Дева в голубом.

Пролог.

Это началось с мерцания, с колебания между тьмою и светом. Черным это не было, и белым тоже — это было голубым. Мне снился сон в голубых тонах.

Это двигалось, словно повинуясь порывам ветра, то накатывая на меня, то отлетая. Это начало впитываться в меня, напоминая скорее напор воды, нежели тяжесть камня. Доносился чей-то речитатив. Я тоже принялась читать стихи, слова извергались из меня потоком. Тот, другой, голос превратился в плач, и я тоже зарыдала. Я плакала, пока почти не задохнулась от слез. Голубое впитывалось в меня, охватывая со всех сторон. Послышался громкий стук, словно захлопнулась массивная дверь, и на место голубого пришло черное, настолько непроницаемое, что, казалось, о том, что такое свет, оно и понятия не имело. Я изо всех сил вглядывалась в пустоту и в конце концов, когда сил смотреть совсем не осталось, закрыла глаза.

Проснулась я лежа на спине, с ладонями, стискивающими горло, и локтями, прижатыми к груди. Все тело дрожало от напряжения, сердце бешено колотилось. Я не отрываясь смотрела на потолок. Поверх черного расходились во все стороны пятна голубого, они бледнели, лишь на мгновение густея, прежде чем исчезнуть окончательно. В ушах звучал чей-то голос, в горле першило, а в воздухе повис обрывок незаконченной фразы.

Постепенно я почувствовала, что подо мной матрас, а рядом спит Рик. Заснуть мне больше не удалось, я лежала, вглядываясь во тьму и пытаясь хоть как-то связать разрозненные обрывки ушедшего видения. Оно еще какое-то время плыло передо мной, а затем исчезло, оставив лишь воспоминание о голубом. Но это было не обычное голубое — не цвета морской волны, или неба, или королевских регалий; все утро я отыскивала в доме то, что могло бы считаться голубым, но ни единое пятнышко, ни нитка, ни краска не подходили к тому, что я видела. Цвет я могла бы воспроизвести, но лучше запомнились чувства, которые он вызвал: внезапная радость и щемящая тоска.

Таким было начало.

Глава 1. МАДОННА.

Ей дали имя Изабель, и еще в детстве цвет ее волос изменился ровно за то время, которое требуется птахе, чтобы позвать самца.

В то лето герцог де Эгль привез из Парижа статую Мадонны с Младенцем, вместе с банкой краски, чтобы установить в нише над дверью церкви. По этому поводу в деревне было устроено празднество. Сидя у подножия лестницы, Изабель наблюдала, как Жан Турнье покрывает стенки ниши темно-голубым цветом — цветом ясного вечернего неба. Едва он закончил работу, как из-за облаков выглянуло солнце и голубая краска засверкала так ярко, что Изабель сцепила руки на затылке и прижала локти к груди. Достигнув девочки, лучи образовали вокруг ее головы бронзовый нимб, не исчезнувший даже после захода солнца. С того дня ее стали называть 1а Rousse — Рыжей.

Прозвище утратило ласковый оттенок, когда несколько лет спустя в деревне объявился месье Марсель. Ладони его были вымазаны танином, а речи заимствованы у Жана Кальвина. В первой же проповеди, произнесенной в лесу, тайком от сельского священника, он объявил собравшимся, что Девственница стоит на их пути к истине.

— La Rousse осквернена изваяниями, свечами и прочей утварью. Она несет в себе заразу! — прогремел он. — Она стоит между вами и Богом!

Крестьяне как по команде повернулись к Изабель.

«Ему-то откуда знать, — подумала она. — Только maman все известно».

А уж она-то ни за что не скажет ему, что с того самого дня у Изабель идет кровь и теперь на поясе у нее, между ногами и фиалом боли в животе, повязан кусок грубой ткани. Les fleurs — особые цветы Бога, так это назвала мать, — дар, о котором следует молчать, потому что им она отмечена, выделена. Девочка подняла глаза на мать, которая угрюмо смотрела на месье Марселя и уже открыла рот, словно собираясь заговорить. Изабель вцепилась ей в локоть, и maman плотно сжала губы.

По дороге домой она держалась за руки матери и Мари, а братья-близнецы неторопливо шли за ними. Другие деревенские дети поначалу держались поодаль, перешептываясь. В конце концов один парнишка, которому любопытство придало храбрости, догнал Изабель и дернул ее за волосы.

— Слышала, la Rousse? Ты — порченая!.. — выкрикнул он.

Изабель завизжала. Маленький Анри и Жерар, довольные, что наконец-то и от них может быть польза, бросились ей на помощь.

Со следующего дня, гораздо раньше своих сверстниц, Изабель начала носить косынку, полностью скрывавшую от взглядов каштановые завитки.

Когда Изабель исполнилось четырнадцать, на солнечной проплешине, рядом с домом, росли уже два кипариса. За обоими в Бар-ле-Севен, а это два дня пути, отправлялись Маленький Анри и Жерар.

Под одним была похоронена Мари.

Живот у нее был такой огромный, что женщины в деревне говорили: должно быть, двойня. Но чуткие пальцы maman нащупывали только одну головку, правда, большую. Размеры ее беспокоили maman.

— Хорошо бы и на самом деле была двойня, — вполголоса сказала она как-то Изабель. — Тогда ей будет легче.

Когда время подошло, maman отослала всех мужчин — мужа, отца, братьев. Ночь выдалась на редкость холодная, сильный ветер намел сугробы у дома, каменных стен, снопов давно скошенной ржи. Мужчины не спешили оставлять тепло очага, но первый же крик Мари сразу погнал их прочь, хоть и были это люди сильные, привыкшие к визгу забиваемых свиней.

Изабель и раньше помогала матери принимать роды, но всегда в присутствии других женщин, которые приходили попеть и рассказать всякие истории. Сегодня же холод не позволил им выйти из дома, и они с maman были одни. Изабель не сводила глаз с сестры: покрытая одеялом, придавленная к постели гигантским животом, та исходила потом, крупно дрожала и непрерывно вскрикивала. Лицо матери было обеспокоенным и напряженным. Она почти не разговаривала.

Всю ночь Изабель держала Мари за руку, стискивала ей ладонь во время схваток и вытирала лоб влажной тряпкой. Крестясь и мысленно умоляя Мадонну и святую Маргариту оберечь сестру, она испытывала при этом чувство вины: ведь сказал же месье Марсель, что Мадонна и все святые ничего не могут сделать и обращать к ним молитвы не следует. Но сейчас его слова утратили силу. Только старые молитвы сохраняли смысл.

— Слишком большая голова, — вымолвила наконец мать. — Придется резать.

— Non, maman, — в один голос выдохнули Мари и Изабель. Глаза Мари расширились, в них застыл ужас. В отчаянии, заливаясь слезами и тяжело дыша, она снова начала тужиться. Изабель услышала звук рвущейся плоти; Мари вскрикнула — и тут же обмякла и посерела. В лужице черной крови появилась бесформенная голова, и когда maman извлекла младенца, он был уже мертв — пуповина захлестнулась вокруг шеи. Это была девочка.

Мать и ребенка похоронили на солнечной лужайке, где Мари любила сидеть, когда было тепло. Кипарис рос прямо над ее сердцем.

От крови на полу осталось бледное пятно, и сколько бы его ни пытались смыть или оттереть, ничего не получалось.

Второе дерево посадили на следующее лето.

Были сумерки, время волков, когда женщинам не следует выходить на улицу в одиночку. Maman и Изабель принимали роды в доме у Фельгеролей. Мать и младенец остались живы, прервав длинную череду смертей, начало которой положили Мари с младенцем. Вечером они засиделись, ухаживая за роженицей и ребенком, в окружении соседок, собравшихся попеть да поболтать, и когда maman, отказавшись остаться на ночь, засобиралась домой, солнце уже скрылось за вершиной Мон-Лозер.

Волк лежал поперек тропинки, как будто ждал их. Они остановились, положили сумки на землю, перекрестились. Волк не шевелился. Они на мгновение замерли, затем maman подобрала сумку и шагнула к волку. Тот поднялся, и даже в темноте Изабель было видно, до чего он отощал и запаршивел. Глаза его сверкали желтизной, словно освещаемые изнутри свечкой, движения были неловки и замедленны… Лишь когда волк оказался совсем рядом, так что maman, протянув руку, могла коснуться его свалявшейся шерсти, Изабель увидела, что из пасти у него капает пена, и все поняла. Всем приходилось видеть бешеных животных: собаки мчатся очертя голову и не выбирая дороги, в пасти у них собирается пена, в глазах — безумный блеск, вместо лая — хрип. Они боятся только воды, и самая надежная защита, помимо топора, — полное ведро воды. Но у maman и Изабель были с собой только травы, белье и нож.

Волк прыгнул, maman инстинктивно вскинула руки, и это продлило ей жизнь на двадцать дней, но лучше бы, стонала она про себя, он сразу же порвал ей горло, это было бы милосерднее. Когда у maman хлынула из руки кровь, волк отступил, коротко посмотрел на Изабель и, не издав ни единого звука, скрылся во тьме.

Пока maman рассказывала мужу и сыновьям про волка со свечами в глазах, Изабель промыла ей рану отваром трав, залепила паутиной и замотала мягкой шерстью. Сидеть без дела maman отказалась, она собирала сливы, возилась на кухне — словом, вела себя так, словно не видела беспощадной истины, мерцавшей в глазах волка. Через день предплечье у нее раздулось до размеров самого плеча, кожа вокруг раны почернела. Изабель приготовила омлет, добавила в него розмарина и шалфея и молча помолилась. Она принесла еду матери и залилась слезами. Maman взяла тарелку и принялась медленно и сосредоточенно жевать, глядя Изабель прямо в глаза, ощущая в шалфее привкус смерти, пока не доела омлет до конца.

Прошло пятнадцать дней, и как-то, взяв кружку воды напиться, maman поперхнулась, вода пролилась на платье. Посмотрев на темное пятно, расплывшееся на груди, она вышла и присела на скамейку рядом с дверью.

Вскоре началась лихорадка, да такая жестокая, что Изабель молилась, чтобы смерть поскорее освободила мать от страданий. Но maman, обливаясь потом и вскрикивая в бреду, боролась еще четыре дня. В последний день из Ле-Пон-де-Монвер пришел священник причастить умирающую. Изабель перегородила дверь метлой и плюнула в священника, заставив последнего удалиться. Лишь с появлением месье Марселя она убрала метлу и отошла от порога, впустив его в дом.

Еще через четыре дня вернулись с очередным кипарисом близнецы.

Люди, собравшиеся у входа в церковь, не привыкли к победам и не знали, как праздновать их. Священник исчез еще три дня назад. Теперь-то они были в этом уверены — дровосек Пьер Ле Форе видел его в нескольких милях отсюда, нагруженным утварью, которую он был в состоянии унести.

Рано выпавший снег покрыл гладкие участки земли тонким слоем, лишь местами виднелись листья и булыжники. Свинцовые облака, сгустившиеся на севере, над вершиной Мон-Лозер, предвещали новый снегопад. На черепичной крыше церкви тоже лежала тонкая белая пелена. Внутри было пусто. С самого сбора урожая никто не служил мессы: месье Марсель и его последователи чувствовали себя теперь более уверенно, и поток прихожан иссяк.

Вместе с земляками Изабель слушала месье Марселя, расхаживавшего перед дверями; сребровласый, в черном одеянии, выглядел он внушительно, и лишь вымазанные красной краской ладони, напоминавшие, что это всего лишь сапожник, несколько портили впечатление.

Говоря, он устремил взгляд поверх голов собравшихся.

— Этот храм стал гнездом порока. Но теперь он в надежных руках. Он в ваших руках. — Месье Марсель потряс ладонями, словмо сеятель, рассыпающий зерна.

Толпа загудела.

— Храм должен быть очищен. Очищен от греха, от них идолов. — Он указал рукой на строение за своей спиной.

Изабель не отрываясь смотрела на изображение Святой Девы. Голубая краска за изваянием поблекла, но по-прежнему сохраняла некую силу, оказывавшую на нее магнетическое воздействие. Лишь прикоснувшись пальцами ко лбу и груди, Изабель поняла, что делает, успела остановиться и оглянулась — не заметил ли кто, что она собралась осенить себя крестом. Но все смотрели на месье Марселя, который прошел сквозь толпу и, заложив за спину руки, двинулся вверх по склону, к кромке темной тучи. Он шел не оглядываясь.

Когда он исчез из виду, толпа зашумела, заволновалась.

— Окно! — выкрикнул кто-то, и все сразу повернулись в ту сторону. Над дверью было врезано небольшое круглое окошко с цельным куском стекла. Герцог де Эгль вставил его три года назад, как раз перед тем, как его осенила истина Жана Кальвина. Снаружи стекло как стекло, уныло-коричневого цвета, но изнутри оно переливалось зеленым, желтым и голубым, с небольшим вкраплением красного около руки Евы. Грех. Изабель давно уже не заходила в церковь, но хорошо помнила изображение: сластолюбивый взгляд Евы, улыбка змея, смущение Адама.

Если бы они еще хоть раз взглянули на картину при солнце, освещающем витраж, словно поле, полыхающее летними цветами, собственная красота могла бы спасти ее. Но солнца не было, и войти в церковь тоже было нельзя: священник повесил на дверь большой замок, какого раньше местному люду и видеть не приходилось; несколько человек внимательно осмотрели его, подергали, не зная, как открыть. Без топора, похоже, не обойтись, только надо действовать осторожно, чтобы не сломать замок.

Удерживала их только мысль, что окно это — большая ценность и принадлежит герцогу, которому они отдают четверть урожая в обмен на попечение и защиту интересов перед королем. Окно и изваяние — его дары, возможно, он все еще дорожал ими.

Трудно сказать, кто бросил камень, хотя впоследствии сразу несколько человек утверждали, что это были они. Камень угодил в центр витража, и стекло разлетелось вдребезги. Раздался странный звук, заставивший людей замереть. Они никогда раньше не слышали, как бьется стекло.

Какой-то мальчишка, очнувшись от оцепенения, рванулся с места, поднял осколок, но тут же завопил от боли и бросил его на землю.

— Он кусается! — Паренек вытянул окровавленный малец.

Люди снова заволновались. Мать мальчика прижала его к себе.

— Дьявол! — закричала она. — Это был дьявол!

Вперед с длинным граблями наперевес выступил Этьен Турнье, подросток с волосами цвета выжженного сена. Он оглянулся на старшего брата, Жака. Тот кивнул. Этьен посмотрел на изваяние и громко выкрикнул:

— La Rousse!

Толпа зашевелилась и подалась в сторону, оставив Изабель в одиночестве. Этьен повернулся. На лице его играла злобная ухмылка, бледно-голубые глаза не отрывались от Изабель, словно он самим взглядом, как руками, мял ее и ломал.

Рука его скользнула вниз по ручке. Грабли взметнулись в воздух, и металлические зубья закачались прямо над головой Изабель. Они пристально смотрели друг на друга. Толпа притихла. Наконец Изабель ухватилась за зубья; теперь, когда они с Этьеном каждый держались за свой конец, она почувствовала, как где-то в нижней части живота поднимается жар.

Он улыбнулся и выпустил грабли. Изабель схватилась за рукоятку, ладонь ее медленно заскользила по древку вниз, острый конец поднялся в воздух, и зубья коснулись Этьена. Он отступил в сторону и затерялся в толпе. Изабель посмотрела на Деву. Она физически ощущала давление толпы — вновь сомкнувшейся, беспокойной, жужжащей как улей.

— Ну же, la Rousse, действуй! — крикнул кто-то. — Вперед!

В толпе, не отрывая взгляда от земли, стояли братья Изабель. Отца ей не было видно, но даже если он здесь, помочь ничем не может.

Изабель глубоко вздохнула и подняла грабли. Послышался гул, и рука ее задрожала. Грабли покачивались слева от ниши. Изабель замерла и огляделась: повсюду раскрасневшиеся лица, совсем незнакомые в этот миг, тяжелые, холодные взгляды. Она подняла грабли повыше, прижала их к основанию статуи и надавила. Изваяние даже не дрогнуло.

Гул усилился. Она надавила сильнее, из глаз у нее брызнули слезы. Младенец смотрел в высокое небо, но взгляд Мадонны, Изабель чувствовала это, был устремлен на нее.

— Прости, — прошептала она, отвела грабли назад и изо всех сил ударила.

От соприкосновения металла с камнем раздался глухой звук, лицо Девы разлетелось на куски, Изабель обдало дождем каменной крошки, толпа радостно загоготала. В отчаянии она замахнулась — от нового удара жертва слегка пошатнулась.

— Давай еще, la Rousse! — заорала какая-то женщина.

«Не могу больше», — подумала Изабель, но вид раскрасневшихся лиц заставил ее замахнуться в очередной раз. Изваяние начало раскачиваться, безликая женщина словно баюкала младенца. Затем она наклонилась вперед и рухнула на землю, сначала головой, затем всем корпусом. Младенец выпал из рук матери, взгляд его по-прежнему был устремлен куда-то вверх. Изабель выронила грабли и закрыла глаза ладонями. Толпа заулюлюкала, засвистела, подалась вперед, окружая поверженное изваяние.

Оторвав ладони от глаз, Изабель увидела прямо перед собой Этьена. Торжествующе улыбаясь, он наклонился, сдавил ей грудь, а затем растворился в толпе, забрасывавшей голубую нишу комьями грязи.

«Никогда уж мне больше не увидеть такого цвета», — подумала Изабель.

Уговаривать Маленького Анри и Жерара долго не пришлось. Хоть Изабель и говорила, что все дело в красноречии месье Марселя, в душе она знала, что все равно братья уйдут, даже без его слащавых слов.

— Бог осенит вас своей улыбкой, — говорил он. — Это Он вас избрал, Он посылает на эту войну. Бороться за своего Бога, свою религию, свою свободу. Вы вернетесь домой мужами силы и доблести.

— Если, конечно, вообще вернетесь, — сердито пробормотал Анри дю Мулен, и только Изабель услышала его слова.

Он арендовал по два поля ржи и картофеля и каштановую рощицу, держал свиней и коз — помощь сыновей была необходима, вдвоем с дочерью с хозяйством не справиться.

— Придется ужиматься, — сказал он Изабель. — Засею только одно поле ржи, избавлюсь от части овец и свиней, тогда для их прокорма картошки и с одного поля хватит. А когда близнецы вернутся, снова прикуплю скота.

«Они не вернутся», — подумала Изабель. Она видела, как блестели глаза братьев, когда вместе со сверстниками они покидали Мон-Лозер. Они пойдут в Тулузу, в Париж, далее в Женеву, к Кальвину. Затем в Испанию, где живут люди со смуглой кожей, а то и на край земли, по другую сторону океана. Но сюда — нет, сюда они больше не вернутся.

Однажды вечером, когда отец сидел у огня, затачивая плуг, Изабель решилась:

— Знаешь, папа, я могла бы выйти замуж, мы бы стали жить вместе, помогали тебе.

Он не дал ей договорить.

— За кого? — Рука с точильным камнем замерла, монотонный звук скользящего по камню металла оборвался, и в доме повисла тишина.

Изабель отвернулась.

— Мы с тобой остались одни, ma petite,[1] ты да я, — мягко произнес он. — Но Бог добрее, чем ты думаешь.

Изабель судорожно впилась пальцами в шею — во рту все еще оставался привкус черствого хлеба. Этьен протянул руку, отыскал свободный конец ее головного платка, обмотал вокруг кисти и резко дернул. Она закружилась, запуталась в длинном платке, волосы рассыпались по плечам, перед глазами мелькнуло лицо Этьена, он мрачно ухмылялся, потом каштаны в отцовской роще: плоды были еще маленькие и зеленые, и висели высоко — не достанешь.

Освободившись от платка, Изабель споткнулась было, но восстановила равновесие. Она посмотрела Этьену в лицо, отступила на несколько шагов. Он мгновенно оказался рядом, опрокинул ее на землю, и сам оказался сверху. Одной рукой задрал ей юбку, другой, растопырив пальцы, провел, как гребешком, по волосам, наматывая их на ладонь, в точности как только что, когда срывал платок, и в конце концов уперся в затылок.

— Ну что, la Rousse, — негромко проговорил он, — долго же ты от меня бегала. Надоело наконец?

Изабель заколебалась, затем кивнула. Этьен потянул ее за волосы, голова откинулась, и губы приблизились к его губам.

«Но хлеб причастия все еще у меня во рту, и то, что я делаю, грех», — подумала Изабель.

Турнье были единственным семейством в краях между Мон-Лозером и Флораком, у кого была Библия. Изабель сама видела, как Жан Турнье приносил ее, завернутую в парусину, на службу и демонстративно передавал месье Марселю, который раздраженно перелистывал ее на протяжении всей мессы. Видно было, как ему неловко.

Месье Марсель сплетал пальцы и, раскрыв книгу, прижимал ее к заметно выпирающему брюшку. Читая текст, он раскачивался из стороны в сторону, словно пьяный, хотя Изабель знала, что это не так, ибо месье Марсель запрещал пить вино. Глаза у него бегали, слова соскакивали с языка, но непонятно было, как они туда попадали из Библии.

Утвердив в старой церкви свет истины, месье Марсель получил из Лиона собственный экземпляр Библии, и отец Изабель соорудил для него специальную деревянную подставку. С тех пор Библию Турнье больше не видели, хотя Этьен по-прежнему хвастался ею.

— Откуда приходят слова? — спросила его как-то Изабель по окончании службы, не обращая внимания, что все на них смотрят, даже мать Этьена, Анна. — Как месье Марсель берет их из Библии?

Этьен наклонился, поднял камень, перебросил его из руки в руку и отшвырнул в сторону; камень покатился и исчез в траве.

— Они вылетают оттуда, — решительно заявил Этьен. — Он открывает рот, и черные значки со страницы летят ему в рот, да так быстро, что заметить не успеваешь. А потом он выплевывает их обратно.

— А ты читать умеешь?

— Нет, но умею писать.

— И что же ты пишешь?

— Свое имя. Могу написать и твое, — доверительно добавил Этьен.

— Покажи, как это делается. Научи меня.

Этьен улыбнулся, слегка обнажив зубы. Он зажал в кулак подол ее платья и потянул на себя.

— Научу, но тебе придется заплатить, — негромко сказал он, и глаза его сошлись в узкую щелку.

Опять грех. В ушах звучит шелест каштановых листьев, ей страшно и больно, но одновременно она остро ощущает землю под собою и тяжесть его тела.

— Ладно, — сказала она наконец, отворачиваясь в сторону. — Но сначала покажи, как это делается.

Ему пришлось тайно собрать все необходимое: перо пустельги с заточенным концом; кусок пергаментной бумаги, оторванный от страницы Библии; высушенный гриб, который, если его смочить в воде на куске шифера, выделяет черную жидкость. Когда все было готово, Этьен повел Изабель в горы, подальше от деревни. Они остановились у плоского валуна, достававшего ей до пояса, и прислонились к нему.

Чудо: он нарисовал шесть черточек и получилось ЭТ.

Изабель впилась взглядом в бумагу.

— Я тоже хочу написать свое имя, — сказала она. Этьен протянул ей перо, стал позади и прижался к спине. Она почувствовала, как ниже пояса у него что-то затвердевает, и ее мгновенно пронзило острое желание. Он положил ладонь ей на руку, заставил обмакнуть перо в чернила, затем прикоснулся к бумаге и вывел шесть черточек — ЭТ. Изабель сравнила обе записи.

— Но ведь это то же самое, — удивленно сказала она. — А ведь твое имя не может быть и моим.

— Написала его ты, значит, оно твое. Разве ты не знала? Кто пишет, тому имя и принадлежит.

— Но… — Изабель замолчала с открытым ртом, выжидая, пока слова влетят ей в рот. Но когда она снова заговорила, вылетело не ее, а его имя.

— А теперь плати, — с улыбкой сказал Этьен. Он подтолкнул ее к валуну, стал сзади, задрал ей юбку и спустил брюки. Коленями раздвинул ей ноги и удерживал их рукой, чтобы войти внезапно, сильным толчком. Пока Этьен делал свое дело, Изабель стояла, прислонившись к валуну. Затем, коротко вскрикнув, он толкнул ее в плечи и перегнул пополам, так что лицо ее и грудь оказались плотно прижатыми к камню.

Когда он отпустил ее, она разогнулась и встала покачиваясь. Обрывок бумаги, прилипший к ее щеке, медленно опустился на землю.

— Ты написала свое имя на лице, — ухмыльнулся Этьен.

Раньше ей не приходилось бывать на ферме Турнье, хотя располагалась она недалеко от отцовской, чуть ниже по реке. Кроме владений герцога, который жил в конце долины, в полудне ходьбы от Флорака, это было самое крупное хозяйство в здешних краях. Говорили, дом был построен сто лет назад и со временем обновлялся: сначала появился свинарник, потом ток, соломенную крышу заменила черепичная. Жан и его кузина Анна поженились поздно, у них было только трое детей, люди они были осмотрительные, крепкие, держались обособленно. Гости к ним редко захаживали.

При всей их влиятельности в округе отец Изабель никогда не скрывал своего неприязненного отношения к Турнье.

— Они женятся на кузинах, — ворчал Анри дю Мулен. — Церкви дают деньги, а нищему желудя пожалеют. И целуются три раза, словно двух мало.

Ферма расположилась на склоне холма в виде буквы L, вход был с юга, у самого перекрестья длинной и короткой граней. Этьен открыл ей дверь. Родители и двое наемных работников были в поле, сестра Сюзанна возилась в дальнем конце огорода.

Внутри было тихо, до Изабель доносилось лишь приглушенное похрюкивание свиней. Свинарник Изабель понравился, да и амбар вдвое больше, чем у отца. Она стояла посреди гостиной, слегка опираясь о длинный деревянный стол кончиками пальцев, словно боялась упасть. Комната была чистенькой, ее только что прибрали, кружки висели на стене на равном расстоянии друг от друга. Кровать занимала всю стену и была так велика, что места хватило бы не только всем Турнье, но и ее семье — до тех пор, пока не начались убытки. Сестра умерла. Умерла мать. Братья в солдатах. Остались только они с отцом.

— La Rousse.

Она обернулась, увидела глаза Этьена, приближавшегося к ней своей обычной развязной походкой, и попятилась назад, пока не уперлась спиной в каменную стену. Он живо оказался рядом и положил ей ладони на бедра.

— Нет, только не здесь, — сказала она. — Не в доме твоих родителей, на их кровати. Если твоя мать…

Этьен убрал руки. Упоминание о матери отрезвило его.

— Ты говорил с ними?

Он не ответил. Его широкие плечи поникли, он двинулся в угол.

— Стало быть, не поговорил.

— Скоро мне исполнится двадцать пять, и тогда я волен делать все, что заблагорассудится. Тогда мне не нужно их разрешение.

«Конечно, они не хотят, чтобы мы поженились, — подумала Изабель. — Мы бедны, у нас ничего нет, а они богаты, у них есть Библия, лошадь, они умеют писать. Они женятся на кузинах, они дружат с месье Марселем. Жан Турнье — синдик герцога де Эгля, он собирает с нас налоги. Никогда они не согласятся, чтобы дочерью их стала девушка, которую они зовут la Rousse».

— Мы могли бы жить с моим отцом. Ему трудно приходится без сыновей. Он нуждается в…

— Ни за что!

— Стало быть, мы должны жить здесь.

— Да.

— Без их согласия.

Этьен переступил с ноги на ногу, прислонился к краю стола, скрестил на груди руки и пристально посмотрел на нее.

— Если ты им не нравишься, — вкрадчиво сказал он, — то сама в этом виновата.

Изабель застыла, кисти ее сжались в кулаки.

— Но я не сделала ничего дурного! — воскликнула она. — Я верю в истину.

Этьен улыбнулся:

— Но ведь ты любишь Святую Деву, разве не так?

Изабель, не разжимая кулаков, наклонила голову.

— А мать твоя была ведьмой.

— Что? Что ты сказал? — выдохнула она.

— Тот волк, что укусил ее, его дьявол наслал. А потом начали умирать дети.

Изабель посмотрела на него.

— Ты что же, думаешь, что мать нарочно умертвила свою дочь? И внучку?

— Когда ты станешь моей женой, — сказал Этьен, — акушерством заниматься не будешь. — Он взял ее за руку и повел в амбар, подальше от родительского очага.

— Зачем я тебе? — лгрошептала она так тихо, что он не услышал. И сама себе ответила: «Затем, что твоя мать ненавидит меня больше всех на свете».

Пустельга летела прямо над головой, бешено хлопая крыльями на сильном ветру. Серая — самец. Изабель прищурилась. Нет. Рыжеватая, под цвет ее волос, — самка.

Она сама научилась лежать на воде, перевернувшись на спину, слегка шевеля руками, — груди почти не видно, волосы распластались на поверхности, как листья, проплывающие мимо ее лица. Изабель снова посмотрела вверх. Пустельга стремительно приближалась справа. Миг соприкосновения был заглушён шелестом ракитника. Когда птица показалась, в когтях у нее трепыхалось какое-то существо: то ли мышь, то ли воробей. Она быстро набрала высоту и исчезла из виду.

Нащупав большой гладкий камень на дне, Изабель резко поднялась на ноги. Грудь вернула свою привычную округлость. Звуки возникли из ниоткуда, отовсюду доносился звон колокольчиков, внезапно слившийся в общий гул колокола. Estiver — местные пастухи, отец Изабель говорил, что они появятся через два дня. Нынче летом у них должны быть очень хорошие собаки. Если не поторопиться, она окажется в самом центре стада в сотни голов. Изабель быстро направилась к берегу, вытерлась досуха, очистила от водорослей волосы. Волосы — знак ее позора. Затем натянула юбку, рубаху и набросила на голову белую косынку.

Затягивая концы, она внезапно замерла: показалось, что кто-то смотрит. Изабель попыталась оглядеться, не поднимая головы, но ничего не увидела. Колокольчики все еще были далеко. Нащупав пальцами растрепавшиеся пряди, она живо спрятала их под косынку и помчалась по тропинке вдоль реки. Вскоре она свернула в сторону и побежала через поле, поросшее низким кустарником и вереском.

Добравшись до гребня холма, она посмотрела вниз. Повсюду виднелись овцы, медленно поднимающиеся по склону горы. Разбежаться по сторонам им не давали двое мужчин, один спереди, другой сзади, каждый с собакой. Время от времени несколько овец отбивались от стада, но их тут же возвращали на место. Дней пять, должно быть, идут, от самого Эля, но даже сейчас, в конце дороги, не выглядят ослабленными. К тому же у них впереди целое лето выгула.

Звон колокольчиков заглушался посвистом и выкриками пастухов, громким лаем собак. Тот, что был впереди, поднял голову, глядя, как показалось Изабель, прямо на нее, и пронзительно свистнул. Из-за ближнего валуна быстро вышел юноша. Он был невысок, жилист, черен от солнца. Со лба стекали струи пота, в руках посох и кожаный мешок, какие носят пастухи, на голове круглая плотная шапка, из-под которой выбивались темные пряди волос. Почувствовав на себе его взгляд, Изабель поняла, что это он смотрел на нее там, внизу, у реки. Юноша улыбнулся, по-доброму, понимающе, и на мгновение Изабель почувствовала ласковое прикосновение воды. Она посмотрела вниз, прижала локти к груди — и не сумела вернуть улыбки.

Резко сорвавшись с места, юноша зашагал вниз. Изабель смотрела ему вслед, пока он не достиг стада. Тогда она побежала.

— У меня будет ребенок. — Изабель положила руку на живот и с вызовом посмотрела на Этьена.

Его светлые глаза мгновенно потемнели, словно на поле упала тень от набежавшего облака. Он задумчиво посмотрел на нее.

— Я скажу отцу, потом поговорим с твоими родителями. — Изабель откашлялась. — Как думаешь, что они скажут?

— Теперь им придется разрешить нам пожениться. Иначе, когда родится ребенок, будет еще хуже.

— Они решат, что я это нарочно подстроила.

— А ты это подстроила? — Этьен посмотрел ей прямо в глаза.

Взгляд Изабель похолодел.

— Это ведь ты пожелал греха, Этьен.

— Ты тоже, la Rousse.

— О, если бы могла вернуться maman. И Мари.

* * *

Отец вел себя так, словно не услышал ее. Он уселся на скамью рядом с дверью и принялся обстругивать сук — мастерил новую мотыгу взамен сломавшейся нынче утром. Изабель неподвижно стояла перед ним. Голос ее звучал совсем тихо, она подумала было, может, стоит повторить, и даже рот уже открыла, но отец не дал ей заговорить:

— Стало быть, все меня оставляют, — сказал он.

— Извини, папа, но Этьен говорит, что здесь жить не будет.

— Да и я не потерплю никого из Турнье у себя дома. И после моей смерти ферма тебе не достанется. Приданое ты получишь, но ферму я завещаю племяннику, тому, из Опиталя. Турнье моя земля не достанется.

— Но ведь близнецы вернутся с войны, — возразила Изабель, глотая слезы.

— Не вернутся. Они погибнут. Они не солдаты, а крестьяне. Ты и сама это знаешь. Два года прошло, а от них ни слова. А ведь сколько народа за это время вернулось с севера, весточку было с кем прислать.

Изабель оставила отца сидеть на скамье и пошла через поля, вдоль реки, к ферме Турнье. Было уже поздно, быстро темнело, на холмы и спускающиеся с них террасами поля с наполовину вызревшей рожью ложились длинные тени. На деревьях о чем-то оживленно переговаривались скворцы. Дорога между фермами казалась длинной, в конце ее была мать Этьена. Изабель замедлила шаг.

Она уже входила в рощу Турнье — каштаны в это время года давно уж отцвели, — как увидела, что из-за деревьев на тропинку выскользнула чья-то большая тень.

— Sainte Vierge, aide-moi — Святая Дева-заступница, — машинально пробормотала Изабель. Она не сводила глаз с волка, который, в свою очередь, смотрел на нее. Желтые глаза его мерцали в темноте. Волк двинулся в ее сторону, и тут Изабель услышала чей-то голос: «С тобой этого не должно случиться».

Она наклонилась и подобрала толстый сук. Волк замер. Изабель разогнулась и шагнула вперед, размахивая суком и громко что-то выкрикивая. Волк попятился, и, когда Изабель размахнулась, повернулся, метнулся в сторону и исчез среди деревьев.

Изабель помчалась вперед, миновала рощу и пересекла поле, не обращая внимания на острые колючки, впивающиеся в лодыжки. Добежав до грибообразного булыжника, отмечающего дальнюю границу огорода Турнье, Изабель остановилась и перевела дыхание. Страх перед матерью Этьена куда-то улетучился.

— Спасибо, maman, — прошептала она. — Этого я никогда не забуду.

Жан, Анна и Этьен сидели у огня, Сюзанна убирала тарелки из-под bajanas, каштанового супа, вроде того, что Изабель приготовила отцу на обед. Все четверо при виде Изабель так и застыли.

— Тебе что, la Rousse? — осведомился Жан Турнье, когда она добралась до середины комнаты и прислонилась к столу, как бы застолбив себе место среди хозяев.

Ничего не сказав в ответ, Изабель пристально посмотрела на Этьена. Наконец он поднялся и подошел к ней. Повинуясь ее кивку, Этьен повернулся к родителям.

В комнате было тихо. Анна застыла как изваяние.

— У Изабель будет ребенок, — неловко пробормотал Этьен. — С вашего разрешения мы хотели бы пожениться.

Он впервые назвал ее по имени.

— Так ты беременна, Изабель? Только не говори, что от Этьена, — резко бросила Анна.

— От Этьена.

— Нет!

Жан Турнье тяжело оперся о стол и поднялся. Серебристые волосы напоминали шлем, взгляд был угрюм. Он не произнес ни слова, но жена умолкла и вернулась на место. Он посмотрел на Этьена. После затянувшейся паузы Этьен наконец заговорил:

— Это мой ребенок. И мы все равно поженимся, как только мне будет двадцать пять.

Жан и Анна переглянулись.

— А что говорит твой отец? — осведомился Жан.

— Он согласен и пообещал выделить приданое. — Об остальном Изабель решила не говорить.

— Ступай, la Rousse, и подожди немного на улице, — спокойно вымолвил Жан. — И ты с ней, Сюзанна.

Девушки уселись на скамью подле двери. Повзрослев, они почти не встречались, хотя много лет назад, еще до того как у Изабель изменился цвет волос, Сюзанна играла с Мари, помогала ей собирать в снопы сено и пасти овец, плескалась в реке.

Какое-то время они сидели молча.

— А я волка видела в роще, — вдруг проговорила Изабель.

Сюзанна повернулась и посмотрела на нее расширившимися глазами. У нее было узкое лицо и острый, как у отца, подбородок.

— Ну и?..

— Я отогнала его палкой. — Изабель довольно улыбнулась.

— Изабель…

— Да?

— Maman недовольна, это видно, но я рада, что ты будешь жить с нами. Я никогда не верила тому, что о тебе говорят, про твои волосы и будто бы ты… — Сюзанна остановилась, а Изабель промолчала. — И тебе будет здесь хорошо. Наш дом оберегает…

Она снова не договорила, посмотрела на дверь и опустила голову. Изабель не отрывала глаз от погружающихся в темноту отдаленных волнистых холмов.

Вот так и всегда будет, подумалось ей. В этом доме молчат.

Дверь отворилась, и на пороге появились Жан и Этьен со светильником и топором.

— Мы берем тебя к себе, la Rousse, — сказал Жан. — Я поговорю с твоим отцом.

Он протянул Этьену кусок хлеба.

— Возьмитесь за руки.

Этьен разломил хлеб надвое и отдал меньший кусок Изабель. Она отправила его в рот и протянула ему руку. Пальцы его были холодны. Кусок хлеба застрял у нее в горле, будто невысказанное слово.

Маленький Жан родился в луже крови и был бесстрашным ребенком.

Якоб родился слабеньким. Это был тихий младенец, даже когда Анна шлепнула его по спине, чтобы вызвать дыхание, он не издал ни звука.

Прошло много лет, и Изабель снова, лежа на спине, покачивалась на речной волне. Рождение двух детей оставило следы на ее теле, а теперь в животе, возвышавшемся над поверхностью воды, шевелился еще один. Он стучал ножками. Изабель прикрыла холмик ладонями.

— О Дева Святая, — взмолилась Изабель, — пусть это будет девочка. И тогда я назову ее Твоим именем и именем моей сестры. Мари. И никто мне не помешает сделать это.

На сей раз не было никаких предчувствий, никаких колокольчиков и никто ее исподтишка не разглядывал. Он просто был там, сидел на берегу реки, опустившись на корточки. Изабель даже не прикрыла груди. Выглядел он так же, только постарше, и через всю правую сторону лица, от виска до подбородка, задевая уголок рта, проходил шрам. На сей раз она бы улыбнулась в ответ на его улыбку. Но он не улыбнулся. Просто кивнул, набрал в ладони воды, плеснул в нее, повернулся и зашагал в сторону ключа.

Мари родилась в лужице светлой жидкости. Глаза ее были широко раскрыты. От этого ребенка можно было ожидать многого.

Глава 2. СОН.

С переездом во Францию, думалось мне, наша с Риком жизнь немного переменится. Только как именно, не имела представления.

Начать с того, что новая страна оказалась большим застольем, где нам не терпелось отведать каждое блюдо. В первую неделю, пока Рик обживал свое новое рабочее место, я очищала от ржавчины свой школьный французский и исследовала сельскую местность в окрестностях Тулузы в поисках жилья. Нам хотелось жить в каком-нибудь городке — интересном городке. На своем новеньком серого цвета «рено» я моталась по узким дорогам, обсаженным с обеих сторон сикаморами. Порой, если забыть, где находишься, можно было подумать, что это Индиана или Огайо, но стоило увидеть дом с красной черепичной крышей, зелеными шторами, подоконниками, заставленными горшками с геранью, как все становилось на свои места. На полях, поросших бледной апрельской зеленью, работали крестьяне в пронзительно-голубых комбинезонах; они долго провожали взглядом машину, внезапно возникшую на их горизонте. Я улыбалась и приветственно махала рукой. Порою они неуверенно откликались. «Это еще что такое?» — должно быть, спрашивали себя местные жители.

Городков я видела множество, но отвергла все, иногда из чистого каприза, но, в общем, потому, что искала место, которое отзовется в моем сердце песней, которое скажет: все, больше можно не искать.

В Лиль-сюр-Тарн я попала, переехав по длинному узкому мосту, перекинутому через реку Тарн. На противоположном конце городок ограничивали церковь и кафе. Я оставила машину у кафе и отправилась на прогулку. Едва дойдя до центра, я уже знала: мы будем жить здесь. Это была bastide — городок-крепость, сохранившийся со Средневековья. Во время иноземных вторжений крестьяне стекались на рыночную площадь, и запирали ворота со всех четырех сторон. Я стояла посреди площади рядом с фонтаном, обсаженным кустами лаванды, и чувствовала, как в душе у меня воцаряется покой.

С четырех сторон на площадь втекали извилистые узкие улочки с арками. Здесь теснились дома, нижние этажи которых были заняты магазинами, два верхних — жильем с закрытыми ставнями. Арки были сложены из длинных узких плиток кирпича; такой же кирпич использовался для строительства жилого помещения. Фронтоны домов были украшены орнаментом, состоящим из горизонтальных либо диагональных линий; заключенные между планками из мореного дерева, они скреплялись грязно-розовым раствором.

«Вот — сказала я себе, — вот это то, что мне нужно. Только смотреть на все это — уже счастье».

И тут же меня начали мучить сомнения. Останавливать свой выбор на городке только потому, что площадь красивая, — не дикость ли? Я снова двинулась в путь в поисках решающего аргумента, какого-то знака, который подскажет: то ли оставаться здесь, то ли продолжить поиски.

И они не затянулись. Прочесав близлежащие улицы, я вернулась на площадь и вошла в boulangerie — булочную. На невысокой женщине за стойкой был светло-голубой фартук, какие встречались буквально на всех рынках, куда приходилось заглядывать. Обслужив очередного клиента, женщина остановила на мне вопросительный взгляд. Глаза у нее были черные, лицо испещрено морщинами, а волосы небрежно связаны в пучок.

— Bonjour, madame, — певуче, как всегда во французских магазинах, проговорила женщина.

— Bonjour. — Я обежала взглядом батоны хлеба на полках и подумала, что теперь это будет моя boulangerie. Но, вновь посмотрев на продавщицу и ожидая встретить приветливую улыбку, я почувствовала, как уверенность меня покидает. Она стояла за прилавком неподвижно, и выражение ее лица было каменным.

Я открыла было рот, но не сумела произнести ни звука. Откашлялась.

— Oui, madame?[2] — неподвижно глядя на меня, спросила она тем же тоном, словно не заметила ни малейшей неловкости с моей стороны.

Я поколебалась и указала на багет:

— Un, — пробормотала или, скорее, промычала я. На лице женщины отразилось явное неодобрение. Не оборачиваясь и по-прежнему не сводя с меня глаз, она потянулась за заказом.

— Quelque chose d'autre, madame?[3].

На мгновение я словно увидела себя со стороны — с ее стороны: иностранка, путешественница, с трудом выговаривает трудные для произношения звуки, сверяется с картой, чтобы не заблудиться в незнакомых краях, и с разговорником, чтобы хоть как-то общаться с местными. Она заставила меня почувствовать себя чужой, когда мне показалось, что я обрела дом.

Я смотрела на полки, изо всех сил стараясь убедить ее, что не так уж смешна, как кажусь. Я указала на пирожныес заварным кремом в форме луковицы, выдавила из себя: «et un quiche» — и тут же сообразила, что употребилане тот артикль: «пирожное» по-французски, как и «багет», женского рода, стало быть, надо говорить не «un», а «une». «Идиотка», — простонала я про себя.

Продавщица бросила пирожное в целлофановый пакет и положила на стойку рядом с хлебом.

— Quelque chose d'autre, madame?

— Non.

Прозвенел кассовый аппарат, я молча протянула купюру, и лишь когда она положила сдачу на тарелочку рядом с кассой, сообразила, что и мне следовало поступить так же, а не совать деньги прямо в руки. Это был урок, который мне давно уже следовало усвоить.

— Merci, madame, — пропела она, сохраняя неподвижное выражение лица.

— Merci, — пробормотала я в ответ.

— Au revoir, madame.

Я повернулась к двери и остановилась, думая, что должен же быть какой-то способ разрядить обстановку. Я взглянула на продавщицу: она стояла, скрестив руки на необъятной груди.

— Je-nous-nous habitons près d'ici, là-bas,[4] — проблеяла я, безнадежно указывая куда-то себе за спину, словно старясь ухватить кусок земли где-нибудь в ее городе.

— Oui, madame, — коротко кивнула она. — Au revoir, madame.

— Au revoir, madame. — Я круто повернулась и вышла из лавки.

«О, Элла, — думала я, медленно пересекая площадь, — ну зачем тебе это понадобилось, неужели для того, чтобы спасти лицо, надо врать?».

«Ну так отныне и не ври. Живи здесь. Приходи к этоймадам каждый день за круассанами», — ответила я самой себе. Незаметно очутившись у фонтана, я наклонилась к кусту лаванды, сорвала несколько листьев и сжала их в ладони. Острый древесный запах подал мне сигнал: reste — ты дома.

Рику Лиль-сюр-Тарн понравился с первого взгляда. Он поцеловал меня, поднял на руки и закружил в воздухе.

— Эй! — приветствовал он громким возгласом старинные дома.

— Ш-ш-ш, Рик. — Сегодня был рыночный день, и я буквально физически ощущала, как все глазеют на нас. — А ну-ка, немедленно опусти меня на землю, — прошипела я.

Но он только улыбнулся и еще крепче сжал меня.

— Именно о таком городке я и мечтал, — сказал он. — Видишь эти украшения в кладке?

В поисках подходящего жилья мы исходили городок вдоль и поперек. В какой-то момент зашли в boulangerie купить пирожных. Под взглядом мадам я покраснела, но общалась она в основном с Риком, который нашел ее забавной и всячески над ней подшучивал, впрочем, совсем необидно. Видно было, что и Рик ей понравился: в этих краях, где мужчины стригли свои темные волосы коротко, его светлая грива была явно внове, а калифорнийский загар все еще не сошел. Со мной она обращалась вежливо, но я за этой вежливостью ощущала враждебность и вся ощетинилась.

— Жаль, что у нее такие вкусные пирожные, — сказала я Рику, едва мы оказались на улице. — Иначе и ноги бы моей там не было.

— Да брось ты, малышка, не принимай близко к сердцу. И не донимай меня своей паранойей — могла бы у себя на восточном побережье оставить.

— Она заставляет меня ощущать себя пришлой.

— Наверное, ее толком не научили обращению с покупателями. Та-та-та! Почему бы тебе не обратиться к специалисту по найму, пусть займется ею.

— Точно, надо бы заглянуть в ее личное дело, — ухмыльнулась я.

— Не сомневаюсь, что в нем полно жалоб. Впрочем, она же из последних сил держится, это видно. Так что пожалей старую клячу.

Было искушение поселиться в одном из старых домов на площади или рядом, но, когда выяснилось, что здесьничего не сдается, я почувствовала тайное облегчение: это дома основательные, для коренных жителей. И конце концов мы отыскали дом в нескольких минутах ходьбы от центра, тоже старинный, но без причудливого орнамента, с толстыми стенами, кафельными полами и крохотным двориком, увитым виноградными лозами. Спереди двора не было, парадная дверь выходила прямо наузкую улочку. Внутри дома было темно, но это ничего, утешал меня Рик, даже лучше, летом будет прохладно. К тому же такими были все дома, где мы побывали. Я боролась с полумраком, открывая ставни, и поначалу нередко ловила любопытствующие взгляды соседей. Потом они, правда, научились не подсматривать.

Однажды я решила сделать Рику сюрприз: когда он вечером вернулся с работы, его ждали выкрашенные в цвет маренго ставни и горшки с геранью на подоконниках. Он стоял у входа в дом и молча улыбался, а я смотрела на него, перевесившись через подоконник, убранный розовыми, белыми и красными цветами.

— Добро пожаловать во Францию, — сказала я. — Добро пожаловать домой.

Узнав, что мы с Риком переезжаем во Францию, отец уговорил меня написать какому-то нашему родственнику, седьмая вода на киселе, жившему в Мутье, городке на северо-западе Швейцарии. Когда-то, очень давно, папа навещал его там.

— Уверен, тебе там понравится, — повторял он, диктуя мне адрес по телефону.

— Папа, но ведь Швейцария и Франция — это разные страны. Может, меня там и поблизости не будет.

— Может быть, малыш, может быть, но разве плохо знать, что рядом с тобою семья?

— Рядом? Мутье в четырехстах или даже пятистах милях от места, где мы будем жить.

— Вот видишь? Всего лишь день езды на машине. В любом случае это намного ближе к тебе, чем мой дом.

— Послушай, папа…

— Элла, не надо ничего говорить, просто запиши адрес. Сделай мне такое одолжение.

Разве я могла сказать «нет»? Я со смехом взяла карандаш.

— Только все равно это глупо. Что же написать ему: «Привет, я Ваша дальняя родственница, Вы обо мне никогда не слышали, но сейчас я в Европе, может, повидаемся?».

— А почему бы и нет? Слушай, для начала можно порасспрашивать его об истории семьи, о наших корнях, о занятиях предков. У тебя там будет полно свободного времени, надо же чем-нибудь заняться.

Отец был воспитан в духе трудовой этики протестантизма, и открывающаяся передо мной перспектива ничегонеделания его беспокоила. Он неустанно выдвигал предложения, чем бы полезным мне заняться. Тревога отца передалась и мне: я ведь и впрямь не привыкла к свободному времени, всегда была занята учебой или работой. Пришлось привыкать; перед тем как мне пришли в голову три дела, которыми можно заняться, я миновала фазу позднего вставания и домашней уборки.

Я начала с совершенствования своего полузабытого французского, беря дважды в неделю уроки в Тулузе, у некоей мадам Сентье, пожилой дамы с блестящими глазами и узким, как у птички, лицом. У нее был превосходный выговор, и начала она прежде всего с фонетики. Она ненавидела дурное произношение и орала на меня всякий раз, когда я говорила «oui» в привычной для многих французов небрежной манере, когда губы едва шевелятся, а звук получается, как у квакающей утки. Она вставляла меня произносить это слово четко, раздельно, с присвистом в конце. Она настойчиво твердила, что то, как говоришь, важнее того, что говоришь. С этим я пыталась спорить, но безуспешно.

— Если не произносить слова как следует, никто не поймет, что вы хотите сказать, — вещала она. — Более того, все сразу поймут, что вы иностранка, и не будут вас слушать. Таковы уж французы.

Я воздержалась от напоминания, что она тоже француженка. В общем-то она мне нравилась, нравились ее суждения, твердое рукопожатие, да и фонетические упражнения, когда она заставляла меня изгибать губы, как будто надуваешь пузыри из жевательной резинки.

Призывала она меня также говорить как можно больше, при любой возможности.

— Если вам что-нибудь придет в голову — выскажите это! — восклицала она. — Не важно что, хоть самая мелочь, — говорите! Говорите со всеми.

Иногда она заставляла меня болтать без умолку на протяжении какого-то отрезка времени, начиная с минуты и кончая пятью. Это испытание я выдерживала с великим трудом.

— Вы думаете по-английски, а потом переводите свою мысль на французский, слово за слово, — объясняла мадам Сентье. — Но языком так пользоваться нельзя. У него свой великий устав. Главное — вам нужно научиться думать по-французски. Про английский забудьте вообще. Думайте по-французски, и как можно чаще. Не можете думать абзацами — думайте предложениями, даже словами. И стройте из них большие мысли! — И она начинала жестикулировать, делая руками такие движения, словно собиралась охватить всю комнату и даже весь человеческий интеллект.

Узнав о моих родственных связях в Швейцарии, мадам Сентье обрадовалась. Собственно, именно она заставила меня сесть и написать письмо.

— Знаете, совсем не исключено, что у вас французские корни, — говорила она. — Славно будет, если обнаружится, что ваши предки жили во Франции. Возникнет ощущение более тесной связи со страной и людьми. Тогда будет легче и думать по-французски.

Я внутренне содрогнулась. В моем представлении генеалогия, вместе с радиопередачами, шитьем и субботними вечерами дома, была принадлежностью пожилого возраста; я понимала, что в конце концов буду находить во всем этом удовольствие, но пока не торопилась. Предки не имели решительно никакого отношения к моей нынешней жизни. Но чтобы порадовать мадам Сентье, я нацарапала кузену несколько строк, касающихся истории семьи. Мадам проверила грамматику и правописание, и я отправила письмо по адресу, в Швейцарию.

Между тем уроки французского оказались полезны для осуществления второго проекта. «Прекрасная профессия для женщины! — прокаркала мадам Сентье, узнав, что я готовлюсь заниматься акушерством во Франции. — Благороднейшее занятие!» Она мне слишком нравилась, чтобы раздражаться по поводу столь романтических представлений, так что я не стала говорить, с какой подозрительностью к нам, акушеркам, относятся врачи, больничный персонал, страховые компании и даже сами роженицы. Точно так же ни словом не обмолвилась о бессонных ночах, крови и травмах, когда что-нибудь идет не так. Потому что это действительно хорошая работа и я на самом деле рассчитывала на практику во Франции, сразу после того, как пройду требуемый курс и сдам экзамены.

Перспективы третьего проекта оставались крайне неопределенными, однако же со временем он явно будет отнимать много сил и времени. Оно и неудивительно. Мне двадцать восемь, мы с Риком женаты два года, и давление со всех сторон, в том числе и с нашей собственной, начинает нарастать.

Однажды вечером, несколько недель назад, мы пошли поужинать в хороший ресторан в центре городка. Сидели, закусывали паштетом, креветками, овощами, беседовали о том о сем — о работе Рика, о моих занятиях и так далее. Когда официант принес Рику крем-брюле, а мне лимонное пирожное, я решила, что момент настал.

— Слушай, Рик… — начала я, откладывая вилку.

— Отличное мороженое, — заметил он. — Особенно карамель. Вот, попробуй-ка.

— Спасибо, не надо. Слушай, я тут кое о чем подумала.

— Ну вот, самое время для серьезных разговоров.

В этот момент в ресторан вошла пара и устроилась за соседним с нами столиком. Живот уже немного натягивал красивое темное платье женщины. На пятом месяце, машинально отметила я, и плод расположен очень высоко.

— Мы ведь не раз уже говорили о том, что пора бы завести ребенка, — понизив голос, начала я.

— Что, прямо сейчас?

— Вообще-то я подумывала об этом.

— Ладно.

— Ладно — что?

— Ладно, пусть так оно и будет.

— Вот и все? «Пусть так оно и будет»?

— А что? Мы ведь оба этого хотим? Так чего же мучиться?

Я почувствовала некоторое разочарование, хотя реакция Рика и не должна была меня удивить: я уже привыкла, что решения, даже самые важные, он принимает быстро. А вот мне-то как раз требовалась изрядная подготовка.

— Видишь ли… — Я остановилась, подбирая слова. — Это вроде прыжка с парашютом. Помнишь, мы в прошлом году прыгали? Сидишь в самолетике и думаешь: еще две минуты — и поздно будет говорить «нет», еще минута — и я уже не смогу повернуть назад, и вот я уже рядом с дверью — и, оказывается, все-таки можно еще сказать «нет». А дальше — прыжок, и уже действительно ничего не изменишь, каково бы тебе ни было. Примерно так я себя сейчас и чувствую. Стою перед распахнутой дверью самолета.

— Ну а я сейчас вспоминаю это удивительное чувство падения. И чудесные виды внизу. Такой покой разлит повсюду.

Я облизнулась и отрезала очередной кусок пирожного.

— Это серьезное решение, — с полным ртом проговорила я.

— Серьезное решение принято. — Рик наклонился и поцеловал меня. — Ого, чудесный запах.

Среди ночи я выскользнула из постели и направилась к мосту. Слышно было, как внизу течет река, но слишком темно, чтобы увидеть что-нибудь. Я огляделась по сторонам. Убедившись, что никого нет, вытащила из сумочки пакет противозачаточных таблеток и начала методически срывать с них фольгу. Таблетки одна за другой исчезали в воде, оставляя на поверхности кратковременный след. Выбросив последнюю, я перегнулась через перила и долго стояла так, в надежде, что теперь буду чувствовать себя совсем иначе.

Этой ночью и впрямь нечто переменилось. Этой ночью я впервые увидела сон: туман, голоса, гул, голубое.

Подруги говорили, что, если хочешь забеременеть, надо заниматься сексом либо как можно больше, либо как можно меньше. При первом варианте возникает эффект ружейного выстрела — дробинки разлетаются во все стороны и есть надежда, что хоть одна из них попадет в цель. Другой подход можно назвать стратегическим: бережешь боеприпасы в ожидании подходящего момента.

Поначалу мы с Риком пошли первым путем. Он возвращался с работы, и мы перед ужином занимались любовью. Мы рано ложились, рано просыпались, чтобы не пропустить и утро, — словом, использовали любую возможность.

Рику такое изобилие нравилось, чего не могу сказать о себе. Прежде всего я никогда не занималась сексом по нужде — только по желанию. А теперь во всем чувствовался расчет, за всем стояла цель, хотя вслух об этом и не говорилось. Да и к контрацептивам отношение оставалось несколько двойственным. Попытки избежать беременности в прошлом, уроки и наставления, которыми меня пичкали, — разве все это забудешь в момент? От многих я слышала, что это настоящий поворот в жизни, — может быть, но я лично вместо ожидаемого подъема чувств испытывала страх.

Главное же — я совершенно изнемогла. Я плохо спала, каждую ночь мне снилось голубое. Рику я не говорила ничего, никогда не будила его и не пыталась на следующий день объяснить свою усталость. Раньше я делилась с ним всем, теперь в горле у меня застрял комок, а рот на замке.

Однажды ночью я лежала на кровати, вглядываясь в танец голубых пятен где-то наверху, когда меня вдруг осенило: только две ночи прошли у меня спокойно, и было это, когда мы не занимались любовью.

Это открытие несколько успокоило, хоть что-то стало ясно: я слишком озабочена тем, чтобы забеременеть, и поэтому мне снятся кошмары. Теперь не так страшно.

Так или иначе, мне нужен был сон, следовало убедить Рика поменьше заниматься сексом, не объясняя почему. Сказать ему, что после любовных объятий меня посещают кошмары, я не могла.

Тогда я придумала нечто иное. Когда подошли сроки и стало ясно, что я не беременна, я предложила Рику испытать стратегический подход. Я вооружилась всевозможной научной аргументацией, использовала несколько технических терминов и старалась сохранять полную непринужденность. Рик был разочарован, но отступил с достоинством.

— Ты в этих делах лучше моего разбираешься, — сказал он. — Я что? Всего лишь ружье, взятое напрокат. Так что командуй.

К сожалению, хотя сон стал являться реже, свое черное дело он сделал: я с трудом засыпала, случалось, ночами бодрствовала, ощущая неясную тревогу, ожидая появления голубого и думая, что в любой момент оно может вернуться, совершенно независимо от секса.

Как-то ночью — а ночь это была стратегическая — Рик принялся целовать меня, как обычно, начиная с плеч и постепенно опускаясь вниз, и вдруг остановился. Я почувствовала, что губы его застыли на сгибе руки. Я ждала продолжения, но оно не последовало.

— Слышишь, Элла, — заговорил он наконец.

Я открыла глаза и, проследив за его взглядом, отдернула руку.

— А-а, это, — просто сказала я и принялась изучать выступившие на коже красные чешуйки.

— Это — что?

— Псориаз. Когда-то он уже был, в тринадцать лет, и родители только что развелись.

Рик вгляделся в кружок покрасневшей кожи и, перегнувшись, поцеловал меня в закрытые глаза.

Открыв их, я успела уловить мелькнувшую в его взгляде брезгливость. Впрочем, он тут же взял себя в руки и улыбнулся как ни в чем не бывало.

Всю следующую неделю я беспомощно наблюдала, как пятно увеличивается, а затем распространяется на другую руку и оба локтя. Вскоре краснота перекинется на лодыжки и икры.

По настоянию Рика я пошла к врачу. Он был юн, резок и избегал выражений, которыми любят пользоваться американские врачи для успокоения пациента. Чтобы понять его стремительную речь, мне приходилось напрягаться.

— Раньше у вас это было? — спросил он, рассматривая мои руки.

— Да, в отрочестве.

— А с тех пор?

— Нет.

— Вы во Франции давно?

— Шесть недель.

— И надолго приехали?

— Наверное, на несколько лет. Мой муж работает в строительной фирме в Тулузе.

— Дети у вас есть?

— Нет. Пока нет. — Я покраснела. «Возьми себя в руки, Элла, — прикрикнула я на себя. — Тебе двадцать иосемь, пора бы перестать смущаться по такому поводу».

— Работаете?

— Нет. Сейчас нет. В Соединенных Штатах работала. Акушеркой.

У него округлились глаза.

— Une sage-femme?[5] И собираетесь практиковать во Франции?

— Вообще-то хотела бы, но пока еще не получила разрешения на работу. К тому же у вас другая система, так что для начала придется сдать экзамен. Сейчас занимаюсь французским, а осенью поступлю в Тулузе на курсы, чтобы подготовиться к экзамену.

— Вы выглядите усталой. — Он резко сменил тему, как бы давая понять, что не следует тратить его время на разговоры о моей профессиональной карьере.

— У меня бывают кошмары, но… — Я оборвала себя на полуслове, не желая посвящать его в свои семейные проблемы.

— Вы несчастливы, мадам Тернер? — мягко спросил он.

— Да нет, с чего вы взяли? — неуверенно ответила я. «Но когда чувствуешь себя такой усталой, трудно сказать», — добавила я про себя.

— Видите ли, псориаз нередко вызывается бессонницей.

Я кивнула. Слава Богу, с психоанализом покончено.

Доктор прописал картизоновую мазь, свечи, уменьшающие опухоль, снотворное на случай, если резь будет мешать заснуть, и велел прийти через месяц.

— И еще одно, — добавил он, уже прощаясь, — когда забеременеете, обращайтесь тоже ко мне. Я ведь, помимо всего прочего, и гинеколог.

Я снова покраснела.

Моя влюбленность в Лиль-сюр-Тарн длилась немногим больше, чем здоровый сон.

Это был красивый мирный городок, жизнь здесь в отличие от Соединенных Штатов протекала неторопливо, и то, что называется ее качеством, было не в пример лучше. Продукты на субботнем рынке, особенно на вкус тех, кто привык к супермаркетам с их пресной пищей, — мясо в boucherie,[6] хлеб в boulangerie, — были превосходны. Обед в Лиле все еще оставался главным застольем, дети спокойно играли, не опасаясь ни машин, ни незнакомцев, и просто поболтать всегда оставалось время, никто не торопился так, чтобы не было возможности остановиться и перекинуться парой слов с любым прохожим.

Те есть с любым, кроме меня. Если не ошибаюсь, мы с Риком были единственными иностранцами в городке. Соответственно с нами и обращались. Стоило войти в лавку, как разговор прекращался, а если и возобновлялся, то можно не сомневаться, что речь идет о чем-то третьестепенном. Обращались со мной вежливо, и, прожив здесь несколько недель, я почувствовала, что толком, по душам, так ни с кем и не поговорила. Я взяла за правило приветствовать тех, кого знала в лицо, и они откликались, но никому бы не пришло в голову поздороваться первым и остановиться поболтать. Я старалась следовать совету мадам Сентье — говорить как можно больше, но стимула практически не было, так что мысли даже не успевали оформиться в слова. Лишь когда возникало какое-нибудь дело, например, при покупке или надо было узнать, как пройти куда-нибудь, горожане расщедривались на несколько слов.

Однажды утром в кафе на площади я пила кофе и читала газету. За соседними столиками сидели люди. Хозяин подходил то к одному, то к другому, болтал о чем-то, обменивался шутками, угощал детей конфетами. В этом кафе я бывала уже не раз, мы с хозяином кивали друг другу, но до разговора дело так и не дошло. «Наверное, на то лет десять потребуется», — кисло подумала я.

За несколько столиков от меня сидела юная, помоложе меня, женщина с пятимесячным младенцем, он расположился на сиденье, какие используют в машинах, и тряс погремушкой. На женщине были обтягивающие джинсы, она то и дело заливалась резким смехом. Вскоре она встала и вошла внутрь кафе. Ребенок, казалось, н ого не заметил.

Я вчитывалась в «Le Monde», заставляя себя одолеть всю первую полосу, прежде чем обратиться к «International Herald Tribune», — трудность состоит не только в языке, но и в именах, которых не знаешь, и в политических ситуациях, в которых не разбираешься. И даже улавливая смысл статьи, можешь не испытывать никакого интереса к ее предмету.

Я прокладывала себе путь через репортаж о надвигающейся забастовке почтовых служащих — в Штатах мы к такому не привыкли, — когда раздался странный звук или, вернее сказать, наступила тишина. Я подняла голову. Младенец перестал размахивать погремушкой, она упала ему на колени. Его лицо начало покрываться морщинами, как использованная за столом салфетка. «Ясно, сейчас заревет», — подумала я и посмотрела в сторону кафе: облокотившись на стойку, мать болтала по телефону и рассеянно барабанила пальцами по подносу.

Но младенец не заревел. Его лицо все больше краснело, словно он старался что-то сделать, да никак не получалось. Затем личико его побагровело и тут же посинело.

Я вскочила, уронив со стуком табуретку.

— Он задыхается!

Младенец был в каких-то десяти футах, но, когда я добежала, вокруг него уже сомкнулись посетители. Какой-то мужчина, перегнувшись пополам, похлопывал его по щекам. Я пыталась протиснуться поближе, но хозяин, стоявший ко мне спиной, перегораживал путь.

— Держите его, он задыхается! — выкрикнула я.

Передо мной возвышалась стена спин. Я метнулась к противоположной стороне круга.

— Пустите, я акушерка, я знаю, что надо делать!

Люди, которых я расталкивала, повернулись ко мне. Лица были суровы и непроницаемы.

— Надо постучать его по спине, в легкие не поступает воздух! Живо! Если не поторопиться, нарушится мозговое кровообращение.

Я умолкла. Оказывается, я говорила по-английски.

Появилась мать младенца, и, ящерицей проскользнув сквозь толпу, принялась яростно колотить младенца по спине. «Слишком сильно», — подумала я. Люди не сводили с нее глаз в суеверном молчании. Я пыталась вспомнить, как по-французски будет «потише», когда младенец внезапно закашлялся и изо рта у него вылетела обсосанная конфетка. Он судорожно вдохнул и громко заревел. На лицо его вернулась краска.

Раздался общий вздох, и круг людей разомкнулся. Я поймала холодный взгляд хозяина и уже открыла рот, собираясь заговорить, как он повернулся, взял поднос и вернулся в кафе. Я сложила газеты и ушла, не заплатив.

После этого эпизода мне стало совсем неуютно в городке. Я избегала кафе и женщины с ребенком. Теперь было даже трудно смотреть людям в глаза. Мой французский стал хуже, акцент явно усилился, что сразу же отметила мадам Сентье. «Что случилось? Вы ведь делали такие успехи».

Перед глазами у меня возникла стена спин. Я промолчала.

Однажды, стоя в очереди в boulangerie, я услышала, что женщина впереди меня собирается идти отсюда в 1а ьiь1iоthиqие, и, судя по всему, эта самая ьiь1iоthиqие находится совсем рядом, за углом. Мадам передала ей книгу в мягкой обложке — какой-то дешевый любовный роман. Я купила багеты и пирожные, сведя на сей раз к минимуму ритуальный обмен репликами с мадам. Затем выскочила на улицу и пристроилась к женщине, делавшей свои ежедневные покупки. Время от времени она останавливалась поговорить с прохожими и торговалась с лавочниками, я же тем временем сидела на скамье, глядя на нее поверх обреза газетной страницы. Задержавшись попеременно на трех сторонах рыночной площади, женщина в конце концов стремительно вошла в здание мэрии. Я сложила газету и бросилась следом. Оказавшись внутри, я принялась расхаживать по вестибюлю, изучая разного рода документы — от извещения о свадьбах до разрешения на строительство домов. Женщина тем временем поднималась по длинной лестнице. Перескакивая через ступеньку, я бросилась следом и вошла за ней и ту же дверь. Закрывая ее, я обнаружила, что впервые за все время, что прожила в городке, оказалась в месте, которое хотя бы выглядит знакомым.

Библиотека в Лиле отличалась тем сочетанием деловитости и покоя, который так привлекал меня в общественных библиотеках дома, в Америке. Несмотря на скромные габариты — всего два зала, — здесь были высокие потолки и несколько окон без штор, что придавало старому зданию удивительное ощущение простора и воздушности. Несколько человек оторвались от своих занятий, чтобы посмотреть на меня, но, к счастью, любопытство их было быстро удовлетворено, и один за другим они вернулись к чтению или негромкому разговору.

Я огляделась и прошла к столу регистрации заполнить формуляр. Любезная дама средних лет в модном платье оливкового цвета разъяснила, что мне следует предоставить какой-нибудь документ, свидетельствующий о местожительстве. Кроме того, она тактично кивнула в сторону полки с многотомным франко-английским словарем и указала на небольшую английскую секцию.

Когда я пришла в библиотеку в следующий раз, за столом регистратуры моей знакомой не было; на ее месте стоял, разговаривая по телефону, мужчина с карими глазами, взгляд которых был устремлен в какую-то точку на площади, и иронической улыбкой на скуластом лице.

Не дойдя до него нескольких шагов, я свернула в сторону англоязычной секции. Судя по ее содержимому, составилась она из книг, подаренных туристами: это было откровенное чтиво, триллеры и эротическая литература. Правда, имелось и неплохое собрание романов Агаты Кристи. Выбрав один из них, ранее не читанный, я принялась рыться на полках французской литературы. Мадам Сентье советовала почитать Франсуазу Саган, это поможет усовершенствовать язык. Я выбрала «Прощай, грусть» и направилась к регистрационному столу. Посмотрев на сидевшего за ним молодого волка и оценив все легкомыслие своего выбора, я остановилась, снова подошла к англоязычной секции и сняла с полки «Женский портрет» Генри Джеймса.

Некоторое время я рассеянно листала «Пари-матч», потом все-таки понесла свою добычу к столу. Сидевший за ним мужчина сурово посмотрел на меня, оценил про себя мой выбор и, пряча в уголках рта едва заметную усмешку, сказал по-английски:

— Ваш читательский билет, пожалуйста.

«Черт бы тебя побрал», — выругалась я про себя. Ненавижу эти высокомерные оценивающие взгляды, ненавижу, когда в тебе заранее видят американку, не умеющую говорить по-французски.

— Мне хотелось бы записаться, — сказала я по-французски, тщательно подбирая слова и стараясь четко, без малейшего американского акцента произносить их.

Он протянул мне формуляр.

— Заполните, пожалуйста, — распорядился он по-английски.

Я так обозлилась, что в графе «фамилия» вместо Тернер написала Турнье, и вместе с водительским удостоверением, кредиткой и банковским уведомлением, на котором значился наш местный адрес, сердито подтолкнула к нему. Он посмотрел документы, затем перевел взгляд на формуляр.

— Как это понять — Турнье? — Он постучал пальцем по анкете. — Тернер, не так ли? Как Тина Тернер?

— Да, — я по-прежнему говорила по-французски, — но изначально мои предки были Турнье. Они изменили фамилию, переехав в Соединенные Штаты, чтобы она звучала по-американски. Это было в девятнадцатом веке.

Так гласило семейное предание, эта его часть была мне известна, чем я немало гордилась. Но на моего собеседника слова не произвели решительно никакого впечатления.

— Многие меняют имена, когда эмигрируют…

Я отвернулась, избегая его насмешливого взгляда.

— Ваша фамилия Тернер, и на формуляре следует писать Тернер, не так ли?

— Я… В общем, поскольку сейчас я живу здесь, — я перешла на английский, — решила, что буду называться Турнье.

— Но никакого документа с этим именем у вас нет?

Я покачала головой, сцепив пальцы, мрачно посмотрела на стопку книг и, к ужасу своему, почувствовала, что глаза наполняются слезами.

— Ладно, не имеет значения, — пробормотала я, стараясь не смотреть на него, сгребла все бумаги в одну кучу, круто повернулаоь и зашагала к выходу.

Ночью я вышла на крыльцо отогнать кошек, затеявших драку на улице, и споткнулась о стопку книг. Наверху белел читательский билет, и выписан он был на имя Эллы Турнье.

В библиотеку я все эти дни не заходила, борясь с желанием нанести специальный благодарственный визит. Дело в том, что я так и не поняла, как надо благодарить французов. Когда покупаешь что-нибудь, они рассыпаются в благодарностях, но что-то заставляет сомневаться в их искренности. Интонацию толком не разберешь. Однако же саркастический тон библиотекаря сомнению не подлежал, и мне трудно было представить, что он с достоинством примет слова признательности.

Некоторое время спустя, прогуливаясь по набережной, я увидела его сидящим на солнце перед входом в кафе, где я раньше пила кофе. Казалось, он был целиком поглощен своими мыслями, и я в нерешительности остановилась, не зная, что сделать — то ли подойти, то ли незаметно пройти мимо. Но тут он оторвался от созерцания воды, поднял голову и перехватил мой взгляд. Выражение лица его, однако, не изменилось — мысли, казалось, были по-прежнему далеко.

— Bonjour, — глуповато улыбнулась я.

— Bonjour. — Он слегка приподнялся и кивнул на соседний стул. — Кофе?

— Oui, s'il vous plaît,[7] — поколебавшись ответила я и села рядом.

Он подозвал официанта. Испытывая неловкость, я упорно смотрела на реку, лишь бы не встретиться с ним взглядом. Тарн — река большая, около ста ярдов шириной, с зеленоватой поверхностью, тихая, почти неподвижная. Но, приглядевшись внимательнее, я уловила медленное движение. Время от времени на поверхности мелькали какие-то темные, вернее, ржавого цвета огоньки и тут же рассеивались, словно уходя под воду. Я завороженно следила за красными пятнами и всякий раз, как они исчезали, испытывала двойственное ощущение — облегчение и одновременно разочарование, за которым приходило нетерпеливое ожидание новой вспышки. И когда она возникала, я невольно вздрагивала, но глаз не отводила, пока ржавое пятно не рассеется до конца.

Появился, загородив мне вид на реку, официант с чашкой кофе на серебряном подносе. Я повернулась к библиотекарю.

— Что это за красные пятна на реке? — спросила я по-французски.

— Глина с холмов, — ответил он по-английски. — Недавно был оползень, обнаживший подпочвенную глину. Ее смыло в реку.

Я снова повернулась в ту сторону и, не отводя глаз от реки, заговорила по-английски:

— Как вас зовут?

— Жан Поль.

— Спасибо за читательский билет, Жан Поль. Очень любезно с вашей стороны.

Он пожал плечами, освободив меня от необходимости распространяться на эту тему.

Мы долго сидели, не говоря ни слова, просто отхлебывая кофе и глядя на реку. На майском солнце стало жарко, и я была не прочь снять жакет, только не хотелось демонстрировать ему свой псориаз.

— А почему вы не в библиотеке? — Я вдруг нарушила молчание.

— Среда, а по средам библиотека не работает.

— Ясно. И давно вы там?

— Три года. До этого работал в городской библиотеке Нима.

— Так это ваша постоянная работа? Вы профессиональный библиотекарь?

Он искоса посмотрел на меня и зажег сигарету.

— Да, а что?

— Просто… вы не похожи на библиотечного работника.

— А на кого же я похож?

Я пристально посмотрела на него: темные джинсы и мягкая, красноватого цвета рубаха из чистого хлопка. Через спинку стула перекинут черный блейзер. Загорелые руки густо покрыты черными волосами.

— На гангстера, — сказала я наконец. — Разве что солнечных очков не хватает.

Жан Поль слегка улыбнулся и выпустил струйку дыма, образовавшую вокруг его лица голубое облачко.

— Как это у вас, американцев, говорится? «Не судите о содержании книги по ее обложке», — так, кажется?

— Туше, — улыбнулась я.

— Так что же вы делаете во Франции, Элла Турнье?

— Мой муж архитектор. Он работает в строительной фирме в Тулузе.

— А здесь вы почему?

— Нам захотелось пожить в маленьком городке. Раньше мы жили в Сан-Франциско, выросла я в Бостоне, так, для разнообразия…

— Я спросил, вы здесь почему?

— А-а… — Я помолчала. — Да просто потому, что здесь мой муж.

Он приподнял брови и затушил сигарету.

— То есть я хочу сказать, что мне захотелось приехать сюда. Я была рада переменить обстановку.

— Были рады или рады сейчас?

— У вас превосходный английский, — фыркнула я. — Где занимались?

— Я прожил два года в Нью-Йорке. Учился в Колумбийском университете на библиотекаря.

— Что-что? Жили в Нью-Йорке, а потом приехали жить сюда?

— Сначала в Ним, а потом сюда, именно так. — Он улыбнулся. — А что в этом удивительного, Элла Турнье? Здесь мой дом.

Честно говоря, мне надоела эта «Элла Турнье». Он смотрел на меня с той же улыбкой, непроницаемой и снисходительной, какая играла у него на губах в библиотеке, при первой встрече. Не хотелось бы видеть его, когда он выписывал мне читательский билет, вполне вероятно, в его исполнении это был такой же царственный жест.

Я резко поднялась и пошарила в кошельке, отыскивая мелочь.

— Славно поболтали, но мне пора. — Я положила деньги на стол.

Жан Поль посмотрел на горстку монет, нахмурился и едва заметно покачал головой. Я покраснела, сгребла монеты и направилась к выходу.

— Au revoir, Ella Tournier. Надеюсь, вам понравится Генри Джеймс.

Я круто обернулась:

— Слушайте, почему вы с таким нажимом повторяете мою фамилию?

Он откинулся на спинку стула. В глаза ему ударило солнце, и выражения лица я не уловила.

— Так вы скорее привыкнете к ней. И она действительно станет вашим именем.

* * *

Из-за забастовки почтовых работников ответное письмо кузена Якоба Турнье пришло с запозданием, только первого июня, через месяц после моего послания. В конверт были вложены две страницы, покрытые крупным, почти не поддающимся расшифровке почерком. Положив рядом словарь, я принялась за работу, но она оказалась настолько трудной, что после неудачных попыток отыскать несколько слов я остановилась и решила попытать счастья в библиотеке с ее куда более полным словарем.

Когда я вошла в зал, Жан Поль, сидя за столом, разговаривал с каким-то мужчиной. В манерах его и выражении лица ничего не изменилось, но с удовлетворением, удивившим меня саму, я отметила, что, когда я проходила мимо, он поднял на меня взгляд. Взяв с полки несколько словарей, я села за стол спиной к нему, злясь на себя, что уделяю ему слишком много внимания.

В библиотеке дело пошло живее, впрочем, и в этих словарях нескольких слов не нашлось, а еще больше — я просто не сумела разобрать. Промучившись над одним абзацем минут пятнадцать, я в изнеможении откинулась на спинку стула, и в этот самый момент слева от себя заметила Жана Поля. Прислонившись к стене, он смотрел на меня, и на губах его играла улыбка столь сардоническая, что захотелось ударить его.

Я вскочила на ноги, подтолкнула письмо в его сторону и прошипела:

— Сами попробуйте.

Он взял письмо, бегло просмотрел его и кивнул:

— Оставьте. В среду увидимся в кафе.

В среду утром он сидел за тем же столиком, на том же стуле, но небо нынче было затянуто облаками, и красноватые пузыри на поверхности воды не вздувались. На сей раз я села не рядом, а напротив, спиной к реке и лицом к нему. В кафе было пусто: официант, читавший газету, проследил взглядом, как я сажусь, и, уловив мой кивок, отложил ее в сторону.

В ожидании кофе мы не обменялись ни словом. Для светского разговора я чувствовала себя слишком усталой; сейчас были стратегические дни текущего месяца, и три ночи подряд мне являлись кошмары. Заснуть после них я не могла и часами просто лежала с закрытыми глазами, прислушиваясь к ровному дыханию Рика. Некоторой компенсацией могла бы стать полуденная дрема, но чувствовала я себя потом разбитой и больной. Впервые в жизни мне стало понятно выражение лица молодых матерей — недоуменное и усталое: так выглядят хронически недосыпающие люди.

Принесли кофе, и Жан Поль положил на стол письмо Якоба Турнье.

— В нем есть несколько специфических швейцарских выражений, — пояснил он, — которые вам, наверное, не понять. Да и почерк неразборчивый, хотя мне приходилось видеть и похуже. — Он протянул письмо, переписанное едва ли не каллиграфическим почерком.

«Дорогая кузина, какая радость, что Вы написали мне! Я прекрасно помню, хоть и давно это было, краткий визит Вашего отца в Мутье и счастлив познакомиться с его дочерью.

Извините за задержку с ответом на Ваши вопросы, но пришлось покопаться в старых бумагах моего деда, связанных с историей семейства Турнье. Видите ли, это он у нас самый большой любитель генеалогии, и это он занимался изысканиями в этой области. Семейное древо — его работа; в письме трудно описать его или воспроизвести, так что придется Вам приехать сюда.

Тем не менее некоторыми сведениями поделиться готов. В Мутье первое упоминание имени Турнье относится к 1576 году. Это некий Этьен Турнье, и его имя шачится в списке военнослужащих. Имеется также запись о крещении другого Этьена Турнье, сына Жана Турнье и Марты Ружмон. С того времени свидетельств почти не осталось, но затем имя Турнье начинает мелькать все чаще и чаще — с восемнадцатого века и поныне семейное древо ветвится довольно пышно.

Среди Турнье были люди разных занятий и профессий: портной, трактирщик, часовых дел мастер, школьный учитель. В начале девятнадцатого века некий Жан Турнье был избран мэром.

Вы спрашиваете о французских корнях. Помню, дед говорил, что изначально Турнье жили в Севене. Не знаю уж, откуда у него эти сведения.

Рад, что Вы проявляете интерес к семейной истории, и надеюсь как-нибудь увидеть Вас с мужем у себя. Новому члену семейства Турнье всегда рады в Мутье.

Искренне Ваш, Якоб Турнье».

Я отложила письмо в сторону и подняла взгляд на Жана Поля:

— Севен — это где?

Он ткнул пальцем куда-то поверх моего плеча.

— Это провинция к северо-востоку отсюда. В горах, севернее Монпелье и западнее Роны. А по отношению к Тарну на юге.

Я ухватилась за единственное знакомое мне географическое название.

— Вы эту реку имеете в виду? — Я указала подбородком вниз, надеясь, что Жан Поль не заметил, что я приняла Севен за город.

— Ну да. Только у истоков это совсем другая река — гораздо уже и быстрее.

— А где Рона протекает?

Жан Поль, взглянув на меня, извлек из пиджака ручку и быстро набросал на салфетке контур Франции. Он показался мне похожим на коровью голову: восточная и западная оконечности — уши, северная — щетка волос между ушами, граница с Испанией — квадратная морда. Точками он обозначил Париж, Тулузу, Лион, Марсель и Монпелье, волнистыми линиями, расходящимися по вертикали и горизонтали, — Рону и Тарн. Подумав немного, он добавил еще одну точку — у Тарна, справа от Тулузы. Это — Лиль-сюр-Тарн. И наконец нарисовал кружок на левой щеке коровы, непосредственно над Ривьерой.

— Вот это и есть провинция Севен.

— Иными словами, предки мои жили совсем близко?

— Отсюда до Севена по меньшей мере 200 километров, — присвистнул Жан Поль. — Вы считаете, что это близко?

— Для американца — да, — огрызнулась я, хоть совсем недавно пикировалась с отцом по тому же поводу. — Иные мои соотечественники на вечеринку ездят за сто миль. И в любом случае, согласитесь, это удивительное совпадение: в такой большой стране, как ваша, — я ткнула пальцем в коровью голову, — мои отдаленные предки, оказывается, жили неподалеку от места, где я живу сейчас.

— Удивительное совпадение, — повторил Жан Поль таким тоном, что я пожалела, что употребила именно этот эпитет.

— А раз это рядом, может, и разузнать про них будет не так трудно. — Я вспомнила, что мадам Сентье советовала мне заняться своей французской генеалогией, так, мол, легче освоюсь в новом окружении. — Можно было просто отправиться туда и… — Я оборвала себя на полуслове. И — что? Что именно я собираюсь там предпринять?

— Заметьте, ваш кузен пишет, что это всего лишь семейное предание, будто ваши родичи из тех мест. А точно ничего не известно. Ничего определенного.

Жан Поль откинулся на спинку стула, щелчком выбил из пачки сигарету и быстро чиркнул спичкой.

— К тому же о швейцарских предках вам теперь известно многое, даже семейное древо есть. Корни прослежены до 1576 года, мало кто может похвастать такими знаниями. Неужели вам этого мало?

— Нет, но забавно было бы покопаться в старине. В архивы заглянуть, что-нибудь в этом роде. Словом, заняться исследованиями.

— В какие архивы, Элла Турнье? — удивленно спросил Жан Поль.

— Ну, где хранятся свидетельства о рождении. О смерти. О браках. И так далее.

— И где же вы собираетесь отыскать эти архивы?

— Понятия не имею, — пожала плечами я. — Это уж по вашей части. Вы же библиотекарь, не так ли?

— Ладно. — Похоже, ссылка на профессию убедила его. Он выпрямился на стуле. — Начать можно было бы с архивов Менда. Это центр департамента Лозер в Севене. Боюсь только, вы не вполне отдаете себе отчет в том, что такое «исследование». От шестнадцатого века сохранилось не так уж много архивов. В те времена официальным государственным записям не придавали такого значения, как после революции. Да, церковные книги велись, но во время религиозных войн большинство из них было уничтожено. Особенно это касается гугенотов. Так что маловероятно, что вы разыщете в Менде что-нибудь проливающее свет на историю семейства Турнье.

— Минуту. С чего вы взяли, что Турнье были гугенотами?

— С того, что ими были большинство французов, уезжавших в ту пору в Швейцарию в поисках надежного укрытия, либо чтобы быть поближе к Кальвину. А он, как известно, жил в Женеве. Были две большие волны эмиграции: первая в 1572 году, после Варфоломеевской ночи, вторая в 1685 году, когда возобновили действие Нантских эдиктов. Об этом вы можете почитать у нас в библиотеке, всю работу за вас я делать не собираюсь, — колко закончил он.

Я пропустила насмешку мимо ушей. Идея заняться изучением той части Франции, откуда произошли мои предки, казалась все более привлекательной.

— Так вы считаете, что имеет смысл заняться архивами в Менде? — с наивным оптимизмом спросила я.

— Нет, так я не считаю. — Он выпустил дым из ноздрей.

Разочарование мое было столь очевидно, что Жан Поль нетерпеливо побарабанил пальцами по столу и сказал:

— Да не расстраивайтесь вы так, Элла Турнье. Познание прошлого — не такое простое дело. Это только вам, американцам, приезжающим сюда в поисках своих корней, кажется, что раз-два — и готово. Вы отправляетесь по тому или другому адресу, делаете несколько фотоснимков, и у вас прекрасное настроение, за какой-то день вы уловили дух Франции, верно? А назавтра вы перебираетесь в другие края, в другие страны, тоже в поисках семейных начал. И так вы присваиваете себе весь мир.

Я схватила сумку и встала.

— Вижу, вам все это очень нравится, — резко бросила я. — Что ж, спасибо за совет. Да и о французском оптимизме я немало узнала.

Я нарочно бросила на стол десятифранковую монету. Она прокатилась мимо Жан Поля, упала на землю и со звоном подпрыгнула несколько раз на асфальте.

Я двинулась прочь, но он удержал меня за локоть:

— Погодите, Элла, не убегайте. Я вовсе не собирался нас обидеть. Мне просто хотелось, чтобы вы трезво взглянули на ситуацию.

Я остановилась и посмотрела на него:

— А что мне здесь делать? Вы самонадеянны и во исем сомневаетесь, и вы всячески меня высмеиваете. Я всего лишь проявляю интерес к своим французским предкам, а вы ведете себя так, будто я делаю татуировку в виде французского флага себе на задницу. Знаете, мне и так здесь нелегко живется, а тут еще вы заставляете чувствовать себя посторонней.

Я снова повернулась и, к своему удивлению, обнаружила, что вся дрожу; голова кружилась так, что я вынуждена была прислониться к столу.

Жан Поль вскочил, усадил меня на стул и подозвал официанта:

— Un verre d'eau, Dominique, vite, s'il te plait.[8].

Вода и несколько глубоких вдохов сделали свое дело. Я обмахнула лицо ладонью и почувствовала, что краснею; на лбу выступили капли пота. Жан Поль внимательно смотрел на меня.

— Может, снимете жакет? — негромко предложил он, и впервые в его голосе послышалось участие.

— Я…

Впрочем, сейчас было не до скромности, к тому же слишком устала, чтобы спорить, а злость на него прошла в тот самый момент, как я вернулась за стол. Я неохотно скинула жакет.

— У меня псориаз, — небрежно заметила я, чтобы не дать ему смутиться. — Доктор говорит, что всему виною стрессы и бессонница.

— А вы плохо спите? — спросил он.

— Кошмары мучают. Собственно, один и тот ж кошмар.

— А мужу вы о нем говорили? Друзьям?

— Никому не говорила.

— Отчего бы не поделиться с мужем?

— Не хочу, чтобы он думал, что мне здесь плохо.

В то, что Рик может заподозрить наличие связи между сном и занятиями сексом, я предпочла не вдаваться.

— А вам плохо?

— Да. — Я прямо посмотрела на Жана Поля. Сказала — и стало как-то легче.

Он кивнул.

— Так что же это за кошмар? Попробуйте описать.

Я перевела взгляд вниз, на реку.

— Помнятся только обрывки. Ничего связного. Звучит голос — нет, два голоса, один человек что-то говорит по-французски, другой плачет, даже рыдает. Все происходит словно в тумане, воздух вокруг тяжелый, тяжелее воды. А в конце — глухой стук, как если бы кто-то хлопнул дверью. И почти повсюду разлит голубой цвет. Повсюду. Не знаю, что меня так пугает, но всякий раз, как и вижу этот сон, хочется вернуться домой. Наверное, дело не столько в происходящем, сколько во всей атмосфере. И еще в том, что сон все время повторяется, будто теперь мне до конца жизни от него не избавиться. Это самое худшее. — Я замолчала. Раньше мне в голову не приходило, как хочется поделиться с кем-нибудь своими переживаниями.

— Вернуться домой — вы имеете в виду Соединенные Штаты?

— Ну да. А потом начинаю злиться на себя, что испугалась какого-то сна.

— А голубое как выглядит? На что похоже? — Жан Поль указал на рекламу мороженого в витрине кафе.

Я покачала головой:

— Нет, тут слишком ярко. То есть я хочу сказать, голубой цвет во сне, он тоже яркий. Очень яркий. Но он яркий и одновременно темный. Красивый цвет, но во сне он наводит на меня тоску. И в то же время ощущаю какой-то подъем. У этого цвета словно бы два разных оттенка. Удивительно вообще-то, что я цвет запомнила. Раньше мне казалось, что сны бывают только черно-белые.

— А голоса? Что за голоса?

— Не знаю. Иногда мой собственный. Иногда я просыпаюсь от своих слов. Я почти слышу их, словно за мгновение до этого в комнате наступила тишина.

— И что же это за слова? Что именно вы говорите?

Я на секунду задумалась и покачала головой:

— Не помню.

— Попытайтесь вспомнить. Закройте глаза. — Он пристально посмотрел на меня.

Я сделала, как он сказал, и надолго закрыла глаза. Жан Поль молча сидел рядом. Я уже готова была сдаться, как вдруг в голове сложилась фраза:

— Je suis un pot саssй.

Глаза y меня раскрылись сами собой.

— «Я — разбитый сосуд»? С чего бы это?

Жан Поль удивленно посмотрел на меня:

— Может, еще что-нибудь вспомните?

Я вновь закрыла глаза.

— Tu es ma tour et fortresse,[9] — пробормотала я после некоторого молчания.

Я открыла глаза. Жан Поль даже лоб наморщил от напряжения и пребывал, казалось, далеко отсюда. Я буквально физически ощущала, как работает его мысль, блуждающая по гигантским пространствам памяти, просвечивающая их насквозь, отвергающая одну возможность за другой, пока наконец что-то не щелкнуло и он вернулся. Прицелившись взглядом на рекламу мороженого, он начал декламировать:

Entre tous ceux-là qui me haient Mes voisins j'aperçois Avoir honte de moi: Il semble que mes amis aient Horreur de ma rencontre, Quand dehors je me montre. Je suis hors de leur souvenance, Ainsi qu'un trespassé. Je suis un pot cassé.[10]

Он скандировал, и я чувствовала, как в горле начинает першить, а в глазах собираются слезы. Звук беды слышался в его голосе.

Я вцепилась пальцами в подлокотники и вжалась в спинку стула, словно в поисках опоры. Дождавшись, пока он закончит, я откашлялась.

— Что это? — тихо спросила я.

— Тридцатый псалом.

— Псалом? — Я сдвинула брови. — Из Библии?

— Ну да, — скупо улыбнулся он.

— Но мне откуда знать все это? Я в жизни не читала псалмов, даже по-английски, не говоря уж о французском. Но слова мне знакомы. Я точно их где-то слышала. Но вам-то они откуда известны?

— В церкви слышал. В детстве нас заставляли заучивать псалмы. Кроме того, одно время они были частью моих профессиональных занятий.

— Вы хотите сказать, что обучение библиотечному делу требует знания псалмов?

— Нет-нет, то было раньше, когда я занимался историей. Историей Лангедока. Собственно, это и сейчас мое главное дело. То, что я по-настоящему люблю.

— А что такое Лангедок?

— Все то, что вокруг нас. От Тулузы и Пиренеев до самой Роны.

Жан Поль очертил еще один круг на салфетке; заключающий в себе кружок поменьше — Севен — и большую часть коровьей шеи и морды.

— Местность названа так благодаря языку, на котором здесь когда-то говорили. «Ос» на этом языке означает «да». Langue d'oc — язык «да».

— Ну а с псалмом тут что общего?

— Это не так просто объяснить. — Жан Поль ненадолго умолк. — В общем, именно этот псалом декламировали гугеноты, когда приходила беда.

* * *

В тот вечер после ужина я наконец-то рассказала Рику о сне, максимально подробно описав и голубое, и голоса, и всю атмосферу происходящего. Кое-что я, впрочем, опустила: что на этой территории уже побывал вместе со мной Жан Поль, что слова — стихи из псалма и что сон приходит только после любовных утех. Из-за того что приходилось тщательно подбирать слова, рассказ получился более складным и не принес даже подобия того облегчения, какое испытала я при общении с Жан Полем, когда речь текла естественно и непринужденно. Рассказывая историю Рику, приходилось придавать ей некую форму, и в результате события как бы отделились от меня и начали жить своей собственной вымышленной жизнью.

Рик и воспринял их соответственно. В том, как я рассказала свой сон, дело или в чем другом, но слушал он невнимательно. В отличие от Жана Поля никаких вопросов Рик не задавал.

— Рик, ты меня слушаешь? — спросила я в конце концов, придвигаясь к нему и дергая за хвост на затылке.

— Естественно. У тебя кошмары. В голубом цвете.

— Мне просто захотелось с тобой поделиться. Из-за них я устаю так в последнее время.

— Впредь сразу буди меня.

— Ладно.

Я знала, что никогда этого не сделаю. В Калифорнии я разбудила бы его не задумываясь, в ту же минуту, но теперь что-то переменилось, и поскольку Рик остался прежним, то, стало быть, дело во мне.

— Как твои занятия?

Я пожала плечами, раздраженная, что он сменил тему.

— Нормально. Впрочем, нет. Ужасно. Снова нет. А-а, не знаю. Иногда мне кажется, что я никогда не смогу быть акушеркой во Франции. Мне не удалось найти верных слов, когда младенец начал задыхаться. Если я даже на это не способна, то о какой помощи при схватках можно говорить?

— Но ведь дома ты работала и с латиноамериканками.

— Это не то. Положим, они не говорили по-английски, но и от меня не требовалось говорить по-испански. А здесь на французском все — больничное оборудование, лекарства, дозировка.

Рик отодвинул тарелку и нагнулся ко мне, упершись локтями в стол.

— Слушай, Элла, куда подевался твой оптимизм? Надеюсь, ты не собираешься вести себя как французы? С меня этого и на работе вполне хватает.

Даже памятуя о своем отношении к пессимизму Жана Поля, я не удержалась от того, чтобы повторить его слова:

— Я просто пытаюсь быть реалисткой.

— Да, и это на работе мне приходилось слышать.

Я хотела было огрызнуться, но вовремя остановилась. Да, это правда, во Франции оптимизма у меня поубавилось. Может, я невольно усваивала здешний стиль. Рик старался во всем найти светлую сторону, отсюда и его успешная карьера. Между прочим, именно поэтому к нему французы и обратились, именно поэтому мы здесь. Так что я почла за благо промолчать.

Ночью мы занимались любовью. Рик изо всех сил старался не замечать мой псориаз. Потом я лежала на спине, терпеливо ожидая прихода сна, а с ним и кошмара. И он пришел, только на сей раз не такой, как обычно, все виделось намного отчетливее. Голубое облако висело надо мной, как яркое полотно, оно плавно покачивалось, обретая плотность и форму. Я проснулась от слез и звучащих в ушах голосов.

— Платье, — прошептала я, — это было платье.

Наутро я заспешила в библиотеку. В регистратуре оказалась женщина, и мне пришлось приложить усилия, чтобы скрыть разочарование и раздражение отсутствием Жана Поля. Я бесцельно послонялась по залам, ощущая на себе взгляд библиотекарши, и в конце концов решилась спросить, когда появится Жан Поль.

— Сегодня его не будет, — слегка нахмурилась она. И в ближайшие несколько дней не будет. Он уехал в Париж.

— В Париж? Что ему там понадобилось? — не удержалась я.

Женщина явно удивилась вопросу.

— Сестра выходит замуж. Он вернется после выходных.

— Ясно. Merci.

Я повернулась и пошла к выходу. Чудно было думать что у Жана Поля есть семья, сестра. «Проклятие», — выругалась я, стремительно спускаясь по лестнице и выходя на площадь. Madame из boulangerie стояла у фонтана и разговаривала о чем-то с женщиной, благодаря которой я впервые оказалась в библиотеке. Увидев меня, они умолкли и долго-долго смотрели в мою сторону, прежде чем вернуться к разговору. Черт бы вас побрал! Никогда я не чувствовала себя такой одинокой, такой незащищенной.

В воскресенье мы были приглашены на обед к одному из коллег Рика — наш первый выход в свет, не считая рюмки-другой со знакомыми Рика по работе. Я немного нервничала и все не могла решить, что же надеть на себя: понятия не имела, как принято во Франции одеваться к обеду, есть какой-нибудь ритуал или все на твой вкус.

— Надеть платье? — приставала я к Рику.

— Да надевай что хочешь, — отмахивался он. — Кому какое дело?

«Мне есть дело, — думала я, — вдруг что-нибудь не то надену».

К тому же у меня была еще одна головная боль: день жаркий, а я терпеть не могу, когда исподтишка разглядывают пятна у меня на коже. В конце концов я остановилась на платье стального цвета без рукавов, доходящем до икр, и светлом льняном жакете. Я решила, что такое одеяние годится на любой случай, но когда хозяева, Шанталь и Оливье, открыли нам двери своего большого загородного дома и я увидела на нем джинсы и светлую спортивную фуфайку, а на ней шорты цвета хаки, то почувствовала себя старомодной расфуфыренной дурой. Они вежливо улыбнулись мне и столь же вежливо приняли принесенные нами цветы и вино, но от меня не укрылось, что Шанталь положила цветы, даже не разворачивая, на буфет в столовой, а тщательно выбранная бутылка вина так на столе и не появилась.

У Шанталь и Оливье было двое детей, таких тихих и смирных, что я даже не узнала, как их зовут. В конце обеда они встали и исчезли в доме, словно повинуясь звону колокольчика, который слышат только дети. «Наверное, телевизор пошли смотреть», — подумала я и втайне позавидовала им: наша взрослая беседа казалась утомительной, а порой и мрачной. Рик и Оливье в основном обсуждали дела на фирме, говорили они по-английски. Мы с Шанталь неловко пытались поддержать разговор на смеси английского и французского. Я попробовала было ограничиться одним французским, но стоило Шанталь почувствовать, что мне трудно подобрать нужное слово, как она переходила на английский. Настаивать было бы невежливо, так что и мне приходилось возвращаться к английскому, пока предмет не будет исчерпан; затем, после паузы, я вновь заговаривала о чем-то другом по-французски. В общем, получилось нечто вроде светской дуэли; по-моему, ей доставляло скрытое удовольствие демонстрировать, насколько ее английский лучше моего французского. Судя по всему, к пустой болтовне Шанталь вкуса не испытывала, за какие-то десять минут она высказалась по поводу событий в самых горячих точках планеты — Боснии, Израиле, Северной Ирландии, — а когда выяснилось, что на достойном уровне поддержать этот разговор я не могу, презрительно фыркнула.

И Оливье, и Шанталь ловили буквально каждое слово Рика, меня же едва слушали, хотя в отличие от него я старалась говорить с хозяевами на их родном языке. Вообще-то терпеть не могу сравнивать себя с Риком — в Штатах мне это и в голову бы не пришло.

Уехали мы под вечер, обменявшись с хозяевами поцелуями и пообещав на прощание пригласить их к себе в Лиль. «Вот веселья-то будет», — подумала я. Когда дом скрылся из виду, я стащила с себя насквозь промокший от пота жакет. В Штатах было бы не важно, видят друзья пятна у меня на руках или нет. Правда, будь мы в Штатах, никакого псориаза у меня бы не было.

— Славная пара, правда? — начал Рик наш обычные обмен мнениями.

— Они не прикоснулись ни к вину, ни к цветам.

— Да, но ведь у них целый винный погреб. Классный дом.

— Знаешь, я как-то не задумывалась об их материальном преуспевании.

Рик искоса посмотрел на меня:

— Похоже, тебе там не понравилось, малыш. Что-нибудь не так? Что именно?

— Не знаю даже. Просто мне кажется… просто мне кажется, что я здесь чужая, вот и все. У меня не получается говорить с людьми, как в Штатах. За все время, что мы во Франции, единственным человеком, с кем мне удается поддерживать более или менее связный разговор, стал, если не считать мадам Сентье, Жан Поль, впрочем, и это нельзя назвать нормальной беседой. Скорее уж пикировка, скорее…

— Кто такой Жан Поль?

— Библиотекарь в Лиле, — как можно небрежнее бросила я. — Он помогает мне разобраться с генеалогией. Сейчас он уехал, — добавила я ни к селу ни к городу.

— И что же вы там вдвоем накопали?

— Да немного. Кое-что сообщил мой швейцарский кузен. Знаешь, раньше мне казалось, что чем больше знаешь о своей французской родословной, тем легче здесь жить, но теперь я вижу, что это не так. Во мне все еще видят американку.

— Так ты и есть американка, Элла.

— Да знаю я, знаю. Но неплохо бы хоть чуть-чуть перемениться, пока я здесь.

— А зачем, собственно?

— Зачем? Затем… затем, что иначе я слишком бросаюсь в глаза. В людях хотят видеть нечто привычное, хотят, чтобы они походили на других. К тому же на тебя неизбежно оказывает воздействие окружающая обстановка, люди, их образ мышления, язык. Все это меняет тебя, хотя бы немного.

Рик выглядел явно озадаченным.

— Но ведь ты — то, что ты есть.

Он сменил полосу движения, да так внезапно, что следующие за нами машины возмущенно засигналили.

— Тебе совершенно нет нужды меняться ради кого-то.

— Я не то имею в виду. Речь идет скорее об адаптации. Ну как бы это объяснить? Скажем, в здешних кафе не подают кофе без кофеина, стало быть, приходится либо пить поменьше настоящего кофе, либо не пить вовсе.

— На работе секретарша варит мне кофе без кофеина.

— Рик…

Я умолкла и досчитала до десяти. Похоже, он нарочно не желал понимать меня, придавая моим метафорам буквальный смысл.

— А я думаю, тебе будет гораздо проще, если ты выбросишь все это из головы, адаптацию и все такое прочее. Тогда люди будут воспринимать тебя такой, какова ты есть.

— Может, ты и прав.

Я посмотрела в окно. Сам-то Рик умеет выглядеть своим в любой компании, не прилагая никаких усилий. Это как его прическа, она выглядит так естественно, что никто не обращает внимания, не находит странной. A я наоборот, как ни стараюсь войти в среду, все равно торчу, как небоскреб среди пятиэтажек.

Рику надо было на часок заскочить на работу. Сначала я хотела посидеть в приемной и почитать либо поиграть на компьютере, но настроение было настолько скверное, что раздумала и пошла прогуляться. Контора Рика находилась в самом центре Тулузы, в районе узких улочек и бутиков, у витрин которых, как и всегда по воскресеньям, болталось полно людей. Я растворилась в толпе, разглядывая элегантные наряды, изделия из золота, дамское белье. Его культ во Франции неизменно поражал меня, даже в крохотных городках вроде Лиль-сюр-Тарн имеются специальные магазины дамского белья. Глядя на все эти немыслимые изделия, кружево, фасоны, призванные подчеркнуть женскую красоту, я с трудом могла вообразить, что все это на самом деле носят. Во всем этом нарочитом подчеркивании сексуальности есть что-то сугубо неамериканское.

По правде говоря, я настолько не похожа на французских горожанок, что нередко ощущаю себя в их кругу невидимкой, странным призраком, отступающим в сторону, чтобы дать им пройти. На дамах, прогуливающихся по улицам Тулузы, можно было увидеть сшитые на заказ блейзеры и джинсы, а в ушах и на шее — скромные украшения из золота. Туфли исключительно на высоких каблуках. Прически опрятные, дорогие, брови тщательно выщипаны, кожа ухожена. Таких женщин как раз легко представить в изысканном бюстгальтере или лифе, шелковой комбинации, доходящей до бедер, чулках, подвязках. К своему внешнему виду они относятся очень серьезно. Проходя по улицам, я ловила на себе взгляды, критически оценивающие мои слишком длинные, до плеч, волосы, отсутствие косметики, слишком мятый лен, грубые сандалии без каблуков, считающиеся модными в Сан-Франциско. Пари держу, во взглядах их мелькала жалость.

«Интересно, — подумала я, — догадываются они, что я американка? Неужели это так бросается в глаза?».

Наверное. Я и сама издали распознала какую-то американскую пару средних лет исключительно по одежде и манере держаться. Они разглядывали в витрине шоколадные изделия, решая, стоит ли вернуться сюда на слеующий день и купить что-нибудь домой.

— Как думаешь, в самолете не расплавится? — спросила женщина.

Широкобедрая, приземистая, в свободной блузе, брюках и кроссовках, она стояла, широко расставив ноги и слегка согнув колени.

— Ты что, дорогая, на высоте тридцать пять тысяч футов, говорят, по-настоящему холодно. Не расплавится, но запачкать все вокруг вполне может. Так что давай что-нибудь еще поищем.

У мужчины был изрядный животик, который еще больше подчеркивался туго натянутым поясом. Бейсболки на голове не было, но вполне могла бы быть. Скорее всего он оставил ее в гостинице.

Американцы как по команде посмотрели друг на друга и ослепительно улыбнулись. В глазах у них светилась неизбывная надежда. Их непосредственность раздражала меня. Я круто свернула в ближайший переулок. Позади раздался мужской голос: «Прошу прощения, мисс, sea-view-play». Я не повернулась. Я чувствовала себя как подросток, которому неловко за своих родителей перед сверстниками.

Я вышла к музею Августинцев — комплексу старинных кирпичных зданий, где хранится недурная коллекция картин и скульптур, и огляделась по сторонам. Пары нигде не видно. Я нырнула внутрь.

Купив билет, я толкнула дверь и вошла под монастырские своды; взгляду открылась мирная, залитая солнцем площадка, посередине которой был разбит ухоженный садик и огород, а во все стороны радиально расходились коридоры, уставленные вдоль стен скульптурами. В одном из них я обнаружила бесконечную череду каменных изваяний псов со вздернутыми мордами, заливающихся звонким лаем. Я обошла площадку, пересекла сад, полюбовалась клубникой, латуком, высаженным аккуратными рядами, небольшими участками эстрагона, полыни, мяты трех видов и розмариновым кустом. Я сняла жакет и присела ненадолго, подставив псориаз солнечным лучам и не думая ни о чем, с закрытыми глазами.

Потом заставила себя подняться и заглянуть в находящуюся тут же церковь. Размером она была с настоящий монастырь, но скамьи и алтарь убраны, а по стенам развешаны картины. Никогда раньше не бывала в церкви, столь откровенно используемой в качестве картинной галереи. Я остановилась на пороге, дивясь тому, как обширное, ничем не заполненное пространство над картинами словно поглощает и уменьшает их в размерах.

Повинуясь какой-то вспышке, уловленной боковым зрением, я остановила взгляд на картине, висящей на противоположной стене. На нее упал луч света, и все, что мне было видно, — голубое пятно. Часто моргая, ощущая странную резь в желудке, я двинулась в ту сторону.

Это было изображение Иисуса, снятого с креста. С головой, покоящейся на коленях какого-то старика. Он лежит на холсте, разостланном на земле. На него внимательно смотрят моложавый мужчина и юная женщина в желтом платье, а в центре — Дева Мария, прикрывающая удивленное лицо платком точно такого же голубого цвета, который является мне во сне. Сама по себе картина статична, композиция ее четко выверена и неподвижна, все персонажи расставлены по местам, поворот головы, движение рук — все рассчитано до миллиметра. И лишь лицо Девы, образующее центр полотна, словно движется и меняет выражение на глазах зрителя: она взирает на убиенного сына, и во взгляде ее, выражающем — что подчеркнуто чисто колористическими средствами — внутреннее напряжение, странно сочетаются страдание и умиротворенность.

В какой-то момент, пока я стояла неподвижно перед картиной, пальцы у меня самопроизвольно сложились в крест. Такого со мной прежде не случалось.

На табличке, висящей рядом с картиной, я прочитана название и имя художника. Стояла я долго, все сильнее ощущая, как сгущается вокруг меня сама церковная атмосфера. Я вновь перекрестилась, прошептала: «Помоги мне, Святая Дева», — и рассмеялась.

Никогда бы не подумала, что в нашей семье был живописец.

Глава 3. БЕГСТВО.

Изабель выпрямилась и посмотрела на кровать, где спали дети. Якоб уже проснулся и сидел, обхватив руками ноги и прижав подбородок к коленям. У него был самый острый в семье слух.

— Лошадь, — тихо вымолвил он.

— Лошадь, — повторила шепотом Изабель, толкая Этьена в бок.

Тот, толком еще не проснувшись, вскочил, натянул штаны и принялся трясти спящего Бертрана. Его темные волосы взмокли от пота. Вдвоем с Бертраном они скользнули вниз по лестнице, и в этот самый момент кто-то забарабанил в дверь. С сеновала Изабель было видно, как мужчины стискивают в руках топоры и ножи. Откуда-то из глубины дома со свечой появилась Анна.

Проговорив что-то через щель в двери, Жан отложил топор и потянул в сторону задвижку.

Камердинера герцога де Эгля здесь знали хорошо. Он всегда останавливался в доме Турнье, когда приезжал собирать дань с крестьян близлежащих деревень, аккуратно делая записи в книге, переплетенной в, телячью кожу. Низкорослый, толстый, лысый, он компенсировал недостаток роста громовым голосом, который Жан тщетно пытался заглушить. С таким голосом, как у него, секретов не удержать.

— Герцог убит в Париже!

Анна судорожно вдохнула и выронила из рук свечу. Изабель машинально перекрестилась, вцепившись ногтями в шею, огляделась вокруг. Все четверо детей сидели в ряд, рядом с ними, на самом краю кровати, неловко примостилась Сюзанна, которой явно мешал огромный выпирающий живот. «Уже недолго осталось», — подумала Изабель, автоматически прикидывая сроки. Применения старым знаниям не было, но забываться они не забывались.

Маленький Жан играл с ножом, который брал с собой даже в постель. Якоб сидел молча, полуприкрыв глаза, большие и карие, как у матери. Мари и Дебора сидели, прижавшись друг к другу. Дебора дремала, у Мари, напротив, глаза так и сверкали.

— Maman, а что такое «убит»? — Голос ее прозвучал так, словно кто-то застучал ложкой о дно медной кастрюли.

— Ш-ш-ш.

Изабель передвинулась в изножье кровати, чтобы лучше слышать слова камердинера. Сюзанна села рядом, и обе они наклонились вперед, упершись руками в перила лестницы.

— …Десять дней назад, на бракосочетании Генриха Наваррского. Городские ворота были заперты, и тысячи приверженцев истины стали жертвой резни. Вместе с нашим герцогом — адмирал Колиньи. И Парижем дело не ограничилось. Честных людей убивают по всей стране.

— Но здесь-то нас, сторонников истины, католикам не достать, — возразил Жан. — Мы слишком далеко от Парижа.

— Говорят, со стороны Менда движется отряд солдат, — прогремел камердинер. — Хотят воспользоваться гибелью герцога. И конечно же, первым они схватят вас, его синдика. Герцогиня спешно направляется в Але. Через несколько часов она будет здесь. Ради спасения семьи вам бы лучше присоединиться к нам. Герцогиня приглашает только вас — семейство Турнье, на остальных это не распространяется.

— Нет.

Это была Анна. Она зажгла потухшую свечу и, слегка ссутулившись, с серебряной косой через всю спину, твердо стояла посреди комнаты.

— Нам нет никакой нужды покидать свой дом, — продолжила она. — Здесь мы в безопасности.

— И урожай надо собрать, — добавил Жан.

— Ладно, но если вдруг передумаете, имейте в виду, вся ваша семья — и каждый ее член в отдельности — может присоединиться к свите герцогини.

Изабель показалось, что она уловила взгляд, брошенный камердинером на Бертрана. Сюзанна, глядя на мужа, зябко поежилась. Изабель взяла ее за руку — она была холодна как лед. Она перевела взгляд на детей. Девочки, еще слишком маленькие, чтобы отдавать себе отчет в происходящем, снова заснули; Якоб по-прежнему сидел, упершись подбородком в колени; маленький Жан был одет и, прислонившись к перилам, выжидательно смотрел на взрослых.

Камердинер отправился по другим домам предупредить о надвигающейся беде. Жан запер дверь на щеколду и положил топор на пороге; Этьен с Бертраном направились в амбар — запереть изнутри. Анна подошла к камину, поставила свечу на доску и, встав на колени, разгребла золу. Сначала Изабель показалось, что старуха собирается разжечь огонь, но выяснилось, что это не так.

— Что это она там делает? — Изабель вцепилась в руку Сюзанне и кивнула в сторону камина.

Сюзанна смахнула слезу со щеки и посмотрела на мать.

— В камине заключена магическая сила, — прошептала она наконец. — Эта сила защитит дом. Maman молится ей.

Магическая сила. Чудо. О ней все эти годы говорили, но как-то невнятно, Этьен и Сюзанна ничего не объясняли, а Жана и Анну Изабель спросить не решалась.

— Но что она собой представляет? Что там в камине? — На сей раз Изабель решила докопаться до правды.

— Не знаю. — Сюзанна покачала головой. — Да к тому же и говорить нельзя — сила уйдет. Я и без того слишком много сказала.

— Но почему она молится? Ведь месье Марсель говорит, что в молитве нет никакого чуда.

— Это старше молитвы и старше месье Марселя с его уроками.

— Но не старше Бога. Не старше Святой Девы, — едва слышно проговорила Изабель.

На это Сюзанна не нашла что ответить.

— Если мы уйдем из дому, — заговорила она о другом, — если отправимся с герцогиней, защиты у нас не останется.

— Как же не останется? Нас защитят люди герцогини, их мечи, — возразила Изабель.

— Так ты идешь?

Изабель промолчала. Как убедить Этьена? Камердинер, когда был здесь, и в сторону его не посмотрел. Он знает, что Этьен никуда не уйдет.

Вернулись в дом Этьен с Бертраном, Этьен сел с родителями за стол. Жан посмотрел на Изабель и Сюзанну:

— Отправляйтесь спать. За домом мы приглядим.

Но они не сводили глаз с Бертрана, переминавшегося с ноги на ногу посредине комнаты. Он, в свою очередь, посмотрел на Сюзанну, словно ожидая какого-то знака. Изабель наклонилась к ней.

— Тебя защитит Бог, — прошептала она ей прямо в ухо. — Бог и люди герцогини.

Она села на лавку, поймала взгляд Анны, смело встретила его. «Все это время, — думала она, — ты колола меня моими волосами, а оказывается, сама молишься своему чуду». Они с Анной не сводили глаз друг с друга. Анна сдалась первой.

Изабель пропустила кивок Сюзанны, но не то, что за ним последовало. Бертран решительно повернулся к Жану.

— Сюзанна, Дебора и я — все мы уходим в Але вместе с герцогиней де Эгль, — заявил он.

Жан посмотрел на Бертрана.

— Ты отдаешь себе отчет в том, что, если уйдешь, все теряешь? — спокойно осведомился он.

— Мы все потеряем, если останемся. Сюзанне скоро рожать, далеко ей не уйти. И бегать она не может. С появлением католиков у нее не останется ни единого шанса.

— Ты что же, не веришь в этот дом? В дом, где никогда не умирали дети? Где Турнье благоденствуют уже сто лет?

— Я верю в истину, — ответил Бертран. — И только в нее.

Казалось, эти слова, страсть, которой они дышали, прибавили ему и значительности, и роста. Только сейчас Изабель обнаружила, что на самом деле он выше ее свекра.

— Когда ваша дочь выходила замуж, вы не дали за ней приданого, потому что мы остались жить в вашем номе. Все, о чем я прошу, — одна лошадь. Мне хватит такого приданого.

Жан недоверчиво посмотрел на него:

— Ты хочешь, чтобы я дал тебе лошадь, а ты заберешь мою дочь и внуков?

— Я хочу спасти вашу дочь и внуков.

— Разве не я глава семьи?

— Я признаю только одного главу — Бога. Я должен служить истине, а не вашим чудесам.

Изабель и не предполагала, что Бертран может быть так настойчив. После того как Жан и Анна выбрали его в мужья Сюзанне, он только и знал, что работать не покладая рук. И никогда не перечил Жану. С его появлением в доме стало покойнее, он затевал шуточные схватки с Этьеном, учил маленького Жана обстругивать веточки, смешил детей, рассказывая им по вечерам у огня байки про волка и лисицу. К Сюзанне он относился с такой нежностью, что Изабель становилось завидно. Раз или два она видела, как он подавляет гнев; казалось, он скапливался у него, где-то в животе, ожидая такого момента, как нынче, чтобы излиться наружу.

И тут Жан удивил всех.

— Ладно, отправляйся, — резко бросил он. — Только получишь не лошадь, а осла.

Он повернулся, прошагал к амбару, рывком открыл дверь и скрылся внутри.

Этьен посмотрел на Изабель, затем опустил взгляд себе на руки; тут она и поняла, что никогда им не последовать за Бертраном. Для Этьена актом протеста стала женитьба, на другой у него не осталось силы воли.

Изабель нагнулась к золовке.

— Когда поедешь на осле, — прошептала она, — садись боком, так будет лучше ребенку. Раньше времени на свет не появится. Поезжай боком, — повторила Изабель, ибо Сюзанна, казалось, не слушала ее, в ужасе глядя куда-то вдаль.

Наконец она повернулась:

— Как Святая Дева въезжала в Египет?

— Да. Да, как Святая Дева.

За долгое время они впервые помянули ее. Дебора и Мари спали, завернувшись в одну простыню, когда Сюзанна с Изабель пришли незадолго до рассвета будить Дебору. Они старались никого не потревожить, но Мари тоже проснулась и захныкала.

— Почему Дебора уходит? Ну почему она уходит?

Следом открыл слипающиеся глаза Якоб. Поднялся и Маленький Жан, который спал, так и не раздеваясь.

— Куда они, мама? — прошептал он. — А солдат они увидят? Лошадей, знамена? Может, и дядю Жака встретят?

— Дяди Жака не может быть среди солдат-католиков. Он воюет на севере, в армии адмирала Колиньи.

— Но ведь камердинер сказал, что Колиньи убит.

— Это верно.

— Выходит, дядя Жак может вернуться?

Изабель промолчала. Жак Турнье ушел в армию десять лет назад, вместе со сверстниками из Мон-Лозера. За все это время дома он был лишь однажды — покрытый шрамами и доверху набитый всякими историями, в том числе и про братьев Изабель, которых пронзили одной и той же пикой. «Как оно и положено близнецам», — мстительно добавил Жак и рассмеялся, увидев, что Изабель отвернулась. Маленький Жан боготворил Жака. Изабель ненавидела его — человека, чей взгляд, ни на секунду на ней не задерживаясь, тем не менее преследовал ее повсюду. Этьена он подбивал на всякие грубые забавы, и ее это выводило из себя. Но долго он дома не пробыл — запах крови и воинственный дух оказались сильнее, нежели семейные узы.

Дети посыпались вслед за женщинами вниз по лестнице и вышли во двор, где мужчины навьючивали на осла кое-какой скарб и еду: козий сыр и батоны жесткого каштанового хлеба, поспешно испеченного Изабель еще ночью, пока не рассвело.

— Трогаемся, Сюзанна, — махнул рукой Бертран.

Сюзанна огляделась в поисках матери, но Анна так и не вышла на улицу. Она крепко обняла Изабель и трижды расцеловалась с ней.

— Боком, не забывай — боком, — прошептала Изабель. — И если начнутся схватки, немедленно вели Бертрану остановиться. Да помогут вам Мадонна и святая Маргарита благополучно добраться до Эля.

Сюзанну подсадили на осла, где она устроилась между тюками, свесив ноги на одну сторону.

— Adieu, papa, petits.[11].

Она кивнула отцу и детям. Дебора взобралась Бертрану на спину, он взялся за свободный конец веревки, закрепленной на недоуздке, почмокал, ударил осла пятками в бок и быстро двинулся вниз по горной тропе. Этьен и Маленький Жан отправились, проводить их до поворота на Эль, где они и должны были присоединиться к кортежу герцогини. Сюзанна оглянулась и не сводила взгляда с Изабель, пока не исчезла из виду. Лицо ее было бледно и печально.

— Дедушка, почему они уезжают? Почему Дебора уезжает? — спросила Мари.

Почти ровесницы — всего неделя разницы, — кузины всегда были неразлучны. Жан отвернулся. Мари пошла в дом следом за Изабель и примостилась рядом с Анной, занятой огнем в очаге.

— Почему, ну почему Дебора уехала? — повторяла она, пока Анне это не надоело, и она отшлепала внучку.

Война войной, а урожай не ждет. Мужчины, как обычно, отправились в поле, а Жан — на косовище, неподалеку от дома. Вопреки обыкновению Изабель за ним не последовала, они с Мари остались дома помогать Анне делать варенье. Маленький Жан и Якоб, хоть рост едва позволял ему удерживать грабли, трудились с отцом и дедом, сгребая рожь в снопы.

Изабель с Анной почти не разговаривали, словно отьезд Сюзанны замкнул им уста. Изабель дважды отвлекалась от дела, глядя куда-то в пространство и чертыхаясь, когда ладони ей обжигали горячие сливы. В конце концов Анна оттолкнула ее в сторону.

— Варенье слишком дорогая вещь, чтобы попусту разбрасываться добром.

Занявшись мытьем посуды, Изабель часто выходила па порог глотнуть свежего воздуха и послушать тишину, разлитую в долине. Как-то раз за ней последовала Мари. Она встала рядом с матерью на пороге, вытирая ручонки, красные от сливового сока, — она перебирала плоды, откладывая в сторону незрелые и гнилые.

— Maman, — наученная горьким опытом, девочка говорила тихо, — maman, почему они уехали?

— Потому что им страшно, — секунду помолчав и вытирая пот с висков, ответила Изабель.

— Страшно чего?

— Они боятся плохих людей, которые могут сделать им больно.

— К нам идут плохие люди?

Скрывая от Мари дрожащие руки, Изабель засунула их под фартук.

— Да нет, chérie,[12] не думаю. Просто они нервничают, ведь у Сюзанны скоро будет ребеночек.

— А скоро я увижу Дебору?

— Скоро.

От отца Мари унаследовала голубые глаза и, к радости Изабель, его же светлые волосы. Окажись они рыжими, Изабель обязательно перекрасила бы их соком черного каштана. Сейчас Мари смотрела на нее своими блестящими глазками пристально и тревожно. Изабель не умела лгать дочери.

В полдень, когда Изабель принесла мужчинам обед, на поле появился Пьер Ле Форе. Он назвал имена беглецов — их оказалось немного, в основном те, у кого было чем поживиться, или дочери, которым грозит поругание, или, наконец, давние связи с герцогом.

Самую удивительную новость он приберег под конец.

— Ушел месье Марсель, — с плохо скрываемой радостью объявил он. — На север, через Мон-Лозер.

Повисло молчание. Жан взялся за косу.

— Он вернется, — коротко бросил он, возвращаясь к работе.

Пьер Ле Форе секунду наблюдал за его размеренными движениями, затем озабоченно огляделся, словно вспомнив, что солдаты могут появиться каждую минуту, и, подозвав пронзительным свистом собаку, быстро ушел.

Нынче утром работа в поле не клеилась. Не говоря уж об отсутствии Бертрана и Сюзанны, работники, нанятые Жаном, так и не появились, опасаясь, видно, связываться с семьей, принадлежащей герцогскому клану. Мальчики не поспевали за взрослыми, так что Жану с Этьеном то и дело приходилось откладывать косы и браться за грабли.

— Давайте я займусь жнивьем, — вызвалась Изабель, радуясь возможности отделаться от Анны и вырваться из угрюмой атмосферы дома. — Твоя мать, maman, и без меня справится с вареньем. Якоб с Мари ей помогут. Ну пожалуйста. — Изабель редко называла Анну maman, только когда надо было подольститься.

К ее радости, мужчины согласились. Якоб отправился домой, а Изабель с Маленьким Жаном пристроились в кильватер к косцам, ловко сбивая рожь в стога, выравнивая их и оставляя сушиться. Работали они споро, вскоре вся одежда пропиталась потом. Время от времени Изабель отставляла грабли и прислушивалась. Небо, огромное и пустое, было покрыто желтоватой пленкой. Казалось, весь мир притих, ожидая чего-то вместе с ней.

Первым их услышал Якоб. Где-то ближе к наступлению сумерек он появился на границе поля и не переводя дыхания бросился к своим. Все остановились, глядя на него. У Изабель бешено колотилось сердце. Добежав до взрослых, мальчик согнулся пополам и принялся жадно глотать воздух.

— Ecoute, papa,[13] — вот и все, что он выдавил из себя, когда смог наконец заговорить, и указал в сторону долины.

Все прислушались. Поначалу Изабель уловила только пение птиц и собственное дыхание. Затем издали донесся глухой стук копыт.

— Десять. Десять лошадей, — объявил Якоб. Изабель выронила грабли, схватила его за руку и бросилась бежать.

Самым резвым оказался Маленький Жан. Всего девяти лет от роду, да еще после целого дня тяжелой работы, он тем не менее легко обогнал отца. Мальчик влетел в амбар и замкнул дверь на щеколду. Этьен с Жаном принялись таскать воду из ближнего источника, Изабель с Якобом тем временем закрывали ставни.

Мари стояла посреди комнаты, прижимая к груди букет лаванды. Анна, будто ничего не замечая, продолжала хлопотать у огня, а когда все собрались за столом, сказана просто:

— Нам ничто не грозит.

И это были последние слова, которые Изабель услышала от старухи.

Время шло, но никто не появлялся.

Семья безмолвно сидела за столом, каждый на своем обычном месте, но еды ни перед кем не было. В доме было темно: огонь почти погас, свечи не горели, и лишь сквозь щели в ставнях проникал тусклый свет. Изабель пристроилась на скамье, Мари рядом с ней, держа мать за руку и переложив лаванду на колени. Жан, выпрямившись, сидел во главе стола. Этьен не поднимал глаз от стиснутых кулаков, и вид у него был такой же бесстрастный, как у отца, разве что щека время от времени подергивалась. Анна, закрыв глаза, потирала лоб и сдавливала большим и указательным пальцами переносицу. Маленький Жан извлек из кармана нож и положил перед собой на стол. Он то и дело поднимал его, вертел в пальцах, пробовал лезвие, снова возвращал на место. Якоб устроился немного в стороне, там, где обычно сидел Сюзанна, Бертран и Дебора. В руке у него был зажат кругляш, остальные лежали в кармане. Он всегда любил разноцветные камни, в изобилии раскиданные по берегам и на дне Тарна, особенно пронзительно-красные и желтые. Якоб не выбрасывал их, даже когда, высохнув, они меняли цвет и становились тускло-серыми. Ведь если хочешь увидеть их подлинный цвет, всегда можно лизнуть.

Изабель казалось, что пустые места на скамье заполнены призраками ее родных — мать, сестра, братья. Она тряхнула головой и закрыла глаза, пытаясь представить себе, где сейчас Сюзанна, каково ей там под крылом герцогини. Но картина никак не складывалась, и тогда она стала думать о Святой Деве в голубом обрамлении, о цвете, который она не видела уже много лет, но который сейчас представила так ясно, будто в голубое были выкрашены стены этого дома. Изабель глубоко вздохнула, и сердце ее стало биться медленнее. Она открыла глаза. На поверхности стола плясали пятна голубого света.

Послышались стук копыт, выкрики, свист, затем громкий стук в дверь, заставивший всех вскочить на ноги.

— Помолимся, — решительно сказал Жан и запел сильным низким голосом: «J'ai mis en toi mon espérance: Garde-moi donc, Seigneur, D'éternel déshonneur: Octroye-moi délivrance, Par ta grandé bonte haite, Qiu jamais ne fit faute».[14] Все запели следом, кроме Анны, всегда говорившей, что пение — это праздность, и произносившей слова гимна про себя. Дети пели высокими голосами, Мари от страха даже заикалась.

Закончили они пение псалма под аккомпанемент хлопающих ставен и непрекращающихся ударов в дверь. Еще мгновение спустя послышался глухой удар в основание днери, за которым последовал треск и запах дыма. Этьен и Жан вскочили и бросились к выходу. Этьен поднял ведро с водой и кивнул отцу. Тот неслышно отвел задвижку и рванул на себя дверь. В дом хлынула волна пламени. Этьен выплеснул воду, а тем временем чьи-то руки схватили Жана за горло и рубаху и грубо выволокли наружу. Дверь за ним захлопнулась.

Этьен схватился за ручку, снова распахнул ее.

— Папа! — крикнул он и тут же исчез во дворе, охваченный клубами дыма и пламени.

В доме повисла странная, холодная тишина. Изабель медленно поднялась и взяла на руки Мари. Она чувствовала, как ее обволакивает добрый голубой цвет.

— Держись за меня, — прошептала она дочери, и Мари обвила руками шею матери, а коленями, на которых все еще держалась смятая лаванда, пояс.

Изабель взяла за руку Якоба, кивнула Маленькому Жану, чтобы он взялся за другую, словно в забытьи провела детей через комнату, откинула задвижку и вошла в амбар. Лошади, чуя запах дыма и слыша стук копыт во дворе, испуганно жались к стенам. В дальнем конце амбара была еще одна дверца, ведущая в огород. Изабель открыла ее и побрела вместе с детьми через посадки капусты, помидоров, моркови, лука и прочей зелени. Полой платья она задела куст полыни, и в воздухе разлился знакомый острый запах.

Дойдя до мшистого камня в конце огорода, они остановились. Якоб на мгновение прижал к нему ладонь, За камнем начиналось поле под паром, выжженное палящим летним солнцем и выщипанное овцами. Все четверо рванулись вперед: мальчики впереди, Изабель с дочерью на руках — чуть поодаль. И лишь посреди пути она обнаружила, что Анны с ними нет.

Они благополучно достигли каштановой рощи. Изабель опустила Мари на землю и повернулась к Маленькому Жану.

— Мне надо вернуться за бабушкой. Прятаться ты умеешь. Ждите меня здесь. Но не в самой роще — ее могут поджечь. И если солдаты доберутся до этого места и придется бежать, бегите к дому моего отца. Но не по тропинке — через поле. D'accord?[15].

Маленький Жан кивнул и вытащил из кармана нож. Голубые глаза его сверкали.

Изабель обернулась. Ферма была вся в огне. Визжали свиньи, выли собаки, и этот вой подхватили псы по всей долине. «В деревне понимают, что происходит, — подумала она. — Интересно, придут на помощь? Или попрячутся по своим углам?» Изабель посмотрела на детей. Мари и Якоб стояли неподвижно, с широко открытыми глазами, Маленький Жан всматривался в лес.

— Allez,[16] — кивнула Изабель, и, не говоря ни слова, Маленький Жан повел брата и сестру в подлесок.

Краем поля Изабель пошла в противоположную сторону. Вдали виднелось другое поле — то, где они сегодня работали: все стога, что они намели с Маленьким Жаном и Якобом, были в дыму. Она слышала отдаленные крики, и смех, и звуки, от которых волосы на голове становились дыбом. Подойдя ближе, Изабель уловила запах паленого мяса — знакомый и вместе с тем новый. Свиньи, подумалось ей. Свиньи… И только тут она поняла, что сотворили солдаты.

— Sainte Vierge, aide-nous,[17] — выдохнула Изабель и перекрестилась.

В огороде скопилось так много дыма, что можно было подумать, будто наступила ночь. Изабель поползла по грядкам и вскоре наткнулась на Анну. Та стояла на коленях, прижав к груди кочан капусты. Из глаз у нее текли слезы, оставляя на почерневших щеках длинные бороздки.

— Viens, mémé, — прошептала Изабель, обнимая Анну за плечи и поднимая ее. — Viens.[18].

Изабель повела ее полем к каштановой роще. Всю порогу старуха беззвучно рыдала. Позади был слышен стук копыт — солдаты ворвались в огород, — но женщин защищала стена дыма. Они двигались краем поля, вдоль низкой каменной ограды, построенной Жаном много лет назад. Анна то и дело останавливалась, оборачивалась, Изабель приходилось подталкивать ее вперед.

Солдат возник так внезапно, будто с неба свалился. Со стороны дома его еще можно было бы ожидать, но выскочил он из той самой рощи, к которой они направлялись. Он стремительно скакал наперерез им, высоко подняв меч, и на лице его, заметила Изабель, когда он приблизился, расплылась улыбка. Она застонала и подалась назад, увлекая за собой Анну. Когда всадник был уже так близко, что ощущался исходящий от него запах пота, от земли отделилась какая-то шевелящаяся серая масса. Задняя нога у существа непроизвольно дергалась. Лошадь испуганно заржала и остановилась на полном скаку. Солдат вылетел из седла и рухнул на землю. Лошадь круто повернулась и бешено помчалась назад, под укрытие каштановых деревьев.

Анна переводила взгляд с волка на Изабель. Волк настороженно наблюдал за ними. На солдата, лежавшего без движения, он даже не взглянул.

— Merci, — негромко проговорила Изабель, кивая полку. — Merci, maman.

У Анны широко раскрылись глаза.

Они дождались, пока волк повернулся и затрусил в сторону. Перескочив через низкую ограду, он вскоре исчез на соседнем поле. Только тогда Анна снова пошла вперед. Изабель последовала за ней, но тут же остановилась, обернулась, вгляделась в лежавшего на земле солдата, вздрогнула, а затем нерешительно, осторожно приблизилась к нему. Едва взглянув на него, она склонилась над мечом и внимательно осмотрела лезвие. Анна ждала ее, скрестив на груди руки и опустив голову. Изабель стремительно разогнулась.

— Крови нет, — сказала она.

Очутившись в лесу, Изабель принялась негромко окликать детей. Было слышно, как где-то вдалеке пробивается сквозь чащу лошадь без всадника. Затем звуки смолкли — наверное, добралась до опушки.

Детей нигде не было видно.

«Должно быть, спрятались где-нибудь», — пробормотала про себя Изабель. На лезвии меча не было следов крови. О Господи, как бы хотелось верить, что они спрятались. «Они спрятались», — повторила она на сей раз громче, чтобы услышала Анна.

Не дождавшись ответа, Изабель обратилась к ней:

— Вы слышите меня, mémé? Как думаете, удалось и укрыться?

Анна лишь пожала плечами.

Они побрели через поле в сторону фермы отца Изабель, чутко вслушиваясь в малейшие звуки. Но ничего и никого не было ни слышно, ни видно — ни солдат, н детей, вообще никого.

Когда они добрались до ограды фермы, уже стемнело. В доме тоже не было видно ни проблеска, двери плотно заперты, но когда Изабель постучала со словами «Papa, c'est moi»[19] — им открыли. Дети сидели в темноте рядом с дедом. Мари вскочила, бросилась к матери и уткнулась ей лицом в бок.

Анри дю Мулен кивнул Анне и повернулся к дочери:

— Где они?

Изабель покачала головой:

— Не знаю. Скорее всего… — Она посмотрела на детей и не закончила фразы.

— Будем ждать, — мрачно заявил отец.

— Будем ждать.

Проходили часы, дети один за другим засыпали, и взрослые неподвижно сидели за столом в темноте. Анна закрыла глаза, но сидела, не сгибая спины и крепко вцепившись в край стола. При любом звуке она открывала глаза и резко поворачивалась к двери.

Изабель с отцом молчали. Она грустно оглядывала комнату. Даже в темноте было видно, что дом приходит в запустение. Узнав о гибели сыновей-близнецов, Анри дю Мулен забросил ферму; поля оставались незасеянными, крыша протекала, овцы бродили без присмотра, запасы зерна уничтожали мыши. В доме стало грязно, сыро и холодно, несмотря на жару, какая всегда бывает но время сбора урожая.

Изабель прислушалась к шуршанию мышей.

— Тебе бы кошку завести, — прошептала она, обращаясь к отцу.

— Да была у меня одна, — откликнулся он. — Убежала куда-то. Здесь никто не задерживается.

Незадолго до рассвета они уловили во дворе какое-то движение. Раздался приглушенный стук копыт. Якоб быстро выпрямился.

— Это наша лошадь, — сказал он.

Они не сразу узнали Этьена. У человека, покачивающегося на пороге, не было волос, разве что несколько опаленных клочков на макушке. А светлые брови и ресницы так и вовсе исчезли без следа: казалось, глаза, лишившиеся опоры, просто плавают по лицу. Одежда тоже висела обожженными клочьями, и весь он, с головы до ног, был вымазан в саже.

Все застыли, кроме Маленького Жана, который обхватил руку отца обеими ручонками и повел к лавке.

Этьен махнул рукой.

— Лошадь, — с трудом выговорил он, опускаясь на лавку.

Лошадь терпеливо стояла во дворе, копыта ее были замотаны тряпьем, грива и хвост сожжены. Остальное все вроде было на месте.

Когда несколько месяцев спустя и за много сотен миль отсюда волосы у Этьена отросли, выяснилось, что они стали седыми. А брови с ресницами так и не появились.

Этьен с матерью отрешенно сидели за столом в дом Анри дю Мулена, не способные ни думать, ни действовать. Весь день Изабель и ее отец старались разговорить их, но безуспешно. Анна просто молчала, а Этьен ограничивался короткими репликами типа: «Мне хочется пить» или «Я устал», после чего закрывал глаза.

Наконец Изабель это надоело.

— Нам надо отсюда уходить, и чем скорее, тем лучше, — в отчаянии прорыдала она. — Солдаты все еще рыщут по всей округе, отыскивая нас, и в конце концов кто-нибудь непременно наведет их на наш след.

Она хорошо знала своих земляков. Люди они вообще-то верные, однако, если им предложить сумму покрупнее или припугнуть как следует, выдадут любой секрет, даже католику.

— Уходить? И куда же? — осведомился Этьен.

— Хотя бы в лес. Переждете там некоторое время, а потом, когда можно будет, вернетесь, — предложил Анри дю Мулен.

— Сюда мы вернуться не можем, — возразила Изабель. — Урожай пропал, дом сгорел. Без герцога нам от католиков защиты нет. Они нас в покое не оставят. А когда дома нет… — Изабель на мгновение умолкла, подбирая слова поубедительнее, какие они сами употребили бы. — А без крыши над головой в безопасности себя не почувствуешь.

«Ну а у меня нет никакого желания возвращаться в нищету», — добавила она про себя. Этьен переглянулся с матерью.

— Можно было бы отправиться в Эль, — продолжала Изабель. — Там Сюзанна и Бертран.

— Нет, — твердо отчеканил Этьен. — Они сделали свой выбор. Они бросили семью.

— Но они же… — Изабель запнулась, не желая терять небольшое преимущество, что ей удалось завоевать. Внезапно она представила, как солдат-католик вытаскивает Сюзанну в поле и вспарывает живот, и лишний раз подумала, что они поступили правильно.

— Дорога в Эль небезопасна, — заговорил отец, — там вполне может случиться то же самое, что происходит здесь.

Дети молча слушали взрослых. Но вот заговорила Мари:

— Maman, а где нам будет не страшно? Скажи Боженьке, что мы хотим, чтобы нам было не страшно.

Изабель кивнула.

— Кальвин, — проговорила она. — Можно пойти к Кальвину. В Женеву. Там безопасно. Там истина и там свобода.

Наступила ночь, не принесшая ни прохлады, ни покоя. Изабель велела детям убрать в доме, а сама тем временем принялась печь хлеб про запас. Было время, она с матерью и сестрой каждый день разжигала эту печь; а теперь пришлось очищать ее от паутины и мышиного помета. Выглядела она совершенно заброшенной, словно отец ничего не ел.

Анри дю Мулен, хоть родственные связи с семейством Турнье делали его мишенью для католиков, уходить из дому отказался.

— Это моя ферма, — решительно заявил он, — и никакие католики не заставят меня бросить ее.

Он настоял, чтобы отъезжающие взяли его повозку — единственную ценность, которая осталась в доме, кроме плуга. Он почистил ее, выправил колесо, приладил сиденье. Дождавшись темноты, Анри вытащил повозку во двор и положил внутрь топор, три одеяла и два мешка.

— Тут каштаны и картошка, — пояснил он дочери.

— Картошка?

— Да, для лошади и для вас.

Услышав эти слова, Анна так и застыла. Маленький Жан, как раз выводивший лошадь из амбара, рассмеялся:

— Но ведь люди не едят картошку, дедушка! Разве что последние бедняки.

Отец Изабель стиснул кулаки.

— Ты еще спасибо скажешь, что она есть у тебя, mon petit.[20] В глазах Бога все люди — бедняки.

Когда все было готово к отъезду, Изабель присталь но посмотрела на отца, словно пытаясь удержать в памя ти малейшую его черточку.

— Будь поосторожнее, папа, — прошептала она. Здесь могут появиться солдаты.

— В таком случае я буду бороться за истину, — сказал он. — Я ничего не боюсь. — Отец посмотрел на дочь и, слегка вздернув подбородок, добавил: — Courage,[21] Изабель.

Она выдавила из себя улыбку, что помогло сдержать слезы, положила руки ему на плечи, поднялась на цыпочки и трижды поцеловала.

— Смотри-ка, ты теперь целуешься, как Турнье, — пробормотал Анри дю Мулен.

— Но я же теперь тоже Турнье, папа, — возразила Изабель.

— Однако же твое имя по-прежнему дю Мулен. He забывай этого.

— Не забуду. — Изабель помолчала. — И ты меня помни.

Мари, которая раньше никогда и слезники не проронила, проплакала целый час после того, как они оставили дедушку стоять одного на дороге.

Одной лошади на всех было мало. Анна с Мари сели в повозку, Изабель с Якобом брели сзади, Этьен и Маленький Жан по очереди вели лошадь. Время от времени обоим требовался отдых, и тогда лошадь шла медленнее.

Они пошли дорогой на Мон-Лозер. Освещая им путь, но и не давая укрыться, ярко светила луна. Едва заслышав малейший шум, они сходили с дороги. Добравшись до Коль-де-Финиль, на самой вершине горы, они спрятали повозку, а Этьен взял лошадь и отправился на поиски пастухов, которые могли указать путь на Женеву.

Изабель стерегла повозку, остальные спали. Она вслушивалась в каждый звук. Неподалеку, насколько она знала, были истоки Тарна, именно отсюда река начинала свой долгий спуск с горы. Больше ей никогда не увидеть ее вод, не ощутить их ласки. Внезапно, в первый раз с тех пор, как герцогский камердинер разбудил их той ночью, Изабель разрыдалась.

И тут же ощутила на себе чей-то взгляд. То не был взгляд незнакомца. Напротив, ее охватило знакомое чувство — его испытываешь, входя в воду. Оглядевшись вокруг, Изабель увидела его. Он стоял совсем неподалеку, прислонившись к большому валуну, и даже не пошевелился под ее ответным взглядом.

Изабель вытерла слезы и направилась к пастуху. Они не спускали друг с друга глаз. Подойдя, Изабель притронулась к шраму у него на щеке:

— Откуда он у тебя?

— Жизнь такая.

— А звать как?

— Поль.

— Мы уходим. В Швейцарию.

Пастух кивнул и ласково посмотрел на Изабель:

— Помни обо мне. — И снова кивнул.

— Эй, Изабель, — услышала она позади шепот Этьена. — Ты что здесь делаешь?

— Изабель, — негромко повторил Поль и улыбнулся. Зубы его матово блеснули в лунном свете. Он удалился.

— Дом. Амбар. Наша кровать. Большая свинья и четверо поросят. Ведро в колодце. Бабушкин коричневый платок. Кукла, которую смастерил мне Бертран. Библия.

Мари перечисляла утраты. Поначалу Изабель не слышала ее голоса за скрипом колес. Потом услышала и поняла.

— А ну, тихо! — И заплакала.

Мари замолчала. Или по крайней мере перестала вести счет вслух, губы же, что не укрылось от Изабель, продолжали шевелиться.

Жана она так и не вспомнила.

При мысли о Библии Изабель почувствовала слабость.

— Как думаешь, она в целости? — негромко спросила она Этьена.

Они добрались до реки Лот, протекавшей у подножия холма, на котором стоял Мон-Лозер, и Изабель помогала мужу перевести лошадь черед брод.

— Там, за кирпичом в дымоходе, — добавила она. — Огонь туда не достанет, а искать никому в голову не придет.

Этьен устало посмотрел на нее.

— Мы потеряли все, папа погиб, и Библия нам теперь не поможет, — сказал он. — Теперь для нас все потеряло значение.

«Все, кроме слова Библии», — подумала Изабель. Потому ли они уходят, не ради ли этого самого слова?

Порою, когда Изабель, отдыхая в повозке, окидыв взглядом остающиеся позади поля, ей казалось, что она видит отца, бегущего вслед за ними по дороге. На мгновение она зажмуривалась, а когда открывала глаза вновь, отца уже не было. Иногда на его месте оказывались реальные люди — женщина на обочине дороги, мужчина в поле, с граблями, косою или лопатой, мужчина верхом на осле. Все стояли неподвижно, глядя вслед проезжающим.

Случалось мальчишки, сверстники Якоба, швыряли и них камнями, и Этьену приходилось удерживать Маленького Жана, чтобы тот не ответил им тем же. Мари в таких случаях перегибалась через борт повозки, глядя на остающихся позади чужаков. Ни один камень в нее не попал. А вот Анне однажды не повезло. Уже через некоторое время после того, как мальчишки отстали, Этьен заметил, что по щеке у нее стекает струйка крови. Не обращая внимания на Изабель, склонившуюся над ней и осторожно промывающую ранку мокрой тряпкой, Анна смотрела прямо перед собой.

Мари перечисляла все, что попадалось ей на глаза.

— Вон амбар. А это ворона. Плуг. Собака. Смотри-ка, церковь с иглой. Стог сена горит. Забор. Бревно валяется. Топор. Дерево. А на нем дядя.

Мари умолкла, и Изабель подняла глаза.

Мужчина висел на ветке небольшой оливы, едва выдерживающей его вес. Путники остановились и уставились на повешенного, на котором не было ничего, кроме закрывавшей лоб черной шляпы. Половой орган мужчины свисал, как заостренная ветка. Изабель бросились в глаза красные руки, затем она вгляделась в лицо несчастного. У нее перехватило дыхание, и, не сдержавшись, она вскрикнула:

— Это же месье Марсель!

Этьен хлестнул лошадь, и повозка рванулась вперед. Страшное видение осталось позади, но мальчики долго еще оглядывались, пока оно не исчезло.

В течение нескольких часов Мари не проронила ни слова, а когда начала вновь перечислять увиденное, тщательно избегала всего рукотворного. Они миновали какую-то деревушку, а девочка все повторяла и повторяла: «А это земля. А это земля», — пока дома не остались позади.

Они остановились у ручья напоить лошадь. На противоположном берегу появился старик.

— Не останавливайтесь здесь, — резко бросил он. — И вообще нигде не останавливайтесь до Вьена. Плохие дела. И держитесь подальше от Сен-Этьена и Лиона. — С этими словами старик провернулся и исчез среди деревьев.

Всю ночь они продолжали путь. Измученная лошадь едва плелась, Анна и дети спали в повозке, а Этьен и Изабель время от времени передавали вожжи друг другу. При свете дня они прятались в сосновом лесу. С наступлением темноты Этьен отвязал лошадь и выехал на дорогу. В тот же миг из-за деревьев, окаймлявших ее с обеих сторон, появилась группа мужчин и окружила путников.

Этьен остановил лошадь. Один из мужчин поднял факел, и Изабель увидела топоры и вилы. Этьен передал ей вожжи, потянулся к повозке, взял в руки топор, воткнул его в землю и крепко ухватился за ручку.

Никто не двигался, только Анна шевелила губами, вознося безмолвную молитву.

Казалось, мужчины не знают, что предпринять. Изабель вгляделась в того, что держал фонарь, и увидела, как у него вовсю ходит кадык. Тут она ощутила чье-то легкое дыхание — Мари придвинулась к краю повозки и что-то шептала ей на ухо.

— Что-что? — неслышно переспросила Изабель, не сводя глаз с мужчины и стараясь даже губами не шевелить.

— Этот человек с огнем. Скажи ему про Бога. Скажи ему, чего Бог ждет от него.

— А чего от него ждет Бог?

— Чтобы он был добрым и не грешил, — твердо заявила девочка. — И еще скажи, что мы здесь останавливаться не собираемся.

Изабель облизнула пересохшие губы.

— Месье… — Начала она, обращаясь к человеку с факелом. При звуке ее голоса Этьен и Анна как по команде повернулись в ту сторону. — Месье, мы направляемся в Женеву. Здесь мы не остановимся. Позвольте нам продолжить путь.

Мужчины затоптались на месте. Кое-кто усмехнулся. Человек с факелом перестал тяжело дышать.

— С чего бы это нам вас пропускать? — грубо спросил он.

— Потому что Бог не хочет, чтобы вы грешили. А убийство — грех.

Изабель дрожала, голос изменял ей, она замолчала. Человек с факелом шагнул вперед, и она увидела на поясе у него длинный охотничий нож.

Она снова заговорила, на сей раз звонко и решительно:

— Notre Père qiu es aux cieux, ton nom soit sanctifié.[22].

Мужчина замер на месте.

— Ton règne vienné, ta volonte soit faite sur la terre comme au ciel.[23].

Молчание, и вступают два голоса.

— Donne-nous aujoud'hui notre pain qoutidien.[24] — Голос Якоба зазвенел, как камушки под ногами. — Pardonne-nous nos péchés, comme aussi nous pardonnons ceux qui nous ont offensés.[25].

Изабель, глубоко вздохнув, вступила вновь:

— Et ne nous induis point dans la tentation, mais délivrenous du malin; car à toi appartient le régne, la puissance, et la gloire à jamais. Amen.[26].

Мужчина с факелом стоял между ними и групп своих спутников. Он не отрываясь смотрел на Мари. H ступила зловещая тишина.

— Если ты сделаешь нам больно, — сказала она, Бог сделает больно тебе. Он сделает тебе очень больно.

— А что именно он нам сделает, ma petite? — ухмыльнулся мужчина.

— Замолчи! — прошептала на ухо дочери Изабель.

— Он бросит вас в огонь. И вы не умрете, сразу не умрете. Вы будете корчиться в огне, и кишки ваши будут кипеть и плавиться. И глаза ваши будут становиться все больше и больше, пока не разорвутся.

Месье Марсель такому не учил. Изабель вспомнила: как-то раз Маленький Жан бросил в огонь лягушку, дети смотрели, как она дергается.

И тут случилось то, чего Изабель не ожидала от такого человека и в такой ситуации — он засмеялся.

— А ты смелая девочка, ma pauvret,[27] — сказал он Мари, — только глупенькая еще. Но все равно я хотел бы иметь такую дочь.

Изабель стиснула ее ладонь, и мужчина вновь рассмеялся.

— А впрочем, зачем мне дочь? Какой от нее толк?

Он кивнул товарищам и затушил факел. Мужчины исчезли в лесу.

Путники еще долго оставались на месте, ждали, но никто не вернулся. Наконец Этьен цокнул языком, и лошадь медленно тронулась с места.

Утром Изабель обнаружила, что на голове у Мари появилась рыжая прядь. Она выдернула и сожгла ее.

Глава 4. ПОИСКИ.

Я бросилась назад к Рику, сжимая в ладони почтовую открытку с репродукцией картины Турнье. Рик сидел на высоком табурете перед кульманом. Свет сильной лампы оттенял его острые скулы и стреловидную челюсть. Хотя он и вглядывался в чертеж, мысли явно были где-то далеко. Он часто так сидел целыми часами, представляя то, что только что придумал: арматура, электропроводка, трубы, окна, система вентиляции. Он представлял себе помещение в целом, исхаживал его вдоль и поперек, присаживался, жил, прочесывал в поисках малейшего упущения.

Некоторое время я смотрела на него, потом засунула открытку в сумочку и села, чувствуя, как энтузиазм сходит на нет. Мне как-то расхотелось делиться с Риком споим открытием.

«И все же надо сказать ему, — уговаривала я себя. — Я должна сказать».

— Привет. — Рик оторвался от кульмана и улыбнулся.

— Привет-привет. Все в порядке? Избушка на ножках стоит?

— Вроде стоит. И еще — у меня хорошие новости. — Рик помахал листом бумаги. — Получил факс от немцев. Одна фирма ждет меня через неделю-другую. Если дело выгорит, мы получим колоссальный контракт, и эта фирма будет обеспечена работой на годы вперед.

— Правда? Да ты у нас настоящей звездой становишься, — улыбнулась я и замолчала, давая ему возможность выложить все подробности.

— Слушай, Рик, — заговорила я, когда он закончил, — мне сегодня в музее кое-что попалось на глаза. Смотри. — И протянула ему открытку.

Он поднес ее к свету.

— Это и есть то голубое, о котором ты мне говорила?

— Да. — Я встала рядом и обвила руками его шею.

Он мгновенно застыл; я скосила взгляд, чтобы убедиться, что пораженными местами к нему не прикасаюсь.

— Угадай, чья это картина. — Я прижалась подбородком к его плечу.

Он перевернул было открытку обратной стороной, но я его остановила:

— Нет, ты угадай.

— Да брось ты, детка, — ухмыльнулся Рик, — ты знаешь, что в живописи я полный профан. — Он изучающе посмотрел на открытку. — Наверное, кто-нибудь из итальянских возрожденцев.

— А вот и нет. Это француз.

— Тогда это наверняка один из твоих предков.

— Рик! — Я ущипнула его в руку. — Ты подсмотрел-таки, негодник эдакий!

— Ничего подобного, это была просто шутка. — Он перевернул открытку. — Выходит, это действительно твой родственник?

— Ну да. По крайней мере я так думаю.

— Здорово!

— Действительно здорово, кто бы мог подумать? — Я широко улыбнулась.

Ладонь Рика скользнула мне на талию, и я почувствовала, что он нашаривает молнию. Он уже стянул платье до середины, и стало ясно, что дело оборачивается не на шутку.

— Не торопись, — выдохнула я, — давай хоть до дома доберемся.

Он рассмеялся и зажал в руке степлер.

— Тебе что, мой степлер не нравится? Или линейка? — Он направил свет лампы на потолок, на нем заплясало яркое пятно. — Не в настроении? Мне тебя не расшевелить?

Я поцеловала его и застегнула платье.

— Да нет, не в том дело. Просто я подумала, что надо бы… Может, это и не лучший момент для такого разговора, но, знаешь, все последнее время я думала о том, что, может, не надо торопиться с ребенком. Может, лучше еще немного подождать?

— Но ведь мы же решили, — с удивлением посмотрел на меня Рик. Он любил выполнять решения.

— Да, но оказалось, что это более болезненно, чем я думала.

— Болезненно?

— Может, это слишком сильное слово.

«Минуточку, Элла, минуточку, ведь это и впрямь оказалось болезненно. Зачем же скрывать от него?».

Рик какое-то время ждал, что я заговорю и, не дождавшись, вздохнул:

— Ну что ж, если ты так находишь… — Он принялся собирать перья. — Мне остается только согласиться, я вовсе не хочу тебя к чему-нибудь принуждать.

В странном настроении мы ехали домой, оба были возбуждены, хотя по разным причинам, оба смущены моим неожиданным признанием. Едва миновав рыночную площадь в Лиле, Рик притормозил.

— Я сейчас. — Он вышел из машины и скрылся за углом. Вернувшись через пару минут, он швырнул мне что-то на колени.

— Быть того не может, — рассмеялась я.

— Может, — лукаво улыбнулся Рик.

Мы часто шутили насчет обшарпанного автомата с презервативами на одной из центральных улиц городка: в какое же, мол, критическое положение надо попасть, чтобы воспользоваться им.

Той ночью мы занялись любовью, а потом крепко уснули.

В тот день, когда Жан Поль вернулся из Парижа, я была так рассеянна на очередном уроке французского, что мадам Сентье поддразнила меня:

— Vous êtes dans la lune.[28].

Для меня эта французская пословица была внове. Я, в свою очередь, обогатила ее английской: «Свет горит, но ничего не видно».[29] Потребовались некоторые пояснения, но когда до нее дошло, мадам Сентье рассмеялась и прошлась насчет моего drôle[30] американского юмора.

— Никогда не знаешь, чего от вас ожидать, — сказала она. — Однако же выговор ваш по крайней мере становится лучше.

В конце концов она меня отпустила, назначив в качестве штрафа за пропавший урок дополнительное домашнее задание.

Я помчалась на вокзал и успела на очередной поезд в Лиль. Но, добравшись до площади и кинув взгляд на hôtel de ville,[31] я вдруг утратила всякое желание видеть его — так бывает, когда затеешь вечеринку, а за час до прихода гостей хочется отменить ее. Тем не менее я заставила себя пересечь площадь, войти в здание, подняться по лестнице, открыть дверь.

В очереди к двум сотрудникам библиотеки стояло несколько человек. Оба подняли голову, и Жан Поль вежливо кивнул мне. В расстроенных чувствах я села за стол. Не рассчитывала, что придется ждать, не думала, что разговор будет в присутствии стольких людей. Я нехотя принялась за урок, заданный мадам Сентье.

Минут через пятнадцать библиотека немного опустела, и Жан Поль подошел ко мне.

— Чем-нибудь могу быть полезен, мадам? — негромко спросил он по-английски, опираясь на стол и наклоняясь ко мне. Я впервые оказалась от него так близко и, подняв голову, уловила какой-то ни на что не похожий запах: солнцем, что ли, пахла его кожа? Я уставилась на щеку, на которой, почудилось мне, проступает легкая щетина. О нет, нет. Не за тем я пришла сюда. В животе у меня даже заурчало от страха.

Я встряхнулась и прошептала в ответ:

— Думаю, да… Видите ли, Жан Поль…

Легкое движение с его стороны остановило меня.

— Да, месье, — поправилась я, — хотела бы вам кое-что показать.

Я протянула ему открытку. Он бегло взглянул на нее, перевернул обратной стороной и кивнул.

— А-а, музей Августинцев. Смотрели римскую скульптуру?

— Да нет, не в этом дело, посмотрите на имя! На имя Художника!

Он негромко прочитал его вслух:

— Николя Турнье, 1590–1639. — Жан Поль с улыбкой посмотрел на меня.

— Вглядитесь в голубое, — прошептала я, прикасаясь к открытке. — Это то самое голубое. Помните сон, про который я вам рассказывала? Так вот, еще до того, как эта открытка попала мне в руки, я вспомнила, что мне снилось платье. Голубое платье. Это голубое платье.

— Ясно, так писали возрожденцы. Видите, эта голубизна отдает лазуритом. А лазурит был в ту пору очень дорог, использовали его только для изображения чего-то очень важного, например, для одеяния Святой Девы.

Как всегда, лекция наготове.

— Господи, неужели вы не понимаете? Это же мой предок!

Жан Поль огляделся, переступил с ноги на ногу и снова посмотрел на открытку.

— С чего это вы взяли?

— Ну как же, имя то же самое, затем даты, но главное — голубой цвет. Он в точности совпадает с тем, что я видела во сне. Даже не сам цвет, а атмосфера, чувство, разлитое в картине. Выражение лица.

— А до того, как вам начал сниться сон, вы эту картину не видели?

— Нет.

— Но ведь в то время ваши отдаленные предки жили в Швейцарии. А этот Турнье — француз, так ведь?

— Так, но родился он в Монбельяре, всего в тридцати милях от Мутье! Совсем рядом с франко-швейцарской границей. Его родители вполне могли курсировать между двумя этими местами.

— А о них что-нибудь удалось узнать?

— Нет, в музее известно только, что родился Николя Турнье в Монбельяре в 1590 году, некоторое время жил в Риме, затем переехал в Тулузу и умер в 1639 году. Вот все.

Жан Поль повертел в пальцах открытку.

— Если известна дата его рождения, то и имена родителей тоже должны быть известны. Они вносятся в церковные книги вместе с датой рождения и крещения.

Я вцепилась в край стола. Рик, подумалось, совсем иначе откликнулся на мое открытие.

— Думаю, я смогу вам помочь. — Жан Поль распрямилея и вернул мне открытку.

— Нет-нет, спасибо, не беспокойтесь, — громко сказала я.

Кое-кто, включая коллегу Жана Поля, с неудовольствием посмотрел на нас.

Жан Поль удивленно приподнял брови.

— Я сама займусь этим, месье. Сама все выясню.

— Ясно. Отлично, мадам. — Он слегка поклонился отошел, оставив меня в полном расстройстве чувств.

— Черт бы его побрал, — неслышно выругалась я, вглядываясь в изображение Мадонны, — черт бы его побрал.

* * *

Скепсис Жана Поля задел меня сильнее, чем я хотела бы в том признаться самой себе. Наткнувшись на имя художника, я даже не подумала, что надо бы разузнать о нем побольше. Зачем? Я и так знала, кто это, и этого внутреннего, утробного знания было достаточно. Имена, даты, география — все это не способно поколебать очевидные вещи. Или по крайней мере так мне казалось.

Но чтобы посеять сомнения, достаточно бывает одного слова. Дня два я пыталась забыть о том, что говорил Жан Поль, но, отправившись в Тулузу в очередной раз, я прихватила с собой открытку и после урока французского пошла в университетскую библиотеку. Мне приходилось уже здесь бывать — медицинскую литературу смотрела, — но в отдел искусств раньше не заглядывала. Этот зал был забит студентами: кто готовился к экзаменам, кто писал что-то, а кто просто оживленно болтал на лестничной площадке.

Искать сведения, касающиеся Николя Турнье, пришлось дольше, чем я предполагала. Он принадлежал к группе художников школы Караваджо — французов, обучавшихся в Риме в начале семнадцатого столетия. Копируя картины Караваджо, они осваивали его искусство светотени. Часто эти художники не подписывали своих полотен, что и породило длительные дискуссии об авторстве той или иной картины. В этих дискуссиях время от времени мелькает имя Турнье. Знаменит он не был, котя две его картины имеются в коллекции Лувра. Те немногие крохи, что мне удалось раздобыть в университетской библиотеке, отличались от информации, что я почерпнула в музее. Самое первое упоминание гласит, чю Робер Турнье родился в Тулузе в 1604 году и умер примерно в 1670-м. Я не усомнилась, что речь идет об одном и том же художнике, ибо узнала полотна. Другие источники давали иные даты и иное имя — Николя.

В конце концов я выписала названия трех книг, дающих самые современные сведения. Но на полках их не обнаружилось. Я обратилась к довольно неприветливому студенту в справочном бюро — судя по всему, он тоже готовился к экзаменам. Сверившись с компьютером, он подтвердил, что все три книги находятся на руках.

— Сами видите, какое сейчас время, — сказал он. — Наверное, кому-то понадобились для занятий.

— А кому именно, узнать можно?

Он бросил взгляд на экран.

— Они выписаны по межбиблиотечному абонементу.

— А абонемент этот, случайно, не в Лиль-сюр-Тарн?..

— Да. — Молодой человек удивленно посмотрел на меня и уж вовсе вытаращился, когда я пробормотала: «Вот подонок!».

А то можно было подумать, что Жан Поль будет сидеть сложа руки и позволит мне самой заниматься этим делом. Он слишком энергичен, чтобы оставаться в стороне, и слишком настойчив в отстаивании своих идей. Вопрос лишь в том, собираюсь я или нет идти по его следам в поисках того, что от него ускользнет.

Решать мне в конце концов так и не пришлось. Возвращаясь с Лильского вокзала, я наткнулась на Жана Поля, идущего с работы домой. Он кивнул: «Bonsoir», — а я, даже не дав себе труда подумать, выпалила:

— Вы забрали книги, которые я разыскивала всю первую половину дня. Зачем? Ведь я же просила не вмешиваться в это дело.

— А кто сказал, что я занимаюсь им ради вас, Элла Турнье? — скучным голосом спросил он. — Мне nросто стало любопытно, вот и заказал эти книги… Если они вам нужны, приходите завтра в библиотеку. Они будут ждать вас.

Я прислонилась к стене и скрестила на груди руки.

— Ладно, ладно. Вы победили. Говорите, что вы там накопали. Только побыстрее, и давайте с этим покончим.

— Уверены, что не хотите сами заглянуть в эти книги?

— С меня достаточно и вашего рассказа.

Он закурил сигарету, глубоко затянулся и выдохнул, направив струю дыма вниз.

— Ну что ж. Довольно долго о Николя Турнье практически ничего не было известно. Но в 1951 году обнаружили запись, из которой следует, что он был крещен в 1590 году в протестантской церкви Монбельяра. Отцом его был Андре Турнье — художник из Безансона, это неподалеку от Монбельяра. Деда звали Клод Турнье. Отец — Андре Турнье — перебрался в Монбельяр в 1572 году из-за религиозных преследований, возможно, сразу после Варфоломеевской ночи. Ваш Николя был одним из нескольких детей. Согласно некоторым сведениям, с 1619 по 1626 год он жил в Риме. Затем, в 1627 году, он появляется в Каркассоне, а в 1632-м — в Тулузе. В течение долгого времени считалось, что умер он во второй половине семнадцатого века, после 1657 года. Но в 1974 году было обнаружено его завещание, датированное 30 декабря 1638 года. Можно предполагать, что скончался он вскоре после этого.

Я так долго стояла, не говоря ни слова и не отрывая глаз от земли, что Жан Поль, похоже, несколько растерялся и даже выплюнул окурок прямо на мостовую.

— А не знаете ли, — наконец заговорила я, — в ту пору детей крестили сразу после рождения?

— Обычно да. Но не всегда.

— Таким образом, обряд крещения по той или иной причине мог быть отложен? Дата крещения не обязательно совпадает с датой рождения. И Николя Турнье мог быть крещен в месяц от роду, и в два года, и в десять лет, а то и позже, уже в зрелом возрасте.

— Это маловероятно.

— Пусть так, но все же возможно. Я хочу сказать, что достоверно нам ничего не известно. Завещание помечено определенным числом, но из этого еще не следует, будто мы знаем, когда он умер. Верно? Может, десять лет прошло.

— Элла, он болел, он составил завещание, и он умер. Так обычно и бывает.

— Верно, но все равно точно мы не знаем, было ли так в нашем случае. Мы не можем быть на сто процентов уверены в дате его рождения и смерти. Эти записи в церковных книгах ни о чем не свидетельствуют. Все существенные подробности его жизни все еще остаются под вопросом. — Я помолчала, пытаясь успокоиться.

Жан Поль оперся о стену и скрестил руки.

— Вы, кажется, просто не хотите слышать, что отцом этого художника был Андре Турнье, а отнюдь не один ваших предков. Не Этьен, не Жан, не Якоб. И корни его уходят не в Севен и не в Мутье. Так что он вам не родня.

— А что, если взглянуть на ситуацию с другой стороны? — заговорила я, несколько успокоившись. — До недавнего времени, точнее, до середины пятидесятых годов о нем вообще никто ничего не знал. Все существенные обстоятельства его жизни были перевраны, за исключением фамилии и места смерти. Все остальное не соответствует действительности: имя, даты рождения и смерти, место рождения; иные картины, принадлежащие якобы его перу, оказывается, были написаны другими художниками. И вся эта дезинформация обнародована, я сама почерпнула ее в библиотеке. И если бы мне не удалось обнаружить свежих источников, я бы приняла ее за истину. Я бы даже называла его чужим именем! Искусствоведы до сих пор спорят относительно его картин. И уж если даже такие вещи остаются под сомнением, если все основывается на спекуляциях — крещение якобы совпадает по времени с рождением, завещание якобы составлено незадолго до смерти и так далее, — то все это не может считаться свидетельством. Все это зыбко, лишено конкретности, так почему же я должна верить всяким гипотезам? В моих глазах чистой конкретикой остается только одно: его фамилия — это моя фамилия, он работал всего в тридцати милях от места, где я сейчас живу, и картины его выдержаны в тех же голубых тонах, что все время являются мне во сне. Вот это конкретика.

— Нет, это совпадение. Вы искушаетесь совпадениями.

— А вы — гипотезами.

— Тот факт, что вы живете сейчас в Тулузе и он жил в Тулузе много лет назад, вовсе не свидетельствует, что вы из одной семьи. Турнье — довольно распространенная фамилия. Что же касается голубого сна — что ж, этот цвет западает в память, потому что он такой пронзительный. Темно-голубой было бы запомнить труднее, не так ли?

— Слушайте, почему вы все время стараетесь убедить меня в том, что он не мой родич?

— Потому что вы основываетесь исключительно на совпадениях и чутье, а в глаза фактам смотреть не желаете. Вас поразила картина, ее цветовая гамма, и поэтому и еще потому, что имя художника совпадает с вашим, вы решили, что это ваш предок. Так? Все неправильно. Я вовсе не должен убеждать вас, что Николя Турнье не является вашим родственником; это вы должны убедить меня, что он им является.

«Надо заставить его замолчать, — подумала я. — А то у меня исчезнет последняя надежда».

Может, эта мысль мелькнула у меня в глазах, во всяком случае, когда Жан Поль заговорил вновь, тон его смягчился.

— Я всего лишь хочу сказать, что, возможно, этот Николя Турнье совсем из другой оперы. Может, это, как у вас говорится, ложный плед?

— Что? — Я расхохоталась. — Вы хотите сказать, «ложный след»? Что ж, не исключено. — Я помолчала. — Тем не менее он взят. Не припомню даже, как я намереваласьразбираться во всей этой генеалогии до появления этого следа.

— Вы собирались отыскать свою давно исчезнувшую родню в Севене.

— Этим и сейчас не поздно заняться.

Выражение лица Жана Поля заставило меня рассмеяться.

— Пожалуй, так я и поступлю. Знаете, все ваши аргументы только подталкивают меня к тому, чтобы доказать, что вы заблуждаетесь. Я хочу найти свидетельства — да, конкретные свидетельства, против которых даже вы не сможете возразить, — связанные с жизнью моей «давно исчезнувшей родни». Просто чтобы доказать вам, что предчувствия не всегда обманывают.

Мы оба замолчали, я переступила с ноги на ногу. Жан Поль прищурился и посмотрел на закатное солнце. Я вдруг остро ощутила его соседство — физическое соседство на этой французской улочке. «Между нами всего два фута, — подумала я. — Можно…».

— А что там с вашим сном? — спросил он. — Все еще снится?

— Да нет. Нет, вроде оставил в покое.

— Так что же, вы хотите, чтобы я позвонил в архивное управление Менда и предупредил о вашем приезде?

— Нет! — Похоже, мой возглас вспугнул прохожих, некоторые обернулись. — Как раз этого-то и не надоделать. Не вмешивайтесь, разве только я сама попрошу ладно?

Жан Поль поднял руки, словно защищаясь от направленного на него пистолета.

— Идет, Элла Турнье. Проводим разграничительную линию, и я остаюсь по эту сторону.

Он сделал шаг назад от воображаемой линии, и расстояние между нами увеличилось.

На следующий день за ужином во дворике я сказала Рику, что собираюсь в Севен посмотреть семейный архив.

— Помнишь, я писала Якобу Турнье в Швейцарию? Из его ответа явствует, что семейные корни изначально уходят в Севен. То есть это весьма вероятно. — Я улыбнулась про себя: учусь точно выражать свои мысли. — Вот я и хочу осмотреться.

— А мне казалось, что ты уже во всем разобралась: художник-предок и все такое прочее.

— Да есть, понимаешь ли, некоторые сомнения. Пока есть, — быстро поправилась я. — Может, удастся их рассеять.

— Полагаю, все это дело рук Жан Пьера, — к моему удивлению, нахмурился Рик.

— Жана Поля? Отнюдь. Если уж на то пошло, совсем наоборот. Он считает, что ничего мне там не отыскать.

— Хочешь, я с тобой поеду?

— Но ведь архивы открыты только по рабочим дням.

— Ничего, на пару дней я мог бы отлучиться.

— Я собиралась поехать на следующей неделе.

— Нет, на следующей неделе никак не получится. В связи с немецким контрактом в конторе сейчас дым коромыслом. Может, попозже, когда пар выйдет. Скажем, в августе.

— Не могу я ждать до августа!

— Слушай, Элла, что это ты вдруг вообще своими предками заинтересовалась? Раньше не было ничего похожего.

— Раньше я не жила во Франции.

— Да, но что-то слишком уж глубоко забралась ты в это дело. Чего ты, собственно, ожидаешь от этих изысканий?

Хочу чувствовать себя во Франции своей, надоело жить в стороне — что-то в этом роде я собиралась сказать, но, к собственному удивлению, ответила совсем иначе:

— Не терпится избавиться от голубого кошмара.

— И ты считаешь, что для этого достаточно покопаться в семейных хрониках?

— Да.

Я откинулась на спинку стула и посмотрела на виноградную лозу. Уже начали набухать, собираясь в кисти, крохотные плоды. Я понимала, что все это чушь, что нет никакой связи между моими снами и моими предками. Но сознание упорно противилось очевидному, и я упрямо прислушивалась к его голосу.

— А Жан Пьер с тобой едет?

— Нет! Слушай, что это на тебя нашло? Совсем не похоже. Меня это интересует. Первое, чем по-настоящему захотелось заняться с тех пор, как мы сюда приехали. Ты мог бы как минимум поддержать меня.

— Да? А мне казалось, что по-настоящему тебя интересует ребенок. И в этом отношении я тебя поддерживаю.

— Да, но…

«В этом отношении ты мог бы меня не просто поддерживать, — подумала я. — Тебе бы следовало хотеть его».

Последнее время меня вообще посещало множество мыслей, которым я не давала воли.

Рик пристально посмотрел на меня, нахмурился и с видимым усилием сбросил напряжение.

— Ладно, детка, будь по-твоему. Ты права. Если тебе это нравится, то, конечно, действуй.

— Знаешь, Рик, только не надо… — Я оборвала себя на полуслове.

Бранить его нет смысла. Он просто старается проявить сочувствие, пусть даже ничего не понимая. Но хоть старается.

— Я ведь всего на несколько дней отлучусь, не больше. Если что-нибудь отыщу, прекрасно. Если нет, тоже ничего страшного. Идет?

— Если ничего не найдешь, приглашаю тебя в лучший ресторан в Тулузе.

— Да? Огромное спасибо. Теперь я могу ехать со спокойным сердцем.

Сарказм, по словам моей матери, — самая дешевая форма юмора. А судя по болезненному выражению его лица, мой оказался вообще грошовым.

Утро, когда я уезжала, выдалось свежим и ясным; накануне ночью отгремела гроза, и на небе не было ни облачка. Я поцеловала на прощание Рика, он отправился на вокзал, а я села в машину и поехала в противоположном направлении. Настроение было прекрасное. Я на полную мощность включила музыку, открыла окна, откинула крышу, подставив лицо ветру.

Дорога вилась вдоль Тарна, постепенно поднимаясь к монастырю Альби, где в июне всегда полно туристов, затем, удаляясь от реки, сворачивала на север. Вновь сойдутся они — дорога и река — в Севене, у истоков Тарна. Пейзаж после Альби начал меняться, горизонт по мере подъема сначала расширялся, затем, когда меня со всех сторон обступили холмы, сузился, небо из голубого превратилось в серое. Маки и одуванчики, растущие вдоль дороги, перемежались теперь новыми цветами — индейским турнепсом, маргаритками и, больше всего, ракитником, с его острым запахом плесени. Деревья стали не такими зелеными. Поля не засеяны, скорее, луга, по которым бродят, пощипывая траву, рыжие овцы и коровы. Речки уже, стремительнее, шумнее. И тип домов резко переменился: светлый известняк уступил место серому граниту, крыши заострились, и покрытие их из терракотового сделалось шиферным. Все стало как-то меньше, темнее, серьезнее.

Я подняла окна и крышу, выключила музыку. Настроение изменилось под стать пейзажу. Вокруг было красиво, но печально, и, в общем, вид был мне не по душе — напоминал о голубом.

Менд нанес последние штрихи и к пейзажу, и к моему настроению. Его узкие улочки окаймляла круговая дорога с очень оживленным движением, словно бы замыкающая городок в кольцо. В центре расположился собор, которому два разностильных шпиля придавали довольно неуклюжий, бесформенный вид. Я вышла из машины и, поднявшись на ступени собора, обежала взглядом окружающие меня серые здания. «И это Севен? — со скрытой улыбкой подумала я. — А мне-то всегда казалось, что страна Турнье должна быть прекрасна».

Путь из Лиля был не близок; даже более или менее широкие дороги вились серпантином, бежали вверх-вниз, и это требовало куда больше напряжения при езде, чем в Америке с ее прямыми магистралями. Я устала, настроение было подавленное, и его отнюдь не улучшили ни темный, тесный номер в гостинице, ни одинокий ужин в пиццерии, где, кроме меня, было только двое пожилых мужчин. Я собралась позвонить Рику, но раздумала: разговор с ним настроения не поднимет, напротив, только ухудшит, лишний раз напомнив о том, что мы становимся все более чужими.

Архив департамента Севен находился в новеньком здании из бледно-розового камня, с зелено-красно-голубыми металлическими конструкциями. Читальный зал представлял собой просторное помещение; на три четверти столы были заняты людьми, погруженными в изучение документов, при этом каждый выглядел так, словно точно знает, что именно ему или ей нужно. Я испытала ощущение, столь знакомое мне по Лилю, — ощущение чужака, пребывающего на обочине, откуда можно смотреть на аборигенов и даже восхищаться ими, но соучаствовать невозможно.

Из-за стола заказов мне улыбнулась высокая женщина, примерно моего возраста, с коротко подстриженными светлыми волосами и в очках с желтой оправавой. «Слава Богу, — подумала я, — не очередная madame». Я направилась к ней и поставила сумку на стол.

— Честно говоря, я даже не знаю, туда ли, куда нужно, попала — сказала я. — Не поможете?

Ее пронзительный смех показался неуместным в царящей здесь тишине.

— Alors,[32] что же вы хотите отыскать? — Женщина весело смотрела на меня голубыми глазами, сильно увеличенными толстыми линзами очков.

Никогда не видела, чтобы очки носили так изящно.

— Видите ли, у меня есть предок по имени Этьен Турнье. Возможно, он жил в Севене в шестнадцатом веке. Он-то меня и интересует.

— А вам известно место его рождения или смерти?

— Нет. Знаю только, что в какой-то момент семья переехала в Швейцарию, но когда именно — понятия не имею. Скорее всего до 1576 года.

— Так, лет его жизни вы не знаете. А как насчет детей? Или хотя бы внуков?

— У него был сын Жан, а у Жана в 1590 году родился ребенок.

— Итак, — кивнула она, — сам Жан родился примерно в 1550 или, скажем, в 1575 году, а Этьен за двадцать — сорок лет до того, то есть отсчитывать надо от 1510 года. Стало быть, ваше временное пространство от 1510 до 1575 года, так?

Она говорила по-французски с такой скоростью, что ответить сразу мне было трудно: я запуталась в подсчетах.

— Пожалуй, — в конце концов согласилась я, раздумывая, стоит ли упомянуть еще и художников Турнье — Николя, Андре и Клода.

Но она не предоставила мне такой возможности.

— Вам нужна книга регистрации крещений, браков и дат смерти, — заявила она. — И еще, пожалуй, compoix — налоговые отчеты. Так, из какой они деревни?

— Не знаю.

— Н-да, это несколько осложняет дело. Севен — область большая. С другой стороны, с тех времен сохранилось не так уж много записей. Тогда этим занималась церковь, но много регистрационных книг сгорело или было утрачено во время религиозных войн. Так что работы у вас, пожалуй, будет не так уж много. Знай вы место рождения, я бы сразу указала, где и что искать, но ничего, справимся как-нибудь и так.

Она начала просматривать каталожные ящики. Все так и оказалось: с шестнадцатого века на всю область сохранилось совсем немного документов, да и то скорее по случайности, во всяком случае, системы в них никакой не было. Так что если там окажется имя Турнье, это будет чистой удачей.

Я заказала записи, относящиеся к названным ею годам, не ведая, честно говоря, чего именно ожидать. Сам слово «записи» я употребляю условно, имея в виду некий давний, шестнадцатого века, эквивалент моему собственному аккуратно выполненному свидетельству о рождении или браке. Через какие-то пять минут моя новая знакомая принесла несколько ящиков с микрофишами, том, обернутый ради сохранности в плотную коричневую бумагу, какую-то огромную коробку и, поощрительно улыбнувшись, оставила меня наедине со всем этим хозяйством. Я посмотрела ей вслед и, отметив туфли на платформе и короткую кожаную юбку, усмехнулась про себя.

Начала я с книги. Она была в сальном грязно-белом переплете из телячьей кожи, с фронтисписом, на котором были нанесены ноты старинной музыки и латинские стихи. Каждая строка начиналась с заглавной, в красно-голубом цвете, буквы. Я открыла книгу на первой же странице и разгладила ее — право, испытываешь волнение уже от одного прикосновения к такой древности. Слова были написаны коричневыми чернилами, и, при всей четкости почерка, могло показаться, что текст написан, чтобы им скорее любовались, нежели читали. Я, во всяком случае, не могла разобрать ни слова. Некоторые буквы ничем не отличались одна от другой, а когда я в конце концов все же расшифровала кое-какие слова, стало ясно, что это ничуть не помогает — текст написан на иностранном языке.

Неожиданно я расчихалась.

Минут через двадцать подошла моя дама, посмотреть, как продвигаются дела. Я обработала десять страниц, отыскивая даты и мало-помалу выуживая то, что казалось похожим на имена.

— Это по-французски написано? — Я подняла на нее взгляд.

— На старофранцузском.

— Ясно. — Раньше мне это в голову не приходило.

Она бегло посмотрела на страницу, на которой была открыта книга, и подчеркнула острым наманикюренным ногтем несколько строк.

— «Некая беременная женщина в мае 1574 утонула в реке Ло». Un inconnu, la pauvre,[33] — негромко проговорила она. — Но ведь это вам немного дает, верно?

— Боюсь, что так. — Я в очередной раз чихнула и извинилась.

— Тут у нас все чихают, — весело рассмеялась она. — Смотрите, у всех в руках носовые платки.

Из дальнего угла комнаты, где сидел какой-то старикан, до нас донесся приглушенный чих, и мы обе захихикали.

— Отдохните-ка от пыли, — предложила она. — Пойдемте выпьем кофе. Меня зовут Матильда. — Она с улыбкой протянула мне руку. — Ведь в Америке так принято, верно? При знакомстве вы обмениваетесь рукопожатием?

Мы устроились в кафе за углом и уже через несколько минут болтали, как старые приятельницы. Несмотря на скороговорку, говорить с Матильдой было легко. Только теперь я поняла, как не хватало мне женского общества. Она обрушила на меня шквал вопросов, касающихся Штатов, особенно Калифорнии.

— О Господи, так здесь-то вы что забыли? — вздохнула она под конец. — Я лично в момент собралась бы в Калифорнию!

Я смутилась, не сразу придумав ответ, из которого следовало бы, что я не просто последовала во Францию за мужем (что с самого начала заподозрил Жан Поль). Но Матильда и не дала мне ответить, она явно не ожидала никаких объяснений.

Мой интерес к отдаленным предкам не удивил ее.

— Люди постоянно заглядывают в семейную историю, — заметила она.

— Да? А я вот чувствую, что вроде как ерундой какой-то занимаюсь, — призналась я. — Ведь вряд ли у меня что-нибудь получится.

— Это верно. Честно говоря, не многим удается что-нибудь отыскать в своих анналах. Но не надо терять надежды. К тому же старинные записи и сами по себе интересны, разве не так?

— Так, но я с таким трудом понимаю этот язык! По сути дела, только даты и имена, да и то не все.

— Если вы находите книгу трудной в чтении, посмотрим, что скажете, когда дело дойдет до микрофишей! — Матильда расхохоталась, увидев выражение моего лица. — Сегодня я более или менее свободна. Вы продолжайте заниматься книгой, а я посмотрю за вас микрофиши. Я привыкла к этому старинному почерку.

Я поблагодарила ее и, пока Матильда сидела за экраном, считывая микрофиши, занялась ящиком, в котором, как она мне объяснила, хранилась документация, связанная с уплатой налогов на урожай. Выполнена она была тоже от руки и столь же трудно поддавалась дешифровке. Я занималась весь остаток дня и под конец совершенно выдохлась. Что же касается Матильды, то она, напротив, была, казалось, разочарована тем, что работы не осталось.

— Неужели это все? — Она еще раз быстро просмотрела каталог. — Attends,[34] вот еще налоговые декларации, начиная с 1570 года, они хранятся в мэрии города Ле-Пон-де-Монвер. Ну да, конечно, месье Журден! Год назад я помогала ему составлять опись.

— Кто такой месье Журден?

— Секретарь мэрии.

— Думаете, имеет смысл посмотреть эти бумаги?

— Bien sûr.[35] Да и вообще, даже если ничего не выгорит, Ле-Пон-де-Монвер — чудесное местечко. Собственно, это даже не городок — деревушка у подножия Мон-Лозера. — Матильда бросила взгляд на часы. — Mon Dieu![36] Мне пора за Сильвией! — Она схватила сумку и буквально вытолкала меня за дверь. — Вам понравится работать с месье Журденом. Если, конечно, он не съест вас заживо!

Наутро я выехала рано, выбрав самую живописную дорогу из тех, что вели в Ле-Пон-де-Монвер. По мере того как она поднималась все выше, местность становилась просторнее, солнечнее и в то же время пустыннее. Я проезжала через крохотные грязные деревушки, где дома были сплошь из камня, даже крыши; кисть маляра их не касалась, так что жилье фактически растворялось в окружающем пейзаже. Многие из этих домов были брошены, стояли с сорванными крышами, смятыми трубами, покосившимися ставнями. Люди почти не попадались, а машины, после определенной высоты, так и вовсе исчезли, и вскоре мне начали попадаться одни лишь валуны, ракитники напополам с вереском, порой сосновые рощицы.

Неподалеку от вершины, в местечке под названием Коль-де-Финиль, я остановилась и присела на капот. Вентилятор в машине автоматически выключился, и наступила сладостная тишина, нарушаемая лишь щебетом немногочисленных птиц и ровным гулом ветра. Если верить карте, к востоку отсюда, по ту сторону горы, за небольшой сосновой рощей должны быть истоки Тарна. Я почувствовала соблазн убедиться в этом, однако же поборола его и тронулась дальше, оставаясь по эту сторону горы. Сделав последний поворот, серпантин дороги привел меня в Ле-Пон-де-Монвер. Мелькнули гостиница, школа, ресторан, несколько магазинов и баров — все по одну сторону дороги. От нее ответвлялись тропинки, теряющиеся среди разбросанных по склону горы домов. За ними виднелась церковь с каменной колокольней.

На противоположной стороне дороги я заметила отблеск воды — там, скрываясь за низкой каменной стеной, пробегал Тарн. Я остановила машину у каменного моста, поднялась на него и заглянула вниз.

Это была совсем другая река, не похожая на ту, что мне знакома. Уже не широкая и неторопливая — от силы двадцать футов в поперечнике, — она шумела и неслась стремительным потоком. На дне хорошо была видна темно-красная и желтая галька. Я едва сдерживала слезы.

Эти самые воды текут в Лиль, подумалось мне. В мою сторону.

Была среда, десять утра. Жан Поль, наверное, сидит в кафе и тоже смотрит на реку.

Хватит, Элла, прикрикнула я на себя. Думай о Рике или вообще ни о ком не думай.

Снаружи мэрия — серое здание с коричневыми ставнями на окнах и французским флагом, лениво колышащимся над одним из них, — выглядела вполне пристойно. Но изнутри скорее походила на лавку, где торгуют всяким хламом: лучи солнца с трудом пробивались сквозь клубы пыли. В дальнем углу комнаты за столом сидел месье Журден и читал какую-то газету. Это был коротконогий пухленький человечек с глазами навыкате, оливковой кожей и жидкой бороденкой. Прокладывая себе путь посреди старых колченогих стульев и бумажных кип, я поймала на себе его подозрительный взгляд.

— Bonjour, monsieur Jourdain, — бодро начала я.

Он пробурчал что-то, не отрываясь от чтения.

— Меня зовут Элла Тернер, то есть Элла Турнье. — Я тщательно подбирала слова по-французски. — И мне хотелось бы заглянуть в ваши архивы. Прежде всего меня интересует опись налогов начиная с 1570 года. Это возможно?

Он взглянул на меня и опять уткнулся в газету.

— Месье? Вы ведь месье Журден, не так ли? В Менде меня адресовали к вам.

Месье Журден облизнулся. Я опустила взгляд. Он читал спортивную газету, открытую на полосе, посвященной конным скачкам.

Он произнес нечто нечленораздельное:

— Pardon?

Он опять что-то невнятно пробормотал. Пьян, что ли? Когда я в очередной раз, извинившись, переспросила, что он говорит, месье Журден вскинул руки и, брызгая слюной, разразился потоком слов.

— О Господи, ну и тип, — пробормотала я по-английски.

Он сузил глаза и прорычал что-то. Я круто повернулась, вышла на улицу и, придя немного в себя за чашкой кофе в ближайшем баре и отыскав телефон архива в Менде, позвонила Матильде из автомата.

— Ладно, я сама этим займусь, — выслушав со смехом мой рассказ, заявила Матильда. — Возвращайтесь в мэрию через полчаса.

Не знаю уж, о чем они там говорили, но вмешательство Матильды возымело эффект, ибо, хотя посмотрел на меня месье Журден довольно свирепо, все же провел в тесное помещение, посередине которого стоял стол с кипой бумаг.

— Attendez,[37] — буркнул он и вышел.

Помещение походило на склад. Повсюду валялись коробки с книгами, порой очень старыми. На полу были разбросаны бумаги, по виду официальные документы, а на столе — неразрезанные конверты с письмами, адресованными Аврааму Журдену.

Через десять минут он появился с большим ящиком в руках. Он поставил его на стол и, не говоря ни слова, даже не посмотрев на меня, удалился.

В ящике была книга, похожая на мендский compoix, только еще больше и потрепаннее. Кожаный переплет был настолько поврежден, что страницы вываливались наружу. Я старалась переворачивать их как можно аккуратнее, но все равно некоторые уголки загибались и отлетали. Я украдкой рассовывала их по карманам, опасаясь, что месье Журден заметит ущерб и тогда мне не поздоровится.

В полдень он выкинул меня наружу. Я проработала едва час, когда на пороге возник месье Журден, бросил на меня испепеляющий взгляд и что-то прорычал. Что именно он хочет сказать, можно было лишь догадаться по тому, что он пальцем постучал по часам. Он прошагал по коридору, открыл передо мной дверь, захлопнул ее и лязгнул задвижкой. Оказавшись после полутемной запыленной комнаты на ярком солнечном свете, я замигала.

С близлежащей игровой площадки набежали дети.

Я глубоко вздохнула. «Слава Богу», — подумала я.

Магазины закрывались на обеденный перерыв, и яедва успела запастись чем перекусить: сыр, груши и немного черного хлеба, местного, по словам хозяина лавки, производства — из каштанов. Затем я отправилась, лавируя между домами, к церкви, в верхнюю часть деревни.

Это было простое каменное здание почти квадратной формы. Дверь, которую я приняла за входную, оказалась заперта, но сбоку обнаружилась еще одна, открытая. Над ней значилась дата — 1828. Я вошла внутрь. Тут стояло множество деревянных скамей, а вдоль двух длинных стен тянулись ярусы. В церкви имелись также деревянный орган, аналой и стол с лежащей на нем открытой Библией. Вот и все. Никаких украшений, статуй, крестов, витражей. Никогда не видела такой аскетической церкви — даже алтаря, отделяющего священника от прихожан, не было. Я склонилась над Библией — единственным здесь предметом, исключающим чисто прагматические цели. Выглядела она старой, хотя и не такой старой, как compoix, который я только что держала в руках. Я принялась перелистывать страницы. Это заняло некоторое время — порядок книг в Библии я не знаю, — но в конце концов нашла тридцатый псалом: «J'ai mis en toi mon еsрйrаnсе: Garde-moi donc, Seigneur». Едва дойдя до первой строки третьего стиха — «Tu es ma tour et forteresse»,[38] я почувствовала, что на глаза у меня наворачиваются слезы. Я оторвалась от книги и выбежала наружу.

«Дура!» — выругала я себя, усаживаясь на каменную ограду церкви и утирая слезы. Я заставила себя немного поесть. Каштановый хлеб оказался сладким и сухим и застревал в горле. Вкус его преследовал меня весь день.

Вернувшись в мэрию, я застала месье Журдена сидящим у себя за столом со стиснутыми ладонями. На сей раз он не читал газету, и вообще вид у него был такой, словно он ждет меня.

— Bonjour, monsieur, — вежливо сказала я. — Можно мне вернуться к налоговой документации?

Он открыл стоявший рядом со столом каталожный шкаф, вытащил коробку, протянул ее мне и внимательно на меня посмотрел.

— Как вас зовут? — удивленно спросил он.

— Турнье. Элла Турнье.

— Турнье… — задумчиво повторил он, не спуская с меня изучающего взгляда.

Он скривился и провел по щеке языком изнутри.

— La Rousse, — пробормотал он, поднимая взгляд на мои волосы.

— Что? — Я чуть не вскрикнула, чувствуя, как руках у меня стремительно появляется гусиная кожа.

Месье Журден выпучил глаза, наклонился ко мне и потрогал прядь волос.

— Медные. Значит, la Rousse.

— Но ведь я шатенка, месье, — запротестовала я.

— Медные, — упрямо повторил он.

— Да с чего вы взяли?

Я намотала на палец прядь волос и скосила глаза. У меня перехватило дыхание. Он прав: медные прожилки. Но ведь еще сегодня утром, когда я смотрелась в зеркало, ничего похожего не было. Раньше, случалось, под солнцем волосы у меня немного рыжели, но никогда так быстро и так ярко.

— А что такое la Rousse? — агрессивно спросила я.

— Это местное слово. Так называли девушек с волосами медного цвета. Ничего обидного в том нет, — поспешно добавил он. — Скажем, Святая Дева была la Rousse, потому что считалось, что у нее медные волосы.

— Ясно. — У меня кружилась голова, тошнило, хотелось пить — все одновременно.

— Послушайте, мадам, — месье Журден облизнулся, — если хотите поработать здесь… — Он указал на соседний стол.

— Нет-нет, спасибо, — забормотала я, — там мне вполне удобно.

Месье Журден кивнул, судя по виду, он был доволен, что ему не придется соседствовать со мной.

Я начала с места, на котором остановилась, но постоянно отвлекалась на изучение собственных волос. В конце концов я призвала себя к порядку: как есть, так есть, Элла, ты тут изменить ничего не можешь. Занимайся тем, зачем пришла сюда.

Работала я споро, понимая, что неожиданного расположения, проявленного месье Журденом, надолго не хватит. Я оставила попытки разобраться в деталях — за что и в каком размере взимались налоги — и сосредоточилась на именах и датах. По мере приближения к финишу я все больше впадала в уныние и даже начала заключать сама с собой небольшие пари, чтобы не бросить все это занятие: на следующих двадцати страницах непременно попадется какой-нибудь Турнье; через пять минут я обязательно наткнусь на это имя.

Я сердито перевернула последнюю страницу: это был отчет о налогах некоего Жана Марселя, и содержалась в нем одна-единственная запись, связанная с сhвtаignеs, — на это слово я то и дело натыкалась в compoix. Каштаны. Такого цвета теперь у меня волосы.

Я сунула книгу назад в ящик и медленно поплелась в кабинет месье Журдена. Он по-прежнему сидел у себя за столом, быстро выстукивая что-то двумя пальцами на старенькой пишущей машинке. Он наклонился, и из выреза рубахи у него выскользнула серебряная цепочка — болтающийся на ней брелок звякнул о клавиши. Месье Журден поднял голову и, поймав мой взгляд, тщательно протер брелок большим пальцем.

— Это крест гугенотов, — пояснил он. — Видели когда-нибудь?

Я отрицательно покачала головой. Он дал мне его рассмотреть. Это был квадратный крест, снизу к нему была прикреплена голубка с расправленными крыльями.

— Voilà.[39] — Я поставила ящик к нему на стол. — Спасибо, что позволили посмотреть.

— Нашли что-нибудь?

— Нет. — Я протянула ему руку: — Merci beaucoup, monsieur.[40].

— Au revoir, la Rousse, — вяло ответив на рукопожатие, бросил он мне вслед.

В Лиль было возвращаться поздно, и я остановилась на ночь в одной из двух деревенских гостиниц. После ужина я попыталась дозвониться до Рика, но дома никто не ответил. Тогда я позвонила Матильде, которая оставила свой номер телефона и вырвала у меня обещание во что бы то ни стало сообщить ей последние новости. Узнав, что я ничего не добилась, Матильда сильно расстроилась, хотя и знала с самого начала, что шансов у меня немного.

Я, в свою очередь, поинтересовалась, как удалось смягчить месье Журдена.

— О, я просто заставила его почувствовать себя виноватым. Пришлось напомнить, что вы интересуетесь гугенотами, а он сам из гугенотской семьи, для точности — потомок одного из инициаторов бунта в Камсаре. Если не ошибаюсь, его звали Рене Лапорт.

— А-а, так, стало быть, все дело в гугенотах?

— Ну да. А чего вы ждали? Не надо судить его слишком строго. Дочь Журдена три года назад убежала с каким-то американцем-туристом. Больше того, он оказался католиком! Не знаю уж, что потрясло его больше — то, что он американец, или то, что католик. Сами видите, как эта история по нему ударила. До того он был хорошим, толковым работником. В прошлом году меня посылали к нему на помощь, разобраться с архивом.

Вспомнив помещение, набитое книгами и бумагами, я ухмыльнулась.

— Что в этом смешного?

— А вы когда-нибудь заглядывали в кабинет в глубине здания?

— Нет, Журден сказал, что потерял от него ключ, к тому же там все равно ничего нет.

Я описала ей истинное положение дел.

— Merde![41] Я так и знала, что он что-то скрывает! Надо было быть более настойчивой.

— Так или иначе, спасибо за содействие.

— Да о чем тут говорить. — Матильда помолчала. — А теперь скажите, кто такой Жан Поль?

Я покраснела.

— Библиотекарь в Лиле, городке, где я живу. А вы его откуда знаете?

— Он звонил мне нынче.

— Вам?

— Ну да. Интересовался, нашли ли вы то, что искали.

— Ах вот как?

— Это вас удивляет?

— Да. А впрочем, нет. Не знаю. И что же вы ему ответили?

— Посоветовала обратиться непосредственно к вам. Забавный тип.

Я поежилась.

Дорога в Лиль, вьющаяся вдоль Тарна по ущельям, оказалась не менее живописной. Но день выдался серый, и настроение у меня было под стать ему. От множества поворотов меня даже стало подташнивать. Под конец я уже спрашивала себя, зачем вообще затеяла все это предприятие.

Рика не оказалось дома, и по его рабочему телефону никто не отвечал. Дом казался безжизненным, я бродила по комнатам, не в силах заставить себя ни почитать, ни посмотреть телевизор. Долгое время я простояла в ванной перед зеркалом, разглядывая волосы. Мой парикмахер в Сан-Франциско давно уговаривал меня перекрасить волосы в каштановый цвет, полагая, что он пойдет моим карим глазам. Я неизменно отказывалась, но теперь, получается, он добился своего: волосы мои становятся рыжими.

Ближе к полуночи я начала волноваться: что, если Рик опоздал на последний поезд из Тулузы? Домашних телефонов его коллег у меня не было, а у кого еще его искать? Да и вообще мне было не с кем связаться, не от кого услышать слова ободрения и поддержки. Я мельком подумала, не позвонить ли Матильде, но было уже слишком поздно и не так мы близки, чтобы беспокоить ее в полночь.

В конце концов я набрала номер матери в Бостоне.

— А ты уверена, что он не говорил тебе, куда собрался? — повторяла она. — А ты куда ездила? Ты уверена, что уделяешь ему достаточно внимания?

Ее совершенно не интересовали мои генеалогические исследования. Семья Турнье не была ее семьей; художник из Севена и вообще Франция ничуть ее не занимали.

Я сменила тему разговора:

— Знаешь, мама, у меня порыжели волосы.

— Что? Ты их хной вымыла? Ну и как на вид?

— Ничем я… — Ну как ей объяснить, что они сами поменяли цвет? Кто в это поверит? — Да неплохо, — выговорила я наконец. — Можно даже сказать — хорошо. Очень естественный вид.

Я легла, но заснуть никак не получалось, все прислушивалась, не повернется ли ключ Рика в замке, никак не могла решить, стоит или не стоит волноваться, в конце концов, он взрослый человек, но, с другой стороны, ведь он всегда говорил, где его искать.

Встала я рано, выпила кофе, а в половине восьмого позвонила на фирму Рика. Девушка в приемной не знала; где он, но обещала выяснить у его секретарши, как только та появится на работе. Когда она позвонила — а произошло это примерно через час, — я уже настолько накачалась кофе, что голова слегка кружилась.

— Bonjour, madame Middleton, — пропела секретарша, — как поживаете?

Я уж устала втолковывать ей, что при замужестве не взяла фамилию Рика.

— Не знаете, где Рик?

— В Париже, по делам уехал, — ответила она. — Совершенно неожиданно, позавчера. Вернется сегодня вечером. А разве он не сказал вам?

— Нет. Не сказал.

— Минуту, я вам дам номер гостиницы, где он остановился.

Когда я дозвонилась туда, выяснилось, что Рик уже выехал. Не знаю уж почему, но это меня больше всего разозлило.

Разозлило настолько, что, когда он появился под вечер, я едва кивнула ему. Вроде бы он и удивился, застав меня дома, и обрадовался.

— Ты почему не сказал, что уезжаешь в командировку? — набросилась я на него.

— Потому что не знал, где тебя искать.

— Как это не знал? — возмутилась я. — Я ведь сказала, что уезжаю в Менд поработать в архиве. Ты мог бы найти меня там.

— Знаешь, честно говоря, ты в последние дни так странно себя ведешь…

— Это еще как следует понимать?

— Где бываешь, куда ездишь. Ты даже не удосужилась мне позвонить. Да и не сказала в точности, куда и насколько отправляешься. Я, например, и понятия не имел, что ты вернешься именно сегодня. С таким же успехом можно было предположить, что тебя не будет несколько недель.

— Не надо преувеличивать.

— Я и не преувеличиваю. И давай покончим с этим. Вряд ли ты можешь требовать, чтобы я докладывал тебе о своих передвижениях, если сама ничего не говоришь.

Я угрюмо уставилась в пол. Он настолько разумен, настолько прав, что, честное слово, хотелось как следует врезать.

— Ладно, — вздохнула я, — извини. Понимаешь, ни черта я там не нашла, вернулась, а тебя нет. Ну и еще, наверное, слишком много кофе выпила. Сама не соображаю, что говорю.

— В таком случае расскажи мне, чего же ты не нашла. — Рик засмеялся и обнял меня.

Я прижалась лицом к его плечу.

— Да не о чем рассказывать. Просто ничего. Разве что познакомилась со славной женщиной и сварливым стариканом.

Я почувствовала, как Рик потерся щекой о мой затылок, и откинула голову, чтобы посмотреть на него. Он прищурился:

— Ты что, покрасила волосы?

На следующий день мы с Риком прогуливались по субботнему рынку. Он обнял меня за плечи. Впервые за последние два месяца у меня было так легко на душе, и, дабы укрепиться в этом чувстве, а также отметить видимое отступление псориаза, я надела свое любимое платье — светло-желтое, без рукавов.

С приближением лета рынок становился все многолюднее. Сегодня тут было особенно много народа, площадь забита до отказа. Понаехало множество фермеров с фургонами, полными фруктов и овощей, сыра, меда, бекона, хлеба, пате, цыплят, кроликов, баранины. Можно было накупить кучу сладостей, приобрести халат, как у madame, и даже трактор.

Всех можно было встретить здесь сегодня: соседей, даму из библиотеки, madame — она сидела на скамейке и шушукалась о чем-то с двумя приятельницами, женщину из школы йоги, куда и я ходила, женщину, у которой поперхнулся ребенок, — словом, всех, кто мне раньше встречался.

Но даже в такой толпе я сразу заметила его. Издали казалось, что он переругивается с торговцем помидорами; но затем оба заулыбались и хлопнули друг друга по спине. Жан Поль подхватил сумку с помидорами, круто повернулся и едва не врезался в меня. Избегая явно нежелательного соприкосновения с помидорами, я отскочила в сторону и споткнулась обо что-то. Рик и Жан Поль, каждый со своей стороны, вцепились мне в локоть и, хоть я сразу восстановила равновесие, какое-то мремя не отпускали; Жан Поль первым убрал руку.

— Bonjour, Элла Турнье, — кивнув, сказал он и слегка округлил брови. На нем была светло-голубая рубаха; я вдруг испытала непреодолимое желание потрогать ее.

— Привет, Жан Поль, — спокойно откликнулась я.

Мне вспомнилось, вроде бы я где-то читала, будто при знакомстве сначала обращаются к тому, кто важнее. Я подчеркнуто повернулась к Рику и сказала:

— Рик, это Жан Поль. Жан Поль, это мой муж Рик.

Мужчины обменялись рукопожатиям и приветствиями:

— Bonjour.

— Привет.

Я с трудом удержалась от смеха, настолько они были не похожи друг на друга. Рик — высокий, широкоплечий, с золотистыми волосами, непосредственный. Жан Поль — маленький, жилистый, темноволосый, расчетливый. «Лев и волк», — подумала я. И оба друг другу не доверяют.

Повисло неловкое молчание. Жан Поль повернулся ко мне и спросил по-английски:

— Ну как успехи в Менде?

— Да так себе, — беззаботно отмахнулась я. — Ничего интересного. А точнее говоря, вообще ничего.

На самом деле чувствовала я себя отнюдь не так беззаботно, испытывая одновременно вину и радость от того, что Жан Поль звонил Матильде, а я ему не перезвонила; думая о том, что неловкий английский выдает его внутреннее смятение; что они с Риком так отличаются друг от друга и оба не сводят с меня глаз.

— Так что же, в других местах собираетесь продолжить поиски?

Я старалась не смотреть на Рика.

— В одно такое место я уже ездила — Ле-Пон-де-Монвер, но и там пусто. От тех времен вообще не много чего осталось. Да и вообще не так уж все это важно.

Насмешливая улыбка заключала в себе тройной смысл: вы говорите неправду; вы думали, что все получится легко; я же предупреждал вас.

Но ничего этого он не сказал, а только внимательно посмотрел на меня.

— У вас волосы порыжели, — констатировал он.

— Верно, — улыбнулась я.

Он сказал это, как и следовало сказать: ни вопроса, ни осуждения в его словах не было. На мгновение и Рик, и рыночная толпа куда-то исчезли.

Рик переложил руку мне на плечо. Я смущенно улыбнулась и сказала:

— Ладно, нам пора. Рада встрече.

— Au revoir, Элла Турнье, — ответил Жан Поль.

Некоторое время мы с Риком молчали. Я делала вид, будто тщательно выбираю нужный сорт меда, а Рик перебрасывал из ладони в ладонь кабачки. Наконец он нарушил молчание:

— Так это, стало быть, он и есть?

— Это библиотекарь, Рик. — Я искоса посмотрела на него. — Библиотекарь.

— И только?

— И только. — Это была моя первая ложь за долгое время.

Однажды днем, возвращаясь с урока йоги, я еще на улице услышала, как в доме надрывается телефон. Едва я успела схватить трубку и бросить, задыхаясь, «слушаю», как на меня обрушился такой поток возбужденной речи, что пришлось сесть и выслушать до конца. В какой-то момент мне удалось вклиниться:

— Да кто это?

— Матильда, это Матильда. Слушайте, это же здорово, вам надо непременно приехать и самой посмотреть!

— Не так быстро, Матильда, я просто не поспеваю за вами. Что именно здорово?

Матильда глубоко вздохнула.

— Мы отыскали нечто касающееся вашей семьи, Турнье.

— Минуту. Кто это «мы»?

— Месье Журден и я. Помните, я говорила, что в прошлом году мы с ним вместе работали в Ле-Пон-де-Монвер?

— Помню.

— Ну так вот, сегодня у меня был выходной, и я решила съездить туда и заглянуть в помещение, о котором вы мне говорили. Настоящая помойка! Мы с месье Журденом стали перебирать бумаги, и в одной из коробок он нашел сведения о вашей семье.

— А точнее? Книгу про мою семью?

— Нет, упоминание в книге. Собственно, это Библия. Фронтиспис Библии. Там люди, как правило — если, конечно, у них вообще есть Библия, — отмечают даты рождений, смертей, вступления в брак.

— А как здесь оказался этот экземпляр?.

— Хороший вопрос. Месье Журден — ужасный тип. Можете представить себе — такие ценные вещи валяются где попало. Скорее всего кто-то просто принес целый короб старинных бумаг. Чего в нем только не найдешь — церковные записи, закладные, но самое ценное — это, конечно, Библия. Правда, в неважном состоянии.

— А что такое?

— Она обгорела. Множество страниц совершенно черные. Но имя Турнье сохранилось, собственно, не одно имя, а много. И месье Журден уверен, что это те самые Турнье, которые вам нужны.

Я молчала, переваривая услышанное.

— Ну что, подъедете?

— Конечно. Вы где сейчас?

— Все еще в Ле-Пон-де-Монвер. Но мы можем встретиться где-нибудь на полпути. Скажем, в Родезе, часа через три. — Матильда на мгновение задумалась. — Да, так будет лучше всего. Встретимся в баре «Безумец Джо». Это в старом районе города, рядом с собором, за углом. Бар американский, так что вы сможете выпить мартини. — Она звонко рассмеялась и повесила трубку.

Выезжая из Лиля, я миновала на пути hфtе1 de ville. «Вперед, вперед, Элла, — подумала я, — он к этому не имеет никакого отношения».

Я притормозила, выскочила из машины, вошла в здание, взбежала по лестнице и, распахнув дверь в библиотеку, заглянула внутрь. Жан Поль сидел за своим столом в одиночестве и читал какую-то книгу. Он посмотрел на меня, но не пошевелился.

— Заняты? — осведомилась я, не переступая порога.

Он пожал плечами. После эпизода на рынке несколько дней назад такая отчужденность была естественна.

— Я кое-что обнаружила. Вернее бы сказать, для меня кое-что обнаружилось. Конкретные свидетельства. Вам это должно прийтись по душе.

— Что-нибудь связанное с вашим художником?

— Не похоже. Поехали со мной, там и увидим.

— Куда?

— То, о чем я говорю, обнаружилось в Ле-Пон-де-Монвер, но встреча у меня назначена в Родезе. — Я опустила взгляд. — Мне бы очень хотелось, чтобы вы поехали со мной.

Жан Поль изучающе посмотрел на меня и кивнул:

— Ладно. Сегодня мы закрываемся раньше обычного. Давайте встретимся через четверть часа на заправке по дороге в Альби.

— На заправке? Но какой в этом смысл? И как вы туда доберетесь?

— На машине. А там пересяду к вам.

— Но что мешает поехать вместе прямо отсюда? Я подожду вас у подъезда.

— Слушайте, Элла Турнье, вам приходилось когда-нибудь раньше жить в городке вроде Лиля?

— Нет. Но…

— Все объясню по дороге.

Жан Поль подъехал к заправке на белом «ситроене», той разновидности, что очень напоминает «фольксваген»-«жук», с мягкой крышей, открывающейся, как банка из-под сардин. Двигатель урчал очень знакомо, издавая тот хлюпающий звук, который всегда заставляет меня улыбаться. Мне казалось, что у Жана Поля должна быть спортивная машина, впрочем, и «ситроен» ему подходил.

Он с такими предосторожностями выходил из своей машины и перебирался в мою, что я не могла удержаться от смеха.

— Вы опасаетесь, что люди начнут сплетничать на наш счет? — спросила я, трогаясь.

— Городок небольшой. Тут немало старушек-кумушек, которым нечего делать, кроме как глазеть по сторонам и толковать об увиденном.

— Ну и что с того?

— Знаете, Элла, я опишу вам день такой кумушки. Она встает рано утром, завтракает на террасе и разглядывает прохожих. Затем отправляется за покупками; каждый день она заходит в одни и те же магазины, и разговаривает с другими женщинами, и смотрит, чем заняты люди. Далее она возвращается домой, останавливается у дверей, заводит разговоры с соседями и все смотрит, смотрит. Днем она ложится на часок соснуть, она знает, что в это время спят все и она ничего не пропустит. Проснувшись, она опять переходит на террасу и сидит там до заката, делает вид, что читает газету, но на самом деле наблюдает за всеми, кто проходит по улице. Вечером она выходит на прогулку и болтает с друзьями. В общем, разговоров и наблюдений набегает изрядно. И так изо дня в день.

— Но я-то не даю никаких поводов для сплетен.

— Они за что угодно ухватятся и так перекрутят, что не узнаете.

Я круто повернула.

— Как хотите, но я не сделала ничего, что могло бы вызвать интерес местной публики, дать повод для злословия или что еще вы там имеете в виду.

Некоторое время Жан Поль молчал.

— Вам ведь нравятся пирожки с луком, верно? — вымолвил он наконец.

На секунду я застыла, потом рассмеялась:

— Да, ужасный порок. Могу представить себе, насколько шокированы эти старые сплетницы.

— Они решили, что вы… что вы… — Жан Поль замялся. Я посмотрела на него. Он был явно смущен. — Что вы беременны, — договорил он.

— Что-о?

— Точнее, что вы хотите забеременеть.

— Но это же смешно. — Я чуть не поперхнулась. — С чего они взяли? И вообще, какое им до этого дело?

— В таких городках всем есть дело до всего. Считается, что люди вправе знать, будет ли у вас ребенок. Впрочем, теперь им известно, что вы не беременны.

— Вот и прекрасно, — пробормотала я и посмотрела на Жана Поля. — А откуда, собственно?

К моему удивлению, Жан Поль смутился еще больше.

— Да ерунда все это, ерунда, они просто… — Он вновь остановился и потеребил край нагрудного кармана.

— Просто — что? — При мысли о том, что им может быть известно, я почувствовала тошноту.

Жан Поль извлек из кармана пачку сигарет.

— Знаете автомат рядом с площадью?

— Ах, вон оно что.

Наверное, кто-то в тот вечер видел, как Рик покупал презервативы. Господи, что еще они вынюхали? Может, доктор всем сообщает подробности каждого визита? Или они роются в мусоре?

— Что еще обо мне говорят?

— Зачем вам это знать?

— Что еще обо мне говорят?

Жан Поль выглянул в окно.

— Берут на заметку все ваши покупки. Почтальон докладывает о каждом полученном вами письме. Известно, где вы бываете в течение дня и как часто выходите с мужем. А если вы не закрываете ставни, то и происходящее внутри дома тоже становится известно.

Казалось, Жан Поль скорее журит меня за то, что держу ставни открытыми, нежели земляков за то, что они заглядывают в окна.

Вспомнив, как едва не задохнулся ребенок и как сомкнулись передо мной спины, я вздрогнула.

— И что же говорят?

— Хотите знать?

— Да.

— Сначала толковали про пирожки с луком и про беременность. Потом начали перемывать косточки, когда вы купили стиральную машину.

— Но почему?

— Говорят, что нужно стирать одежду руками, как все. Что машины положены только женщинам с детьми. Говорят еще, что ставни вы выкрасили безвкусно и что для Лиля этот цвет не подходит. Что вам не хватает воспитания. Что не следует носить платья без рукавов. Что говорить по-английски с людьми неприлично. Что вы лгунья, потому что сказали мадам Роден в boulangerie, будто живете здесь — в то время, когда еще не жили. И это было первое о вас впечатление. Изменить его трудно.

Какое-то время мы ехали молча. Я не знала, что мне делать — то ли плакать, то ли смеяться. По-английски я разговариваю только в присутственных местах, но оказывается, это имеет большее значение, чем все мои попытки говорить по-французски. Жан Поль закурил сигарету и со скрипом опустил окно.

— А вы тоже считаете, что я веду себя неприлично мне не хватает воспитания?

— Нет. — Он улыбнулся. — И мне кажется, что вам чаще следует носить платья без рукавов.

Я вспыхнула.

— Что же, обо мне и единого доброго слова никто не сказал?

Жан Поль на мгновение задумался.

— Людям кажется, что у вас очень симпатичный муж, даже несмотря на… — Он потрогал шею сзади.

— Хвост.

— Вот-вот. Но они не понимают, зачем он бегает, и считают, что шорты его слишком коротки.

Я улыбнулась про себя. Действительно, в деревне бег трусцой выглядит странно, но Рику никогда не было дела до того, что говорят люди.

— Да, но вы-то откуда знаете, что обо мне говорят? — Я перестала улыбаться. — Пирожки с луком, беременность, ставни, стиральная машина и прочее? Вроде бы вы выше всех этих сплетен, но, получается, знаете не меньше других.

— Я не сплетник, — твердо заявил Жан Поль, выпуская в окно струю дыма. — Все это мне было передано как предупреждение.

— Предупреждение о чем?

— Элла, всякая наша встреча становится общественным событием. Вам не следует видеться со мной. Мне сказали, что о нас уже судачат. Мне следовало бы вести себя осмотрительнее. То есть я-то могу не волноваться, но вы женщина, а женщинам всегда труднее. Понимаю, понимаю, вы хотите сказать, что это не так, — заторопился он, видя, что я готова его перебить, — но, что бы вы на этот счет ни думали, так оно и есть. К тому же вы замужем. И иностранка. Что только осложняет положение.

— Меня оскорбляет, что вы ставите их суждение выше моего. Что дурного в наших встречах? Видит Бог, я ни в чем не провинилась. Я замужем за Риком, но из этого не следует, что мне запрещается разговаривать с другими мужчинами.

Жан Поль промолчал.

— И как только вы можете так жить? — нетерпеливо бросила я. — Среди всех этих сплетен. Что, и о вас тоже все известно?

— Нет. Конечно, привыкать к такой жизни после большого города было очень трудно, но я научился вести себя благоразумно.

— А-а, так вы называете это благоразумием — таиться от всех? Знаете, а ведь выглядим мы и впрямь грешниками.

— Боюсь, вы слишком все упрощаете. Больше всего задевает людей, если все происходит у них на глазах, прямо перед ноздрями.

— Перед носом. — Я невольно улыбнулась.

— Ну да, это я и хотел сказать, перед носом. — Он мрачно улыбнулся в ответ. — У них совсем другая психология.

— Что ж, так или иначе, но предупреждение пропало втуне. Встреча состоялась.

Весь остаток пути мы проделали молча.

Переплет наполовину сгорел, страницы обуглены, читать текст невозможно, за исключением фронтисписа. Чьим-то тонким почерком, выцветшими коричневыми чернилами было написано следующее:

«Жан Турнье, р. 16 августа 1507 г.

Женился на Анне Турнье 18 июня 1535 г.

Жак, р. 28 августа 1536 г.

Этьен, р. 29 мая 1538 г.

Женился на Изабель дю Мулен 28 мая 1563 г.

Жан, р. 1 января 1563 г.

Якоб, p. 2 июля 1565 г.

Мари, р. 9 октября 1567 г.

Сюзанна, р. 12 марта 1540 г.

Вышла замуж за Бертрана Було 29 ноября 1565 г.

Дебора, р. 16 октября 1567 г.».

Четыре пары глаз остановились на мне: Жан Поль, Матильда, месье Журден — который, к моему удивлению, оказался здесь же и сидел рядом с Матильдой, отпивая что-то из высокого бокала, — и девочка со светлыми волосами, оказавшаяся дочерью Матилды Сильвией; пристроившись на табурете со стаканом кока-колы в руках, она смотрела на меня расширившимися от возбуждения глазами.

Меня слегка подташнивало, тем не менее, прижимая Библию к груди, я улыбалась.

— Oui, — только и повторяла я, — oui.

Глава 5. ТАЙНЫ.

Прежде всего здесь были совсем другие горы.

Изабель вглядывалась в окружающие ее со всех сторон склоны; обнаженный каменный козырек у самой вершины выглядел так, что казалось, будто он может оторваться и рухнуть в любой момент. Деревья тоже были другие, они жались друг к другу, словно мох, оставляя между собой редкие ярко-зеленые прогалины.

«Наши Севенские горы, — думала Изабель, — напоминают живот женщины. А эти скорее похожи на плечи. Более острые, более определенные по форме, более строгие. Жить в таких горах будет нелегко». Изабель вздрогнула.

Они остановились у реки, на границе Мутье, часть большой группы путников, оставивших Женеву в поисках местожительства. Изабель с трудом удерживалась, чтобы не умолять их не задерживаться здесь, продолжить путь, пока не попадется что-нибудь более привлекательное. Но никто не разделял ее тревоги. Этьен и еще двое мужчин отправились в деревню, на постоялый двор, справиться насчет работы.

Река, пересекающая долину, была узкой и темноводной, с обеих сторон ее окаймляли березы. Во всем остальном Бирз ничем не отличался от Тарна, но выглядел неприветливо. Сейчас он почти обмелел, однако к весне сделается в три раза глубже. Пока взрослые спорили, дети побежали к реке. Маленький Жан и Мари окунули руки в воду, а Якоб встал на четвереньки и принялся разглядывать гальку на дне. Он медленно наклонился, вытащил черный камешек в форме расширенного сердца и, зажав его между пальцами, показал брату и сестре.

— Eh, bravo, mon petit, — воскликнул Гаспар, жизнерадостный одноглазый мужчина. Вместе со своей дочерью Паскаль он держал постоялый двор в Лионе и бежал, прихватив тележку с едой, которой делился со всеми, кто в ней нуждался. Семейство Турнье встретило их по дороге из Женевы, когда каштаны вышли, а картошки осталось только на один день. Гаспар и Паскаль накормили их, отмахнувшись от благодарностей и слышать не желая о возмещении.

— Такова воля Божья, — сказал Гаспар и рассмеялся, словно пошутил чрезвычайно остроумно. Паскаль же просто улыбнулась, напомнив Изабель Сюзанну с ее спокойным выражением лица и мягкими манерами.

Вернулись с постоялого двора мужчины; лицо Этьена выражало явную растерянность, широко раскрытые глаза его, лишенные ресниц и бровей, дико блуждали.

— О герцоге де Эгле тут и не слышали, — сказал он, покачивая головой. — И землю не у кого взять в аренду, и работы нет.

— А сами-то местные на кого работают? — спросила Изабель.

— На себя, — неуверенно откликнулся Этьен. — Кое-кому из здешних фермеров работники нужны, но только на сбор урожая конопли. Так что на какое-то время мы можем остаться.

— Папа, а что такое конопля? — поинтересовался Маленький Жан.

Этьен пожал плечами.

«Не хочет признаваться, что сам не знает», — подумала Изабель.

Они остановились в Мутье. До наступления заморозков семья Турнье нанималась то к одному фермеру, то к другому. В первый же день их отвели на поле конопли, которую они должны были срезать, а затем собирать на просушку. Они молча разглядывали жесткие волокнистые растения высотой с Этьена.

Наконец Мари задала вопрос, который у всех вертелся на языке:

— Мама, а как это едят?

Фермер расхохотался:

— Non, non, ma petite fleur,[42] это не для еды. Мы расплетаем эти растения на нити для одежды и веревок. Посмотри на мою рубашку. Она сшита из конопли. Иди сюда, потрогай!

Изабель и Мари провели пальцами по ткани. Она оказалась на ощупь плотной и грубой.

— Эту рубашку будут носить дети моего внука!

Он объяснил новым работникам, что им предстоит делать: сначала обрезать стебли, потом просушить, вымочить, чтобы стали мягче, отделить волокна, снова просушить, и выколотить растения, чтобы волокна отслоились окончательно. Теперь их можно вычесывать и сплетать.

— Этим вы будете заниматься всю зиму. — Он повернулся к Изабель и Анне: — Знаете, какими сильными руки будут!

— А что вы все-таки едите? — настойчиво спросила Мари.

— Да мало ли что! На рынке в Бьене мы меняем коноплю на пшеницу, овец, свиней и многое другое. Не бойся, fleurette,[43] с голода не умрешь.

Этьен и Изабель промолчали. В Севене они редко ездили на рынок: излишки продавали герцогу де Эглю. Изабель нахмурилась. Неправильно выращивать то, что не годится в пищу.

— У нас есть огороды, — успокоил их фермер. — Кое-кто выращивает зимние сорта пшеницы. В общем, не беспокойтесь, тут всего много. Возьмите хоть нашу деревню — много вы здесь голодающих видели? Или просто бедняков. Бог милостив. Мы упорно трудимся, и Он воздает нам.

Это правда, Мутье на вид была деревней более процветающей, чем их родные края. Изабель взяла косу и направилась в поле. Чувство у нее было такое, словно, лежа на спине, покачивается она на водной поверхности и просто вынуждена верить, что не пойдет ко дну.

К востоку от Мутье Бирз поворачивал на север, рассекая горный кряж и оставляя позади себя могучий утес из желто-серого камня, крепкого посредине и крошащеюся по краям. Когда Изабель увидела его впервые, ей захотелось опуститься на колени, настолько он напоминал формой церковь.

Ферма, где они сейчас жили, находилась в стороне от Бирза, восточнее, на одном из притоков. Всякий раз, отправляясь в Мутье либо возвращаясь оттуда, они проходили мимо утеса. Когда Изабель оказывалась одна, она неизменно осеняла себя крестом.

Дом был сложен из камня неизвестной им породы, более светлого и не столь твердого, как севенский гранит. На месте отслоившейся извести появлялись щели, отчего внутри становилось ветрено и промозгло. Оконные рамы и дверные стояки были сделаны из дерева, как, впрочем, и низкий потолок, и Изабель опасалась пожара. Старый фермерский дом, в котором жила семья Турнье, был целиком сложен из камня.

Но самое удивительное, в их доме, как и во всех других, не было дымохода. Его как бы заменял ложный потолок: дым собирался в пространстве между ним и крышей, просачиваясь сквозь небольшие отверстия, проделанные под навесом. Здесь также коптилось мясо, но это, похоже, было единственное преимущество такото рода конструкции. Все в доме было покрыто слоем сажи, и при закрытых дверях и окнах воздух становился мутным и спертым.

В первую зиму на новом месте, когда Изабель, покрыв голову какой-нибудь сальной, потемневшей от сажи тряпкой, сплетала веревки, стараясь, чтобы окровавленные пальцы не оставляли пятен на грубой пеньке, и знала, что снаружи нависает низкое серое небо и снег падает хлопьями и так будет в течение долгих месяцев, она порой думала, что вот-вот сойдет с ума. Ей не хватало солнца, освещающего скалистые горы, промерзшего ракитника, ясных морозных дней, огромного камина в доме Турнье, источающего тепло и выдувающего дым наружу. Но она молчала. Хорошо хоть какая-то крыша над головой есть.

— Когда-нибудь я сложу камин, — посулил Этьен одним сумрачным зимним полуднем под непрекращающийся кашель детей.

Он перевел взгляд на Анну. Та согласно кивнула.

— Дому нужны камин и нормальная печь, — продолжал он. — Но сначала надо вырастить урожай. А уж потом при первой же возможности займусь домом. И нам здесь будет хорошо и покойно. — Он посмотрел куда-то в угол, избегая взгляда Изабель.

Она перешла из комнаты в devant-bhis, свободное пространство между домом, амбаром и конюшней, покрытыми одной и той же крышей. Там ее хотя бы не сбивало с ног ветром и не залепляло снегом глаза. Она набрала полную грудь свежего воздуха. Дом выходил фронтоном на юг, но солнца, яркого, согревающего солнца, все равно не было. Изабель вгляделась в отдаленные белые склоны и увидела скрючившееся на снегу серое существо. Отступая назад, в полумрак devant-bhis, она заметила, как существо трусцой бежит в сторону леса.

— Теперь мне ничего не страшно, — почти прошептала она, обращаясь к Этьену и Анне. — И ваши чудеса здесь ни при чем.

Раза два в неделю Изабель отправлялась промерзшей тропинкой мимо желтого утеса в Мутье, где была общественная печь. Дома она всегда пекла хлеб у себя в печке или у отца, но здесь все приносили тесто в одно и то же место. Она дождалась, пока откроется заслонка и, чувствуя, как на нее дышит жаром, сунула тесто внутрь. Окружающие ее женщины, все в круглых шерстяных шапках, о чем-то негромко переговаривались. Одна из них улыбнулась ей:

— Как дети?

— Их все на улицу тянет, — улыбнулась в ответ Изабель. — Под крышей сидеть не любят. Дома было не так холодно. Тут они чаще хнычут.

— Теперь ваш дом здесь, — мягко поправила ее собеседница. — Теперь Бог здесь не оставляет вас Своим попечением. Он даровал вам мягкую зиму, как нынче.

— Верно, — согласилась Изабель.

— Да пребудет с вами Бог, мадам, — сказала на прощание женщина. Из-под мышек у нее виднелись батоны свежеиспеченного хлеба.

— И вам того же желаю.

«Здесь меня называют „мадам“, — подумала Изабель. — Никому нет дела до моих рыжих волос. В деревне триста человек, и никто не назвал меня la Rousse. О семействе Турнье известно только, что члены его — служители истины. Никто не шушукается у меня за спиной».

За все это Изабель была благодарна судьбе. Это примиряло ее с жизнью в скалистых горах с крутыми склонами, с суровыми зимами, с неведомыми растениями. Пожалуй, и без камина она обойдется.

У общественной печи и в церкви Изабель часто встречалась с Паскаль. Поначалу та ограничивалась односложными репликами, но потом разговорилась и в конце концов поведала Изабель свою прежнюю жизнь в подробностях.

— В Лионе я большую часть времени проводила на кухне, — начала она как-то в воскресенье, когда они с Изабель стояли в толпе перед церковью. — Но после того как от чумы умерла мама, мне пришлось прислуживать. Постоянно быть в обществе незнакомых мужчин, когда каждый норовит тебя ущипнуть, — удовольствие маленькое. — Паскаль вздрогнула. — К тому же подавать так много вина, если пить его — грех, неправильно. В общем, я старалась, когда только возможно, не быть на виду.

Паскаль помолчала.

— Но папе, — продолжала она, — такая жизнь нравится. Знаете, он рассчитывает заполучить «Белую лошадь», если, конечно, нынешние хозяева от нее откажутся. На всякий случай он поддерживает с ними добрые отношения. В Лионе наш постоялый двор тоже назывался «Белой лошадью». Отец видит в этом предзнаменование.

— А по прежней жизни вы не скучаете?

Паскаль отрицательно покачала головой.

— Мне здесь нравится. Здесь мне покойнее, чем в Лионе. Слишком уж много там народа, вы и не поверите.

— Покойнее, это верно. Но мне не хватает неба, — вздохнула Изабель. — Широкого неба, простирающегося до самых краев мира. Здесь горы закрывают небо. А дома — открывают.

— А мне не хватает каштанов, — заявила Мари, прижимаясь к матери.

Изабель согласно кивнула.

— Когда они все время у тебя под рукой, не замечаешь, что они есть. Это как с водой. Ее не замечаешь, пока тебе не захочется пить, а пить нечего.

— Но ведь дома было опасно?

— Да. — Вспомнив запах горелого человеческого мяса, Изабель тяжело вздохнула. — Эти круглые шляпки такие забавные, — сменила она тему, указывая на стоявших неподалеку женщин. — Вы бы такую когда-нибудь надели поверх платка?

Обе рассмеялись.

— А что, может, когда-нибудь и мы будем их носить и вновь прибывшие будут так же смеяться над нами, — заметила Изабель.

Откуда-то из гущи толпы донесся громовой голос Гаспара:

— Солдаты! Я скажу вам о католиках-солдатах такое, что у вас волосы дыбом на голове встанут.

Улыбка исчезла с лица Паскаль. Она опустила взгляд, все тело ее напряглось, руки сжались в кулаки. Сама она о бегстве не рассказывала, но Изабель знала эту историю во всех подробностях от Гаспара. Сейчас он живописал ее новому знакомому.

— Услышав о резне в Париже, католики в Лионе как с ума посходили и ринулись на наш постоялый двор, собираясь разорвать нас на части, — говорил он. — При появлении солдат я подумал: единственный способ спастись — выставить им вина. Что я сразу же и сделал… «Aux frais de la maison! — во всю глотку орал я. — За счет заведения!» И действительно, это остановило их. Вы же знаете католиков, стакана мимо рта они не пронесут. Отчего и делишки наши шли неплохо. Скоро они надрались так, что забыли, зачем пришли, и, пока Паскаль подносила и подносила им, я собрал весь свой скарб прямо у них под носом.

Паскаль поспешно отошла от Изабель и исчезла за церковной оградой. «Неужели Гаспар не видит, что с его дочерью что-то неладно?» — думала Изабель, пока тот под общий смех продолжал свое повествование.

Вскоре она присоединилась к Паскаль. Ее только что стошнило, она опиралась о стену и нервно вытирала рот. Изабель отметила ее бледность и покрасневшие глаза. Так, все ясно, мысленно отметила она, три месяца. А мужа нет.

— Изабель, вы ведь когда-то были акушеркой? — заговорила наконец Паскаль.

Изабель отрицательно покачала головой.

— Мать кое-чему меня обучила, но Этьен… его семья после брака запретила мне заниматься акушерством.

— Но вы ведь разбираетесь… словом, когда должен родиться ребенок и….

— Да.

— А что, если… если младенец исчезнет, про это вы что-нибудь знаете?

— Вы хотите сказать, если Бог возьмет его?

— Э-э… ну да, это я и имею в виду. Если Бог того пожелает.

— Да.

— А что… есть какая-то особая молитва?

Изабель на мгновение задумалась.

— Встретимся через два дня подле утеса и помолимся вместе.

Паскаль заколебалась.

— Это случилось в Лионе, — выпалила она. — Как раз когда мы бежали. Они слишком напились. Папа ничего не знает…

— И не узнает.

Чтобы найти можжевельник и руту, Изабель пришлось углубиться в лес. Когда два дня спустя Паскаль пришла к утесу, она заставила ее проглотить приготовленное снадобье, опустилась вместе с ней на колени и молилась святой Маргарите до тех пор, пока земля не сделалась красной от крови.

Такова была первая тайна в ее новой жизни.

В первое же Рождество, которое они отпраздновали в Мутье, Изабель обнаружила, что Святая Дева не забыла ее.

Тут было две церкви. Последователи Кальвина захватили католическую церковь Святого Петра, сожгли изображения святых и переделали алтарь. Вместе с каноническими обрядами исчезло аббатство, бывшее на протяжение сотен лет свидетелем множества чудес. Часовня, примыкавшая к нему, l'Eglise de Сhа1iиrеs, стала теперь приходом в Перфи, крохотной деревушке рядом с Мутье. Четыре раза в год, на праздники, жители Мутье ходили на утреннюю службу в церковь Святого Петра, а на дневную — в Перфи.

На первое Рождество семейство Турнье, все в черных костюмах, подаренных Паскаль и Гаспаром, отправилось в часовенку. Народу там было столько, что Изабель пришлось стать на цыпочки, чтобы хотя бы попытаться увидеть священника. Впрочем, вскоре она оставила эти попытки и принялась разглядывать настенную живопись над хорами. Картины были выдержаны в зеленых, алых, желтых и коричневых тонах и представляли собой изображение Христа с Книгой Жизни в руках и, чуть ниже, двенадцати апостолов. Ничего подобного Изабель не видела с самого детства, когда ей показали витражи и изваяние Мадонны с Младенцем.

Вновь поднявшись на цыпочки, чтобы разглядеть фигуры, написанные на уровне глаз, Изабель чуть не вскрикнула. Справа от священника было выцветшее изображение Святой Девы, печально вглядывающейся куда-то в даль. Хоть глаза и наполнились слезами, Изабель удалось не выдать своего состояния. Она смотрела на священника, время от времени переводя взгляд на картину.

Дева взглянула на нее, улыбнулась и тут же вновь приняла скорбное выражение. Никто, кроме Изабель, этой улыбки не заметил.

И это стало второй тайной.

С тех пор по праздничным дням Изабель прежде всего направлялась в Перфи, чтобы стать к Деве как можно ближе.

С весенним солнцем пришла третья тайна. Ночью снег растаял, и ручейки с гор побежали вниз, полня водою реку. Потом солнце появлялось на небе вновь и вновь, небо заголубело, трава пошла в рост. Двери и окна можно было держать открытыми, дети выбежали на улицу, дым рассеялся, Этьен жмурился на солнце, как сытый кот, и время от времени улыбался Изабель. Поседевшие волосы старили его.

Изабель радовалась солнцу, но оно же ее настораживало. Каждый день она уводила Мари в лес и тщательно осматривала ее волосы, вырывая любую рыжую прядь. Мари терпела и никогда не плакала от боли. Она только просила мать сохранить волосы, спрятать все увеличивающийся клубок в дупле ближайшего дерева.

Однажды Мари подбежала к матери и спрятала лицо у нее на коленях.

— Кто-то взял мои волосы, — прошептала она сквозь слезы, даже и в этот момент не забывая, что никто ничего не должен знать.

Изабель по очереди посмотрела на Этьена, Анну и мальчиков. Если не считать кислого выражения лица Анны, ничто не свидетельствовало о каких-либо подозрениях.

Вместе с Мари Изабель отправилась к дереву и, тщательно обыскивая дупло, заметила при свете солнечного луча птичье гнездо.

— Здесь! — показала она дочери.

Мари засмеялась и захлопала в ладоши.

— Берите! — крикнула она птицам, беря пучок волос за оба конца и позволяя ему медленно опуститься на землю. — Берите, они ваши! А я теперь всегда буду знать, где мои волосы.

Она закружилась и со смехом упала на землю.

Непрестанно звучал тонкий свист, похожий на птичью трель. Он был слышен в любом месте долины. Через какое-то время в него вплелись другие звуки — дребезжание и скрип немазаных колес какой-то повозки, подпрыгивающей на камнях где-то наверху; эти звуки эхом доносились до поля, где крестьяне сажали лен. Этьен послал Якоба разузнать, что происходит. Когда сын вернулся, он взял Изабель за руку и повел ее — семья тронулась следом — в дальний конец деревни. Там уже стояла повозка, окруженная толпой местных жителей.

Коробейник был невысокого роста, черноволосый, с бородой и длинными усами, хитроумно закрученными на концах; на голове у него, как перевернутое вверх дном ведро, сидела кепка в красно-желтую полоску. Коробейник устроился на самом верху целой кучи товаров, раскачиваясь с видом человека, который в своем деле не один пуд соли съел. При этом он ни на минуту не закрывал рот, говоря с таким странным певучим акцентом, что Изабель улыбнулась, а Этьен пристально посмотрел на него.

— Апельсины, а вот апельсины! Кому апельсины? Апельсины, маслины, лимоны из Севильи! А вот, кому нужен отличный медный горшок! Не угодно ли, кожаная сумка? Прошу вас, шнурки. Эй, красавица, они так идут к вашим туфлям! Берите! Не желаете ли и пуговицы в масть? А вот нитки, кружево, специально для вас, вы такого не видали еще! Берите! Желаете посмотреть? Пожалуйста, подходите, смелее, смотрите, трогайте, за огляд деньги не беру. А, это вы, Жак Ла Барб, bonjour encore![44] Слышал от вашего брата, что он скоро уезжает из Женевы, а сестра, говорит, все еще где-то около Лиона. И чего ей не жить с вами в таком славном местечке? А впрочем, дело хозяйское. Эй, Авраам Ружмон, вас в Бьене ждет лошадь. Отличное приобретение, собственными глазами видел. Вот уж прокатите свою красавицу дочь по деревне. А, и вы здесь, monsieur le régent,[45] я тут на днях вашего сына видел…

Так он и тараторил, передавая вместе с покупками приветы и пожелания. Люди смеялись и поддразнивали его; всем был мил и приятен вид знакомого человека, само появление которого всякий раз знаменовало либо конец суровой зимы, либо праздник урожая.

В какой-то момент он наклонился к Изабель.

— Que bella,[46] а вас я вижу впервые! Не угодно ли посмотреть на мой товар? — Он похлопал по рулону ткани подле себя. — Подходите, не стесняйтесь!

Изабель робко улыбнулась и опустила голову. Этьен нахмурился. У них не было ни копейки, ничего, меньше чем ничего, они были должны буквально всем в Мутье. Сразу по прибытии им дали двух овец, пару мешочков с семенами льна и конопли, одеяла, одежду. Возвращения долга никто не ожидал, но предполагалось, что и они будут так же щедры по отношению к новым беглецам. Так что сейчас они просто стояли, наблюдая за торговлей и поглядывая завистливо на кружево, новенькую упряжь, светлый льняной комбинезон.

Вдруг Изабель услышала, как коробейник упомянул Эль.

— Может, знает? — шепнула она на ухо Этьену.

— Только ни о чем не спрашивай, — прошипел он.

«Он просто не хочет знать, — подумала Изабель. — Но я-то хочу».

Дождавшись, пока Этьен с Анной уйдут домой, а Маленький Жан и Мари устанут носиться вокруг фургона и отправятся на реку, она подошла к коробейнику.

— Извините, месье, — негромко проговорила она.

— Да, bella, что угодно? Выбирайте, прошу!

Изабель покачала головой:

— Нет-нет, я просто хотела спросить: в Эле вам не приходилось бывать?

— Как же, на Рождество был. А что?

— Там моя невестка с мужем. То есть они могут быть там. Сюзанна Турнье и Бертран Було. У них есть дочь, Дебора, а теперь, коли на то воля Божья, и маленький.

Впервые за все время коробейник умолк и задумался. Похоже, он перебирал в памяти многочисленные лица и имена, которые видел и слышал в ходе своих поездок.

— Нет, — вымолвил он наконец, — с такими не встречался. Но если хотите, когда окажусь в Эле, могу порасспрашивать. А вас как зовут?

— Изабель. Изабель дю Мулен. Мой муж — Этьен Турнье.

— Изабелла, que bella. Прекрасное имя, я ни за что его не забуду. — Коробейник улыбнулся. — А у меня для вас кое-что есть, отличная вещица. — Он понизил голос: — Я мало кому ее показываю.

Он обвел Изабель вокруг фургона и начал рыться в товарах. На свет появился тюк светлого льна. В этот момент к Изабель подошел Якоб, и коробейник кивнул ему:

— Подходи, малыш, не стесняйся, по глазам вижу, что тебе хочется посмотреть на все это богатство. Ну так и смотри.

Он наклонился и принялся трясти тюк, пока наружу не вывалился… Это была четвертая тайна. Изабель и не думала, что ей еще хоть раз в жизни выпадет увидеть такой цвет. Она вскрикнула, приподнялась на цыпочках и потрогала ткань. Это была мягкая шерсть густой окраски. Она склонила голову и прижалась к ткани щекой.

Коробейник кивнул.

— Ну вот, я так и думал, вы знаете, что это за цвет, — удовлетворенно сказал он. — Голубой цвет Девы из церкви Святого Захарии.

— А где это? — Изабель разгладила ткань.

— В Венеции. Красивая церквушка. У этого цвета целая история. Ткач взял за образец одеяние Мадонны с картины в церкви Святого Захарии. В знак благодарное ти за сотворенные ею чудеса.

— Какие чудеса? — У Изабель расширились глаза.

— У ткача была любимая маленькая дочь, и как-то она исчезла, в Венеции такое часто бывает. Дети падают в каналы и тонут. — Коробейник перекрестился. — Словом, девочка не вернулась домой, и отец пошел в церковь Святого Захарии помолиться за упокой ее души. Не один час простоял он перед изображением Святой Девы. А когда вернулся домой, нашел там дочь целой и невредимой! И в знак благодарности соткал эту ткань, ткань особого голубого оттенка, чтобы сшить из нее платье дочери, а она будет носить его и всегда жить под покровительством Святой Девы. Другие хотели последовать его примеру, но ничего не получилось. У этой краски есть секрет, но знает его только сын ткача. Это семейная тайна.

Изабель не сводила глаз с ткани, затем перевела взгл на коробейника. По щекам у нее катились слезы.

— Мне нечем заплатить, — сказала она.

— Ничего, bella, у меня все равно есть для вас небольшой подарок. Голубой подарок.

Коробейник наклонился, вытянул из потертого конца нитку длиной в палец и с глубоким поклоном протянул ее Изабель.

* * *

Изабель часто думала о голубой материи. Купить она ее никак не могла, даже если были бы деньги, — Этьен с Анной ни за что бы не позволили.

«Католическая тряпка!» — прошипела бы Анна, если бы могла говорить.

Изабель спрятала нитку в подоле платья и извлекала ее, когда оставалась одна или с Якобом, который был не болтлив и ни за что бы не выдал их общую с матерью тайну. Потом одна из овец неожиданно родила лишнего ягненка, и у Изабель появилась последняя тайна.

Сначала их было двое. Овца вылизала новорожденных и принялась за ними ухаживать, спала, прикрывая своим отяжелевшим выменем. Вернувшись как-то с поля посмотреть, как чувствуют себя мать с потомством, Изабель увидела еще одну пробивающуюся наружу головку. Она вытянула крохотное тельце, убедилась, что в нем теплится жизнь, и положила перед матерью — пусть вылизывает. Пока новорожденный сосал материнское вымя, Изабель сидела рядом, погруженная в свои мысли. Тайны прибавляли ей силы.

Леса, окружавшие Мутье, были такие густые, что она знала немало мест, куда не заходил никто. В одно из таких мест она и отнесла ягненка, сделала ему там убежище из веток и сена, кормила его и ухаживала целое лето втайне от всех.

За одним исключением. Как-то ягненок тянул материнское молоко, которое Изабель нацедила в кожаный мешок, и в этот самый момент из-за бука появился Якоб. Присев на корточки рядом с матерью, он положил руку на спину ягненку.

— Тебя папа ищет, — сказал он, поглаживая ягненка.

— И давно тебе известно, что я хожу сюда?

Якоб лишь пожал плечами, продолжая играть с ягненком, почесывая ему одно ухо, потом другое.

— Поможешь ухаживать за ним?

— Конечно, мама. — Якоб поднял на нее глаза и улыбнулся так, что уже одна эта улыбка была словно подарок.

На сей раз посвист коробейника уже не застал Изабель врасплох. При виде ее он широко улыбнулся, и она тоже ответила ему приветливой улыбкой. Пока они с Анной разглядывали товары, Якоб взобрался в повозку и принялся показывать коробейнику свои камушки, украдкой передавая ему попутно слова матери. Коробейник кивнул, отдав при этом должное необычной форме и окраске камней.

— У тебя хороший глаз, mio bambino,[47] — сказал он. — Хороший цвет, хорошая форма. Ты больше смотришь, меньше говоришь в отличие от меня. Я-то слова люблю, а ты вроде предпочитаешь разглядывать вещи, правда? Ну конечно, правда.

Коробейник начал передавать обычные приветы и сообщения и, поймав взгляд, Изабель, щелкнул пальцами.

— Да, чуть не забыл. Я нашел ваших в Эле.

Даже Этьен с Анной против воли выжидательно посмотрели на него.

— Да-да. — Коробейник замахал руками, как мельница. — Я видел их на рынке в Эле, право, bella famiglia.[48] Я сказал, что видел вас, они рады, что у вас все хорошо.

— А у них-то как, все в порядке? — спросила Изабель. — Ребенок?

— Да. Да, малышка. Бертран, Дебора и Изабелла, вспомнил!

— Нет, Изабель — это я. Вы хотите сказать, Сюзанна.

«Наверное, просто в именах запутался», — подумала Изабель.

— Нет-нет, Бертран и две девочки, Дебора и Изабелла, она еще совсем крошка, эта Изабелла.

— А Сюзанна? Мать?

— Ах, вот вы о ком. — Коробейник помолчал, глядя на них и нервно теребя усы. — Тут такое дело, понимаетели. Она умерла при родах.

Он отвернулся, явно испытывая смущение, что поневоле стал вестником беды, и занялся покупателем, выбирающим кожаную упряжь. Изабель понурилась, на глазах у нее выступили слезы. Этьен и Анна отошли в в сторону и остановились с опущенными головами.

Мари взяла Изабель за руку.

— Мама, — прошептала она, — когда-нибудь ведь я увижу Дебору, правда?

Ближе к концу дня, уже на обратном пути, коробейник встретился с Якобом, и в сумерках состоялся обмен: ягненок на голубую ткань. Мальчик спрятал ее в лесу. На следующий день они с матерью извлекли ее из укрытия и долго вглядывались в переливающийся цвет. Затем они завернули ее в парусину и спрятали в соломенный матрас, на котором спали все дети.

— Что-нибудь мы из этого сделаем, — посулила Изабель сыну. — Что именно — подскажет Бог.

Осенью они собрали свой первый урожай конопли. Однажды Этьен послал Маленького Жана в лес нарезать толстых веток дуба для отбивания конопли. Остальные, смастерив наспех козлы, принялись носить из амбара охапки конопли и укладывать их.

Маленький Жан вернулся с пятью ветками на плечах и птичьим гнездом, где лежали пряди волос Мари.

— Смотри, бабушка, что я нашел, — похвастался он, передавая Анне гнездо.

При солнечном свете волосы особенно сильно отлипали медью.

Мари невольно вскрикнула. Изабель вздрогнула.

Этьен перевел взгляд с одной на другую. Анна внимательно всмотрелась в гнездо, затем наклонилась над головой девочки. Она бросила яростный взгляд на Изабель и протянула гнездо сыну.

— Ступайте на реку, — велел детям Этьен.

Маленький Жан положил палки на землю и изо всех сил дернул сестру за волосы. Она заплакала, Маленький Жан улыбнулся, и Изабель вспомнила мужа, каким он был, когда она впервые его увидела. Уходя, мальчик вытащил нож, взялся за лезвие и швырнул в дерево. Нож вошел точно в середину ствола.

«Ему всего десять лет, — подумала Изабель, — а ведет себя и рассуждает как мужчина».

Якоб взял Мари за руку и, испуганно оглянувшись на мать, повел сестру к реке.

Дожидаясь, пока дети исчезнут из виду, Этьен молчал. Затем ткнул пальцем в гнездо:

— Что это?

Изабель отвела взгляд. Секреты были для нее внове и она не знала, как быть, когда их раскрывают. Она решила сказать правду.

— Это волосы Мари, — едва слышно произнесла Изабель. — У нее стали появляться рыжие пряди, и я вырывала их в лесу. А птицы свили из них гнездо. — Она проглотила слюну. — Мне не хотелось, чтобы девочку дразнили. Чтобы ее… судили.

Перехватив взгляд, которым обменялись Этьен и Анна, Изабель почувствовала себя так, словно камень проглотила. Уж лучше бы она соврала.

— Я хотела как лучше, — крикнула она. — Всем лучше! Я не думала ни о чем дурном!

Этьен устремил взгляд куда-то вдаль.

— Ходят слухи, — медленно произнес он. — Толки разные ходят.

— Какие толки?

— Лесник Жак Ле Барб говорит, что ему показалось, будто он видел тебя в лесу с ягненком. А кто-то еще обнаружил на земле пятно крови. Люди всякое о тебе говорят, la Rousse. Тебе это нравится?

«Итак, обо мне говорят, — думала Изабель. — Даже здесь. И мои тайны — никакие, оказывается, не тайны. И эти тайны ведут к другим тайнам. Неужели и они раскроются?».

— И еще одно. Когда мы уходили из Мон-Лозера, с тобой был мужчина. Пастух.

А это-то как стало известно? Эту тайну Изабель даже от себя скрывала, не позволяла себе думать о нем. Тайное тайных.

Она посмотрела на Анну и неожиданно все поняла. «На самом деле Анна может говорить, — подумала Изабель. — Она может говорить и говорит с Этьеном. И она видела нас в Мон-Лозере». Эта мысль заставила ее содрогнуться.

— Что скажешь, la Rousse?

Она молчала, понимая, что слова не помогут, и боясь, что стоит открыть рот, как последние ее тайны станут явными.

— Что ты скрываешь? Что ты сделала с ягненком? Убила его? Принесла в жертву дьяволу? Или обменяла на что-нибудь у этого коробейника-католика, который смотрел на тебя, как кот на молоко?

Этьен подобрал палку, схватил Изабель за руку и потащил в дом. Он заставил ее стать в угол, а сам принялся яростно обшаривать комнату, швыряя на пол горшки, шевеля угли, раздирая в клочья матрасы — сначала их собственный с женой, затем Анны. Когда дело дошло до матраса, на котором спали дети, Изабель затаила дыхание.

«Ну вот и все, конец, — подумала она. — Помоги мне, Пресвятая Богородица».

Этьен схватил матрас за концы и вытряхнул солому.

Материи там не оказалось.

Удара она не ожидала — раньше он никогда не поднимал на нее руку. Изабель рухнула на пол.

— Ты нас своими ведовскими чарами не охмуришь, la Rousse, — вкрадчиво сказал Этьен, и, схватив палку, принесенную Маленьким Жаном, принялся избивать жену.

Глава 6. БИБЛИЯ.

Проснулась я то ли от дыма, то ли от свежего воздуха из опущенного окна машины. Открыв глаза, я увидела красное плавающее пятно зажженной сигареты, затем держащую ее руку — она лежала на руле. Не поворачивая головы, я проследила, как рука переходит в плечо, затем обозначается профиль. Жан Поль вглядывался вперед, словно продолжая вести машину, но на самом деле она стояла на месте, с выключенным двигателем. Не знаю уж, как долго мы здесь стояли.

Я сидела к нему лицом, на пассажирском месте, свернувшись калачиком и прижавшись щекой к жесткому подголовнику; волосы упали на лицо и забились в рот. Я скосила глаза — Библия, обернутая в целлофан, лежала на заднем сиденье.

Хотя я не пошевелилась и не сказала ни слова, Жан Поль повернул ко мне голову. Мы просто смотрели друг на друга, не говоря ни слова. Молчать было славно, о чем он думает, можно было только гадать: выражение его лица непроницаемым не назовешь, но и открытым тоже.

Сколько надо времени, чтобы переступить через два года брака и еще два до того? Этот вопрос мне никогда не приходил в голову; после знакомства с Риком я решила, что поиски завершены. От подружек я слышала, как трудно найти подходящего мужчину, о безнадежных романах, о разбитых сердцах, но никогда не ставила себя на их место. Это примерно как просмотр фильма о краях, где тебе точно не придется побывать — в Албании, или Финляндии, или Панаме. И вот теперь, похоже, у меня на руках авиабилет в Хельсинки.

Я положила руку ему на ладонь. Кожа оказалась теплой. Пальцы мои двинулись вверх, к сгибу локтя и краю завернутого рукава рубахи. Когда я добралась до предплечья и остановилась, не зная, что предпринять дальше, он обернулся, накрыл мою руку ладонью и задержал на бицепсах.

Крепко вцепившись в него, я распрямилась и откинула волосы с лица. Во рту сохранялся запах маслин, брошенных в бокал мартини, которым Матильда угощала меня нынче вечером. На плечи был наброшен черный пиджак Жана Поля; мягкий на ощупь, он пах сигаретами, листьями и теплой кожей. Пиджаков Рика я никогда не надевала — он гораздо выше и шире в плечах, и его пиджаки висят на мне как на вешалке, да и рукой не пошевелишь. А сейчас было ощущение, будто на тебе вещь, которую носишь годами.

Раньше, сидя в баре вместе со всеми остальными, мы с Жаном Полем весь вечер говорили по-французски, и я дала себе слово и далее не переходить на английский.

— Nous sommes arrivés chez nous?[49] — сказала я и тут же пожалела об этом. Грамматически все правильно, но само это сочетание — chez nous — звучит так, будто мы живем вместе. Вот так у меня всегда с французским — только за буквальным смыслом слежу, а игру слов упускаю.

Впрочем, даже если Жан Поль и уловил двусмысленность, сделал вид, что не заметил.

— Нет, на заправку, — ответил он тоже по-французски.

— Спасибо, что сели за руль.

— Не за что. Можете вести?

— Да. — Я вдруг полностью протрезвела и почувствовала его руку.

— Жан Поль… — начала я, не зная толком, что собираюсь сказать.

— Вы всегда избегаете в одежде ярких цветов, — после некоторого молчания заговорил он.

— Вы правы. — Я откашлялась. — Наверное, с тех самых пор, как вышла из школьного возраста.

— Ясно. Гёте как-то заметил, что яркие цвета любят только дети и простые люди.

— Прикажете считать это комплиментом? Я всего лишь люблю естественные ткани, вот и все. Хлопок, шерсть и особенно — как это будет по-французски? — Я указала на свой рукав.

Жан Поль убрал свою ладонь с моей, чтобы пощупать материю. Для этого хватило большого и указательного пальцев, остальные прикасались к моей обнаженной руке.

— Le lin. А по-английски?

— Лен. Я всегда ношу льняную одежду, особенно летом. Люблю естественные цвета, белый, коричневый. Тут я запнулась.

Для перечисления оттенков моего французского явно не хватало, скажем, как будет по-французски «пемза», «жженый сахар», «ржавчина», «охра», «сепия», «цвет небеленого полотна» и так далее?

Жан Поль отпустил мой рукав и переложил руку на руль. Я взглянула на свою ладонь, покоящуюся после преодоления стольких трудностей у него на плече, и чуть не заплакала. С большой неохотой я убрала ее оттуда, сунула под мышку, сбросила пиджак Жана Поля и посмотрела вперед. С чего это мы, собственно, заговорили о моих вкусах в одежде? Мне было холодно, хотелось домой.

— Гёте, — фыркнула я, упираясь каблуками в пол и раздраженно откидываясь на спинку сиденья.

— Что Гёте?

Я перешла на английский:

— Только вы способны в такой момент вспомнить кого-нибудь вроде Гёте.

Жан Поль щелчком выбросил окурок и поднял окно. Затем открыл дверь, вышел из машины, размял затекшие ноги. Я протянула ему пиджак и переместилась на водительское сиденье. Он накинул пиджак и наклонился, положив одну руку на дверь, другую — на крышу машины. Он посмотрел на меня, покачал головой и вздохнул — получилось нечто вроде сердитого шипения сквозь стиснутые зубы.

— Не люблю вмешиваться в семейные дела, — негромко проговорил он по-английски. — Даже в тех случаях, когда не могу оторвать от чьей-то жены глаз и она вечно спорит со мной, и злит, и привлекает в одно и то же время. — Он наклонился, быстро поцеловал меня в обе щеки и начал уже было разгибаться, когда моя рука, моя предательская рука, взметнулась вверх, обхватила его за шею и потянула вниз.

Я уж и не помню, когда в последний раз целовалась с кем-нибудь, кроме Рика. Забыла, какими разными могут быть мужчины. Губы Жана Поля были податливыми, но плотными, лишь слегка намекая на то, что располагается за ними. У него был пьянящий запах; я оторвалась от его губ, потерлась щекой о наждак скул, уперлась носом в шею и глубоко вдохнула. Он опустился на колени, отвел мою голову немного назад и пробежался, как гребенкой, пальцами по волосам. Улыбнулся:

— Знаете, Элла Турнье, эти рыжие волосы делают вас похожей на француженку.

— Вообще-то я их не красила.

— А я этого и не утверждаю.

— Это Рик… — Мы оба застыли как по команде, Жан Поль перестал поглаживать мои волосы.

— Извините, — пробормотала я. — Я совсем не хотела… — Я вздохнула и нырнула на самую глубину. — Знаете, раньше я никогда не чувствовала, что мне с Риком плохо, но сейчас ощущение такое, будто что-то… будто мы пытаемся решить ребус — все детали на месте, а картинка все равно не складывается. — В горле у меня пересохло, и я замолчала.

Жан Поль оставил мои волосы в покое.

— Слушайте, Элла, мы поцеловались, но из этого еще не следует, будто ваш брак пошел прахом.

— Нет, но… — Я остановилась.

Если у меня появились сомнения относительно нашего с Риком будущего, то и делиться ими следует с ним, а не с кем другим.

— Мне хочется видеться с вами, — упрямо сказала я. — Это возможно?

— В библиотеке — да. Но не на заправочной станции. — Он взял меня за руку и поцеловал ладонь. — Au revoir, Ella Tournier. Bonne nuit.[50].

— Bonne nuit.

Он выпрямился. Захлопнув дверь, я смотрела, как он идет к своей консервной банке и залезает внутрь. Он включил двигатель, слегка посигналил и отъехал. Хорошо, что он не настоял на том, чтобы я уехала первой. Я дождалась, пока за поворотом длинной, усаженной с обеих сторон деревьями дороги исчезнут габаритные огни, глубоко вздохнула, взяла с заднего сиденья Библию и, положив ее на колени, устремила взгляд на дорогу.

Я сама поразилась, как легко солгала Рику. Мне всегда казалось, что ложь он распознает сразу, что вины своей мне не скрыть, что он слишком хорошо меня знает. Но люди видят то, что хотят увидеть; Рик создал определенный образ Эллы и от него не отступал. Когда я вошла в дом с Библией под мышкой, всего полчаса назад расставшись с Жаном Полем, Рик оторвался от газеты и весело бросил «Привет, детка», словно ничего не произошло. Именно такое ощущение испытывала я, глядя на золотистую шевелюру Рика, освещаемую настольной лампой, когда темная машина, дым, пиджак Жана Поля — все осталось далеко позади. Выражение лица его было открыто и простодушно, он ничего от меня не скрывал. Да, я почти готова была согласиться, что и впрямь ничего не произошло. Жизнь бывает на удивление пестра.

Насколько все было бы проще, если бы Рик оказался каким-нибудь ничтожеством, подумалось мне. Только ведь за ничтожество я бы никогда не вышла. Я поцеловала его в лоб.

— Сейчас покажу тебе кое-что.

Он отодвинул газету и выпрямился. Я встала рядом с ним на колени, вытащила Библию из сумки и положила перед ним.

— Так-так. — Он осторожно провел пальцами по обложке. — И откуда же это сокровище? Я так до конца и не понял, куда ты ездила.

— Тот старичок из мэрии Ле-Пон-де-Монвера, месье Журден, обнаружил этот экземпляр в архиве и дал его мне.

— Так теперь она твоя?

— Ну да. Взгляни сюда, на первую страницу. Видишь? Все это мои предки. Сомнений нет.

Рик пробежал список глазами, кивнул и улыбнулся мне:

— Стало быть, ты своего добилась. Нашла, что искала!

— Да. Правда, с помощью других, да и удача сопутствовала, но в общем — да. — Я не могла не заметить, что Рик отнесся к находке куда более равнодушно, чем Жан Поль.

От этой мысли меня даже пот прошиб — стыдно стало: совершенно неуместное сравнение. «Хватит, — резко одернула я себя. — Забудь про Жана Поля. Довольно».

— Знаешь, это ведь очень дорогая вещь, — сказал Рик, — она кучу денег стоит. Ты уверена, что он отдал ее тебе? А расписку ты не попросила?

Я недоверчиво посмотрела на него:

— Разумеется, нет… Разве ты требуешь расписки, когда я тебе что-нибудь дарю?

— Оставь этот тон, Элла, я просто стараюсь прояснить ситуацию. Ты ведь не хочешь, чтобы он передумал и потребовал Библию назад? Если у тебя есть какая-нибудь бумага — никаких проблем. Так или иначе, надо положить ее в банковский сейф. Лучше всего в Тулузе. В здешнем отделении вряд ли есть сейфы.

— Никаких сейфов! Библия будет в доме, при мне! — Я бросила на него гневный взгляд. Тут-то как раз это и произошло: подобно тому, как, если смотреть в микроскоп, на твоих глазах одноклеточное без каких бы то ни было видимых причин делится надвое, мы распались на два обособленных существа, каждое со своим взглядом на мир. Странно, до этого разделения я не отдавала себе отчета в том, насколько едины мы были.

Но Рик, кажется, не заметил никакой перемены, продолжала сверлить его взглядом.

— В чем дело? — нахмурился он.

— Я… в общем, ни в какой сейф я Библию не положу, это уж точно. Слишком она ценна для меня. — Я подняла ее со стола и прижала к груди.

К счастью, Рик назавтра уезжал в Германию. Возникшая между нами трещина была настолько непривычна, что требовалось какое-то время побыть одной. Не догадываясь о моем смятении, он поцеловал меня на прощание. «Интересно, — подумала я, — неужели я настолько же слепа к его внутренней жизни, как он к моей?».

Была среда, и мне не терпелось пойти в прибрежное кафе и посидеть с Жаном Полем. Разум взял верх над сердцем: я понимала, что лучше немного выждать. Я и дождалась, пока, по моим соображениями он наверняка погрузился в чтение газеты в кафе, и только тогда отправилась по обычным своим домашним делам. Перспектива случайной встречи на улице, где полно людей, следящих за каждым твоим шагом, меня, естественно, не привлекала. Играть этот спектакль на глазах публики у меня не было никакого желания. По дороге к площади мне во всех подробностях вспомнился рассказ Жана Поля о городке и о том, что он обо мне думает; я с трудом подавила соблазн немедленно повернуть назад и уединиться в тишине дома, может, даже ставни закрыть.

Все же я заставила себя продолжить путь. Я купила «Herald Tribune» и «Le Monde», киоскерша оказалась чрезвычайно любезна, никаких косых взглядов на меня не бросала, даже сказала что-то насчет погоды. Судя по всему, ее не интересует моя стиральная машина, ставни и платье без рукавов.

Но настоящее испытание — madame. Я решительно направилась в boulangerie.

— Bonjour, madame, — пропела я с порога.

Она говорила с кем-то из покупателей и слегка нахмурилась. Я осмотрелась и столкнулась лицом к лицу с Жаном Полем. Он скрыл удивление, но недостаточно быстро, чтобы оно ускользнуло от madame, которая адресовала нам торжествующе-злобную улыбку.

«О Боже, — подумала я, — с меня хватит, всему должен быть конец».

— Bonjour, monsieur, — весело приветствовала я Жана Поля.

— Bonjour, madame. — У него не дрогнула ни одна черта, но в в голосе прозвучало явное удивление.

Я повернулась к madame:

— Двадцать ваших чудесных пирожков с луком, пожалуйста. Я от них просто без ума. Ем на завтрак, на обед, на ужин.

— Двадцать с луком, — повторила madame, от изумления забыв закрыть рот.

— Да, пожалуйста.

Madame щелкнула челюстями, сжала губы до того плотно, что они просто исчезли, и, не отрывая от меня глаз, потянулась куда-то назад за бумажным пакетом. Я услышала, как Жан Поль негромко откашлялся. Дождавшись, пока madame начнет упаковывать пирожки, я кинула на него взгляд. Он смотрел куда-то в угол, где был выставлен миндаль в сахаре. Губы его были плотно сжаты, большим и указательным пальцами он пощипывал щетину. Я с улыбкой оглянулась на madame. Она выпрямилась за прилавком и завернула верхний край пакета.

— Всего пятнадцать, — прошипела она, злобно поглядывая на меня.

— Какая жалость. Придется заглянуть в pâtisserie,[51] может, у них найдется.

Я подозревала, что упоминание рвtissеriе придется madame не по душе — на ее, дамы, торгующей серьезными хлебными продуктами, вкус, рвtissеriе предлагает слишком легкомысленный выбор. И не ошиблась: глаза ее расширились, она затрясла головой и почти задохнулась от возмущения.

— У них вообще нет пирожков с луком! — воскликнула она. — Во всем городе я одна ими торгую!

— Да? Тогда, может быть, в Intermarché?[52].

Жан Поль издал сдавленный звук, a madame едва не выронила из рук пакет. Я совершила страшный грех, сослалась на главного врага и самую страшную угрозу, с какой только приходится сталкиваться madame и ее делу, — супермаркет на окраине, у которого нет истории, нет достоинства, нет вида. Словом, нечто вроде меня. Я улыбнулась и спросила:

— Сколько с меня?

Ответила madame не сразу, похоже, ей требовал ос присесть и прийти в себя. Воспользовавшись этим моментом, Жан Поль негромко проговорил: «Au revoir, madame» — и вышел.

Я мгновенно утратила интерес к дальнейшей борьбе и кротко протянула затребованные 150 франков. Это все, что у меня было в кармане, но дело того стоило.

У выхода меня поджидал Жан Поль.

— Оказывается, вы злючка, Элла Турнье, — проворчал он по-французски.

— Пирожок хотите? — Мы дружно рассмеялись. — Я думала, нам не стоит встречаться на людях. А тут, — я обвела рукой площадь, — очень много людей.

— Да, но мне надо с вами поговорить по делу. Вы внимательно посмотрели Библию?

— Еще не успела. А вот вы хоть когда-нибудь передышку делаете? Или даже не спите?

— Много сна мне никогда не требовалось, — улыбнулся Жан Поль. — Приходите завтра в библиотеку, да Библию не забудьте. Я обнаружил кое-что интересное, касающееся вашей семьи.

Библия была необычного формата, длинная и узкая. Но не слишком тяжелая, держать ее в руках было удобно. Кожа на коричневом переплете сильно вытерлась и потрескалась, в нескольких местах насекомые проделали крохотные дырки. Задняя обложка почернела и наполовину выгорела, но на передней сохранился замысловатый рисунок, представляющий собой сплетение линий, листьев, точек, выполненных в золоте. На корешке вились золотые цветы, а внутри, на обрезе страниц, к тому же рисунку добавлялись молот и булава.

Я прочитала первые строки Бытия: «Au commencement, Diev créa le ciel et la terre».[53] Текст был набран в две колонки, четким шрифтом, и, при всей необычности написания слов, я понимала этот французский — то, что от него осталось. В конце книга выгорела, а посредине страницы потрескались так, что почти ничего не разберешь.

У «Безумца Джо» Матильда и месье Журден затеяли длинный спор — время от времени в него вступал и Жан Поль — о происхождении этого экземпляра Библии. Кое-что из сказанного я уловила, но немного, ибо месье Журдена мешал понимать его акцент, а Матильду — стремительный темп речи. И вообще французский понимать труднее, когда обращаются не прямо к тебе. Если я не ошибаюсь, все сошлись на том, что это издани увидело свет в Женеве и переведено на французский, возможно, неким Лефевром де Этаплем. На этой версии с особенным пылом настаивал месье Журден.

— А кто это, собственно, такой? — неуверенно осведомилась я.

— La Rousse желает знать, кто такой Лефевр, — захихикал месье Журден, покачивая головой.

К тому времени он уже опорожнил три бокала спиртного. Я покорно кивнула, давая ему возможность порезвиться: мартини сделало меня более терпимой к шуткам.

В конце концов он объяснил: Лефевр де Этапль первым перевел Библию с латыни на бытовой французский, отныне ее могли читать не только священнослужители, но и простой люд.

— Это было начало, — заявил месье Журден. — Начало всего. Мир раскололся надвое!

Сделав это заявление, он едва не соскользнул с табурета и наполовину улегся на стойке.

Я попыталась сдержать улыбку, Матильда прикрыла ладонью рот, Сильвия расхохоталась, а Жан Поль хмыкнул, перелистывая страницы Библии. Только сейчас я вспомнила, что он долго вглядывался в перечень имен на фронтисписе и что-то царапал на обратной стороне какого-то конверта. Я слишком много выпила, чтобы спросить, что это он записывает.

К негодованию Матильды и моему разочарованию, месье Журден не сумел вспомнить, кто именно передал ему Библию. «Зачем, по-вашему, мы храним архивы? — кипела она. — Затем как раз, чтобы отвечать на вопросы таких людей, как Элла». Месье с виноватым видом записал все имена, перечисленные в Библии, и пообещал выяснить все, что только сумеет, даже если сведения будут касаться людей, не имеющих отношения к семейству Турнье.

Я считала, что Библия эта изначально принадлежала кому-то из местных жителей, хотя она могла появиться откуда угодно, ведь люди, со всеми пожитками, приезжали сюда из разных краев. Но Матильда и месье Журден дружно отвергли это предположение.

— Чужак ни за что бы не отдал ее в мэрию, — пояснила Матильда. — Это мог быть только местный. В наших краях сильно развито чувство истории, и семейное достояние вроде Библии должно оставаться в Севене.

— Но бывает, семьи покидают родной дом. Возьмите хоть мою семью.

— Это дела религиозные, — отмахнулась Матильда. — Да, конечно, тогда люди снимались с мест, а после 1685 года уехало еще больше. Вообще-то странно, что ваша семья оставила дом именно тогда. Сто лет спустя севенским протестантам пришлось куда хуже. Варфоломеевская ночь была… — Матильда не договорила и, пожав плечами, повернулась к Жану Полю: — Вы лучше меня объясните, Жан Поль.

— В какой-то степени это был факт буржуазной жизни, — без промедления с улыбкой подхватил Жан Поль. — В Варфоломеевскую ночь была уничтожена протестантская знать. Но севенские гугеноты были крестьянами, а сам Севен находится слишком на отшибе, чтобы ему что-то угрожало всерьез. Скорее всего у них просто возникли конфликты кое с кем из местных католиков. Например, Мендский собор так и остался католическим. Ну вот его паства и решила попугать гугенотов. А вы что на этот счет думаете, мадемуазель? — повернулся он к Сильвии.

Она выдержала его взгляд, пошевелила пальцами ноги и выпалила:

— Смотрите, мама наманикюрила мне ноги белым!

Я вновь обратилась к перечню. Скорее всего здесь перечислены имена членов семьи, осевшей в Мутье: Этьен Турнье, Изабель дю Мулен и их дети Жан, Якоб и Мари. Как сказано в письме моего кузена, Этьен в 1576 году попал в список рекрутов, а Жан в 1590-м женился.

Я сравнивала даты — сходится. А Якоб — один из длиной череды Якобов, в конце которой стоит как раз мой кузен. Наверное, он и сам знает об этом. Надо написать ему.

Мой взгляд упал на запись, которую раньше никто не замечал. Она почти выцвела, но все же мне удалось прочитать: «Mas de la Baume du Monsieur». «Ферма исцеления господ», — неуклюже перевела я. Я развернула подробную карту окрестностей Ле-Пон-де-Монвера и начала изучать ее, отыскивая внутри концентрических кругов, расходящихся от деревни, что-нибудь с похожим названием. Поиски заняли не менее пяти минут, но увенчались успехом: нужное мне место оказалось километрах в двух к северо-востоку от Ле-Пон-де-Монвера. Это был холм, точно на север от Тарна, наполовину поросший деревьями. Ясно. Вот и для Жана Поля дело нашлось.

Наверное, накануне вечером он пропустил это название, иначе обратил бы мое внимание. Что он имел в виду, когда бросил походя, что ему кое-что известно о моем семействе? Я вглядывалась в перечень имен и дат, но только две записи показались мне хоть сколько-нибудь необычными: Турнье женятся на Турнье, а один из Жанов родился в ночь под Новый год.

Когда на следующий день с Библией в сумке я появилась в библиотеке, Жан Поль устроил целое представление из моего знакомства со своей коллегой. Но, увидев Библию, она избавилась от подозрений.

— Месье Пикмаль — специалист по старым книгам по истории, — объявила она певучим голосом. — Это его епархия. Моя область — романы, беллетристика, все в этом роде. То есть более популярная литература.

Я почувствовала какой-то подвох со стороны Жана Поля, но просто кивнула с улыбкой. Жан Поль дал нам договорить и повел меня к столу в соседнем зале. Я раскрыла Библию, он вытащил из кармана свой конверт.

— Итак, — выжидательно начал он, — что вам удалось обнаружить?

— Что ваша фамилия Пикмаль.

— Ну и что?

— «Острое жало». Превосходно. — Я широко улыбнулась, а он нахмурился.

— У слова pique есть и другое значение — копье.

— Еще лучше!

— Ну ладно, — повторил он, — так что вам все-таки удалось обнаружить?

Я ткнула пальцем в название фермы, отмеченное в Библии, потом развернула карту.

— Неплохо, — кивнул Жан Поль, разглядывая указанную мною точку. — Сейчас там, правда, домов нет, но по крайней мере это указывает, что экземпляр Библии из этих краев. Что-нибудь еще?

— Два внутрисемейных брака.

— Да, наверное, кузены. Тогда это было в порядке вещей. Дальше?

— Один из членов семьи родился в первый день Нового года.

Он удивленно округлил глаза, и я пожалела о сказанном.

— Что-нибудь еще? — настойчиво повторил Жан Поль.

— Все.

Он снова начал меня раздражать, но, как оказалось, нелегко сидеть рядом и разговаривать так, будто накануне ничего не произошло. Рука его лежала на столе так близко, что можно было потрогать. А на большую близость рассчитывать не приходится. Сидеть рядом с ним — печальное, безысходное занятие.

— Итак, ничего больше вы не нашли? — фыркнул Жан Поль. — Сказывается американское образование. Да, Элла Турнье, детектив из вас никудышный. — Взглянув на меня, он замолк и явно смутился. — Извините, — продолжал он, переходя на английский, словно это могло утешить меня. — Мой юмор вам явно не по душе.

Я покачала головой и перевела взгляд на Библию.

— Не в том дело. Если бы мне были неприятны ваши уколы, я бы с вами и не говорила. Нет, просто… — я махнула рукой, словно отбрасывая этот разговор, — просто вспоминаю недавний вечер. Как-то неловко себя чувствуешь, сидя вот так.

— Ах, вот оно что. — Мы вглядывались в строчки имен и дат, остро ощущая близость друг друга.

— Забавно. — Я первой нарушила молчание. — Этьен и Изабель поженились накануне его дня рождения. Двадцать восьмое и двадцать девятое мая.

— Да. — Жан Поль слегка коснулся моей ладони. Да. Это первое, что мне бросилось в глаза. Действительно странно. И я спросил себя: что это, просто совпадение? Затем я посмотрел, сколько ему было лет. Двадцать пять.

— То есть исполнилось двадцать пять на следующий день после свадьбы.

— Верно. А в ту пору у гугенотов был такой порядок: когда мужчине исполняется двадцать пять, ему больше не нужно разрешение родителей на брак.

— Но ведь когда он женился, ему было еще двадцать четыре, так что, наверное, разрешение он получил.

— Да, но настораживает близость дат. Поневоле задумаешься, как относились к этому браку отец с матерью. Потом я заметил еще кое-что. — Он указал на перечень. — Взгляните на дату рождения их первого сына.

— Ну да, Новый год, я же сказала. И что?

— Ну же, Элла Турнье, посмотрите внимательнее, напрягите мозги. — Жан Поль сдвинул брови.

Я вгляделась в страницу и, когда сообразила, что о имеет в виду, сама не поверила, как это могла сразу не обратить внимание. Уж от меня-то это меньше всего можно было ожидать. Я начала поспешно высчитывать сроки, загибая пальцы.

— Ну вот, вижу, теперь и вам ясно…

— Она понесла примерно десятого апреля, — кивнула я, завершая подсчеты.

Жан Поль удивленно посмотрел на меня:

— Десятого апреля? Как это? — Он сделал вид, что тоже считает на пальцах.

— По приблизительным подсчетам, рождение наступает на 266-й день после зачатия. Конечно, продолжительность беременности имеет свои индивидуальные особенности, к тому же в те времена сроки, возможно, несколько отличались от нынешних. Другое питание, другая конституция. Но апрель — это точно. То есть за добрых семь недель до брака.

— А откуда такая точность — 266 дней? У вас ведь нет детей? Или вы их где-нибудь прячете?

— Я акушерка, мне положено знать такие вещи.

Он удивленно воззрился на меня, и я повторила по-французски:

— Une sage-femme. Je suis une sage-femme. Ну да. Вы так и не спросили меня, чем я зарабатываю на жизнь.

Вид у Жана Поля был смущенный, что для него совершенно нехарактерно, и я испытала миг торжества, в кои-то веки я его одолела.

— Вы не устаете удивлять меня, Элла, — сказал он, улыбаясь и покачивая головой.

— Тихо, тихо, не надо заигрывать со мной, иначе ваша коллега по всему городу разнесет.

Мы оба как по команде повернулись в сторону двери и немного выпрямились. Я отодвинулась от Жана Поля.

— Словом, это был брак-автомат, — сказала я, возвращаясь к предмету.

— Автоматический брак?

— Брак-автомат. Ну понимаете, срочно надо было жениться. Ее родители узнали, что дочь беременна и заставили молодого человека взять ее в жены. В Штатах есть такая старая карикатура: отец направляет на соблазнителя автомат, чтобы заставить его пойти к алтарю.

Жан Поль на секунду задумался.

— Что ж, не исключено, что все так и произошло. — Но уверенности в его голосе не было.

— Однако?..

— Однако этот, по вашему определению, брак-автомат не объясняет, отчего они женились прямо накануне его дня рождения.

— Ну и что? Допустим, это просто совпадение.

— Интересно у вас получается, Элла Турнье. Когда вам удобно — случайное совпадение, когда нет — нет. Допустим, дата этого брака — совпадение, а Николя Турнье — никакое не совпадение.

Я выпрямилась. О художнике мы не говорили с тех пор, как сильно поругались из-за него.

— То же самое можно сказать и о вас! — огрызнулась я. — Просто нас интересуют разные совпадения, вот и все.

— Николя Турнье интересовал меня, пока не выяснилось, что к вашей семье он не имеет никакого отношения. Я дал ему шанс. И этому совпадению я тоже готов дать шанс.

— Хорошо, в таком случае почему, с вашей точки зрения, это не просто совпадение.

— Тут все дело в месяце и дне недели свадьбы. И то и другое дурно пахнет.

— Что значит «дурно пахнет»?

— В Лагендоке существовало поверье, согласно которому в мае и ноябре браки лучше не заключать.

— Почему?

— Май — месяц дождей, а значит, слез, ноябрь — месяц умирания.

— Но это же просто примета. Мне казалось, что гугеноты в приметы не верят. Это считалось пороком католиков.

Это замечание заставило его на секунду задуматься. Выходит, не он один читает книги.

— Тем не менее факт остается фактом: в эти два месяца браки почти не заключались. Далее, двадцать восьмое мая 1563 года выпадает на понедельник, а большинство свадеб праздновалось по вторникам и субботам. Это были излюбленные дни.

— Минуту. Откуда вы взяли, что это был понедельник?

— У одного моего приятеля домашний компьютер подключен к университетскому. Я зашел к нему вчера, и мы нашли старый календарь.

«Вот идиотка!» — выругала я себя и вздохнула.

— Короче, у вас явно есть версия того, что случилось. Не знаю даже, что заставляет думать, будто и у меня есть право голоса в этой истории.

— Pardon. — Жан Поль внимательно посмотрел на меня. — Вы хотите сказать, что я не даю вам заниматься собственным делом?

— Вот именно. Слушайте, я ценю вашу помощь, но у меня такое ощущение, что вы действуете больше головой, чем сердцем. Понимаете, что я имею в виду?

Он слегка надул губы и кивнул.

— Тем не менее мне хотелось бы выслушать вашу версию. Только давайте договоримся — это всего лишь версия. От своей идеи брака-автомата я пока не отказываюсь.

— Ладно. Допустим, родители Этьена были против этой женитьбы, пока не узнали о ребенке. Тогда они, напротив, заспешили с браком, чтобы соседи не подумали, будто у них были какие-то возражения.

— Но разве подозрения не возникли бы в любом случае? Учитывая даты? — Мне нетрудно было представить себе madame шестнадцатого века издания. Уж она бы такого случая не упустила.

— Пожалуй, но все равно лучше сделать вид, что все происходит с твоего, согласия.

— Чтобы соблюсти приличия.

— Вот именно.

— В общем, за четыреста лет на самом деле мало что изменилось.

— А вы как думали?

На пороге возникла коллега Жана Поля. Должно быть, мы увлеклись разговором, ибо она просто с улыбкой посмотрела на нас и удалилась.

— Еще одно, — продолжал Жан Поль. — Так, мелочь. Мари. Редкое имя в гугенотских семьях.

— Почему?

— Кальвин был против поклонения Деве Марии. Он верил в прямое, без посредников, общение человека с Богом. Она же только мешает такому общению. К тому же Дева Мария принадлежит католической традиции. Поэтому странно, что Турнье дали дочери такое имя.

— Мари, — задумчиво повторила я.

Жан Поль захлопнул Библию и прикоснулся к золотистому листу на обложке.

— Жан Поль.

Он повернулся ко мне. Глаза его блестели.

— Пошли ко мне. — Слова эти вырвались у меня совершенно неожиданно.

Выражение его лица осталось прежним, но что-то между нами произошло, словно ветер задул в противоположном направлении.

— Я на работе, Элла.

— Ну так после работы.

— А ваш муж?

— Он в отъезде. — Вся эта сцена показалась мне вдруг унизительной. — Ладно, забыли, — проговорила я и начала подниматься со стула, но он остановил меня, положив руку на ладонь. Я вновь вернулась на свое место. Он бросил взгляд на дверь и убрал руку.

— Придете сегодня в одно место? — спросил он.

— Куда именно?

Жан Поль нацарапал что-то на клочке бумаги.

— Одиннадцать — самое время.

— Да о чем вы.

— Сюрприз. — Он покачал головой. — Приходите, сами увидите.

Я приняла душ и занялась своим внешним видом. Давно уж я не тратила столько времени на себя, при том что понятия не имела, куда предстоит идти. Жан Поль просто написал какой-то адрес в Лаво, городке в двенадцати милях отсюда. Это мог быть ресторан, дом друга, кегельбан — да что угодно.

То, что он сказал накануне о моем наряде, не выходило у меня из головы. Не уверена, что это было сказано в осуждение, но все равно я перерыла весь гардероб в поисках чего-нибудь поярче и в конце концов остановилась на бледно-желтом платье без рукавов. Больше в этом роде все равно ничего не было, да и чувствовала я себя в нем удобно, а если добавить коричневые сандалии и немного помады, то и выглядела очень даже прилично. Конечно, соперничать с француженками, которые и в джинсах и безрукавке выглядят стильно, я не могла, но, в общем, сойдет.

Я уже закрывала за собой дверь, когда раздался телефонный звонок. Я успела взять трубку до того, как включился автоответчик.

— Привет, я вытащил тебя из постели?

— Это ты, Рик? Да нет, напротив, я… э-э… как раз собиралась выйти прогуляться. К мосту.

— Прогуляться в одиннадцать вечера?

— Ну да, у нас тут душно, да и скучно как-то стало. Ты откуда звонишь?

— Из гостиницы.

Я попыталась вспомнить, где эта гостиница, в Гамбурге или во Франкфурте.

— Как прошла встреча?

— Прекрасно.

Пока Рик рассказывал, чем занимался весь день, я собралась с мыслями. Тем не менее, когда он спросил, а как у меня прошло время, я не смогла придумать ответа, который ему хотелось бы услышать.

— Да так, как обычно, — поспешно откликнулась я. — Когда возвращаешься?

— В воскресенье. По дороге надо будет ненадолго остановиться в Париже. Эй, детка, а что сейчас на тебе?

Это была наша старая телефонная игра: один перечислял, что надето, другой занимался раздеванием. Я опустила взгляд на платье и туфли. Сейчас я просто не могла ему сказать, что на мне, и объяснить, почему не могу играть.

К счастью, он сам меня выручил:

— Ладно, вешай трубку, мне из города звонят.

— Пока, до встречи.

— Целую.

Раздались гудки отбоя.

Я выждала несколько минут, вдруг Рик позвонит снова. Самочувствие было отвратительное.

В машине я продолжала твердить себе: «Элла, еще не поздно вернуться». Тебе нет никакой нужды затевать эту авантюру. Можно доехать до места, поставить машину на стоянку, дойти до двери, или чего там еще, и повернуть назад. Можешь даже повидаться с ним, провести время, и все будет совершенно невинно и ты вернешься домой чистой и нетронутой. В буквальном смысле.

Лаво, городок, в центре которого возвышался монастырь, раза в три превосходил размерами Лиль-сюр-Тарн. Здесь был старый квартал и некое подобие ночной жизни: кинотеатр, несколько ресторанов, два-три бара. Я сверилась с картой, поставила машину неподалеку от собора, неуклюжего каменного сооружения с восьмиугольной башней, и пошла в старый город. При всех соблазнах ночной жизни, никого вокруг видно не было: все ставн закрыты, свет везде потушен.

Нужное место я нашла сразу, да и трудно было не заметить таверну, над которой горела яркая неоновая вывеска. Вход находился сбоку, с аллеи, на ставнях ближайшего от двери окна красовалось нечто похожее на изображение безликих солдат, охраняющих какую-то женщину в длинном платье. Я остановилась и вгляделась в рисунок. Честно говоря, он мне не понравился, и я поспешно толкнула дверь.

Изнутри все выглядело совершенно иначе, чем снаружи. Таверна оказалась маленьким, неярко освещенным, шумным, задымленным баром, где не было ни единого свободного места. Заведения такого рода в маленьких французских городах, где мне приходилось бывать раньше, являли собой вид сумрачный и неприветливый. Эта же была словно лучик света посреди всеобщей тьмы. Настолько неожиданно, что я так и застыла на пороге.

Прямо напротив меня женщина с броской внешностью, в джинсах и темно-бордовой блузе напевала с сильным французским акцентом американскую песенку «Всякий раз, как мы прощаемся». И хотя оставался он спиной ко мне, я сразу узнала в мужчине в мягкой голубой рубахе Жана Поля. Слегка склонившись над клавиатурой пианино, он разглядывал собственные руки и изредка бросал взгляды на певицу. Выражение лица у него было сосредоточенное и задумчивое.

В бар кто-то вошел следом за мной, и мне пришлось пройти вперед и смешаться с толпой. Я не могла оторвать взгляда от Жана Поля. Песня закончилась, и раздались продолжительные аплодисменты и одобрительные возгласы. Жан Поль огляделся, заметил меня и улыбнулся. Какой-то мужчина похлопал меня по плечу и, перекрывая гул, сказал: «Смотрите в оба — это волк, вон тот тип!» Он засмеялся и кивнул в сторону пианино. Я покраснела и отошла в сторону. Дождавшись, пока Жан Поль и женщина начнут новую песню, я начала протискиваться к стойке и каким-то чудесным образом нашла там свободное место.

Оливковая кожа певицы, казалось, светилась изнутри, брови ее были идеально выровнены, а волнистые каштановые волосы разметались в беспорядке по лицу и груди. По ходу исполнения она пыталась пригладить их, встряхивала головой и, беря особенно высокую ноту, прижимала ладони к вискам. Жан Поль держался поспокойнее, его выдержка словно компенсировала ее эксцентрику, а манера аккомпанировать подчеркивала ее звонкий голос. Вдвоем они составляли хорошую пару — были раскованны и достаточно уверены, чтобы позволить себе непринужденно поддразнивать друг друга. Я почувствовала укол ревности.

Исполнив еще две песни, они сделали перерыв, и Жан Поль направился в мою сторону, останавливаясь по дороге перекинуться словом с каждым вторым. Я нервно одернула платье, ругая себя за то, что не надела другое, подлиннее.

— Salut, Элла, — сказал он, добравшись до меня и расцеловав в обе щеки, как по меньшей мере десяток других. Я немного успокоилась, испытывая одновременно и облегчение, и смутное разочарование, что мне не уделили особого внимания. «А чего ты, собственно, ожидала, дорогая?» — мысленно прикрикнула я на себя.

Наверное, Жан Поль заметил по выражению лица мою растерянность.

— Пошли, познакомлю вас кое с кем из друзей, — просто сказал он.

Взяв пиво, я соскользнула с высокого табурета и подождала, пока бармен принесет ему виски. Он кивнул в сторону столика в противоположном конце зала и, положив мне руку на спину, повел через толпу. Дойдя до места, он руку убрал.

За длинным столом сидели шестеро, включая певицу. Все подвинулись, освобождая нам место. Я оказалась рядом с певицей, Жан Поль — напротив, было тесно, и мы касались друг друга коленями.

Я опустила взгляд на стол, уставленный бутылками с пивом и стаканами с вином, и про себя улыбнулась.

Собравшиеся говорили о музыке, называли имена французских шансонье, о которых я никогда не слышала, заливались смехом при упоминании о ком-то или о чем-то в мире культуры, абсолютно ничего мне не говорящем. В зале было так шумно, а говорили мои соседи так быстро, что вскоре я перестала прислушиваться. Жан Поль, закурив сигарету, улыбался шуткам, но активного участия в разговоре не принимал. Я чувствовала, как взгляд его время от времени останавливается на мне; как-то раз мы встретились глазами, и он спросил:

— Ça va?[54].

Я молча кивнула. Ко мне повернулась певица, ее звали Жанен:

— А вы, стало быть, предпочитаете Эллу Фицджеральд и Билли Холидей?

— Честно говоря, я и их-то не особенно хорошо знаю.

Это с моей стороны было не особенно вежливо: ведь меня, по сути, приглашали принять участие в разговоре. К тому же мне хотелось убедить себя, что вовсе я к ней не ревную, не завидую ее красоте, непринужденным манерам, близости Жану Полю.

— Мне нравится Фрэнк Синатра, — поспешно добавила я.

Сидевший рядом с Жаном Полем лысеющий мужчина с детским лицом и двухдневной щетиной фыркнул.

— Слишком уж он сентиментален. Слишком много в нем от «шоубиза». — Употребив жаргонное английское выражение, он прижал ладони к ушам и нацепил искусственную улыбку. — Иное дело — Нат Кинг Коул.

— Да, но… — Я поймала на себе выжидающие взгляды и, вспоминая то, что говорил мне об исполнительской технике Синатры отец, отчаянно пыталась составить в голове фразу. То есть делала именно то, от чего меня всячески предостерегала мадам Сентье.

— Фрэнк Синатра поет не дыша, — начала я и тут же остановилась. Я не то хотела сказать: я хотела сказать, что он поет так естественно, что даже дыхания его не слышно, но не сумела это выразить по-французски. — Его…

Но разговор уже ушел вперед, я явно не поспевала за ним. Раздраженная самой собой, испытывая смущение человека, который, начав рассказывать что-то, обнаруживает, что никто его не слушает, я нахмурилась и слегка покачала головой.

Жан Поль перегнулся через стол и коснулся моей ладони.

— Вспоминаю Нью-Йорк, — сказал он по-английски. — Случалось, заходишь в бар, а там все орут и говорят на языке, который вообще не понимаешь.

— Не могу я пока думать по-французски быстро. Особенно если речь идет о сложных вещах.

— Научитесь. Если поживете тут подольше, научитесь.

Мужчина с детским лицом услышал, что мы говорим по-английски, и внимательно посмотрел на меня.

— Tu es américaine?[55].

— Oui.

Этот ответ произвел странное действие: будто электрический ток пропустили через присутствующих. Все распрямились и начали переводить взгляды с меня на Жана Поля. Я тоже посмотрела, удивленная его реакцией. Он потянулся за бокалом и одним глотком осушил его, — в самом жесте читался какой-то вызов.

Мужчина саркастически улыбнулся.

— Но толстой вас никак не назовешь. Вы отличаетесь от других американцев. Почему? — Он надул щеки и похлопал ладонями по воображаемому брюшку.

Одну из особенностей моего французского я уже давно отметила: когда меня что-то разозлит, речь льется потоком.

— Да, среди американцев есть толстяки, но зато у них не такие огромные рты, как у французов!

Все, включая мужчину, расхохотались. Судя по виду, готов к добавке. «Да пошел бы он черту», — подумала я. Я поймала наживку, и теперь он от меня не отстанет.

Вон, уже изготовился.

«Не теряйся, дорогая, лучшая защита — нападение» — это любимая присказка Рика, так и слышу, как он повторяет ее.

Я не дала ему и рта раскрыть.

— Итак, Америка. Конечно, не будут забыты… впрочем, обо всем по порядку. Вьетнам. Нет, может, для начала американские фильмы и телевидение, Голливуд, рестораны «Макдоналдс» на Елисейских полях. — Я загибала пальцы один за другим. — А уж потом Вьетнам. Насилие, стрельба. Далее — ЦРУ, не забудьте несколько раз помянуть ЦРУ. И еще, если вы коммунист — кстати, вы коммунист, месье? — не упустите Кубу. И наконец, Вторая мировая война, в которую американцы вступили с большим запозданием, и их страна не была оккупирована немцами, подобно бедной Франции. Вот это я называю рiисе de rйsistаnсе, n'est-ce pas?[56].

Все пятеро ухмылялись, глядя на этого деятеля, который недовольно поджал губы, а Жан Поль так и вовсе едва удерживался от смеха, пришлось прижать к губам пустой бокал.

— Однако же, — продолжала я, — поскольку уж вы француз, может, мне стоило бы поинтересоваться, были ли колонизаторы-французы лучше американцев? И гордитесь ли вы тем, что было в Алжире? И нынешней популярностью Ле Пена? И расистскими выходками против североафриканцев? И ядерными испытаниями в Тихом океане? Вы француз, стало быть, вы представляете свое правительство, вы согласны со всеми его действиями, я правильно формулирую? Говнюк ты эдакий, — едва слышно добавила я по-английски.

Последние слова уловил только Жан Поль и изумленно воззрился на меня. Я улыбнулась. Действительно, дамы так не выражаются.

Мужчина побарабанил пальцами по груди и, признавая свое поражение, вскинул вверх руки.

— Ладно, мы говорили о Фрэнке Синатре и Нат Кинг Коуле. Вам придется сделать скидку на мой французский, не всегда сразу удается сказать, что хочешь. А хотела я сказать, что, когда он поет, не слышно… — как это будет по-французски? — Я положила руку на грудь и сделала глубокий вдох.

— Respiration? — спросила Жанен.

— Вот-вот. Когда он поет, не слышно дыхания.

— Говорят, это благодаря технике циркулярного дыхания, которой он научился у… — К немалому моему облегчению, мужчина на противоположном конце стола встал и поспешно удалился.

Поднялся и Жан Поль.

— Пора за пианино, — негромко сказал он, обращаясь ко мне. — Посидите еще?

— Да.

— Отлично. А знаете, вы умеете поставить противника под углом.

— Что-что?

— Недурно, говорю, загоняете… — Он ткнул пальцем в угол зала.

— Хотите сказать, что я скандалистка?

— Да нет же. — Жан Поль побарабанил пальцами по углу стола.

— А-а, вы имеете в виду загнать в угол? Ну да, справляюсь кое-как. Не беспокойтесь за меня, все будет нормально.

И действительно, все было нормально. Никто больше не нес антиамериканской чуши, время от времени я вступала в общий разговор, а когда смысл его ускользал, просто слушала музыку.

Жан Поль наигрывал какие-то бесхитростные мелодии, Жанен напевала. Гершвина сменял Кол Портер, того — французы. В какой-то момент они остановились и быстро о чем-то договорились. Жан Поль, улыбаясь, пробежался пальцами по клавиатуре, а Жанен запела Гершвина — «Забудем обо всем».

Народ постепенно начал расходиться, и Жанен снова появилась за столом, усевшись напротив меня. Осталось нас только трое, и все мы погрузились в приятное полночное молчание, которое наступает, когда все уже сказано. Даже лысый молчал.

Жан Поль продолжал играть негромкую музыку, где несложную мелодию ведут несколько повторяющихся аккордов. Нечто среднее между классикой и джазом, сочетание Эрика Сати и Кит Джеррет.

Я наклонилась к Жанен:

— Что он играет?

— Его собственная музыка, — улыбнулась она. — Сам написал.

— Красиво.

— Да. Он играет ее только ночью.

— А который час?

Она бросила взгляд на часы:

— Около двух.

— Черт, не думала, что уже так поздно!

— А что, у вас нет часов?

— Дома оставила.

Я вытянула руки, и наши взгляды одновременно упали на обручальное кольцо. Я инстинктивно убрала ладони. Я настолько свыклась с этим колечком, что и забыла про него. А впрочем, если бы и не забыла, вряд ли сняла: это было бы слишком расчетливо.

Я встретилась с Жанен взглядом и залилась краской, только усугубляя ситуацию. Я подумала даже, не пойти ли в туалет и снять кольцо, но ведь она наверняка заметит, так что я просто еще глубже засунула руки под стол и сменила тему, с нажимом спросив, где она покупала блузу. Жанен поняла намек.

Вскоре все стали расходиться. К моему удивлению, Жанен ушла с лысым. Они весело помахали мне на прощание, Жанен чмокнула Жана Поля в щеку, и пара ушла вместе с последними посетителями бара. Мы остались вдвоем, только бармен собирал посуду и протирал столы.

Жан Поль закончил мелодию и с минуту сидел молча. Бармен неслышно насвистывал что-то, расставляя стулья. «Эй, Франсуа, два виски, если не жалко». Франсуа ухмыльнулся, зашел за стойку и налил три бокала. Один он с легким поклоном поставил передо мной, другой — на крышку пианино. Затем отодвинул кассовый аппарат и, ухватив его поудобнее одной рукой, в другую взял бокал и удалился в служебное помещение.

Мы чокнулись и выпили.

— Знаете, Элла Турнье, на вас так красиво падает свет.

Я подняла голову: откуда-то сверху на меня действительно лилось мягкое желтоватое сияние, окрашивая волосы в медь и золото. Я перевела взгляд на Жана Поля — он взял какой-то аккорд.

— Вы учились играть?

— Да, в молодости.

— А музыку Эрика Сати знаете?

Он отставил бокал и заиграл знакомую мне четкую мелодию. Она удивительно подходила этому залу, этому освещению, этому часу. Пока он играл, я незаметно сняла обручальное кольцо и положила его в сумочку.

Закончив, он еще некоторое время не убирал пальцев с клавиш, затем поднял бокал и осушил его залпом.

— Пора идти, — сказал он. — Франсуа надо отдохнуть.

Выйти — как после недельного гриппа вернуться в мир: он кажется большим и непонятным, и чувствовала я себя неловко. Заметно посвежело, на небе сверкали звезды. Мы прошли мимо окна со ставнями, где были изображены женщина и солдаты.

— Кто это? — спросила я.

— La Dame du Р1ф. Мученица, жила в тринадцатом веке. Солдаты изнасиловали ее, швырнули в колодец и забросали его камнями.

Я вздрогнула. Жан Поль обнял меня.

— Пошли, — сказал он, — иначе вы скажете, что я опять толкую не о том и не там.

— Например, о Гёте, — рассмеялась я.

— Вот именно.

Раньше я задавала себе вопрос, наступит ли момент, когда придется что-то решать, прикидывать, толковать. Теперь этот момент пришел, и мне стало ясно, что на самом деле мы весь вечер только и делали, что прикидывали и толковали, и теперь решение принято. Хорошо было ничего не говорить. Мы молча сели в его машину, да и на обратном пути едва обменялись парой слов. Проезжая мимо собора в Лаво, Жан Поль заметил мою машину — других на стоянке не было.

— Ваша машина, — скорее утвердительно, нежели вопросительно заметил он.

— Завтра приеду за ней поездом. — Вот и все, очень просто.

Городок остался позади, и я попросила Жана Поля откинуть крышу автомобиля. Не останавливаясь, он нажал какую-то кнопку, и крыша поползла назад. Я положила голову ему на плечо, он принялся поглаживать меня по обнаженной руке, между тем как я разглядывала мелькающие мимо высокие платаны.

Мы пересекли мост через Тарн, и я распрямилась. Даже в три утра надо соблюдать минимум приличий. Жан Поль жил в противоположном от меня конце городка, почти на окраине. Впрочем, даже при этом ходьбы от меня до него было десять минут — факт, который я изо всех сил старалась выбросить из головы.

Мы остановились и вышли, предварительно вернув крышу на место. Повсюду было темно, ставни закрыты. Я поднялась вслед за Жаном Полем по внешней лестнице, ведущей в его квартиру. Мы вошли, он включил свет, и я на миг остановилась, разглядывая опрятную комнату, стены которой были полностью уставлены книгами.

Он повернулся и протянул мне руку. Я откашлялась, в горле у меня запершило. Все же, когда дело дошло до решающего момента, я испугалась.

Но вот я сделала шаг вперед, взяла его за руку, прижала к себе, закинула руки ему за спину, уткнулась носом в шею — и страх прошел.

В спальне была только кровать, правда, таких размеров, каких я раньше не видела. Окно выходило в открытое поле; я не позволила ему задернуть шторы.

Возникло ощущение единого плавного, продолжительного движения. Не настало момента, когда бы я подумала: вот я и делаю это, вот он и делает это. Вообще никаких мыслей не было, а были просто два тела, распознающих друг друга, сливающихся в единое целое.

Мы не спали до рассвета.

Разбудили меня яркие солнечные лучи. Постель была пуста. Я села и осмотрелась. С обеих сторон изголовья стояли два туалетных столика, один со стопкой книг, на стене висела обрамленная, в черно-пурпурных тонах, афиша какого-то джазового концерта, на полу — пшеничного цвета коврик грубой вязки. Поле, начинавшееся сразу за окном, отливало яркой зеленью и уходило вдаль, сливаясь с платанами и дорогой. Во всем ощущалась та же простота, что и в одежде Жана Поля.

Тут открылась дверь, и на пороге появился хозяин с чашечкой черного кофе в руках. Он поставил ее на столик и присел рядом со мной на край кровати.

— Спасибо.

— Не за что. Элла, мне пора на работу.

— Точно пора?

Вместо ответа он просто улыбнулся.

— Мне кажется, нынче я вовсе не спала.

— Три часа. Если хочешь, можешь поспать еще.

— Да нет, как-то странно быть в этой постели одной, без тебя.

Он погладил меня по ноге.

— Может, тебе стоит немного задержаться, пока на улице поменьше народа станет.

— Ты прав.

Только тут до меня донеслись выкрики проходящих мимо дома детей; было впечатление, будто рухнул какой-то барьер — первое вторжение внешнего мира. А вместе с ним — неприятная необходимость таиться, соблюдать осторожность. Не уверена, что я была готова к этому, и не уверена, что мне так уж понравилась его осмотрительность.

Угадывая мои мысли, он перехватил мой взгляд и сказал:

— Я вовсе не о себе думаю — о тебе. Я — что? Мужчинам здесь всегда позволяют больше, чем женщинам.

Столь откровенные высказывания отрезвляют. Пришлось задуматься.

— Эта кровать… — начала я. — Великовата она для одного. К тому же зачем два столика и лавочки, если здесь ты только спишь?

Жан Поль внимательно посмотрел на меня и пожал плечами, теперь мы окончательно вернулисьв мир людей.

— Некоторое время я жил с одной женщиной. Года полтора назад она уехала отсюда. Кровать она выбирала.

— Вы были женаты?

— Нет.

Я положила ладонь на его колено.

— Извини, — пробормотала я по-французски. — Не следовало мне об этом заговаривать.

Он вновь пожал плечами, посмотрел на меня и улыбнулся:

— Знаешь, Элла Турнье, после вчерашних разговоров по-французски рот у тебя явно увеличился в размерах, уж ты поверь мне.

Жан Поль поцеловал меня. Ресницы его блеснули на солнце.

Дверь за ним захлопнулась, и все разом переменилось. Никогда прежде не испытывала такой неловкости в чужом доме. Я напряженно выпрямилась, сделала глоток кофе, отставила чашку. Прислушалась к гомону ребятишек, шелесту шин проезжающих автомобилей, редким ударам церковного колокола. Мне ужасно не хватало Жана Поля и хотелось как можно скорее уйти отсюда, но окружающие звуки словно держали меня взаперти.

Наконец я встала и приняла душ. Платье смялось и пропахло дымом и потом. Надев его, я почувствовала себя бродяжкой. Хотелось вернуться домой, но я удерживала себя, ожидая, пока опустеют улицы. Чтобы убить время, я принялась просматривать книги в гостиной. Тут было много литературы по французской истории, романы, в том числе и на английском: Джон Апдайк, Вирджиния Вулф, Эдгар Аллан По. Странная компания. Удивительно и то, что книги расставлены беспорядочно: проза вперемешку с публицистикой, и даже не по алфавиту. Похоже, свою пунктуальность Жан Поль оставляет на работе.

На улице стало тихо, но неожиданно мне расхотелось уходить, потому что я знала: стоит уйти — и назад уж не вернуться. Я еще раз прошлась по комнатам. Оказавшись в спальне, я открыла шкаф, извлекла бледно-голубую рубашку, которая была на Жане Поле вчера, скатала ее и запихала в сумку. На улице никого не было, однако же, выходя из дома, я словно чувствовала на себе сотни глаз. Сбежав по лестнице, я быстрым шагом направилась к центру и успокоилась немного, лишь дойдя до квартала, где обычно гуляла по утрам; впрочем, ощущение, что все на меня глазеют, не ушло. Все смотрят, все обращают внимание на смятое платье и круги под глазами. «Эй, дорогая, — попыталась я одернуть себя, — на тебя и так всегда и все смотрят. Потому что ты все еще здесь чужая, а вовсе не оттого, что ты только что…» Я не смогла заставить себя закончить фразу.

Лишь дойдя до своей улицы, я поняла, что вовсе не хочу домой: я увидела наш дом и испытала приступ тошноты. Я остановилась и прислонилась к стене соседнего дома. Стоит войти внутрь, подумалось мне, и я останусь наедине с чувством вины.

Так я долго стояла, затем повернулась и направилась к железнодорожной станции. Ехать так и так надо, к тому же это хороший предлог, чтобы отложить все остальное.

В поезд я села наполовину в состоянии эйфории, наполовину в отчаянии и даже чуть не пропустила пересадку на Лаво. Вокруг сидели бизнесмены, женщины с покупками, веселая молодежь. Странно, со мной такое случилось, а никому до этого вроде нет дела.

«Вы хоть понимаете, что я только что сделала? — хотелось мне спросить у мрачноватой на вид женщины, сидевшей напротив меня с вязаньем на коленях. — Вы на такое способны?».

Но пассажирам этого поезда, как и всему миру, до моей жизни не было никакого дела. Хлеб выпекается по-прежнему, газ бежит по трубам, пирожки с луком жарятся, поезда идут по расписанию. Даже Жан Поль на работе, помогает пожилым дамам выбирать любовные романы. А Рик встречается со своими немцами и ничего не знает. Я глубоко вздохнула: только я, я одна, — на обочине, и ничего мне не остается, как ехать за брошенной машиной и испытывать чувство вины.

Добравшись до Лаво, я для начала выпила чашку кофе и лишь затем отправилась на стоянку. Отпирая дверь машины, я услышала, как откуда-то слева меня окликают:

— Eh, l'américaine![57].

Я повернулась и увидела лысого, с которым схватилась вчера вечером в баре. Он приближался ко мне. Сегодня на нем была уже не двух-, а трехдневная щетина. Я изнутри облокотилась о дверь машины, создав таким образом нечто вроде щита, защищающего меня от него.

— Salut.

— Salut, madame.

Подобное обращение не осталось мной не замеченным.

— Je m'appelle Ella,[58] — холодно заметила я.

— Клод. — Он протянул руку.

Так состоялось официальное знакомство. Я внутренне поежилась. Все произошедшее перед ним как на ладони: машина, смятое платье, в котором я была вчера, мое усталое лицо, даже влажные волосы — все это подталкивает к единственному заключению. Вопрос состоит в том, хватит ли ему такта не говорить об этом вслух. На сей счет у меня имелись большие сомнения.

— Кофе?

— Нет, спасибо, я уже пила.

— Ну и что, а теперь еще чашечку, со мной, — улыбнулся Клод и, сделав приглашающий жест, двинулся прочь. Я не пошевелилась. Он обернулся, остановился и залился смехом.

— А вы та еще штучка! Вроде кошечки с выпущенными коготками. — Он показал на пальцах, какими именно. — И шерсть дыбом. Ну ладно, кофе вы не хотите. Тогда присядем на секунду вот на эту скамейку, идет? Просто посидим. Мне надо вам кое-что сказать.

— Что именно?

— Я хочу вам помочь. Нет, не так. Я хочу помочь Жану Полю. Так что садитесь. Я вас надолго не задержу.

Он опустился на ближайшую скамейку и выжидательно посмотрел на меня. В конце концов я захлопнула дверцу машины и устроилась рядом с ним. Избегая его взгляда, я смотрела на сад прямо напротив нас, где уже начали цвести аккуратно рассаженные цветы.

— Так что же вы имеете мне сказать? — Сугубо формальным обращением я хотела подчеркнуть неуместность его фамильярного тона, но ничего этим не добилась.

— Видите ли, Жан Поль — наш с Жанен добрый друг. Впрочем, в таверне все его друзья.

Он вытащил пачку сигарет и протянул мне. Я покачала головой. Он закурил, откинулся на спинку скамьи и скрестил ноги.

— Вы знаете, что он год прожил с одной женщиной?

— Знаю. И что с того?

— А он вам о ней что-нибудь рассказывал?

— Нет.

— Это была американка.

Я взглянула на Клода, пытаясь угадать, какой реакции он ожидал на эти слова, но он лишь провожал глазами проезжающие машины, и лицо его не выдавало ничего.

— Толстуха?

Клод оглушительно расхохотался.

— Ах вы, эдакая!.. Понимаю, что в вас привлекает Жана Поля. Кошечка!

— И что же заставило ее уехать?

Он пожал плечами, постепенно справляясь со смехом.

— Она скучала по родным краям и чувствовала, что здесь не может прижиться. Говорила, что французы неприветливы. Она чувствовала себя чужой.

— О Боже, — непроизвольно прошептала я по-английски.

Клод наклонился. Ноги его были широко расставлены, локти упирались в колени, руки болтались в воздухе.

— И что же, он все еще любит ее?

— Она теперь замужем, — пожал плечами Клод.

«Это не ответ, посмотрите хоть на меня», — подумала я, но вслух ничего не сказала.

— Видите ли, — продолжал Клод, — все мы немного оберегаем Жана Поля. Мы видим хорошенькую американку, очень живую, похожую на кошечку, она положила глаз на Жана Поля, но она замужем, и, на наш взгляд, — он вновь пожал плечами, — пожалуй, это не очень хорошо для него, только сам он этого не видит. Или видит, но соблазн слишком велик.

— Но…

Спорить было трудно. Если я отвечу, что не всякая американка бежит домой так, что пятки сверкают — хотя, должна признать, в самые тяжелые моменты, особенно остро ощущая всеобщую отчужденность, я прикидывала такую возможность, — он просто напомнит, что я замужем. Не знаю, что для него было важнее: сам он не говорил, и, возможно, в этом заключалась его тактика. А выяснять не хотелось — слишком уж он был мне не по душе.

Ясно и бесспорно одно: он хочет сказать, что я Жану Полю не пара.

Это заключение, и вдобавок к тому бессонная ночь, и абсурд ситуации, когда я сижу на скамейке с этим мужчиной и он втолковывает мне то, что я и без него знаю, добило меня. Я наклонилась, прикрыла ладонями глаза, словно защищаясь от солнца, и беззвучно заплакала.

Клод распрямился:

— Извините, Элла, мне вовсе не хотелось вас расстраивать.

— Да неужели? А чего же вы ожидали? — резко бросила я.

Точь-в-точь как вчера в баре, он поднял руки, как бы сдаваясь.

Я вытерла мокрые ладони о подол платья и поднялась.

— Ладно, мне пора, — сказала я, откидывая волосы с лица.

Ни поблагодарить его, ни попрощаться у меня просто не было сил.

Всю дорогу домой я проплакала.

Библия лежала на столе живым укором. Я просто не могла оставаться дома одна, правда, выбор был невелик. Лучше бы поговорить с подругой, в такие минуты мне обычно помогают женщины. Но в Штатах сейчас полночь, к тому же разговор по телефону — это не то. А здесь мне открыться некому. Ближе всего мне по духу Матильда, но ей самой так нравится заигрывать с Жаном Полем, что вряд ли она придет в восторг, услышав, что случилось.

Ближе к полудню я вспомнила, что сегодня у меня урок французского. Я позвонила в Тулузу мадам Сентье и, сославшись на нездоровье, отменила его. В ответ на вопрос, что со мной, сказала — лихорадка.

— Жаль, что вы одна, надо, чтобы хоть кто-нибудь за вами поухаживал, — воскликнула она, и ее слова заставили вспомнить отца, его тревогу, что здесь мне даже обратиться будет не к кому.

— Если что, звони Якобу Турнье, — сказал он. — В трудный момент всегда хорошо, чтобы рядом был кто-нибудь из семьи.

«Жан Поль, я уезжаю к своим. Наверное, это самое лучшее. Останься я здесь — и вся извелась бы, вина загрызла.

Я взяла твою голубую рубашку. Извини меня.

Элла».

Рику я никакой записки не послала, просто позвонила секретарше и оставила максимально краткое сообщение.

Глава 7. ПЛАТЬЕ.

Она никогда не оставалась одна, всегда кто-то был рядом — Этьен, Анна, Маленький Жан. Чаще была Анна, что Изабель вполне устраивало: она не сможет или не захочет говорить с ней и слишком стара и слаба, чтобы причинить боль. Иное дело — Этьен, который теперь всегда готов дать волю рукам, или Маленький Жан с его ножом и недоброй улыбкой в глазах — ему она больше не доверяла.

«Как же это случилось, — думала она, обхватив шею и прижимая локти к груди, — как могло случиться, что даже сыну-ребенку нельзя верить?» Она стояла во дворе, среди самшитов, и вглядывалась в бесконечные белые поля, растворяющиеся в сумрачных горах и сером небе.

Позади нее на пороге показалась Анна. Этьену всегда было известно, где она и что делает, хотя ей ни разу не удалось подслушать, как Анна разговаривает с сыном.

— Бабушка, закрой дверь! — донесся из глубины дома голос Маленького Жана.

Изабель оглянулась на тускло освещенную задымленную комнату и вздрогнула. Они покрыли окна сеткой и держали двери закрытыми, в результате дым собирался в густое облако и духота в доме стояла немыслимая. Слезились глаза, в горле першило, Анна начинала тяжело расхаживать по комнате, иногда замедляя шаг, как будто она пересекала болото. И лишь здесь, среди самшитов, ей дышалось свободно и было, несмотря на холод, хорошо.

Анна коснулась руки Изабель, указала кивком на огонь и отступила на шаг, пропуская ее в дом.

Зимой они пряли целые дни напролет, а запасы конопли в амбаре все не уменьшались. Работая, Изабель думала о мягкости голубой материи, воображала, будто это ее она переминает в руках, а не жесткие волокна, что впиваются в кожу и оставляют на пальцах паутину мелких порезов. Прясть коноплю, как некогда пряла она шерсть в Севене, Изабель так и не научилась.

Она догадывалась, что Якоб припрятал где-то материю, в лесу или в амбаре, но вопросов не задавала. Собственно, у нее и возможности такой не было, а если бы и была, если бы и выдался момент, когда они остались вдвоем, Изабель не стала бы выуживать из мальчика секрет — Этьен мог выбить его из нее.

В духоте, в полутьме, в спертой тишине комнаты, перебирая бесконечные волокна конопли, думать было трудно. Этьен часто останавливал на ней взгляд и, встретив ответный, не отводил его. Отсутствие ресниц делало этот взгляд еще более тяжелым, и, встречаясь с ним, она неизменно испытывала чувство вины и угрозы.

Изабель теперь реже заговаривала, сидела вечерами перед огнем молча, перестала рассказывать детям всякие истории, напевать, смеяться. Ей хотелось стать меньше, казалось, что если побольше молчать, то не так будет заметна и атмосфера подозрительности, окружающая ее, безымянная угроза, висящая в воздухе, рассеется.

Поначалу ей снился пастух в ракитовой роще. Он рвал желтые цветы и мял их в пальцах. «А теперь, — говорил он, — опусти их в горячую воду и выпей. И тебе будет хорошо». Шрам его куда-то исчез, и когда она спросила его об этом, он ответил, что шрам теперь в другом месте.

Потом ей снился отец: он стоял посреди пепелища на месте дома и ворошил кочергой золу. Она окликнула его — поглощенный своим делом, он даже не поднял головы.

Затем возникла какая-то женщина. Изабель так и не удалось разглядеть ее вблизи. Однажды она встала на пороге, потом неподалеку от деревьев, затем на берегу реки, похожей на Тарн. С ней было хорошо, хотя она ни разу не вымолвила ни слова и всегда держалась поодаль.

После Рождества сны прекратились.

Рождественским утром семья оделась, как положено, в черное — на сей раз это была уже их собственная одежда, они сшили ее из конопли своего урожая. Одежда была тяжелой и грубой, зато долговечной. Дети жаловались, что она натирает кожу. «Чистая правда», — подумала Изабель, но промолчала.

В толпе людей, собравшихся у церкви, они увидел Гаспара и подошли поздороваться.

— Слушай, Этьен, — заговорил Гаспар, — на постоялом дворе мне встретился один тип, который может достать тебе камень на дымоход. В Монбельяре, это день езды отсюда, есть гранитный карьер. Весной он готов приволочь тебе плиту. Ты только скажи, сколько тебе нужно, и при первой же оказии я дам ему знать.

Этьен кивнул.

— А ты сказал ему, что расплатиться я могу только, коноплей?

— Bien sûr.[59].

Этьен повернулся к женщинам.

— Весной у нас будет камин, — сказал Этьен негромко, чтобы соседи-швейцарцы не услышали и не обиделись.

— Благодарение Богу, — машинально откликнулась Изабель.

Он посмотрел на нее, сжал губы и отвернулся. В тот же момент к ним подошла Паскаль. Она кивнула Анне, слегка улыбнулась Изабель. В церкви им не раз приходилось встречаться, но поговорить случая не выпадало. Подошел Авраам Ружмон, настоятель, и заговорил с Анной. Воспользовавшись возможностью, Изабель повернулась к Паскаль:

— Простите, что не зашла повидаться. Сейчас… это сложно.

— А что, узнали про… про…

— Нет-нет, не волнуйтесь.

— Изабель, у меня есть…

Она оборвала себя на полуслове — рядом с Изабель возникла Анна: губы у нее были сжаты, взгляд устремлен на Паскаль.

Та смешалась на мгновение и просто сказала:

— Да поможет вам Бог вынести эту зиму.

— И вам тоже, — слабо улыбнулась Изабель.

— Зайдете к нам в перерыве между службами?

— Bien sыr.

— Отлично. Ну, Якоб, что ты на сей раз для меня припас, сhйri?

Он извлек из кармана темно-зеленый камень пирамидальной формы и протянул ей.

Изабель направилась к церкви. Оглянувшись, она увидела, как Якоб о чем-то шепчется с Паскаль.

По окончании утренней службы Этьен сказал ей:

— Ты с мамой идешь домой.

— А как же служба в Шале?..

— Тебя там не будет, la Rousse.

Изабель хотела ответить, но, уловив его взгляд и напрягшиеся бицепсы, не произнесла ни слова. «Выходит, — подумала она, — Паскаль я не увижу. И Святую Деву тоже не увижу». Она закрыла глаза и, словно ожидая удара, наклонила голову.

Этьен стиснул ей локоть и грубо выволок на улицу.

— Ступай, — велел он, подталкивая ее в сторону дома. Анна встала рядом. Изабель механически вытянула руку.

— Мари, — окликнула она.

Дочь тут же подбежала к ней и взяла за руку.

— Нет. Мари пойдет с нами в церковь. Иди сюда, Мари.

Мари посмотрела на мать, потом на отца. Выпустив руку Изабель, она отошла на несколько шагов в сторону и остановилась посредине.

— Сюда. — Этьен указал на место рядом с собой. Мари посмотрела на него широко раскрытыми голубыми глазами.

— Папа, — громко сказала она, — если ты ударишь меня, как маму, у меня кровь пойдет!

От гнева Этьен словно выше сделался. Он шагнул к ней, но, уловив предостерегающий жест матери, остановился, покачал головой и огляделся: люди застыли в молчании.

Метнув на Мари яростный взгляд, он повернулся широко зашагал к дому Гаспара.

Анна направилась к тропинке, ведущей к дому. Изабель не пошевелилась.

— Пошли, Мари.

Мари оставалась на том же месте, пока не подоше Якоб.

— Пошли на реку, — сказал он, беря ее за руку. Мари послушно последовала за братом. Никто не оглянулся.

Якоб играл с Мари, пока холод не погнал их домой, где они продолжали неутомимо придумывать все новые игры с камешками. Якоб учил сестру считать и раскладывать их по цвету, размерам, породе. Потом они начали обрисовывать при помощи камней контуры. Они бросили на пол косу, обложили ее по всей длине камешками, убрали — остался контур косы. То же самое они проделали с граблями, лопатами, горшками, скамейкой, комбинезонами, бриджами, собственными руками.

— Давай я твой контур сделаю, — предложил как-то Якоб.

Мари засмеялась и захлопала в ладоши. Она легла на спину, Якоб натянул на ней платье, чтобы камешки как можно точнее передали форму тела. Столь же тщательно подобрал он и камни: на голову и шею пошел севенский гранит, на торс — белая галька, на ноги, ступни и руки — темно-зеленая. Якоб действовал неторопливо и сосредоточенно, следуя за малейшими стежками платья, отмечая даже небольшую прорезь на поясе, сходящие конусом к ладоням рукава. Когда все было закончено, он помог Мари подняться, не нарушив при этом рисунка. Все залюбовались выложенным контуром, точно воспроизводящим на грязном полу фигуру девочки, ее руки, ноги. Изабель заметила, что Якоб и Этьен внимательно вглядываются в него. Губы Этьена слегка шевелились:

«Считает, — подумала она. — К чему бы это?» Ее охватил страх.

— Довольно! — вскрикнула Изабель и разбросала камни.

Зима с ее длинными ночами и короткими днями была самым трудным временем. Холода стояли такие, что дверь на улицу они открывали только раз в день, чтобы наколоть дров и сходить за коноплей. Небо чаще всего было низкое и серое, снаружи было почти так же темно, как и в доме. Иногда Изабель выглядывала на улицу в надежде хоть на мгновение вырваться на свободу, но тяжелое небо и ровная пелена снега, сквозь которую кое-где вдали пробивались черные верхушки сосен и зазубренные валуны, не приносили радости. Стоило постоять чуть дольше, и холод впивался в кожу, как железо.

Железом отдавали и жесткий хлеб, который Анна раз в неделю выпекала в общественной печи, и разжиженная овощная тушенка, которую они ели изо дня в день. Изабель буквально заставляла себя съесть хоть две-три ложки, стараясь не замечать привкуса крови, и скрывала, что кусок застревает в горле. Нередко она давала Мари доесть за собой.

Через некоторое время у нее начался зуд в руках и ногах, особенно под мышками и коленями. Поначалу она чесалась, не снимая платья, — слишком холодно было раздеваться и давить вшей. Но однажды, обнаружив, что через материю сочится кровь, Изабель закатала рукава, и увидела, что никаких вшей нет, но кожа пошла красными пятнами, а в некоторых местах отслаивается ссохшимися полосками. Боясь Этьена, она пыталась скрыть проступающие ржавые пятна.

Ночами она лежала на кровати, вглядываясь в темноту и старясь не шевелиться, чтобы Этьен не проснулся и не заметил, что она чешется. Она вслушивалась в его ровное дыхание, а сама изо всех сил старалась не заснуть, чтобы быть готовой — к чему, Изабель бы и сама толком не сказала, и все равно бодрствовала в темноте и все ждала чего-то, стараясь дышать как можно тише.

Ей казалось, что все меры предосторожности приняты, но однажды ночью Этьен схватил ее за руку и обнаружил кровь. Он избил ее, а потом грубо овладел сзади, Одно хорошо — в лицо ему не пришлось смотреть.

Как-то вечером зашел Гаспар.

— Гранит заказан, — сказал он, извлекая из кармана трубку и высекая огонь из кремня. — В цене сошлись, и размеры я ему передал. Еще до Пасхи камень будет здесь. Больше не надо? На дымоход?

Этьен покачал головой.

— Платить нечем. К тому же на дымоход пойдет и местный известняк. Печь — другое дело, там самый жар, поэтому нужен самый прочный камень.

Гаспар усмехнулся:

— Народ на постоялом дворе считает, что ты чокнулся. Зачем, говорят, ему дымоход? Дом и без того хорош.

Наступила тишина. Изабель понимала, что она означает: все вспоминают дымоход в доме Турнье.

Ластясь к Гаспару, Мари повисла у него на локте. Он высвободил руку, потрепал ее по щеке, подергал за уши.

— Ну а ты, мышонок, ты тоже ждешь не дождешься дымохода? Дыма не любишь?

— Это мама его ненавидит, — захихикала Мари.

— Ах вот как. — Гаспар повернулся к Изабель: — Что-то неважно выглядишь. Ешь, что ли, мало?

Анна насупилась.

— В этом доме еды на всех хватит, если, конечно, хотеть есть, — пробурчал Этьен, говоря и за себя, и за мать.

— Bien sыr, bien sыr. — Гаспар пошевелил руками, словно разглаживая смятую скатерть. — Конопля у тебя уродилась хорошо, овцы есть, все в порядке. Разве что дымохода для madame, — он кивнул в сторону Изабель, — не хватает. Но теперь будет и он.

Изабель заморгала и, ощущая в глазах резь от дыма, посмотрела на него. В комнате снова повисла тишина, оборвавшаяся смущенным смехом Гаспара.

— Да я же просто пошутил! Не обращайте внимания.

Вскоре он ушел, и Этьен принялся мерить шагами комнату, разглядывая огонь под всеми углами.

— Печь будет здесь, — сказал он Маленькому Жану, поглаживая стену напротив двери. — А крыша — здесь. Видишь? Поставлю четыре столба, они будут поддерживать каменную крышу с трубой, через нее и будет уходить дым.

— А печка большая будет, папа? — осведомился Маленький Жан. — Как дома, на ферме?

Этьен обежал глазами комнату и задержался взглядом на Мари.

— Да, — сказал он, — печка будет большая. Что скажешь, Мари?

Он редко называл ее по имени. Изабель знала, что оно ему очень не нравится. Просто когда девочка родилась, она пригрозила, что нашлет проклятие на все будущие урожаи, если он не позволит назвать ее Мари. За все годы, прожитые в этой семье, Изабель единственный раз осмелилась использовать тот страх, который испытывали перед ней все Турнье. Но теперь страха больше не было, на смену ему пришла злоба.

Мари насупилась и, чувствуя на себе холодный тяжелый взгляд отца, залилась слезами. Изабель обняла ее.

— Ничего, ничего, сhйriе, не плачь, — прошептала она, поглаживая дочь по голове. — Не надо, только хуже будет. Не плачь.

Оторвавшись от дочери, она подняла голову и увидела в дальнем конце комнаты Анну. На какое-то мгновение ей показалось, будто выглядит она как-то иначе, что-то изменилось в ее лице, более четко обозначились морщины. Но тут же поняла, что кажется так просто потому, что старуха улыбается.

Изабель теперь уделяла Мари все больше вниманния, учила ее прясть, наматывать нити, вязать платьица для кукол. Она постоянно то поглаживала ее по головке, то брала за руку, то просто прикасалась, словно желая убедиться, что девочка здесь, рядом. Каждый день она тщательно мыла дочери лицо, и оно сверкало белизной в дымном сумраке комнаты.

— Мне надо видеть тебя, ma petite, — поясняла она, хотя Мари никогда ее об этом не спрашивала.

Изабель старалась держать девочку как можно дальше от Анны, буквально физически становилась между ними.

Удавалось это, правда, не всегда. Однажды Мари прибежала к матери, губы у нее блестели.

— Бабушка намазала мне хлеб свиным салом, — объявила она.

Изабель нахмурилась.

— Может, завтра она и тебе намажет, — продолжала девочка, — чтобы ты побольше стала. А то что-то ты худеешь, мама. И выглядишь такой усталой.

— А почему бабушка хочет, чтобы ты была толстой?

— Может, я особая.

— В глазах Бога особых нет, — строго сказала Изабель.

— Но сало все равно вкусное, мама. Хочу еще.

* * *

Как-то утром она проснулась под звуки капели и поняла, что зима наконец-то кончилась.

Этьен открыл дверь, и в дом хлынул солнечный свет вместе с теплом, которое сразу взбодрило ее. Снег таял, образуя ручейки, сбегающие вниз, к реке. Дети, словно сорвавшись с привязи, ринулись на улицу и принялись с хохотом носиться взад-вперед. На подошвы им налипала грязь, но они этого не замечали.

Изабель вышла в огород и опустилась на колени в грязную жижу. Она впервые за все эти месяцы, когда только и ждала прихода весны и потому чувствовала себя незащищенной, оказалась одна. Изабель склонила голову и принялась вслух молиться:

— О Святая Дева, еще одной зимы мне здесь не пережить. Все силы ушли, чтобы эту вынести. Прошу Тебя, избавь меня от этого. — Изабель прижала руки к животу. — Храни меня и моего ребенка. Ведь только Ты знаешь, что он будет.

Изабель не была в Мутье с самого Рождества. Если погода была хорошая, Этьен брал с собой в церковь детей, а Изабель оставалась дома со старухой. Когда с наступившей весной раздался знакомый посвист коробейника, Изабель подумала, что ее и сейчас никуда не пустят, а если даже просто попросится — побьют. Так что она осталась в саду, занялась травами.

Тут и нашла ее Мари.

— Разве ты не идешь с нами, мама?

— Нет, ma petite. Видишь, сколько у меня здесь дел.

— А меня папа послал за тобой, сказал, что, если хочешь, пошли с нами.

— Папа так сказал?

— Да. — Мари перешла почти на шепот. — Ну пожалуйста, мама, пойдем. Не надо ничего говорить. Просто пошли с нами.

Изабель посмотрела на дочь. Глаза ее светились, волосы, светлые на затылке, опускаясь к вискам, постепенно темнели, как некогда у отца. Снова стали появляться рыжие волоски, теперь, по одному в день, их вырывала Анна.

— Ты еще слишком мала, чтобы так рассуждать.

Мари закружилась на месте, сорвала цветок с зазелневшего куста лаванды и со смехом убежала.

— Мы идем в город, все идем! — радостно кричала она.

Смешавшись с толпой людей, окруживших фургон коробейника, Изабель пыталась улыбаться. Она чувствовала на себе их взгляды. Изабель понятия не имела, что городок думает о ней, поощряет Этьена или, напротив, пресекает касающиеся ее слухи и вообще говорят ли о ней или просто забыли.

Подошел месье Ружмон.

— Рад снова вас видеть, Изабель, — чинно сказал он, беря ее за руку. — Надеюсь, в воскресенье тоже увидимся?

— Да.

С ведьмой бы он не стал так разговаривать, смутно подумалось ей.

Появилась Паскаль. Вид у нее был озабоченный.

— Вы что, болели?

Изабель бросила взгляд на Анну, стоявшую с недовольным видом рядом с ней.

— Вроде того. Это все зима виновата. Но сейчас уже лучше.

— Bella! — послышалось откуда-то сзади и, обернувшись, Изабель увидела коробейника, склонявшегося к ней со своей повозки. Он поцеловал ей руку. — Счастлив видеть вас, мадам! Просто счастлив!

Держа ее за руку и роясь попутно в товарах, он повел ее вокруг повозки, подальше от Этьена, Анны и детей, которые стояли и смотрели им вслед. Словно коробейник заворожил их всех, пригвоздив к месту.

Отпустив наконец ее руку, он присел на корточки и посмотрел на нее.

— Что-то вид у вас печальный, bella, — участливо сказал он. — Что-нибудь случилось? Как можно так грустить, когда перед вами такая чудесная голубая материя?

Не находя слов, Изабель покачала головой и закрыла глаза, чтобы скрыть слезы.

— Слушайте, bella, — все так же негромко продолжал коробейник, — мне нужно спросить вас кое о чем.

Она открыла глаза.

— Вы ведь мне доверяете?

Изабель попыталась заглянуть в глубину его темных глаз.

— Да, я вам доверяю, — прошептала она.

— В таком случае вы должны мне сказать, какого цвета у вас волосы.

Изабель машинально разгладила платок на голове.

— Зачем это вам?

— Видите ли, у меня есть поручение, может, оно вам адресовано, может — нет, точно можно будет сказать, если я узнаю цвет ваших волос.

Изабель медленно покачала головой.

— Последнее, что я от вас узнала, — это о смерти моей золовки. Что еще вы мне можете сказать?

Коробейник теперь шептал ей почти на ухо:

— Видите ли, сейчас вы печальны, а то, что я скажу, может поднять вам настроение. Право, bella, у меня хорошие новости для вас. К тому же, — он помолчал, глядя ей прямо в глаза, — ведь вам этой зимой несладко пришлось, верно? Поэтому, что бы я ни сказал, хуже не будет.

Изабель опустила глаза и глубоко вздохнула.

— Рыжие.

Коробейник улыбнулся:

— Но ведь это же прекрасно! У Святой Девы, да будь Она благословенна, такие же волосы. Чего же стесняться? Да и ответ тот, какой я ожидал. Слушайте. Это просил передать пастух, с которым я этой зимой встретился в Эле. У него черные волосы и шрам на щеке. Знаете такого?

Изабель застыла. В дыму, в пепле, посреди страха, сковывающего ее мысли, что-то блеснуло.

— Поль, — прошептала Изабель.

— Si, si, верно, так его и зовут! Он велел сказать вам, — коробейник прикрыл глаза и на секунду задумался, — он велел сказать, что будет ждать вас нынче летом у истоков Тарна. Он всегда будет вас ждать.

Изабель разрыдалась. К счастью, рядом оказалась Мари, а не Этьен или Анна. Девочка взяла мать за руку.

— Что-то не так, мама? Что сказал тебе этот плохой дядя? — Она метнула на коробейника злой взгляд.

— Он не плохой, — сквозь слезы проговорила Изабель.

Коробейник рассмеялся и растрепал Мари волосы.

— Знаешь, bambina, ты напоминаешь мне лодочку, гондолу. Тебя подбрасывает вверх-вниз, но ничего, на воде держишься. И ты храбрая, хотя и маленькая.

Он продолжал поглаживать девочку по голове, пока не обнаружил рыжую прядь — Анна ее, видно, не заметила.

— Ну вот, — повернулся он к Изабель, — видите, как красиво. Чего же стыдиться?

— Передайте ему, что мысленно я всегда там, — сказала Изабель.

Мари перевела взгляд с матери на коробейника и обратно.

— Передать кому?

— Не важно, девочка. Мы просто разговариваем. Спасибо, — повернулась она к коробейнику.

— Будьте счастливы, bella.

— Постараюсь.

Накануне страстной пятницы доставили камень.

Этьен с мальчиками пахал, а Изабель с Анной занимались домом, очищая его от следов зимнего дыма и сумрака. Они драили полы и стены, обжигали горшки, вычищали грязь из хлева. Правда, стены еще не белили. Раз в год, весной, в долине каждая семья белит стены своего дома, но Турнье решили сначала поставить печь и дымоход.

Изабель полоскала в огромном чане белье, когда из-за поворота показалась повозка. Видно было, что лошадь с трудом тащит груз.

— Мари, живо, скажи папе, что гранит привезли, — окликнула она дочь.

Мари отшвырнула палку, которой ковырялась в мокром белье, и бросилась в сторону поля.

Когда подоспели Этьен с мальчиками, возница уже сидел за только что вычищенным столом и ел тушенку. Ел он быстро, почти не отрываясь от тарелки. Закончив, он поднял голову:

— Нам понадобятся еще двое мужчин.

— Сбегай разыщи Гаспара, — кивнул Этьен Маленькому Жану.

В ожидании подмоги Этьен принялся объяснять, как надо ставить дымоход.

— Сначала надо сделать для него ложе, чтобы полежал там и сравнялся с полом.

Анна, стоявшая позади Этьена, наполнила опустевшую миску гостя и со стуком поставила ее на стол.

— Отчего бы не выкопать его прямо сейчас? — осведомился тот. — Мы бы сразу камень и положили.

— Слишком долгое дело, — неловко ответил Этьен. — Земля еще не оттаяла. Не хочется заставлять вас ждать.

Возница топнул ногой по полу.

— Да вроде уж оттаяла.

— Нет, слишком твердая еще. А раньше копать времени не было — целыми днями в поле пропадал. К тому же я думал, вы позже будете. После Пасхи.

«Неправда», — подумала Изабель, глядя исподлобья на Этьена, который не сводил глаз с того места в полу, где возница проделал небольшое углубление. Гаспар с самого начала говорил, что камень привезут перед Пасхой. Не часто муж позволял себе столь явную ложь.

Возница расправился со второй тарелкой.

— Ваши женщины вполне справляются с готовкой и так. — Он кивнул в сторону огня, горевшего в углу комнаты. — Зачем что-то менять?

— Мы привыкли к дымоходу. — Этьен пожал плечами.

— Но сейчас у вас новый дом. Со своими обычаями. Надо привыкать.

— Кое-что остается с тобой навсегда, куда бы ни занесло, — заметила Изабель. — Это часть самого себя. Заменить нечем.

Все как по команде провернулись к ней. Этьена перекосило.

«И что это я не удержалась? — подумала Изабель. — Знаю же, что лучше молчать. Кто меня за язык тянул? Теперь он изобьет меня, как зимой. И ребенку будет хуже». Она потрогала живот.

Но когда появились мужчины, у Этьена оказалось слишком много дел, чтобы дать волю чувствам. Понадобились усилия четырех мужчин — сильных мужчин, — чтобы снять глыбу с повозки, втащить в дом и прислонить к стене подле двери. Якоб ощупал ее. Мари прижалась, как к кровати.

— Она теплая, мамочка. Как дома.

Пасха — время искупления, когда все тяготы зимы остаются позади. С давно утраченной, казалось, живостью Изабель переоделась к службе в черное.

«Вот это и называется надеждой, — подумала она. — Давно забытой надеждой».

Изабель боялась, что Этьен запретит ей идти в церковь за то, что она сказала вознице, но он даже не вспомнил. Видно, ее прямая речь — компенсация за его ложь.

Изабель помогла Мари одеться. Девочка была непоседой, она скакала по комнате, заливаясь только ей понятным смехом. Когда настало время отправляться, она взяла за руки мать и Якоба и все трое бок о бок двинулись по узкой тропинке, следом за Этьеном и Анной. Маленький Жан бежал впереди всех.

О Мадонне из Шале Изабель даже мечтать не осмеливалась. «Достаточно уже того, — думала она, — что я иду на утреннюю службу, где увижу всех, что я на воле и светит солнце». Большего желать не приходится.

По окончании службы в церкви Святого Петра Этьен, не говоря Изабель ни слова, направился к дому Гаспара; семья последовала за ним. Вскоре их догнала Паскаль.

— Хорошо, что вы будете на дневной службе, — с улыбкой прошептала она Изабель. — Я так рада видеть вас здесь.

В доме Изабель села рядом с Паскаль у огня. Прислушиваясь к общему разговору, она обнаружила, что некоторые события минувшей зимы для нее новость.

— Не может быть, чтобы вы этого не знали! — Этими словами Гаспар предварял каждую новую историю. — Ведь Анна приходит печь хлеб, наверняка она вам все рассказывает!

Он прижал ладонь к губам, но слишком поздно, слова уже вырвались. Гаспар посмотрел на Анну, сидевшую с закрытыми глазами напротив, рядом с Этьеном. Услышав свое имя, старуха открыла их и посмотрела на Гаспара. Тот смущенно засмеялся:

— Вы ведь в курсе всех наших пересудов, Анна, n'est-ce pas? Пусть вы не можете говорить, но слышать-то слышите.

Анна пожала плечами и вновь смежила глаза.

«Стареет, — подумала Изабель. — Старая и усталая. И все равно она может говорить, не сомневаюсь».

Маленький Жан вскоре убежал куда-то с соседскими сыновьями, но Якоб и Мари с горящими глазами беспрестанно крутились рядом.

— Пошли, — громко проговорила наконец Паскаль, — пошли, я покажу вам новорожденных. Нет-нет, Изабель, это не к вам относится, к детям.

Она повела их в хлев. Вернувшись, они никак не могли успокоиться, все время хихикали, особенно Мари.

— Ну и как новорожденные? — спросила Изабель.

— Мягкие, — ответил Якоб, и они с Мари так и зашлись от хохота.

— Иди сюда, petit souris,[60] — сказал Гаспар, — иначе я швырну тебя в реку.

Мари взвизгнула, Гаспар принялся гоняться за ней по комнате, а поймав, — щекотать.

— Слушайте, так она до самой службы не успокоится, — недовольно сказал Этьен.

Гаспар сразу выпустил девочку.

Паскаль придвинулась к Изабель поближе. На губах ее играла улыбка, смысл которой гостья уловить не могла. И не спрашивала. Изабель уже научилась не спрашивать.

— Итак, скоро у вас будет дымоход, — заметила Паскаль.

— Да. Как только кончим с посадками, Этьен займется печью, с помощью Гаспара, конечно. Камень такой тяжелый. А после уж дымоход.

— И больше никакого дыма. — В голосе Паскаль послышалась зависть, и Изабель улыбнулась:

— Никакого дыма.

Паскаль понизила голос:

— Сегодня вы выглядите лучше, чем при последней встрече.

Изабель огляделась. Этьен с Гаспаром были поглощены беседой, Анна, похоже, дремлет.

— Да, наверное, потому что чаще бываю на воздухе, — осторожно ответила она. — На свежем воздухе хорошо.

— Да нет, я не просто о цвете лица. Вы веселее выглядите. Словно кто-то поведал вам некий секрет.

Изабель подумала о пастухе.

— Что ж, может, и так.

У Паскаль расширились глаза, и Изабель рассмеялась:

— А-а, ерунда. Просто весна наступила. И дымоход еще.

— Выходит, дети вам ничего не сказали?

— А что они должны были сказать? — Изабель выпрямилась.

— Да нет, ничего, собственно. Ладно, сейчас поедим, а то скоро идти. — И, не давая Изабель сказать ни слова, Паскаль поднялась и вышла из комнаты.

После обеда все пошли в церковь: Этьен и Гаспар впереди, Анна рядом с сыном, за ними женщины с Мари, державшейся за руку матери, далее Маленький Жан в шумной ватаге сверстников и, наконец, Якоб. Он шел один, заложив руки в карманы и чему-то улыбаясь.

Пришли рано; церковь была заполнена только наполовину, и им без труда удалось найти место неподалеку от аналоя. Изабель не поднимала глаз, но стала так, чтобы, когда осмелится взглянуть наверх, увидеть изображение Девы. Мари стояла рядом, постоянно хихикая и слегка подпрыгивая.

— Мама, — прошептала она, — тебе нравится мое платье?

Изабель повернулась к ней:

— Платье, какое и должно быть сегодня, ma fille. По церковным праздникам носят черное.

Мари снова захихикала, но, заметив суровый взгляд Якоба, умолкла.

— Вы двое в какую-то игру играете, — сказала Изабель.

— Да, мама, — признался Якоб.

— Здесь нельзя играть, это дом Божий.

На протяжении службы Изабель удалось несколько раз украдкой посмотреть на Деву. Иногда она ловила на себе взгляд Этьена, но все время сохраняла торжественное выражение лица, ничем не выдавая своей радости.

Месье Ружмон долго распространялся о жертве Христа и необходимости жить праведной жизнью.

— Бог уже выбрал среди вас тех, кто последует за Его сыном на небеса, — твердо заявил он. — И его решение определяется вашими земными делами. Если вы грешите, если, пусть и явлена вам истина, продолжаете упорствовать в старых заблуждениях, если поклоняетесь ложным кумирам, — Изабель опустила очи долу, — если позволяете овладеть собою порочным мыслям, не получить вам прощения Божьего. Не если живете вы жизнью праведной, если упорно трудитесь и возносите простые молитвы, у вас есть шанс стать одним из избранных Господа и доказать, что вы достойны жертвы, принесенной Его сыном. Помолимся.

Щеки Изабель пылали. «Это он со мною говорит», — подумала она, и, не поворачивая головы, опасливо посмотрела на Этьена и Анну; к своему удивлению, она прочла на их лицах страх. Она посмотрела в другую сторону — тот же страх, похоже, овладел всеми, за исключением детей с их безмятежными лицами.

«Наверное, нет здесь избранных, — подумала Изабель. — И все мы это знаем».

Она подняла взгляд на Деву.

«Помоги мне, — взмолилась Изабель. — Скажи, чтобы меня простили».

Проповедь закончилась. Месье Ружмон вынес чашу вина и облатку для причастия.

— Сначала дети, — сказал он. — Благословенны невинные.

— Иди. — Изабель слегка подтолкнула Мари, и вместе с Якобом, Маленьким Жаном и другими детьми та опустилась на колени перед проповедником.

В ожидании Изабель вновь остановила взгляд на Деве. «Посмотри на меня, — молча умоляла она, — дай знак, что грехи мои прощены».

Глаза Девы были опущены, устремлены на что-то, находящееся внизу. Изабель проследила Ее взгляд. Он упирается в Мари. Девочка стоит на коленях, терпеливо ожидая своей очереди, черное платье ее немного задралось, открывая ноги. Под ним не видно белой нижней юбки. Она голубая.

Изабель шумно вздохнула, что не укрылось от стоявших рядом, в том числе Этьена и Анны. Она пыталась, но никак не могла оторвать глаз от голубого.

Теперь его заметили и остальные. В церкви начали шушукаться, слегка подталкивать друг друга. Якоб, стоявший на коленях рядом с Мари, оглянулся, посмотрел вниз, на ноги сестры. Она взглянула на него и перестала улыбаться. Похоже, укрылась в собственной скорлупе. Этьен потащил ее, расталкивая прихожан, к выходу.

Якоб поднялся с колен и, неподвижно стоя перед коленопреклоненными детьми, уставился на дверь церкви. Поворачиваясь в ту же сторону, Изабель перехватила взгляд Паскаль: на глаза у той навернулись слезы.

Она начала пробиваться к двери и, выйдя в церковный двор, увидела, что Этьен, высоко задрав Мари подол черного платья, разглядывает голубую нижнюю юбку.

— Кто это тебе дал? Кто одевал тебя? — допытывался он.

Мари молчала. Этьен поставил ее на колени.

— Говори, кто это тебе дал? Кто?

Мари по-прежнему не говорила ни слова, и он дал ей сильную пощечину. Девочка рухнула лицом на землю.

— Это я, — солгала Изабель.

Этьен повернулся к ней:

— Я должен был предвидеть, что ты обведешь нас вокруг пальца, la Rousse. Но имей в виду, это в последний раз. Больше ты нам не навредишь. Вставай, — прикрикнул он на Мари.

Девочка медленно поднялась. Кровь из носа струйкой сбегала на подбородок.

— Мама, — прошептала она. Этьен встал между ними.

— Не смей прикасаться к ней, — прошипел он, поворачиваясь к Изабель, и, встряхнув Мари, огляделся по сторонам. — А, это ты, иди сюда, — бросил он, увид выходящего из церкви Маленького Жана. Тот повиновался.

— Паскаль, — громко проговорил он. — Это был Паскаль, папа.

Он взял Мари за руку и вместе с отцом повел ее прочь. Девочка обернулась и посмотрела на мать:

— Ну пожалуйста, мамочка. — Она остановилась. Этьен и Маленький Жан еще крепче стиснули ей ладони.

В проеме двери появились Якоб и Анна. Якоб кинулся к матери и встал рядом с ней.

— Камешки на полу, — выговорила она, глядя куда-то в сторону. — По этому рисунку и сделали платье.

— Да, — негромко откликнулся Якоб. — Это была защита. Как и сказал коробейник. Чтобы она не утонула.

— А почему твой отец тоже считал их? Ему-то зачем знать размеры Мари?

Якоб посмотрел на мать расширившимися глазами.

— Не знаю.

Глава 8. ФЕРМА.

Из Тулузы в Женеву я добралась самолетом, а там села на поезд до Мутье. Путешествие оказалось стремительным и приятным: самолет, поезд, а Якоб, несмотря на то что я приехала фактически без предупреждения, казалось, был более обрадован, нежели удивлен. Уточню: позвонила я ему в полдень, а в шесть поезд уже был в Мутье.

По дороге из Женевы я ожила. В самолете дремала, но теперь покачивание вагона и стук колес, какой-то более естественный, чем гул мотора, привел меня в чувство. Я огляделась по сторонам.

Напротив меня расположилась средних лет, но цветущая на вид пара: он в шоколадного цвета блейзере и ярком галстуке, с аккуратно сложенной на коленях газетой, она в сером шерстяном платье и темном жакете, итальянских туфлях и золотых клипсах. Она явно только что сделала прическу, волосы лежали пышной копной и отливали свежим, медного оттенка, цветом, как у меня, только искусственным. На коленях женщина держала сумочку из гладкой кожи и что-то записывала в крохотный дневничок, вроде какой-то список составляла.

«Наверное, уже перечень подарков к Рождеству готовит», — подумала я, чувствуя себя неловко в измятом простом платье.

На протяжение целого часа, что мы ехали вместе, они не обменялись ни единым словом. В Невшателе у меня была пересадка. Я поднялась, мужчина взглянул на меня и кивнул на прощание:

— Bonne jоиrnйе, madame.

Я с улыбкой кивнула ему и его спутнице. Такие здесь нравы.

Поезда ходят по расписанию, в вагонах чисто и нешумно. Пассажиры — под стать интерьеру, опрятно одетые, погруженные в чтение книги или газеты, размеренные в движениях. Не видно ни препирающихся с женами мужей, ни мужчин, пялящихся на женщин, ни мини-юбок, ни платьев, оставляющих грудь фактически обнаженной, ни пьянчуг, развалившихся на сиденье, — всего того, к чему я привыкла, мотаясь на поездах между Лилем и Тулузой. Здесь вообще никто не разваливается: в Швейцарии не принято занимать два места, если заплатил за одно.

Может, такого порядка мне и не хватало после хаоса, в котором я жила. Вообще мне свойственно определять черты национального характера сразу, пробыв в той или иной стране пару часов, составлять портрет на скорую руку, а потом дописывать к нему новые штрихи, приспосабливая к облику новых знакомцев. При желании я, наверное, могла бы и в этих поездах обнаружить грязь, мусор, блевотину в туалете, услышать повышенные голоса, заметить любителей дешевого чтива, уловить приметы беспокойства и страха. Но желания такого у меня не было, и я просто глазела по сторонам, пытаясь спокойно воспринимать окружающее.

Незнакомый пейзаж мне нравился: по обе стороны железнодорожного полотна поднимались крутые склоны скалистых гор кантона Юра, тут и там виднелись зеленые островки елей, островерхие крыши домов, разбитые в правильном порядке поля и фермы. Я дивилась, насколько все здесь отличается от того, к чему я привыкла во Франции. Хотя что в том странного — ведь это, как я сама же говорила отцу, другая страна. На самом-то деле удивляться следовало другому — тому, что оставшийся позади французский пейзаж — холмы с пологими склонами, пронзительная зелень виноградников, ржавая почва, серебряный свет — перестал быть, как выяснилось, чужим в моих глазах.

По телефону Якоб сказал, что встретит меня на вокзале. Мне ничего о нем не было известно, даже не знала, сколько ему лет, хотя можно было предположить, что по возрасту он все же ближе отцу, чем мне. Тем не менее, выйдя из поезда, я сразу поняла, что это он — настолько похож на отца, только волосы не седые, а каштановые, как когда-то у меня. На нем был кремовый свитер, обтягивающий плечи, опущенные, как края лука. Он был необыкновенно высок, лицо удлиненное и худое, небольшой подбородок и блестящие карие глаза. В целом же выглядел он бодро, как мужчина под шестьдесят, все еще получающий удовольствие от работы и не вступивший пока в клуб людей, наслаждающихся покоем на пенсии, хотя и подумывающий о том, что вскоре и он к ним присоединится и что тогда делать со свалившейся свободой.

Он быстро подошел, охватил мою голову огромными ладонями и трижды расцеловал.

— О Господи, Элла, ты так похожа на своего отца, — сказал он по-французски, четко выговаривая каждое слово.

— А значит, и на вас, потому что вы с отцом — одно лицо, — рассмеялась я.

Он подхватил мой чемодан, обнял за плечи и повел вниз по лестнице, ведущей на улицу. Выйдя из здания вокзала, он описал свободной рукой полукруг:

— Bienvenue à Moutier![61].

Я шагнула вперед, заговорила было: «C'est trиs…» — и, не закончив, рухнула на землю.

Очнулась я в небольшой, прямоугольной, просто обставленной комнате с белыми стенами. Она походила на монашескую келью: кровать, стол, стул, конторка — вот и все. Позади меня было окно; ухитрившись немного повернуться, я разглядела перевернутый белый шпиль церкви, а на нем темный циферблат, отчасти закрытый кроной дерева.

Якоб сидел на стуле рядом с кроватью; на пороге покачивался какой-то незнакомый круглолицый мужчина. Не в силах говорить, я молча переводила взгляд с одного на другого.

— Ella, tu t'es évanouie,[62] — мягко сказал Якоб. Слова этого я не знала, но сразу же поняла, что оно обозначает. Обморок, конечно. — Люсьен, — он кивнул в сторону мужчины, стоявшего на пороге, — как раз проезжал мимо на своем грузовичке. Он и доставил тебя сюда. Мы уж волноваться начали, слишком долго ты не приходила в себя.

— Долго? — Я попыталась сесть, и Якоб поддержал меня за плечи.

— Минут десять. Весь путь сюда.

— Ничего не помню. — Я медленно покачала головой.

Люсьен шагнул в комнату и протянул мне стакан воды.

— Merci.

Он улыбнулся в ответ, почти не пошевелив губами. Я сделала небольшой глоток и ощупала лицо. Оно было влажным, пальцы прилипали к щекам.

— Что это со мной?

Якоб с Люсьеном переглянулись.

— Ты плакала, — пояснил Якоб.

— Когда была без сознания?

Он кивнул, и только тут я почувствовала, что в горле першит, а все тело охвачено какой-то неприятной слабостью.

— А я говорила что-нибудь?

— Что-то декламировала.

— «J'ai mis en toi mon еsрйrаnсе: Garde-moi, donc, Seigneur». Так?

— Да, — кивнул Люсьен. — Это из…

— Тебе надо поспать, — перебил его Якоб. — Или хотя бы просто отдохнуть. Потом поговорим.

Он укрыл меня тонким одеялом. Люсьен молча помахал рукой на прощание. Я кивнула в ответ, и он вышел из комнаты.

Я закрыла глаза и тут же слегка приоткрыла — дядя как раз выходил из комнаты.

— Якоб, а ставни в этом доме есть?

Он приостановился и повернул голову.

— Есть, но как-то они мне не нравятся. Никогда ими не пользуюсь. — Он улыбнулся и закрыл дверь.

Когда я проснулась опять, вся в поту и не очень соображая, где я, было уже темно. На улице повсюду светились окна, кажется, ставни здесь не только Якоб — никто не признавал. Освещен был и церковный шпиль. Как раз в этот момент зазвонили колокола, и я начала отсчитывать вслед за ними удар за ударом. Выяснилось, что проспала я четыре часа, но ощущение было такое, что четыре дня.

Я потянулась и зажгла настольную лампу. Из-под желтого абажура полился мягкий золотистый свет. Впервые вижу комнату без всяких украшений; сама эта простота удивительным образом успокаивает. Я лежала, не двигаясь и пытаясь проследить, как распределяется свет по всему периметру комнаты. Вставать мне не хотелось. В конце концов я все же поднялась, вышла из комнаты и ощупью начала спускаться по неосвещенной лестнице. Она привела меня в квадратный холл с тремя закрытыми дверями. Из-под одной из них пробивалась полоса света. Эту дверь я и открыла и оказалась в ярко освещенной кухне с желтыми стенами и начищенным паркетным полом; одна из стен состояла сплошь из окон. Якоб сидел за круглым деревянным столом и читал прислоненную к вазе с грушами газету. Какая-то женщина, моложе меня, с темными вьющимися волосами, склонилась над мойкой и чистила кастрюлю. При моем появлении она обернулась, и я сразу поняла, что это родственница хозяина: то же удлиненное лицо и острый подбородок, мягкие завитки волос, а глаза — тоже карие — прикрывали длинные ресницы. Она была выше меня, очень стройная, с длинными худыми руками и небольшими ладонями.

— А, это ты, Элла, — оторвался от газеты Якоб, меж тем как женщина заключила меня в объятия и трижды расцеловала. — А это моя дочь Сюзанна.

— Извините, — улыбнулась я обоим, — понятия не имела, что уже так поздно. Сама не знаю, что со мной приключилось.

— Да ничего страшного. Просто тебе надо было поспать. Есть будешь?

Якоб подвинул стул, усадил меня, а сам с Сюзанной принялся расставлять тарелки с сыром и колбасой, хлебом, маслинами, салатом. Это было как раз то, что мне нужно — что-нибудь попроще. Мне вовсе не хотелось, чтобы вокруг меня слишком хлопотали.

За ужином мы почти не говорили. На таком же четком, как у отца, французском Сюзанна спросила, не хочу ли я выпить немного вина, Якоб сказал что-то о сортах сыра, вот, пожалуй, и все.

Когда с едой было покончено и Якоб вновь наполнил мой бокал, Сюзанна незаметно выскользнула из кухни.

— Ну как, лучше тебе? — осведомился он.

— Да, спасибо.

Из соседней комнаты донеслись негромкие звуки музыки, словно радио включили, только темп был помедленнее. Якоб прислушался.

— Скарлатти, — с удовлетворением отметил он. — Сюзанна учится в амстердамской консерватории по классу клавесина.

— А вы тоже музыкант?

— Да, — кивнул Якоб, — преподаю в здешней музыкальной школе, она недалеко, наверху холма. — Он указал куда-то себе за спину.

— И на чем же вы играете?

— Да на разных инструментах. Но здесь даю главным образом уроки игры на фортепьяно и флейте. Мальчишки, как правило, хотели бы научиться играть на гитаре, девочки на флейте, те и другие — на скрипке и блок-флейте, а вот фортепьяно привлекает немногих.

— Ну и как ученики?

— Большинство занимается музыкой, потому что того желают родители, — пожал плечами Якоб. — У них ведь и помимо того масса интересов — лошади, футбол, лыжи. Каждую зиму четверо или пятеро ломают руки, катаясь на лыжах, — какая уж тут музыка? Правда, есть у меня один парень, Баха замечательно играет. Думаю, его в любую консерваторию примут.

— А Сюзанна тоже с вами занималась?

— С женой, — покачал головой он.

Отец говорил мне, что она умерла, но, когда и отчего, не помню.

— От рака, — словно отвечая на незаданный вопрос, сказал Якоб. — Пять лет назад.

— Извините, — неловко сказала я и, понимая, что этого мало, добавила: — Вам все еще не хватает ее?

— Ну конечно, — грустно улыбнулся Якоб. — А ты-то замужем?

— Да, — смущенно ответила я и тут же сменила тему: — Ну что, посмотрим Библию?

— Лучше до утра отложим, светлее будет. К тому же хоть ты и получше сейчас выглядишь, все равно бледная. А ты, часом, не беременна?

Я прямо-таки вздрогнула от удивления — настолько просто он задал этот вопрос.

— Нет-нет, с чего вы взяли? Я… не знаю уж, откуда этот обморок, но тут что-то другое. Может, дело в том, что в последние несколько месяцев я плохо спала. А прошлой ночью так и вовсе глаз не сомкнула.

Вспомнив кровать Жана Поля, я осеклась и медленно покачала головой. Как объяснить ему мое положение?

Мы явно вступили на шаткую почву; выручил Якоб, сменивший тему разговора:

— Ну и чем же ты в этой жизни занимаешься?

— Работаю, вернее, работала в Америке, акушеркой.

— Правда? — Якоб буквально просиял. — Отличная профессия!

Я посмотрела на вазу с грушами и улыбнулась. Когда-то то же самое сказала мадам Сентье.

— Это правда, профессия хорошая, — согласилась я.

— Ну, в таком случае ты уж точно знала бы, коли забеременела.

— Да уж не без этого, — усмехнулась я.

Обычно я сразу могу определить беременность, даже самую раннюю. Все видно по тому, как женщина словно бы несет самое себя, тело ее облекает, подобно пузырю, что-то такое, чего она сама еще не знает. Взять хоть Сюзанну — я сразу поняла, что она беременна: в глазах какое-то отрешенное выражение, будто она прислушивается к словам, звучащим где-то в глубине ее самой, на иностранном языке, и вовсе не обязательно, нравится ли ей то, что она слышит, не важно, разбирает она смысл сказанного или нет.

Я посмотрела на открытое лицо Якоба и подумала, что он пока ничего не знает. Вот забавно: он считает меня членом семьи, достаточно близким, чтобы задавать интимные вопросы, но все же не настолько близким, чтобы бояться услышать ответ. С дочерью такой прямоты он бы себе не позволил.

Этой ночью я спала плохо. Не давали покоя всякие мысли — о Рике, Жане Поле, самой себе. Ни до чего я, конечно, не додумалась. В конце концов я все же задремала, но все равно проснулась чуть свет.

Прихватив Библию, я спустилась вниз. Сюзанна и Якоб уже были за столом, оба погруженные в чтение газет. Тут же сидел какой-то бледнолицый мужчина с пронзительно-рыжими волосами, напоминавшими цветом скорее морковку, нежели, как у меня, каштан. Ресницы и брови у него были тоже рыжими, что придавало всему его облику что-то неопределенное. При моем появлении он встал и протянул руку.

— Элла, это мой друг Ян, — представила его Сюзанна.

Она выглядела усталой; ее кофе стоял нетронутым, пенка пошла мелкой рябью.

«Так-так, — подумала я, — вот он, стало быть, будущий отец». Рукопожатие его было вялым.

— Извините, что не смог быть здесь вчера, когда вы приехали, — сказал он на безупречном английском. — Играл на концерте в Лозанне и вернулся только к полуночи.

— На чем же вы играете?

— На флейте.

Я улыбнулась — отчасти его слишком правильному английскому, отчасти тому, что он и сам немного напоминает флейту: худой, с короткими конечностями и некоторой напряженностью в ногах и груди — как у оловянного человечка из «Страны Оз».

— Вы ведь не швейцарец?

— Нет, голландец.

— Ясно.

Я никак не могла придумать, что бы еще сказать, его чопорность сковывала меня. Ян продолжал стоять. Я неловко повернулась к Якобу:

— Положу Библию в соседней комнате, после завтрака посмотрите, ладно?

Он кивнул. Я вернулась в холл и подергала другую дверь. Она вела в большую, вытянутую в длину, залитую солнцем комнату с кремовыми стенами, незаконченными деревянными панелями и сверкающим плиточным полом. Мебели тут было немного — диван и два продавленных кресла. Как и в спальне, голые стены. В дальнем углу комнаты стоял черный рояль с закрытой крышкой. Напротив него — небольшой клавесин из палисандрового дерева.

Я положила Библию на рояль и, подойдя к окну, бросила взгляд, первый по существу, на Мутье.

Вокруг и позади, на склоне холма, были беспорядочно разбросаны дома серого или кремового цвета, с крутой островерхой крышей, венчающейся выступом, похожим на расклешенную юбку. Дома были выше и новее, чем в Лиле, со свежевыкрашенными ставнями умеренно-красного, или зеленого, или коричневого цвета, хотя как раз в доме напротив ставни на удивление отличались от всех остальных — пронзительно-голубые. Я открыла окно и высунулась: а у самого-то Якоба, интересно, какие? Выяснилось, что вообще некрашеные, из натурального дерева цвета жженого сахара.

Я услышала за спиной шаги и быстро отошла от окна. Посреди комнаты с двумя чашками кофе в руках стоял Якоб и весело смеялся.

— Ara, уже за соседями шпионишь. — Он протянул мне кофе.

— Вообще-то я рассматривала ваши ставни, — хмыкнула я. — Любопытный цвет.

— Ну и как они тебе?

Я подняла большой палец.

— Ладно, где эта твоя Библия? Ах вот она. Прекрасно, а теперь можешь отправляться домой, — шутливо сказал он.

Мы устроились на диване. Открыв книгу на первой странице, Якоб долго и с явным удовольствием изучал перечень имен. Затем повернулся, извлек из книжного шкафа обвязанную лентой пачку бумаг, открыл ее и начал раскладывать листы на полу. Бумаги давно пожелтели, лента дышала на ладан.

— Это семейное древо, составленное моим дедом, — пояснил Якоб.

Почерк был ясный, линии четкие, но даже при этом разобраться в их переплетении было нелегко: ветви вдруг отклонялись далеко в сторону, тут и там между ними зияли провалы, косые линии пересекались с прямыми. Когда Якоб выложил последний лист, глазам моим предстал не прямоугольник или пирамида, а изломанная фигура, мешанина сведений, лоскутное одеяло, сметанное на живую нитку.

Мы склонились над рисунком. Повсюду мелькали имена: Сюзанна, Анна, Якоб, Жан. Наверху их было поменьше, а венчалась крона именами Этьена и Жана Турнье.

— И где же ваш дед нашел все это?

— О, в самых разных местах. Кое-что — в hфtе1 de ville, у них там целое хранилище документов, датирующихся как минимум восемнадцатым веком. А может, и раньше. Он годами рылся в них. А теперь и ты свою лепту внесла — Францию охватила. Ну-ка, расскажи мне, как ты отыскала эту семейную Библию.

Я кратко поведала историю поисков, упомянула Матильду и месье Журдена, умолчав о Жане Поле.

— Какое удивительное стечение обстоятельств! Тебе повезло. И ты поехала в такую даль, только чтобы поделиться со мной своим открытием? — Якоб любовно погладил кожаный переплет книги. За его словами угадывался вопрос, но я предпочла не расслышать его. Мой стремительный визит, смысл которого состоял лишь в том, чтобы продемонстрировать ему Библию, явно казался Якобу слишком экстравагантным, но открыться ему я не могла: он слишком походил на моего отца. А мне и в голову бы не пришло рассказывать родителям о том, что я только что себе позволила, о том, что осталось позади.

Некоторое время спустя мы с Якобом пошли прогуляться по городу. Нфtе1 de ville, тщательно спланированное здание с серыми ставнями и часовой башней, находился в самом центре. Вокруг него громоздились магазины, образуя то, что называется старым городом, хотя в сравнении с Лилем он казался вполне новым: многие дома были явно недавнего происхождения, а те, что постарше, модернизированы — оштукатурены, свежевыкрашены, с новой черепицей на крышах. Все здания были на одно лицо, без изысков, за исключением одного, с куполом-луковицей и расположенным в нише прямо под ним каменным изваянием монаха с фонарем, освещающим перекресток.

В прошлом веке население городка выросло до восьми тысяч, и на склонах холмов, окружающих старый город, поднялись новые дома. Планировки в строительстве не было никакой, особенно это ощущалось в сравнении с Лилем, с его четкой системой улиц и органическим ощущением города как единого целого. За редким исключением, дома имели явно выраженный функциональный характер, вне всякой эстетики, — просто местожительство и никакой тебе изысканной кирпичной кладки, никаких поперечин или пилястров, как в Лиле.

Немного отойдя от центра, мы зашагали по дорожке вдоль реки Бирз. Река узкая, скорее ручей, обсаженный с обеих сторон серебристыми березами. Есть что-то необыкновенно бодрящее в водном потоке, бегущем прямо посреди города, соединяющем его с окружающим миром, напоминающем, что ты здесь не один и живешь не на отшибе.

Куда бы мы ни заходили, Якоб представлял меня членом семьи Турнье, той ее части, что осела в Америке. Прием мне оказывали неожиданно теплый, ничего похожего на то, как встречали в Лиле. Я сказала об этом Якобу, и он с улыбкой ответил:

— А может, все дело в том, что это ты стала другой?

— Может быть.

О том, что хоть такое отношение, конечно, приятно, однако же в оптовой торговле именем есть и нечто подозрительное, я предпочла не говорить. «Если б вы только знали, с кем имеете дело, — угрюмо подумала я, — вряд ли сочли, что Турнье — такая уж безупречная семья».

Якобу пора было на занятия. По дороге в школу он завел меня в церковь на кладбище, на самой окраине городка, и оставил любоваться интерьером. Он пояснил, что монастыри в Мутье возводят с седьмого века; нынешняя церковь построена в десятом. Изнутри она казалась маленькой и простой, с потрескавшимися византийскими фресками за хорами; никаких других украшений в церкви не было — просто белые стены. Я честно изучила изображенные на фресках фигуры — Иисус Христос с вытянутыми руками, апостолы вокруг него, бледный ореол над их головами, иные лица почти стерлись от времени. В общем, за исключением одной, тоже почти выцветшей фигуры женщины с печальным выражением глаз, фрески оставили меня равнодушной.

Выйдя из церкви, я увидела Якоба на склоне холма, стоящим перед каким-то надгробием; голова у него была опущена, глаза закрыты. Мне стало стыдно: как можно сравнивать подлинную трагедию человека, потерявшего жену и скорбящего над ее могилой, с переживаниями вроде моих. Чтобы не досаждать ему своим присутствием, я вернулась в церковь. Солнце ушло за облако, и внутри сделалось темно; фигуры, изображенные на фресках, покачивались надо мной словно призраки. Я остановилась перед женским портретом и повнимательнее вгляделась в едва проступающие черты. Осталось немного: глаза, прикрытые тяжелыми веками, крупный нос, поджатые губы, одеяние, нимб. Но даже и эти скудные остатки отчетливо выдавали внутреннее страдание.

— Ну конечно, — прошептала я, — это же Мадонна.

Что-то отличало ее от Мадонны кисти Николя Турнье. Закрыв глаза, я попыталась вспомнить: боль, отрешенность, на удивление покойное выражение лица. Я открыла глаза и снова вгляделась в фигуру, покачивающуюся передо мной. И тут все стало ясно: рот другой, уголки губ сжаты и опущены. Дева гневается.

Когда я вышла из церкви, солнце светило вовсю, а Якоба уже не было. Я направилась к центру городка, минуя дома новейшей постройки, и в конце концов вышла к протестантской церкви, той самой, что видела из окна дядиного дома. Это было массивное сооружение из известняка, со всех сторон окруженное старыми деревьями. В некотором роде оно напоминало церковь в Ле-Пон-де-Монвере: обе расположены одинаково по отношению к городу; географически находясь не в центре, а примерно на середине северного склона холма, они тем не менее доминируют над всей округой. И обсаженные зеленью ступени одинаковые, и ограда, усевшись на которую, видишь весь город. Я обогнула церковь и вышла к центральному входу. Дверь была открыта. Внутри тут было побогаче, чем в церкви Ле-Пон-де-Монвера, — мраморный пол, несколько витражей. И все равно ощущалась та же пустота, аскеза, и еще, особенно после той церквушки, куда я заходила только что, эта казалась какой-то слишком большой и холодной.

Через короткое время я вышла, уселась, как бывало в Ле-Пон-де-Монвере, на ограду и подставила лицо солнцу. Заметно потеплело, и я сняла жакет. На коже вновь проступили пятна. «Вот проклятие». Я согнула руки в локтях, прижала их к груди, затем выпрямила и подставила солнцу. В результате этой гимнастики на руке появилось еще одно красное пятно.

Но тут ко мне подлетел черный лабрадор и, наполовину вскочив на ограду, потерся мордой мне о колени. Я засмеялась и потрепала его по загривку.

— Самое время, малыш, не давай мне закиснуть.

На лужайке показался Люсьен. Теперь я могла рассмотреть его лучше, чем накануне, — детское лицо, темные вьющиеся волосы и большие карие глаза. На вид лет тридцать, но впечатление такое, что его в жизни не касались никакие беды и даже простые неприятности. Швейцарский простак. Я посмотрела на него, нарочно выставляя на обозрение свой псориаз. Заметив пятно и на щиколотке, я внутренне выругала себя за то, что забыла прихватить кортизоновую мазь.

— Salut, Ella.

Люсьен смущенно затоптался передо мной, и я предложила ему присесть. На нем были старые шорты и футболка, густо покрытые пятнами краски. Лабрадор, тяжело дыша и помахивая хвостом, не сводил с нас глаз; убедившись, что мы никуда не уходим, он принялся обнюхивать росшие неподалеку деревья.

— Вы художник? — спросила я, чтобы нарушить молчание. Интересно, а о Николя Турнье он что-нибудь слышал?

— Я здесь работаю. — Он указал рукой куда-то назад и вверх. — Лестницу видите?

— Да-да.

Ясно, маляр. Ну и что в этом дурного, прикрикнула я на себя. Однако же вопрос был исчерпан и ничего другого в голову не приходило.

— А еще я строю дома. И оборудование ставлю. — Люсьен смотрел в сторону города, но я заметила, что исподтишка он бросает взгляды и на мои руки.

— А живете где?

Он указал на дом выше по склону холма и снова посмотрел на мои руки.

— Псориаз, — резко бросила я.

Он кивнул — мужчина не из разговорчивых. В волосах его я заметила следы белой краски, а на ладонях проступали волдыри, какие бывают, когда много пользуешься газонокосилкой. Я вспомнила о наших с Риком новосельях: переезжая на новое место, мы первым делом белили стены и потолки. Рик утверждал, что так он лучше воспринимает объемы комнат, что до меня, то таким образом я изгоняла из них злых духов. И лишь потом, прижившись, поняв характер нового дома, мы красили стены в другие цвета. Наш дом в Лиле все еще оставался белым.

Телефонный звонок раздался на следующий день. Не знаю почему, он застал меня врасплох: ведь ясно, что прежняя жизнь в конце концов меня настигнет, но я еще не была готова к встрече.

В это время мы сидели за столом и ели фондю. Сюзанну позабавило, что вслед за швейцарскими ножами, часами и шоколадом именно фондю ассоциируется в американском сознании со Швейцарией, и она настояла на том, чтобы приготовить его специально для меня.

— По старому семейному рецепту, bien sыr, — подмигнула она. Приглашено было еще несколько человек: Ян, разумеется, а также немецко-швейцарская супружеская пара, соседи Якоба из дома с голубыми ставнями, и Люсьен. Он сидел рядом со мной, и я время от времен ловила на себе его взгляд. Руки, впрочем, у меня были прикрыты, так что пятен он увидеть не мог.

Раньше я пробовала фондю лишь однажды, в молодости. Тогда его приготовила бабушка. Честно говоря, вкус мне не запомнился. У Сюзанны же блюдо получилось превосходным и на редкость пьянящим — в буквальном смысле. Мы постоянно запивали мясо вином, и разговор становился все громче и бессвязнее. Когда я попыталась насадить на хлеб кусок сыра — вилка оказалась пустой. Все расхохотались и захлопали в ладоши.

— Чего это вы? — И я тут же вспомнила, что рассказывала бабушка об одной примете: та, кто первой уронит хлеб в миску с фондю, никогда не выйдет замуж.

— Ну вот, теперь я навсегда останусь одинокой. — Я присоединилась к общему веселью. — Но минуточку, минуточку, ведь я уже замужем.

Это только подлило масла в огонь.

— Да нет же, Элла, — давясь от смеха, выговорила Сюзанна, — как раз наоборот: та, кто уронит хлеб первой, выйдет замуж, и очень скоро!

— А у нас в семье считалось, что не выйдет.

— В какой семье? — вмешался Якоб, — Все мы — твоя семья, и по нашим приметам ты выйдешь замуж.

— Значит, где-то произошло недоразумение. Я точно помню, как бабушка говорила…

— Вот-вот, недоразумение, — подхватил Якоб, — точно так же, как недоразумение то, что вы сделали с самой нашей фамилией Турр-нурр, — страдальчески произнес он, подчеркивая каждый звук. — Где тут гласные, которые можно было бы поднять, чтобы имя звучало так красиво: Туууурнье? Но не важно, девочка, теперь ты знаешь, как тебя зовут по-настоящему. А известно ли вам, — Якоб повернулся к соседям, — что моя племянница — акушерка?

— Прекрасная профессия, — автоматически откликнулся муж.

Я почувствовала на себе взгляд Сюзанны и посмотрела на нее; но она тут же отвела глаза. К вину она почти не притронулась, да и ела мало.

Тут-то как раз и зазвонил телефон. Трубку поднял Ян и, обежав глазами стол, остановился на мне.

— Это вас, Элла.

— Меня? Но… — Странно, я ведь никому не давала этого номера. Чувствуя на себе взгляды всех собравшихся, я взяла трубку.

— Да?

— Элла, хотелось бы знать, что тебе там понадобилось.

— Рик? — Я повернулась спиной к столу, чтобы хоть немного уединиться.

— Похоже, тебя удивляет мой звонок. — Никогда я не слышала такой горечи в голосе мужа.

— Нет, не в том дело… просто я не оставляла этого номера.

— Это уж точно. Но раздобыть номер телефона Якоба Турнье, проживающего в Мутье, не так уж трудно. В справочнике зарегистрированы двое под этим именем. Сначала я попал не туда, но мне сказали, что ты здесь.

— Другой Якоб Турнье знает, что я здесь? — с глуповатым видом переспросила я, удивляясь, как это Рик запомнил имя моего дяди.

— Ну да.

— Что ж, Мутье — городок маленький.

Я огляделась. Все были поглощены едой, делая вид, что не слушают, хотя, за исключением Сюзанны, все как раз слушали, да еще как. Она же вдруг рывком поднялась с места, и, подойдя к открытому окну рядом с мойкой, глубоко вздохнула.

«Тут все в курсе моих дел, — подумала я. — Даже какой-то Турнье, живущий в другом конце города, в курсе».

— Элла, почему ты уехала? В чем дело?

— Рик… э-э… Слушай, может, в другой раз поговорим? Сейчас не вполне удобно.

— Насколько я понимаю, обручальное кольцо ты оставила в спальне не случайно. Это ведь некий знак, верно?

Я вытянула левую руку и уставилась на нее, пораженная, как это я вообще не заметила, что кольца нет. Наверное, выпало из кармана моего желтого платья, когда я переодевалась.

— Ты что, злишься на меня за что-то? Но за что? Что я такого сделал?

— Да нет, не в том дело, просто… Понимаешь, Рик, я… Ничего ты не сделал. Мне всего лишь захотелось навестить семью, вот и все.

— Это понятно, но почему такая спешка? Ты мне даже записки не оставила. Раньше такого не было. Ты хоть понимаешь, как я волновался? И как унизительно было узнавать о твоих передвижениях от секретарши?

Ответить мне было нечего.

— Кто это сейчас взял трубку?

— Что? А-а, это друг моей кузины. Он голландец, — ни к селу ни к городу добавила я.

— А этот… этот малый с тобой?

— Какой малый?

— Жан Пьер.

— Нет, его здесь нет. С чего это ты решил?

— Ты спала с ним, я по голосу твоему слышу.

Вот такого поворота я не ожидала.

— Слушай, я действительно не могу сейчас говорить. Тут… словом, я не одна. Извини, Рик, я просто… сама не знаю, что мне надо. Но разговаривать сейчас не могу. Никак не могу.

— Элла… — Голос Рика звучал несколько сдавленно.

— Дай мне несколько дней, ладно? Я вернусь, и тогда мы… тогда обо всем и поговорим. Хорошо? Извини меня.

Я повесила трубку и повернулась ко всем. Люсьен уставился в тарелку; пара из соседнего дома о чем-то увлеченно болтала с Яном; Якоб и Сюзанна сосредоточенно смотрели на меня своими карими, вроде моих, глазами.

— Итак, — бодро заговорила я, — если не ошибаюсь, мы толковали о перспективах моего замужества?

Посреди ночи я проснулась и, ощущая во рту неприятную сухость после выпитого, а в желудке свинцовую тяжесть после съеденного, пошла на кухню вылить минеральной воды. Свет я включать не стала и присела со стаканом к столу, однако тут все еще пахло сыром, и я решила перейти в гостиную. По дороге я услышала негромкие звуки клавесина. Я осторожно открыла дверь и увидела Сюзанну. Она сидела за инструментом, тоже в темноте, лишь свет уличного фонаря падал на нее издали, подчеркивая профиль. Она взяла несколько аккордов, потом остановилась. Услышав, как я негромко окликаю ее, она подняла голову, но тут же понурилась. Я подошла и положила ей руку на плечо. На Сюзанне было гладкое на ощупь темное шелковое кимоно.

— Тебе следовало бы быть в кровати, — мягко сказала я. — Устала ведь. Сейчас тебе надо как можно больше спать.

Сюзанна уткнулась мне в бок лицом и заплакала. Я стояла неподвижно, поглаживая ее вьющиеся волосы, потом опустилась рядом с ней на колени.

— Ян уже знает?

— Нет. — Сюзанна вытерла глаза и щеки. — Элла, я еще не готова к этому. Мне другим хочется заниматься. Я так много работала и только-только стала получать сольные концерты. — Она пробежала пальцами по клавишам. — С появлением ребенка на всем этом можно поставить крест.

— Тебе сколько лет?

— Двадцать два.

— Хочешь иметь детей?

— Когда-нибудь — да. — Сюзанна пожала плечами. — Но пока нет. Не сейчас.

— А Ян?

— О, он будет счастлив иметь ребенка. Но знаешь, у мужчин это по-другому. На его музыкальную карьеру рождение ребенка никак не повлияет. Когда мы заговариваем на эту тему, он словно со стороны смотрит и сразу становится понятно, что всем придется заниматься мне, и только мне.

Знакомая песня.

— А кто-нибудь еще знает?

— Нет.

Я помолчала. Не привыкла говорить о возможности аборта: женщины обращаются ко мне, когда уже твердо решили рожать. К тому же я даже не знаю, как сказать по-французски «возможность аборта».

— А что ты можешь сделать? — неловко спросила я, стараясь употребить правильное время глагола.

Сюзанна вновь перевела взгляд на клавиатуру и пожала плечами.

— Un avortement,[63] — бесстрастно сказала она.

— А что ты вообще думаешь… об аборте? — Я готова была как следует наподдать самой себе за этот дурацкий вопрос. Но к счастью, Сюзанна ничего не заметила.

— Я бы пошла на это, хотя в принципе против абортов. Я человек неверующий, так что с этой стороны меня ничего не смущает. Но Ян…

Я выжидательно молчала.

— Видишь, какое дело, Ян — католик. В церковь сейчас он не ходит, считает себя либералом, но… когда вопрос встанет ребром, дело, боюсь, обернется иначе. Ему может быть очень тяжко.

— Знаешь, по-моему, ты должна все рассказать ему, он вправе знать, но решать вместе с ним ты не обязана. Это твой выбор. Лучше, конечно, если вы придете к согласию, но, если нет, последнее слово за тобой. Потому что вынашиваешь ребенка ты. — Я попыталась сказать эти слова со всей возможной твердостью.

Сюзанна искоса посмотрела на меня:

— А ты… ты сама когда-нибудь?..

— Нет.

— А хочешь детей?

— Да, но…

Я не знала, как подступиться, с чего начать. И неожиданно для самой себя захихикала. Сюзанна удивленно посмотрела на меня. Глаза ее при свете уличного фонаря прямо-таки блестели.

— Извини. Позволь, я присяду, тогда все и объясню.

Я устроилась на кресле. Сюзанна тем временем включила небольшую лампу, стоявшую на пианино, и, уютно свернувшись на диване, поджав под себя ноги, так что зеленая шелковая юбка туго натянулась на коленях, приготовилась слушать. По-моему, ей было легче от того, что теперь она оказалась в тени.

— Мы с мужем не раз заговаривали, что пора бы завести ребенка, — начала я. — И казалось, что сейчас как раз лучшее время. В общем-то это была моя идея, а Рик согласился. Ну мы и принялись за дело. Но… у меня появилось препятствие. В виде сна. А теперь… теперь у нас возникли проблемы. Появилось кое-что… кое-кто другой.

Вести разговор на эту тему было унизительно, и вместе с тем я чувствовала облегчение от того, что могу выговориться.

— И кто же это?

— Библиотекарь в городке, где я живу. Мы… в общем, некоторое время мы флиртовали. А потом… — я неопределенно взмахнула рукой, — потом я почувствовала себя скверно и вынуждена была уехать. Вот так я здесь и оказалась.

— Он красивый?

— Он… ну да. По-моему, да. Он, как бы сказать, — суровый.

— И он тебе нравится.

— Да.

Я испытывала странное ощущение, говоря о Жане Поле. Выяснилось, что мне трудно описать его. На расстоянии, здесь, в этой комнате, где напротив меня сидит, свернувшись калачиком, Сюзанна, лильский эпизод кажется далеким и вовсе не таким судьбоносным, каким представлялся на месте. Забавно: стоит начать пересказывать события своей жизни другим, как они все больше начинают походить на литературу и все меньше на правду. Они обретают привкус некоторой театральности, удаляющей тебя от подлинного события.

— Вы с Риком давно женаты?

— Два года.

— А как зовут этого твоего?..

— Жан Поль. — В самом звуке этого имени была такая определенность, что я невольно улыбнулась. — Он помог мне с семейными разысканиями. Он часто спорит со мной, но это потому, что мои занятия ему небезразличны, нет, вернее, я ему небезразлична. Он прислушивается ко мне. Он видит меня — меня, а не какой-то абстрактный образ. Понимаешь, что я хочу сказать?

Сюзанна кивнула.

— И мне тоже легко говорить с ним. Я ему даже про свой сон рассказала, и получилось очень хорошо, он заставил меня описать все подробности. И это помогло.

— И что же за сон, о чем он?

— Да даже не знаю, как сказать. Ни о чем. Это просто некое ощущение, вроде… как у меня перехватило respiracion.

Я приложила руку к груди и подумала: Фрэнк Синатра. Те голубые глаза.

— И еще — голубое, особенный такой голубой оттенок, — продолжала я. — Как на картинах возрожденцев. Они облачали в платье такого цвета Мадонну. Есть такой художник, слышала когда-нибудь, — Николя Турнье?

Сюзанна выпрямилась и вцепилась в ручку дивана.

— Расскажи-ка поподробнее об этом голубом.

Наконец-то хоть какая-то связь с этим художником налаживается.

— Там два оттенка: наверху пронзительно-голубой, много света, и еще… — Я пыталась подобрать нужные слова. — И еще цвет переливается вместе с освещением. Но ниже, с обрывом света, возникает какая-то темнота, мрачная торжественность. Пересечение двух теней — именно оно, именно это столкновение делает краски такими живыми и запоминающимися. Очень красивый цвет, но одновременно печальный — может, чтобы мы не забывали, что Мадонна всегда оплакивает смерть своего сына, даже в момент рождения. Словно она знает, что ему предстоит. Но и после его смерти голубой цвет сохраняет красоту, сохраняет надежду. И тогда ты понимаешь, что ничто не сводится к чему-то одному, ни о чем нельзя сказать: вот это — то, а это — это. Есть свет, есть радость, но где-то рядом, ниже, всегда таится тьма.

Я остановилась. Мы обе притихли.

— У меня был такой же сон, — выговорила наконец Сюзанна. — Приснился он мне только раз, около полутора месяцев назад, в Амстердаме. Я проснулась в страхе и слезах. Ощущение было такое, словно я задыхаюсь в голубом, том самом голубом, о котором ты говорила. И зто было странное ощущение — тоски и радости одновременно. Ян потом рассказывал, что я что-то говорила, словно даже декламировала, вроде из Библии. После этого я так и не смогла снова заснуть, пришлось сесть за инструмент, как сегодня.

— Виски у вас в доме найдется?

Сюзанна подошла к книжному шкафу со встроенным внизу баром и извлекла оттуда наполовину опорожненную бутылку виски и два небольших бокала. Присев на край дивана, она налила нам обеим понемногу. Я собиралась сказать, что в ее положении вряд ли стоит пить, но в этом не оказалось нужды: протянув мне бокал, Сюзанна лишь понюхала свой, сморщилась и вылила содержимое в бутылку.

Я же проглотила свое виски залпом. Оно произвело очищающее воздействие: и сухость во рту исчезла, и тяжесть в желудке, и переживания, связанные с Риком и Жаном Полем. И еще оно прибавило мне сил, дав возможность задавать неудобные вопросы.

— Ты на какой неделе?

— В точности не скажу. — Сюзанна зябко повела плечами.

— А когда ты первый раз пропустила свою… свой срок?

— Четыре недели назад.

— А как вообще так получилось, что ты забеременела? Ты что, не предохраняешься? Извини, что задаю такие вопросы, но это важно.

— Как-то раз я просто забыла проглотить таблетку. — Сюзанна потупилась. — Обычно я принимаю ее перед сном, но на этот раз забыла. К тому же я не думала, что это имеет такое уж значение.

Я заговорила было, но Сюзанна меня перебила:

— Не думай, что я такая уж дура или не отдаю себе отчета в последствиях своего поведения. Просто… — Она провела по губам тыльной стороной ладони. — Иногда трудно поверить, что между маленькой таблеткой и беременностью существует какая-то связь. Какое, казалось бы, отношение имеет одно к другому, совершенно разные вещи. Чудо какое-то. Бред. То есть умом-то я все понимаю, но сердцем — нет.

Мы немного посидели молча.

— И когда это было? Я хочу сказать, когда ты забыла про таблетку?

— Не помню.

Я придвинулась к Сюзанне.

— А ты попробуй. Тогда, когда тебе приснился этот сон?

— Вряд ли. А впрочем, постой, кажется, вспоминаю. В тот вечер Ян был на концерте в Брюсселе. Вернулся он на следующий день, и тогда же мне приснился сон. Точно.

— А вы… вы с Яном занимались в ту ночь любовью?

— Да, — со смущенным видом ответила Сюзанна. Я извинилась за назойливость.

— Видишь ли, дело в том, что мне сон снился только после того, как мы с Риком занимались любовью, — пояснила я. — Твой случай. Но когда я стала предохраняться, сон исчез. А твой — когда ты забеременела.

Мы посмотрели друг на друга.

— Все это очень странно, — негромко сказала Сюзанна.

— Да, весьма странно.

Сюзанна пригладила кимоно на животе и вздохнула.

— Тебе следует все рассказать Яну, — заявила я. — Завтра же.

— Ты права. А тебе — Рику.

— Похоже, он и так все знает.

На следующий день я отправилась в мэрию порыться в архивах. Хоть дед Якоба и поработал над составлением семейного древа в высшей степени основательно, я испытывала потребность самой подержать в руках первоисточники. У меня уже выработался вкус к этому занятию. Всю вторую половину дня я просидела за столом, просматривая тщательно составленные перечни рождений, смертей и браков начиная с восемнадцатого-девятнадцатого столетий. Только сейчас мне стало ясно, насколько прочно укоренилась семья Турнье в этих краях: ее представители исчисляются многими сотнями.

Архивы поведали мне немало: количество детей в среднем на семью: возраст, в котором мои отдаленные предки вступали в брак — обычно до 25 лет; профессия мужчин — фермеры, учителя, владельцы постоялых дворов, часовщики-гравировщики. Многие умирали в младенчестве. Скажем, я отыскала некую Сюзанну Турнье, родившую между 1751 и 1765 годами восемь детей, пять из которых не дожили и до одного месяца. Она умерла при родах последнего ребенка. Мне повезло — у меня самой дети не умирали и я не явилась причиной смерти матери.

Обнаружились и иные указатели. Скажем, открыто зафиксировано множество случаев незаконнорожденности и кровосмесительства. «Вот тебе и кальвинистская этика», — подумала я, но в душе меня покоробило, что в официальных документах засвидетельствовано, что в 1796 году Юдифь Турнье родила сына от своего отца Жана. В других записях прямо говорилось, что этот ребенок, и другой, и третий — незаконнорожденные.

Удивительно видеть, что нынешние имена, оказывается, были в ходу столько лет назад. Среди других, в том числе и заимствованных по гугенотской традиции из Ветхого Завета (Даниил, Авраам, даже Ной), мне бросилось в глаза, что дочерей чаще всего называли Анной и Сюзанной, позже — Руфью и Юдифью, но Изабель и Мари встретились лишь по разу.

Когда я поинтересовалась документами, относящимися к более ранним временам, заведующая адресовала меня к архивам, хранящимся в Берне и Поррантрюи, посоветовав предварительно созвониться с ними. Я с благодарностью записала имена и номера телефонов, улыбнувшись про себя: наверняка эта женщина поразилась бы моему мгновенному броску в Севен и достигнутым там успехам. В этой стране на удачу не полагаются — результат дают упорная работа и тщательное планирование.

Я зашла в ближайшее кафе и принялась прикидывать дальнейшие шаги. Принесли кофе, несколько кусочков сахара, квадратную плитку шоколада на блюдечке, ложку, салфетку. Я внимательно оглядела композицию; она напомнила мне архив, откуда я только что вышла: четко зафиксированные факты и столь же четкий почерк. Работать с такими бумагами, конечно, легче, но нет в них обаяния и живой непосредственности французских архивов. Они походят на самих французов: раздражает их невнимание к иностранцам, но в конце концов находишь их людьми в высшей степени интересными. Достучаться до них нелегко, но чем больше усилий прилагаешь, тем богаче урожай.

Когда я вернулась домой, Якоб сидел за пианино и наигрывал что-то медленное и грустное. Я прилегла на диван и закрыла глаза. Музыка была размеренная, мелодия ясная и четкая, звуки извлекаются словно с помощью иглы. Мне вспомнился Жан Поль.

Я едва не задремала и открыла глаза, лишь когда музыка оборвалась. Кузен смотрел прямо на меня.

— Шуберт, — сказал он.

— Очень красиво.

— Ну что, нашла, что искала?

— Не совсем. Могу я вас попросить сделать несколько звонков?

— Естественно. А я тут соображал, что тебе могло бы показаться интересным. То, что связано с историей семьи. Есть тут неподалеку место, где когда-то была мельница, принадлежавшая Турнье. Сейчас там ресторан, пиццерия, которой владеют итальянцы, а раньше, в девятнадцатом веке, был постоялый двор Турнье. Еще в километре от Мутье, в сторону Гран-Валь, имеется ферма. В том, что она принадлежала Турнье, на все сто процентов уверенным быть нельзя, но по семейному преданию — так. В любом случае любопытное местечко благодаря старому дымоходу. Судя по всему, это один из первых домов во всей долине, где был дымоход.

— А что, разве не все жилища снабжены дымоходами?

— Сейчас — да, но раньше это была большая редкость. А в этом районе так и вообще не знали, что такое дымоход.

— И как же справлялись с дымом?

— В домах был фальшивый потолок и дым скапливался между ним и крышей. Фермеры коптили там мясо.

Честно говоря, это трудно укладывалось в голове.

— Так ведь все равно в домах должно быть полно дыма. И грязь повсюду.

— Должно быть, — усмехнулся Якоб. — В Гран-Валь до сих пор есть ферма без дымохода. Я заходил туда — и печка, и потолок над ней совершенно черные от сажи. Но ферма Турнье, если это, конечно, и впрямь их ферма, — дело иное. Там, повторяю, есть нечто вроде дымохода.

— И когда же он был построен?

— Думаю, в семнадцатом веке. Может, в конце шестнадцатого. С тех пор ферма не раз перестраивалась, но дымоход оставался в сохранности. Несколько лет назад эту ферму купило местное историческое общество.

— Стало быть, сейчас она пустует? И можно туда сходить?

— Конечно. Хоть завтра, если погода позволит. Занятия у меня только во второй половине дня. А теперь куда, говоришь, звонить?

Я дала ему номера телефонов, объяснила, что мне надо, и пошла прогуляться. Вообще-то Якоб накануне мне почти все уже показал, но приятно было просто побродить по улицам, когда на тебя никто не глазеет. Я провела здесь всего три дня, а люди уже здороваются первыми; в Лиль-сюр-Тарн и по истечении трех месяцев никто не поклонится. Похоже, люди здесь более воспитанные и менее подозрительные, чем во Франции.

Все же, блуждая по городку, я наткнулась и на кое-что для себя новое. Это была табличка на стене гостиницы, извещающая, что в октябре 1799 года здесь останавливался на ночлег Иоганн Вольфганг Гёте. Мутье упоминается в одном из его писем, где описываются также окружающие его скальные породы, в особенности большое ущелье к востоку от городка. Мутье с этим ночлегом сильно повезло, недаром выгравирована дощечка: событиями история города небогата.

Едва я отошла от гостиницы, как увидела Люсьена. Он приближался ко мне, держа в руках по банке с краской. У меня возникло ощущение, что он уже давно наблюдает за мной, а банки поднял и двинулся с места только сейчас.

— Bonjour, — приветствовала я его.

Он остановился и поставил банки на землю.

— Bonjour.

— За va?

— Oui, за va.

Мы неловко переминались с ноги на ногу. Мне было трудно посмотреть ему прямо в глаза, потому что он не сводил с меня взгляда, словно искал ответ на какой-то невысказанный вопрос. Между тем меньше всего я сейчас нуждалась в его внимании. Ясно, вот что скорее всего его занимает — мой псориаз. Так и вперился в эти проклятые пятна.

— Люсьен, это всего лишь псориаз, болезнь кожи такая, — выпалила я, втайне радуясь, что смогла его смутить. — Впрочем, я ведь вам на днях уже говорила. Так что же вы не сводите глаз?

— Извините. — Он отвернулся. — Видите ли, просто… словом, у меня самого такое время от времени бывает. На руках. Я всегда думал, что это аллергическая реакция на краски.

— Это вы меня извините! — И я действительно почувствовала себя виноватой, а от того, что он по-прежнему меня раздражал, ощущение вины только усиливалось. Порочный круг какой-то.

— А доктору не показывались? — уже помягче спросила я. — Он бы все и объяснил, и прописал что надо. Есть мазь, только, к сожалению, я забыла ее дома.

— Не люблю докторов, — ответил Льюсен. — Они заставляют ощущать себя неполноценным.

— Очень хорошо вас понимаю, — рассмеялась я. — Тем более что здесь, я хочу сказать, во Франции, они слишком много всего прописывают. В одних названиях запутаешься.

— А откуда это у вас? Я имею в виду — псориаз откуда?

— Говорят, последствие стресса. Но мазь помогает. Почему бы вам все же не попросить доктора…

— Элла, как насчет того, чтобы пропустить рюмочку как-нибудь вечером?

Ответила я не сразу. Вообще-то такую инициативу следовало пресечь в зародыше: во-первых, у меня не было никакого желания встречаться с ним, а во-вторых, это неправильно, особенно сейчас. Но мне всегда трудно сказать «нет». Как подумаешь о выражении, которое наверняка появилось бы у него на лице…

— Хорошо, — вымолвила я наконец. — Дня через два, идет? Только, знаете, Люсьен…

Но он выглядел таким счастливым, что я оборвала себя на полуслове.

Ладно, не важно. Договорились, на этой неделе.

Вернувшись домой, я снова застала Якоба за роялем. Увидев меня, он оборвал игру и протянул мне клочок бумаги.

— Похоже, неважные новости, — заговорил он. — В Берне архивы только с 1750 года. А в Поррантрюи, как мне сказал тамошний заведующий, церковные записи, относящиеся к шестнадцатому и началу семнадцатого века, погибли в пожаре. Правда, кое-какие военные списки сохранились, может, тебе будет интересно взглянуть. По-моему, дед именно там почерпнул свою информацию.

— В таком случае вряд ли что-нибудь осталось на мою долю. Но в любом случае — большое спасибо за помощь. — Военные списки мне ни к чему, меня женщины интересуют. Но Якобу я этого не сказала.

— Вы о художнике Николя Турнье слышали когда-нибудь? — переменила я тему разговора.

Он отрицательно покачал головой. Я сходила к себе в комнату за открыткой.

— Родился он в Монбельяре, — сказала я, протягивая дяде открытку. — Не родич ли, часом? Может, из нашей семьи, только той ее части, что перебралась в свое время в Монбельяр?

Якоб вгляделся в изображение и снова покачал головой.

— Впервые слышу, что у нас в семье были художники. Турнье — люди в основном практических профессий. Я — исключение! — Он рассмеялся, но тут же посерьезнел. — Да, чуть не забыл, пока тебя не было, звонил Рик.

— Да?

— Он велел передать, что любит тебя. — Якоб смущенно откашлялся.

— Спасибо. — Я опустила взгляд.

— Слушай, ты можешь оставаться здесь сколько угодно. Сколько тебе надо.

— Спасибо. Видите ли… словом, у нас возникли кое-какие проблемы. Ну, вы понимаете.

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня, и на мгновение мне вспомнилась пара, с которой я ехала в поезде. В конце концов, Якоб тоже швейцарец.

— А впрочем, ерунда, все устроится, и скоро, я в этом уверена.

— А пока поживи со своими, — кивнул он.

— Хорошо.

* * *

Теперь, когда я намекнула Якобу о своих семейных неурядицах, чувство, будто надо как-то оправдываться за свое пребывание здесь, исчезло. Назавтра пошел дождь, поездку на ферму пришлось отложить, и я весь день с удовольствием провела дома, читая и слушая, как Сюзанна с Якобом музицируют в четыре руки. Вечером мы поужинали в пиццерии, которая некогда была постоялым двором, принадлежащим одному из Турнье, а ныне имела явно итальянский привкус.

Наутро мы все отправились на ферму. Оказывается, Сюзанна там никогда не была, хоть и прожила большую часть жизни в Мутье. Выйдя из города, мы двинулись дорогой, которая, если верить знаку, должна была через сорок пять минут привести нас в Гран-Валь. По-моему, только в Швейцарии вас уведомляют не о расстоянии, а о времени, которое займет прогулка или поездка. Слева от нас начиналось ущелье, некогда описанное Гёте: крутая стена желто-серого известняка с расселиной посредине, через которую течет Бирз. При ярком свете солнца зрелище было впечатляющее, очертаниями оно походило на монастырь.

У долины, по которой мы шли, контуры были помягче. По ней текла безымянная речушка, внизу была проложена железная дорога, на склонах расстилались поля, переходящие в сосновые рощи; а высоко над нами нависал каменный козырек. На полях мирно пощипывали траву коровы и лошади; на одинаковом расстоянии друг от друга возникали фермы. Все было опрятно, ухожено, все в ярком, веселом свете.

Мужчины бодро шагали впереди, мы с Сюзанной — за ними. На ней была голубовато-зеленая блузка без рукавов и расклешенные светлые брюки, облегающие стройные ноги. Выглядела она бледной, усталой, необычно печальной. По тому, что держится Сюзанна поодаль от Яна и по виноватым взглядам в мою сторону, я поняла, что ничего еще она ему не сказала.

Мы все больше отставали от мужчин, словно собрались посекретничать. Хотя день был теплым и солнечным, да и набросила я на себя голубую рубаху Жана Поля, мне вдруг сделалось зябко. Рубаха пахла табачным дымом и Жаном Полем.

На развилке Якоб с Яном остановились, и, дождавшись нас, Якоб указал на дом, расположенный чуть выше, неподалеку от места, где обрываются поля и начинают забираться на гору деревья.

— А вот и ферма.

Мне вдруг расхотелось идти туда. Отчего бы это? Я посмотрела на Сюзанну и по ответному взгляду поняла, что ее совсем не тянет на ферму. Мужчины двинулись вверх по склону, а мы все стояли, глядя им в спину.

— Пошли, — кивнула я Сюзанне, и мы медленно поплелись вслед за ними.

Ферма оказалась вытянутым в длину невысоким сооружением, левая часть которого представляла собой каменный дом, а правая — деревянный амбар. Над тем и другим нависала плоская крыша, а посредине зиял вход, ведущий в тускло освещенное место, которое, как пояснил Якоб, называется в здешних краях devant-huis. По виду это что-то вроде крыльца, покрытого соломой; здесь же были разбросаны поленья и стояли старые ведра. «Историческое общество, — подумала я, — могло бы и побольше заботиться о сохранении памятников старины». Ферма медленно, но верно приходила в запустение: ставни покосились, оконные стекла разбиты, крыша повсюду поросла мхом.

Якоб с Яном оглядывали ферму, которая явно им нравилась, мы же с Сюзанной просто стояли, опустив глаза в землю.

— Видишь дымоход? — Якоб указал на странное на вид, неуклюжее устройство, возвышающееся над крышей, — оно ничуть не походило на аккуратную каменную кладку, которую я рассчитывала увидеть. — Это известняк, — пояснил он. — Камень мягкий, приходилось использовать цемент, чтобы укрепить его и придать форму. Большая часть дымохода внутри. Пошли, сама увидишь.

— А что, сюда каждый может войти? — неохотно осведомилась я, надеясь, что на двери будет замок или табличка со словами «Частная собственность».

— Ну да, я здесь уже не впервые, где ключи, знаю.

«Жалко, черт возьми», — подумала я. Мне совершенно не хотелось входить в дом; странно вообще-то, ведь ради этого мы сюда и приехали. Я почувствовала на себе умоляюще-беспомощный взгляд Сюзанны, словно только я могла остановить это предприятие. Ощущение было такое, будто нас тащит внутрь беспощадная мужская логика, которой мы не в силах противостоять.

— Пошли. — Я взяла ее за руку. Она была холодна как лед.

— Что, замерзла?

— Вроде, и ты тоже. — Мы грустно улыбнулись друг другу, и, переступая порог дома, я вдруг вспомнила двух маленьких девочек из сказки — точь-в-точь мы с Сюзанной.

Внутри было полутемно, свет проникал только через дверь и пару узких окон. Привыкнув к освещению, я разглядела на грязном полу несколько сломанных стульев и опять-таки дрова. Рядом с дверью громоздилась почерневшая печь — располагалась она не как обычно, вдоль стены, и вдавалась глубоко внутрь. По всем четырем углам печи стояли квадратные каменные стойки футов семь высотой, упирающиеся прямо в каменные своды дома. Через них и проходила та же самая неуклюжая конструкция, что мы только что видели снаружи, — уродливая, но вполне годная к применению пирамида, через которую выходит дым.

Я выпустила руку Сюзанны и подошла поближе к печи, чтобы рассмотреть дымоход. Он был черен от сажи. Даже ухватившись за стояки, встав на цыпочки и вытянув шею, я не могла рассмотреть выходное отверстие.

— Наверное, забилось, — пробормотала я и, почувствовав внезапное головокружение, зашаталась и тяжело рухнула на пол, прямо в грязь.

Якоб подскочил, протянул мне руку и помог отряхнуться.

— Не слишком ушиблась? — озабоченно спросил он.

— Да вроде нет, — неуверенно ответила я. — Просто… равновесие потеряла. Наверное, пол неровный.

Я огляделась в поисках Сюзанны — она куда-то исчезла.

— А где?.. — Я не успела договорить, как почувствовала сильную резь в животе и бросилась мимо Якоба наружу.

Сюзанна стояла, наклонившись и прижимая ладони к животу. Рядом с ней, безмолвный и растерянный, был Ян. Едва я обняла ее за плечи, как Сюзанна шумно выдохнула, и на брюках ее, ниже пояса, расцвело, стремительно уходя вниз, яркое кровавое пятно.

На мгновение я растерялась. О Боже, что же делать, мелькнуло у меня в голове, и тут же случилось то, чего я не испытывала уже много месяцев: в мозгу что-то щелкнуло, и я автоматически переместилась туда, где точно известно, кто я есть и что должна делать.

— Сюзанна, тебе надо лечь, — негромко проговорила я, поддерживая ее обеими руками. Она кивнула, согнула колени и тяжело осела у меня на руках. Я бережно опустила ее на землю и перевела взгляд на Яна, все еще стоявшего как пришпиленный на своем месте.

— А ну-ка, дайте мне ваш пиджак, живо, — повелительно сказала я.

Он непонимающе смотрел на меня, так что пришлось повторить погромче. Лишь тогда Ян протянул мне чесучовый пиджак, какие, как мне казалось, надевают пожилые мужчины при игре в шафлборд. Я сложила его, сунула Сюзанне под голову, затем стащила с себя рубашку Жана Поля и накинула на нее, прикрыв кровоточащее место. На рубахе сразу проступило красное пятно. На мгновение я застыла, буквально загипнотизированная игрою красок, тем более удивительной, что они остро контрастировали одна с другой.

Я встряхнулась, крепко взяла Сюзанну за руку и склонилась к ней.

— Не волнуйся, ничего страшного. Все будет в порядке.

— Что это, Элла? — Якоб тяжело нависал над нами с перекошенным от волнения лицом.

Я посмотрела на Яна, который по-прежнему не двигался с места, и быстро решилась:

— У Сюзанны случился…

И тут, в самый ответственный момент, меня вновь подвел мой французский; мадам Сентье не учила меня словам вроде «выкидыш».

— Скажи им сама, Сюзанна, я не знаю, как это будет по-французски. Ну, что ты молчишь?

Она посмотрела на меня заплаканными глазами.

— От тебя только одно требуется — сказать. Вот и все. Остальное я беру на себя.

— Une fausse couche,[64] — пробормотала она.

Мужчины изумленно воззрились на нее.

— Так, — ровно проговорила я, — Ян, видите этот дом, вон там, внизу?

Я указала на ближайшее строение, примерно в четверти мили отсюда, ниже по склону холма. Он никак не реагировал, и мне опять пришлось повторить его имя, повысив голос. Лишь тогда он кивнул.

— Ну вот и прекрасно. Живо бегите туда и позвоните в больницу. Ясно?

Наконец-то он вышел из оцепенения.

— Да, Элла, бегу на эту ферму и звоню в больницу, — послушно повторил он.

— Хорошо. И спросите там насчет машины. Это на тот случай, если из больницы не смогут прислать карету «скорой помощи». Ну, двигайте!

Последнее слово прозвучало, как свист хлыста. Ян нагнулся, притронулся к земле и рванул с места, как спринтер. Я поморщилась. Нет, Сюзанне надо избавиться от этого малого.

Якоб опустился на колени рядом с Сюзанной и положил ей ладонь на голову.

— Она выкарабкается? — спросил он, старясь скрыть тревогу.

Я ответила не ему, а Сюзанне:

— Ну конечно же, все будет в порядке. Сейчас, правда, немного болит, верно?

Сюзанна кивнула.

— Ничего, скоро пройдет. Ян пошел звонить в больницу, сейчас приедут и заберут тебя.

— Я сама во всем виновата, — прошептала Сюзанна.

— Ну в чем же ты виновата? Ерунда, ни в чем ты не виновата.

— Нет, это из-за меня все получилось, я ведь не хотела, а если б хотела, может, ничего бы и не произошло.

— Выкини из головы эту дурь. У женщин, увы, бывают выкидыши. Ничего ты такого не сделала. Просто над такими вещами мы не властны.

Похоже, я ее не убедила. Якоб же взирал на нас, словно разговор происходил на суахили.

— Да поверь же ты мне наконец, ты тут совершенно ни при чем. Ясно?

Наконец Сюзанна покорно кивнула.

— А теперь мне надо осмотреть тебя. Ты не против?

Сюзанна еще крепче стиснула мне руку, и по щекам у нее покатились слезы.

— Да, понимаю, — продолжала я, — тебе больно и ты не хочешь, чтобы к тебе прикасались, но так нужно. Я должна убедиться, что с тобой все в порядке. Больно не сделаю, можешь мне поверить.

Ее взгляд метнулся в сторону Якоба и тут же вернулся ко мне. Так, все ясно.

— Якоб, возьмите Сюзанну за руку, — распорядилась я, — помогите ей перевернуться на спину и сядьте рядом. — Я указала ему место, с которого она ему будет видна, а то, чем занята я, — нет.

— А теперь поговорите с ней о чем-нибудь.

Якоб беспомощно посмотрел на меня. Я на секунду задумалась.

— Помните, вы рассказывали, что у вас есть хороший ученик? Ну тот, который Баха играет? Что он будет исполнять на ближайшем концерте? И почему именно это? Объясните Сюзанне.

Какое-то мгновение Якоб сидел отрешенно, затем встряхнулся, повернулся к Сюзанне и заговорил. Она тоже быстро сбросила напряжение. Стараясь действовать с максимальной осторожностью, я спустила с нее брюки и нижнее белье ровно настолько, чтобы все было видно, и вытерла кровь полою рубахи Жана Поля. Затем вновь натянула брюки, не застегивая на молнию. Якоб умолк. Оба посмотрели на меня.

— Ты потеряла немного крови, но сейчас кровотечение прекратилось. Все будет нормально.

— Пить хочется, — негромко проговорила Сюзанна.

— Сейчас попробую отыскать воду, — сказала я, довольная спокойным видом обоих.

Я обогнула дом в поисках какого-нибудь крана и, не обнаружив ничего похожего, поднялась на крыльцо и остановилась в дверном проеме. Тонкий луч солнца играл на каменной поверхности печи. При его свете можно было разглядеть густой слой пыли, потревоженной нашим вторжением. Я быстро огляделась — где же тут найти воду? В доме было совсем тихо, не слышно ни звука — ни успокаивающего голоса Якоба, ни ветра, колеблющего верхушки сосен, ни колокольчиков, какие подвязывают к шее коровы, ни отдаленного перестука колес поезда. Только молчание и полоска света на плите прямо передо мной. Это был здоровый цельный камень; чтобы перенести такой и поставить на место, нужны усилия нескольких мужчин. Я пригляделась. Даже толстый слой сажи позволял увидеть, что этот камень явно не местного происхождения. Его привезли. Откуда-то издалека.

В углу напротив двери я разглядела старую мойку с краном. Сомнительно, чтобы он работал, но ради Сюзанны надо попробовать. С колотящимся сердцем и липкими от волнения руками я обогнула печь и, добравшись до мойки, целую минуту сражалась с краном перед тем, как он со скрипом повернулся. Поначалу это не дало никакого эффекта, но некоторое время спустя кран принялся яростно отплевываться и трястись. Я отступила. В раковину внезапно низвергся мощный водопад темной жидкости. Я подпрыгнула, больно ударившись головой об угол одного из стояков, на которых держался дымоход. Я вскрикнула и круто повернулась. Из глаз посыпались искры. Я стала на колени рядом с печью и потрогала затылок. Он был влажный и липкий. Я сделала несколько глубоких вдохов. Дождавшись, пока искры погаснут, я подняла голову и опустила руки. Капли крови скатились со сгиба локтя и, оставив бороздки на пятнах псориаза, слились с кровью на ладонях.

— Ну вот, вроде я добралась до своего места, — сказала я вслух, не отводя глаз от окровавленных ладоней. — Je sius arrivée chez moi, n'est-ce pas?[65].

Вода позади меня больше не лилась.

Глава 9. ДЫМОХОД.

Изабель молча стояла на крыльце. Из конюшни было слышно, как перебирает ногами лошадь, из дома доносился стук лопат.

— Мари? — негромко окликнула она дочь, опасаясь, что, если повысить голос, услышат другие. При звуке ее голоса лошадь заржала и застыла на месте. Мерный же стук лопат продолжался. Поколебавшись, Изабель толкнула дверь.

Этьен сосредоточенно долбил землю, проделывая длинный тоннель, тянущийся от основы мощного гранитного монолита в центр дома. Шел он теперь не вдоль противоположной стены, как предполагалось изначально, а перпендикулярно двери. Земля промерзла, и Этьену приходилось прилагать все силы, чтобы пробиться на глубину.

Почувствовав на себе луч света, пробившийся через открытую дверь, он поднял голову и заговорил: «А она…» — но, увидев Изабель, тут же умолк и распрямил плечи.

— Что тебе здесь понадобилось?

— Где Мари?

— И не стыдно тебе, la Rousse? Я бы на твоем месте на коленях просил у Бога прощения.

— Ты почему работаешь в праздник?

— Твоя дочь убежала, — прогремел Этьен. — Маленький Жан ищет ее в лесу. Я думал, это он вернулся с хорошими новостями. А ты? Неужели тебе, la Rouss: безразлична твоя грешная дочь? А я-то думал, ты тоже с ищешь.

— Да я только о ней и думаю. Где она, куда ушла?

— В горы.

Этьен вернулся к работе. Изабель не сводила с не глаз.

— Почему ты тут копаешь, а не у стены? Ты же говорил, дымоход там должен быть.

Этьен вновь распрямился и поднял лопату над головой. Изабель быстро отскочила в сторону. Он рассмеялся.

— Не задавай дурацких вопросов. Лучше ступай да поищи свою дочь.

Изабель вышла из комнаты, плотно прикрыв за собой дверь. Она задержалась на крыльце. Этьен еще не начал копать снова, и вокруг стояла тишина, удивительная тишина, полная тайны.

«Я с Этьеном наедине, — подумала она. — Мари где-то здесь, поблизости».

— Мари! — крикнула Изабель. — Мари! Мари!

Не переставая звать дочь, она спустилась во двор. Но девочки нигде не было видно, только Анна с трудом плетется вверх по дороге. Тогда, в Шале, Изабель не стала ее дожидаться, оставила с Якобом, помчалась к дому и бежала до тех пор, пока не убедилась, что Анне ее не догнать. Теперь же, увидев Изабель, старуха остановилась и, тяжело дыша, оперлась о палку. Затем опустила голову и, не глядя на сноху, вошла в дом и с силой хлопнула за собой дверью.

Напиться для Люсьена было делом нелегким. Не сводя с меня глаз, он так медленно тянул свое пиво, что мне, делая глоток, приходилось задерживать жидкость во рту, чтобы дождаться, пока он нагонит. В баре, расположенном в самом центре городка, мы были единственными посетителями. Из музыкального аппарата доносились мелодии — американские кантри и вестерны. Официантка за стойкой читала газету. В этот дождливый четверг начала июля Мутье выглядел таким же неподвижным, как стоп-сигнал.

В сумочке у меня был фонарь, но я рассчитывала, что в случае необходимости все, что нужно, найдется у Люсьена. Сам он об этом, впрочем, еще не подозревал; сидел, явно не находя себе места, и сосредоточенно изучал круглый след, оставленный на столике пивной кружкой. Предстояло пройти длинный путь, чтобы заставить его сделать то, что мне нужно. Быть может, придется пойти на крайние меры.

Я поймала взгляд официантки и, подозвав ее, заказала два виски. Люсьен удивленно посмотрел на меня большими карими глазами.

— Мы в Америке обычно запиваем пиво виски, — небрежно бросила я, пожимая плечами.

Он кивнул, а я подумала о Жане Поле — уж он-то никогда бы не спустил мне столь откровенно дурацкой выдумки. Мне не хватало его едкого, саркастического ума, он был подобен лезвию, рассекающему непрочную ткань любой неопределенности, он говорил именно то, что должно было сказать.

Официантка принесла виски, я заставила Люсьена выпить его одним глотком, а не тянуть до бесконечности, и тут же повторила заказ. Люсьен заколебался, но все же выпил, и после второй порции напряжение у него явно спало — он принялся рассказывать о доме, который построил совсем недавно. Я не прерывала его, хоть он и употреблял множество непонятных мне технических терминов.

— Это на склоне, где-то посредине между подножием и вершиной горы, — говорил он, — там со строительством особые трудности. А тут еще возникли проблемы с бетоном для l'abri nис1йаirе. Дважды пришлось смешивать.

— L'abri nис1йаirе? — переспросила я на всякий случай.

— Oui.

Он дождался, пока я найду нужные слова в словаре, который у меня всегда был с собой в сумочке.

— Ядерное бомбоубежище? Вы построили ядерное бомбоубежище в жилом доме?

— Разумеется. Так требуется. По швейцарскому законодательству в каждом новом жилом доме должно быть бомбоубежище.

Я покачала головой, пытаясь уловить суть дела, но Люсьен по-своему истолковал это движение.

— Не верите? Тем не менее так оно и есть: в каждом новом доме — бомбоубежище, — твердо повторил он. — И каждый мужчина исполняет свой гражданский долг, известно вам такое понятие? Достигнув восемнадцати лет, каждый должен отслужить семнадцать месяцев в армии. А потом каждый год три месяца сборов.

— Но к чему все эти военные приготовления, ведь Швейцария — нейтральная страна, даже во Второй мировой войне не участвовала.

— А к тому, — Люсьен мрачно улыбнулся, — чтобы мы и впредь оставались нейтральными. Без сильной армии страна не может быть нейтральной.

Я родилась в стране с гигантским военным бюджетом и без всяких представлений о нейтральности; наверное, поэтому мне и казалось, что одно не имеет отношения к другому. Впрочем, я пришла сюда не затем, чтобы говорить о политике; мы все дальше и дальше отклонялись от интересующей меня темы. Надо найти способ обратиться к предмету под названием «дымоход».

— И из чего делают такое бомбоубежище? — осведомилась я.

— Бетон и свинец. Там стены в метр толщиной.

— Правда?

Люсьен принялся в подробностях объяснять, как строят бомбоубежища. Я закрыла глаза. Вот тоска-то. И что это мне пришло в голову искать его помощи?

Так ведь больше не к кому обратиться. Якоб слишком потрясен случившейся с дочерью бедой, чтобы возвращаться на ферму, а Ян не из тех, кто идет поперек правил. Тот еще зануда. Ну что это за люди? Я в очередной раз пожалела, что здесь нет Жана Поля: он заспорил бы, стоит ли затевать эту авантюру, он назвал бы меня сумасшедшей, но, убедившись, что это для меня важно, наверняка помог бы. Как он там, интересно? Та ночь казалась теперь такой далекой. Неделя прошла.

Но Жана Поля здесь не было; приходилось полагаться на мужчину, имеющегося под рукой. Я открыла глаза и прервала монолог Люсьена.

— Ecoute, — мне нужна ваша помощь, — твердо заявила я, сознательно употребляя фамильярное французское выражение. До этого момента я держалась довольно чопорно.

Люсьен остановился на полуслове и наполовину удивленно, наполовину подозрительно посмотрел на меня.

— Вам приходилось слышать о ферме со старым дымоходом, что около Гран-Валь?

Он кивнул.

— Мы ездили туда вчера. Когда-то она принадлежала моим предкам.

— Правда?

— Правда. Там есть кое-что, до чего мне надо добраться.

— И что же именно?

— В точности сама не знаю, — ответила я и быстро добавила: — Зато знаю, где это.

— Как же вы можете знать где, если не знаете что?

— Не знаю.

Люсьен помолчал, внимательно разглядывая пустое дно бокала.

— И чего же вы от меня хотите? — спросил он наконец.

— Хочу, чтобы вы отвезли меня на ферму и пошарили там вместе со мной. Инструменты у вас есть?

— В фургоне, — кивнул он.

— Отлично. Они нам могут пригодиться.

Люсьен выглядел встревоженным, и я поспешила добавить:

— Не беспокойтесь, взламывать или что-нибудь в этом роде нам не придется — у меня есть ключ от двери. Просто хочу осмотреться. Так как, поможете?

— То есть… сейчас? Прямо сейчас?

— Да. Я не хочу, чтобы кто-нибудь знал, что я туда еду, так что лучше это сделать ночью.

— А к чему такая секретность?

— Не хочу, чтобы люди задавали вопросы, — пожала плечами я. — Не хочу лишних разговоров.

За столом повисло долгое молчание. Я приготовилась к тому, что он скажет «нет».

— Ладно, поехали.

Я улыбнулась, и Люсьен неуверенно улыбнулся в ответ.

— Знаете, Элла, — проговорил он, — а ведь вы впервые за весь вечер улыбнулись.

Когда Изабель дошла до опушки, начался дождь. Первые капли повисли на зеленых листьях бука, мягко покачивая их и наполняя воздух неслышным шелестом. От палой листвы и сосновых игл, покрывающих землю, поднимался острый мускусный запах.

Изабель пошла вверх по склону, начинавшемуся прямо у дома, время от времени окликая дочь, но чаще останавливаясь и прислушиваясь к звукам, пробивающимся сквозь шум дождя: карканью ворон, ветру, шевелящему верхушки сосен, цокоту лошадиных копыт на дороге, что ведет к Мутье. «Вряд ли, — думала Изабель, — Мари могла уйти далеко: она не любит быть одна и уходить из дома. С другой стороны, никогда еще раньше ее не обижали в присутствии такого количества людей… А дело все в том, что у тебя теперь такие волосы и ты моя дочь. Даже здесь это имеет значение. А я не волшебница, сил защитить тебя у меня нет, и нечем мне укрыть тебя от тьмы и холода».

Изабель медленно продвигалась вперед. Дойдя до кряжа где-то посредине подъема, она повернула на запад. Шла она не вслепую, знала, куда направляется. Вот и небольшая вырубка, где они с Якобом все лето пасли овец. Она не была здесь с тех пор, как Якоб обменял овцу на платье. Даже сейчас можно было найти свидетельства того, что именно здесь ее и держали: следы шалаша, неровная лежанка из соломы и сосновых иголок, затвердевшие катышки овечьего помета.

«А я-то думала, какая я умная со своими секретами», — мрачно толковала сама с собой Изабель, глядя на овечье пристанище. Никто, мол, не узнает. И как давно, казалось ей, все это было. Зиму назад.

Дойдя до одного из своих тайников, Изабель решила идти и к другому. Она даже не пыталась противостоять этому искушению, хотя понимала, что вряд ли Мари окажется там. Дойдя до места, где кряж обрывается вниз в ущелье, Изабель, перепрыгивая с камня на камень, направилась к лужайке, где когда-то молилась, стоя на коленях, Паскаль. Здесь уже не осталось никаких следов тайны: кровь давно впиталась в землю.

— Ты где, дорогая? — негромко проговорила она.

Увидев, как из-за камня неспешно выходит волк, Изабель с криком подпрыгнула, но не убежала. Человек и животное пристально смотрели друг на друга, при этом в горящих глазах волка угадывались настороженность и решимость. Он сделал шаг в сторону Изабель и остановился. Изабель подалась немного назад. Волк вновь двинулся в ее сторону; Изабель по камням отступала вниз. Боясь упасть, она повернулась, но все время поглядывала через плечо, убеждаясь, что волк не приближается. Он держался от нее на одном и том же расстоянии, замедляя ход и останавливаясь вместе с ней и с ней же ход ускоряя.

«Он преследует меня, как овцу, — подумала Изабель, — заставляет идти, куда ему нужно». Она проверила это, свернув было в сторону. Волк устремился в том же направлении, заметно приблизился и бежал почти рядом, пока она снова не пошла прямо.

На опушке они вышли к дороге, ведущей из Мутье в Гран-Валь, назад к ферме. Вдали, со стороны Мутье, показались верхом на лошади Маленький Жан и Гаспар. Именно эта кобыла нервно перебирала ногами в конюшне и она же, как теперь стало ясно Изабель, раньше галопом пронеслась по дороге.

Изабель обернулась. Волка позади нее не было.

У Люсьена оказался старый «ситроен», буквально набитый разными инструментами, — как раз то, на что я и надеялась. По дороге он громыхал и чихал так громко, что наверняка все население городка собралось у окон и наблюдало за нашим отъездом. Вот тебе и вся тайна.

Начался дождь, собственно, даже не дождь, а морось, увлажнившая улицы и заставившая меня плотнее натянуть жакет. Люсьен включил дворники; они скреблись о ветровое стекло, как об обнаженные нервы. По городу Люсьен вел машину осторожно, в чем не было нужды: в половине десятого улицы совершенно пустынны. У железнодорожного вокзала, единственного места, где можно было различить признаки жизни, он свернул на дорогу, ведущую в Гран-Валь.

По дороге мы молчали. Мне оставалось лишь быть благодарной за это молчание и отсутствие вопросов с его стороны, которые, будь я на месте Люсьена, задала бы наверняка, — у меня просто не было на них ответов.

Мы свернули на узкую дорогу, которая, нырнув под железнодорожное полотно, вела затем вверх по склону холма. Доехав до каких-то домов, Люсьен сделал очередной поворот, теперь мы ехали по уже знакомой мне грязной дороге — именно здесь мы проходили утром. Он проехал около трехсот ярдов, остановился и повернул ключ зажигания. Дворники, слава Богу, замерли, двигатель несколько раз кашлянул и с хрипом замолк.

— Это здесь. — Люсьен указал куда-то налево. Через некоторое время ярдах в пятидесяти я различила контуры дома. Меня передернуло — не очень-то приятно будет вылезать из фургона и шагать туда.

— Элла, можно спросить вас кое о чем?

— Пожалуйста, — неохотно ответила я. Мне не хотелось говорить ему всего, но, с другой стороны, нельзя ведь рассчитывать, что он будет помогать мне совершенно вслепую.

Люсьен удивил меня.

— Вы замужем.

Это было скорее утверждение, нежели вопрос; тем не менее я согласно кивнула.

— И это муж звонил вам на днях, когда мы ели фондю.

— Да.

— Я тоже был женат, — сказал Люсьен.

— Vraiment?[66].

Я не сумела скрыть удивления. Ощущение возникло примерно такое же, как когда он мне сказал, что тоже страдает от псориаза, — неловкости за то, что, получается, я считаю, будто у него не может быть жизни, как у меня, жизни, со всеми ее бедами и романтическими приключениями.

— А дети у вас есть? — Этим вопросом я словно возвращала ему право на эту самую жизнь.

— Дочь. Кристина. Она живет со своей матерью в Биле.

— Не так уж далеко отсюда.

— Совсем недалеко. Я навещаю ее два раза в месяц по выходным. А у вас дети есть?

— Нет.

В локтях и на щиколотках у меня засвербило. Псориаз напоминал о себе.

— Пока нет.

— Ну да, пока нет.

— В тот самый день, когда выяснилось, что жена беременна, — медленно заговорил Люсьен, — я как раз собирался сказать ей, что нам лучше расстаться. Мы были женаты уже два года, а жизнь все никак не налаживалась. Так мне, во всяком случае, казалось. В тот вечер мы оба сели поделиться своими важными новостями, своими мыслями. Она начала первой, и, когда сказала, что ждет ребенка, я не смог заставить себя сказать, что хотел.

— И вы остались жить вместе.

— Да, до тех пор, пока Кристине не исполнился год. Это было кошмарное время.

Я вдруг почувствовала, что меня вот-вот стошнит, скрутило живот. Я сделала глотательное движение и глубоко вдохнула.

— Когда я слышал, как вы разговаривали с мужем по телефону, вспомнились мои собственные звонки.

— Да я почти все время молчала!

— Дело не в словах, дело в тоне.

— Ясно. — Не зная, что сказать, я молча вглядывалась в темноту. — Не уверена, что муж мой — именно тот мужчина, от которого я хотела бы иметь детей, — вымолвила я наконец. — И никогда не была уверена.

Сказать это вслух, и кому — Люсьену, — было все равно что разбить окно. Меня ужаснул сам звук собственного голоса.

— Что ж, — сказал Люсьен, — хорошо, что вы это вовремя поняли; так что, поскольку это зависит от вас, на свет не появится ребенок, рожденный не в любви.

Я сдавленно откашлялась и кивнула. Мы сидели, вслушиваясь в шум дождя. Я сосредоточилась на своем бедном желудке.

— Вы что, украсть там что-нибудь собрались? — внезапно спросил Люсьен, кивая в сторону фермы.

Я на мгновение задумалась.

— Да нет, не сказала бы. Просто рассчитывала кое-что найти. Нечто принадлежащее мне.

— А что это? Вы там что-то оставили вчера? Об этом речь?

— В каком-то смысле. Это история моей семьи. — Я выпрямилась. — Ну как, не раздумали помогать? — резко бросила я.

— С чего бы это? Сказал помогу, значит, помогу. — Люсьен посмотрел мне прямо в глаза.

«А что, не так уж он и дурен», — подумала я.

Казалось, Маленький Жан не собирается останавливаться, и Изабель перегородила ему дорогу, заставив натянуть вожжи. Лошадь ткнулась мордой ей в плечо и негромко заржала.

И Маленький Жан, и Гаспар избегали ее взгляда, хотя Гаспар слегка приподнял свою черную шляпу и поклонился. Маленький Жан сидел на крупе лошади напряженно, вглядываясь куда-то в даль и нетерпеливо ожидая, когда же наконец можно будет продолжить путь.

— Куда направляетесь? — спросила Изабель.

— Домой. — Маленький Жан проглотил слюну.

— С чего бы это? Что, уже отыскали Мари? С ней все в порядке?

Сын промолчал. Гаспар неловко откашлялся и повернулся к Изабель своим незрячим глазом.

— Извините, Изабель, — заговорил он, — я бы ни за что не стал вмешиваться в это дело, если бы не Паскаль, если бы это не она сшила это платье. А так выходит, что я чувствую себя обязанным… — Он пожал плечами и нахлобучил шляпу на голову. — Извините.

Маленький Жан прошипел что-то сквозь зубы и яростно ухватился за вожжи. Изабель пришлось выпустить их.

— Обязанным сделать что? — выкрикнула она. Маленький Жан хлестнул лошадь, и она с места пошла в галоп. — Помочь в чем?

От слишком резвого старта у Гаспара слетела с головы и упала в лужу шляпа. Изабель проводила взглядом всадников, затем наклонилась, подняла шляпу, стряхнула с нее грязь и капли воды и медленно направилась в сторону дома.

Дождь усилился. Мы взбежали на крыльцо, и я осветила фонарем замок. Люсьен слегка подергал его.

— Повесили, чтобы les drоgийs сюда не заходили, — заявил он.

— Вы что, хотите сказать, что в Мутье есть наркоманы?

— Конечно, есть. А где их нет в Швейцарии? Вы ведь не очень хорошо знаете эту страну, правда?

— Это уж точно, — пробормотала я по-английски. — Да, недаром говорят, что внешность обманчива.

— А вчера вы как внутрь попали?

— Якоб знал, где хранится ключ. — Я огляделась. — А я вот не обратила внимания. Ну да ничего, сейчас найдем.

Светя фонарем, мы принялись обшаривать все места, где мог бы быть этот чертов ключ.

— Может, он случайно прихватил его с собой? — предположила я. — Мы все вчера были не в себе, так что ничего не было бы удивительного. — Я почувствовала какое-то смутное облегчение от того, что не придется заниматься всем этим.

Люсьен взглянул на маленькие окна по обе стороны от двери; выдавить остатки стекол труда не представляло, но все равно нам через них не пролезть. Окна на фронтоне дома тоже были недостаточно велики и к тому же врезаны слишком высоко. Люсьен взял у меня фонарь.

— Посмотрю, может, с обратной стороны что-нибудь подходящее найдется, — сказал он. — Одна немного побудете?

Я заставила себя кивнуть. Люсьен спустился с крыльца и исчез за углом. Я прислонилась к двери, растирая руки, чтобы не дрожать, и прислушалась. Поначалу можно было различить лишь привычный уже шум дождя; затем сквозь него начали пробиваться другие звуки — шелест автомобильных шин на дороге внизу, паровозный гудок; от того, что обычный мир так близко, мне сделалось немного покойнее на душе.

Тут из дома донеслось нечто похожее на визг, и от неожиданности я даже подпрыгнула.

«Люсьен, наверное», — успокоила я себя, но на всякий случай, несмотря на дождь, немного отошла от двери. В окне рядом с дверью мелькнул луч фонаря, возникло лицо, и я с трудом подавила крик.

Люсьен поманил меня и передал сквозь разбитое стекло фонарь.

— Обходите дом, я встречу вас у окна. — И, не дав мне спросить, все ли в порядке, Люсьен отошел и растворился в темноте.

Я двинулась вокруг дома путем, который только что проделал Люсьен. Повернуть за угол было нелегко: боковая и задняя часть здания представляли собой частную собственность и от публичного обозрения были защищены. Я вступала в иной, незнакомый мир.

Позади дома было очень грязно, приходилось отыскивать между лужами клочки сухой земли. Увидев открытое окно и темный профиль Люсьена в его проеме, я заторопилась и тут же упала на колени.

— Не ушиблись? — Он высунулся наружу.

Я с трудом поднялась на ноги. Фонарь бешено раскачивался у меня в руке. На брюки налипло полно грязи.

— Нет-нет, не беспокойтесь, — буркнула я, стараясь стряхнуть с себя налипшие комки земли. Я передала ему фонарь, и он светил им с подоконника, пока я не вскарабкалась наверх.

Внутри оказалось холодно, даже холоднее, чем снаружи. Я откинула прилипшие к глазам влажные пряди волос и огляделась. Мы находились в какой-то комнатушке, расположенной в глубине дома, — то ли в спальне, то ли в кладовке, где не было ничего, кроме кучи поленьев и пары сломанных стульев. Здесь пахло сыростью и мускусом, а когда Люсьен направил свет наверх, в глаза бросились скопившиеся в углах и покачивающиеся на сквозняке обрывки паутины. Люсьен закрыл окно; рама издала тот самый скрежещущий звук, что донесся до меня несколько минут назад. Я уже собралась попросить его снова открыть окно, чтобы оставался путь к отступлению, но в последний момент удержалась. От чего отступать-то, чего бежать, урезонивала я себя, чувствуя, как в животе у меня все переворачивается.

Люсьен прошел в главное помещение дома, остановился у печи и направил свет фонаря на дымоход. Мы долго разглядывали его, не говоря ни слова.

— Да, мощное сооружение, ничего не скажешь, — вымолвила я наконец.

— Это уж точно. Я всю жизнь прожил в Мутье и не раз слышал про этот дымоход, но своими глазами вижу впервые.

— Вчера он показался мне необыкновенно уродливым.

— И опять-таки ваша правда. Похож на ruches, что показывают по телевидению. Из Южной Африки.

— Ruches? А что такое ruche?

— Пчелиный домик. Ну знаете, где пчелы мед делают.

— А-а, улей. Ясно.

Где-то, может, в «National Geographic», я видела фотографии больших, неуклюжих ульев, о которых, судя по всему, говорит Люьсен; это закованное в сероватый цемент остроконечное сооружение, похожее на нераскрывшийся кокон, — бесформенное, но функциональное. Перед глазами у меня промелькнула картина давно развалившихся ферм в Севене — правильно расположенный камень, изящные линии дымохода. Нет, здесь ничего похожего, здесь дымоход построен людьми, которые просто отчаянно в нем нуждаются, и не важно, где он будет стоять и как выглядеть.

— Странно, знаете ли, — заговорил Люсьен, вглядываясь в печь и дымоход. — Странное расположение. Не тут должна стоять печь. Вся комната получается какой-то перекошенной. Все получается не на месте. Жить неудобно.

Он прав.

— Слишком близко от двери, — заметила я.

— Не то слово. Входишь в дом и чуть не врезаешься. Это крайне нерационально — слишком много тепла уходит в открытую дверь. К тому же на сквозняке огонь разгорается слишком сильно, за ним трудно следить, опасное дело. В общем, естественно было бы поставить печь у противоположной стены. — Он показал, где именно. — Странно, что люди здесь сотни лет прожили и все это время мирились с такими неудобствами.

«Рик, — неожиданно подумала я. — Вот кто нашел бы этому объяснение. Это его область — интерьер».

— Так, что дальше? — неуверенно спросил Люсьен.

Его можно понять: то, что столь ярко и точно рисуется моему воображению, в действительности в этой сырости и темноте выглядит полным абсурдом.

Я взяла у него фонарь и начала методически осматривать дымоход — четыре квадратных стояка по углам печи, четыре арочных перекрытия между стояками, поддерживающими дымоход.

— Что же вы все-таки хотите найти? — в который уже раз спросил Люсьен.

Я неопределенно пожала плечами:

— Что-нибудь. Что-нибудь старое. — Я встала на каменную плиту под печкой и подняла взгляд на уходящую вверх конусообразную трубу. На выступах, образованных неровной каменной кладкой, сохранились остатки птичьих гнезд. — Может, что-нибудь… голубое.

— Голубое?

— Да. — Я сошла с плиты. — Впрочем, не важно. Скажите-ка, Люсьен, вы ведь имеете отношение к строительству. Если бы вам понадобилось спрятать что-нибудь в дымоходе, какое именно место вы бы выбрали?

— Что-нибудь голубое?

Я промолчала, просто пристально посмотрела на него. Он скосил глаза на камин и, подумав немного, сказал:

— Ну что ж, почти в любой из частей камина температура слишком высокая, что хочешь сгорит. Разве что где-нибудь повыше… Либо… — Он встал на колени, положил руку на плиту, провел по ней ладонью и кивнул: — Так я и думал. Гранит. Интересно, где они его раздобыли? В здешних краях такого нет.

— Гранит, — повторила я. — Как в Севене.

— Где?

— Это область во Франции, на юге. Но почему им понадобился именно гранит?

— Он прочнее известняка. И более равномерно распределяет тепло. Но уж что-то больно велика эта глыба, до самого низа жар не проникнет. Так что, пожалуй, под ней и можно что-нибудь спрятать.

— Ну что ж, — кивнула я, потирая шишку на лбу, — не исключено. Давайте-ка попробуем приподнять эту штуку.

— Слишком тяжелая. Тут как минимум четверо мужчин потребуется!

— Четверо мужчин… — задумчиво повторила я. Рик, Жан Поль, Якоб и Люсьен. И одна женщина. Я огляделась. — А у вас есть… как сказать… по-английски это будет ворот.

Люсьен непонимающе посмотрел на меня. Я вытащила из сумочки клочок бумаги, карандаш и кое-как набросала изображение примитивной системы шкивов и блоков.

— A-a, un palan! — воскликнул он. — Имеется. В фургоне есть. Но все равно мы вдвоем не вытянем, нужен кто-то еще.

Я задумалась.

— А как насчет самого фургона? Один конец le palan закрепим здесь, другой — привяжем к бамперу, вот вам и тягач.

Люсьен посмотрел на меня с таким удивлением, словно раньше никогда не задумывался, что машину его можно употребить для более высоких целей, нежели просто перевозки. Он долго молчал, тщательно обдумывая мое предложение, до сантиметра прикидывая что да как. Я молча прислушивалась к шуму дождя.

— Ну что ж, — вымолвил он наконец. — Может, что и получится.

— Наверняка получится!

Добравшись до дома, Изабель осторожно подергала дверь. Она была закрыта на задвижку изнутри. Слышно было, как Этьен с Гаспаром, с натугою, кряхтя, перетаскивают что-то. Потом они остановились и заспорили. Не окликнув их, Изабель прошла в хлев, где Маленький Жан чистил лошадь. Он едва доставал ей до холки, но обращался с животным уверенно и твердо. Искоса посмотрев на мать, Маленький Жан продолжал заниматься своим делом, только — от Изабель это не укрылось — сделал глотательное движение.

«Вроде того мужчины, который встретился нам на дороге при отъезде из Севена», — подумала Изабель, вспоминая человека с острым кадыком, факелы, смелые слова Мари.

— Папа велел нам побыть здесь, чтобы мы не болтались под ногами, — сказал Маленький Жан.

— Мы? Так Мари здесь?

Сын мотнул головой в сторону кучи соломы в самом темном углу хлева. Изабель бросилась туда.

— Мари, — почти прошептала она, опускаясь на колени.

Но это был Якоб. Свернувшись калачиком, он сидел в самом углу. Глаза его были широко открыты, но мать он, казалось, не видел.

— Якоб! Что происходит? Ты нашел Мари?

На коленях у мальчика лежало черное платье, которое Мари раньше надевала поверх голубого. Изабель порывисто схватила его. Платье было насквозь пропитано водой.

— Ты где нашел это? — требовательно спросила Изабель, ощупывая материю. Около воротника платье было порвано. Карманы набиты речной галькой.

— Где ты это нашел?

Якоб безразлично посмотрел на камушки и ничего не ответил. Изабель принялась трясти его за плечи.

— Где ты это нашел, — рыдая, повторяла она, — где?

— Здесь, — послышался голос у нее за спиной. — Он нашел это здесь.

Изабель оглянулась — это был Маленький Жан.

— Здесь? — тупо повторила она. — Но где именно?

Маленький Жан неопределенно повел рукой.

— Здесь, в хлеву. Наверное, Мари, убегая в лес, сняла и бросила его здесь. Хотела показаться дьяволу в своем новом платье, как думаешь, Якоб?

Изабель почувствовала, как мальчик вздрогнул, и выпустила его.

Люсьен подогнал фургон как можно ближе к дому. Сделав небольшую петлю на конце металлического троса, он пропустил ее под задним крылом и протянул в дом через крыльцо и окошко рядом с дверью, предварительно освободив его от остатков стекла, чтобы не перерезать трос. Потом он прикрепил шкив к перекладине под потолком и протянул трос к плите под печкой, привязав свободный конец к одному из углов треугольной металлической конструкции. На двух других углах закрепил скобы.

Мы принялись копать землю у одного из углов плиты и в конце концов дошли до фундамента. Времени на это потребовалось немало, уже больно много чего налипло на пол. Я вовсю орудовала лопатой, время от времени останавливаясь и стирая заливающий глаза пот.

Люсьен установил на край плиты металлическую конструкцию и надежно зажал ее зубчатыми тисками. Лишь теперь мы поднялись и, придирчиво осмотрев плиту, очистили лопату и лом от налипшей земли.

Покончив с этим, мы заспорили, кому оставаться в доме и вытягивать трос, а кому садиться за руль.

— Видите, здесь не очень складно получилось, — говорил Люсьен, озабоченно поглядывая на трос. — Угол не тот. Трос будет тереться об окно, вот здесь, и о дымоход. — Он осветил фонарем эти места. — Глядишь, перетрется. И нагрузка на скобы распределяется неравномерно, потому что не получилось подвесить шкив прямо над плитой, видите, он немного скособочен. Я попытался сделать противовес, но все равно разница есть, и одна из скоб может соскочить. Затем — перекладина. Она недостаточно прочная, чтобы выдержать вес плиты. В общем, лучше, если за всем этим прослежу я.

— Не пойдет.

— Элла…

— Останусь здесь я. Я вполне справлюсь и с тросом, и со скобами, и с le palan.

Тон, каким это было сказано, заставил Люсьена отступить. Он подошел к окошку и выглянул наружу.

— Ладно, уговорили, — негромко сказал он. — Останетесь здесь с фонарем. Если трос начнет перетираться, или скоба соскочит, или вообще надо будет остановить машину, посветите фонарем вот в это зеркальце. — Он направил луч на зеркало, установленное на левой стороне капота. Отразившись от стекла, луч ударил нам прямо в глаза. — Когда плита поднимется на достаточную высоту, — продолжал Люсьен, — опять-таки светите сюда же, это будет сигнал, что пора останавливаться.

Я кивнула, взяла у него фонарь и осветила ему путь к окну. Отворилось оно с таким скрежетом, что меня передернуло, как от электрического тока. Пролезая в окно, Люсьен оглянулся. Я слабо улыбнулась, он не ответил на улыбку. Вид у него был озабоченный.

Сжавшись в комок от напряжения, я заняла место у окошка. Слава Богу, за делом хоть тошнота прошла, и при всей абсурдности ситуации я чувствовала, что нахожусь там, где и должна находиться. И хорошо, что со мной Люсьен: я слишком мало знаю его, чтобы пускаться в объяснения, которые наверняка пришлось бы давать Рику или Жану Полю, а с другой стороны, его настольно занимает техническая сторона задачи, что он и сам почти не задает вопросов, а зачем, собственно, надо ее решать.

Дождь кончился, хотя отовсюду было слышно, как капли тяжело падают на землю. Затарахтел и принялся отплевываться старенький двигатель. Люсьен включил фары и высунул голову из окна. Я взмахнула рукой. Медленно, очень медленно, фургон двинулся вперед. Трос пришел в движение, задрожал, натянулся немного. Шкив, подвязанный к перекладине, пополз в мою сторону. Послышался устрашающий скрип; я отпрыгнула назад, решив, что дом вот-вот обвалится и меня засыплет обломками.

Но перекладина выдержала. Я размахивала фонарем, направляя свет то на трос, то на шкив, то вниз, на скобы, закрепленные на плите, то назад на трос, то через окно на фургон. Все требовало внимания, я сосредоточилась, готовая в любой момент распрямиться, как сжатая пружина.

Луч фонаря застыл на несколько мгновений на одной из скоб — вроде она начала ослабевать. Я быстро направила его через окно на зеркало на капоте. Люсьен затормозил в тот самый момент, когда скоба соскочила и все металлическое сооружение с лязгом подбросило к шкиву, после чего оно, задев по дороге дымоход, врезалось в перекладину. Я взвизгнула и прижалась спиной к двери. Сооружение рухнуло на пол. Я принялась тереть изо всех сил лицо. Просунув голову сквозь окошко, Люсьен увидел, что я протираю глаза.

— Не ушибло? — озабоченно спросил он.

— Да нет. Это скоба с плиты соскочила. Сейчас закреплю.

— Справитесь одна?

— Конечно.

Набрав в грудь побольше воздуха, я подошла к этой чертовой железяке.

— Ну-ка, дайте посмотреть, — сказал Люсьен.

Я поднесла ее поближе. К счастью, металл не повредился. Он смотрел, как я ставлю сооружение на место и закрепляю по его примеру скобы. Закончив, я посветила на плиту фонарем, и Люсьен кивнул:

— Хорошо. Знаете, а ведь, пожалуй, мы и на самом деле можем справиться с этим.

Он вернулся к фургону. Я вновь заняла место у окна.

Все началось заново.

Скобы соскакивали еще дважды, но на третий раз закрепились намертво. Люсьен подъезжал к дому медленно, буквально дюйм за дюймом, производя оглушительный шум, но четко выдерживая темп. Вдруг раздался какой-то чавкающий звук, словно кто-то вытаскивает ногу из жижи. Я мгновенно перевела луч фонаря со шкива на печь и увидела, как она медленно, неохотно, но верно — один дюйм, два, три — поднимается над грязным полом. Я застыла на месте. Заскрипела перекладина. Я отошла от окна, наклонилась над плитой и осветила образовавшуюся трещину. Раздался ужасный грохот, скрипела теперь не только перекладина, но и шкив, и слышно было, как ревет за окном, напрягаясь изо всех сил, двигатель старенького фургона. У меня заколотилось сердце. Я не сводила взгляда с черной дыры под печью.

Услышав, как на землю с грохотом обрушился какой-то камень, они так и застыли. Даже лошадь насторожилась.

Изабель и Маленький Жан бросились к двери, Якоб за ними. Изабель первой добежала до дома и дернула за ручку. В тот же самый миг изнутри открылась задвижка и на пороге с покрасневшим, залитым потом лицом показался Этьен. На лице его играла улыбка.

— Заходи, Изабель.

Она вздрогнула при звуке собственного имени и робко обошла мужа. Анна на коленях, с закрытыми глазами стояла у новой печи. На плите были расставлены свечи. Неподалеку, слегка наклонив голову, стоял Гаспар. Он даже не пошевелился и не поднял глаз, когда вошли Изабель с мальчиками. «А ведь я уже видела Анну в такой позе, — подумала Изабель. — Тогда она тоже молилась у печи».

В глаза мне бросилось что-то голубое — в черной дыре лежал клочок голубой материи. Плита поднялась уже на пять дюймов, я всматривалась и всматривалась в темноту, ничего не понимая; потом она подалась еще на дюйм, тут я увидела зубы, и мне все стало ясно. Мне все стало ясно, я громко зарыдала, наклонилась над могилой и прикоснулась к тонкой косточке.

— Это рука ребенка! — крикнула я. — Это…

Я наклонилась ниже, потрогала голубое пальцами и вытащила длинную нитку, пропущенную сквозь прядь волос. Это был голубой цвет Мадонны, а волосы были рыжими, как у меня, и я рыдала не переставая.

* * *

Изабель не сводила глаз с печи, установленной на столь необычном месте.

«Наверное, не захотел ждать, — подумала она, — не захотел ждать, пока кто-нибудь поможет, и бросил камень в первом же попавшемся месте».

Это была настоящая глыба, и лежала она слишком близко к входу в дом. И все они, Изабель, Маленький Жан, Якоб, были как бы зажаты между ней и дверью. Изабель сделала шаг в сторону и принялась кружить вокруг печи.

И тут с пола ей ударил в глаза голубой луч. Изабель упала на колени, протянула руку и дернула. Это оказался обрывок голубой нитки, забившейся под плиту. Она тянула и тянула, пока нитка не оборвалась. Изабель поднесла ее к свече.

Я услышала щелчок и свист веревки. Плита с грохотом вернулась на свое место, а скобы ударились о перекладину. Этот грохот я уже слышала, точно слышала.

— Нет! — возопила Изабель.

Она зарыдала, бросилась к печи и принялась биться головой о каменную плиту. Потом остановилась, прижала лоб к холодному граниту, зажала нитку в ладони и начала речитативом:

— На тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня; приклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня. Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня.

И голубое исчезло, все стало красным и черным.

— Нет! — возопила я, бросилась к печи и, рыдая, принялась биться головой о плиту. Потом остановилась, прижала лоб к холодному граниту, стиснула нитку в ладони и начала речитативом:

— На тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; по правде Твоей избавь меня, приклони ко мне ухо Твое, поспеши избавить меня. Будь мне каменною твердынею, домом прибежища, чтобы спасти меня.

И голубое исчезло, все стало красным и черным.

Глава 10. ВОЗВРАЩЕНИЕ.

Поставив рядом с собой сумки, дорожную и спортивную, я долго стояла на крыльце, прежде чем решилась позвонить. Дверь была из дешевой фанеры, со смотровой щелью на уровне глаз. Я огляделась — вокруг громоздились дома, скорее домики, небольшие, недавно отстроенные, с лужайками, покрытыми травой, но без деревьев, за исключением нескольких стволов бересклета, упорно тянущихся вверх. Все это было совсем не похоже на новые американские предместья.

Я еще раз повторила про себя вводный текст и нажала на кнопку звонка. Пока я ждала, в животе у меня снова заурчало, а руки покрылись потом. Я сделала глотательное движение и вытерла ладони о брюки. Изнутри послышались шаги; дверь распахнулась, и на пороге возникла маленькая девочка со светлыми волосами. Из-за спины у нее выскочила полосатая кошка, на крыльце она остановилась и принялась обнюхивать спортивную сумку. Она внедрялась в нее все глубже и глубже, так что мне пришлось слегка оттолкнуть ее.

На девочке были ярко-желтые шорты и футболка с пятном от пролитого сока. Она повисла на дверной ручке и, балансируя на одной ноге, смотрела на меня.

— Bonjour, Сильвия. Помнишь меня?

Девочка по-прежнему не сводила с меня глаз.

— А почему у тебя голова такая красная?

Я ощупала лоб.

— Ударилась.

— Надо перевязать.

— А бинт у тебя есть?

Она кивнула.

— Кто там, Сильвия? — донесся из глубины дома голос.

— Это тетя с Библией. Она голову поранила.

— Скажи ей, пусть уходит. Она же знает, что ничего я у нее не куплю!

— Нет, нет, — крикнула Сильвия. — Это другая тетя с Библией.

В коридоре послышался цокот каблуков, и из-за спины Сильвии вышла Матильда. На ней были короткие розовые шорты и светлая соломенная шляпа, в руках наполовину очищенный грейпфрут.

— Mon Dieu! — воскликнула она. — Ella, quelle surprise![67] — Она отдала грейпфрут Сильвии и заключила меня в объятия, расцеловав в обе щеки. — Надо же было предупредить! Ну заходите, заходите.

Я не пошевелилась. Плечи у меня задрожали, я опустила голову и зарыдала.

Не говоря ни слова и не выпуская меня, Матильда подхватила дорожную сумку, Сильвия потянулась за другой. Я уже готова была крикнуть «Оставь!», но передумала и, дав ей взять сумку, протянула девочке свободную руку. Так, вдвоем, они и повели меня в дом.

О самолете я и думать не хотела. Во-первых, не хотела оказаться в запертой клетке, а еще больше — слишком быстро возвращаться домой. Мне требовалось время, чтобы освоиться.

Якоб проводил меня поездом до Женевы и посадил в автобус, направляющийся в аэропорт, но уже через три квартала от железнодорожного вокзала я попросила водителя остановиться и выпустить меня. Я зашла в ближайшее кафе и с полчаса сидела там за чашкой кофе, давая Якобу время уехать обратно в Мутье, после чего вернулась на вокзал и купила билет до Тулузы.

Расставание с Якобом далось нелегко — не потому, что мне хотелось бы остаться, просто ему было слишком ясно, что я тороплюсь вернуться.

— Жаль, Элла, что твоя поездка сюда оказалась такой грустной, — тихо заговорил он при прощании. — Ты-то хотела как лучше, а получилось все наоборот.

Он посмотрел на мой исцарапанный лоб, перевел взгляд на спортивную сумку. Он отговаривал меня брать ее с собой, но я настояла, хотя и подозревала смутно, что в аэропорту могут возникнуть проблемы — у них ведь специально натренированные собаки. Еще один аргумент в пользу железной дороги.

Сумку мне принес Люсьен накануне утром, когда наконец кончилось действие наркотиков, которыми накачал меня врач, и я проснулась. Он вошел ко мне в спальню небритый, перепачканный с головы до ног, безумно усталый и поставил сумку у стены.

— Это для вас, Элла. Сейчас лучше не смотрите. Вы ведь и так знаете, что там.

Я тупо посмотрела на сумку.

— Вы ведь не в одиночку этим занимались?

— У меня есть друг, он кое-чем мне обязан. Не беспокойтесь, он будет держать язык за зубами. Тайны хранить умеет. — Люсьен помолчал. — Мы нашли трос попрочнее. Правда, перекладина все равно едва не сломалась. Да что там перекладина — весь дом готов был обвалиться.

— Жаль, что не обвалился… Люсьен, — откашлявшись, окликнула его я, когда он уже шел к двери. — Спасибо. Спасибо за помощь. За все.

— Счастливо, Элла, — кивнул он. — Пусть все у вас будет хорошо.

— Постараюсь.

Мать и дочь поставили сумки в коридоре и прошли со мной в дворик позади дома — небольшую поляну, отделенную с обеих сторон забором от соседей. Посреди нее стояла пластмассовая ванна, повсюду были разбросаны игрушки. Они усадили меня в пластмассовое кресло-качалку, Матильда отправилась в дом за выпивкой, а Сильвия встала рядом и принялась внимательно меня разглядывать. Потом она наклонилась и осторожно провела ладонью по моему лбу. Прикосновение было приятно, да и солнце пригревало на славу.

— А это что? — спросила Сильвия.

Я открыла глаза. Она указывала на пятно на сгибе руки. Оно покраснело и вздулось.

— Да с кожей прямо беда. Это называется псориаз.

— Соо-раа-сииз, — повторила Сильвия, выговаривая слово так, будто это название какого-нибудь доисторического животного, что-то вроде динозавра. — Тут тоже бинт нужен, n'est-ce pas?

Я улыбнулась.

— Итак, — начала Матильда, протягивая мне стакан апельсинового сока, усаживаясь рядом и отсылая Сильвию переодеться в купальный костюм, — где это вы умудрились так ободраться?

Я молча вздохнула. Перспектива подробных объяснений не радовала.

— В Швейцарию ездила, — начала я, — семью навестить. И показать им Библию.

— В Швейцарию… — задумчиво повторила Матильда и наморщила лоб.

— Еще мне хотелось там кое-что отыскать, — продолжала я, — вот…

Из дома донесся страшный крик. Матильда вскочила на ноги.

— Ну вот и до костей дело дошло, — сказала я.

Самое трудное было расстаться с Сюзанной. Она зашла ко мне вскоре после Люсьена и, присев на кровать и даже не поворачивая головы, кивнула в сторону сумки.

— Люсьен говорил мне, — сказала она. — И показывал содержимое.

— Люсьен хороший человек.

— Да. — Она посмотрела в окно. — Как, думаешь, это могло там оказаться?

— Понятия не имею. Может… — Я покачала головой и не договорила; сама мысль об этом приводила меня в ужас, а я ведь изо всех сил старалась заставить их поверить, что чувствую себя нормально и могу ехать уже завтра.

Сюзанна положила мне ладонь на руку.

— Зря я об этом заговорила.

— Не важно. — Я переменила тему. — Хочу сказать тебе кое-что, позволь мне быть откровенной.

— Разумеется.

— Тебе надо избавиться от Яна.

Судя по выражению лица, Сюзанна была скорее согласна, нежели удивлена; во всяком случае, она расхохоталась, а я вслед за ней.

На дворе вновь появилась Матильда, ведя за руку плачущую Сильвию.

— Извинись перед Эллой за то, что рылась в ее вещах.

— Простите, — прошептала девочка, подозрительно глядя на меня сквозь слезы. — Мама, можно поиграть в ванне?

— Можно.

Сильвия вприпрыжку бросилась прочь, словно хотела поскорее убежать от меня.

— Извините, — сказала Матильда, — она у меня такая любопытная.

— Не важно. Жаль только, что перепугалась.

— Так вот их… вот это вы и нашли? Что искали?

— По-моему, девочку звали Мари Турнье.

— Mon Dieu. Так она… из вашей семьи?

— Ну да. — И я пустилась в объяснения. Ферма. Старый камин и печь. Мари. Изабель. Голубой цвет. Сон. Грохот каменной плиты, ложащейся на свое место. И цвет моих волос.

Матильда слушала не перебивая, лишь разглядывая свои ярко накрашенные ногти и подергивая завитки волос.

— Ну и дела, — вымолвила она, когда я замолчала. — Сюжет для повести. — Она запнулась, заговорила было вновь и снова умолкла.

Я вопросительно посмотрела на нее.

— А сюда-то вы зачем приехали? — спросила Матильда. — То есть я рада, конечно, но почему вы прямо домой не отправились? Разве когда так не по себе, не домой, к мужу, прежде всего тянет?

Я вздохнула. Если еще и об этом распространяться, целого дня не хватит. Но ее вопрос напомнил мне кое о чем. Я огляделась.

— А куда?.. А вы?.. Словом, где отец Сильвии? — неловко выговорила я в конце концов.

Матильда рассмеялась и небрежно махнула рукой:

— Да кто его знает? Я с ним уж года два как не виделась. Дети его всегда мало занимали. Он и Сильвию, чтобы я рожала, не хотел, так что… — Она пожала плечами. — Ну да ладно, Бог с ним. Однако же вы не ответили на мой вопрос.

Пришлось рассказать ей все, что касалось Рика и Жана Поля. Заняло это меньше времени, чем думалось, хоть острые углы я и не обходила.

— Выходит, Рик не знает, где вы сейчас?

— Получается так. Дядя хотел позвонить ему и сказать, что я возвращаюсь, но я не позволила. Сказала, что сама позвоню Рику из аэропорта. Наверное, я уже тогда знала, что сразу домой не поеду.

На самом-то деле я садилась в Женеве на поезд в каком-то совершенно разобранном состоянии, даже и не думая, куда еду. В Монпелье мне предстояло сделать пересадку, но, пока я ждала, объявили о прибытии другого поезда, проходящего, с остановкой, через Менд. Люди входили и выходили из вагонов, поезд стоял долго, и чем больше он стоял, тем сильнее становилось искушение. В конце концов я подхватила свой багаж и поднялась в вагон.

— Знаете, Элла, — заговорила Матильда, и я перевела на нее взгляд с девочки, плескавшейся в ванне, — вам ведь в любом случае надо поговорить с Риком, n'est-ce pas? Все рассказать ему.

— Разумеется. Но я даже представить не могу, что беру трубку и набираю его номер.

— Это я беру на себя! — Матильда вскочила на ноги и щелкнула пальцами. — Записываю.

Я неохотно продиктовала ей номер.

— Отлично. А вы пока присмотрите за Сильвией. И не входите в дом, ладно?

Я откинулась на спинку кресла. Хорошо, когда за тебя работают другие.

К счастью, дети склонны все быстро забывать. Под конец дня мы уже вместе играли с Сильвией в ванне, а когда вернулись в дом, Матильда успела спрятать сумку в шкафу. Сильвия о ней больше не упоминала; она показала мне все свои игрушки и позволила заплести свои волосы в две тугие косы.

О телефонном звонке Матильда сказала немного.

— Завтра в восемь вечера, — таинственно обронила она, передавая мне клочок бумаги с адресом в Менде — точь-в-точь как Жан Поль записывал когда-то адрес таверны.

Поужинали мы рано — Сильвии пора было ложиться спать. Увидев, что у меня на тарелке, я улыбнулась: такую простую пищу я ела в молодости. Ни макарон в особом соусе, или в масле, или с травами, ни какого-то специально выпеченного хлеба, ни экзотических смесей. Все элементарно, что и радовало, — кусок свинины, фасоль, кукуруза в сметане и багет.

Я умирала от голода, но стоило мне отрезать кусок мяса, как я едва не выплюнула его — пахло железом. Я попробовала фасоль и кукурузу — тот же привкус. Как ни хотелось есть, этот запах отбивал весь аппетит, железом теперь отдавало все. И скрыть отвращение было трудно, особенно потому, что Сильвия почему-то решила идти со мной нога в ногу. Стоило мне отправить в рот очередной кусок мяса, как она делала то же самое; стоило сделать глоток, и она вслед за мной. Матильда с жадностью набрасывалась на все, что было на столе, и ругала дочь за медлительность.

— Так ведь это Элла медленно ест, — заревела девочка.

Матильда посмотрела на мою тарелку.

— Прошу прощения, — сказала я, — у меня какое-то странное ощущение. Все словно отдает… железом.

— Правда? У меня тоже так было во время беременности. Кошмар. Но через несколько недель все прошло, любое блюдо ешь. — Она замолчала. — Да, но вы-то…

— Может, все дело в лекарствах, которыми напичкал меня врач в Мутье. — Я не дала ей договорить. — Иногда они оказывают побочное действие. Извините, просто не могу есть.

Матильда кивнула, но через некоторое время я уловила на себе ее изучающий взгляд.

Я на удивление легко вошла в ритм их жизни. Матильде сказала, что уезжаю завтра — хотя, спроси она куда, я бы не ответила. Но она не спросила и просто отмахнулась:

— Никуда вы не едете. Поживете с нами. Вы хорошая гостья. Да и вообще компания мне не повредит, а то ведь мы с Сильвией все вдвоем да вдвоем. Если, конечно, вы не против спать на кушетке.

Возбужденная присутствием в доме нового человека, Сильвия заставила меня почитать ей на ночь, не стесняясь исправлять мое произношение и объясняя смысл некоторых слов. Утром она принялась уговаривать Матильду, чтобы та разрешила ей сегодня не ходить в летний лагерь.

— Хочу поиграть с Эллой, — канючила она. — Ну пожалуйста, мамочка, можно мне остаться? Пожалуйста!

Матильда посмотрела на меня. Я слегка кивнула.

— Ты бы лучше Эллу спросила, — сказала она. — С чего это ты решила, будто она захочет играть с тобой весь день?

Стоило Матильде уйти на работу, скомандовав в последний момент, что следует делать в ее отсутствие, как в доме наступила необычная тишина. Я посмотрела на Сильвию, она — на меня. Я знала, что обе мы думаем о сумке с костями, спрятанной где-то в доме.

— Пошли гулять, — весело предложила я. — Тут вроде неподалеку площадка есть.

— Пошли, — с готовностью откликнулась Сильвия и пошла собирать в рюкзачок в форме мишки все, что ей может понадобиться.

Дорога к детской площадке проходила через торговый квартал; проходя мимо аптеки, я приостановилась.

— Давай зайдем на минуту, Сильвия, мне надо купить кое-что.

Она послушно последовала за мной. Я подвела ее к полке, где продавались разные сорта мыла.

— Выбирай, — предложила я, — подарок будет.

Сильвия с восторгом принялась открывать коробки и принюхиваться, а я тем временем негромко заговорила с фармакологом.

В конце концов Сильвия выбрала лавандовое мыло и по дороге никак не могла от него оторваться, все принюхивалась, пока я не уговорила ее засунуть подарок в рюкзак — целее будет. На площадке она сразу побежала к подружкам. Я же подсела на скамейку к матерям, чьи дети тут резвились. Смотрели на меня подозрительно, но я не пыталась ни с кем заговорить: мне надо было подумать.

Во второй половине дня мы остались дома. Сильвия наполняла ванну водой, а я пошла со своими покупками в туалетную комнату. В тот самый момент, как я вышла во двор, она прыгнула в воду, подняв вокруг тучу брызг. Я легла на траву и посмотрела на небо.

Через некоторое время Сильвия подошла ко мне и села рядом. В руках у нее была кукла Барби с неровно подстриженными волосами — любимица, с которой девочка болтала и которую заставляла плясать.

— Элла? — заговорила она. Я знала, что за этим последует. — А где эта сумка с костями?

— Не знаю. Мама куда-то спрятала.

— Так она еще в доме?

— Может быть. А может быть, и нет.

— Тогда где же?

— Может, мама взяла ее с собой на работу или отдала кому-нибудь из соседей.

Сильвия завертела головой.

— Соседей? А им-то она зачем?

М-да, тут я прокололась. Надо менять тактику.

— А тебя почему это интересует?

Сильвия задумчиво посмотрела на куклу, подергала ее за волосы, пожала плечами.

— Сама не знаю.

Я немного выждала и спросила:

— Хочешь еще раз увидеть?

— Да.

— Уверена?

— Да.

— Не испугаешься, кричать не будешь?

— Нет, ты ведь со мной.

Я сходила в дом, взяла в шкафу сумку и вернулась во двор. Сильвия сидела, подняв колени к подбородку, и испуганно смотрела на меня.

— Хочешь?.. Или вот что, иди в дом и подожди там, а я открою сумку, разложу все и тогда позову тебя.

Девочка согласно кивнула и вскочила на ноги.

— Коку хочу. Можно?

— Конечно.

Сильвия вприпрыжку побежала в дом. Я глубоко вздохнула и дернула за молнию. По правде говоря, я сама еще толком не видела ее содержимого.

Опорожнив сумку, я пошла за Сильвией; она сидела в гостиной перед телевизором, перекатывая в ладонях стакан коки.

— Пошли.

Я протянула ей руку. Мы вышли на порог, оттуда было видно, что на траве что-то лежит. Сильвия прижалась ко мне.

— Если не хочешь, можешь не смотреть. Но она тебя не тронет. Она же неживая.

— Кто она?

— Девочка.

— Девочка? Как я?

— Ну да. Это ее кости и волосы. И клочок платья.

Мы подошли поближе. К моему удивлению, Сильвия отняла руку и присела на корточки рядом с костями. Разглядывала она их довольно долго.

— Смотри, голубое, — вымолвила наконец Сильвия. — А где же все платье?

— Оно… — «Сгнило» — другого слова я придумать не могла. — Оно стало стареньким и порвалось, — неловко объяснила я.

— А волосы у нее такого же цвета, как у тебя.

— Да.

— А откуда она?

— Из Швейцарии. Она была похоронена в земле, под печкой с дымоходом.

— Почему?

— Что «почему»? Почему она умерла?

— Нет, почему ее похоронили под печкой? Чтобы тепло было?

— Может быть.

— А как ее звали?

— Мари.

— Надо ее снова похоронить.

— Зачем? — Я с любопытством посмотрела на Сильвию.

— Потому что ей нужен дом. Не может же она всегда быть здесь.

— Это верно.

Сильвия приподнялась, села на траву, но тут же разлеглась рядом с костями.

— Посплю, — заявила она.

Я собралась остановить ее, объяснить, что это нехорошо, что ей приснятся страшные сны, что Матильда, когда вернется, изругает меня за то, что позволила дочери спать рядом со скелетом, но так ничего и не сказала, а молча легла напротив.

— Расскажи мне что-нибудь, — повелительно сказала Сильвия.

— Да у меня это неважно получается. Сильвия приподнялась на локте.

— У всех взрослых получается, а у тебя нет? Рассказывай!

— Ну ладно. Жила-была девочка со светлыми волосами. И носила она голубое платье.

— А она была похожа на меня?

— Да.

Сильвия довольно улыбнулась, улеглась поудобнее и закрыла глаза.

— Это была храбрая девочка. У нее были два старших брата, отец, мать и бабушка.

— Они любили ее?

— Любили, то есть любили все, кроме бабушки.

— А почему она ее не любила?

— Не знаю. — Наступило молчание. Сильвия открыла глаза. — Это была уродливая старуха, — поспешно заговорила я. — Она была совсем маленькая и всегда носила черное. И никогда ничего не говорила.

— Тогда откуда же девочка знала, что бабушка ее не любит?

— Она… у нее были злые глаза, и она смотрела на девочку так, как никто другой не смотрел. Так, чтобы девочка знала: ее не любят. И больше всего не любят, когда она надевает свое любимое голубое платье.

— А что, бабушка сама хотела его носить?

— Да, материя была очень красивая, но хватило ее только на одно маленькое платье — для девочки. И когда она надевала его, казалось, что само небо спускается на землю.

— Так это было волшебное платье?

— Ну конечно. Оно оберегало ее от бабушки да и от многого другого — от огня, волков, плохих мальчиков. И чтобы не утонула. Однажды девочка играла на берегу реки и упала в воду. Ее потянуло вниз, она увидела рыбок и подумала, что тонет. Но тут ветер надул платье, девочку вынесло на поверхность, и так она спаслась. И ее мама поняла, что стоит девочке надеть это платье, и ей ничего не угрожает.

Я посмотрела на Сильвию — она спала. Мой взгляд упал на разделяющие нас клочки голубой материи.

— За одним-единственным исключением, — добавила я. — Но этого вполне достаточно.

Мне снилось, что я нахожусь в горящем доме. На пол падали головешки, повсюду плавали дым и зола. Внезапно появилась девочка. Видна она была, если только посмотреть сбоку, стоило взглянуть прямо, и она исчезала. Девочка плавала в голубой дымке.

— Не забывай меня, — сказала она и превратилась в Жана Поля. На щеках у него была многодневная щетина, вид измученный, волосы отросли так, что курчавились на концах, лицо, руки и рубаха были покрыты сажей. Я подошла и потерла ему лицо, а когда отняла руку, увидела, что от носа к подбородку тянется шрам.

— Откуда это у тебя? — спросила я.

— Жизнь такая, — ответил он.

На лицо мне упала тень, и я проснулась. Загораживая вечернее солнце, рядом со мной стояла Матильда. Скрестив руки на груди, она разглядывала нас обеих.

— Извините. — Я села и с трудом разлепила глаза. — Понимаю, выглядит все это по меньшей мере странно.

— Это уж точно, — фыркнула Матильда, — но знаете, меня это ничуть не удивляет. Я не сомневалась, что Сильвия захочет еще раз полюбоваться на эти кости. Похоже, она больше не боится их.

— Вы правы. Знаете, она так спокойно их разглядывала, даже удивительно.

Наши голоса разбудили ее. Сильвия перевернулась с бока на бок и села. Щеки у нее пылали. Она осмотрелась и остановилась взглядом на костях.

— Мама, мы собираемся похоронить ее.

— Как это? Прямо здесь, во дворе?

— Нет, у нее дома.

Матильда посмотрела на меня.

— Я знаю, где это, — сказала я.

* * *

Матильда одолжила мне свою машину доехать до Менда. Трудно было представить себе, что и трех недель не прошло, как я отсюда уехала, — столько всего произошло за это время. Но, огибая угрюмый тяжелый собор, проходя узкими улочками старого города, я испытывала то же чувство, что и тогда. Мрачное место. Хорошо, что Матильда живет в пригороде, пусть там и мало зелени.

На бумажке был записан адрес той же пиццерии, в которой я уже как-то закусывала. Вошла я туда непринужденно, но, увидев за столиком Рика, потягивающего вино в одиночестве и сосредоточенно изучающего меню, почувствовала, что в животе у меня так все и переворачивается. Я не видела его тринадцать дней, и это были долгие тринадцать дней. Увидев меня, он поднялся и смущенно улыбнулся. На нем была повседневная одежда — светлая рубаха с воротником на пуговицах, голубой шерстяной блейзер и узкие брюки; вид у него был здоровый и цветущий — настоящий американец, настолько же неуместный здесь, в темной ракушке, как, допустим, «кадиллак», ползущий по узкой улочке.

Мы неловко поцеловались.

— О Господи, Элла, что это у тебя с лицом?

Я потрогала царапину на лбу.

— Упала. Не обращай внимания.

Мы сели за столик, и не успела я возразить, как Рик налил мне бокал вина. Для вида я прикоснулась губами к краешку, но не сделала ни глотка. Хватило, впрочем, и этого — от запаха кислоты и уксуса меня едва не стошнило. Я поспешно отставила бокал.

Мы сидели, не говоря ни слова. Судя по всему, начинать придется мне.

— Стало быть, Матильда позвонила тебе, — запинаясь, проговорила я.

— Ну да. Слушай, она так тараторит, за ней не поспеешь. Честно говоря, я так и не понял, почему ты сама не могла позвонить.

Я пожала плечами. Снова начало подводить живот.

— Слушай, Элла, если не возражаешь, мне кое-что хотелось бы тебе сказать.

Я молча кивнула.

— Понимаю, переезд во Францию нелегко тебе дался. Труднее, чем мне. Для меня-то это просто работа на новом месте. Люди другие, но работа та же самая. Ты — дело иное. У тебя нет ни работы, ни друзей, и понятно, что тебе здесь тоскливо и одиноко. Наверное, я уделял тебе недостаточно внимания — слишком занят был на работе. А тебе нечего делать, и, естественно, могут быть всякие соблазны, даже в таком занюханном городишке, как Лиль.

Он посмотрел на пятна у меня на руках; казалось, это мгновенно отрезвило его, и он вернулся к сути.

— В общем, я думал, думал и надумал: почему нам не попробовать и начать сначала?

В это время подошел за заказом официант. Я была настолько взвинчена, что и думать о еде не могла, но для проформы все-таки заказала самую простую пиццу. В ресторанчике было душно: на лбу и руках у меня выступили крупные капли пота. Я отхлебнула воды.

— И знаешь, — продолжал Рик, — сделать это, оказывается, не так уж трудно. Я ведь говорил тебе, что еду во Франкфурт обсуждать новый строительный проект?

Я кивнула.

— Ну так вот, они предложили мне быть его руководителем, а это совместный проект — их и нашей фирмы. — Рик замолчал и выжидательно посмотрел на меня.

— Прекрасно, Рик. Поздравляю.

— Ну вот, видишь? Мы перебираемся в Германию. Это и есть новое начало.

— Что? Уезжаем из Франции?

Моя реакция удивила его.

— Слушай, Элла, с самого первого дня, как мы здесь, ты только и знаешь, что клянешь эту страну. Люди, мол, к себе не подпускают, дружить не хотят, обращаются с тобой как с чужой, слишком чопорные. Так что же тебя здесь держит?

— Это дом, — чуть слышно выговорила я.

— Слушай, я стараюсь рассуждать здраво. И по-моему, у меня это неплохо получается. Я готов простить и забыть этот… этот эпизод. Ну, ты понимаешь, о чем я. Единственное, о чем я прошу, чтобы ты тоже оставила это позади. Разве это не справедливо?

— Да нет, почему же.

— Ну и хорошо. — Рик посмотрел на меня, и все его добродушие моментально испарилось. — Стало быть, ты признаешь, что между вами что-то было?

Тугой узел, образовавшийся в животе, начал развязываться, и на верхней губе у меня выступили капли пота. Я поднялась.

— Пойду поищу туалет. Сейчас вернусь.

От стола я заставила себя отойти медленно и спокойно, но едва войдя в туалет и заперев за собой дверь, наклонилась над унитазом и меня стошнило; все тело сотрясали сильные судороги. Похоже, этого мой желудок давно уже дожидался — из меня извергалось все, съеденное в Швейцарии и во Франции.

Ощутив наконец полную пустоту внутри, я распрямилась и прислонилась к стене кабины, физически ощущая, как на меня падает свет ввинченной в потолок лампы. Напряжение прошло; измученная, я тем не менее впервые за все последние дни ощутила способность мыслить ясно и связно.

— О Боже, Германия. — Я даже рассмеялась негромко.

Когда я вернулась, заказ уже принесли. Я взяла свою пиццу, переставила ее на соседний столик и села на место.

— Ты как, все нормально? — Рик слегка сдвинул брови.

— Да-да, не волнуйся. — Я откашлялась. — Слушай, мне надо тебе сказать кое-что.

Он настороженно посмотрел на меня, явно не представляя, чего можно ожидать.

— Я беременна.

Рик так и подпрыгнул. На лице его, как на экране сломанного телевизора, замелькали сменяющие друг друга выражения.

— Но это же замечательно! Просто замечательно! Ты же сама этого так хотела! Разве что…

Лицо Рика исказилось настолько, что я с трудом подавила желание погладить его по руке. «А может, соврать? — подумала я. — Это бы все проблемы решило». Вот выход, который мне так нужен. Но я никогда не умела врать.

— Ребенок твой, — заговорила я наконец. — Наверное, все случилось как раз перед тем, как мы снова начали предохраняться.

Рик снова подпрыгнул, сорвался с места и стиснул меня в объятиях.

— Шампанского! — воскликнул он. — Такая новость заслуживает, чтобы отметить ее бокалом шампанского!

Он завертел головой в поисках официанта.

— Нет-нет, — поспешно возразила я, — не надо. Я неважно себя чувствую.

— А, ну да, понятно. Ладно, поехали домой. Прямо сейчас. Вещи с тобой? — Он огляделся.

— Нет. Слушай, Рик, присядь и позволь мне договорить. Пожалуйста.

Он повиновался и вновь настороженно посмотрел на меня.

— Я не еду с тобой.

— Но… разве не для того мы все это устроили?

— Что устроили?

— Ну этот обед. Я был уверен, что мы возвращаемся вместе. Машина ждет, и вообще…

— Это тебе Матильда сказала?

— Да нет, но я подумал…

— Ну так ты ошибся.

— Однако ребенок… мой ребенок…

— Знаешь, давай пока оставим ребенка в покое.

— Это как же так? Не получится.

— Наверное, ты прав, — тяжело вздохнула я.

Рик допил вино и со стуком поставил на столик пустой бокал.

— Знаешь, Элла, тебе все же следует мне кое-что объяснить. Ты так и не сказала, почему сорвалась с места и уехала в Швейцарию. Я что-нибудь не так сделал? Почему ты так ведешь себя по отношению ко мне? Ты словно постоянно намекаешь, что все дело в нас обоих. Для меня это новость. Если уж кому и чувствовать себя жертвой, так это мне. Это ведь не я, а ты всю эту кашу заварила.

Я не знала, как лучше растолковать ему все, и, кажется, Рик почувствовал мои колебания.

— Просто скажи все как есть. Прямо и честно.

— Это случилось, когда мы приехали во Францию. Все переменилось.

— Что ты имеешь в виду?

— Это трудно объяснить. — Я на секунду задумалась. — Знаешь, бывает так: купишь пластинку, ставишь ее раз за разом, уже наизусть все песни знаешь, только и света в окне что эта музыка. Что-то совершенно удивительное. Особенно если это первая твоя пластинка, тебе еще в детстве ее подарили.

— «Мальчишки на берегу. Паруса надуты».

— Точно. Но в один прекрасный день ты просто перестаешь заводить эту пластинку. Нельзя сказать, будто что-то случилось, тому нет причин, это неосознанный жест, эта музыка тебе просто больше не нужна. Она уже не имеет над тобой былой власти. То есть пластинку-то ты можешь поставить и песни будут по-прежнему хороши, но волшебство куда-то ушло. Что-то в этом роде.

— Но с «Мальчишками на берегу» ничего похожего не произошло. Я как относился к этой песенке, так и отношусь.

— Черт бы тебя побрал! — Я изо всех сил грохнула кулаком по столу. — Почему с тобой всегда так?

На нас начали оборачиваться.

— В чем дело? — прошипел Рик. — Что я такого сделал?

— Ничего не сделал. Ты просто меня не слушаешь. Я для примера сказала, а ты на свой лад все вывернул. Ты просто не хочешь ко мне прислушаться, не хочешь понять, что я говорю, — повторила я.

— А что я должен понять?

— Да то, что я больше не люблю тебя! Вот что я все время стараюсь сказать, а ты не хочешь слушать!

— Ясно. — Рик откинулся на спинку стула. — В таком случае почему бы не сказать это прямо? И при чем тут «Мальчишки на берегу»?

— Это просто метафора, мне так легче все объяснить. Но ты умеешь смотреть на вещи только со своей стороны.

— А как еще я должен на них смотреть?

— С моей! — Я изо всех сил стукнула себя кулаком в грудь. — Неужели ты не способен взглянуть на вещи с моей точки зрения? Со всеми ты такой славный, такой покладистый, но ты всегда гнешь свое, всегда заставляешь людей смотреть на вещи твоими глазами.

— Элла, хочешь знать, что я сейчас вижу своими глазами? Я вижу совершенно растерянную женщину, женщину, которая не знает, что ей делать и чего она хочет, и хватается за ребенка, как за спасательный круг. Хоть будет чем заняться. И еще я вижу женщину, которой надоел муж, вот она и трахается с первым попавшимся.

Рик замолчал и отвернулся. Похоже, он сам был смущен собственной прямотой и понял, что зашел слишком далеко. Во всяком случае, раньше он с такой откровенностью не высказывался.

— Рик, — мягко проговорила я, — видишь ли какая штука, это как раз не моя точка зрения, а именно твоя. — Я заплакала, не то от обиды, не то от облегчения, а может, от того и другого разом.

Подошел официант, убрал наши нетронутые тарелки и по собственной инициативе положил счет на столик. Но мы даже не посмотрели на него.

— А… это… словом, это на время или навсегда? Я имею в виду перемену в твоих чувствах, — спросил Рик, дождавшись, пока я выплачусь.

— Не знаю.

— Я про пластинку, — попытался зайти он с другой стороны. — Может, все вернется и ты снова будешь ее заводить?

Я задумалась.

— Когда-нибудь — может быть. — «Но разве что время от времени», — добавила я про себя. То первое чувство по-настоящему не возвращается никогда.

— Что ж, может, все еще изменится.

— Рик, все, что я могу сказать сейчас, так это то, что с тобой я ехать не могу. — Я почувствовала, как слезы снова наворачиваются на глаза.

— Знаешь, — добавила я, — я ведь так и не рассказала тебе о том, что произошло в Швейцарии. Да и во Франции тоже. Что я раскопала насчет семейства Турнье. А ведь это целая история. Да, теперь я целую историю могла бы рассказать, связать разрозненные концы, заполнить пробелы. Сам видишь, я теперь словно совсем другой жизнью живу, и ты о ней ничего не знаешь.

Рик почесал переносицу.

— А ты опиши ее на бумаге, — предложил он и снова посмотрел на пятна у меня на руке. — Что же касается меня, то я, пожалуй, пошел. Слишком уж здесь душно.

* * *

Когда я вернулась, Матильда еще не легла. Она сидела в гостиной и читала журнал, закинув длинные ноги на стеклянный кофейный столик. Она вопросительно посмотрела на меня. Я плюхнулась на диван и подняла глаза к потолку.

— Рик собирается в Германию, — объявила я.

— Vraiment? Bot этоновость.

— Тем не менее. Но я с ним не еду.

— В Германию? — Матильда сделала гримасу. — Само собой.

— Слушайте, — фыркнула я, — вам хоть одна страна, кроме Франции, нравится?

— Америка.

— Так ведь вы там даже не были!

— Пусть так, но уверена, что полюбила бы ее.

— С трудом представляю себе, как вернусь домой. Калифорния наверняка покажется такой чужой.

— А вы собираетесь возвращаться?

— Не решила еще. Но в Германию точно не поеду.

— Вы сказали Рику, что беременны?

— А вы-то откуда знаете? — Я так и подскочила на диване.

— Так это же очевидно! Вы быстро устаете, вам не хочется есть, хотя обычно на недостаток аппетита не жалуетесь. А когда молчите, вид у вас такой, словно к чему-то внутри себя прислушиваетесь. Я все это по себе прекрасно помню, когда Сильвию собиралась рожать. Кто же отец?

— Рик.

— Уверены?

— На все сто. Одно время мы изо всех сил старались, потом бросили, но, похоже, уже после того, как я забеременела. Сейчас я вижу, что признаки уже несколько недель как появились.

— А Жан Поль?

Я перевернулась на живот и зарылась головой в подушку.

— А что Жан Поль?

— Увидеться-то с ним вы собираетесь? Поговорить?

— А что мне ему сказать?

— Mais[68]… не сомневаюсь, что он захочет встретиться с вами, узнать новости, даже дурные. Не очень-то любезно вы с ним обошлись.

— Я бы так не сказала. По-моему, как раз напротив, я хорошо сделала, не пытаясь с ним общаться.

К счастью, Матильда переменила тему разговора.

— В среду я беру выходной, — объявила она, — съездим в Ле-Пон-де-Монвер. Вы ведь вроде хотели. И Сильвию с собой возьмем. Ей там понравилось. А вы еще раз повстречаетесь с месье Журденом.

— Жду не дождусь.

Матильда фыркнула, и мы от души рассмеялись.

В среду утром Сильвия настояла на том, чтобы помочь мне одеться. Она пришла в ванную, где я примеряла светлые шорты и рубаху цвета овсянки, и, прислонившись к мойке, принялась наблюдать за мной.

— Почему ты все время носишь белое? — спросила она.

«Ну вот, опять начинается», — подумала я.

— Рубаха не белая, — заявила я. — Она… цветом похожа на… хлопья. — Как будет по-французски «овсянка», я не знала.

— Ничего подобного. Я ем на завтрак кукурузные хлопья и они оранжевые.

Я и сама, бывало, ела по три тарелки кукурузных хлопьев и не наедалась.

— Ладно, скажи ты, что мне надеть.

Сильвия захлопала в ладоши, помчалась в гостиную и принялась рыться в моей сумке.

— У тебя все белое или коричневое! — разочарованно крикнула она и в тот же самый момент вытащила голубую рубаху Жана Поля. — Кроме этого. Ее и наденешь, — безапелляционно заявила она. — Раньше-то почему не надевала?

Якоб еще в Мутье велел постирать рубаху. Следы крови практически исчезли, только сзади осталась ржавая полоска. Я думала, ее и не заметишь, если специально не приглядываться, но Матильда, стоило мне одеться, сразу обратила внимание. Уловив ее удивленный взгляд, я вытянула шею и исхитрилась посмотреть назад.

— Ну и пусть, — сказала я.

— Жизнь — сплошная драма, — рассмеялась Матильда.

— Честное слово, раньше так не было!

Матильда бросила взгляд на часы:

— Поехали, не будем заставлять месье Журдена ждать нас.

Она открыла стенной шкаф в коридоре, вытащила спортивную сумку и протянула ее мне.

— А вы правда ему звонили?

— Знаете, Элла, он хороший человек. Добрый. Теперь, убедившись, что ваша семья действительно из этих краев, он будет обращаться с вами как с блудной, а ныне вернувшейся в отчий дом племянницей.

— А месье Журден — это тот самый дядя, который называл меня «мадемуазель»? Тот, который с черными волосами? — спросила Сильвия.

— Нет, то Жан Поль. Месье Журден — старичок, который свалился с табурета. Помнишь?

— Жан Поль мне понравился. Он там будет?

Матильда подмигнула мне.

— Смотри, это его рубаха, — сказала она, дергая ее за полу.

Сильвия с любопытством посмотрела на меня:

— Тогда почему же носишь ее ты?

Я покраснела, а Матильда рассмеялась.

День выдался чудесный. В Менде было жарко, но чем выше мы поднимались в горы, тем свежее и прохладнее становился воздух. Всю дорогу мы распевали, Сильвия учила меня песенкам, которые слышала в лагере. Странно, конечно, петь, когда едешь на похороны, но, возможно, сейчас это было к месту. Мы ведь везли Мари домой.

Едва мы подъехали к мэрии, как на пороге показался месье Журден. Он поочередно пожал всем нам, включая Сильвию, руки, а мою немного задержал.

— Мадам, — с улыбкой сказал месье Журден.

В его обществе мне все еще было не по себе; может быть, он и сам ощущал это, оттого и улыбка у него была смущенная, как у ребенка, который ластится к взрослому.

— Как насчет кофе? — поспешно предложил он и повел в кафе неподалеку. Мы заказали себе по чашечке кофе, а Сильвии — стакан оранжада. Впрочем, обнаружив, что в кафе живет кошка, она быстро отбежала от стола. Взрослые же некоторое время сидели в напряженном молчании, пока Матильда не хлопнула ладонью по столу.

— Карта! — воскликнула она. — И как это я забыла, сейчас принесу, она в машине. Покажу, куда мы едем. — Матильда вскочила и вышла на улицу.

Месье Журден откашлялся; мне показалось даже, что он хочет сплюнуть.

— Послушайте, la Rousse, — начал он, — помните, я обещал вам попытаться узнать что-нибудь о членах вашей семьи, чьи имена встречаются в вашем экземпляре Библии?

— Да.

— Ну вот, я тут отыскал одного человека.

— Что, кого-нибудь из Турнье?

— Да нет. Это некая Элизабет Мулинье. Она внучка одного человека, который жил в Опитале, деревушке неподалеку отсюда. Библия принадлежала ему, а она привезла ее сюда после его смерти.

— А вы сами с дедом были знакомы?

— Нет. — Месье Журден поджал губы.

— А как же?.. Я думала, вы всех здесь знаете. Во всяком случае, так мне сказала Матильда.

— Он был католик, — хмуро пробурчал месье Журден.

— О Господи, это-то какое имеет значение! — не сдержавшись, выпалила я.

Вид у него был смущенный, но одновременно упрямый.

— Ладно, оставим это. — Мне оставалось только покачать головой.

— В общем, я сказал этой Элизабет, что сегодня вы будете здесь. Она обещала подъехать.

— То есть?..

«Что происходит, детка, — подумала я. — Здорово. Или не так уж здорово? Ты на самом деле хотела бы чувствовать себя членом этой семьи?».

— Спасибо за хлопоты, — сказала я, — очень любезно с вашей стороны.

Вернулась Матильда. Мы разложили карту на столе.

— Ла-Бом-дю-Мсье — это холм, — пояснил месье Журден. — Видите, тут остались развалины фермы. — Он ткнул пальцем в крохотный значок. — Поезжайте туда, а через час-другой подъедем мы с мадам Мулинье.

При виде старенькой машины, припаркованной у обочины дороги, у меня заныло в желудке. И здесь без Матильды не обошлось, подумала я. Она обожает разговаривать по телефону. Я искоса посмотрела на нее. Матильда притормозила. Она старалась сохранить невинное выражение лица, но я заметила, как в глазах у нее мелькнула довольная улыбка. Поймав мой взгляд, она пожала плечами.

— Ну что ж, Теперь вы сами справитесь, — сказала она. — А мы с Сильвией пройдемся к реке, верно, детка? А попозже присоединимся к вам. Валяйте.

Я потопталась на месте, затем подхватила спортивную сумку и лопату, сунула под мышку карту и двинулась было по дорожке, но тут же спохватилась и повернула голову:

— Спасибо.

Матильда с улыбкой помахала мне рукой: «Пока-пока».

Он сидел спиной ко мне на обломках камина. Во рту у него дымилась сигарета. На нем была оранжево-розовая рубаха, в волосах играли солнечные лучи. Он выглядел таким естественным, таким примиренным с самим собой и всем, что его окружало, что смотреть на него было почти невозможно — слишком больно. Меня неудержимо потянуло к нему, хотелось вдохнуть его запах, прикоснуться к мягкой коже.

Увидев меня, он отбросил щелчком сигарету, но с места не поднялся. Я поставила на землю сумку, положила лопату. Мне хотелось обнять его, прижаться носом к щеке, заплакать, но сейчас я этого позволить себе не могла. Сначала надо все сказать. Мне таких усилий стоило сдержать себя и не броситься к нему на шею, что я даже не расслышала, что он сказал, и попросила повторить.

Но он промолчал. Он просто долго и пристально смотрел на меня. Он пытался сохранить бесстрастное выражение лица, но я видела, что дается ему это нелегко.

— Извини, — пробормотала я по-французски.

— Да за что? В чем тебе передо мной извиняться?

Я провела рукой по волосам.

— Мне так много надо тебе сказать, даже не знаю, с чего начать. — Губы у меня задрожали.

Жан Поль наклонился и потрогал царапину у меня на лбу:

— А это откуда?

— Жизнь такая, — мрачно улыбнулась я.

— Вот с этого и начни, — предложил он. — А потом объяснишь, как ты оказалась здесь и что в ней. — Он указал на сумку. — Говори по-английски. И вообще, когда надо, переходи на английский, а я, когда надо, буду переходить на французский.

Такой вариант мне в голову не приходил. Но он прав: всего, что я должна сказать, по-французски мне не выразить.

— В сумке кости, — начала я, скрещивая руки на груди и становясь на одно колено. — Кости девочки. Об этом можно судить по их форме и величине; к тому же нашлись прядки волос и, кажется, клочки платья. Все это я обнаружила под печью в доме, который, говорят, долгое время принадлежал семейству Турнье. Это в Швейцарии. А кости, я думаю, останки Мари Турнье.

Тут я оборвала свои сбивчивые объяснения и стала ждать вопросов. Но так и не дождалась и начала отвечать на незаданные.

— В нашей семье существует традиция давать детям одни и те же имена. Она и доныне сохранилась — все те же Якобы и Жаны, Анны и Сюзанны. Это вроде как дань памяти. Только Мари да Изабель больше никого не называют. Знаю, ты скажешь, что все это построено на песке и никаких доказательств у меня нет, и все же я считаю, что получилось так потому, что они, те первые Изабель и Мари, либо совершили какой-то проступок, либо были, по смерти, преданы общиной позору, либо что-то еще. И имена их были забыты.

Жан Поль зажег очередную сигарету и глубоко затянулся.

— Есть и еще кое-что, правда, и это из такого рода свидетельств, что покажутся тебе сомнительными. Например, волосы. Они такого же цвета, как мои. То есть какими они стали здесь. А когда поднятая нами плита под печью встала на свое место, раздался такой же шум, какой я слышала во сне. Даже не шум, а оглушительный грохот. Точно такой же. Но главное — голубой цвет. Сохранившиеся клочки платья точно такого же голубого оттенка, что я видела во сне. Цвета Мадонны.

— Цвета Турнье, — откликнулся Жан Поль.

— Именно. Ты скажешь, что все это просто совпадение. Мне известно, что ты думаешь о совпадениях. Но что-то уж слишком их много. Во всяком случае, для меня.

Жан Поль поднялся, размял ноги и принялся расхаживать вокруг развалин.

— Это ведь ла-Бом-дю-Мсье, верно? — спросил он, остановившись наконец. — Ферма, название которой ты нашла в Библии?

— Она самая, — кивнула я. — И мы здесь зароем эти кости.

— Взглянуть можно? — Жан Поль указал на сумку.

— Конечно.

У него явно возникла какая-то идея. Я уже слишком хорошо его знала, чтобы понять это по виду. Странно, но мне сделалось лучше. Желудок, бунтующий с тех самых пор, как меня стошнило в пиццерии, успокоился. Я сидела на камнях и молча наблюдала за Жаном Полем. Он опустился на колени, расстегнул сумку, широко раскрыл ее, долго вглядывался в ее содержимое, потом прикоснулся к волосам, потрогал клочок голубой материи. Затем поднял голову и внимательно посмотрел на меня. Только тут я вспомнила, что на мне его рубаха. Голубая, в красную полоску.

— Честное слово, я это не нарочно, — заговорила я. — Я и понятия не имела, что встречусь здесь с тобой. Это Сильвия меня заставила. Говорит, слишком уж однотонная у меня одежда.

Жан Поль улыбнулся.

— Между прочим, как выяснилось, Гёте однажды заночевал в Мутье.

— Великое дело, — фыркнул Жан Поль. — Да где он только не ночевал.

— Я так понимаю, ты Гёте всего прочитал?

— Как ты однажды сказала — что мне сейчас самое время вспомнить Гёте?

— Туше, — улыбнулась я. — Ладно, в любом случае извини, что взяла твою рубаху. Тем более что она… словом, я угодила в историю, когда она была на мне.

— Да вроде бы все нормально. — Он критически оглядел меня.

— Ты со спины ее не видел. Нет-нет, не сейчас. Это уже другая история.

Жан Поль застегнул сумку.

— У меня есть идея, — объявил он. — Только не уверен, что она тебе понравится.

— После всего, что со мной случилось, мне уже ничего не может не понравиться.

— Мне хотелось бы покопать здесь. У дымохода.

— Зачем?

— Так, одну мыслишку проверить надо.

Жан Поль склонился над развалинами. От печи немного осталось — только глыба гранита, как в Мутье, к тому же с большой трещиной посредине.

— Слушай, я вовсе не собиралась закапывать кости здесь, если, конечно, ты это имеешь в виду, — запротестовала я. — Уж где-где, но только не здесь.

— Да у меня и в мыслях не было. Просто собираюсь поискать кое-что.

Сначала я смотрела, как он откалывает от плиты кусочек за кусочком, потом встала на колени и принялась помогать ему. Больших камней я, памятуя о своем положении, тщательно избегала. В какой-то момент Жан Поль посмотрел на меня со спины, подошел и провел пальцем по следу от крови. Я не разогнулась, чувствуя, как руки и ноги у меня покрываются гусиной кожей. Ладонь Жана Поля скользнула вверх, задержалась на шее, потом переместилась к затылку. Он растопырил пальцы, провел ими по волосам, словно гребенкой, и тут же остановился.

— Тебе не хочется, чтобы я к тебе прикасался. — Это было скорее утверждение, нежели вопрос.

— Тебе самому не захочется ко мне прикасаться, когда узнаешь все. Я ведь многое еще не досказала.

Жан Поль убрал руку и взялся за лопату.

— Потом доскажешь, — сказал он и вновь начал копать.

Честно говоря, я не очень удивилась, когда Жан Поль откопал зубы и молча показал их мне. Я открыла сумку и извлекла другую челюсть. Они оказались одного размера — зубы ребенка. На ощупь они казались очень острыми.

— Откуда? — только и спросила я.

— Видишь ли, в иных культурах существует традиция при постройке дома что-нибудь закапывать в фундамент. Например, труп животного. Или предмет туалета, скажем, туфли. А то и человеческие останки, правда, такое случалось нечасто. Идея состоит в том, что в доме сохраняется душа человека и отпугивает злых духов.

Повисло долгое молчание.

— Иными словами, это были жертвы. Дети-жертвы. Это ты имеешь в виду?

— Может быть. Даже вероятно. Когда одинаковые кости обнаруживаются под печами совсем разных домов, это вряд ли может быть простым совпадением.

— Но ведь и там и там жили… христиане. Это ведь не язычники, верящие в приметы, это богобоязненные люди!

— Понимаешь ли, религия так до конца и не избавила людей от суеверий. Христианство — это нечто вроде слоя, лежащего поверх иных верований, — он покрывает их, но не уничтожает.

Я перевела взгляд с одной челюсти на другую и вздрогнула.

— О Господи, что за семейка. А ведь к ней и я принадлежу. Я тоже Турнье. — Меня заколотило.

— Да брось ты, когда это было, — мягко сказал Жан Поль. — Ты живешь в двадцатом веке и не можешь нести ответственность за их поступки. К тому же у тебя ведь не только по отцовской, но и по материнской линии есть предки.

— И все-таки я — Турнье.

— Положим, но из этого не следует, будто ты должна расплачиваться за их грехи.

— Впервые слышу от тебя это слово. — Я пристально посмотрела на Жана Поля.

Он пожал плечами:

— В конце концов, я был воспитан в католической вере. И есть вещи, которые не забываются.

Вдали показалась Сильвия. На бегу ее постоянно отвлекали то цветы, то кролики, она приближалась к нам зигзагами и походила на желтую бабочку, перепархивающую с куста на куст. Но вот она заметила нас и помчалась прямиком.

— Жан Поль! — Сильвия остановилась подле него.

— Bonjour, mademoiselle, — церемонно раскланялся он и наклонился к ней. Сильвия захихикала и потрепала его по плечу.

— Смотрю, вы уже раскопками занялись? — Размахивая желтой корзинкой, Матильда перепрыгивала с камня на камень. — Привет, Жан Поль. — Она весело улыбнулась ему, получив в ответ такую же улыбку. А я подумала, что, будь у меня хоть капля здравого смысла, я бы очистила площадку и у Матильды появилось бы развлечение, а у Сильвии, возможно, отец. Это была бы моя персональная жертва, покаяние за семейные грехи.

— Что ж, пойду поищу, где бы закопать кости. — Я сделала шаг в сторону и протянула руку девочке. — Сильвия, ты со мной?

— Нет, — заявила Сильвия, — я остаюсь с Жаном Полем.

— Но… а может, мама с ним хочет остаться? — сказала я и тут же поняла, что говорить этого не следовало. Матильда так и зашлась от хохота.

— О Господи, Элла, иногда вы такой дурочкой становитесь!

Жан Поль промолчал. Он вытащил из пачки сигарету и, ухмыльнувшись, закурил.

— Что правда, то правда — дурочка, — пробормотала я по-английски. — Больше того, настоящая дура.

Все мы сошлись на том, что лучшее место для захоронения — поросший травой клочок земли рядом с грибовидным валуном неподалеку от развалин. Сама форма камня всегда позволит отыскать это место.

Жан Поль взялся за лопату, а мы устроились рядом и принялись за бутерброды. Потом настала моя очередь, затем — Матильды, и в конце концов мы выкопали яму глубиной в два фута. Я начала выкладывать кости. Места в яме хватило бы на двоих, и хотя Жан Поль нашел только челюсть, я положила ее отдельно, словно это был цельный скелет. Все остальные наблюдали за мной, Сильвия что-то шептала на ухо матери. Закончив, я вытянула из того, что осталось от платья, голубую нитку и положила ее в карман.

Подошла Сильвия.

— Мама сказала, чтобы я у тебя спросила… — начала она. — А мне можно что-нибудь в эту яму положить?

— Что именно?

Сильвия вытащила из кармана брусок лавандового мыла.

— Почему бы нет? — сказала я. — Только сначала сними обертку. Хочешь, я за тебя положу?

— Нет, я сама.

Сильвия легла на землю рядом с могилой и, вытянув руку, бросила вниз кусок мыла. Затем поднялась на ноги и стряхнула налипшие на платье комья грязи.

Что делать дальше, я не знала; чувствовала, что надо что-то сказать, но ничего не приходило в голову. Я посмотрела на Жана Поля и с удивлением обнаружила, что он стоит со склоненной головой и закрытыми глазами и что-то шепчет про себя. Матильда была занята тем же, а Сильвия подражала им обоим.

Я подняла голову — прямо над нами высоко в небе парила какая-то птица.

Жан Поль и Матильда перекрестились и одновременно открыли глаза.

— Смотрите.

Я указала наверх. Но птица уже улетела.

— А я видела, — заявила Сильвия. — Не волнуйся, Элла, я видела эту красную птицу.

Засыпав яму землей, мы принялись забрасывать ее небольшими камнями, чтобы отогнать животных, которые могли бы вытащить кости; в конце концов получилось нечто вроде пирамиды высотой в восемнадцать дюймов.

Едва мы покончили с этим делом, как послышался свист, заставивший нас оглянуться. У развалин вместе с какой-то молодой женщиной стоял месье Журден. Даже отсюда было видно, что она примерно на восьмом месяце беременности. Матильда искоса взглянула на меня, и мы как по команде ухмыльнулись. От Жана Поля эта пантомима не укрылась, и он с удивлением посмотрел на нас.

«О Господи, — подумала я. — Ведь мне еще предстоит все рассказать ему». В желудке у меня заныло.

Месье Журден со спутницей направились в нашу сторону. Уже почти подойдя, женщина споткнулась. А я так и застыла на месте.

— Mon Dieu! — выдохнула Матильда.

Сильвия захлопала в ладоши.

— Элла, а почему ты не сказала, что у тебя есть сестра?

«Сестра» приблизилась вплотную, и мы внимательно посмотрели друг на друга: цвет волос, овал лица, карие глаза — все одинаковое. Мы обнялись и трижды расцеловались.

Она рассмеялась.

— Вы, Турнье, всегда целуетесь три раза, словно двух недостаточно!

Во второй половине дня мы решили спуститься в долину. Там можно будет посидеть где-нибудь в баре, а потом разъедемся: Матильда с Сильвией отправятся в Менд, Элизабет домой — она живет неподалеку от Эля, месье Журден тоже в свою берлогу, за углом мэрии, Жан Поль — в Лиль-сюр-Тарн. Только мне некуда было податься.

К машинам мы шли рядом с Элизабет.

— Хотите у меня остановиться? — спросила она. — Можем прямо сейчас поехать.

— Спасибо, но лучше попозже. Мне еще… надо кое с чем разобраться. Так что если не возражаете, через несколько дней.

У машин они с Матильдой выжидательно посмотрели на меня. Взгляд Жана Поля был устремлен куда-то вдаль.

— Вы поезжайте, — сказала я, обращаясь к обеим разом. — А я с Жаном Полем. Внизу встретимся.

— Элла, ты ведь к нам возвращаешься? — Сильвия озабоченно погладила меня по руке.

— Обо мне не беспокойся, дорогая.

Дождавшись, пока машины исчезнут за поворотом, я перевела взгляд на Жана Поля.

— Крышу не опустим?

— Как скажешь.

Мы отпустили с обеих сторон зажимы, вернули крышу на место и закрепили ее. Я облокотилась о борт и положила руку на верхний край полуопущенного окна. Жан Поль стоял с противоположной стороны машины.

— Мне надо тебе кое-что сказать. — Я проглотила застрявший в горле комок.

— Только по-английски.

— Хорошо, пусть так. По-английски. — Но я никак не могла начать.

— Знаешь, — заговорил он, — раньше мне и в голову бы не пришло, что мне может так не хватать женщины. Почти две недели прошло, как ты уехала, и все это время я не могу спать, играть на пианино, работать. Меня уж старушки в библиотеке начали дразнить. А друзья считают, что я рехнулся. С Клодом мы цапаемся по самым что ни на есть пустякам.

— Я беременна, Жан Поль.

Он изумленно воззрился на меня.

— Но ведь мы только… — Он не договорил.

Я подумала, не соврать ли, и насколько было бы все проще, если бы решилась и соврала-таки. Но он бы все равно заметил.

— Это ребенок Рика, — негромко продолжала я. — Вот так-то, мне очень жаль?

Жан Поль глубоко вздохнул.

— О чем же тут жалеть? — сказал он по-французски. — Ты ведь хотела ребенка, разве не так?

— Oui, mais…

— Ну так и не о чем жалеть, — повторил он, на сей раз по-английски.

— Как сказать. Если ребенок не от того, то жалеть есть о чем. Еще как.

— А Рик знает?

— Да. Я сказала ему на днях. Он хочет, чтобы я уехала с ним в Германию.

Жан Поль сдвинул брови.

— А ты-то этого хочешь?

— Сама не знаю. Надо подумать о том, что лучше для ребенка.

Жан Поль оттолкнулся от машины, пересек дорогу и встал на обочине, глядя на лежащие перед ним гранитные плиты и ракитник. Он потянулся, сорвал кисточку с ракиты и принялся перетирать желтые, горькие на вкус цветочки.

— Я все понимаю, — тихо, чтобы он не услышал, проговорила я. — И мне очень жаль. Но тут уж ничего не поделаешь.

Жан Поль вернулся к машине. Вид у него был решительный, даже стоический. Это его звездный час, подумала я и неожиданно улыбнулась.

Жан Поль улыбнулся в ответ.

— Обычно для матери лучше всего то, что лучше всего для ребенка, — проговорил он. — И наоборот, если плохо тебе, то плохо и младенцу.

— Это я понимаю. Но я так запуталась, что не разберу, что для меня хорошо, что плохо. Хорошо бы хоть знать, где мой дом. Уже не в Калифорнии. И не в Лиле — туда я не хотела бы возвращаться. Во всяком случае, сейчас. И не в Швейцарии. И уж конечно, не в Германии.

— А где тебе всего лучше?

Я огляделась.

— Здесь. Именно здесь.

Жан Поль широко раскинул руки.

— Alors, tu es chez toi. Bienvenue.[69].

Эпилог.

Я посмотрела на бледно-голубое небо, освещаемое лучами позднего сентябрьского солнца. Вода в Тарне была еще теплая. Я лежала на спине, лениво шевеля пальцами; грудь у меня выглядела совсем плоской, пряди волос плыли по реке, как листья, липнущие к лицу. Я опустила глаза: живот уже немного выпирал из-под воды. Я накрыла холмик обеими руками.

С берега донесся шелест бумаги.

— Что было с Изабель дальше?

— Не знаю. Иногда мне кажется, что она уехала из Мутье и вернулась сюда, в Севен. Она нашла своего пастуха, у нее родился ребенок, и жила она долго и счастливо. Она даже снова стала католичкой и молилась Мадонне.

— Счастливый конец.

— Да. Но знаешь, я все-таки не верю, что в действительности все так и было. Чаще мне кажется, что она, убежав из дома Турнье, умерла где-нибудь в канаве от голода, с ребенком во чреве, всеми забытая, и могила ее поросла травою.

Наступило молчание.

— А знаешь, какая судьба самая худшая, даже хуже этой, и все же наиболее вероятная?

— А разве может быть что-нибудь хуже?

— Может. Она никуда не уехала из Мутье и до конца жизни прожила там, зная, что под печью покоится тело ее дочери.

Дойдя до развилки, Изабель остановилась и опустилась на колени. У нее было три возможности: либо продолжить путь, либо вернуться, либо остаться здесь. На этом самом месте.

— Помоги мне, Пресвятая Дева, — взмолилась она. — Помоги мне сделать правильный выбор.

Над головой у нее, принеся секундное облегчение, вспыхнул голубой свет.

Нащупав на дне длинный плоский камень, я резко распрямилась. Грудь обрела привычную округлость. Ребенок проснулся и захныкал. Элизабет подняла его с одеяла, расстеленного на берегу, и дала грудь.

— А Жан Поль читал это? — Она похлопала по рукописи.

— Нет еще. На выходные дам. Честно говоря, боюсь, что он скажет.

— Почему?

— Для меня очень важно его мнение, в истории он здорово разбирается. Под микроскопом будет рассматривать все, что я насочиняла.

— Ну и что? — Элизабет пожала плечами. — В конце концов, это ваша история. Наша история.

— Это верно.

— А как там насчет художника, о котором вы мне рассказывали? Николя Турнье.

— А-а, вы про красную рыбу.

— Что-что?

— Да нет, ничего. Что бы там ни говорил Жан Поль, он занимает свое место во всей этой истории.

Якоб доходит до развилки и видит мать. Купаясь в голубом, она стоит на коленях. Она его не замечает. Он смотрит на нее, голубой луч бьет ему в глаза. Он оглядывается окрест и уходит дорогой, ведущей на запад.

Примечания.

1.

Моя малышка (фр.).

2.

Да, мадам? (фр.).

3.

Что-нибудь еще, мадам? (фр.).

4.

Я — мы — мы живем неподалеку, вон там (фр.).

5.

Акушеркой? (фр.).

6.

Мясная лавка (фр.).

7.

Да, пожалуйста (фр.).

8.

Стакан воды, Доминик, да поживее (фр.).

9.

Ты моя башня и крепость (фр.).

10.

От всех врагов моих я сделался поношением даже у соседей моих и страшилищем для знакомых моих; видящие меня на улице бегут от меня. Я забыт в сердцах, как мертвый; я — как сосуд разбитый (фр.).

11.

Прощайте, отец, малыши (фр.).

12.

Милая (фр.).

13.

Послушай, папа (фр.).

14.

На Тебя надежды мои, избавь меня, Господи, от вечного позора, даруй мне избавление и великую милость Свою, которая достается достойным (фр.).

15.

Ладно? (фр.

16.

Давайте (фр.).

17.

Святая Дева, помоги нам (фр.).

18.

Иди, матушка… иди (фр.).

19.

Папа, это я (фр.).

20.

Мой мальчик (фр.).

21.

Мужайся (фр.).

22.

Отче наш, иже еси на небесех, да святится имя Твое (фр.).

23.

Да приидет Царствие Твое, яко на небеси, и на земли (фр.).

24.

Хлеб наш насущный даждь нам днесь (фр.).

25.

И остави нам долги наша якоже и мы оставляем должником нашим (фр.).

26.

И не введи нас во искушение, но избави нас от лукаваго; ибо Твое есть царствие и сила и слава Твои ныне и присно и во веки веков. Аминь (фр.).

27.

Моя бедняжка (фр.).

28.

Да вы в облаках витаете (фр.).

29.

The light’s on but nobody’s home — идиома, означающая примерно: «напился до чертиков», «в отключке» и т. д. (англ.).

30.

Здесь: грубоватый (фр.).

31.

Городская дума, ратуша (фр.).

32.

Итак (фр.).

33.

Бедная незнакомка (фр.).

34.

Погоди (фр.).

35.

Конечно (фр.).

36.

Боже мой! (фр.).

37.

Подождите (фр.).

38.

На Тебя, Господи, уповаю, да не постыжусь вовек; ибо Ты каменная гора моя и ограда моя (фр.).

39.

Вот (фр.).

40.

Большое спасибо, месье (фр.).

41.

Черт! (фр.).

42.

Нет, нет, мой маленький цветок (фр.).

43.

Цветочек (фр.).

44.

Еще раз здравствуйте! (фр.).

45.

Господин управляющий (фр.).

46.

Какая красотка (исп.).

47.

Мой мальчик (ит.).

48.

Прекрасная семья (ит.).

49.

Мы едем домой? (фр.).

50.

Спокойной ночи (фр.).

51.

Сеть французских кафе.

52.

Сеть универсамов во Франции.

53.

В начале сотворил Бог небо и землю (фр.).

54.

Нормально? (фр.).

55.

Ты американка? (фр.).

56.

Главным блюдом, не так ли? (фр.).

57.

Эй, американка! (фр.).

58.

Меня зовут Элла (фр.).

59.

Конечно (фр.).

60.

Маленькая мышка (фр.).

61.

Добро пожаловать в Мутье! (фр.).

62.

Элла, ты упала в обморок(фр.).

63.

Аборт (фр.).

64.

Выкидыш (фр.).

65.

Я вернулась домой, не так ли? (фр.).

66.

Неужели? (фр.).

67.

Боже мой! Элла, какой сюрприз! (фр.).

68.

Но… (фр.).

69.

Ну что ж, ты дома. Добро пожаловать (фр.).