрроу Уилмота. Доктор Туше бальзамирует тело в своей выложенной зеленым кафелем операционной – стальной бухгалтерский стол, обсиженные мухами дипломы на стенах.

Прах к праху. Ее деточка в урне.

Леонардовская Мона Лиза – просто тысяча тысяч разноцветных мазков. Микеланджеловский Давид – всего-навсего миллион ударов молотком. Каждый из нас – миллиард кусочков, сложившихся правильно.

С глазами, крепко-накрепко заклеенными скотчем, не дающим ей напрячь мышцы лица, с лицом бесстрастным, словно маска, Мисти говорит:

– Кто-нибудь сходил сказал Питеру?

Кто-то вздыхает – один долгий вдох, потом выдох. И Грейс говорит:

– А толку-то?

Но он – ее отец.

Ты – ее отец.

Табби, став серым облачком, унесется по ветру. Унесется над пляжем в сторону города, гостиницы, церкви. Назад, к неоновым вывескам, афишным тумбам, логотипам корпораций, названиям торговых марок.

Дорогой, милый мой Питер, считай, что тебе сказали.

15 августа.

Для протокола: беда художественного колледжа в том, что он делает тебя такой неромантичной. Все эти бредни про нищих самоучек на чердаках испаряются под давлением сведений, которые тебе необходимо усвоить – о геометрии, химии, анатомии. То, чему тебя учат, объясняет все тайны мира. Твое высшее образование делает все таким чистеньким и опрятным.

Таким понятым и объяснимым.

Все то время, что она ходила на свидания с Питером Уилмотом, Мисти знала, что любит вовсе не его. Женщины просто ищут особь мужского пола с наилучшими физическими данными для воспитания ребенка. Здоровая женщина запрограммирована искать треугольник гладкой мускулатуры под Питеровым расстегнутым воротником, потому что в процессе эволюции люди стали безволосыми, чтобы потеть и охлаждаться во время бега наперегонки с какой-нибудь запаренной и изнуренной формой шерстистого животного протеина.

К тому же чем меньше у мужчины волос на теле, тем меньше шансов, что в них заведутся клещи, блохи и вши.

Перед свиданиями Питер обычно брал какую-нибудь Мистину картину. Он делал для нее подкладку и раму. Потом наклеивал на обратную сторону рамы две длинные полоски суперклейкой ленты. Потом осторожно, чтоб не прилипли пальцы, засовывал картину под свой мешковатый свитер.

Любая женщина пришла бы в восторг, если б Питер пропустил ее волосы сквозь пальцы. Научное объяснение элементарно. Физическая ласка – наследие древних приемов ухаживания за детьми. Она стимулирует выделение гормонов роста и декарбоксилазы орнитина.[42] Вдобавок Питеровы пальцы, трущие затылок женщины, естественным образом понизили бы содержание в ее крови гормонов стресса. Это было доказано в лабораториях, где новорожденных крысят поглаживали кисточкой.

После того как биология раскроет тебе свои тайны, ты можешь не бояться, что тебя используют.

На своих свиданиях Питер и Мисти ходили в музеи изобразительных искусств и художественные галереи. Просто юная парочка, идут и болтают, Питер кажется слегка квадратным при взгляде анфас, слегка беременным картиной в раме.

В мире нет ничего особенного. Никакой магии. Сплошная физика. Физиология.

Идиоты вроде Энджела Делапорте, люди, ищущие сверхъестественных объяснений обычным событиям, – такие люди бесят Мисти до потери пульса. Бредя по галереям и глядя на стены в поисках незанятого участка, Питер являл собой живой пример золотого сечения, формулы, с помощью которой древнегреческие скульпторы добивались идеальных пропорций. Его ноги были в 1,6 раза длиннее туловища. Туловище было в 1,6 раза длиннее головы.

Взгляните на свои пальцы. Видите – первый сустав длиннее, чем второй, второй длиннее, чем третий. Соотношение их длин называется «фи», в честь скульптора Фидия.

Архитектура вашего тела.

Бредя рядом с Питером, Мисти рассказывала ему о химии живописи. О том, что телесная красота в конечном итоге – лишь геометрия. Химия. Анатомия. Искусство – точная наука. Выясняешь, почему людям нравится та или иная вещь, выясняешь, чтобы суметь ее воспроизвести. Скопировать. Это парадоксально – «создавать» настоящую улыбку. Репетировать снова и снова спонтанный миг страха. Сколько пота и нудных усилий уходит на то, чтобы сотворить нечто, выглядящее непринужденной импровизацией.

Когда люди смотрят на потолок Сикстинской капеллы, им стоит знать, что «сажа газовая» делается из сажи, образующейся при сгорании природного газа. «Марена розовая» – из растертого в порошок корня марены. Что «изумрудная зеленая» состоит из ацетоарсенита меди, что ее называют также «парижской зеленой» и используют как инсектицид. Яд. А «финикийская пурпурная» делается из съедобных моллюсков.

И Питер вытащил картину из-под подола свитера. Они были одни в галерее, смотреть на них было некому, и он прижал картину к стене. Каменный дом за частоколом. И подпись: «Мисти Мэри Кляйнман». И Питер сказал:

– Я ж тебе говорил: когда-нибудь эта вещь будет висеть в музее.

Глаза его – темно-карие, «египетская коричневая» краска, которую делали из растертых в порошок мумий, пепла жженых костей и асфальта и использовали вплоть до девятнадцатого века, пока художники не узнали сей неприглядный факт. После того, как долгие годы крутили во рту кисточки.

Когда Питер стал целовать ее шею, Мисти сказала: когда мы смотрим на Мону Лизу, нам стоит помнить, что «жженая охра» – просто глина, подкрашенная железом и марганцем и обожженная в печке. «Коричневая сепия» – чернильные мешки каракатиц. «Голландская розовая» – давленые ягоды крушины.

Питеров идеальный язык лизал ее ухо. Под его одеждой чувствовалось что-то твердое. И это была не картина в раме.

И Мисти прошептала:

– «Индийская желтая» делается из мочи коров, которых кормят листьями манго.

Стоя рядом, Питер обнял ее рукой за плечи. Другой рукой он нажал ей под коленку, да так, что у Мисти подкосились ноги. Он утянул ее за собой на мраморный пол галереи и сказал:

– Te amo, Мисти.

Для протокола: все это было довольно неожиданно.

Придавив ее к полу всем своим весом, Питер сказал:

– Ты считаешь себя такой умной.

И поцеловал ее.

Искусство, вдохновение, любовь – их так легко анатомировать. Объяснить, лишить тайны.

Краски «ирисовая зеленая» и «болотная зеленая» – просто сок, выдавленный из цветов. «Каппагийская коричневая» делается из ирландской грязи, прошептала Мисти. «Киноварная красная» – из киноварной руды, которую сбивают стрелами с высоких испанских утесов. «Бистр» – из желтовато-коричневой сажи жженой буковой древесины. Каждый шедевр – лишь грязь и пепел, смешанные неким совершенным способом.

Пепел к пеплу. Прах к праху.

Даже целуясь, ты закрывал глаза.

А она не закрывала, хотя смотрела не на тебя, а на сережку в твоем ухе. Серебро, потускневшее, почти коричневое, в нем – гроздь квадратных стеклянных алмазов, мерцающих в гриве черных волос, что ниспадали тебе на плечи… вот что Мисти любила.

В тот первый раз, после первого поцелуя, она все объясняла и объясняла тебе:

– «Серая краска Дэви»[43] – толченый шиферный сланец. «Бременская лазурь» – смесь гидроокиси и карбоната меди, смертельный яд.

Мисти говорила:

– «Бриллиантовая алая» – смесь йода и ртути. «Жженая кость» – это костный уголь…

16 августа.

Цвет «жженая кость» – цвет костного угля.

«Шеллак» – это кал, которым тли покрывают листья и ветви растений. «Виноградная черная» – это жженые виноградные лозы. Для приготовления масляных красок используют масло давленых грецких орехов или семян мака. Чем больше ты узнаешь об искусстве, тем больше оно напоминает черную магию. Или кулинарию: все мелется, давится, смешивается, запекается…

Мисти все говорила и говорила без умолку, день за днем, галерея за галереей. На этот раз они были в музее, ее картина – высокая церковь из камня – приклеена к стенке между Ренуаром и Моне. Мисти сидела попой на холодном полу, обхватив Питера бедрами. Было сильно за полдень, музей был безлюден. Прижав к полу затылок своей идеальной головы, Питер засунул обе руки под Мистин свитер и щупал ее соски.

Ты засунул обе руки.

Психологи-бихевиористы утверждают, что женская грудь – основная причина того, что люди копулируют лицом к лицу. Самки с более крупными грудями привлекают больше партнеров, настаивающих на том, чтобы ласкать груди во время полового акта. Больше партнеров – больше детей, в частности – больше новых самок, наследующих от матерей крупные груди. А следовательно, больше секса лицом к лицу.

Сейчас, сидя в музее на полу, пока руки Питера ласкали ее груди, его вставший член катался у него в джинсах, а Мистины расставленные бедра сжимали его бока, она рассказала ему, как Уильям Тёрнер[44] написал свой шедевр – Ганнибал пересекает Альпы, чтобы перебить армию Салассиана. В основу картины легли впечатления Тёрнера от прогулки по йоркширскому захолустью.

Еще один пример того, что все – автопортрет.

Мисти рассказала Питеру, чему их учат на истории искусства. Оказывается, Рембрандт шлепал краску на холст таким толстым слоем, что люди шутили: мол, каждую знаменитость с его портретов можно поднять за нос.

Мистины волосы, слипшиеся от пота, свисали на лицо. Пухлые ножки дрожали от напряжения, но все равно удерживали ее в вертикальном положении. Старательно тершуюся лобком о бугор в его джинсах.

Пальцы Питера крепче вцепились в ее соски. Его таз приподнялся над полом, он зажмурил глаза, круговые мышцы глаз сократились. Треугольная мышца оттянула вниз уголки его рта, обнажив нижние зубы. Желтые от кофе зубы, кусавшие воздух.

Горячая влажность потекла из Мисти толчками, Питеров вставший член запульсировал у него в трусах, и все словно застыло. Они оба перестали дышать на одно, два, три, четыре, пять, шесть, семь долгих мгновений.

Затем оба сдулись. Увяли. Питерово тело, расслабившись, распласталось на мокром полу. Мисти распласталась на Питере. У обоих одежда липла к коже от пота.

Высокая церковь из камня косилась на них со стены.

И в этот момент из-за угла коридора вышел музейный сторож.

20 августа – луна в третьей четверти.

Голос Грейс в темноте, он говорит Мисти:

– Работы, которые ты делаешь, купят твоей семье свободу.

Он говорит:

– Еще много десятилетий ни один отдыхающий не сунется сюда.

Если только Питер в один прекрасный день не очнется, останутся только двое Уилмотов – Грейс и Мисти.

Если ты не очнешься, новых Уилмотов больше не появится.

Слышен медленный, размеренный хруст – Грейс разрезает что-то ножницами.

Из грязи в князи и обратно за три поколения. Нет никакого смысла заново сколачивать состояние. Пусть католики забирают дом. Пусть летняя публика кишит на острове. Табби мертва, карта Уилмотов бита. У них нет будущего. Им не во что вкладывать деньги.

Грейс говорит:

– Твоя работа – дар будущему, и каждый, кто попытается тебя остановить, будет проклят историей.

Пока Мисти пишет, руки Грейс обматывают чем-то ее талию, потом ее руки, шею. Что-то шуршит по коже, мягкое, легкое.

– Мисти, милочка, у тебя талия – семнадцать дюймов,[45] – говорит Грейс.

Это была портновская рулетка.

Что-то гладкое проскальзывает между ее губами, и голос Грейс говорит:

– Пора принять лекарство.

Пластиковая соломинка засовывается ей в рот, и Мисти всасывает глоточек воды, чтоб запить пилюлю.

В 1819 году Теодор Жерико написал свой шедевр – «Плот Медузы». На картине изображены десять человек, переживших кораблекрушение. Изначально спасшихся на плоту было сто сорок семь, через две недели осталось десять. Как раз в то время Жерико бросил свою беременную любовницу. Чтобы покарать себя, он обрил голову наголо. Он не виделся с друзьями почти два года, не появлялся на людях. Ему было двадцать семь, и он жил в полной изоляции, занимаясь живописью. Окруженный умирающими и трупами, которых он изучал, чтобы написать свой шедевр. Он несколько раз пытался покончить с собой и умер в тридцать два года.

Грейс говорит:

– Мы все умираем.

Она говорит:

– Цель не в том, чтобы жить вечно. Цель в том, чтобы создать нечто бессмертное.

И она измеряет портновской рулеткой длину Мистиных ног.

Что-то холодное и гладкое скользит по Мистиной щеке, и голос Грейс говорит:

– Это сатин. Я шью тебе платье ко дню показа.

Вместо слова «сатин» Мисти слышит саван.

Хотя Мисти знает, что это был просто сатин. Белый сатин. Знакомое прикосновение. Грейс распорола швы на Мистином свадебном платье. Она перекраивает его. Чтоб оно было вечным. Родиться снова. Перерождение. Платье до сих пор пахнет Мистиными духами. «Песней Ветра». Мисти узнаёт себя.

Грейс говорит:

– Мы пригласили весь остров. Всю летнюю публику. Твой показ будет самым крупным общественным событием за последнюю сотню лет.

Точно так же, как ее свадьба.

Наша с тобою свадьба.

Вместо слова «остров» Мисти слышит остов.

Грейс говорит:

– Ты почти все закончила. Осталось доделать каких-то восемнадцать картин.

Чтобы их стало ровно сто.

Вместо слов «все закончила» Мисти слышится всех прикончила.

21 августа.

Сегодня в темноте за Мистиными веками включается сигнал пожарной тревоги. Дребезжащий долгий звонок в коридоре, он слышен сквозь дверь так громко, что Грейс приходится крикнуть:

– Ох, это еще что такое?

Она кладет руку на Мистино плечо и говорит:

– Продолжай работать.

Рука больно впивается, и Грейс говорит:

– Главное, закончи эту последнюю картину. Это все, что нам нужно.

Ее шаги удаляются, и слышен щелчок – открывается дверь в коридор. На мгновение тревога становится громче – пронзительно дребезжит, как звонок на перемену в Таббиной школе. Как в Мистиной старой начальной школе, в Текумсе-лейк. Звонок снова становится глуше, когда Грейс захлопывает дверь за собой. Она не запирает ее.

Но Мисти продолжает работать.

Ее мамаша в Текумсе-лейк… когда Мисти сказала ей, что, может быть, выйдет замуж за Питера Уилмота и переедет на остров Уэйтенси – ее мамаша ответила, что в основе любого крупного капитала лежат ложь и боль. Чем крупнее капитал, тем больше людей из-за него пострадало. Богатые, сказала мамаша, в первый раз женятся только для размножения. Она спросила, действительно ли Мисти хочет провести весь остаток жизни в окружении подобных подонков?

Мамаша спросила:

– Ты что, больше не хочешь быть художницей?

Для протокола: Мисти ответила «держи карман шире».

И не то чтобы Мисти так уж любила Питера. Мисти сама не понимала, что происходит. Она просто не могла заставить себя вернуться домой, в тот трейлерный поселок, больше не могла.

Может, это просто работа такая у дочки – злить и расстраивать мать.

В художественном колледже этому не учат.

Пожарная тревога все звенит и звенит.

Питер и Мисти сбежали на остров в рождественские каникулы. Всю ту неделю Мисти злорадствовала: пусть мамаша понервничает. Священник взглянул на Питера и сказал:

– Улыбнись, сынок. А то ты выглядишь так, будто сейчас тебя должны расстрелять.

Ее мамаша позвонила в колледж. Она обзвонила все местные больницы. В каком-то морге была мертвая женщина, молодая женщина – ее нашли голой в канаве со ста ножевыми ранениями в живот. Мистина мамаша, она провела все Рождество за рулем, проехала три округа, чтобы взглянуть на искалеченный труп этой бедной Джейн Доу.[46] В тот момент, когда Питер и Мисти торжественно шли по проходу между рядами Уэйтенсийской церкви, ее мамаша, задержав дыхание, наблюдала за тем, как полицейский детектив расстегивает «молнию» на мешке с трупом.

Тогда, в той предыдущей жизни, Мисти позвонила мамаше – через пару дней после Рождества. Сидя в Уилмот-хаусе за запертой дверью, Мисти перебирала помоечную бижутерию, которую Питер подарил ей во время ухаживания, все эти стразы и фальшивые жемчужины. Она успела выслушать на автоответчике дюжину полных паники сообщений. Когда Мисти наконец скрепя сердце набрала их номер в Текумселейк, мамаша просто повесила трубку.

Подумаешь, важность. Мисти всплакнула и больше туда никогда не звонила.

Она уже чувствовала себя как дома на острове Уэйтенси – дался ей какой-то там трейлер.

Пожарная тревога все звенит и звенит, и кто-то говорит из-за двери:

– Мисти? Мисти Мэри?

Стук. Голос был мужской.

И Мисти говорит:

– Да?

Звонок становится громче. Дверь открывается. Мужчина говорит:

– Господи, ну и воняет тут!

Это Энджел Делапорте. Пришел, чтоб ее спасти.

Для протокола: погода сегодня неистова, полна паники и куда-то спешит – как Энджел Делапорте, срывающий скотч с ее глаз. Он отбирает у нее кисточку. Дает ей две сильные пощечины и говорит:

– Очнитесь. У нас мало времени.

Энджел Делапорте шлепает ее так, как шлепают шлюшек в испанских мыльных операх. Худеньких шлюшек, кожа да кости, точь-в-точь как Мисти сейчас.

Пожарная тревога все звенит и звенит.

Отведя глаза от яркого света, бьющего в крохотное слуховое окошко, Мисти говорит: «стоп». Она говорит: «вы ничего не понимаете». Она должна рисовать. Больше ей ничего не осталось.

Картина, стоящая перед ней на мольберте, – пустой квадрат неба, синие, белые мазки, что-то явно незавершенное, но занимающее все пространство листа. На полу рядом с дверью – большущая стопка других картин, лицевой стороной к стене. На каждой карандашом написан номер. Девяносто семь. Девяносто восемь. Девяносто девять.

Тревога звенит и звенит.

– Мисти, – говорит Энджел, – зачем бы ни был нужен этот дурацкий эксперимент, для вас он закончился.

Он идет к шкафу и достает оттуда купальный халат и сандалии. Он возвращается, надевает сандалии Мисти на ноги и говорит:

– Минуты через две эти тупицы поймут, что тревога ложная.

Энджел засовывает ладони Мисти под мышки и рывком поднимает ее. Сжимает кулак, стучит по шине и говорит:

– А это еще что такое?

Мисти спрашивает: а зачем он, собственно, пришел?

– Эта самая пилюля, которую вы мне дали, – говорит Энджел, – у меня от нее была самая страшная мигрень в моей жизни.

Он накидывает купальный халат ей на плечи и говорит:

– Вторую пилюлю я отдал на анализ знакомому химику.

Засовывая ее руки-палки в рукава халата, он говорит:

– Не знаю, что у вас за доктор такой, но в этих капсулах содержится свинцовый порошок со значительной примесью мышьяка и ртути.

Токсичные компоненты масляных красок. «Ван-Дейк» – цианид железа, «йодистая алая» – йодид ртути, «свинцовые белила» – карбонат свинца, «кобальт фиолетовый» – мышьяк. Все эти компоненты и пигменты с красивыми названиями, художники с ними носятся как с писаной торбой, а они оказываются смертельным ядом. Твоя мечта – создать шедевр – может свести тебя с ума, а потом прикончить.

Точь-в-точь как ее, Мисти Мэри Уилмот, отравленную наркоманку, одержимую дьяволом, Карлом Юнгом и Станиславским, рисующую идеальные углы и окружности.

Мисти говорит: «Вы ничего не понимаете». Мисти говорит: «Табби, моя дочка». Табби умерла.

И Энджел замирает. Его брови удивленно поднимаются, и он говорит:

– Как? Когда?

Несколько дней назад. А может, недель. Мисти не знает. Табби утонула.

– Вы уверены? – говорит Энджел. – В газетах об этом не было ни слова.

Для протокола: Мисти ни в чем не уверена.

Энджел говорит:

– Тут воняет мочой.

Это ее катетер. Он выдернулся, когда она встала. Они оставляют за собой дорожку мочи – от мольберта, через порог, по ковру в коридоре. Воняет мочой, и шина волочится.

– Ставлю сто к одному, – говорит Энджел, – на то, что вам эта шина вообще не нужна.

Он говорит:

– Помните кресло на той картинке, которую вы мне продали?

И Мисти говорит:

– Скажите мне.

Обхватив Мисти руками, он волочит ее к спиральной лестнице.

– Это кресло было сделано знаменитым краснодеревщиком Гершелем Бёрком в 1879 году, – говорит он, – и доставлено пароходом на остров Уэйтенси для семейства Бёртонов.

Ее шина стукает по каждой ступеньке. Ее ребрам больно от пальцев Энджела, так крепко он в них вцепился. Он пытается половчее ухватить ее за подмышки, и Мисти говорит ему:

– Полицейский. Детектив Стилтон.

Мисти говорит:

– По его словам, какая-то банда экотеррористов сжигает дома, в которых Питер оставил граффити.

– Уже сожгла, – говорит Энджел. – И мой дом тоже. Все до одного.

«Природоохранный Океанский Террористический Союз». Сокращенно – «ПОТС».

На руках у Энджела – кожаные водительские перчатки, он стаскивает ее по очередному пролету лестницы и говорит:

– Послушайте. Вы же знаете, что все это значит. Происходит нечто паранормальное. Вы же знаете, правда?

Сперва Энджел Делапорте говорит, что невозможно так хорошо рисовать. Теперь оказывается, что некий злой дух просто использует ее, как живой «Этч-э-Скетч».[47] Она годится только на то, чтобы быть каким-то демоническим кульманом.

Мисти говорит:

– Я знала, что вы так скажете.

Уж кто-кто, а Мисти знает, что происходит.

Мисти говорит:

– Стоп.

Она говорит:

– Почему вы здесь?

Почему с самого начала он упорно навязывается ей в друзья? Что заставляет Энджела Делапорте надоедать ей своими заморочками? Пока Питер не испортил его кухню, пока Мисти не сдала ему свой дом, они были чужими друг другу. Теперь он устраивает ложные тревоги и тащит ее вниз по лестнице. Ее, у которой муж в коме и дочка в морге.

Ее плечи задираются. Ее локти приходят в движение, бьют его по всему лицу, по выщипанным бровям. Чтобы он отпустил ее. Чтоб оставил в покое. Мисти говорит:

– А ну-ка, стоп. Ни шагу дальше.

И тут пожарная тревога смолкает. Тишина. Только звон в ушах.

На каждом этаже в коридоре кто-то переговаривается. Чей-то голос на чердаке говорит:

– Мисти сбежала. Ее нет в комнате.

Это доктор Туше.

Отбиваясь от Энджела ватными кулаками, Мисти шепчет:

– Скажите мне.

Падая на ступени, Мисти шепчет:

– Какого хуя вам от меня надо?

21 августа, позже.

Все, что Мисти любила в Питере, Энджел Делапорте любил до нее. В художественном колледже они были парой – Энджел и Питер, – пока Мисти не замаячила на горизонте. Они спланировали свое будущее. Не как художники, а как актеры. Не имеет значения, заработают ли они денег, сказал ему Питер. Сказал Энджелу Делапорте. Кто-то из сверстников Питера обязательно женится на девушке, которая сделает семейство Уилмотов и все их сообщество достаточно богатыми, и никому из них больше не придется работать. Он никогда не вдавался в детали этой «системы».

Ты не вдавался.

Но Питер сказал, что через каждые четыре поколения какой-нибудь парень с острова обязательно встречает девушку, на которой он обязан жениться. Юную художницу. Как в старинной сказке. Он увозит ее домой, и она пишет такие чудесные картины, что остров Уэйтенси купается в роскоши еще сотню лет. Он приносит свою жизнь в жертву, но ведь это случается только однажды. Только однажды, через каждые четыре поколения.

Питер показал Энджелу свои помоечные драгоценности. Он поведал ему старинную примету: девушка, которая отзовется на эти побрякушки, купится, западет на них, и есть та девушка из старинной сказки. Каждый парень из его поколения был обязан поступить в художественный колледж. Был обязан носить какую-нибудь побрякушку – поцарапанную, ржавую, тусклую. Был обязан перезнакомиться со всеми девушками, на каких только хватит времени и сил.

Ты был обязан.

Дорогой милый мой скрытый бисексуал Питер.

«Ходячий сундук», от которого подружки пытались ее предостеречь.

Парни с острова, они делали пирсинг на лбу, на сосках. Нацепляли брошки на пупы и скулы. Продевали ожерелья сквозь дырки в носу. С трезвым расчетом возмущать общественность. Вызывать отвращение. Чтобы ни одной девушке и в голову не пришло восхищаться ими, и каждый из них молился, чтобы не он, а другой парень встретил ту самую, пресловутую. Потому что в тот день, когда он на ней женится, все остальные парни получат свободу жить своей собственной жизнью. Как и три поколения их потомков.

Из грязи в князи.

Вместо прогресса остров застрял в этой вечной петле. Вновь и вновь повторяя старинную басню о процветании. Возрождая прошлое. Неизменный ритуал.

Невезучему парню должна была встретиться Мисти. Это она была мифической леди.

Прямо там, на гостиничной лестнице, Энджел и рассказал ей об этом. Он никогда не понимал, почему Питер бросил его и уехал на остров, чтобы жениться на ней. Потому что Питер упорно отказывался объяснять. Потому что Питер никогда ее не любил, сказал Энджел Делапорте.

Ты никогда ее не любил.

Ты, мешок с дерьмом.

И то, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

Потому что Питер, оказывается, просто шел навстречу некой выдуманной судьбе. Порабощен суеверием. Порабощен островной легендой, и как Энджел только не пытался его отговорить, Питер настаивал на том, что Мисти – его судьба.

Твоя судьба.

Питер настаивал, что должен угробить свою жизнь, женившись на той, которую никогда не полюбит, потому что так он спасет всю свою семью, своих будущих детей, спасет все свое сообщество от нищеты. От потери контроля над их скромным, прекрасным миром. Их островом. Потому что система эта исправно работала уже много столетий.

Упав рядом с ней на лестнице, Энджел говорит:

– Вот почему я нанял его отремонтировать мой дом. Вот почему я переехал сюда.

Распластавшись рядом с ней, схватив ее за шину, Энджел Делапорте наклоняется близко-близко, его дыхание пахнет красным вином, и он говорит:

– Я просто хочу, чтобы вы мне сказали, зачем он замуровывал все эти комнаты. И номер 313 – здесь, в гостинице. Зачем, Мисти Мэри?

Зачем Питер пожертвовал своей жизнью, женившись на ней? Его граффити вовсе не были угрозой. Энджел говорит, они были предупреждением. О чем он пытался всех предупредить?

Этажом выше дверь открывается, и голос говорит:

– Вот она.

Это Полетта, портье. И с ней – Грейс Уилмот и доктор Туше. И Брайан Гилмор, заведующий почтой. И дряхлая миссис Терримор из библиотеки. Бретт Питерсен, менеджер гостиницы. Мэтт Хайленд из бакалейной лавки. Весь деревенский совет спускается к ним по лестнице.

Энджел наклоняется еще ближе, схватив ее за руку, и говорит:

– Питер не совершал самоубийства.

Он показывает пальцем на лестницу и говорит:

– Это они. Они его убили.

И Грейс Уилмот говорит:

– Мисти, милочка. Тебе нужно вернуться к работе.

Она качает головой, цокает языком и говорит:

– Мы так близко, так близко к финалу.

И руки Энджела, его кожаные водительские перчатки, отпускают ее. Он вскакивает, делает шаг назад, оказывается ступенькой ниже и говорит:

– Питер предупреждал меня.

Переводя взгляд с Мисти на толпу, идущую к ним, снова на Мисти, Энджел говорит:

– Я просто хочу понять, что происходит.

Руки хватают ее за плечи, хватают под мышки, тянут наверх.

А Мисти… Мисти может сказать лишь:

– Питер был гей?

Ты что, гей?

Но Энджел Делапорте пятится, спотыкаясь, спускается вниз по ступенькам. Он спускается на этаж, продолжая кричать им вслед:

– Я иду в полицию!

Он кричит во весь голос:

– Правда в том, что Питер пытался спасти всех от вас!

23 августа.

Ее руки – свободно болтающиеся кожаные веревки. Ощущение такое, будто шейные позвонки стянуты ссохшимися сухожилиями. Воспаленные. Стертые, изъязвленные. Плечи свисают с хребта у основания черепа. Мозг – черный камень, спекшийся в голове. Ее лобковые волосы вновь отрастают, чешутся и плодят прыщи у катетера. Поставив перед собой новый холст, новый лист бумаги, Мисти берет карандаш или кисточку, и не происходит решительно ничего. Мисти заставляет свою руку двигаться, создать хоть что-нибудь, и выходит каменный дом. Розовый сад. Ее собственное лицо. Ее дневник-автопортрет.

Вдохновение улетучилось так же стремительно, как пришло.

Кто-то снимает с ее глаз повязку, и Мисти, щурясь, отводит взгляд от солнца, бьющего в слуховое окошко. Свет ослепительно ярок. Рядом с ней сидит доктор Туше, и он говорит:

– Поздравляю, Мисти. Все позади.

Он сказал то же самое, когда родилась Табби.

Ее самодельное бессмертие.

Он говорит:

– Может пройти несколько дней, прежде чем вы сможете ходить.

И он просовывает руку ей под мышку, обнимает за спину и ставит на ноги.

Кто-то оставил на подоконнике обувную коробку с Таббиной помоечной бижутерией. Мерцающими, дешевыми осколками зеркала, граненными под бриллианты. Каждая грань отражает свет под другим углом. Слепящие блики. Маленький праздничный фейерверк в лучах солнца, отскакивающих от волн океана.

– Хотите посидеть у окна? – говорит доктор. – Или лечь в кровать?

Вместо «лечь в кровать» Мисти слышится лечь умирать.

Комната выглядит точно такой, какой Мисти помнит ее. На кровати – подушка Питера, его запах. Картины исчезли, все до одной. Мисти говорит:

– Что вы с ними сделали?

Пахнет тобой.

И доктор Туше ведет ее к креслу рядом с окошком. Он опускает Мисти на одеяло, наброшенное на кресло, и говорит:

– Вы снова показали высший класс. Что-то более мощное даже трудно представить.

Он раздергивает шторы, чтобы показать ей пляж и океан. Отдыхающие, мужчины и женщины толпятся, теснят друг друга к кромке воды. К скоплению мусора у приливной линии. Параллельно ей пыхтит трактор, таща за собой каток. Стальной барабан вращается, оставляя в мокром песке отпечатки – асимметричные треугольники. Какие-то фирменные логотипы.

Рядом с логотипом, отпечатанным в песке, можно прочесть слова: «Используй свои прошлые ошибки, чтоб построить лучшее будущее».

Чья-то невнятная программа действий.

– На следующей неделе, – говорит доктор, – эта фирма заплатит целое состояние, чтобы навсегда убрать свое название с острова.

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

Трактор тащит каток, печатая слоган снова и снова, потому что волны смывают его.

Доктор говорит:

– Когда разбивается авиалайнер, все авиалинии платят за то, чтоб газеты и телеканалы перестали размещать их рекламу. Вы знали об этом? Никто из них не хочет рисковать, не хочет вызывать ассоциаций с подобной катастрофой.

Он говорит:

– Через неделю на острове не останется ни одного логотипа. Ни одной корпорации. Они заплатят любые деньги, чтобы выкупить свои названия.

Доктор складывает мертвые Мистины руки ей на колени. Готовит ее к бальзамированию. Он говорит:

– Теперь отдохните. Полетта скоро поднимется принять у вас заказ на ужин.

Для протокола: он подходит к ее тумбочке и берет пузырек с пилюлями. Направляясь к двери, он роняет пузырек в боковой карман своего пиджака и никак это не комментирует.

– Еще неделя, – говорит он, – и весь мир будет в ужасе от этого места. Зато нас оставят в покое.

Выходя, он даже не закрывает дверь.

Питер и Мисти, в ее предыдущей жизни они жили в Нью-Йорке, сдавая свою квартиру в поднаем, когда Грейс позвонила сказать, что Хэрроу умер. Отец Питера был мертв, и его мать осталась одна в их огромном доме на Березовой улице. Четыре этажа высотой, целый горный кряж крыш, башенок, эркеров. И Питер сказал, что им нужно поехать на остров, позаботиться о ней. Чтобы утрясти дела с наследством Хэрроу. Питер был исполнителем завещания. Это всего на несколько месяцев, сказал он. Потом Мисти забеременела.

Они продолжали твердить друг другу: все идет по плану, мы вернемся в Нью-Йорк. Потом они стали родителями.

Для протокола: жаловаться Мисти было не на что. Всегда оставалось маленькое окошко времени – первые несколько лет после рождения Табби, – когда Мисти могла свернуться калачиком рядом с ней на кровати, не желая больше ничего в этом мире. Родив Табби, Мисти стала частью чего-то большего – частью клана Уилмотов, частью острова. Мисти ощущала цельность и умиротворение, такие глубокие, что поначалу даже не верилось. Волны на пляже за окном спальни, тихие улочки – остров был настолько отгорожен от мира, что Мисти избавилась от желаний. Стремлений. Беспокойства. Зуда. Вечной потребности в чем-то большем.

Она бросила рисовать и смолить анашу.

Ей не нужно было ничего добиваться, никем становиться, никуда бежать. Достаточно было просто жить здесь.

Тихие ритуалы мытья посуды и стирки одежды. Питер приходил домой, и они сидели на крыльце вместе с Грейс. Они читали вслух Табби, пока не пора было укладывать ее спать. Они скрипели старинными плетеными креслами, и мотыльки кружили вокруг фонаря. Где-то в самой глубине дома гулко били часы. В лесах на отшибе деревни ухали совы.

Через пролив виднелись города на материке – перенаселенные, сверху донизу обклеенные рекламой. Люди ели дешевую еду прямо на улицах и мусорили на пляже. Почему на острове было так комфортно? Потому что здесь было решительно нечего делать. Никто из местных не сдавал комнат. Гостиница не работала. Летних домиков не было. Никто не устраивал вечеринок. Еду было негде купить, потому что не было ресторанов. Никто не продавал вручную расписанные устричные ракушки с золотыми буквами «Остров Уэйтенси». Скалистые пляжи на океанской стороне острова… на той стороне, что смотрела на материк, скалы были илистыми, в устричных домиках…

Примерно тогда деревенский совет и начал работы по ремонту гостиницы. Дурдом да и только – все островные семейства скинулись, чтобы заново отстроить выгоревшую, шаткую старую развалину, что уродовала своим видом склон холма над гаванью. Потратили последние свои сбережения, чтоб завлечь на остров толпы туристов. Обрекли своих наследников на работу официантами, поломойками, обрекли писать чушь на сувенирных ракушках.

Забыть боль так трудно – но еще труднее помнить хорошее.

Счастье не оставляет шрамов. Мирные времена ничему нас не учат.

Свернувшись калачиком на стеганом одеяле, помнящем каждого из бесчисленных поколений, Мисти могла обнять свою дочку. Мисти могла держать свою деточку, прильнуть к ней всем телом, так, будто Табби все еще находилась внутри. Все еще была частью Мисти. Бессмертной.

Таббин кислый молочный запах, запах ее дыхания. Сладкий запах детской присыпки, сладкий, словно сахарная пудра. Мистин нос, прижатый к теплой коже на шее дочурки.

В те годы им не нужно было спешить. Они были молоды. Их мир был чистым. Церковь по воскресеньям. Чтение книжек. Горячая ванна. Сбор диких ягод и варка желе по ночам, когда белая кухня была прохладна от бриза, дувшего в открытые окна. Они всегда знали фазу луны, но редко могли сказать день недели.

Только в те быстро пролетевшие годы Мисти ясно видела, что жизнь ее – не тупик. Мисти знала: она – залог будущего.

Они ставили Табби затылком к парадной двери. Ко всем забытым именам, по-прежнему написанным там. Этим детям, ныне – покойникам. Они отмечали рост Табби фломастером.

Табби, четыре года.

Табби, восемь.

Для протокола: погода сегодня слегка слезливая.

Теперь Мисти сидит тут, у маленького слухового окошка на своем чердаке в гостинице «Уэйтенси», внизу, за окошком, расстилается остров, оскверненный туристами. Неоном и вывесками. Логотипами. Торговыми марками.

Кровать, на которой Мисти обнимала дочурку, не желая ее отпускать ни на миг. Теперь там спит Энджел Делапорте. Незнакомец. Сумасшедший. Маньяк. Преследователь. В ее комнате, на ее кровати, под окнами, за которыми шипят и разбиваются океанские волны. В доме Питера Уилмота.

В нашем доме. На нашей кровати.

Пока Табби не исполнилось десять, гостиница «Уэйтенси» была пуста, заколочена. Окна забиты фанерой. Двери – досками.

В то лето, когда ей исполнилось десять, гостиница открылась. Деревня вмиг превратилась в армию коридорных и официантов, портье и уборщиц. В то лето Питер и начал работать на материке, штукатурить. Слегка подновлять интерьеры для летней публики, у которой глаз не хватает следить за всеми своими домами. Когда открылась гостиница, начал ходить паром – каждый день, круглые сутки, затопляя остров туристами и машинами.

Потом начался потоп бумажных стаканчиков и оберток от гамбургеров. Заверещала автомобильная сигнализация. Выстроились длинные очереди на парковку. В песке забелели использованные подгузники. Остров пришел в упадок, и так продолжалось вплоть до этого года, когда Табби исполнилось тринадцать, когда Мисти вошла в гараж и обнаружила Питера, уснувшего за рулем, и пустой бензобак. Пока Энджел Делапорте не оказался в точности там, где всегда мечтал быть. В постели ее мужа.

В твоей постели.

Энджел, лежащий в ее постели. Энджел, спящий с ее рисунком антикварного кресла.

Мисти, потерявшая все. Табби больше нет. Вдохновение закончилось.

Для протокола: Мисти об этом никому не сказала, но Питер сложил чемодан и спрятал его в багажнике «бьюика». Чемодан со шмотками, переодеться в аду. Полнейший абсурд. Все, что Питер делал последние три года, было полным абсурдом.

Внизу, на пляже, за ее слуховым окошком, дети плещутся в волнах. Один мальчик одет в белую рубашку с оборками и черные брючки. Он разговаривает с другим мальчиком, на котором только футбольные шорты. Они передают друг другу сигарету, курят по очереди. У мальчика в белой рубашке – черные волосы, не очень длинные, заправлены за уши.

На подоконнике – обувная коробка Табби с помоечной бижутерией. Браслеты, осиротевшие серьги и побитые старые брошки. Питеровы побрякушки. Гремящие по дну вместе с выпавшими из гнезд пластмассовыми жемчужинами и стеклянными бриллиантами.

Мисти глядит из окошка на пляж, на то место, где в последний раз видела Табби. Глядит туда, где это случилось. У мальчика с короткими черными волосами сережка в ухе – что-то, сверкающее золотым и красным. И хотя ее никто не может услышать, Мисти говорит:

– Табби.

Мистины пальцы вцепляются в подоконник, она высовывает голову из окошка и кричит:

– Табби?

Мисти высовывается наружу по пояс – вот-вот упадет с пятого этажа на крыльцо – и вопит:

– Табби!

И так оно и есть. Это Табби. С короткой стрижкой. Флиртующая с каким-то подростком. Курящая.

Мальчик лишь пыхает сигаретой и передает ее обратно. Он взмахивает челкой и смеется, прикрыв рот рукой. Его волосы трепещут на ветру мерцающим черным флагом.

Волны шипят и разбиваются.

Ее волосы. Твои волосы.

Мисти пытается протиснуться сквозь крохотное окошко, и обувная коробка вываливается наружу. Скользит вниз по кровельной дранке. Стукается о водосток, переворачивается, и драгоценности разлетаются в воздухе. Они падают, сверкая красным, желтым, зеленым, сверкая ярко, как фейерверк, – они падают, как вот-вот упадет и Мисти, падают вниз и с треском врезаются в бетонный пол гостиничного крыльца.

Только ее стофунтовая шина, ее нога в фибергласовом коконе, не дает Мисти вывалиться из окошка следом. Потом две руки обхватывают ее сзади, и чей-то голос говорит:

– Мисти, нет.

Кто-то втаскивает ее в комнату, и это Полетта. Гостиничное меню валяется на полу. Не выпуская Мисти, Полетта крепко сцепляет руки и наклоняет ее, вращает вокруг тяжелого якоря шины и припечатывает лицом к перепачканному краской ковру.

Отдуваясь и волоча свою здоровенную фибергласовую ногу, свое ядро на цепи, обратно к окошку, Мисти говорит:

– Это Табби.

Она говорит:

– Там, на пляже.

Ее катетер опять выдернулся, все в брызгах мочи.

Полетта поднимается на ноги. Она корчит мерзкую рожу, «мускул брезгливости» стягивает ее лицо к носу, и она вытирает руки о темную юбку. Она заправляет выбившуюся блузку под пояс и говорит:

– Нет, Мисти. Это не Табби.

И поднимает с пола меню.

Мисти должна спуститься вниз. Выйти наружу. Она должна найти Табби. Полетта должна помочь ей с шиной. Они должны вызвать доктора Туше, чтобы он ее снял.

И Полетта качает головой и говорит:

– Если с вас снимут шину, вы останетесь калекой до скончания дней.

Она подходит к окну и захлопывает его. Закрывает его и задергивает шторы.

Лежа на полу, Мисти говорит:

– Полетта, пожалуйста. Помоги мне встать.

Но Полетта лишь цокает языком. Она выуживает бланк заказа из бокового кармана юбки и говорит:

– На кухне закончилась «белая» рыба.

И просто для протокола: Мисти все еще в ловушке.

Мисти в ловушке, но ее ребенок, возможно, жив.

Твой ребенок жив.

– Бифштекс, – говорит Мисти.

Мисти хочет самый толстый кусок говядины, какой они только смогут найти. Хорошенько прожаренный.

24 августа.

На самом деле Мисти хочет нож для бифштексов. Она хочет зазубренный нож, способный вспороть эту шину, и еще она хочет, чтобы Полетта, унося поднос после ужина, не заметила, что ножа на нем нет. Полетта не замечает, и более того, не запирает за собой дверь. Зачем нужны лишние движения, когда Мисти стреножена тонной ебучего фибергласа.

Всю ночь напролет Мисти колет и режет. Мисти пилит шину. Поддевает ножом осколки, собирает их в кулак и закидывает под кровать.

Мисти – узник, копающий путь наружу из очень маленькой одиночной камеры, камеры, изукрашенной птичками и цветочками, фломастером Табби.

Только к полуночи Мисти успевает сделать разрез от талии до середины бедра. Нож постоянно соскальзывает, втыкается в бок. Добравшись до колена, Мисти начинает засыпать от усталости. Вся в струпьях, в корке засохшей крови. Прилипшая задницей к простыне. К трем утра она добирается только до середины голени. Почти свободна, но уже засыпает.

Она просыпается от какого-то шума, по-прежнему крепко сжимая нож.

Еще один самый длинный день в году. Опять.

На парковке снаружи резко хлопает дверь машины. Если Мисти придержит распоротый фиберглас, то сможет допрыгать до окошка и посмотреть. Это бежевая машина окружного управления. Детектив Стилтон. За рулем его нет, на парковке тоже, стало быть, он зашел в гостиницу. Может быть, он ищет ее.

И может, на этот раз он ее найдет.

Мисти вновь принимается орудовать ножом для бифштексов. В полусне, клюя носом, наносит удары и протыкает икроножную мышцу. Кровь хлещет фонтаном, темно-красная кровь на ее неестественно белой коже. Нога пробыла взаперти слишком долго. Еще удар, и нож входит в голень, лезвие рассекает тонкую кожу, втыкается в кость.

Продолжая штыковую атаку, Мисти льет ручьи крови, фиберглас летит щепками. Летят ошметки цветочков и птичек. Волос и кожи. Мисти хватает обеими руками края разреза. Разваливает шину надвое, пока нога наполовину не вылазит наружу. Зазубренные края защемляют бедро, вгрызаются в истыканную ножом кожу, фибергласовые иголки застревают под ней.

О, дорогой милый мой Питер, ты и сам знаешь, как это больно.

Ты чувствуешь это?

Пальцами, изрезанными осколками фибергласа, Мисти вцепляется в рваные края и тянет их в разные стороны. Мисти сгибает колено, высвобождая его из прямой жесткой шины. Первой наружу вылазит бледная коленная чашечка, измазанная кровью. Ни дать ни взять голова новорожденного. Птенец, проклюнувшийся из скорлупы. Затем – бедро. Мисти рожает ребенка. Наконец, ее голень пробивается наружу из развороченной шины. Один взмах, и нога – на свободе, шина соскальзывает, крутится, накреняется и с грохотом падает на пол.

Куколка. Бабочка появилась на свет, вся в крови, усталая. Рожденная заново.

Шина грохочет так громко, что сотрясаются шторы. Картинка в рамке – гостиница «Уэйтенси» – стучит по обоям. Зажав уши руками, Мисти ждет, что сейчас сюда кто-нибудь явится. Обнаружит, что Мисти освободилась, и запрет дверь снаружи.

Мисти ждет, пока ее сердце стучит триста раз, быстро-быстро. Считает удары. И – тишина. Ничего не происходит. Никто не пришел.

Медленно, плавно Мисти выпрямляет ногу. Сгибает колено. Проверка. Ни капли не больно. Опираясь на тумбочку, Мисти сбрасывает ноги с кровати и шевелит пальцами. Взяв окровавленный нож для бифштексов, рассекает спираль лейкопластыря, которым катетер приклеен к ее «здоровой» ноге. Вытянув из себя прозрачную трубочку, сматывает ее на кулак и швыряет на пол.

Один… три… пять осторожных шагов к платяному шкафу, откуда она достает свою блузку. Старые джинсы. Рядом, в пластиковом чехле, висит белое сатиновое платье, которое Грейс перешила для Мистиной выставки. Ее венчальное платье, рожденное заново. Она натягивает на ноги джинсы, застегивает пуговицу и «молнию», тянет руку за блузкой… и джинсы падают на пол. Вот насколько она похудела. И где теперь ее крутые бедра? Ее задница – просто два сморщенных кожаных мешочка. Джинсы валяются у ее лодыжек, измазаны кровью из ножевых порезов.

Отыскивается юбка, которая впору, вот только она не Мистина. Она Таббина, клетчатая, плиссированная шерстяная юбка, которую где-то откопала Грейс.

Даже туфли теперь велики, и Мисти приходится подобрать пальцы, чтобы туфли не спадали.

Мисти долго прислушивается, пока не убеждается, что в коридоре никого нет. Открывает дверь и направляется к лестнице, юбка липнет к окровавленным ногам, лобковая щетина трется о трусы. Сжимая пальцы на ногах, Мисти хромает вниз по лестнице, четыре этажа до вестибюля. У стойки регистрации, среди своих чемоданов и сумок, стоит летняя публика.

Сквозь двери вестибюля видна бежевая машина окружного управления, по-прежнему на парковке, пустая.

Женский голос говорит:

– О мой бог.

Это какая-то летняя женщина, стоящая рядом с камином. Закусив свои длинные пастельные ногти, она таращится на Мисти и говорит:

– Боже мой… ваши ноги…

Мисти все еще крепко сжимает кровавый нож для бифштексов.

И тут люди у стойки регистрации поворачиваются в ее сторону. Портье за стойкой, кто-то из Бёртонов, Сеймуров или Кинкейдов, наклоняется и что-то шепчет, прикрыв ладонью рот, другому портье, девушке, и та, кивая, поднимает трубку внутреннего телефона.

Мисти направляется к дверям столовой, минуя взгляды побледневших лиц, людей, что морщатся и смотрят в сторону. Минуя летних женщин, подглядывающих сквозь пальцы, тонкие, как паучьи лапки. Минуя столики номер три, семь, четыре, десять… и вот он, детектив Стилтон, сидит за столиком шесть с Грейс Уилмот и доктором Туше.

Пшеничные булочки с земляничной начинкой. Кофе. Заварные пирожные. Половинки грейпфрута в хрустальных чашах. Эти трое завтракают.

Мисти подходит к ним, сжимая кровавый нож, и говорит:

– Детектив Стилтон… моя дочка. Моя дочка, Табби.

Мисти говорит:

– Я думаю, она все еще жива.

Не донеся до рта ложку с грейпфрутовой мякотью, Стилтон говорит:

– Ваша дочь умерла?

Она утонула, говорит ему Мисти. Он должен послушать. Неделю, три недели назад, Мисти точно не знает. Она не уверена. Ее заперли на чердаке. Надели ей на ногу здоровенную шину, чтобы она не сбежала.

Ее ноги под клетчатой шерстью – по ним течет кровь.

Теперь уже вся столовая смотрит на них. Ловит каждое слово.

– Это заговор, – говорит Мисти.

Она протягивает руки, чтобы успокоить Стилтона. Вид у него испуганный. Мисти говорит:

– Спросите у Энджела Делапорте. Вот-вот случится что-то ужасное.

Кровь, засохшая на ее руках. Ее кровь. Кровь, текущая из ее ног, пропитавшая насквозь клетчатую юбку.

Таббину юбку.

И чей-то голос говорит:

– Ты все испортила!

Мисти оборачивается, и это Табби. Она стоит на пороге столовой, на ней белая блузка с оборками и простые строгие черные слаксы. Подстрижена коротко, «под пажа», в правом ухе – сережка, красное эмалированное сердечко, которое сто лет назад, на глазах у Мисти, вырвал из мочки уха Уилл Таппер.

Доктор Туше говорит:

– Мисти, вы что, опять пьяная?

Табби говорит:

– Мам… моя юбка!

И Мисти говорит:

– Ты не мертвая.

Детектив Стилтон промакивает губы салфеткой. Он говорит:

– Что ж, это радует: хотя бы один человек не мертв.

Грейс кладет себе ложечкой сахар в кофе. Наливает туда молоко, размешивает и говорит:

– Так вы действительно думаете, что убийство совершили эти самые маньяки из «ПОТСа»?

– Это они убили Табби? – говорит Мисти.

Табби подходит к столу и облокачивается на спинку стула Грейс. Поднимает со стола блюдце, изучает вручную расписанный ободок. На пальцах у Табби – явные желтые следы никотина. Ободок у блюдца – яркая позолота с танцующими любовный танец дельфинами и русалками. Табби показывает узор своей бабушке и говорит:

– «Фитц и Флойд». Узор «морской венок».

Она переворачивает блюдце, читает надпись на дне и улыбается.

Грейс улыбается тоже, глядя на нее снизу вверх, и говорит:

– Твои успехи достойны всяческих похвал, Табита.

Для протокола: Мисти хочется обнять и расцеловать свою дочку. Мисти хочется схватить ее и утащить с собой в машину. Посадить ее на заднее сиденье и наддать газу прямиком домой, в мамашин трейлерный поселок в Текумсе-лейк. Мисти хочется махнуть «прощай» кровавым средним пальцем всему этому трижды ебучему острову жеманных лунатиков.

Грейс похлопывает рукой по сиденью ближайшего стула и говорит:

– Мисти, милочка, присядь-ка. На тебе лица нет.

Мисти говорит:

– Кого убил «ПОТС»?

«Природоохранный Океанский Террористический Союз». Который сжег Питеровы граффити во всех домах на побережье.

Твои граффити.

– Именно за этим я и пришел, – говорит Стилтон.

Он вынимает записную книжку из внутреннего кармана куртки. Раскрывает ее на столе и щелкает ручкой. Глядя на Мисти, детектив говорит:

– Надеюсь, вы не против ответить на пару вопросов?

Насчет вандалистских замашек Питера?

– Энджел Делапорте был убит прошлой ночью, – говорит он. – Возможно, это была кража со взломом, но мы ничего не готовы утверждать. Мы знаем лишь, что он был зарезан насмерть во сне.

В ее постели.

Нашей постели.

Табби мертва, потом вдруг жива. В последний раз, когда Мисти видела дочку, Табби лежала вот на этом столе, под простыней, не дыша. Мистино колено сломано, потом вдруг целехонько. Вчера Мисти вдохновенно работала, сегодня вдруг лишилась таланта. Может, Энджел Делапорте и правда был парнем ее мужа, но теперь он умер.

Был твоим парнем.

Табби берет мать за руку. Она ведет Мисти к незанятому стулу. Отодвигает его, и Мисти садится.

– Пока мы не начали… – говорит Грейс.

Она наклоняется над столом, похлопывает детектива Стилтона по манжете рубашки и говорит:

– Мистина выставка открывается через три дня, и все мы рассчитываем, что вы тоже придете.

Мои картины. Они где-то здесь.

Табби улыбается, глядя на Мисти, и кладет ладошку на руку Грейс. Кольцо с перидотом сверкает зеленью на белой матерчатой скатерти.

Грейс Уилмот стреляет в Мисти глазами и морщится, будто попала лицом в паутину – втянув подбородок и шевеля пальцами в воздухе. Она говорит:

– В последнее время на острове творились всякие неприятости.

Грейс втягивает воздух носом, ее грудь вздымается вместе с жемчужным колье. Она вздыхает и говорит:

– Я надеюсь, выставка всем нам поможет начать жизнь заново.

24 августа, позже.

Грейс напускает воду в ванну в душевой на чердаке, выходит в коридор и ждет. Табби остается в комнате, чтобы следить за Мисти. Караулит собственную мать.

Просто для протокола: такое ощущение, что за одно лишь это лето минуло несколько лет. Долгие годы. Девчонка, которую Мисти видела из окошка, флиртующую с каким-то парнем. Эта девчонка – попросту незнакомка с желтыми от никотина пальцами.

Мисти говорит:

– Не стоит тебе курить, я серьезно. Даже если ты уже умерла.

Чему тебя не учат в художественном колледже, так это тому, как реагировать, если вдруг выясняется, что твой единственный ребенок участвовал в сговоре с целью разбить твое сердце. А впрочем, возможно, это работа у дочки такая – злить и расстраивать мать.

Табби разглядывает свое лицо в зеркале. Она облизывает указательный палец и подправляет помаду на губах. Не глядя на Мисти, она говорит:

– Тебе стоит быть поосторожнее, мама. Я серьезно. Ты нам больше не нужна.

Она достает из кармана пачку сигарет, вытряхивает одну и прямо на глазах у Мисти щелкает зажигалкой и глубоко затягивается.

Мистины трусики свободно болтаются на ее ногах-палках, она стягивает их с себя под юбкой и сбрасывает туфли, говоря:

– Я любила тебя гораздо больше, когда ты была мертва.

На руке с сигаретой – кольцо, подарок от бабушки, перидот сверкает зеленым в свете лампы над раковиной. Табби наклоняется и поднимает с пола кровавую шерстяную юбку. Брезгливо держа ее двумя пальцами, она говорит:

– Бабуся Уилмот ждет, чтобы я помогла ей подготовить все для арт-шоу.

Выходя из душевой, она добавляет:

– Для твоего шоу, мама.

Когда Мисти залазит в ванну, царапины и порезы от ножа для бифштексов жжет так, что Мисти скрежещет зубами. Засохшая кровь, растворившись в мыльной воде, окрашивает ее в молочно-розовый. От высокой температуры опять начинается кровотечение, и Мисти портит белое полотенце, замарав его красным, когда пробует вытереться.

По словам детектива Стилтона, этим утром в полицейский участок на материке позвонил мужчина. Он не соизволил представиться, но сказал, что Энджел Делапорте мертв. Он заявил, что «Природоохранный Океанский Террористический Союз» будет убивать туристов до тех пор, пока те не прекратят расшатывать местную экосистему.

Серебряные столовые приборы, здоровенные, словно садовые инструменты, старинные бутылки с вином, портреты Уилмотов – все осталось на месте, ничего не украдено.

Выйдя из душевой, Мисти набирает мамашин номер в Текумсе-лейк, но на линию выходит диспетчер гостиницы. Он говорит, что кабель поврежден, но его скоро починят. Внутренний телефон по-прежнему работает. Мисти просто не может позвонить на материк.

Когда она встает на колени и шарит под половиком, конверта со скопленными чаевыми там нет.

Таббино кольцо с перидотом. Бабушкин деньрожденский подарок.

Предупреждение, которое Мисти проигнорировала: «Уезжай с этого острова, пока не поздно».

Все эти спрятанные послания, оставляемые людьми, чтобы их не забыли. Все мы находим способы поговорить с будущим. Мора и Констанс. «Ты умрешь, кода они высосут тебя».

Проникнуть в номер 313 достаточно просто. Когда-то Мисти работала горничной – Мисти Уилмот, королева ебучих рабов. Она знает, где найти общий ключ. Комната на двоих, с огромной двуспальной кроватью и видом на океан. Меблировка точно такая же, как в остальных номерах. Письменный стол. Стулья. Комод. На багажной стойке – открытый чемодан кого-то из летней публики. В шкафу висят слаксы и травчатый шелк. На стальной перекладине шторки в ванной – влажное бикини.

Для протокола: это наилучшим образом наклеенные обои, какие только Мисти видела в жизни. Плюс к тому, сами обои весьма недурственны – пастельные зеленые полоски, перемежающиеся с рядами розовых центифолий.[48] Узор, который выглядел старинным уже в тот день, когда его отпечатали. Обои специально облиты чаем – якобы пожелтели от времени.

Вот только слишком уж они идеальны. Нигде ни зазора, ни нахлеста – все прямо и ровно, от пола до потолка. Швы подогнаны слишком точно. Это определенно сделал не Питер.

Не ты. Дорогой милый мой лентяй Питер, никогда не воспринимавший всерьез никакое искусство.

Что бы Питер ни оставил здесь, какие бы граффити ни наспреил на стенах, прежде чем заштукатурить дверь номера – все это исчезло. Питерова скромная капсула времени, а может, и бомба замедленного действия – люди острова Уэйтенси уничтожили ее. Точно так же, как миссис Терримор стерла послания в библиотечных книжках. Как сгорели дома на материке. Почерк «ПОТСа».

Как убили Энджела Делапорте. Зарезали насмерть. Во сне.

В постели Мисти. В твоей постели. Ничего не украдено, никаких следов взлома.

Для протокола: сюда в любой миг может проникнуть летняя публика. Зайти и увидеть Мисти, которая прячется здесь, сжимая в руке окровавленный нож.

Мисти поддевает шов зазубренным лезвием и отдирает полоску обоев. Используя острие, отдирает другую. Отдирая третью – широкую, длинную, – Мисти читает:

– …люблю Энджела Делапорте, и мне очень жаль, но я не собираюсь умирать за…

И для протокола: это совсем не то, что она хотела найти.

24 августа, еще позже.

Вся стена ободрана, все старые центифолии и бледно-зеленые полоски валяются на полу рваной кучей, и вот что оставил Питер на память людям.

Вот что ты оставил.

– Я люблю Энджела Делапорте, и мне очень жаль, но я не собираюсь умирать за наше дело.

Слова, написанные круг за кругом вдоль по стенам, говорят:

– Я не дам вам убить меня, как вы убивали всех мужей художниц, начиная с Гордона Кинкейда.

Пол завален обрывками и лентами обоев. Запорошен ссохшимся клеем. Из коридора доносятся голоса, и Мисти примерзает к месту и ждет. Ждет, что сейчас летние люди откроют дверь в свой разоренный номер.

Вдоль по стенам написано:

– Мне уже наплевать на наши традиции.

Слова говорят:

– Я не люблю Мисти Мэри, но она не заслуживает, чтобы ее истязали. Я люблю наш остров, но мы должны найти новый способ спасти свой образ жизни. Мы не можем и дальше истреблять людей.

Слова:

– Это ритуальное массовое убийство, и я не желаю быть соучастником.

Летняя публика… Их вещи погребены – багаж, косметика, темные очки. Погребены рваным мусором.

– К тому времени, как вы это найдете, – гласят письмена, – меня здесь не будет. Я уезжаю сегодня ночью с Энджелом Делапорте. Если вы читаете это, то мне очень жаль, но уже слишком поздно. Табби ждет лучшее будущее, если ее поколению придется пробиваться самому.

Послание, что было скрыто под обоями, гласит:

– Я чувствую глубокую вину перед Мисти.

Письмена гласят:

– Это правда, что я ее никогда не любил, но я не настолько ее ненавижу, чтоб довести наш план до конца.

Ты написал:

– Мисти заслуживает лучшего. Папа, пора нам ее отпустить.

Снотворное, которое, по словам детектива Стилтона, принял Питер. Рецепт, который никто не выписывал. Чемодан, который он собрал и засунул в багажник. Питер собирался уехать. Уехать с Энджелом.

Ты собирался уехать.

Кто-то напичкал его снотворным, усадил в машину с работающим мотором и оставил там, в гараже. Чтобы Мисти его нашла. Этот кто-то не знал про чемодан, приготовленный для побега. Не знал, что бензобак наполовину пуст.

«Папа». Хэрроу Уилмот. Питеров отец, который, как предполагается, умер. Еще до рождения Табби.

Вдоль по стенам написано:

– Не показывайте людям работу Дьявола.

Слова гласят:

– Уничтожьте всю ее живопись.

Чему тебя не учат в художественном колледже, так это тому, как придать смысл кошмару.

Послание подписано: Питер Уилмот.

25 августа.

В «Столовой Дерева и Злата» бригада островитян развешивает Мистины работы, все до одной. Но не порознь – картины подогнаны тютелька в тютельку, бумага и холст, так что получается длинная фреска. Коллаж. Он скрыт от глаз занавесом, и бригада, собирая его, оставляет на виду лишь один ряд картин – который выкладывает в данный момент. Что получается в целом, сказать невозможно. Одна деталь – вроде ветка дерева, хотя скорее всего рука. Другая напоминает кусок лица, а может быть, облака. Это массовая сцена, или пейзаж, или натюрморт из цветов и фруктов. Закончив выкладывать очередной ряд, бригада сдвигает занавес.

С уверенностью можно сказать лишь одно: эта фреска огромна, целиком занимает длиннейшую стену столовой.

Грейс стоит рядом с рабочими, дает указания. Табби и доктор Туше наблюдают.

Когда Мисти подходит, чтобы взглянуть, Грейс останавливает ее своей посиневшей, корявой рукой и говорит:

– Ты уже примерила платье, которое я для тебя перешила?

Мисти хочет всего лишь посмотреть на свои картины. Это же ее детище. Из-за того, что у нее были заклеены глаза, она не имеет понятия, что сотворила. Какую грань своей личности показывает чужакам.

И доктор Туше говорит:

– Это не очень удачная идея.

Он говорит:

– Вы все увидите в ночь презентации, вместе с остальными.

Для протокола: Грейс говорит:

– Сегодня днем мы переезжаем обратно в свой дом.

Туда, где убили Энджела Делапорте.

Грейс говорит:

– Детектив Стилтон дал добро.

Она говорит:

– Если ты упакуешь вещи, мы поможем тебе с перевозкой.

Питерова подушка. Краски и кисточки в старом деревянном ящике.

– Ждать осталось совсем недолго, милая, – говорит Грейс. – Я прекрасно знаю, что ты чувствуешь.

Из дневника. Дневника Грейс.

Пока все суетятся, Мисти поднимается на чердак, в комнату, которую Грейс делит с Табби. Просто для протокола: Мисти уже упаковалась и теперь ворует дневник из комода. Она спускается с чемоданом к машине. Все еще запорошена ссохшимся обойным клеем. В ее волосах – обрывки пастельных зеленых полосок и розовых роз.

Книга, которую Грейс постоянно читает, изучает, толкует, в красной обложке с золотым тиснением – якобы дневник женщины, жившей на острове столетие назад. Женщине из дневника Грейс был сорок один год, и она была художницей-неудачницей. Она забеременела и бросила художественный колледж, чтобы выйти замуж за парня с острова Уэйтенси. И сильнее, чем новоявленного супруга, она любила его старинные драгоценности и свою мечту жить в громадном каменном доме.

Здесь ее ждала заранее расписанная жизнь, готовая роль, которую она могла сыграть. Остров Уэйтенси со всеми своими традициями и ритуалами. Все продумано до деталей. На все найдется ответ.

Женщина была вполне себе счастлива, но даже столетие назад остров заполоняли богатые туристы с материка. Пробивные, жадные пришельцы с кошельками достаточно толстыми, чтобы одержать верх. Когда состояние ее семьи стало на глазах испаряться, ее муж случайно застрелился, прочищая ружье.

У женщины начались кошмарные мигрени, она исхудала и выблевывала все, что ела. Она работала горничной в гостинице, пока не запнулась на лестнице и не оказалась прикована к постели с ногой, запечатанной в массивную гипсовую шину. Попав в ловушку с кучей свободного времени, которое было нечем занять, она взяла в руки кисть.

В точности как Мисти, но не Мисти. Некая имитация Мисти.

Потом ее десятилетний сын утонул в океане.

После сотни картин ее талант и идеи вдруг куда-то девались. Все вдохновение сошло на нет.

Ее почерк – буквы размашистые, петли длинные – выдает то, что Энджел Делапорте назвал бы заботливой, щедрой натурой.

В художественном колледже тебя не готовят к тому, что Грейс Уилмот будет повсюду ходить за тобой и записывать все, что ты делаешь. Превращать твою жизнь вот в такую больную, бредовую прозу. Надо же. Грейс Уилмот пишет роман по мотивам событий Мистиной жизни. О да, она кое-что поменяла. Наградила женщину тройней. Грейс сделала героиню горничной вместо официантки в столовой. О да, все это только совпадения.

Для протокола: Мисти читает это дерьмо, ожидая паром в старом «бьюике» Хэрроу.

В книге рассказывается, как большинство жителей деревни переехали в гостиницу «Уэйтенси», превратив ее в казарму. Лагерь беженцев для островных семейств. Хайленды взяли на себя всю стирку. Бёртоны – всю стряпню. Питерсены – всю уборку.

Похоже, в книге нет ни единой оригинальной мысли.

И все это дерьмо вполне может стать реальностью – просто потому, что Мисти его читает. Самоисполняющееся пророчество. Ей грозит вжиться в чью-то больную идею о том, как должна проистекать ее жизнь. Но, сидя здесь, она не может оторваться от чтения.

В написанном Грейс романе женщина, от лица которой ведется повествование, находит дневник. Дневник, который она находит, словно бы списан с ее собственной жизни. Она читает о том, как ее работы развешивают для внушительной выставки. В ночь открытия гостиница запружена туристами.

Просто для протокола, дорогой милый мой Питер: если ты восстал из своей комы, это вполне может ввергнуть тебя обратно. Грейс, твоя мать, пишет о твоей жене, выводя ее как законченную пропойцу и шлюху.

Должно быть, именно такое чувство было у Джуди Гарленд, когда она читала «Долину кукол».[49].

Мисти в машине, у паромного дока, ждет своей очереди, чтобы уплыть на материк. Здесь, в машине, где едва не умер Питер – или едва не сбежал, бросив Мисти, – она ждет парома в потной очереди летних туристов. Ее чемодан – в багажнике. В чемодане – все ее вещи, включая белое сатиновое платье.

Твой чемодан тоже был в багажнике.

Именно здесь дневник заканчивается. Последняя запись – как раз перед выставкой. Потом… ничего.

Просто чтоб ты не мучился угрызениями совести: Мисти бросает твоего ребенка точно так же, как ты собирался бросить их обеих. И ты по-прежнему женат на трусихе. Помнишь, как она собралась бежать без оглядки, когда ей показалось, что бронзовая статуя сейчас убьет Табби – единственного человека на острове, небезразличного Мисти. Не Грейс. Не летнюю публику. Мисти здесь никого не нужно спасать.

Кроме Табби.

26 августа.

Просто для протокола: ты по-прежнему слеплен из сплошного куриного говна. Ты – эгоистичный, недоделанный, ленивый, бесхарактерный кусок дерьма. Да, разумеется, ты планировал спасти свою жену, но еще ты планировал сбежать от нее. Тупой уебок с погибшим мозгом, вот ты кто. Дорогой милый мой дурачок.

Но зато теперь Мисти прекрасно знает, что же ты чувствовал.

Сегодня твой 157-й день в качестве овоща. И ее день первый.

Сегодня Мисти три часа крутит баранку, чтобы увидеть тебя, посидеть у твоей больничной койки.

Просто для протокола: Мисти спрашивает тебя:

– Разве это нормально – убивать чужаков, чтобы сохранить некий образ жизни, убивать потому лишь, что люди, которые ведут этот образ жизни, – это люди, которых ты любишь?

Ну, думал, что любишь.

Да, из-за того, что туристы приезжают на остров, из-за того, что с каждым летом их все больше и больше, ты видишь все больше и больше мусора. Запасы питьевой воды стремительно уменьшаются. Но понимаешь, нельзя препятствовать росту. Это антиамериканский подход. Эгоизм. Тирания. Зло. У каждого ребенка есть право на жизнь. У каждого человека – право жить там, где он может себе позволить. Мы имеем право искать свое счастье везде, куда только можем уехать, уплыть, улететь, везде, где сможем загнать его в угол. Конечно, когда слишком много людей приезжает в одно и то же место, они его разоряют, – но такова уж система сдержек и противовесов, способ адаптации рынка.

Но тогда получается, что единственный способ спасти свой дом – это облить его грязью. Сделать так, чтобы внешний мир в ужасе проклял его.

Нет никакого «ПОТСа». Есть только люди, готовые любой ценой оберечь свой мир от нашествия чужаков.

И какая-то часть сердца Мисти ненавидит этих захватчиков, язычников, наводняющих остров, чтобы разрушить ее уклад жизни, дочкино детство. Все эти посторонние, волочащие за собой свои неудачные браки, приемных детей, проблемы с наркотиками, порочную этику и дутые символы положения в обществе, – нет, Мисти не хочет, чтоб у ее ребенка были такие друзья.

У твоего ребенка.

У нашего ребенка.

Чтоб спасти Табби, Мисти может позволить случиться тому, что должно случиться, запросто может позволить этому случиться опять. Пусть откроется выставка. Чем бы ни был островной миф, пусть сбывается. И может быть, Уэйтенси будет спасен.

«Мы убьем всех детей Божьих, чтобы спасти своих собственных».

А может, они могут дать Табби что-нибудь получше, чем будущее, лишенное трудностей, чем спокойное, безопасное мирное затишье.

Сидя здесь, рядом с тобой, Мисти наклоняется и целует твой сморщенный розовый лоб.

Это ничего, что ты ее никогда не любил. Мисти тебя любила.

По крайней мере за то, что ты верил: она может стать великой художницей. Спасителем. Кем-то более значимым, не просто техническим иллюстратором или коммерческим ремесленником. Более того: сверхчеловеком. Мисти любит тебя за это.

Ты чувствуешь?

Для протокола: ей очень жаль, что так вышло с Энджелом Делапорте. Ей очень жаль, что ты вырос внутри такой ебнутой легенды. Ей очень жаль, что она встретилась тебе.

27 августа – новолуние.

Грейс крутит рукой в воздухе – ногти у нее заостренные и желтые под прозрачным лаком – и говорит:

– Мисти, милочка, повернись-ка, я посмотрю, как сидит спина.

В день открытия выставки, вечером, когда Мисти в первый раз сталкивается с Грейс, та говорит:

– Я знала, что это платье будет замечательно смотреться на тебе.

Дело происходит в старом Уилмот-хаусе на Березовой улице. Дверной проем ее прежней спальни запечатан листом прозрачного пластика и отгорожен желтой полицейской лентой. Капсула времени. Дар будущему. Сквозь пластик видно, что матрас унесли. С ночника снят абажур. Обои над изголовьем испорчены какими-то темными брызгами. Почерк кровяного давления. На дверном косяке и подоконнике белая краска запачкана черным порошком для обнаружения отпечатков пальцев. Глубокие, свежие дорожки от пылесоса крест-накрест рассекают половик. Невидимая пыль мертвой кожи Энджела Делапорте, она вся была собрана для проверки на ДНК.

Твоя прежняя спальня.

На стене над пустой постелью – рисунок антикварного кресла, который сделала Мисти. С закрытыми глазами на Уэйтенси-Пойнт. Увидев статую, пришедшую, чтоб ее убить. Рисунок забрызган кровью.

Сейчас, стоя спиною к Грейс в ее спальне, которая напротив, Мисти говорит: не вздумайте выкинуть какой-нибудь фортель. Полицейские припарковались у самого дома. Если Мисти через десять минут не спустится, они войдут внутрь, с пистолетами на изготовку.

Грейс восседает на залоснившемся розовом пуфике у своего огромного туалетного столика, ее бутылочки с парфюмом и драгоценности разложены перед ней на стеклянной столешнице. Серебряное карманное зеркальце и расчески.

Сувениры богатства.

И Грейс говорит:

– Tu es ravissante ce soir.[50].

Она говорит:

– Сегодня вечером ты выглядишь восхитительно.

У Мисти появились скулы. Обозначились ключицы. Ее белые костлявые плечи, прямые, как плечики, торчат наружу из платья, в котором она выходила замуж в своей предыдущей жизни. Белый сатин ниспадает складками, платье держится на одной бретельке, оно уже стало велико, хотя Грейс сняла мерки с Мисти всего несколько дней назад. Или недель. Ее лифчик и трусики велики настолько, что Мисти решила их просто не надевать. Она почти такая же тощая, как ее муж, сморщенный скелет, сквозь который машины прокачивают воздух и витамины.

Тощая, как ты.

Ее волосы длиннее, чем были до падения. Ее кожа побелела от долгого пребывания взаперти. У Мисти появилась талия. И ввалились щеки. Теперь у нее всего один подбородок, и шея кажется длинной и жилистой.

Глаза и зубы – огромными.

Перед открытием выставки Мисти позвонила в полицию. Не только детективу Стилтону, Мисти позвонила в береговой патруль и в Федеральное бюро расследований. Мисти сказала, что сегодня вечером «ПОТС» совершит нападение на арт-шоу, которое откроется в гостинице на острове Уэйтенси. Потом Мисти позвонила в пожарное депо. Мисти сказала им, что сегодня вечером, где-то в семь или семь тридцать, на острове случится беда. Пришлите кареты «скорой помощи», сказала Мисти. Потом она позвонила на телевидение и сказала, чтобы присылали новостную бригаду с самым большим, самым мощным передатчиком, какой у них есть. Мисти обзвонила радиостанции. Она позвонила всем, кроме бойскаутов.

В спальне Грейс Уилмот, в этом самом доме с его наследием имен, начертанных на внутренней стороне парадной двери, Мисти говорит Грейс о том, что ее план провален. Пожарные и полиция. Телевизионные камеры. Мисти пригласила весь мир, и весь мир увидит открытие выставки.

И, вдевая сережку в ухо, Грейс смотрит на Мисти, отраженную в зеркале, и говорит:

– Ну конечно, ты всех обзвонила, но ты звонила им в последний раз.

Мисти говорит: что значит «в последний раз»?

– И нам правда очень жаль, что ты так сделала, – говорит Грейс.

Она приглаживает волосы ладонями своих корявых рук и говорит:

– Из-за тебя похоронный звон всего лишь станет чуть громче, чем нужно.

Мисти говорит, не будет никакого похоронного звона. Мисти говорит, что украла дневник.

И за ее спиной голос говорит:

– Мисти, милочка, нельзя украсть то, что и так твое.

Голос у нее за спиной. Мужской голос. Это Хэрроу, Гарри, Питеров отец.

Твой отец.

На нем смокинг, его белые волосы зачесаны в виде короны над его квадратной головой, его нос и подбородок – острые и сильно выдаются вперед. Вот мужчина, которым, по идее, должен бы стать Питер. Его дыхание пахнет. Вот руки, насмерть зарезавшие Энджела Делапорте в ее постели. Спалившие дома, в которых Питер оставил свои письмена, свои предостережения.

Вот мужчина, который пытался убить Питера. Убить тебя. Собственного сына.

Он стоит в коридоре, держа Табби за руку. Держа твою дочь.

Просто для протокола: кажется, целая жизнь прошла с тех пор, как Табби бросила ее. Вырвалась из ее цепкой хватки, чтобы схватить холодную руку человека, показавшегося Мисти убийцей. Руку статуи в лесу. На старом кладбище, на Уэйтенси-Пойнт.

Грейс воздевает оба локтя в воздух, ее пальцы застегивают жемчужные бусы сзади на шее, и она говорит:

– Мисти, милочка, ты же помнишь своего свекра?

Хэрроу наклоняется и целует Грейс в щеку. Выпрямившись, он говорит:

– Разумеется, помнит.

Запах его дыхания.

Грейс вытягивает руки перед собой, хватает пальцами воздух и говорит:

– Табби, иди сюда, поцелуй бабушку. Взрослым пора идти на вечеринку.

Сначала Табби. Потом Хэрроу. Еще одна вещь, которой не учат в художественном колледже: что говорить людям, восставшим из мертвых.

Мисти говорит Хэрроу:

– Разве вас не должны были кремировать?

И Хэрроу поднимает руку, чтобы взглянуть на часы. Он говорит:

– В ближайшие четыре часа не кремируют.

Он подтягивает манжету рубашки, чтобы спрятать часы, и говорит:

– Мы бы хотели представить тебя зрителям. Мы рассчитываем, что ты скажешь пару приветственных слов.

Мисти говорит, она точно знает, что скажет. Она скажет: бегите. Уезжайте с острова и не возвращайтесь. Скажет то, что пытался сказать Питер. Мисти скажет всем, что один человек мертв, а другой – в коме, и все из-за какого-то безумного островного проклятия. В ту секунду, когда ее выпустят на сцену, она крикнет: «Пожар!» Она в лепешку разобьется, чтоб очистить помещение.

Табби подходит и встает рядом с Грейс, сидящей на пуфике у туалетного столика. И Грейс говорит:

– Ничто не могло бы порадовать нас больше.

Хэрроу говорит:

– Мисти, милочка, поцелуй-ка свою свекровь.

Он говорит:

– И пожалуйста, прости нас. После сегодняшней выставки мы больше не будем тебя беспокоить.

27 августа, позже.

Вот что Хэрроу рассказал Мисти. Вот как он объяснил ей островную легенду: оказывается, она просто не может не стать великой художницей.

Она обречена на известность. Проклята талантом. Жизнь за жизнью.

Она была Джотто ди Бондоне, потом Микеланджело, потом Яном Вермеером.

А может, Мисти была Яном ван Эйком, Леонардо да Винчи и Диего Веласкесом.

Потом – Морой Кинкейд и Констанс Бёртон.

И теперь она – Мисти Мэри Уилмот, но меняется только имя. Она всегда писала картины. И всегда будет их писать.

В художественном колледже тебя не учат тому, что порой цель всей жизни – обнаружить, кем ты уже была.

Для протокола: так говорит Хэрроу Уилмот. Питеров рехнувшийся папаша-киллер. Тот самый Хэрроу Уилмот, который ушел в подполье еще до того, как Питер женился на Мисти. До того, как родилась Табби.

Твой рехнувшийся папаша.

Если верить Хэрроу Уилмоту, Мисти – все величайшие художники, которые когда-либо жили.

Двести лет назад Мисти была Морой Кинкейд. Сто лет назад она была Констанс Бёртон. В той предыдущей жизни Констанс увидела безделушку, которую таскал на себе один парень с острова, приехавший повидать Европу. Это было кольцо, которое раньше носила Мора. Совершенно случайно парень нашел Констанс и привез обратно на остров. После того как она умерла, все увидели, насколько точно ее дневник повторяет дневник Моры. Их жизни были идентичны, и Констанс спасла остров точно так же, как его спасла Мора.

Как ее дневник повторял ее предыдущий дневник. Как любой из ее последующих дневников будет повторять предыдущий. Как Мисти будет вновь и вновь спасать остров своим искусством. Такова островная легенда, говорит Хэрроу Уилмот.

Спустя сотню лет – когда их деньги начали испаряться – они послали своих сыновей искать ее. Вновь и вновь они привозили ее обратно, заставляли ее повторять собственную предыдущую жизнь. Использовали бижутерию как наживку – Мисти не могла ее не узнать. Не могла не влюбиться в нее, сама не зная почему.

Они – весь музей восковых фигур острова Уэйтенси, – они знали, что она станет великой художницей. Если ее подвергнуть надлежащим пыткам. Как говаривал Питер, лучшее искусство рождается из страдания. Как говаривал доктор Туше, все мы можем подключиться к всемирному источнику вдохновения.

Бедная маленькая Мисти Мэри Кляйнман, гениальнейший художник в истории. Их спасительница. Их рабыня. Мисти, их кармическая дойная корова с деньгами в вымени.

Хэрроу рассказал, как они используют дневник предыдущей художницы, чтобы слепить по нему жизнь следующей. Ее муж должен умереть в том же возрасте, потом – один из ее детей. Они могут инсценировать смерть, как сделали с Табби, но Питер… что ж, Питер сам напросился.

Для протокола: Мисти рассказывает все это детективу Стилтону, пока тот везет ее к гостинице «Уэйтенси».

Питерова кровь, полная снотворного, которого он никогда не принимал. Свидетельство о смерти Хэрроу Уилмота, которое никто не заполнял. Мисти говорит:

– Наверное, всему виной инбридинг. Эти люди – лунатики.

– Наше благословение в том, – сказал ей Хэрроу, – что мы умели забывать.

После каждой смерти Мисти забывает, кем была, но островитяне передают легенду от одного поколения к другому. Они помнят и всегда могут найти ее, чтоб привезти обратно. До скончания вечности, каждое четвертое поколение, как только заканчиваются деньги… Когда мир угрожает вторжением, они привозят ее, и она спасает их будущее.

– Как ты всегда делала, как всегда будешь делать, – сказал Хэрроу.

Мисти Мэри Уилмот, королева рабов.

Ангел-хранитель обнимается с Промышленной Революцией.

Несчастный конвейер для сборки чудес. До скончания вечности.

Из грязи в князи и обратно, просто для протокола.

Хэрроу сказал:

– Ты всегда ведешь дневник. В каждой инкарнации. Вот как мы можем предсказать твои настроения и реакции. Мы заранее знаем любое твое движение.

Хэрроу обмотал нитку жемчуга вокруг запястья Грейс, щелкнул застежкой и сказал:

– О, нам нужно, чтобы ты возвращалась и запускала процесс, но мы не хотим, чтобы ты завершила свой кармический цикл.

Потому что иначе они убьют курицу, несущую золотые яйца. О да, ее душа отправится на поиски других приключений, но через три поколения остров вновь будет нищим. Нищим и запруженным богатенькими пришельцами.

В художественном колледже не учат тому, как спасти свою душу от вторичной переработки.

Вечного ренессанса. Ее собственного самодельного бессмертия.

– Фактически, – сказал Хэрроу Уилмот, – дневник, который ты ведешь сейчас, принесет огромную пользу Таббиным праправнукам, когда ты вернешься в следующий раз.

Мистиным прапраправнукам.

Они используют ее книгу. Эту книгу.

– Ах, я помню, – сказала Грейс, – когда я была вот такая маленькая, ты была Констанс Бёртон, и я обожала ходить с тобой запускать змея.

Хэрроу сказал:

– Под тем или другим именем, ты всем нам – мать.

Грейс сказала:

– Ты всех нас любишь.

Мисти сказала Хэрроу: пожалуйста. Просто скажите мне, что должно случиться. Картины взорвутся? Гостиница рухнет в океан? Что именно? Как она всех спасет?

И Грейс встряхнула рукой, так что жемчужный браслет съехал вниз, и сказала:

– Не говори ей.

Почти все крупные состояния, сказал Хэрроу, строятся на страданиях и смерти тысяч людей и животных. Нужно косить, чтоб собрать урожай. Он вручил Грейс что-то золотое, сияющее и выставил руку, оттянув назад рукав смокинга.

И Грейс, соединив концы манжеты и скрепив их запонкой, сказала:

– Мы нашли способ косить туристов.

27 августа, еще позже.

У гостиницы «Уэйтенси» уже припаркованы кареты «скорой помощи». Телевизионная новостная бригада устанавливает тарелку на крыше фургона. Две полицейские машины подогнаны прямо к гостиничному крыльцу.

Летняя публика бочком протискивается между машин на парковке. Кожаные штаны и короткие черные платья. Темные очки и шелковые юбки. Золотые украшения. Над ними – символы корпораций и логотипы.

Питеровы граффити:

– …ваша кровь – наше золото…

Репортер стоит перед камерой. Позади него суетится толпа, люди взбираются по лестнице, заходят в вестибюль, и репортер говорит:

– Мы в эфире?

Он прикладывает два пальца к уху, глядя в сторону, и говорит:

– Я готов.

Детектив Стилтон сидит за рулем своей машины, Мисти рядом с ним. Оба смотрят, как Грейс и Хэрроу Уилмот взбираются по ступенькам крыльца. Грейс поддерживает свое длинное платье кончиками пальцев. Ее свободная рука – в руке Хэрроу.

Мисти смотрит на них. Камеры смотрят на них.

И детектив Стилтон говорит:

– Они ничего не станут предпринимать. Не при таком наплыве журналистов.

Старейшины всех островных семейств, Хайленды, Питерсены и Бёртоны, аристократия острова Уэйтенси, они входят в гостиницу вместе с летней публикой, высоко задрав подбородки.

Предостережение Питера:

– …мы убьем всех детей Божьих, чтоб спасти своих собственных…

Репортер перед камерой поднимает к губам микрофон и говорит:

– Полиция и администрация округа дали «добро» на проведение сегодняшнего приема на острове.

Толпа втекает в темно-зеленый бархатный ландшафт вестибюля, на просеку меж полированных, лакированных древесных стволов. Толстые копья света вонзаются в сумрак, тяжелые, как хрустальные люстры. Диваны похожи на горбатые валуны, поросшие мхом. Камин – на бивачный костер.

Детектив Стилтон говорит:

– Хотите войти?

Мисти говорит «нет». Это небезопасно. Она не собирается повторять ошибку, которую всегда совершала. В чем бы ошибка ни заключалась.

Если верить Хэрроу Уилмоту.

Репортер говорит:

– Сегодня сюда пришел весь справочник «Кто есть кто».

И тут Мисти видит девушку. Незнакомку. Чьего-то ребенка с короткими черными волосами, который поднимается по ступеням к дверям вестибюля. Вспышка кольца с перидотом. Мистины чаевые.

Это Табби. Конечно же, это Табби. Мистин дар будущему. Питеров способ удержать жену на острове. Приманка в ловушке. Мгновение ока, зеленая вспышка, и Табби исчезает внутри гостиницы.

27 августа, слишком поздно.

Сегодня во тьме за дверями вестибюля, на мрачной просеке зеленого бархатного ландшафта, раздается звонок пожарной тревоги. Один долгий дребезжащий звонок, он звучит так громко, что репортеру на улице приходится крикнуть:

– Похоже, стряслась беда.

Летняя публика… мужчины – их волосы зачесаны назад, темные, пружинистые от какого-то модного геля. Женщины – все без исключения блондинки. Все пытаются перекричать оглушительный звон.

Мисти Уилмот, гениальнейший художник в истории человечества, протискивается к сцене сквозь толпу в «Столовой Дерева и Злата». Хватаясь за локти и тазовые кости этих тощих людей. Вся стена за сценой задрапирована и готова к показу. Фреска, работа Мисти, по-прежнему спрятана. Зачехлена. Ее дар будущему. Ее бомба с часовым механизмом.

Ее миллион мазков краски, сложившихся единственно верным способом. Моча коров, поедающих листья манго. Чернильные мешки каракатиц. Вся эта химия и биология.

Ее ребенок – где-то в этой давке. Табби.

Тревога все звенит и звенит, и Мисти забирается на стул. Она забирается на столик шесть, на котором лежала мертвая Табби, за которым Мисти узнала, что Энджела Делапорте зарезали насмерть. Возвышаясь над толпой в своем белом платье – летние мужчины широко ухмыляются, смотрят на нее, – Мисти вспоминает, что она без трусов.

Заткнув свое заново рожденное свадебное платье меж своих тощих ляжек, Мисти кричит:

– Пожар!

Головы поворачиваются. Глаза смотрят вверх. Детектив Стилтон появляется на пороге столовой и кролем плывет сквозь толпу.

Мисти кричит:

– Уходите отсюда! Спасайтесь!

Мисти кричит:

– Если вы здесь останетесь, случится что-то ужасное!

Питеровы предостережения. Мисти выписывает их в воздухе над толпой.

«Мы убьем всех детей Божьих, чтоб спасти своих собственных».

Занавес, вздымающийся за ее спиной, закрывающий всю стену, закрывающий ее автопортрет, ту грань ее личности, которой она не знает.

И не хочет знать.

Летняя публика уставилась вверх, корругаторы сокращены, брови сведены к переносицам. Губы сжаты в тонкие линии и оттянуты вниз треугольными мышцами.

Пожарная тревога смолкает, и пару секунд, пока все ждут задержав дыхание, снаружи слышен шум океана, шипение и плеск волн.

Мисти кричит, все заткнитесь. Просто послушайте. Кричит, я знаю, о чем говорю. Я величайший художник всех времен и народов. Реинкарнация Томаса Гейнсборо, Клода Моне и Мэри Кассатт.[51] Моя душа жила в телах Микеланджело, Леонардо да Винчи и Рембрандта.

И тут какая-то женщина кричит:

– Это она, художница! Это Мисти Уилмот!

И какой-то мужчина кричит:

– Мисти, милочка, хватит ломать комедию!

Женщина кричит:

– Снимайте эту тряпку, пора начинать!

Эти мужчина и женщина – Хэрроу и Грейс. Между ними стоит Табби, они ее держат за руки. Глаза у Табби заклеены.

– Эти люди, – кричит Мисти, показывая на Грейс и Хэрроу.

Волосы свисают ей на лицо, и Мисти кричит:

– Эти злые люди использовали своего сына, чтобы я забеременела!

Мисти кричит:

– Они не отпускают моего ребенка!

Она кричит:

– Если вы увидите то, что за этим занавесом, будет слишком поздно!

И тут детектив Стилтон добирается до стула. Один шаг, и он забирается на него. Еще шаг, и Стилтон встает рядом с Мисти на столик шесть. Огромный занавес темнеет у них за спиной. Абсолютная истина готова открыться.

– Да! – вопит еще одна женщина.

Старушенция Таппер, чья черепашья шея просела в кружевной воротник ее платья, вопит во весь голос:

– Покажи нам, Мисти!

– Да-да, покажи нам! – ревет старикашка Вудз, опираясь на трость.

Стилтон убирает руку за спину. Он говорит:

– Вам почти удалось убедить меня, что вы – в своем уме.

И рука появляется, сжимая наручники. Стилтон защелкивает их на запястьях Мисти и тащит ее прочь, мимо Табби с заклеенными глазами, мимо летних мужчин и женщин, качающих головами. Мимо аристократии острова Уэйтенси. Назад через просеку зеленого бархатного вестибюля.

– Моя дочь, – говорит Мисти. – Она все еще там. Мы должны ее забрать.

И Стилтон перепоручает ее своему помощнику в коричневой униформе и говорит:

– Ваша дочь, которая, как вы утверждали, мертва?

Они инсценировали ее смерть. Все, кто смотрит на них сейчас, застыли как статуи. Собственные автопортреты.

Помощник открывает заднюю дверь патрульной машины, стоящей у самого крыльца гостиницы. Детектив Стилтон говорит:

– Мисти Уилмот, вы арестованы за попытку убийства вашего мужа, Питера Уилмота, и убийство Энджела Делапорте.

В то утро, когда убили Энджела, она была вся в крови. Энджел собирался сбежать с ее мужем. Именно Мисти обнаружила тело мужа в машине.

Сильные руки запихивают ее на заднее сиденье.

И изнутри гостиницы доносится голос репортера:

– Леди и джентльмены, настал момент истины.

– В участок ее. Снять отпечатки. Посадить в камеру, – говорит детектив.

Он хлопает помощника по спине и говорит:

– Пойду обратно, посмотрю из-за чего, собственно, весь этот шум.

28 августа.

Согласно Платону, мы живем, заключенные в темной пещере. Мы прикованы так, что видим лишь дальнюю стену. Стену и тени, которые по ней движутся. Может, это тени каких-то предметов, движущихся снаружи пещеры. А может, это тени людей, прикованных рядом с нами.

Возможно, каждый из нас способен увидеть только одно: свою тень.

Карл Юнг так и назвал это: «работа с тенью». Он говорил, что мы никогда не видим других. Мы видим только аспекты собственной личности, которые «отбрасываем» на них. Тени. Проекции. Ассоциации.

Точно так же старые мастера сидели в крохотной темной комнате и обводили проекцию предмета, находившегося снаружи, за крохотным окошком, в ярком солнечном свете.

Камера обскура.

Образ никогда не соответствует предмету. Все перевернуто слева направо или вверх ногами. Искажено зеркалом или линзой, сквозь которую проникает свет. Ограниченность нашего личного восприятия. Скудный объем нашего личного опыта. Наше жалкое высшее образование.

Нас учат, что наблюдатель управляет наблюдением. Художник мертв. Мы видим то, что хотим увидеть. Видим так, как хотим увидеть. Мы видим только себя. Все, что может художник, – это создать предмет, на который мы будем смотреть.

Для протокола: твоя жена под арестом. Но она сделала это. Они сделали это. Мора, Констанс и Мисти. Они спасли ее дочь, твою дочь. Она спасла себя. Они всех спасли.

Помощник Стилтона отвез Мисти на материк на пароме. По дороге он зачитал ей права. Он перепоручил ее второму помощнику, женщине, которая сняла с Мисти отпечатки пальцев и обручальное кольцо. Мисти, по-прежнему в своем свадебном платье, отдала этой женщине сумку и туфли на шпильках.

Вся ее помоечная бижутерия, бижутерия Моры, их бижутерия – в Уилмот-хаусе, в Таббиной обувной коробке.

Помощница Стилтона дала ей тюремное одеяло. Это была женщина примерно ее возраста, с лицом печальным, как дневник морщин, расходившихся от уголков глаз и собиравшихся в складки меж губами и носом. Она посмотрела на бланки, которые заполняла Мисти, и сказала:

– Вы та самая художница?

И Мисти сказала:

– О да, но только до конца этой жизни.

Женщина довела ее по старому длинному бетонному коридору до металлической двери. Она открыла замок ключом и сказала:

– Уже был отбой, придется вам как-нибудь в темноте.

Она распахнула металлическую дверь, отступила в сторону, и тут-то Мисти и увидела это.

Этому в художественном колледже не учат. Оказывается, выхода из ловушки нет.

И твоя голова – пещера. Глаза – два входа в нее. Ты живешь внутри своей головы и видишь лишь то, что хочешь увидеть. Видишь только тени и придаешь им некий придуманный смысл.

Просто для протокола: надпись была на виду. Слова, написанные в высоком прямоугольнике света из открытой двери, гласили:

– Если ты здесь, ты вновь потерпела крах.

И подпись: Констанс.

Буквы округлые и размашистые, заботливые и любящие, – это Мистин почерк, один к одному. В этом месте, где Мисти никогда не бывала, но где оказывается снова и снова. И тут она слышит сирены – протяжные, далеко-далеко. И помощница Стилтона говорит:

– Через какое-то время я к вам загляну, проверить что как.

Она выходит из камеры и запирает дверь.

В одной из стен – зарешеченное окошко, слишком высоко, Мисти не достать, но оно смотрит на океан, на остров Уэйтенси.

В мерцающем оранжевом зареве из окошка, в пляшущей светотени на бетонной стене Мисти постигает все, что когда-либо знала Мора. Все, что знала Констанс. Теперь она знает, как их всех обманули. Знает с уверенностью, с какой писала фреску. С какой Платон говорил, что мы уже все знаем, нам нужно лишь вспомнить. «Коллективное бессознательное» Карла Юнга. Теперь Мисти помнит.

Точно так же, как камера обскура фокусирует образ на холсте, как работает фотоаппарат, крохотное тюремное окошко проецирует на дальнюю стену желтые и оранжевые блики. Все, что Мисти слышит, – сирены. Все, что Мисти видит, – огонь.

Это горящая гостиница «Уэйтенси». С Грейс и Хэрроу и Табби внутри.

Ты чувствуешь это?

Мы были здесь. Мы здесь сейчас. Мы всегда будем здесь.

И мы опять потерпели крах.

3 сентября – луна в первой четверти.

Доехав до Уэйтенси-Пойнт, Мисти паркует машину. Табби сидит рядом с ней, прижимая к себе две урны с прахом. Своих бабушку и дедушку. Твоих родителей. Грейс и Хэрроу.

Сидя рядом с дочерью на переднем сиденье старого «бьюика», Мисти кладет ладонь на коленку Табби и говорит:

– Душечка?

И Табби поворачивает голову.

Мисти говорит:

– Я решила официально поменять наши имена.

Мисти говорит:

– Табби, я должна рассказать людям правду о том, что случилось.

Мисти сжимает Таббину костлявую коленку сквозь белый синтетический чулок и говорит:

– Мы можем уехать жить к твоей бабушке в Текумсе-лейк.

На самом деле теперь они могут уехать куда захотят. Они снова богаты. Грейс и Хэрроу, как и все старики с острова, застраховали свои жизни на миллионы долларов. Сотни миллионов, не подлежащих налогообложению, в сейфах, в банке. Набегающих процентов хватит, чтобы продержаться еще лет восемьдесят.

Через два дня после пожара ищейка детектива Стилтона стала рыться в груде обугленной древесины. От первых трех этажей гостиницы остались только каменные стены. Жар превратил бетон в сине-зеленое стекло. Что унюхал пес, гвоздику или кофе, неизвестно, но спасатели начали раскопки и обнаружили Стилтона, задохнувшегося насмерть в подвале под вестибюлем. Пса, трясущегося и ссущего от страха… пса зовут Смелый.

Кадры шокировали весь мир. Тела, распростертые на улице у входа в гостиницу. Обгоревшие трупы в черной угольной корке, сквозь трещины видно мясо, влажное, красное, дымящееся. В каждом кадре – какой-нибудь логотип.

Каждая секунда видеозаписи показывает, как почерневшие скелеты раскладывают на гостиничной парковке. Сто тридцать два трупа, и над ними, где-нибудь в кадре – название корпорации. Какой-нибудь слоган или улыбающаяся рожица. Мультяшный тигр. Невнятно-оптимистичный девиз.

«Боннер и Миллз – Когда Ты Будешь Готов Перестать Начинать Все Сначала».

«Мьютвёркс – Там, Где Прогресс Не Стоит На Месте».

То, что тебе непонятно, ты можешь понимать как угодно.

В каждом кадре новостей маячит какая-нибудь островная машина с рекламным объявлением на борту. Образчик бумажного мусора, стаканчик или салфетка с отпечатанным логотипом. Афишная тумба. Островитяне в своих рекламных футболках дают интервью на фоне скрюченных дымящихся трупов. Теперь финансовые консультационные фирмы, сети кабельного телевидения и фармацевтические компании платят умопомрачительные бабки за то, чтобы им позволили выкупить всю их рекламу. Чтобы стереть свое название с острова.

Прибавьте эти деньги к миллионным страховкам. Остров Уэйтенси богат, как никогда.

Сидя в «бьюике», Табби смотрит на мать. Смотрит на урны в своих руках. Ее скуловые мышцы оттягивают уголки губ к ушам. Таббины щечки слегка надуваются, глазки делаются чуть уже. Ее руки обнимают прах Грейс и Хэрроу, Табби – сама себе маленькая Мона Лиза. Улыбающаяся, мудрая, Табби говорит:

– Если ты расскажешь, я тоже расскажу.

Мистино детище. Ее ребенок.

Мисти говорит:

– Что ты расскажешь?

По-прежнему улыбаясь, Табби говорит:

– Я подожгла их одежду. Бабуся и дедуля Уилмот научили меня, как это сделать, и я их всех подожгла.

Она говорит:

– Они заклеили мне глаза, чтобы я ничего не увидела и смогла убежать.

На уцелевших кадрах новостной съемки видно лишь, как дым валит клубами из дверей вестибюля. Это через несколько секунд после того, как с фрески был снят занавес. Пожарники врываются внутрь и не возвращаются. Никто из полиции или гостей не выбегает наружу. С каждой секундой тайм-кода на пленке пожар все усиливается, пламя оранжевыми полотнищами взвивается вверх из окон. Офицер полиции ползет через крыльцо, чтобы заглянуть в гостиную. Доползя до окна, он встает там, пригнувшись, и смотрит внутрь. Потом выпрямляется. Дым бьет ему прямо в лицо, огонь опаляет его одежду и волосы, и он закидывает ногу на подоконник. Не моргнув. Не поморщившись. Его голова и руки горят ярким пламенем. Офицер улыбается тому, что увидел в гостиной, и запрыгивает внутрь. Не оборачиваясь.

Согласно официальной версии, во всем был виноват камин. Политика гостиницы: камин должен пылать, какой бы теплой ни была погода. Вот как начался пожар. А люди умирали в паре шагов от раскрытых окон. Несколько тел было найдено на расстоянии вытянутой руки от дверей в вестибюль. Они явно ползли, всей толпой, к той стене, где сгорела фреска. К центру огня. К тому, что увидел тот полицейский.

Никто не пытался спастись.

Табби говорит:

– Когда мой папа попросил меня сбежать вместе с ним, я сказала бабусе.

Она говорит:

– Я спасла всех нас. Я спасла будущее целого острова.

Глядя сквозь окно машины на океан, не глядя на мать, Табби говорит:

– Если ты хоть кому-нибудь расскажешь, я сяду в тюрьму.

Она говорит:

– Мам, я очень горжусь тем, что сделала.

Она смотрит на океан, ее глаза провожают изгиб береговой линии – отсюда до города и черного стога погибшей гостиницы. Где люди сгорели заживо, пригвожденные к месту синдромом Стендаля. Мистиной фреской.

Мисти трясет дочкину коленку и говорит:

– Табби, не надо.

И, не поднимая глаз, Табби протягивает руку, открывает дверь и выходит наружу.

– Меня зовут Табита, – говорит она. – Отныне, мама, зови меня так, как меня зовут.

Когда ты умираешь в огне, твои мускулы сокращаются. Твои руки подтягиваются к груди, кисти рук сворачиваются в кулаки, кулаки подтягиваются к подбородку. Колени сгибаются. И все – из-за высокой температуры.

Медики называют это «боксерской позицией», потому что ты выглядишь как мертвый боксер.

Люди, погибшие в пожаре, и люди в «стойком растительном состоянии», все они точно так же скрючены в момент физической смерти. Скрючены, как утробный плод в ожидании родов.

Мисти и Табита, они проходят мимо бронзовой статуи Аполлона. Проходят луг, не задерживаясь. Проходят мимо осыпающегося мавзолея, мимо мхом поросшего банка – железных ворот, что распахнуты настежь. Кругом темнота. И Табита – уже не дочь, больше не часть Мисти, кто-то, когда она совершенно не знает, – Табита вытряхивает обе урны в волны над водами. Длинное серое облако праха веером распыляется в бризе. Всасывается в океан.

Просто для протокола: «Природоохранный Океанский Террористический Союз» замолчал навсегда, и полиция больше никого не арестовала.

Доктор Туше официально заявил, что единственный пляж на острове закрыт по «гигиеническим причинам». Паром сократил хождение до двух раз в неделю, и то лишь для обитателей острова. Остров Уэйтенси наглухо законсервирован для внешнего мира.

Возвращаясь к машине, они минуют мавзолей.

Табби… Табита останавливается и говорит:

– Ну а теперь ты хочешь войти внутрь?

Железные ворота, ржавые и покосившиеся.

И Мисти, она говорит:

– Да.

Просто для протокола: погода сегодня спокойная. Спокойная, безмятежная и побежденная.

Один, два, три… Три шага во тьму, и вот они, поглядите. Два тощих скелета. Один лежит на полу, на ребрах. Другой сидит прислоненный к стене. Прахом и плесенью поросли их кости. Стены блестят ручейками воды. Скелеты… ее скелеты. Скелеты женщин, которыми была Мисти.

Вот чему она научилась: боль, паника и ужас длятся только минуту-другую.

Вот чему научилась Мисти: умирать – это до смерти скучно.

Для протокола: твоя жена знает, что это был блеф – когда ты писал, что засовывал в задницу зубные щетки. Ты просто пытался всех напугать, чтобы они очнулись и увидели реальность. Хотел пробудить их от персональной комы.

Мисти ведет этот дневник не для тебя. Больше нет.

Ей негде спрятать его на острове так, чтобы только она смогла его найти. Будущая она – та, кем будет через сотню лет. Спрятать свою личную маленькую капсулу времени. Свою личную бомбу замедленного действия. Островитяне, они раскопают каждый квадратный дюйм своего прекрасного острова. Снесут гостиницу, чтобы найти Мистину тайну. У них – целый век в запасе, чтобы копать, разрушать и искать, пока она не вернется. Пока они ее не привезут. И тогда будет слишком поздно.

Нас выдает все, что мы делаем. Наше искусство. Наши дети.

Но мы были здесь. Мы все еще здесь. Что нужно сделать бедной занудной Мисти Мэри Уилмот – так это спрятать свою историю у всех на виду. Она спрячет ее везде во вселенной.

Она вновь научилась тому, что знала всегда. Платон был прав. Мы все бессмертны. Мы не сумеем умереть, даже если захотим.

В любой из дней, в любую из минут своей жизни – если б только она смогла вспомнить об этом.

Текумсе-лейк, штат Джорджия, 30613.

Бейсайд-драйв, д. 1445.

10 сентября.

Нью-Йорк, штат Нью-Йорк, 10019.

Бродвей, д. 1754.

Издательство «Даблдей».

Чаку Паланику.

Дорогой мистер Паланик,

Попробую угадать: Вы, наверное, получаете тонны писем. Я раньше никогда не писала писателям, но мне хотелось дать Вам возможность прочитать прилагаемую рукопись.

Почти всю ее я написала этим летом. Если Вам она понравится, пожалуйста, передайте ее Вашему редактору Ларсу Линдигкейту. Откровенно говоря, я не ставлю целью заработать денег. Я просто хочу, чтобы рукопись напечатали и чтобы ее прочло как можно больше народа. Хотя по-настоящему она способна помочь лишь одному человеку.

Я надеюсь, что эту историю будут читать поколение за поколением и что она останется в людских умах. Чтобы очередное поколение передавало ее следующему. И чтобы однажды, даст бог, ее прочитала маленькая девочка – допустим, через столетие, – маленькая девочка, которая закрывает глаза и видит некое место, видит его так ясно… остров сверкающих побрякушек и розовых садов, который, как ей кажется, может ее спасти.

Когда-нибудь, где-нибудь эта девочка возьмет цветной карандаш и начнет рисовать дом, которого никогда не видела. Я надеюсь, что эта история изменит ее образ жизни. Что она спасет ее – эту маленькую девочку, – как бы ее ни звали в следующий раз.

Искренне Ваша.

Нора Адамс.

Рукопись прилагается.

Благодарности.

Переводчик благодарит Марину Кормильцеву и Инну Васфилову за помощь в переводе терминов из области медицины и живописи соответственно.

Примечания.

1.

Лонг-Бич – город на юго-западе Калифорнии, в бухте Сан-Педро. Курорт и военно-морская база. – Здесь и далее примеч. пер.

2.

Популярное японское кушанье, творог из неперебродивших соевых бобов, с мягкой консистенцией, похожий на сыр.

3.

«Милка. Салют!» (исп.).

4.

«Я люблю тебя» (исп.).

5.

«Шитрок» (Sheetrock) – фирменное название одного из сортов гипсовой отделочной плиты.

6.

Стиль мебели и архитектуры, возникший в период существования 13 английских колоний в Северной Америке (до начала Войны за независимость в 1775 г.).

7.

Когда мы вернемся? (фр.).

8.

Через три месяца (фр.).

9.

Другое значение английского выражения «to pull the plug» – «отключить аппаратуру, искусственно поддерживающую жизнь безнадежно больного».

10.

«Мэйфлауэр» – английский торговый галеон, доставивший в Америку в 1620 г. первых английских переселенцев-пуритан, «отцов-пилигримов», основавших Плимутскую колонию. На его борту ими был утвержден документ, известный как «Договор „Мэйфлауэра“, прообраз конституции нынешних Соединенных Штатов Америки.

11.

Честная, настоящая (лат.); здесь: которой можно доверять.

12.

Я люблю тебя (исп.).

13.

Жан Луи Андре Теодор Жерико (1791–1824) – французский живописец романтического направления.

14.

Пауль Клее (1879–1940) – швейцарский живописец, один из лидеров абстрактного экспрессионизма.

15.

Шарлотта (1816–1855), Эмили (1818–1848) и Анна (1820–1849) Бронте – английские писательницы, сестры (авторы знаменитых романов «Джейн Эйр», «Грозовой перевал» и «Агнес Грей» соответственно).

16.

Марк Ротко (1903–1970) – родившийся в России американский живописец, представитель абстрактного экспрессионизма.

17.

Фланнери О’Коннор (1925–1964) – американская писательница-католичка, автор рассказов и романов об американском Юге.

18.

На 1-800 в США начинаются телефонные номера фирм, предлагающих различные секс-услуги, в основном «секс по телефону».

19.

Микеланджело да Караваджо (наст. имя Меризи) (1573? – 1610?) – итальянский художник, основоположник европейской реалистической живописи.

20.

Хуберт (1370? – 1426) и Ян (1390? – 1441) Ван Эйк – голландские живописцы.

21.

Ганс Гольбейн-старший (1465? – 1524) и Ганс Гольбейн-младший (1497–1543) – немецкие художники, отец и сын.

22.

Антонио Каналетто (наст. имя Канале; 1697–1768) – итальянский художник, автор пейзажей с архитектурными ансамблями.

23.

Томас Гейнсборо (1727–1788) – английский живописец, портретист и пейзажист.

24.

Ян Вермеер Делфтский (1632–1675) – голландский живописец, прославившийся своей новаторской работой со светотенью и эффектами освещения.

25.

Голливудский блокбастер 1965 г. о жизни Иисуса Христа.

26.

Ипекакуана – «рвотный корень».

27.

Быстро, «в темпе» (исп.).

28.

Уильям Пенн Адэр Роджерс (1879–1935) – американский актер и юморист. Исполнитель сатирических монологов.

29.

Ки-Уэйт – город и порт, самая южная точка континентальной части США.

30.

Мауи – второй по размерам остров штата Гавайи.

31.

К этим темам обращались очень многие художники. Наиболее известны, пожалуй, «Святой Георгий и дракон» кисти Рафаэля и «Похищение сабинянок» Никола Пуссена (1594–1665).

32.

Джеймс Макнил Уистлер (1834–1903) – американский живописец импрессионистического направления. С 1859 г. и до самой смерти жил в Англии.

33.

Карен Бликсен (1885–1962) – датская писательница. Ее книги издавались под псевдонимом Исаак Динисен (самая известная – автобиографический роман «Из Африки», экранизован в 1985 г. Режиссер – Сидни Поллак).

34.

Занаду – райская долина в поэме Сэмюэля Тейлора Кольриджа (1772–1834) «Кубла Хан». Сан-Симеон – город в Калифорнии, на Тихоокеанском побережье США. «Билтмор» – американская сеть пятизвездочных отелей. «Мар-а-Лаго» – аэропорт курортного города Палм-Бич, штат Флорида.

35.

Говард Роберт Хьюз (1905–1976) – американский предприниматель, финансист, кинопродюсер. В 70-е гг. считался богатейшим человеком в мире. В старости вел жизнь затворника, не брился и не стригся.

36.

Уильям Рэндом Хёрст (1863–1951) – американский газетный магнат. Стоял у истоков «желтой» прессы.

37.

Салат из яблок, сельдерея и грецких орехов, заправленный майонезом.

38.

Что-что? (исп.).

39.

Жопа (исп.).

40.

Система искусственных судоходных каналов, соединяющих Атлантический океан с Великими озерами.

41.

Снижение ментального порога (фр.).

42.

Декарбоксилаза орнитина – ключевой фермент в регуляции роста эпителиальных клеток.

43.

Гемфри (или Хамфри) Дэви (1778–1829) – английский химик и физик.

44.

Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер (1775–1851) – английский живописец романтического направления.

45.

Примерно 43 сантиметра.

46.

Джейн Доу – условное имя, которое, согласно американскому уголовному законодательству, вместе с порядковым номером (Джейн Доу № x) вносится в свидетельство о смерти лица женского пола, личность которого не удается установить.

47.

Производимая компанией «Огайо Артс» игрушка – коробка с прямоугольным экраном, по внутренней стороне которого, покрытой магнитным порошком, перемещается «карандаш», движениями которого можно управлять с помощью двух круглых ручек. В России «аналог» этой игрушки продавался в свое время под названием «Волшебный экран».

48.

Столистая махровая роза (Rosa centifolia).

49.

Джуди Гарленд (1922–1969) – одна из величайших голливудских звезд ХХ века. Наиболее известна ролью Дороти Гейл в «Волшебнике страны Оз» («Оскар»-1939 за лучшую женскую роль первого плана). Мать Лайзы Миннелли. «Долина кукол» (1966) – скандально прославившийся роман Жаклин Сьюзен о трех юных старлетках, которые пытаются пробиться в Голливуде, и об их проблемах со стимуляторами и антидепрессантами. Экранизован в 1967 г. Джуди Гарленд должна была сыграть одну из девушек, но из-за ее собственных проблем с наркотиками роль была передана другой актрисе. Дж. Гарленд умерла в 1969 г. от случайной передозировки барбитуратов.

50.

Сегодня вечером ты выглядишь восхитительно (фр.).

51.

Мэри Кассатт (1845–1926) – американская художница, жила во Франции. Была близка к импрессионистам. Автор полотен на темы материнства.

Оглавление.

Дневник. 1910–2003. 21 июня – луна в третьей четверти. 22 июня. 23 июня. 25 июня. 26 июня. 28 июня. 29 июня – новолуние. 30 июня. 1 июля. 2 июля. 3 июля. 4 июля. 5 июля. 6 июля. 7 июля. 8 июля. 9 июля. 10 июля. 11 июля. 12 июля. 13 июля, полнолуние. 14 июля. 15 июля. 16 июля. 17 июля. 21 июля – луна в третьей четверти. 24 июля. 25 июля. 28 июля – новолуние. 29 июля – новолуние. 30 июля. 6 августа. 5 августа. 7 августа. 12 августа – полнолуние. 15 августа. 16 августа. 20 августа – луна в третьей четверти. 21 августа. 21 августа, позже. 23 августа. 24 августа. 24 августа, позже. 24 августа, еще позже. 25 августа. 26 августа. 27 августа – новолуние. 27 августа, позже. 27 августа, еще позже. 27 августа, слишком поздно. 28 августа. 3 сентября – луна в первой четверти. Благодарности. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25. 26. 27. 28. 29. 30. 31. 32. 33. 34. 35. 36. 37. 38. 39. 40. 41. 42. 43. 44. 45. 46. 47. 48. 49. 50. 51.