Эльфы и их хобби (сборник).

Эльфы и их хобби (сборник)

I. Маяк на краю света.

Андрей Балабуха.Маяк на краю света.

Quo, quo, scelesti, ruitis?..

Quintus Horatius Flaccus, Epod Vii.

Работать по утрам не любит никто – а уж хоббиты меньше всех. Утречком порядочному хоббиту надо: во-первых, выспаться, а для этого встать надлежит поближе к полудню; во-вторых, позавтракать, а на это серьезное занятие отводить меньше двух часов грешно; в-третьих, вдумчиво перекурить, что означает минимум три трубки. За этим последним занятием, правда, можно заодно обдумать дела, которыми предстоит посвятить день. Так то порядочным! А здесь собрались те, кому на приличную нору где-нибудь в Засельи, скажем, да чтобы с каким-никаким участком, еще вкалывать и вкалывать. А вкалывать приходится и по ночам, и по утрам. Какая уж тут порядочность – один распорядок!

Последний подъем – он самый трудный. Потому как раз что он последний – кураж весь вытек, ноги налились, и только знай себе считаешь шаги, а их аккурат девятьсот восемьдесят: за столько-то лет назубок выучил. Ведешь в поводу пони, смотришь под ноги и высчитываешь, сколько еще впереди. Ну, все, последняя дюжина. Уф!

Взойдя наконец на складскую площадку, Барнабас Стукк разгрузил пони, – бедная скотинка тоже изнемогла, – взвалил кули с углем на самую вершину кучи, в третий ряд, и вышел отдышаться на смотровую галерею. Вид с нее, впрочем, открывался безрадостный – куда ни кинь взгляд, одна вода, вода, вода, волны, волны, волны… Оно, конечно, если через парапет перегнуться и посмотреть прямо вниз, берег увидеть можно. Только смотреть в эту пропасть не хочется: мало того, что стоит тучерез на высоченной скале, так и сам он возносится без малого еще на полсотни туазов. Барнабас обвел взглядом горизонт. Даже единого паруса не видно. Так ведь днем они и появляются редко, все больше по вечерам да по ночам… Хоббит смачно плюнул в море, повернулся и по пологому пандусу, спиралью вьющемуся вдоль стен башни, повел своего пони вниз, к выходу из маяка, к земле и сочной травке.

Там уже поджидали остальные. Пони, враз забыв про усталость, резво потрусил на луг, к своим приятелям, а Барнабас тяжело зашагал к уже накрытому то ли для позднего завтрака, то ли для раннего обеда – называй как хочешь – столу, откуда призывно махал верный помощник Перигрин Пикль.

– Шире шаг, Барни, шире шаг! Стынет!

Любит Перри паниковать да поторапливать! Ничего не остыло, так что подзаправились по-хоббичьи основательно, но с разумением, чтобы не затяжелеть – работы впереди еще вдосталь: и стекла помыть – за ночь успевают порядком закоптиться; и первую порцию угля на решетку горелки выложить; и… и… Хозяйство-то непростое и немалое – всем четверым по уши дел хватит. Так и не привыкать же – не первый год, чай, службу несут…

И, конечно, управились вовремя.

Теперь и расслабиться можно.

– Ну что, старшой, забьем козла? – потирая в предвкушении руки, предложил Перри.

Не подумайте ничего плохого: хоббиты – народ гуманный, хотя до самой идеи гуманизма пока еще в своем развитии не дошли. И к животным относятся по-доброму, пусть даже до принятия закона об их охране или составления Красных книг не додумались. А уж чтобы какие-нибудь там жертвоприношения – так и вовсе ни-ни! При одной мысли о подобном дрожь пробирает. Конечно, от жареной козлятинки на ужин не откажутся. Но, во-первых, для доброго жаркого только молоденький козленок годится, причем лучше – козочка, и уж всяко никак не козел. Во-вторых – не самим же забивать? Это занятие другим передоверять принято – корчмарям, скажем, предпочтительно из верзил. Так что господин Пикль имел в виду всего лишь давным-давно занесенную из дальних краев игру, первоначально называвшуюся «орочьими костями». Откуда пошло такое название, не знает никто. То ли впрямь в былые времена выдумали ее орки, то ли сама игра по общему мнению подходила исключительно для могучего орочьего интеллекта – трудно сказать. Козел же здесь появился по недоразумению, ибо стол для «орочьих костей» традиционно раскладывали на козлах. Но давно известно: ничто так легко и надолго не приживается, как случайное и неправильное словоупотребление.

– Почему бы и нет? – отозвался Барнабас. – Играют все?

А как же иначе?

Патлатый Самюэль Сонкинс, в быту откликающийся на невесть откуда взявшееся и опять же потому добротно приклеившееся имя Самсон, мигом притащил козлы, а последний из четверки, Пит Брендивиск, – столешницу, сколоченную из плотно согнанных досок и отполированную многолетним употреблением. Стол расставили в тени тучереза – солнце в этот час еще поджаривало на совесть. Оно конечно, тень уползать будет, но на два-три кона хватит, а там и передвинуться можно. Разлили по кружкам сладкий октябрьский эль – под него игра идет особенно хорошо. Перри торжественно высыпал из кожаного мешочка кости и тщательно перемешал, приговаривая:

– Ты варись погуще, каша, чтоб удача стала наша!

– Это чья же? – насторожился Пит. – Играть-то ведь каждый за себя будем!

Хоббиты, надо заметить, командных игр не любят, даже двое на двое, предпочитая во всем основательную самодостаточность. То есть исключения, конечно, встречаются, но не то чтобы часто.

– А общая, – охотно пояснил Перри. – Чья бы ни была, твоя, моя, а все наша, хоббичья. А уж между собой всяко да разберемся.

– Уговорил, – кивнул Пит.

Диалог этот предшествовал игре всякий раз, однако никогда не надоедал.

Но разобрали кости в торжественном молчании. И дело пошло. Первое время слышались только звучные глотки да стук костей по дереву. Но мало-помалу под игру зашел разговор. Как всегда, необязательный, ничего не значащий, а потому особенно милый сердцу.

– Ты сегодня на галерею выходил, Барри? – полюбопытствовал Самсон.

Барнабас кивнул, сосредоточенно рассматривая кости. Если двойка на столе уцелеет, то длинный конец – его.

– И что там?

– А ничего.

Только бы Пит не забил вожделенную двойку!

– Ни одного паруса? – настаивал Самсон.

– Я же сказал!

А, дракон тебя жги, накрылась-таки двоечка!

– Так я не про те, что из Серой Гавани, – не отставал Самсон. – Те, всякий знает, только к ночи появляются. Зато уж потом прут – только огни считай. Я про те, что на восток идут. Ну, гондорские там или еще какие…

– Не сезон, – веско бросил Пит, дуплясь на оба конца – везет же ему! – Ветры не те. Вот погоди, к осени так целыми караванами потянутся.

Помолчали, воздавая должное элю. Перри долго разглядывал лежащие на ладони костяшки, наконец решился, выбрал:

– Все, забой! Считайте, у кого сколько!

Подсчитали, записали, снова смешали кости. Следующий кон провели в безмолвии, только кости резко погрохатывали о доски. И опять выиграл господин Пикль. Самсон вновь наполнил кружки. Пит вытащил кисет, и все последовали его примеру, на время позабыв об игре, – курение требует самоотдачи и сосредоточенности, разве что на приятную беседу отвлечься можно. А за этим дело не стало.

– И все-таки не пойму я, – вернулся к бесконечным своим вопросам Самсон. – Вот сами посудите. Тучерез наш верзилы строили…

– Дунаданы, – уточнил Пит. – Так это же когда было!

Но Самсон не дал себя сбить:

– А без разницы – работа, она всегда в цене, да еще такая. Сколько в такую башнюгу денежек вбухано?

– Изрядно, – степенно согласился Барнабас. – Только ты все дворцы да крепости по Средьземелью посчитай. Каждый не дешевле. И за все кто-то кому-то платил.

– Не путай, старшой, – гнул свое Самсон. – Дворец – он чтобы себя показать, власть там да величие. За то и плачено. Крепость – чтобы в покое жить. А тут? Вот хрустали эти жукоглазые наверху – гномья работа. Кто-кто, а уж эти не продешевят! Да и уголь они каждый месяц обозами пригоняют. Даром что ли? Нам вот тоже платят – и прилично. А чего все это ради, если кораблей не видать? Эльфийские – те только уходят и уходят. Гнома на воду веревкой не затащишь, почти как нашего брата. Корабли верзил ходят, да редко. Так ведь за веки вечные все это не окупится! Ну растолкуйте мне, в чем я неправ?

Барнабас задумался. В чем-то ведь парень прав. Не во всем, может, но зерно, похоже, есть. Сам он на эту тему особо не размышлял: раз маяки зажигаются, значит, это кому-нибудь нужно. А раз так – кому-то нужно их обихаживать. Так почему не им?

Неожиданно его невысказанную точку зрения поддержал вслух Перри:

– Есть такая штука, Самсон, миропорядок называется. Всегда был мыс Край Света. И маяк на нем от веку стоит. Посмотри, сколько тех же дворцов с крепостями в запустении пребывает, в заброшенности находится, в руинах лежит. А тут все – чин-чинарем. Выходит, поважнее маяк иного прочего. И не нам этот миропорядок не то что менять – обсуждать даже. Потому как от обсуждений все равно ничего не изменится, – и сменил тему: – Ну что, продолжим?

Продолжили.

Первую партию в конце четвертого кона выиграл-таки Перри. Ладно, записали счет, раскинули вторую – только стол малость передвинули, следуя за тенью.

– А кстати, – заметил вдруг ни с того ни с сего Пит, – с чего это мыс Краем Света называется? По мне, так уж правильнее – Край Тьмы. Как мы там, наверху, шуровать уголек начинаем – всякой тьме полный конец! Не зря же говорят, что наш огонь не за одну дюжину лиг видно.

– Умница! – расхохотался Барнабас. – Вот и выпьем за переименование, – он поднял кружку. – Как инспектор в следующий раз наведается, предложим!

– Как же, – Самсон был преисполнен скептицизма, – переименуют тебе, держи карман шире. Знаешь, во что обойдется на всех портуланах, периплах да картах название поменять?

Такое соображение Барнабасу в голову не приходило. До чего же любит Самсон деньги считать – хоть свои, хоть чужие. Драконьей в нем крови толика, что ли?

– Ну тогда сами здесь доску сделаем, – отмахнулся он. – Что нам до карт? Много ты ими пользуешься?

Аргумент был убийственным.

Вторую партию выиграл Самсон – деньги уверенно шли к деньгам. Барнабас прикинул: в сумме он оказался должен не меньше семи монет – без малого дневной заработок. Вот невезуха! Ну ничего, авось в третьей партии отыграться повезет. Хотя бы частично.

Пит нацедил из бочки второй кувшин эля – снова перекурили, потягивая сладковатую горечь цвета осенней ночи, накрытой шапкой тающего желтоватого весеннего снега. Повспоминали девочек, временами наезжавших на маяк, чтобы день-другой скрашивать жизнь четырем одиноким хоббитам. Порассуждали о видах на урожай курительного зелья. Обсудили достоинства и недостатки участка, который уже почти присмотрел себе в Малом Прилесье господин Пикль. Словом, хорошо потолковали и снова раскинули «орочьи кости».

В начале третьего кона неуемный Самсон вылез с очередным вопросом:

– Ну вот плывут они, эльфы, из своей Серой Гавани, плывут… Еще при дедах наших начали, если не при прадедах. А зачем плывут? Куда плывут?

– На запад, – отмахнулся Перри, тщательно изучая дугою выстроенный перед собой забор из костяшек.

– Это всякий знает. А куда на запад?

– К себе. Откуда пришли.

– У всего на свете много имен, – вмешался Барнабас. На сей раз ему пока везло, так что он непрочь был поболтать. – Вот ты говоришь, Серая Гавань. Но ведь ее называют также Скари. А еще – Митлондом. И других названий полдюжины есть.

– А какая связь?

– Простая. Даже эльфы – и те зовут свой западный остров по-разному. Одни – Валинором, другие – Ардой Истинной или Ардой Незапятнанной, которой не касалось Зло. Длинно, зато красиво. Думаю, и третьи есть. И четвертые. Точно не знаю. А вот гномы называют ту землю Брандановым островом. Южные народы говорят про остров Дильмун. Северяне из Аххиявы – про Острова Блаженных, Элизий с Огигией… Альбионцы уверяют, будто там, на западе, лежит остров Авалон. Вилусцы чернобородые заморскую эту землю Антилией именуют. А иные – Бразилом… Сколько народов, словом, столько имен. Даже больше. Вот и рассуди теперь, как на твой вопрос ответить.

– И откуда только ты всей этой премудрости набрался? – с тайным злоехидством в голосе полюбопытствовал Перри, не отрывая, впрочем, взгляда от костей.

– А я вообще умный! – гордо парировал Барнабас.

Самсон задумчиво почесал за ухом и сделал добрый глоток, дабы получше упорядочить мысли.

– А еще кто-то, – вмешался Пит, – называет ту землю Атлантидой.

– Атлантида, – задумчиво повторил Самсон. – Это название я уже когда-то слышал. Тоже красивое. Ладно, пусть будет Атлантида. Хоть знаю теперь, куда они плывут… И пусть их вовек не терзают ферры. Пусть им всем там хорошо живется.

– А нам тут – без них, – хохотнул Пит.

– Эй, постой-ка, – заинтересовался Барнабас. – Что еще за ферры такие?

Самсон развел руками:

– Не знаю… Само как-то вырвалось, если вы понимаете, о чем это я. Слышал где-то, наверное. «Ферры – демоны Атлантиды». Может, в песне какой?..

Перри извлек из своего забора костяшку и грохнул по столу:

– Кончайте болтать и считайте очки! Забой!

Мария Галина.Ганка и ее эльф.

Татьяне Кохановской, высказавшей идею, которая и легла в основу этого рассказа…

Звались горы по-страшному – Горганы…

Зеленокутские, вроде бы, когда-то и пришли из-за этих самых Горган, потому и слыли до сих пор чужаками. Совершенно непонятно, однако, как они ухитрились это сделать.

Потому что в горах жили тролли.

Огромные и свирепые, сплошь покрытые рыжей шерстью; кряжистые, точно камни, они и сами были способны закидать путников камнями или устроить обвал.

И еще тролли были людоедами. Расщепленные человечьи кости валялись в горных расщелинах вперемешку с костями горных баранов…

Лес между Зеленым Кутом и горами был как бы защитной прослойкой – здесь водились свои собственные странные создания, с которыми, однако, если правильно себя вести, поладить было можно: у зеленокутцев вошло в обычай оставлять на ночь плошки с молоком у своих крылечек, просто так, на всякий случай, чтобы пиво не скисало, – и верно, зеленокутское пиво считалось самым лучшим в округе, потому что помимо хмеля и ячменя добавляли туда лесные травы, отдающие тонкой горечью и медом.

Отец Маркиан, уродившийся неизвестно в кого рыжим, человек здоровенный, красномордый, веснушчатый и вспыльчивый, время от времени топтал сапогами плошки с молоком, которые зеленокутцы заботливо выставляли с вечера. Увидев утром разбитую плошку и широкую спину яростно удаляющегося отца Маркиана, очередной зеленокутец лишь сокрушенно качал головой и потихоньку выставлял новую плошку. Надо сказать, сапоги отца Маркиана, те самые, которыми он втаптывал в землю толстенькие черепки, были приобретены на ярмарке от щедрот леса, и тачал их – опять же от щедрот леса – самый лучший тамошний сапожник. Но об этом жители Зеленого Кута, зная нрав отца Маркиана, предпочитали ему не напоминать. Все помнили, как он чуть было не проклял Федору-травницу, когда дюжину зим назад, а то и больше (кто эти зимы считает?), она подобрала эльфенка.

Федора-травница жила на отшибе, как и полагается знающей женщине, ее хатка примыкала вплотную к оврагу, за которым и начинался зеленокутский лес, так что Федора бродила ночами по опушке, собирая целебные травы (есть травы, которые нужно собирать в новолуние, а есть – которые в полнолуние, говорила она). С нечистью она ладила и ночного леса не боялась: запозднившиеся зеленокутские мужья, расходящиеся по домам из крохотной корчмы «Под дубом», порой видели скользящую в высокой, по пояс траве темную согбенную тень на дальнем склоне оврага. Во время одной из таких вылазок она и натолкнулась на эльфенка, дрожащего от холода в травяном гнезде (трава была свита в жгуты, так что светловолосая голова эльфенка торчала из него, точно кукушкино яйцо). Эльфенок плакал – тихонько, точно котенок мяукал, и сердце одинокой Федоры не выдержало. Она закутала эльфенка в платок и притащила в свою хижину: обогревшись, он стал лепетать что-то по-своему, молоко от федориной козы пил с удовольствием, животиком почти не маялся, и все было бы хорошо, если бы весть о найденыше не дошла до отца Маркиана. Некрещеной нечисти в его приходе нет и не будет, заявил он, но Федора ни с того ни с сего крестить эльфенка наотрез отказалась – видать, испугалась, что он обернется дымом и вылетит в трубу, сплетничали бабы.

Обе стороны уперлись, и отец Маркиан пригрозил старухе проклятием и отлучением, ежели в недельный срок она не одумается, но Федора не одумалась, а просто собралась в одночасье и пропала вместе с эльфенком и козой. Зеленокутцы остались без своей травницы, что было очень нехорошо, и отец Маркиан целых два или три дня чувствовал себя даже несколько виноватым и не топтал блюдечки с молоком, отчего оставленное молоко – если его не успевала ночью вылакать нечисть, скисало, оставляя на стенках плошек жирные желтые кольца…

Эта история так бы и осталась без продолжения (разве что, оставшись без целебных отваров Федоры-травницы, зимой померла от грудной жабы старая Марьяна), если бы не Ганка, которая и родилась-то после того, как Федора и ее эльфенок затерялись под кронами зеленокутского леса.

* * *

Отец Ганки был углежогом, и дед Ганки по отцовской линии был углежогом, и дед по материнской линии был углежогом, и два старших брата ее были углежогами, так что женщинам этого семейства на роду было написано готовить еду впрок, да побольше, – с лета и до самой зимы углежоги, считай, живут у своих клетей на лесных вырубках…

При таком образе жизни с лесом надо быть в ладу – и в семействе Ганки ни разу не было случая, чтобы углежог обидел кого-то из лесных жителей; или что углежога кто-то обидел; про щекотунчиков или потерчат, заманивающих путников в топь блуждающими огнями, углежоги знали только понаслышке. Ходила, впрочем, история о том, что бабка Ганкина, в былые дни отличавшаяся нравом горячим, застав однажды вилию в землянке своего благоверного, гнала ту вилию поленом до самого болота, а та даже оборотиться ни во что приличное не успела – так и драпала, придерживая хвост руками, чтобы о него ненароком не споткнуться. Некоторые бабкины сверстницы, впрочем, намекали, что это была вовсе и не вилия, а своя же сельчанка, дотоле всегда слывшая скромницей и верной супругой.

На Ганке – единственной сестре своих плечистых, мрачноватых, с короткими обгоревшими ресницами братьев, – лежала обязанность таскать в землянку провизию: не ежедневные обеды, как вы могли бы подумать, но раз-другой в неделю сыр, яйца, а иногда и битую птицу. Все остальное – муку, брюкву, пласты розового соленого сала и просо для каш – запасливые и всегда голодные углежоги привозили в курень на телеге; почти вся провизия доставлялась в запечатанных глиняных горшках, чтобы не растащили лесные мыши. Девке, какой бы она ни была крепкой и здоровой, такой горшок и не поднять…

Ноша все равно получалась немаленькая, и у Ганки были крепкие руки и ноги, а еще – фамильная легкая удача, что в лесу немаловажно. За все время ее неблизких прогулок ни разу она не потерпела никакого вреда от лесной нечисти, да и от зверья тоже, и даже тайком усматривала в этом некую для себя обиду, словно никто в лесу, буквально кишащем своей тайной жизнью, ею, Ганкой, и не интересовался…

Пока идешь через лес, надо чем-то занять голову, и Ганка занимала ее тем, что рассказывала сама себе всякие истории – не вслух, а молча, про себя. Истории эти по мере того, как Ганка взрослела, становились все длинней и запутанней.

Вот, скажем, десяти лет от роду она придумала историю про девочку, которая несет пирожки больной бабушке (непонятно, с чего больная бабушка ни с того ни с сего поселилась в одиночестве в лесу, но такие мелочи Ганку не интересовали), и волка-оборотня, который повстречался ей, все выведал, а потом побежал вперед, бабушку съел, а сам обернулся бабушкой, улегся в бабушкину постель, натянул чепчик и стал говорить тоненьким голосом всякие глупости. А потом, когда волк уже тянул к девочке страшные когтистые лапы, ворвались в избушку вместе с холодным зимним светом и снежным колючим вихрем братья девочки, углежоги, как раз заготовлявшие дрова для куреня, и зарубили волка топорами. Бабушку было немножко жалко, впрочем, понятно было, что все это понарошку – настоящая бабка Ганки, та, которая излупила поленом вилию, волку бы тоже спуску не дала, даже в свои нынешние годы…

А двенадцати лет она воображала себе, что вот идет она по лесу и видит, как на тропинку падает чья-то тень, и путь ей преграждает прекрасный юнак… Этот юнак – графский сын, он упал с горячего коня и расшибся, преследуя страшного свирепого вепря, и клык вепря пропорол ему бок, и коварный егерь, который давно уже искал подходящего случая, чтобы отомстить (а за что, кстати, отомстить? – наверное, этот юнак влюбился в егерскую женку, и та ответила ему взаимностью), бросил его в лесу, а всей свите сказал, что тот ускакал в горы и упал в пропасть, и вот этот юноша… И он падает, бледный и окровавленный прямо к ее, Ганкиным ногам, и она его относит на пригорок и накладывает ему на рану мох и паутину, и он просит только, чтобы она никому не открывала его убежища… а почему, кстати? Наверное, дело все-таки не в егере, а в том, что его замыслил погубить собственный отец, или лучше – отчим. Вот он-то и заплатил егерю, и тот оставил графского сына один на один с разъяренным секачом, и вот юнак последним отчаянным усилием вонзает кинжал вепрю в горло и, значит, еще одним последним усилием выползает из-под страшной вепревой туши, и бредет по тропе, и встречает Ганку, и Ганка, как уже было сказано… тем более, что у нее с собой баклага с пивом и круг сыра, и вот она дает ему подкрепиться, и…

И тут он, конечно, понимает, что страсть его к егерской женке была ошибкой юности (значит, была все-таки егерская женка, хм…), а любит он лишь одну Ганку, дочь углежога, и вот он берет ее руки в свои, и ведет в замок, а коварный отчим, конечно, против, и мама против, и они строят козни и придумывают какую-то ужасную пакость, которая их разлучает (на этом месте Ганка начала хлюпать носом), и когда вытерла грязной ладошкой глаза, поняла, что тропинку пересекает чья-то тень.

На какой-то миг Ганка решила, что это волк – волка она придумала раньше, чем прекрасного юнака. Потом – что все-таки это прекрасный юнак, поскольку на волка незнакомец был мало похож. И он, несомненно, был юным. И, безусловно, – чужаком, и чудным притом. Хрупким и тонким, таким тонким и хрупким, что, казалось, растворялся в полосах теней и света. И еще – рыжеволосым, ярко, огненно-рыжеволосым, и бледным, чуть ли не в прозелень бледным – как бы сразу и огонь и вода. И глаза у него были зеленые, как вода, стоячая вода в углублении поросшего мхом камня, и на дне этой воды – солнечные золотые вспышки.

Такого никак невозможно бояться, подумала Ганка, хотя и одет чужак был чудно: в какую-то юбку, плетеную из сухой травы, и солнечные пятна прыгали по голой бледной его груди и по босым грязным ногам. Зато на рыжих волосах красовался пышный венок из папоротника, диких злаков и поникших лесных фиалок, колокольчиков и маргариток. Существо, отважившееся нахлобучить на себя такой венок, кем бы оно ни было, не может быть страшным, решила Ганка.

Она набрала в грудь воздух, и осторожно, словно боясь спугнуть мотылька, выдохнула его вместе с вопросом:

– Ты эльф?

Чужак поправил венок, так, что тот съехал с правого уха на макушку, и сказал:

– Наверное. Нравится?

– Венок? – поняла Ганка, хотя при известном воображении это «нравится» можно было отнести к чему угодно.

– Да! – обрадовался эльф, – правда, красивый? Я его долго плел… солнце сначала стояло вон тут, а потом, когда я закончил, ушло вон туда. Вон за ту сосну.

По всему получалось, что венок был вчерашний.

– Могу тебе подарить, – великодушно предложил эльф.

– Лучше новый сплети, – практично сказала Ганка, – этот скоро завянет.

– Все красивое вообще быстро вянет, – грустно ответил эльф, – и если я сплету тебе новый, он тоже завянет на следующее утро.

– Ну так хотя бы на следующее.

Венок, украшавший голову эльфа, подумала она, до следующего утра никак не дотянет.

Эльф по-прежнему топтался на тропинке, мешая пройти, и Ганка не знала, что делать. Прогнать? Он может обидеться, а обида эльфа – дело страшное и опасное, эльфы злопамятны и непредсказуемы и еще управляют странными силами. И еще могут отобрать удачу. Потому Ганка, помолчав, осторожно сказала:

– Какую дань ты потребуешь, лесной дух? Только я могу дать тебе разве что что-то из вот этой корзинки… И то не все – иначе мои братья и отец у клети останутся голодными.

Тут она приврала – она несла всего лишь десяток яиц, домашний пышный хлеб новой выпечки, молодой лук, круг колбасы и круг сыра, так, побаловаться, а кашу для кулеша братья давно уже сварили, и даже в расчете на нее, Ганку.

Эльф потянул коротким носом:

– Там что у тебя? Сыр?

– Ну, – согласилась Ганка.

– Ух ты! – сказал эльф, – давно уж я не ел сыра.

– Угощайся на здоровье – Ганка развернула сырую тряпицу, в которую сыр был завернут. Сыр пах так вкусно, ну, скажем, не вкусно, забористо пах, что она и сама вдруг почувствовала, что ужас до чего хочет есть…

На обочине тропки лежала удобная коряжка: высеребренная солнцем и дождями, сухая и крепенькая, такая крепенькая, что даже муравьи отказались в ней селиться, и Ганка, усевшись бок о бок с эльфом, отломила ему и себе щедрый кусок сыра и не менее щедрый ломоть свежего, пахнущего кислинкой хлеба.

Эльф лопал так, что Ганка испугалась:

– Ты это, – сказала она, заглотнув внушительный кусок, – осторожней. Этот хлеб только утром подошел, он еще сырой, его нельзя так быстро…

– А чего будет? – спросил эльф, – и торопливо, словно боялся, что отберут, отгрыз полгорбушки разом.

– Живот заболит, вот чего, – солидно сказала Ганка, – скрутит так, что и помереть можно… – Она подумала, что эльф может обидеться или подумать, что она пожалела ему сыра и хлеба, и вместо того, чтобы наслать удачу, отобрать ту, что уже имеется, а потому торопливо добавила. – Я ж ничего… ты не торопись только… я ж не отберу. А хочешь, еще принесу?

– Завтра? – обрадовался эльф.

– Нет, – Ганка покачала головой, – завтра не выйдет. Дней через пять, оно, пожалуй… Яйца у них как раз к тому закончатся, и сыр… То есть, – она поглядела на то, что осталось от сыра, полкруга, не больше, – сыр у них закончится раньше.

– А я видел твоих братьев, – эльф печально смотрел, как Ганка заворачивает остаток сыра обратно в тряпицу, – они такие большие, черные такие… И зачем-то играют в печку. Я видел, они такую клетку из деревьев сложили, и еще обложили деревьями и дерном все это сверху… Здоровая такая куча получилась, и теперь они ее жгут. Там дым стоит, на поляне, ух, какой дым.

– Это не игра, – Ганка хотела добавить «дурень», но вспомнила, что с эльфами так нельзя, – это они уголь делают. Это работа такая. Батя говорит, чтобы управлять огнем, надо особое умение, потому что огонь надо кормить, и вот на верхушке кучи сидит человек, он называется жигаль, и он разжигает костер и сбрасывает его в эту самую клетку, и это надо делать два дня и две ночи подряд, а когда куча загорится, вот тогда уж трубу закрывают, а внизу делают такие дырки, они называются поддуваленки. И если их правильно закрывать и открывать, можно управлять огнем.

– Все равно не понимаю, – эльф покачал головой, отчего венок опять съехал на ухо, – зачем деревья жечь? Им же больно.

– Наша семья испокон веку этим занимается, – солидно сказала Ганка, – и с лесом в дружбе. Батя же, когда помечает, какое дерево рубить, всегда смотрит, чтобы лес не обидеть… Потому как, он говорит, если дать деревьям вольно расти, как они хотят, они друг друга передушат. Это как с людьми, говорит он.

– Люди разве убивают друг друга? – испуганно спросил эльф.

– Не у нас, – сказала Ганка, подбирая крошки с ладони, – у нас, у зеленокутских, разве что в ухо кто по пьяни кому заедет. А на войне, батя говорит, да, убивают. И в городе, если ты сделал что-то плохое, убил или украл, тебя или казнят на городской площади, чтобы все видели, или сажают в такой дом, без окон без дверей, тюрьма называется.

– А как же они оттуда выходят? – эльф совсем расстроился.

– А никак, – авторитетно сказала Ганка, – их через трубу кормят. Спускают на веревке мешок с едой, и все… а они так и не выходят никогда. А когда помирают, то просто закладывают дырку, через которую еду спускали, камнями… вот.

Эльф зажмурился и в ужасе помотал головой.

– Лучше пускай казнят, – сказал он решительно, – чем вот так… Послушай, а ты в самом деле еще можешь сыра принести? Такой сыр вкусный оказался!

Солнце уже поднялось и бросало сквозь листву белые и золотые вспышки. А под деревьями было, как в воде, – тихо, прохладно и зелено. Поползень рыбкой скользил вниз головой по стволу рядом с Ганкой – в черной шапочке и очень деловитый. И тихо было, так тихо, точно и впрямь под водой, потому что никто из птиц уже не пел – дрова батя с братьями сушили в начале лета, ближе к месяцу серпню начинали складывать и палить кучу, а птицы к этому времени перестают петь, потому что им не до того – птенцы оперяются и требуют все больше и больше еды. Даже зяблики перестали подавать свое «хьют», которое всегда высвистывали, завидев Ганку. Сначала она думала, что они так ее приветствуют, но потом услышала, как зяблик в саду свистит на присевшего под деревом кота, и поняла, что это просто означает – «внимание, опасность снизу! Там, внизу, кто-то большой и страшный!».

– А я тебе взамен принесу такой же красивый венок, – пообещал эльф.

– Лучше принеси мне удачу, – сказала Ганка, – эльфы приносят удачу, я знаю.

Эльф вновь качнул своим привядшим лугом на макушке.

– Я не умею приносить удачу. Я умею приносить радость. Так она говорила. Что я приношу радость…

– Она?

– Мама… Моя мама. Только она не настоящая мама – приемная.

– Так ты – эльфенок Федоры? – Ганка даже по коленям себя хлопнула. – А я все думаю, почему это ты так хорошо болтаешь по-нашему!

– Федора, – сказал он, – да… Так ее зовут. Федора.

Он несколько раз повторил имя, словно катая во рту гладкий камешек.

– А… – Ганка насторожилась. То, что эльфенок Федоры ходит, считай в чем мать родила и выпрашивает сыр, скорее всего, не означает ничего хорошего. – С ней все в порядке?

– С ней все в порядке, – сказал эльфенок, – она умерла.

– Так ты один живешь? – утверждение, что с умершей травницей Федорой все в порядке, Ганка решила пропустить мимо ушей.

– Почему? – эльфенок пожал худыми плечами, – с Федорой…

Ганка чуть отодвинулась. Она знала, что эльфы чудные, все так говорили, и еще что они нелюди и живут не по-людски.

– Ты что же… не похоронил ее? Или, может…

Может, оживил своей странной магией, и старуха, хотя и мертвая, ходит и разговаривает? Такой безобидный, такой симпатичный эльфенок. Только бы не разозлить его…

– Почему? Она просила, чтобы я ее похоронил, как положено, и я похоронил. Вырыл яму, настелил туда папоротника. Цветов. Она любит цветы. А на холмике выложил крест из щепочек.

Значит, он не нечистая сила. Нечистая сила от креста бежит, как от огня, всем известно. Но вот не хотела же старуха его крестить…

– Она говорит, все хорошо, – сказал эльфенок. – Говорит, я все правильно сделал.

– То есть… как, говорит? – осторожно спросила Ганка. Отец, наверное, уже злится, да и братья злятся, что ее, Ганки нет, и яиц свежих нет, и сыра. Но эльфов нельзя сердить, это всем известно. Пускай лучше сам уйдет.

– Она раньше часто приходила, – сказал эльфенок, как во сне. Глаза его расширились и стали совсем зелеными – в них отражалась прошитая солнцем листва… Придет, станет на пороге… Или сидит в углу – я оборачиваюсь, смотрю, а она сидит. Что ты меня похоронил по-людски, это хорошо, говорит, мы все равно вместе. Правда, – он вздохнул, – в последнее время реже приходит. Она так и сказала – я потом уйду… мы всегда уходим… далеко. Просто еще немного с тобой побуду, чтобы тебе одиноко не было. Она хотела, чтобы я не забывал человечью речь, так она говорила. Я все ей рассказывал. Все, что видел.

Может, эльфенок и не виноват, подумала Ганка. Это же Федора, всем известно, что она была ведьмой, а у них все не так, как у людей.

– Но как делать сыр, она так и не сказала, – сокрушенно покачал головой эльфенок, – я уж спрашивал-спрашивал, а она молчит, и все. Я сам попробовал, но ничего не вышло. Может, это потому, что козочка уже старенькая. Мало молока… А я так скучаю по сыру.

– Я принесу еще сыру, – торопливо сказала Ганка. Мало ли, вдруг порчу наведет. Лучше пускай ее отпустит добром.

– Когда? Завтра? – эльфенок был явно не в ладах со временем. Или с памятью. Ганка не удивилась, эльфы живут одним мигом, но этот миг длится вечно, это все знают.

– Нет, – терпеливо сказала она, – через… пять дней. Вот солнце видишь? Оно закатится, потом еще раз. Потом еще раз. И еще два раза. Вот, пальцы загибай, – и она для верности сама загнула ему по очереди грязные худые пальцы. Он не противился. – Вот видишь? Раз, два, три. Четыре, пять… И я принесу сыр. Понял?

– Понял, – сказал он и вскочил с коряжки. Он был такой худой, что казался полупрозрачным, и сливался с солнечными пятнами, с ветками, зеленью и тенью – словно растворялся в них…

– Погоди! – Ганка тоже встала, солидно оправляя юбку и делая вид, что занята только этим, а спрашивает так, мимоходом, – а как тебя зовут?

Эльфы не любят говорить, как их зовут на самом деле, но если выведать имя, можно получить над эльфом большую власть.

Эльфенок пошевелился и снова стал хорошо различим, словно бы вернулся из мира теней в мир людей…

– Желто-красный листик дуба, который оторвался от родной ветки, – сказал он с некоторой даже гордостью. – Красиво, правда? Я сам придумал.

– Немножко длинно, – сказала Ганка, – хотя, конечно, красиво, – поспешно добавила она, чтобы эльфенок не рассердился. Листик тоже неплохо звучит – это ведь почти то же самое, только немножко короче. Я буду тебя называть Листик.

Эльфенок явно не хотел сказать ей свое настоящее имя, а значит, он на самом деле гораздо хитрее, чем кажется. На всякий случай она тоже попробовала схитрить.

– А как тебя называла Федора? Как-то же она тебя называла!

– Солнышко. Она называла меня – Солнышко, – сказал он, отступил в тень и пропал.

* * *

Эльфенок и вправду не принес удачи – отец ворчал, что она запоздала, потому что любил есть кулеш как раз с козьим сыром, а тут не дождался и схарчил так, и кулеш показался ему невкусным. На куренной работе мужики всегда голодные, это Ганка знала, потому что приходится ворочать тяжелые бревна… Правда, и неудачи эльфенок не принес – отец мог и по уху заехать, но ведь не заехал же… И про эльфенка она ни отцу, ни братьям не рассказала, хотя и сама не знала, почему. Может, потому, что ей, Ганке, хотелось иметь свою собственную тайную жизнь – а какую такую тайную жизнь можно иметь, если спишь вповалку на лавке с сопливыми младшими братьями?

Углежоги уж никак не похожи на эльфов, но у них тоже есть своя магия, и у землеробов есть, и когда и те и другие посылают небу свои чаяния сообща, то оно может и снизойти: весь месяц серпень стояла погода жаркая и сухая, деревья шелестели сухой листвой, и сухие грозы швырялись зарницами за далеким окоемом, истыканным зубчатыми горами… Но какие бы зарницы там не вспыхивали ночами, до Зеленого Кута не долетала ни одна, и Ганка ходила на куренную поляну по тихому, теплому пахнущему смолой лесу, который словно бы чуял, что когда-нибудь придет зима и все замрет в стылом бесцветном сне, и старался как бы набраться солнца и золотого ленивого счастья впрок… Даже дикие звери в это время в мире с людьми, потому что в лесу вызревают грибы, ягоды и орехи, и немеряно плодятся муравьи и лесные мыши, а что бы там ни говорили, волк охотнее охотится за мышами, чем за оленями, или, скажем, деревенскими девушками с сильными руками и ногами и крикливой глоткой.

В этом золотистом лесу с перемещающимися тонкими столбиками бьющего сквозь листву света Ганка не раз встречала своего эльфенка и даже перестала его побаиваться, поскольку, хотя он и некрещеная тварь и лесная нечисть, а все же когда видишь кого-то чаще, чем раз в год, как-то привыкаешь… Она таскала ему сыр и свежевыпеченный хлеб (понемногу, чтобы никто не хватился) и однажды даже притащила ему старые холщовые портки своего брата (дело отчаянное, поскольку, если бы дома узнали, что портки стащила Ганка, то ей могли и по затылку настучать – портки, даже старые, на дороге не валяются, понятное дело). Но эльфенок хотя портки и взял и даже поблагодарил, смотрел на них с некоторой опаской, и надевать не стал, сказав, ему и так хорошо. Но к зиме, сказал, может, и попробует, зимой холодно.

– Как ты узнаешь, что я иду? – спросила она как-то. Эльфенок каждый раз встречал ее на одном и том же месте: на тропинке, бесшумно выходя из-за зарослей лещины, где уже золотились покрытые пушком лесные орехи, – чуешь, что ли?

Нос у эльфенка был короткий, прямой, но эльфенок умел им шевелить, точно заяц… Он и ушами умел шевелить – Ганка видела. И ушки у него были нелюдские, остренькие. Он попробовал и Ганку научить шевелить ушами, но у нее не получилось. Хотя кое-кто в Зеленом Куте умел, например, Маринка умела, хотя эльфийского ничего в ней не было.

– Вижу во сне, – на этот раз на макушке эльфенка топорщились во все стороны колоски диких злаков, чуть прихваченные по краям желтизной дубовые листья и шишечки хмеля. Это означало, что скоро будет осень, подумала Ганка, а потом и зима, и батька с братьями закроют поддуваленки, и куча догорит, и они отвалят ее и запрягут Гнедка, и повезут домой телеги черного угля, и сложат за поленницей, и будут мыться в лохани, покрякивая и ухая, и все в хате будет как бы в мелком черном порошке, потому что уголь будет сыпаться отовсюду – с братьевых кожушков, из отцовских волос, даже из портков… И как это эльфенок не мерзнет в холодном зимнем лесу?

– Это как? Ты, когда просыпаешься, помнишь свои сны? – Самой Ганке снилось много чего, но к утру от сновидений оставались какие-то невнятные обрывки. Чаще всего ей вспоминалось, что она как бы потеряла вес и летает над красными и золотыми кронами зеленокутского леса, усилием мышц меняя скорость и угол полета; один раз она повернулась так неловко, что начала терять высоту и задела за верхние ветки, отчего те закачались, как если бы на них села птица.

Она до сих помнила, как ветки оцарапали ей кожу, и когда проснулась, на теле и впрямь были царапины, хотя, возможно, просто расчесы от блошиных укусов.

– Это не когда спишь, – эльфенок подумал и босой ногой почесал за ухом, при этом хитро и как бы хвастливо поглядывая искоса на Ганку, потому что она так не умела, – это другие сны. Это когда сидишь вот так… – Он вдруг широко открыл свои зеленющие глаза и замер, уставившись в никуда. Лицо у него сделалось совсем никакое, и Ганке стало страшно. Тем более что как-то вдруг сразу набежали мягкие, как овечья шерсть, сероватые тучи, и свет в лесу посерел и поблек, и что-то такое пошло, пошло над кронами деревьев, словно их щекотали невидимым перышком, и несколько желтых листьев закружилось в воздухе, и один из них упал Ганке на рукав и пополз, точно жук какой…

Она испуганно смела листок ладонью.

Потом толкнула эльфенка в бок. Он сидел на коряжке (это как-то незаметно сделалась их любимая коряжка), неподвижно, таращась в пустоту, потом вдруг начал дрожать мелкой дрожью, гусиная кожа выступила на плечах, на торчащих ключицах, на голой костлявой груди, а он даже и не заметил, и как Ганка его толкнула, тоже не заметил. Тогда она двинула его еще раз, кулаком, и эльфенок, потеряв равновесие, чуть не свалился с коряжки, вздрогнул, выпрямился и заморгал глазами.

– Ты чего? – Ганка прерывисто вздохнула.

– Ничего, – он потер глаза ладонью – ладонь у него была в царапинах и ссадинах, но пальцы длинные, красивые, и ногти красивые, хотя и обломанные, и в заусенцах. Это потому, что он эльф, эльфы все такие, словно чистое серебро или господское сверкающее стекло, грязь к ним не липнет.

– Ну и что тебе снилось? – Ганке было вместе и страшно, и любопытно.

– Горы… – сказал эльфенок, – я видел горы. Близко-близко. Они черные и холодные. И там, в горах… – Он зажмурился и потряс головой.

– Что? – шепотом спросила Ганка.

– Что-то страшное. Очень страшное. Рычит.

– Что? – повторила Ганка.

– Не знаю. Я видел только тень. Тень на склоне горы. Огромная, черней, чем гора. И она шевелится, эта тень. И у меня вот тут… вот тут – он приложил бледную в цыпках руку к худым ребрам, – замирает, но я понимаю, должен сделать что-то. Что-то очень важное. Что?

– Что? – шепотом повторила Ганка.

– Не знаю. Что-то. – Он встряхнулся и вновь засверкал своими зелеными глазищами. – А, потом досню!

Ганка подумала, что он стал бойчей болтать по-людски, наверное, потому, что перенимает у нее, у Ганки; похоже, пока его обучала покойница Федора, дело не так-то хорошо шло… И то, чему толковому может научить покойница?

– Не забоишься? – спросила она на всякий случай.

Он поджал губы, поразмыслил немного и покачал головой:

– Нет. Наверное, нет. Должен доснить. Если правильно видеть сон, можно узнать, что будет, знаешь? Надо только… как бы отпускать себя, ты становишься… ну, везде… и потом страшно, что не соберешь себя обратно, но если это что-то важное… я чувствую, что важное. Там, наверху, лед. Много. И тучи. И звезды. Так сияют, аж глазам больно. Они отражаются в ледяных потоках. И огни, такие огни… В черноте, в скалах, в пещерах – огни.

– Это ледяные девки, – Ганка продолжала говорить шепотом, словно горы вдруг стронулись с места и двинулись на них, чтобы окружить плотным кольцом, – они жгут огни, чтобы приманивать путников… Если кто заблудился.

– Ледяных девок я не видел.

– Их и нельзя видеть. Кто их видит, у того они забирают разум. И сердце делается как кусок льда. Когда старый Михась, он тогда еще не старым был, искал по горам овцу, он видел ледяную девку. Она сидела у горного ручья и расчесывала волосы. Белые-белые. Как лен… И он позвал ее, и она к нему подошла и поцеловала в лоб, и он… губы у нее были как лед и этот лед проник до самого сердца и он вроде как тронулся умом…

– Наверное, он ей просто не понравился, – сказал эльфенок, и глаза его сделались совсем зелеными, как стеклянные бусины, которые батька привез как-то с ярмарки (были там в низке еще и красные бусины, они Ганке больше нравились), – вот я бы ей понравился. Я бы подарил ей венок, и сказал бы ей, какая она красивая, и она бы не стала ворожить.

– Тьху ты, – на всякий случай сказала Ганка.

– Красивей, чем ты, – безжалостно добавил эльфенок. – У тебя дурацкие черные глаза. И волосы как в саже… И ноги тощие. И нос длинный.

Ганке стало обидно. Она вскочила с коряжки и уперла руки в бока.

– Ах ты… нечисть пузатая. Не буду больше носить тебе сыр! На себя посмотри… Вот уродец, а еще тоже мне…

Эльфенок, противно хихикая, отпрыгнул в орешник и теперь выглядывал из-за ветвей.

– Ох, как страшно! Ох, напугала! Вот заколдую тебя, превращу в жабу! Прыг-скок!

Он показал ладошкой, как скачет жаба. Получилось похоже. Ганка не удержавшись, фыркнула. На эльфенка нельзя было долго сердиться. Все равно, что сердиться на ветер или мимолетный теплый дождик…

* * *

– Ганка!

Ганка спустила на пол босые ноги, осторожно, чтобы не разбудить сопевших рядом меньших. Пол был холодным, и на нем лежал мутный квадратик лунного света.

– Ганка!

Она накинула кожушок и вышла на двор, отпихнув сунувшуюся было под ноги кошку.

Эльфенок стоял у окошка, но она заметила его только когда он пошевелился – он обладал потрясающим умением растворяться в пятнах тени и света, что днем, что сейчас, ночью. Огромная багряная луна стояла над зубчатыми елями, края ее были чуть размыты, но все равно видно было, как там, на дальних, залитых кровью лунных полях, брат убивает брата. Люди рождаются и помирают, вдруг подумала Ганка, а там, на луне, брат все держит брата на вилах…

– Ты чего?

Она ни разу не видела, чтобы эльфенок приходил в Зеленый Кут. Впрочем, кто тогда выпивает по ночам плошки с молочком?

– Я хотел чтобы опять… увидеть во сне горы, – эльфенок передернул острыми плечами, – узнать, что там такое, страшное… Но вместо этого… знаешь, Ганка, что я увидел?

– Откуда? – Ганка почесала одной босой ногой другую, потому что хотя ночь была теплая и даже душная, она вдруг ощутила, как вокруг ног обвился, точно лента, холодный воздух.

– Там, на поляне… где твои отец и братья жгут деревья. Ох, Ганка… Они ходят вокруг кучи, а куча дымит, а он по ней ходит и чем-то колотит. Зачем ходит? Зачем колотит?

– Это называется жигаль, – пояснила Ганка. – Это Роман, он жигаль, ходит по куче и колотит ее пестом, смотрит, не прогорело ли где… И батя говорит, это самое опасное, потому как можно провалиться внутрь, а там уж не выберешься, такая тяга, все гудит аж…

– Он провалился, Ганка. Мне снилось, что он провалился.

Ганка изо всех сил толкнула его в плечо – это было все равно, что толкать лунный свет, так быстро отскочил эльфенок.

– Ты, нечисть, ты все врешь! Нарочно врешь!

– Нет, Ганка, нет, я не вру, я же видел! Там, с той стороны еще кривая сосна растет… У нее ветки черные стали от жара и иглы осыпались. И он стоял там, и ударил этой штукой… пестом? И раз – и его нет… И такой столб искр и пепла, а потом фффух – огонь! И он так кричал, Ганка, так страшно кричал…

Ганка вытерла нос ладонью.

– Роман сгорел?

Роман, самый черный, самый злой, самый кривоногий, самый ловкий, самый быстрый из братьев, – и самый добрый к ней, к Ганке.

– Нет, Ганка, нет! – теперь эльфенок был рядом, и гладил ее плечо, с которого сполз кожушок, – он живой!

– Что ты тогда мелешь, дурень? – она прерывисто вздохнула, ночная тишина вкруг них с эльфенком заколебалась, пошла кольцами, точно озерная темная вода вкруг брошенного осторожной рукой камня.

– Когда снится… это только будет, Ганка, только будет.

А может, и не будет. Знаешь, так тоже бывало – снится, что дерево падает, и прямо на меня, и я тогда… просто не иду по той тропинке, и это дерево, Ганка, оно падает, но меня там нет… Меня там нет… А дерево падает, понимаешь?

Ганка поглядела на свои босые ноги. Они серебрились в лунном свете, словно у паненки какой…

– Сейчас, – сказала она, – только чоботы надену.

* * *

Зеленый Кут с пригорка походил на сбившееся в кучу стадо – черные низкие хатки, крытые соломой и гонтом, словно бы скребли небо мохнатыми спинками; луна зашла, оставив дальнее розовое сияние за дальним лесом, и теперь было видно, сколько звезд высыпало в небе. Соляной Шлях тек в нем, словно река, с водоворотами и омутами, и на берегу этой яростной реки пылал точно маленький костер Волосожар… Только над Горганами звезд не было – их пожрали темные тучи, из которых шел свой самосветящийся сухой огонь – бесшумные красноватые вспышки. Они делались все ярче, постепенно красной полосой охватывая хребты гор, словно там, разлегшись на горных пиках, извивался и пульсировал огромный огненный змей.

– Видишь, там? – шепотом сказала Ганка.

– Чего? – лица эльфенка почти и видно не было, зато глаза светились плоским зеленым огнем, Ганке аж страшно стало.

– Огненный змей вылупился. К солдатке полетит. Когда чоловик на войну ушел, а солдатке одиноко, она ворочается на перине, жарко ей, томится… и тогда к ней прилетает огненный змей. Ублажать ее. Принимает образ ее чоловика и шасть на перину… А она, дурочка, и не понимает, что это змей, ласкает его всю ночь – так он умеет глаза отвести. А утром, как займется, он шасть в окно…

– Ты сама видала? – с сомнением спросил эльфенок.

– Неа, – она покачала головой, – у нас всех, кого на войну брали, все вернулись. Повезло. Батька говорил, это потому, что мы с лесом срослись, а лес своих всегда обратно зовет. Даже дядьку Влодко, которого убили. Он так и вернулся – мертвый.

В темноте она то ли увидела, то ли почуяла, как эльфенок кивает… Ему это было не дивно – недаром мертвая Федора приходила учить его уму-разуму, правда, все реже.

Ночь и сама дышала точно черная, огненная клеть углежога – из невидимого гигантского поддувала тянуло скрытным сухим неутихающим жаром, и только когда они с эльфенком вошли под кроны леса, холодные воздушные ленты вновь обвились вкруг Ганкиных ног.

И ночной лес был чужим – словно бы тропинки, по которым Ганка ходила днем, уползли, как змеи, куда-то в овраги и под коряги. Наверное, они на самом деле живые, а днем только притворяются, что лежат на месте; Ганка бы и заблудилась из-за хитрости вредных тропок, но эльфенок держал ее за запястье своими цепкими худыми пальцами, так крепко, что ногти врезались Ганке в кожу, наверное, царапины останутся…

Ночной лес был полон звуков – шуршание палой листвы, топот маленьких ножек, фырканье, писк, шорох крыльев, чье-то далекое «угу-гу», треск веток, когда что-то большое и черное упало на них, и осталось сидеть, раскачиваясь черным пятном темноты на фоне подсвеченного неба… И везде – глаза: зеленые и красные огоньки, перебегающие, а то и перелетающие с места на место. А то, что она приняла за два особенно ярких глаза, вдруг закружилось, разлетелось в разные стороны, и к ним присоединился третий, замерцал и погас…

И глаза эльфенка, плоские, страшные, плывущие над тропинкой, и его горячая рука, цепко схватившая ее холодную руку, и вдруг деревья словно расступаются, и она уже на поляне, где дымится огромная кабан-куча, черная снаружи и багровая изнутри, и землянка, где спят батя и братья, кажется черным пустым холмом – а есть ли они там вообще или там давно поселилась нежить, при свете дня принимающая их облик?

Она обернулась, но эльфенок пропал, как не было, а кроны деревьев чернели уже на фоне не черно-багрового, но серого неба…

– Ганка!

Роман, кряхтя и разминая затекшие руки-ноги, вылез из землянки и направился в ближайшие кустики, на ходу спуская портки. Он, видно, собирался отлить, и тут как раз увидал сестру.

– Роман! – она вцепилась ему в рубаху, грязную, пропахшую потом, дымом и влажной землей, – Роман!!!

– Откуда ты? Чего тут делаешь? – он встряхнул ее, и нахмурился сердито, норовя заглянуть ей за спину, словно бы ища хвост или проверяя, отбрасывает ли она тень: наверное, думал, что это вилия, которая только прикинулась Ганкой…

– Я… – она запнулась. Эльфенок был ее тайной, никто в Зеленом Куте еще не знался с нечистью так близко (ну если не считать той дедовой вилии, которая, по слухам, и вилией-то вовсе не была), – мне приснился… страшный сон, Роман. Ох, какой страшный сон!

Она огляделась – вот она, кривая сосна, с того боку, что повернут к кабану-куче, ветки подпалены, иглы пожелтели и осыпались. А дальние ветки, те, что обращены к лесу, ничего, зеленые…

– С этого боку, Роман, вот с этого самого боку… Там все прогорело, Роман, вот те хрест, совсем прогорело, туда нельзя ступать, Роман. Там, внизу…

– Прогорело, говоришь? – Роман ткнул в сторону сосны корявой рукой, в мозолях и черных трещинах, куда навеки въелась сажа и угольная пыль, – с этого боку, говоришь?

Черные его глаза, обрамленные красноватыми веками с порыжевшими от дыма короткими ресницами, сощурились, когда он внимательно посмотрел на нее. А ведь, подумала она, на самом деле Роман вовсе не красивый… А всегда казался ей таким красивым – потому что был черным и сильным.

– Вот те хрест, – повторила она, прижимая ладонь к груди, – Роман, не ходи сегодня на кучу…

– Ладно, коза, – он потрепал ее по голове жесткой ладонью, такой жесткой, что ладонь цепляла Ганке волосы, потом слегка оттолкнул, – ты это… ты давай отсюда. У нас работа еще.

– Роман, – повторила она, всхлипывая, – не надо! Не ходи, а?

– Не пойду, – он переминался с ноги на ногу; ему хотелось отлить, но при Ганке было неловко, и оттого он злился, и сердито добавил:

– А вот батя сейчас встанет, он тебе наваляет, коза. Ты чего это по лесу ночью в одной сорочке скачешь?

Ганка только сейчас в ужасе осознала, что хотя и сунула ноги в чоботы и накинула на плечи кожушок, так и стояла сейчас в чем вскочила с постели: в простой холщовой рубахе до колен, что в ее возрасте было совершенно уж неприлично.

– Я просто… как приснилось, так и я… побежала, вот, сказать тебе. Я обратно, а ты не ходи на кучу, Роман, не ходи, не надо… – повторяла она, пятясь, пока поляна не скрылась за зарослями орешника. Она продолжала всхлипывать от тоски и безнадежности – Роман не поверил ей, а если и поверил, то – это она сообразила только сейчас, – ежели батя пошлет его на кучу, он не сможет отказаться, не скажет ведь, что струсил, или что ей, Ганке, приснилось что-то такое… Потому что если он откажется, то полезет Митро или сам батя…

Рассвет только занимался, мутный и красноватый, и как всегда, когда небо раскрывается, чтобы принять солнце, из него дохнуло холодом, и густая трава по обе стороны тропки обильно покрылась росой – и не только трава, все кусты, все заросли орешника. У Ганки мокрый подол липнул к мокрым коленям, а чоботы все были в черной грязи, но она совсем даже и не замерзла, потому что всю обратную дорогу бежала, красная и запыхавшаяся, – и уже было прикидывала, как бы понезаметнее пробраться на двор, как из-за плетня вышел отец Маркиан, совершая свой ежедневный утренний обход в безнадежной борьбе с молочными подношениями.

Ганка съежилась – нрав отца Маркиана был всем известен, и уже торопливо думала, что бы такое соврать, как тут склоненное над ней лицо отца Маркина сморщилось, рыжие ноздри раздулись, и он быстро-быстро обнюхал ей голову и плечи, чем испугал Ганку еще больше.

– Отец Маркиан, вы чего? – спросила она шепотом.

Он схватил ее веснушчатой рыжей ладонью за горячее плечо и не отпускал. Заголившееся запястье все поросло рыжим волосом, и Ганка ни с того ни с сего подумала, что отец Маркиан, наверное, везде такой, отчего покраснела еще больше.

– От тебя пахнет некрещеной тварью, – голос отца Маркиана начинался где-то в его бочкообразной груди. – С кем валялась? Вон, подол весь в зелени…

– Ни с кем, – шепотом ответила Ганка, – ни с кем, хрест святой, я нетронутая…

– А ежели нетронутая, куда ходила? Ты с кем это путаешься, девка?

– Ни с кем я не путаюсь, – уже зло сказала Ганка и вывернулась из-под неприятной мужской руки. У эльфенка, подумала она ни с того ни с сего, рука худая, теплая и ведет сквозь ночь, и держит легко и крепко…

Вспомнив про эльфенка, Ганка вдруг ощутила звонкую легкость, как бы расширение морозного ясного воздуха в голове и груди, и все стало видно далеко-далеко, словно в давнем ее сне, когда она летела над алыми и желтыми кронами, постигая тайны земли… До чего ж зеленые глаза у отца Маркиана!..

– А сами-то, отец Маркиан, – спросила она шепотом, – чьей крови будете? Лес-то близко.

Отец Маркиан выпустил ее плечо и отшатнулся.

Она смотрела и видела, как он пытается вытолкнуть какой-то звук, дергая жилами красной шеи, выпирающей из твердого воротника. Потом развернулся и пошел по улице, задевая долгополой своей одежей лапчатые стебли полыни.

– Ганка!

Оказывается, матуся стояла с той стороны плетня: видно, только что подоила корову, в подойнике теплое молоко исходило паром. И как это матуся так тихо подошла? Ганка и не заметила.

– Ты куда это ходила?

– Никуда, – тихо сказала Ганка. – Так.

Матуся, смугло-бледная, с тяжелой смоляной косою, спрятанной под платок, была женщиной тихой и, не в пример иным голосистым, которые только кричать и горазды, тяжела на руку – а то как иначе управлялась бы со своими чернявыми углежогами?

– Поди сюда.

Ганка, глядя себе под ноги, неохотно приблизилась.

– Сядь.

Матуся и сама села на поленницу, похлопав по ней и тем самым как бы обозначая для Ганки место, а потом сложила руки с распухшими пальцами на коленях. Ганка так поняла, что бить ее – по крайней мере сейчас – матуся не будет.

– Ты чего это отцу Маркиану такое сказала?

– А чего он? – мрачно спросила Ганка.

– Он хорошего хочет, отец Маркиан. Ты погляди только на себя.

– А чего я? – Ганка еще не придумала, то ли упираться и дерзить, то ли просить прощения и говорить, что больше не будет.

– Отец Маркиан, – продолжала мать, глядя не на Ганку, а себе на руки, – не любит тех, кто с ним одной крови. Хотя у него-то и крови этой чуть. Бабка его в лес ходила за хворостом, а пришла с пузом… Ей с дитем уехать пришлось, а потом Маркиан здесь приход получил… Кому-то ж надо, а он местных лучше иного знает. И лес знает.

Она вздохнула. Ганка ни с того ни сего подумала, что их матуся когда-то была красавица.

– Ты, Ганка, поостереглась бы. Все мы живем рядом с лесом, так что ты мне голову не задуришь… с лесными жителями хорошо играть. Но кровь у них дурная. И они бегают за нашими девками потому, что своих у них нет.

– Мамо…

– А потом что будешь делать? Совьешь гнездышко из травы и сунешь туда эльфенка? Федора померла, Ганка, кому еще подкинешь?

Ганка таращилась на мать, а та все сплетала и расплетала пальцы.

– Я, мамо, в лес не для того бегала, – сказала она наконец, – мне сон приснился. Приснилось, Роман в кучу упал. Я и побежала. Сказать ему, чтобы поостерегся.

Мать выпрямилась, напряженно вытянула высокую сухую шею.

– Да ты чего?

Ганка теперь и сама верила, что сон приснился ей, а не эльфенку.

– А он сказал, беги отсюда, коза, – Ганка всхлипнула и почесала нос о плечо.

– Как сглазили тебя, – шепотом сказала мать. – Неуж не знаешь: нельзя такого жигалям говорить. И если боишься – нельзя. И если снится – нельзя. У жигаля с удачей свой договор, нельзя его под руку толкать. Роман, ох, Роман!

– Я ж люблю Романа, мамо, – Ганка склонила беспутную голову, – я ж хотела как лучше…

– Как лучше она хотела, – мать встала и, морщась и растирая поясницу, наклонилась, чтобы подхватить подойник, – это все лесные чары… они-то глаза и отводят… таким дурехам, как ты.

– Мамо, а правда, что у них своих девок нет? – не удержалась Ганка.

– Нет или есть, а только никто их не видел, – сказала мать и пожала плечами, – никогда. Этих видят, ну, нечасто, бывает… А девок их – нет, ни разу. Может, прячутся они…

– А… вилии? Может, они, ну, с вилиями…

– Может, и с вилиями, – легко согласилась мать. Она стояла, выпрямившись, прислушиваясь к чему-то, а потом вдруг разжала руку, и подойник грохнулся на землю. Белое густое молоко выплеснулось через край и потекло лужицей.

Теперь и Ганке стало видно, как из-за пригорка показались двое, идущих друг за другом тяжело, осторожно, как бы зажатых двумя длинными жердинами, и между двумя этими жердинами было серое одеяло с красной каймой, и там, в одеяле, точно в люльке, невидимый, покачивался третий.

Мать, прижимая руку к груди, побежала навстречу, черная коса вывалилась из-под платка и прыгала по спине… Ганка побежала за ней, хотя больше всего на свете ей сейчас хотелось стать очень маленькой и куда-нибудь спрятаться, хотя бы вот под поленницу.

– Роман? – спросила мать тихо и безнадежно.

Батя сплюнул черным, должно, в горло ему набилась сажа.

И лицо у него было черное, а глаза красные.

– Провалился в кабан, – сказал он хрипло.

– Хоть есть что домой нести, – у матери искривились губы, словно она улыбалась…

– Живой он, мать, – сказал Митро. Он выглядывал из-за плеча отца, тоже чумазый, страшный, но сверкнул белыми зубами, впрочем, незаконная эта улыбка мигом погасла, точно зарница в ночи над дальними горами, – успел выскочить. И мы успели. Живой. Только обгорел сильно. Ну, до свадьбы заживет…

Мать, наконец, заплакала, тихо, словно бы с облегчением, и пошла рядом с носилками, заглядывая в лицо лежащему там Роману – тот, видно, очнулся, и Ганка слышала, как он постанывает от боли и скрипит зубами.

– Роман, – она выглянула из-за батиной спины, стараясь поймать взгляд брата.

Роман повернул на бок голову – ресниц у него больше не было, и бровей не было, а лицо все в черной корке, словно бы спекшееся, но глаза целые, хотя веки словно бы вывернуты наружу и оттого глаза казались голые…

– Ну что, коза, – вытолкнул Роман из черного рта – накликала?

* * *

– Матуся дала мне по уху, – сказала Ганка, – а Роман отворачивается к стене и молчит. А батя с Митро говорят, чтобы я больше не ходила к ним. Потому что я глазливая. И теперь им Василь еду носит, хотя он маленький еще. А отец Маркиан как меня видит, плюется. Тьху, говорит, на тебя, блудодейка.

На Ганку, раз уж она не ходила больше на куренную поляну, матуся навалила уйму всякой работы. И эльфенок пропал, как не было – хотя Ганка все ждала, что он появится, все оглядывалась – и на речке, и на выгоне… И уж совсем затосковав, пошла к коряжке, и вот он, тут – выскочил из-за орешника, где до того прятался, никому не видимый. Ганка сначала обрадовалась, а потом рассердилась – вот он, эльфенок, и ничего ему не делается, а все тумаки достаются ей, Ганке. Ей хотелось, чтобы эльфенок чувствовал себя виноватым, а он сидит себе, как ни в чем не бывало.

– А я знал, что ты придешь, – венок у него был из дубовых листьев, и листья эти отличали червонным золотом. Еще в венок были вплетены гроздья рябины. Красиво. – Во сне видел.

– А зачем я пришла, не знаешь? – спросила она сурово. – Я пришла, чтобы сказать, что нам нельзя больше видеться. И не бегай за мной!

– Разве я бегаю? – таращит свои зеленые глаза эльфенок. – Это ты за мной бегаешь!

– Я? Бегаю? – Ганка аж задохнулась от возмущения. – Ах ты, нечисть лесная! Да я… Да я ненавижу тебя! Ты мне всю жизнь испортил!

– Ганка, Ганка, я ж не хотел ничего плохого, – эльфенок, чтобы угодить ей, надел портки, и теперь сидел на их коряжке, смешно ерзая, потому что портки с непривычки ему мешали. – Разве я тебя чем обидел, Ганка? Мы же… даже не лежали вместе.

– Знаю, а только… нельзя нам больше видеться. Вот, последний раз пришла я на тебя посмотреть.

Она протянула руку и дотронулась до его щеки, гладкой, горячей и нежной, точно раковина-перловица.

– Как же я, Ганка? – зеленые глаза эльфенка наполнились слезами, стали похожи на маленькие болотца. В зелени и синеве плавали золотистые пятнышки – Ганка всегда дивилась, как это у него глаза могут быть такими разными; каждый миг – разные. Ах, как ноет ее бедное сердце – эльфенок уйдет навсегда, и волшебство уйдет навсегда. Приворожил ее, не иначе. Он и Федору когда-то так же приворожил, так, что она забыла своих и ушла с ним в лес, а ведь был совсем маленьким. Ах, эльфенок, эльфенок, что ты со мной делаешь!

– Что же я совсем один теперь? Как же я… И сыра не будет больше.

Последнее обстоятельство явно расстроило его сильнее всего, и Ганке стало обидно.

– У тебя ж Федора есть, – сказала она ехидно, – она хоть и мертвая, а поговорить любит.

– Федора больше не приходит, Ганка, – эльфенок качнул дубовыми листиками, после чего искоса поглядел на Ганку и большим пальцем ноги ловко подхватил с земли еще один упавший желудь, подбросил его в воздух и поймал – босой ногой же… – я ей сказал, чтобы больше не приходила.

– Это еще почему? – Ганка сняла чоботы и тоже попробовала поднять желудь босой ногой, но у нее ничего не получилось.

– Мы поругались, Ганка. Это из-за тебя… Она говорит, чтобы я с тобой не водился. Что это не дело, с тобой водиться. Чтобы я искал своих. Что я уже вырос и мне пора искать своих.

Федора хоть и мертвая, подумала Ганка, говорила на удивление разумно. Ганка так эльфенку и сказала.

– Я хочу с тобой, Ганка… Ты такая красивая.

– Со мной нельзя, – сердито сказала Ганка, – и ничего я не красивая. Сам говорил, чернявая и нос длинный.

Короткий нос эльфенка сморщился и он быстро-быстро потянул им воздух, точь-в-точь отец Маркиан.

– Может, и не такая красивая, но я без тебя не могу, Ганка… Ты ведь уже совсем взрослая стала, я же чую… Вы, люди, быстро растете. Я тоже скоро вырасту. Приходи ко мне жить в землянку, Ганка. Которую Федора вырыла. Она не велела никому ее показывать, а тебе я покажу. Там тепло. Ну, почти тепло. И я постелю листья папоротника, и мы будем лежать на них.

И везде насыплю цвет полыни, и пижму насыплю, чтобы нас не кусали блохи.

– Ты что, совсем дурень? – сердито спросила Ганка.

Может, дурнями лесные создания называть и нельзя, но этого уж точно можно – дурень и есть!

– Не хочу я жить в землянке и спать на папоротнике. Я хочу спать на лавке, и чтоб холстина была чистая, и одеяло шерстяное, и перина пуховая. Ты бы и правда лучше своих поискал, Листик… твои шалаши из веток плетут и приманивают светляков, и свистом разгоняют тучи, и в шалашах у них всегда лето…

Эльфенок опустил голову, и стал босой ногой чертить в пыли.

– Я искал своих, Ганка, – сказал он наконец, – только знаешь, что… они от меня бегают. Только я вижу кого-то из своего народа, он раз – и все. И пропал. Думаю, от меня человеком пахнет. Потому что я рос с человеком. И ел вашу еду. Вот сыр, например. А может, у меня есть ваша кровь, Ганка? Как ты думаешь?

– Не знаю, – шепотом сказала Ганка. – Не знаю. А только нельзя мне с тобой. Пойду я…

Она встала, взула босые ноги в чоботы и оправила юбку.

– Как же я один, Ганка? – сказал эльфенок так жалобно, что у Ганки аж сердце заныло. – Как же я теперь один?

– А как знаешь, – сухо сказала она. – А будешь приставать, бате пожалуюсь!

И пошла не оглядываясь, хотя почти не видела дороги из-за застилающих глаза слез. Эльфенок, думала она, нечисть, лесная некрещеная тварь, для него что правда, что вранье, все одно, и задурить голову он может так, что и сама не будешь знать, что правда, а что – нет. Так что пускай себе ноет и скулит, или пускай мирится со своей мертвой Федорой…

– Ганка, – эльфенок бежал за ней, легкий, словно и правда был в родстве с сухими листьями, что невесомо кружились под ветром, – Ганка…

– Ну чего еще? – сердито сказала она, не поворачивая головы.

– Ты меня бросаешь, Ганка, а я тебе что-то скажу. Не хотел говорить, а теперь скажу. Вот стань здесь, и я скажу…

Он вдруг загородил ей дорогу и худыми своими длинными руками прижал ее к стволу старой березы, такой старой, что эта береза уже и забыла, когда на ней в последний раз появлялась белая чистая кора… От эльфенка шел сухой жар, такой сильный, что Ганка отвернула лицо.

– Ужас что делается, Ганка! – теперь он дышал ей прямо в ухо. – В лес спустился тролль. Я его видел, Ганка, сам видел, он ходит и рычит. Весь в бурой шерсти, вот как медведь, правда, даже больше медведя.

– Все ты врешь, – сказала Ганка на всякий случай.

– Не веришь? Пойдем, покажу!

– Не хочу! – Ганка отчаянно замотала головой, так что косой своей хлестнула эльфенка по лицу.

– Не тролля, Ганка! На тролля нельзя смотреть. А то он сам на тебя посмотрит. Он же людоед. Просто что-то покажу. Пойдем…

– Меня матуся убьет, – сказала Ганка безнадежно.

Ах, эльфенок, эльфенок, что ты со мной делаешь… почему я тебя слушаюсь? Я же хотела уйти навсегда.

– Я ж ничего плохого. Только покажу. – И он потянул ее куда-то вбок от тропинки, где деревья были темней и гуще, а прошлогодняя листва пружинила под ногами.

Деревья окружали их, точно черные великаны, обутые в моховые чоботы; все они были в парчовых пятнах лишайника, и Ганке пришлось задрать голову, чтобы увидеть их кроны… как она тут оказалась? Куда позволила себя увести?

– Смотри, Ганка, смотри!

Он тянул длинными своими тонкими руками вверх, показывал ей на что-то, и Ганка увидела там, в вышине, свежие светлые царапины, словно бы кто-то очень сильный и высокий провел по коре дерева граблями. Кора свисала лохмотьями, и луб тоже свисал лохмотьями.

– Это медведь, – сказала она неуверенно.

– Вот и нет, – эльфенок опустил руку, и теперь стоял, от возбуждения приподнимаясь на цыпочки, – это тролль. Я его видел, Ганка. Видел, как он точил когти. У него ноги, как у человека, а лапы, как у медведя. И глаза желтые… и зубы желтые.

И он рычит – вот так… – эльфенок раскрыл розовый рот и рыкнул, одновременно ударив себя в грудь кулаком. Получилось слабо и неубедительно. Точно котенок мяукнул.

– Тише, дурень! Чего ты там прячешь? – Ганка схватила эльфенка за запястье. Из сжатого кулачка его торчало что-то, и она стала разгибать ему пальцы – по одному. Ему это нравилось, он делал вид, что не дается, опять пригибал пальцы к ладони, но наконец поддался и разжал руку.

На ладони лежали клочья бурой шерсти – и шерсть была толстая и длинная, длиннее медвежьей. И светлее.

– Он ходит и трется о деревья, – пояснил эльфенок, – чешется.

Ганка опомнилась. Она стояла среди огромных страшных деревьев, за которыми бродил огромный страшный тролль, и единственным ее защитником был пустоголовый эльфенок. И как это так получилось?

– Куда ж ты меня затащил, нечисть проклятая?! – взвизгнула она.

– Его теперь здесь нет, Ганка, я бы чуял… пойдем.

Она позволила себя увести – эльфенок знал тайные пути, словно бы умел подрезать и кроить тропки и прогалины, и она и вздохнуть не успела как следует, как оказалась у привычной коряжки.

– Дай сюда, – Ганка протянула руку, – я Роману покажу.

Может, Роман тогда поймет, какой опасности подвергалась она, Ганка, когда ходила ночью через лес на куренную поляну, и перестанет на нее злиться? А если что с Василем стрясется? Он же совсем маленький еще!

– Чего дать? – удивился эльфенок.

– Шерсть. Троллеву шерсть.

Эльфенок протянул к ней кулачок, потом разжал его. Ладонь была пуста.

– Тьху ты, – эльфенок каким-то образом ухитрился опять обдурить ее, Ганку. Заморочил ее, отвел глаза. Наверное, сам как-то настрогал эти царапины на дереве…

* * *

– Роман?

Брат не повернулся от стены – и что он там видит, разве что мох, которым законопачены щели, – но пошевелился, дав таким образом понять, что слышит ее, Ганку.

– Роман, а тролль может спуститься с гор?

– Ты чего опять плетешь, коза?

Роман все ж таки повернул голову и недобро прищурился. Утром и вечером матуся клала ему на веки тряпицу с отваром мяты, чтобы глаза не высыхали, потому что опухшие веки не натягивались на глазные яблоки, а то, что осталось от ресниц, слиплось от гноя. Мята покрасила лоб и щеки Романа зеленью, словно он был уже мертвым, но почему-то двигался и говорил. Ганка теперь боялась его, и даже миску с супом приносила так, чтобы не коснуться его руки… А кроме супа он ничего и не мог есть. Разве что молоко пробовал пить, матуся говорила, это полезно для него, но от молока его рвало черной рвотой.

– Ну, тролли… те, которые в горах. Людоеды.

– Нет в горах никаких троллей, – он скривил обожженный рот, – выдумки одни.

– Если есть эльфы, – сказала Ганка рассудительно, – должны быть и тролли. Путники пропадают? Пропадают. Куда они деваются?

Она еще поразмыслила и решила призвать на помощь высший авторитет:

– А батька говорит, тролли не спускаются с гор, потому что они любят холод. Они живут там, где лед и снег. И жгут там свои огни.

– Раз так, зачем кому-то из них спускаться с гор?

– Может, у него кончилась еда, – рассудительно предположила Ганка, – или его выгнал другой тролль.

– Ты, коза, совсем сдурела, – устало сказал Роман, откинулся на матрасе и закрыл глаза. Ганка постояла немного, ожидая, что, может, он что еще скажет, но Роман больше не двигался, только дышал коротко и хрипло, словно в горло ему вставили трубу. Тогда Ганка задула фитиль у плошки и забралась к младшим на лавку. Жаль, что эльфенок схитрил и не отдал ей троллью шерсть, она бы показала ее Роману. Или опять обдурил ее эльфенок? Отвел глаза? Может, это и не шерсть была, а пучок рыжей травы? Ах, эльфенок, эльфенок, когда тебя нет, я по тебе тоскую, когда ты рядом – сержусь… Она завозилась, устраиваясь поудобней, под боком сладко сопел Василь… До чего ж темная нынче ночь, это потому что новолуние, а в новолуние даже на двор лучше бы не ходить, это всем известно… А если эльфенок не соврал?

Тролль в лесу, кто такое видел?

И батька с Митром в лесу… Нет, глупости все это, эльфенок видит сны, он бы сразу прибежал, ежели что, он бы предупредил… Но ведь она, Ганка, с эльфенком поругалась. Сказала, чтобы не ходил за ней больше. Да, но эльфенок, если захочет, все равно придет, он такой, ее Листик… И правда листик, только не дубовый – липовый, прилипчивый такой листик. Да, но один раз он уже прибежал, и предупредил, и что из этого получилось хорошего? Ничего!

Ганка ворочается и вздыхает, и вот уже ей кажется, что кто-то ходит вокруг хаты, большой и страшный, кто-то трется о плетень, и плетень шатается под напором большого тела… а если он перешагнул через плетень и стоит во дворе? У тролля ноги, как у человека, а лапы, как у медведя, желтые зубы, желтые глаза… И он любит жить на холоде, а тут ему жарко, душно, оттого он особенно злой, да и голодный, наверное…

Ганка натягивает одеяло на голову – душно, но не так страшно. На какой-то миг, уже в полусне, она вздрагивает и прислушивается, ей кажется, что она слышит рычание тролля, – не так, как показывал глупый эльфенок, а как оно на самом деле. Но потом понимает, что это у дальней стены стонет и хрипит во сне Роман.

…Утром страхи уходят сами собой – такое оно, это утро, ясное, и сразу становится понятно, что жара ушла и в этом году уже больше не вернется, и что сухие грозы больше не будут пылать над горным хребтом. И Ганка даже улыбнулась сама себе: глупый эльфенок, он все выдумал из мести, чтобы напугать ее, чтобы она бегала за ним и просила, чтобы он посмотрел в этом своем волшебном сне наяву – нету ли опасности? А она и поверила – как дура. В рассеянности она бросает взгляд на плетень и останавливается с открытым ртом.

Потом осторожно снимает с жердины рыжий волос – вдвое длиннее ее, Ганкиной, ладони.

* * *

– Матуся!

Мать смотрит подозрительно – Ганка в последнее время чудит. Это томится и зовет ее созревшая плоть, думает мать, вон как вытянулась девка, и, пожалуй что, красавицей стала. Надо бы ждать сватов, но у Ганки теперь дурная слава, как знать, придут ли сваты? Придется на сторону отдавать. Чужакам отдавать придется, а наша кровь с чужой плохо смешивается… И ведь вроде никому не говорила Ганка про эльфенка, а все откуда-то знают. Не иначе отец Маркиан разнес повсюду. Лихорадка побери эти создания леса, они умеют задурить девке голову, умеют заворожить, даже и святой хрест не помогает. Встретишь такого вот – белого, золотого, улыбнется он – и пропала девка. Хорошо их в последнее время меньше стало. Может, и совсем не останется.

– Что это у тебя, доча?

Ганка разжимает кулак.

– Матуся, – говорит она быстро-быстро, – он показал мне дерево, оно все сверху ободрано было, вот те хрест, матуся, и волос длинный, и он тоже мне его показал, а потом спрятал, я говорю – дай сюда, а он не дает, и я спросила Романа, а может тролль с гор спуститься, а Роман сказал, нет никаких троллей, это все выдумки, а я говорю, раз эльфы есть, то как и троллям не быть, и они все людоеды, а Роман сказал, отстань, коза, а ночью кто-то ходил вокруг дома, ходил-ходил, а я утром встала и вот оно что… на плетне висело. Он, что же, получается, вокруг нашей хаты ходил? Что же это делается, матуся?

Мать молчит, и только бледнеет, так быстро, что глаза кажутся совсем черными – и очень большими.

– Ты-то мне веришь? – с тоской спрашивает Ганка.

– Верю, – сухо говорит мать.

– И вовсе я тогда ничего не накликала. Само так получилось.

– Знаю, – эхом откликается мать, – само так получилось.

Мысли ее заняты чем-то другим. Потом она решительно говорит:

– Иди в хату. И дверь заложи. И носа на двор не кажи, поняла?

– Поняла, матуся. А что…

Та коротко махнула рукой, показывая Ганке, чтоб та заткнулась.

– И Василя никуда не пускай. И меньших. Даже на двор не пускай. Ясно?

– Ясно… А что…

Мать, отстранив ее, сняла с гвоздя кунтуш, торопливо натянула его и накинула на голову платок.

– Ты куда, матуся?

– До отца Маркиана, – мать вздохнула, – куда ж еще?

– Так что, выходит, есть тролли?

– Есть, есть, – мать протиснулась мимо Ганки, кисть платка мазнула Ганку по лицу, – как не быть.

И, уже у двери, так что Ганка едва разобрала:

– Обещал вернуться, вот и вернулся… ох, ты, боже ж ты мой…

Ганка отбежала к окошку: мать торопливо бежала в сторону крытой гонтом церкви, углы платка и черные косы, казалось, летят за спиной сами по себе.

* * *

– Что там такое, коза?

Ганка вздрогнула.

Роман не спал, он приподнялся на постели и морщился, потому что холстина прилипла к обожженной спине, и он пытался отодрать ее, осторожно шевеля плечами.

– Так… матуся пошла до отца Маркиана.

– Зачем?

Ганка еще раз выглянула в окно.

Десятка два зеленокутских мужиков бежали в направлении леса – все они держали наперевес кто вилы, кто топоры, впереди с ревом несся отец Маркиан, сам огромный и страшный, как тролль, и размахивал тяжеленным кадилом.

– Тролля бить побежали, – сказала она деловито. – Ты, Роман говорил, не бывает троллей, а матуся мне сразу поверила.

– Раз побежали бить, значит, есть, – криво усмехнулся Роман. Потом еще сильней сморщился от боли и сказал, – ты мне тряпку-то на глаза положи. Печет…

– Сейчас. – Ганка намочила холстину в миске с отваром, отжала ее и осторожно положила Роману на глаза – тот их пытался закрыть, но не смог, и полоски белков виднелись меж веками.

Прохладная тряпица, видно, принесла ему облегчение, и лицо Романа расслабилось.

– А знаешь, коза, – он осторожно откинулся на подушки, – я однажды видел ледяную девку. Вот как тебя.

– Правда? – Ганка подумала, что ее-то, Ганку, Роман из-за тряпицы как раз и не видит.

– Давно, тебя еще и на свете не было. А я тогда на спор в горы пошел. С парнями поспорил, что, мол, не побоюсь. Вижу – тень на снегу… Смотрю – стоит. Холодно, а она босиком… И на голове – венок из горных подснежников. Красивая. Только пугливая очень. Знаешь, все врут про них. Ничего они не отбирают разум. Они сами нас боятся. Я улыбнулся ей, и она мне, Ганка, тоже улыбнулась. Зубы мелкие, белые, а глаза зеленые. Наши девки все чернявые, а эта беленькая. Вот, сколько я не вспоминал, а сейчас вспомнил…

– Что ж ты, – спросила, помолчав Ганка, – даже и не поцеловал ее?

– Да я сам испугался… Только я к ней – он вышел. Тролль. Огромный. Как гора прямо. И как зарычит… На нее, на меня. Она шасть – и нет ее. Они их стерегут, тролли.

– Что ж ты вчера говорил, что троллей нет? – упрекнула Ганка. – Что я выдумала все?

– Испугался я тогда, – Роман вздохнул под своей тряпицей, – как дал деру… так никому и не сказал.

– А я-то… – Ганка не успела докончить, потому что дверь вдруг затряслась от ударов снаружи.

– Тролль! – она взвизгнула и прижала руку к губам.

– Ганка, – кричали из-за двери, – открой, открой скорее! Это же я! Открой скорее! Он за мной гонится! Открой же!

– Кто это? – Роман приподнялся на постели, и начал воспаленной рукою осторожно стаскивать с лица тряпицу.

– Это… – Ганка не договорила, подскочила к двери и убрала полено, которым дверь приперла. Василь и двое младших сидели, сбившись в кучу, испуганно сопя. Ганка сама их напугала, чтобы не бегали – мол, если выбегут на двор, придет страшный тролль, съест их…

Где же матуся? – подумала она мимолетно, – пошла до соседей? Или так и осталась в церкви?

Листик ворвался в хату и стоял теперь, дрожа и озираясь, тощие ребра ходили ходуном.

– Ганка, Ганка, я его видел! Он такой страшный!

– Эльфенок, – сказал Роман, – провалиться мне опять в кучу, эльфенок! Кого ты привадила, коза?

– Он такой страшный, – повторял Листик, он был слишком перепуган, чтобы обращать внимание на Романа, – он рычит… и он огромный, Ганка, огромный!

– Так я… – Ганка с натугой вновь пододвинула к двери полешко, – это ничего… Он же безвредный, эльфенок. Это мой Листик!

– Безвредный? – Роман пытался встать, но обожженная кожа саднила, и оттого он шипел от боли. – Эта нечисть? Выгони его или я сам его вышвырну. Хочешь, чтобы тролль пришел за ним сюда?

– Ганка! – эльфенок охватил ее руками, прижался к ней, и у нее, несмотря на страх, стало горячо и сладко где-то там, внутри. – Спаси меня, Ганка, не отдавай троллю!

– Не отдам, – Ганка и сама охватила эльфенка руками, так они стояли посреди хаты, обнявшись.

– Совсем сдурела, – сказал Роман и, нащупав кочергу, крепко ухватил ее обгорелой рукой. – Убирайся отсюда вместе со своей нечистью!

Роман подумал, я зачарована. Я сама уже как некрещеная лесная тварь, лихорадочно думала Ганка, обнимая эльфенка – а раз так, то можно отдать меня троллю. Я ж сглазила его, Романа, когда он упал в кучу…

– И пойду! – не выпуская эльфенка из объятий, она шагнула к двери, но тут клятый эльфенок ужом выскользнул у нее из рук и хихикнул!

– Да никто за мной не гонится!

Весь его видимый испуг прошел, и дышал он теперь спокойно, и лукавую рожу скорчил…

– Ах ты, нехристь поганая – устало сказала Ганка.

– Убирайтесь отсюда, – Роман взвесил кочергу в ладони, – оба!

Эльфенок вновь подскочил к двери и легко отодвинул тяжелющее полено.

– Пошли, Ганка, пошли! Тут страшно, душно, тесно. Я не люблю, когда душно-тесно. Тут воняет…

Он сморщил нос.

Пахло, и правда, не очень-то. Роман болен, думает Ганка, а от больных всегда пахнет известно как.

– Да, но тролль?

– Нету никакого тролля, – хихикнул эльфенок, – я обдурил тебя. Хотел напугать – вот и напугал.

– Зачем?

– Так просто, Ганка. Ты на меня рассердилась, и я тебя напугал. Больше не сердишься?

У бедной Ганки голова пошла кру́гом… Задурил ее эльфенок, совсем заморочил, так что она, Ганка, уже и не понимала, где правда, где ложь. Клятая лесная тварь, нехристь. А ведь отец Маркиан и все зеленокутские мужья носятся сейчас по лесу с вилами и топорами…

– А… царапины на дереве?

– Старые грабли я украл. Забрался на дерево, ну и… Ох Ганка, Ганка, я ж люблю тебя, разве я повел бы тебя в сердце леса, если бы там ходил страшный тролль?

– А шерсть откуда?

– Это овцы шерсть, Ганка. Я ее корой дуба покрасил. Ты что ж, овечью шерсть не узнала?

Ганка на миг зажмурилась. Потом открыла глаза. Нежная паутина невесомо летела в воздухе, невесомо коснулась ее лица. Последние летние деньки стоят, тихие, теплые… Что ж она, Ганка, натворила? Такой шум подняла – даже и не верится. А уж что матуся с ней, с Ганкой сделает, когда все раскроется, и подумать страшно. Может, не говорить никому, что тролля нет? Побегают, пошумят и вернутся.

– Ночью, – сказала она наконец, – кто-то ходил у хаты… шумел, рычал. О плетень терся. Тоже шерсть оставил.

– Так это ж был я, Ганка! – эльфенок хлопнул себя по коленкам и захохотал, аж затрясся весь, – я нарочно на плетне сидел, качался! Весело было…

Ганка размахнулась и ударила его по щеке. Эльфенок замер, удивленно вылупив глаза.

– За что, Ганка?

– Что ж ты наделал, Листик? Теперь все меня со свету сживут – и Роман, и мамуся, и отец Маркиан. А когда батя вернется с куренной поляны – ох, и подумать страшно!

Ганка села на поленницу и закрыла лицо руками. Хорошо бы куда-нибудь спрятаться, совсем спрятаться, пока не вернулись зеленокутские мужики с отцом Маркианом во главе…

Поленница была теплой, приятно шершавой, и пахло на дворе, и верно, не так, как в доме – хлевом, молоком, разогретым на солнце деревом, полынью…

Листик присел рядом, обнял за плечи, гладил теплой рукой по голове. Она поначалу отмахивалась, точно от назойливой мухи, потом перестала. Ах, эльфенок, эльфенок, нехристь лесной, что ты со мной делаешь?

– Я ж нарочно, Ганка. Чтобы тебя из дому выгнали. Роман черный, злой. Не будет любить тебя, больше не будет. Я буду любить тебя, Ганка. Теперь пойдешь ко мне жить? В землянку?

Ганка всхлипнула и утерла нос рукавом.

– Совсем дурак, что ли?

– Пойдем, Ганка, пойдем… пока они не вернулись, пойдем!

Ганке вспомнилось, как гнал ее Роман на двор, прямо в лапы страшному троллю, как кричал – «убирайтесь отсюда оба»!

Она встала, вздохнула, отбросила косу за спину и выпрямилась.

– Пойдем!

Не иначе как у эльфенка растет его волшебная сила, и хитрость растет вместе с ней, – заманил он Ганку к себе, в свою землянку, ведет ее по тропинке, ныряет под тяжелые ветки, собирает по пути землянику, подносит ее Ганке на грязной своей ладошке, и вот идет Ганка покорно вместе с ним, а ведь не собиралась… И то, куда ей, Ганке, деваться: потихоньку, исподволь рассорил ее эльфенок со всеми – и с Романом, любимым братом, и с мамусей, и с отцом Маркианом… И уж не сам эльфенок и наколдовал ту злую удачу Роману? А она, Ганка, поверила, а значит, тоже виновата в том, что лежит Роман в душной хате, весь обгоревший, и скрипит зубами, и плохо пахнет…

Лес стоит зеленый, светлый, тихий, паутина чуть колеблется в воздухе, сверкает на солнце, волшебный лес…

Вот он, эльфенок, скачет рядом, вприпрыжку. Совсем задурил эльфенок голову бедной Ганке. Будет она теперь лежать рядом с эльфенком на подстилке из папоротника, будет щеголять в венке из красных листьев, забудет людские обычаи, и стыд тоже позабудет…

– Вот, Ганка, вот, пришли.

Ганка озирается, точно во сне. Где явь, где кошар… совсем запутал ее эльфенок, сама стала как он, сна от яви не отличает. Вот смыкаются темные ели, вот расступаются, зеленый купол, шатер, моховой пригорок…

Но нет никакой землянки: развороченная страшная яма, какие-то тряпицы, ветки, влажные, рухнувшие бревна, мокрицы шевелятся, и рядом, ох, рядом такой же развороченный длинный холм, и пахнет влажной землей, и что там торчит из этой земли, что белеет, не кость ли?

И пахнет повсюду… кровью пахнет.

– Листик, – говорит Ганка сухими губами, – что же это, Листик? Куда ты меня привел?

И сверкают в полутьме глаза ее эльфенка – зеленые болотца, куда провалилась она, Ганка, навсегда провалилась.

– Обманул я тебя, Ганка, – признается Листик, и голову повесил, а глазами все стреляет туда-сюда, – обманул тебя… Потому что есть тролль. Пришел с гор. Разворошил землянку, ревел, крушил все. Я еле убежал, Ганка. И могилу Федорину он разрыл. И козочку мою убил, Ганка, убил тролль мою козочку. Как я теперь жить тут буду? Как Федора со мной разговаривать будет? Откуда ей приходить? И козочку жалко, ох, как жалко, Ганка. Обманом я тебя сюда выманил, Ганка.

– Зачем? – спрашивает Ганка тихо.

Ох, Ганка, не лежать тебе с эльфенком на листьях папоротника, не жить в землянке. Не нужна ты эльфенку. На смерть тебя выманил проклятый эльфенок.

Эльфенок выпрямился, тощий, бледный, волосы точно золотая лисья шкурка.

– Я должен убить тролля. Помнишь, мне снилось, Ганка? Помнишь? Кто-то большой, страшный… Помнишь мой сон?

Я потом столько раз пытался посмотреть его дальше – и не смог. Теперь понял – это же был тролль, Ганка. Помоги мне, Ганка. Мне самому не справиться.

– Как? Как помочь? – еще тише, совсем уж шепотом.

– Он тебя не тронет, Ганка. Ты девица. Тролль любит таких, как ты. Он ледяных девок в пещерах прячет, никого к ним не подпускает, сам с ними играет. Он и тебя захочет украсть, Ганка. Улыбнись ему… Он пойдет за тобой. Пойдет, куда я скажу.

Ганка молчит. Потом быстро-быстро кивает. Теперь одна надежда на эльфенка, на предателя. Зачем, ах, зачем она с ним связалась – говорила ведь матуся, нельзя играть с лесными созданиями, и отец Маркиан говорил.

Она поднимает голову, вновь забрасывает косу за плечо и улыбается.

И видит глаза тролля вверху – желтые, страшные.

Ох, какой он страшный, этот тролль, – словно корявое дерево, огромное, поросшее мохом, руки-ветки, морда вытянутая, глаза светят из-под низкого лба, из огромной пасти вырывается рык, и бьет он себя лапой в грудь, и грудь гудит, как барабан.

И Ганка как-то понимает новой своей женской сутью, что тролль красуется перед ней, перед Ганкой…

И она опять улыбается и поводит плечами, и тролль еще пуще колотит себя в грудь и ревет; и тут эльфенок хватает ее за руку, как тогда, ночью, и они бегут, подныривая под ветки, перепрыгивая через коряжки, и тролль несется сзади, расшвыривая упавшие деревья, ломая ветки, и Ганка слышит треск и топот и рык, и оттого несется, не помня себя, и боится оглянуться, потому что знает, что она увидит – страшную мохнатую тень на фоне древесных стволов, а ногти эльфенка врезаются ей в запястье, и эльфенок тянет, тянет ее за руку. И они опять бегут, он знает тайные пути, ее эльфенок, а тролль застревает в буреломе, расшвыривает ветки, опять ревет, ох, лучше бы он никогда не спускался с гор. И вот они выбегают на поляну, и Ганка озирается и чует знакомый запах горящих поленьев, и дерна, и травы, и точно в тумане выплывает из пестрой сумятицы сердитое лицо бати и удивленное – Митра, потому что они как раз собрались закрывать поддуваленки, когда на поляну выскочили, задыхаясь, рука в руке, Ганка с эльфенком.

И тролль выскочил следом за ними, с ревом проломился сквозь орешник.

Батя потянулся за топором, он был смелым человеком, батя, но тролль махнул гигантской лапой, и батя отлетел в сторону, точно кукла-мотанка. А тролль стал перед Ганкой, и Ганка увидела его поросшее рыжей шерстью тулово, и огромное мужское естество. И тут тролль наклонился, приблизил свою морду к Ганкиному лицу (его черные ноздри раздувались и сдувались – туда-сюда, туда-сюда), и он обнюхал Ганку, и вдруг протянул лапу и дотронулся пальцем ей до щеки…

И Ганка, помня наказ проклятого эльфенка, улыбнулась и лукаво повела плечом.

Ах, где ты, эльфенок, неужто у тебя совсем нет сердца, неужто отдашь ты меня на растерзание троллю?

Нет, не подвел эльфенок, выскочил откуда-то сзади, оттолкнул Ганку, и тоже, точно как тролль, ударил себя в тощую грудь, и зарычал, смешно и тоненько, точно кошка мяукнула…

И вот так они стояли и били себя в грудь, и рычали друг на друга, а потом тролль поднял лапы и пошел на эльфенка – он был огромным, точно гора, и черным, а эльфенок совсем маленьким, в точности как в Писании, там, где про Давида и Голиафа, Ганка помнила, отец Маркиан рассказывал. И эльфенок еще раз мяукнул и стукнул себя в грудь, а потом повернулся и побежал, и тролль побежал за ним, размахивая лапами. И каждый раз казалось, что он вот-вот настигнет эльфенка, но эльфенок все уворачивался, все не давался, и Ганка видела, что он все ближе и ближе подходит к кабан-куче, и вот он уже на ней, сверху, прыгает на куче, легкий, худой, с торчащими ребрами, совсем невесомый. Вот он стал на верхушке кабан-кучи, ударил себя в грудь и зарычал. И в дыму, идущем от поддуваленок, он вдруг показался Ганке очень большим, почти как тролль, и рык его стал громким, и тень его упала на тролля, и тролль тоже зарычал, и прыгнул на кучу, как раз с той стороны, где росла кривая сосна с желтыми, скрученными с одного боку иголками.

И сноп искр взметнулся аж до неба.

И Ганка закрыла глаза, а потом уши.

А когда отвела ладони от ушей и открыла глаза, увидела, что Митро помогает подняться бате, а на поляне стоит целая толпа зеленокутских мужей с вилами и топорами под предводительством грозного отца Маркиана, и матуся стоит тут же и закрывает рот уголком платка, а эльфенка нет нигде, нигде больше нет эльфенка, только покачиваются ветки орешника на дальней стороне поляны, и доносится откуда-то:

– Ганка! Я вернусь! Я приду до тебя, Ганка!

…и затихает вдали…

Ганка растерянно озирается и спрашивает:

– Матуся, ты чего? Ты чего плачешь?

* * *

Роман раньше был злой и веселый, а стал злой и мрачный. Матуся делала ему примочки из кислого молока, а потом – из отвара подорожника и чистотела: черная корка сошла со лба и щек, и на ее месте появилась новая, но какая-то неправильная, словно бы непристойно розовая, и все Романово лицо казалось словно бы голым, и девки в пестрых платках и распахнутых полушубках больше не торчали подле плетня, чтобы как бы случайно столкнуться с Романом у калитки, и не прыскали в ладошку, и не краснели, оттого, думала Ганка, Роман и злился… Но Ганку больше не трогал, видно, стыдился того, что выгнал ее тогда во двор, прямо в лапы к троллю.

Теперь Роман все время сидел дома и плел вместе с младшими короба из ивовых прутьев, пока батя с Митром на куренной поляне ломали кабан и копали уголь. Как только снег окончательно станет, по зимней дороге приедет на розвальнях управляющий и увезет в коробе уголь, тот, что получше. А тот, что похуже, батя с сыновьями сам повезет вниз, на ярмарку… Но прутья у Романа ложились криво, потому что обгорелые руки не слушались, и оттого Роман злился еще больше. К тому же снег никак не мог лечь, выпадал и стаивал, выпадал и стаивал, сменялся секучим дождем, заключавшим ветки в ледяные короба. Дорогу развезло, и поговаривали, что в ближнем лесу уже видели медведя-шатуна, а то и нескольких.

Потом снег все ж таки стал, как раз к Николе, приехал управляющий, красный, довольный, в теплой шубе, потрепал Ганку холодной красной рукой по голове, сказал, мол, красавицей девка растет, и в тот же день уехал с коробом угля, так, что только снежная пыль вилась за санями. А потом и батька с Митром запрягли Гнедка и отправились на ярмарку, а Роман остался и молча выходил на двор, стоял у плетня и так же молча возвращался и ложился лицом к стене: его новая кожа не выносила холода и слезала клочьями.

С ярмарки батя привез обновки – матусе яркую шаль, младшим – пряники, а ей, Ганке – яркую ленту и круглое зеркальце в оправе из стекляшек. Зеркальце было маленькое, но каким-то чудесным образом вся Ганкина физиономия туда помещалась, и Ганка при свете зимнего холодного утра пыталась разглядеть, и правда ли она стала красавицей, как сказал пан управляющий?

И решила, что нет, – красавицы беленькие, розовенькие, синеглазые, вроде ледяных девок, а она, Ганка, как была чернявой, так и осталась. Правда, что-то в ней появилось новое, самой ей непонятное, потому что зеленокутские парубки что-то уж очень часто стали ходить мимо их окошек, в распахнутых тулупчиках, поигрывая топориками с резной рукоятью. И как бы просто так ходят, а нет-нет, да и кинут взгляд в окошко, за которым сидит за пяльцами Ганка и вышивает то крестиком, то гладью.

И матуся говорит, что весной, пожалуй, надо будет принимать сватов, а батя молча кивает.

И еще матуся тихо плачет ночами… Батя храпит, ничего не чует. Но Ганка слышит.

Ганка и сама ночами плачет и прислушивается все, прислушивается – не ходит ли кто вокруг хаты под холодной полной луной, не трется ли о плетень… А морозным синим утром как подоит корову, тихо-тихо обходит хату, сначала посолонь, а потом и противосолонь… И пока никто не видит, снимает с жердины жалко обвисший, покрытый инеем веночек – из зеленых еловых веток, из рыжих сухих листьев дуба, и аккуратно обирает ладонью свисающие с плетня космы рыжей шерсти. А следов на снегу уже нет, потому что перед рассветом прошла поземка.

Виктор Ночкин.Ночью все эльфы серы.

– Господин Джек Джонсон! – эльф в сияющей на солнце кольчуге едва глянул в грамоту, предъявленную приезжим, и заулыбался, будто вычитал что-то очень приятное. – Добро пожаловать в славный Гауллин! Старейшины будут счастливы принять вас в Хрустальном Дворце!

Джонсон забрал пергамент, буркнул что-то вроде приветствия и проехал в ворота. В портале было темно, и стук копыт гулко звучал под нависшими сводами. Джек опасливо косился на черные щели бойниц справа, слева и над головой. Мрачное местечко… тем разительней оказался контраст, когда гость выехал из полумрака на залитую светом широкую улицу. Джек, конечно, слыхал, что у эльфов все чисто и красиво, но такого даже представить себе не мог. И ведь он не в центре города эльфов, а на самой окраине, у городской стены.

В столице королевства, откуда приехал Джек, за городской стеной начинались трущобы. Покосившиеся хибары, грязь и мрачные оборванцы, провожающие проезжих неприветливыми взглядами – вот что такое трущобы. А здесь, в Гауллине… Джек ловил на себе любопытные взгляды, все улыбались, такие чистенькие, довольные. Гостю чудилась в этих улыбках насмешка. Рука сама собой тянулась пощупать ремень – не расстегнулся ли, проверить, на месте ли пряжка – может, что-то не так, и эльфам смешно глядеть на растяпу? Но нет, наряд Джека был в порядке, разве что заляпан грязью – пока дорога не пересекла границу страны эльфов, то и дело попадались топкие участки. Но после таможни было сухо, чисто. Можно подумать, здесь и дожди не идут.

А прохожие улыбались Джеку, словно старому знакомцу. Красивые, молодые. По виду эльфа не определишь, сколько ему лет: может, все триста! Они не старятся со временем, если жили счастливо. Прожитые годы накладывают опечаток на их внешность, лишь если они грустили.

Ближе к центру Гауллина здания были выше и резьба на карнизах – причудливей. Здесь жили эльфы побогаче, однако Джеку и дома на окраине казались едва ли не дворцами. Он косился на чистое стекло в окнах, на аккуратно расписанные наличники, на стройные очертания фасадов… да здесь даже булыжники мостовой сверкали так, будто их ежедневно моют с мылом! И эти стройные улыбчивые красавцы-горожане! Джек ощутил, как в груди закипает злоба: сжечь бы здесь все! Завалить мостовую объедками, запрудить улицы алчными злобными нищими в лохмотьях… Точно! Ведь здесь никто не просит милостыню на перекрестках! Неужто все богато живут? Все при достатке?

Вот эльфийка неосторожно взмахнула корзиной и просыпала яблоки, круглые румяные плоды покатились по сверкающим отполированным булыжникам. В столице королевства сейчас непременно налетела бы стайка сорванцов и оставила бы растяпу без яблок. А вот и они! Джек заметил подбегающих детишек и злорадно ухмыльнулся: ну, сейчас… Ребятня, весело галдя, похватала яблоки и… собралась к женщине. Джек растерялся – как же так? Дети сложили яблоки в корзину, эльфийка потрепала мальчишку по плечу, погладила девочку с длинными золотистыми косами по голове, вручила каждому помощнику по большому спелому яблоку… потом заметила ухмылку Джека и улыбнулась в ответ. Он торопливо ткнул каблуками лошадь в бока и проехал мимо. Сжечь бы здесь все… чтоб не скалились так сладко!

В гостинице Джека встретили, будто долгожданного гостя. Двое эльфов, выглядящих, по людским меркам, лет на семнадцать, выбежали, стоило ему постучать в ворота, приняли лошадь, помогли спешиться и, наперебой заверяя, что вычистят и накормят животное, повели коня в стойло, а Джека в жилое здание. Распоряжавшийся там эльф – то ли владелец, то ли управляющий, встал при появлении Джека и с достоинством поклонился.

– Господин Джек Джонсон, – торжественным тоном произнес он, – ваши апартаменты готовы. Приближенным его величества короля мы рады.

«Даже не стал говорить, что приготовил лучший номер, – подумал Джек, – наш трактирщик так сказал бы непременно! Соврал бы, разумеется, но ведь сказал бы! А этот что же не набивает цену своим услугам?» Впрочем, оглядевшись, Джек решил, что в таком богатом заведении и самая убогая комната наверняка окажется побогаче собственного жилища господина Джонсона… его здесь привечают, называют приближенным его величества. Ну да, можно и так сказать.

Он приехал продлить договор на поставки строевого леса. Эльфы берегут собственные леса, покупают древесину в королевстве. А Джек Джонсон, как ни крути, королевский чиновник. Четвертый секретарь смотрителя вод и лесов его величества. Юнцом браконьерствовал, попался, был бит и заключен в тюрягу, раскаялся, подался в лесничие и, отлично зная повадки прежних собратьев по ремеслу, быстро прославился как неутомимый и удачливый преследователь браконьеров. Так и сделал карьеру, дорос до четвертого секретаря. Теперь вот Джек Джонсон – чиновник его величества, посланник в край эльфов.

Те же улыбчивые юнцы, что встретили Джека во дворе, повели гостя в апартаменты. Походный кофр с письменными принадлежностями и чистой одеждой поднесли. Джек сперва отдернул кофр, хотел сам нести. На постоялых дворах королевства такие ловкачи, случается, прислуживают: пока донесет поклажу, половину вытрясет из кофра, а ты и не заметишь, как ухитрился! Но ведь эльфы не воруют, верно? Честные… сволочи. Джек с малых лет усвоил: если некто не пытается надуть тебя в мелочах, значит, готовит крупную подлость. Ждет, пока доверишься. Но то у людей, а здесь эльфы… О коварстве этого народа Джек наслышан, но по мелочам эльфы не воруют – во всяком случае, в собственном заведении.

Когда прислуга удалилась, Джек вздохнул свободнее. Распаковал вещи, переоделся в чистое. Он собирался нынче же до конца дня покончить с делами, чтобы на рассвете отправляться восвояси. Не по себе здесь как-то, неуютно… и слишком чисто. И слишком много улыбок. И слишком… не по-людски!

Переодевшись, Джек отправился в Хрустальный Дворец. Дорогу спрашивать не пришлось – сияющее тысячей широких застекленных окон здание было видно издалека. Джек снова подивился, как непривычно устроено у эльфов житье. Ну кто ж так строит? К чему широкие окна? Гораздо практичнее узкие – из них можно отстреливаться во время штурма. И тонкие стекла – ведь побьют их! Расколотят вдребезги, если чернь взбунтуется! Правда, встречные эльфы выглядели довольными и не склонными к мятежу… да и обозвать чернью веселых нарядных горожан язык не повернется. Здесь крылась некая несправедливость: нельзя так жить, неправильно это, не по-людски. «Впрочем, они ведь не люди, – напомнил себе Джек, – а эльфы».

В Хрустальном Дворце Джонсона тоже приняли с отменной вежливостью. Перед королевским чиновником не лебезили, однако и ни единым жестом не показали презрения либо неприязни. Усадили за стол, предложил какой-то эльфийский напиток, пряный и сладкий. Мигом уладили все формальности, возложили печати на привезенный Джеком пергамент, вручили господину четвертому секретарю его экземпляр… Джек снова удивился: быстро и без проволочек все решилось, никто не потребовал мзду, не заставляли ждать. Нет, так дела не делаются!

По пути в гостиницу Джек решил заглянуть в кабак, поужинать и заодно поглядеть, как развлекаются нелюди. Но в заведении ему не понравилось – слишком спокойно. Зал был небольшой, уютный, накормили отменно вкусно, денег лишних не взяли, но… что за развлечения у местных! На подиуме тонким голоском пела эльфийка, мальчик играл на скрипке. Пела девчонка сладко, у Джека даже сердце замирало от мелодии и чистоты голоса, да и песенка была славная… но за окном уже начало темнеть, а никто до сих пор не напился, не полез в драку. Даже с Джеком, чужаком, не затеяли ссоры. Он даже не перехватил ни одного косого взгляда. Никаких человеческих развлечений! Сжечь бы здесь все…

В Гауллине на каждом шагу чудился обман, затаенная угроза. Если все милы и приветливы – значит, жди беды. Джек, ворочая под сердцем колючий ком плохих предчувствий, расплатился и поспешил вернуться в гостиницу. По дороге вспомнил слышанное давно: эльфы – они разные. Бывают светлые, а бывают и темные, склонные к злу. Может, в Гауллине собрали только светлых? Прежде, чем уединиться в своей комнате, гость спросил об этом управителя.

– Это предрассудки, – заверил тот. – Эльфы все таковы, как вы видите. Нет светлых и темных, мы один народ. Впрочем, я вас понимаю. У нас о людях, случается, тоже ходят странные слухи.

– Завтра с рассветом хочу уехать, – объявил гость. – Лошадку мою…

– К рассвету будет накормлена и оседлана, – заверил управляющий. А потом, понизив голос, добавил: – Господин Джонсон, насчет темных эльфов – это, конечно, предрассудки… но для вашего спокойствия – не покидайте гостиницу после захода солнца. Послушайтесь доброго совета… как говорится, ночью все эльфы серы.

* * *

Джека разбудил шум в комнате. Сперва он не сообразил, что происходит, но тело действовало и само собой, без вмешательства сонного разума: рука полезла под подушку, пальцы сомкнулись на привычной рукояти. Окончательно проснулся Джек с ножом в руке и стоя в темном углу. Из окна падал серебристый свет, где-то вдалеке наигрывали музыканты. И кто-то невидимый скребся в камине. Сейчас тепло, и камин не растопили, а дрова были сложены аккуратной горкой рядом.

Джек осторожно высунулся из угла и бросил взгляд за окно – на улице все спокойно, горят фонари в стеклянных плафонах. Надо же, не разбил их никто… а скрежет не стихал, наоборот – звуки приближались. Джек подкрался к камину и замер, занеся клинок. Показалась голова – злодей на четвереньках выбирался в комнату. По длинным волосам Джек понял, что это женщина и не стал бить. Он склонился над пришелицей и осторожно приставил незнакомке лезвие к горлу. Та тихо пискнула и замерла. Потом неуверенно позвала:

– Кайалон?

Джек молчал. Его пленница, должно быть, разглядела обстановку в комнате, не узнала и поняла, что влезла не туда.

– Я не воровка, – прошептала она. – Мне нужен Кайалон. Это ведь его дом? На Цветочной улице?

Голос эльфийки показался Джеку знакомым. Откуда бы? Он здесь никого не знает.

– Нет, это не Цветочная улица. Ты в гостинице «Клевер», а я постоялец.

Эльфийка медленно повернула голову и посмотрела на Джека. Двигалась она очень осторожно, потому что нож Джека прижимался к горлу, а другой рукой он сгреб ее воротник и не позволял отстраниться.

– Человек? А я тебя видела сегодня! Ты ужинал в заведении отца.

И эльфийка разрыдалась, совершенно огорошив Джека.

– Отца убили, – хлюпая носом, шептала она, – Гвизо требовал денег, хотел все больше и больше, отец сперва платил, а сегодня сказал, что не может больше работать в убыток, и Гвизо убил, зарезал…

Растерявшийся Джек опустил оружие.

– Кто такой Гвизо?

– Разбойник. Самый страшный злодей Гауллина. Все ему платят, только Кайалон не боится. Он, и те, кто с ним. Я сбежала и хотела пробраться к Кайалону. Но перепутала тайные ходы в подземном лабиринте. Я такая дура…

Эльфийка уселась на пол и зарыдала взахлеб. А Джек узнал ее – та самая, что распевала на подиуме в кабаке. Убили отца, значит… Ночью все эльфы серы… Вот оно – теперь Джек чувствовал себя почти как дома. Эти лицемеры днем притворяются благостными тихонями, а ночью показывают свой истинный нрав.

– Вставай, – велел он девушке, – и отряхни юбку, вон как вымазалась. Сколько тебе лет?

– Ше-шестнадцать… – с запинкой выговорила незваная гостья.

По меркам эльфов – сущее дитя.

– Вот что, – Джек выпятил грудь, – я сведу тебя на Цветочную улицу к этому, как его…

– Кайалону? – эльфийка утерла слезы и уставилась на Джека. – Вы такой добрый! И храбрый!

Потом она потупилась и снова шмыгнула носом:

– Только я дорогу не сыщу… под землей… И так уже плутала, плутала…

– Выведешь меня на поверхность, пойдем по улице, – решил четвертый секретарь.

– Но там эльфы Гвизо, да и сам он, конечно, ищет меня. Вы не боитесь?

Джек поскреб ножом щеку… и буркнул:

– Погоди, я только оденусь.

Он лишь теперь сообразил, что стоит перед девушкой в исподнем.

Тайный ход вел из камина куда-то вниз, в темноту. Джек ничего не видел, однако спускаться оказалось удобно – в кирпичную стену были вмурованы широкие металлические скобы. Внизу девушка раздула свечу, и ее спутник огляделся. Они стояли в сводчатой галерее, стены из кирпича, сухо, пол ровный.

– Что это за подвал? – спросил Джек. – Да! А как тебя зовут?

– Аллика, – девушка шмыгнула носом. – Про подвалы я мало знаю, я ведь родилась после того, как их проложили.

Конечно! Эльфы долгожители и привыкли помнить о том, что было на их веку, а этот ребенок родился после того, как между королевством и страной эльфов установился мир. Случилось это почти сорок лет назад, еще до рождения Джека. Он пошел за светом в руке Аллики, вглядываясь в темные провалы поперечных коридоров, то и дело встречающиеся по пути.

– Выводи наверх, – велел Джек, – а то опять заплутаешь.

Эльфийка послушно закивала, и вскоре указала скобы, уводящие в проем наверху:

– Здесь мы выйдем в Помойный переулок. Очень плохое место. Можно пройти дальше, но…

– Посвети-ка! – Джек решительно взялся за скобы и стал взбираться к потолку.

Нащупал люк над собой, поднял, отвалил крышку. Сверху пахнуло гнилью, и этот запах придал Джеку уверенности. Будто родной стороной повеяло…

Помойный переулок вполне соответствовал своему названию – ничего общего с чистыми светлыми улицами, которые так смутили Джека днем. Неопрятные груды хлама, всевозможный мусор, где-то поблизости журчит вода. И вонь! Джек помог выбраться спутнице и спросил:

– Как отсюда пройти к твоему Кайалону?

– Вон туда, – указала направление эльфийка.

– Держись позади, но не отставай.

Джек чуял, что путешествие не будет гладким, и предчувствия не обманули бывшего браконьера. От темной стены отделились две долговязые тени и зашагали навстречу.

– Постой-ка, путник, – мелодичным, как у всех эльфов, голосом приказал один из встречных, – я тебя не знаю. Мы здесь чужих не любим.

– Это же Аллика! – перебил приятеля второй. – Ее ищет сам Гвизо! Он нам заплатит!

– А с ней человек… – удивленно заявил первый. – Слышишь, человек, мы не любим таких, как ты. Обычно ваш брат не выбирается из этого квартала живым, но нынче тебе повезло. Можешь проваливать, а Аллика уйдет с нами…

Пока эльфы говорили, Джек медленно шел к ним. Девушка послушно семенила следом. Джек отлично знал повадки шпаны, пусть это даже эльфы, а не люди. Манера та же самая – будут долго запугивать, показывать собственную крутизну, а до ножей дело дойдет не сразу. Поэтому и бить нужно первым.

– Ладно, – перебил он эльфов, – можете забирать эту пигалицу. Не будь вас двое против одного, я бы…

Эльфы решили, что он поддерживает игру в крутых парней и, прежде чем отдать им девушку, наговорит достаточно, чтобы не потерять лицо. По уличным понятиям так полагалось. Но Джек больше ничего не сказал – он уже достаточно сблизился с противником. Первого он ударил тяжелым сапогом в пах, эльф хрюкнул и согнулся. Джек толкнул его на приятеля и прыгнул следом. Все трое повалились на грязную мостовую, Джек оказался сверху. Несколько полновесных ударов рукоятью ножа, и обитатели Помойного переулка затихли.

– Спасибо вам, Джек, – тихо произнесла эльфийка. – Я уж было решила, что вы и впрямь собираетесь меня отдать этим… этим…

Джек осторожно погладил хрупкое плечо. Ему было непривычно неловко.

– Нам туда, – показала Аллика. – Недалеко.

Когда они свернули за угол, показалась громада Хрустального Дворца. Тысяча его окон изливала на город потоки света, но Джек уже знал, что это лишь видимость, коварный эльфийский обман. Настоящий Гауллин ничуть не отличается от любого города королевства. И эльфы – совсем как люди, только притворяются другими, особенно днем. А ночью они серы.

Еще несколько десятков шагов, и эльфийка остановилась перед двухэтажным зданием. Постучала, и, к удивлению Джека, дверь распахнулась от этого прикосновения. Спутница была удивлена не меньше.

– Не заперто… – пролепетала она.

– Ты уверена, что хочешь туда? – осведомился Джек.

Эльфийка пожала тощими плечами:

– Мне больше некуда идти. А к Кайалону даже сам Гвизо не решится залезть. Раньше не решался. Я пойду. Джек… прежде чем мы расстанемся, я хочу сказать, что ты самый замечательный из…

– Погоди, – оборвал эльфийку Джонсон. – Я с тобой. Хочу убедиться, что все нормально.

Они вошли в темную прихожую.

– Свет на лестнице, – сказал эльфийка. – Кайалон на втором этаже.

Она побежала вперед, легкая, словно пушинка, а под сапогами Джека ступени поскрипывали, как будто протестовали, что по ним поднимается человек.

Свет горел в комнате, к которой вел короткий коридор. Джек заглянул и увидел эльфа, сидящего за столом спиной к входу. Аллика прошла мимо провожатого и остановилась позади хозяина дома.

– Кайалон, – позвала она. – Это я, Аллика. Ты говорил отцу, что можешь помочь… но…

Эльф обернулся, и Аллика ахнула. Она ничего не стала говорить, да Джеку и не нужны были объяснения – он уже понял, что перед ним не Кайалон, благородный заступник обиженных, – уж больно злобным взглядом смерил их с Алликой этот эльф. Лицо, рассеченное надвое уродливым багровым шрамом, растянулось в улыбке.

– Золотой голосок, – прошипел он, – я так и знал, что встречу тебя здесь.

Дверь за спиной Джека захлопнулась, а ведь он был готов поклясться, что не слышит ни звука за спиной! Подкрались, нелюди, да как бесшумно! Но здесь, в комнате, они с Гвизо были один на один, и Джек вытащил свой здоровенный клинок. Гвизо не стал устраивать перебранку, как те двое из Помойного переулка. Он, как и Джек, предпочитал словам действия.

Стул, подцепленный ногой бандита, заскользил к Джонсону, тот отпрыгнул, а потом бросился на эльфа. Гвизо был быстр, но Джек знал толк в подобных потасовках и не поддавался на обманные финты. Он широко взмахивал ножом, тесня эльфа в угол, и наконец, выбрав момент, ударил по-настоящему. Клинок должен был войти в бок Гвизо, но вместо этого проскрежетал по стали. Как разбойник успел вытащить свой нож, Джек так и не заметил. Теперь уже он пятился, а враг наступал.

– Ну, хватит, – заявил Гвизо, – я достаточно поиграл с тобой. Готовься умирать.

Удары посыпались на Джека с такой скоростью, что он не рисковал парировать, только пятился и отпрыгивал, стараясь не оказаться в углу. Завизжала Аллика. Джек невольно бросил короткий взгляд в ее сторону – оказывается, дверь снова отперли, и двое эльфов, ворвавшись в комнату, схватили девушку. Тут-то Джек и сплоховал. Стул, который в самом начале схватки оттолкнул Гвизо, попался под ноги господину четвертому секретарю. Джек споткнулся и тут же оказался сбит с ног. Гвизо уселся верхом на поверженном противнике и, зловеще скалясь, занес нож…

Джек пыхтел и ворочался под ним, но хватка эльфа была – что твой стальной капкан. И тут оконное стекло над Джеком лопнуло, сотня осколков вместе с разбившим окно эльфом влетела в комнату. Джек зажмурился, а когда открыл глаза, Гвизо на нем уже не было, по комнате катился стальной вихрь – два эльфа скакали, размахивая ножами, да так быстро, что Джек не мог уловить ни единого движения, только звенящий стальной туман.

«О, светлые боги, – подумал он, торопливо отползая в угол, – и с этим вот чудищем я дрался?» Двое подручных Гвизо, оставив девушку, сбежали из комнаты. Теперь, когда они не крались тайком, Джек отлично слышал стук их сапог – трусы слетели по лестнице, потом хлопнула входная дверь. Впрочем, в это мгновение он отлично понимал парней. Вжавшись в угол, Джек осознал, что ни за что не хотел бы оказаться между этой парой, размахивающей клинками.

Улучив момент, Гвизо взлетел на подоконник и ударил Кайалона сапогом в лицо. Тот уклонился, отступил, а разбойник исчез в темноте. Тут же стало тихо, только всхлипывала, утирая слезы рукавами, Аллика. Джек понял, что затаил дыхание и сейчас лопнет, если не выдохнет. Он с шумом выпустил воздух, и Кайалон обернулся на этот звук.

– Человек?

– Он спас меня, проводил сюда, – шмыгая покрасневшим носом, объяснила Аллика.

Кайалон выслушал ее короткую историю, кивнул, помог Джеку подняться и протянул нож, который господин четвертый секретарь потерял в схватке. Потом они отправились провожать Джека, который не знал дороги. На прощание эльф пожал Джеку руку и поблагодарил за помощь бедной девушке.

– Нужно быть очень смелым эльфом… то есть, очень смелым человеком, чтобы решиться встать на пути Гвизо, – сказал он.

– Я просто не знал, с кем имею дело, – признался Джек. – Но все равно не жалею ни о чем. Береги Аллику. Она такая… незадачливая…

– Не беспокойся, друг, – торжественно пообещал эльф, – с ней все будет хорошо, ручаюсь.

Аллика больше ничего не стала говорить, только погладила Джека по руке тонкими пальчиками, но и того было довольно, чтобы вогнать человека в краску.

Наутро Джек Джонсон покинул Гауллин. Он был страшно доволен собой и снисходительно поглядывал на улыбчивых прохожих и вежливых стражников. Теперь, когда он знал их тайну, от былой неприязни не осталось и следа. Он разглядел сущность города под искусным гримом и понял ее. Она не так уж отличалась от людской.

А прочие участники ночных приключений господина четвертого секретаря собрались в знакомом Джеку кабачке – получить гонорар и выпить по бокалу вина, перед тем как идти отсыпаться. Они стягивали парики, отдирали накладные носы и стирали шрамы. Живехонький благообразный хозяин заведения прежде всего наполнил бокал Аллики – он приходился ей не отцом, а племянником, и обязан был уважить старшую родственницу.

Кайалон бросил на стол мешочек, глухо звякнули монеты.

– Вот серебро из Хрустального Дворца. Старейшины довольны. Уезжая, господин Джонсон улыбался.

– А я недоволен, – буркнул Гвизо, потирая шрам. Эта отметина была не бутафорской. – Эх, разрешили бы мне пустить кровь человеку… ну совсем немного, так, для правдоподобия.

– Не надо перегибать палку, – возразила Аллика. – Джек отличный парень… ну, для человека отличный. И как, по-твоему, его господин отнесется к ранам, нанесенным послу?

– Нас-то он бил всерьез, – заметил эльф, изображавший ночного налетчика в Помойном переулке. – Если бы я не увернулся, он мне башку мог разнести своим тесаком!

– Возьми, полечись, – протянул его долю серебра Кайалон. Пока все болтали, он делил монеты. – Честно говоря, я не понимаю, зачем весь этот спектакль. Конечно, человеку дали почувствовать себя героем, ему приятно. Но кто он? Какая-то мелкая сошка, при дворе он не имеет веса. Мне сказали: это чтобы не возникло раздражения, чтобы люди не думали о новой войне. Но кого волнует раздражение маленького человека? А? Разве не так?

Аллика пригубила вино и вздохнула. В свои триста с лишком она выглядела на шестнадцать, потому что не знала переживаний. Ее племянник – и тот с виду куда старше, а Аллика – девчонка девчонкой… Но если она до сих пор не испытывала сильных чувств, это не значит, что она дура. Наоборот, она понимала людей, как никто другой, потому Совет Гауллина и доверил ей руководить предприятием.

– Нет, не так, – ответила она Кайалону. – От такого человека может выйти большая беда. С людьми всегда непросто, уж больно они похожи на нас.

– Поясни? – попросил Гвизо. И снова погладил старый шрам. Он вовсе не считал, что эльфы и люди похожи.

– Люди умеют ценить красоту, силу, доверие и прочее, что ценим мы. Они любят то же, что и мы. Но!

– Но? – и Кайалон заинтересовался.

– Но их любовь жадная. Эльфу достаточно видеть красоту, чтобы насладиться ею, а человек желает сделать ее собственностью. Джеку понравился Гауллин, но заграбастать город ему не под силу. Он переживает разочарование сильней, чем знатный господин, который – ну пусть теоретически – мог бы собрать войско и хотя бы попытаться овладеть нашим краем. Но нет, Джек отлично знает, что город Гауллин прекрасен и никогда не станет его собственностью. От этого разочарования он хотел бы растоптать, сломать, сжечь город! Ему непереносимо знать, что есть в мире красота, которой ему не владеть.

– А что сделали мы?

– Мы дали ему Гауллин, который он увез с собой. Все, что приключилось с ним здесь ночью, он без труда отыщет в королевстве людей. И существование нашего прекрасного города больше не причиняет ему боли. Он поделится тем, что видел и испытал, с другими. И им тоже не захочется жечь Гауллин. Понял?

Аллика вздохнула. Сколько раз за минувшие века она сталкивалась с любовью людей… жадная, жадная любовь. Она толкает человека завладеть тем, к чему лежит душа. А если завладеть не удается – сломать, уничтожить, сжечь и растоптать, чтоб не досталось никому. Но все же Джек был хорошим человеком! И, может, жаль, что она не встретила Джека раньше, когда не была так умна? Человеческая жадная любовь… она тоже по-своему прекрасна! Аллика вздохнула еще раз и решила, что нужно гнать подобные мысли. От них появляются морщины.

Юрий Погуляй.Тамаса.

Мирон умирал. Солнце насмешливо грело землю и ехидно скалилось сквозь кроны одинокими лучами. Сосны с грустью смотрели на тела у своих корней. Птицы скорбно пели панихиду. А Мирон умирал…

Странно, но перед глазами у него не пробегала жизнь и не холодил душу страх перед смертью. Перед ними было лишь лицо Тамасы на фоне серого, мертвого тумана. Грустная улыбка, карие глаза, смуглая кожа, длинные, темные волосы…

Неделю назад банда Мирона вышла к небольшому селению. Несколько поросших мхом домов; колодец-журавль, пара кур возле него. Идиллия…

Гык, сухопарый орк вместе с Мироном основавший банду, замер в лесу и недоверчиво потянул носом воздух.

– Нам не надо туда идти, – хрюкнул он и напряженно забросил на плечо боевой цеп.

– Куры, – коротко заметил Альден. Эльф плавно потянул стрелу из колчана, но орк перехватил его руку.

– Нам не надо туда идти!

Мирон с интересом оглядел селение. Опасность? Здесь? Разыскивающие их гвардейцы остались в трех днях к югу, сбитые заклятьем Урра-Шамана. Пожилой орк на сей раз превзошел себя и создал настолько реальную иллюзию, что Мирону показалось, будто он услышал дыхание призраков его отряда.

Со скрежетом на край леса вышел Мертвец. Закованный в ржавые латы детина замер у одной из сосен. По всей видимости, боец оценивал обстановку.

– Мертвец, назад, – бросил Мирон.

Воин, лица которого за три года никто в банде не видел, повернул голову к атаману и слегка кивнул.

Мирон вновь уставился на селение, слушая, как проскрежетал отступающий Мертвец.

– Что такое, Гык?

– Мне не нравится это место. Быть беде, – орк сморщился и присел.

– Куры, – с нажимом промолвил эльф.

Куры, это хорошо. Да и еще какая скотина здесь найдется.

И бабы… Ребята давно женщин не видели. Месяц уже, как по лесам от погони носятся. Последняя вылазка плачевно закончилась. Мирон потерял большую часть отряда. Осталось семеро бойцов да шаман. Много не навоюешь… Но здесь, вроде, тихо.

– Че как? – прохрипел Струр. Гуль, пошатываясь, замер около Мирона. – Еда…

Пора кормить эту тварь, подумал атаман. Струр слабел без человечины. Но в деревне найдется чем утолить голод нежити, это факт.

Мирон довольно улыбнулся. Его банда – в своем роде шедевр. Гуль, эльф, орки, люди. Был еще молодой огр, но он погиб в той засаде. И Мертвец… Кто он – никто не знал. Лицо бойца скрывала стальная пластина с узкой смотровой щелью, в которой клубилась тьма. Хороший получился отряд.

Но теперь их только восемь. И может стать еще меньше, если не накормить гуля. Либо сам сдохнет, либо кого-то из своих сожрет.

– Мне не нравится это место, его обойти стоит, – прошипел Гык.

Атаман оглянулся на затаившихся в лесу бандитов. Молот – последний из людей в отряде, лежал в зарослях вереска и задумчиво жевал травинку. Старый шаман и его охранник – тупой как дерево орк – держались еще дальше.

– Еда… – проворчал гуль и пустил струйку вонючей слюны. Глаза нежити блеснули.

Мирон встретил взгляд Гыка и кивнул на монстра. Пора кормить… Пора…

– Пусть Мертвец сходит, – неохотно предложил орк.

– Мертвец – вперед. Мужчин – убить… – Мирон обернулся к шаману. Тот уже что-то колдовал, пританцовывая на месте. Здоровенный охранник маленькими злыми глазками шарил по лесу в поисках возможной опасности.

Мертвец молча вышел из леса. За эти годы атаман так ничего о нем и не узнал. Падший… Один из воинов какого-то князя. Поговаривали – всю дружину проклял обиженный владыкой маг. В последнее время по миру много таких вот безликих молчунов ходило. Видимо, большая дружина была. На расспросы Мертвец на реагировал. Он вообще не разговаривал.

Падший, повинуясь приказу, медленно вышел к колодцу и остановился, выбирая, с какого дома начать.

Дверь одной из хижин распахнулась, выпустив на крыльцо крепкого мужчину. В руках встревоженный селянин сжимал плотницкий топор.

Выбор сделан.

Мертвец повернулся к окликнувшему его мужику и неторопливо вытащил меч из ножен.

– Еда… – подался вперед гуль, но Мирон хлестко одернул чудовище:

– Назад!

Гуль, ворча, улегся в траву, жадный взгляд блуждал по поселению.

Мужчина на крыльце попятился обратно в дом, что-то испуганно говоря. Мертвец молча приближался. Ступив на крыльцо, воин замер и покачал головой, разминая шею.

Мирону показалось, что он услышал хруст позвонков.

Крик. Дикий крик. Мертвец ворвался в дом, снеся захлопнувшуюся дверь. На шум из соседних изб выскочило еще несколько человек. Один из них – в кольчуге. Откуда здесь солдат?!

Гуль чуть приподнялся и голодно посмотрел на Мирона.

– Лежи, тварь! – поморщился тот. Недовольно урча, нежить вцепился зубами в траву.

Орк присел на землю, поглядывая на шамана.

– Самки обездвижены, командир, – прохрюкал тот. Его здоровенный охранник мертвым взглядом смотрел на дома.

Падший тем временем вышел из дома и схлестнулся с подоспевшим воином в кольчуге. Остальные мужчины, неуверенно переглядываясь, окружили Мертвеца.

Подобраться к сражающемуся бойцу – легко, к бьющемуся латнику – еще легче. Местные этого не знали. Да и Мертвец – необычный воин.

Захлебываясь кровью, осел на траву боец в кольчуге, и селяне отпрянули, словно удивились.

– Быдло, – хмыкнул стоящий рядом с Мироном эльф. – Обычное быдло… Тупые…

Заминка стоила жизни еще одном селянину. Остальные бросились на Мертвеца, но было поздно.

Минут через пять воин вышел к колодцу и замер, задрав голову к небу.

– Пошли, – Мирон шагнул вперед, с опаской оглядывая деревню. Странное место, что здесь делал человек с доспехом? Глухомань ведь!

Три женщины. Всего три женщины во всей деревне. Две матроны и одна совсем юная девчонка. Большие карие глаза, прямой нос, черные прямые волосы. Красавица…

– Жри, – Мирон указал гулю на одно из мертвых тел и подошел к очухивающимся женщинам. Молоденькая уже пришла в себя и теперь молча, исподлобья, оглядывала бандитов. Хруст раздираемой плоти за спиной атамана заставил девочку вздрогнуть. Смотреть на трапезу она уже не смогла.

– Эту оркам, – Мирон указал на одну из матрон, игнорируя вожделение в глазах Молота. Разумеется, молоденькая лучше. Но ее надо отдать эльфу. И самому развлечься…

– А эту? – кивнул на вторую Альден. Белокурый красавчик-эльф презрительно скривил губы.

– Пусть Молот забирает. Ну и ты, если не побрезгуешь.

– Гнилого мха тебе, – фыркнул Альден и с интересом посмотрел на девчонку. – Она неместная…

Мирон задумчиво склонил голову набок. Это объясняет наличие в поселении воина.

– Кто такая? Откуда? – он присел рядом с девушкой на корточки. Гуль за его спиной громко рыгнул, и вновь хрустнули кости.

Девушка промолчала.

– Серьезная добыча, вождь, – прохрюкал приковылявший шаман. Бусинки его глаз настороженно скользнули по пленнице. – Высокорожденная. На ней талисман Длинного Дома.

Здоровый орк сейчас служил шаману зонтом от солнца, массивной тушей заслоняя щуплого собрата.

Альден нехорошо улыбнулся, и в глазах эльфа Мирон заметил нечто новое. Ненависть. Пробрало лучника-то… Нечасто попадаются дамочки из Длинного Дома. Они обычно под охраной доброго десятка отличных воинов. Интересно, как ее сюда занесло? Их народ с юга носа не кажет.

Извечные соперники эльфам, немудрено, что Альден ею заинтересовался. Высшее наслаждение – позабавиться с телом южанки. Впрочем, южане платили эльфам тем же.

– Ты что тут делаешь, высокородная? – спросил девушку Мирон. Та метнула на него испуганный взгляд, потом посмотрела на улыбающегося эльфа, покосилась на жрущего гуля. И снова промолчала.

– Пока ее не трогаем, разберемся, кто такая, – поднялся Мирон и повернулся к Альдену. – Понял?

– Жаль, командир, – цокнул языком тот и лениво зашагал к ближайшему дому.

Скрежет доспехов возвестил о том, что подошел Мертвец.

– Молодец, – похвалил его Мирон и обернулся. Воин не отводил взгляда от пленницы. Атаман заметил, как, разминая пальцы, сжалась рука бойца.

– Не трогай ее, ценный объект.

Мертвец резко повернул голову к командиру, и атамана ожег невидимый взгляд Падшего.

– Ты чего? – изумился Мирон.

Воин медленно опустил голову. Это у него означало извинение.

– Этих можете приходовать. Девчонку в дом, Шаман, пригляди, чтоб никто не полез.

Мирон подошел к колодцу и набрал ведро воды. Жарко… Очень жарко.

Гуль принялся за второй труп, чавкая не менее усердно. Молот и Гык отправились на обыск домов в поисках чего-нибудь съестного.

Мертвец все так же стоял рядом с пленницами. Глыба. Ржавый, железный колосс.

Опрокинув на себя ведро, Мирон блаженно выдохнул и услышал хруст позвонков.

Падший, опять размяв шею, зашагал куда-то в лес. Он все время так поступал. Привычно. Сначала атаману было любопытно – зачем. Потом, после того как Мирон пару раз проследил за ним – интерес угас. Мертвец просто подходил к первому попавшемуся дереву, прислонялся к нему и стоял так минут десять.

Охранник Урра легко подхватил молчащую девчонку подмышку и потащил вслед за тяжело ковыляющим хозяином. Вернувшийся Альден задумчиво проводил взглядом шамана и изящно сел на труп кольчужника.

Гуль все еще жевал…

Длинный Дом. Единственная могучая династия в этом мире. Кроме эльфов. Остальные королевства все время грызутся между собой и полнят землю трупами. Южане воюют только с эльфами. И то открытых столкновений давно не было. Лишь мелкие пакости.

С Длинным Домом ни одно королевство связываться не станет. Боятся. Но их представительница находится далеко на севере. Много дней пути от своих земель. Зачем?

С другой стороны – неплохой барыш. Хотя как его получить? Обитатели Дома никогда не простят такого унижения… А отряду еще надо границу пересечь. Там их искать не станут.

Все-таки жаль банду: хорошая команда была.

Мирон набрал еще ведро воды и жадно напился.

Жарко…

* * *

Ее звали Тамаса. Выскорожденная из Длинного Дома оказалась в этих землях случайно. Сбой портала. Маг, открывший эту дыру, погиб от всплеска энергии. Четверых охранников девушка потеряла в лесу в схватке с оборотнями. Последнего завалил Мертвец.

Тамаса заговорила только в тот момент, когда в комнате остался лишь Мирон. Да Мертвец, редко отходящий от своего командира. Собачья преданность.

Девчонка испугалась банды Мирона. Потому и молчала. Так она объяснила это атаману. Он сделал вид, что поверил.

Выскорожденная ничего не просила, не умоляла… Она лишь смотрела на него чарующим взором темных глаз, в которых стыла обреченность. Может, именно это и убило Мирона? Матерый разбойник никогда не видел такого взгляда. Страх, ужас, боль, ярость, презрение – этого хватало с излишком. Обреченность… Подобного не было.

Тамаса…

Всю ночь он ворочался в кровати, где еще вчера спал кто-то из жителей поселения, и не мог заснуть. Дело было не в диких воплях насилуемых женщин, с которыми развлекались Гык и Молот. И даже не в вое привязанного к забору гуля.

Дело было в ее глазах. Мирон строго-настрого запретил прикасаться к высокорожденной, чем заслужил обиду Альдена и мрачную улыбку Урра-Шамана. Ребята отойдут, он в это верил, но червяк сомнения с упоением грыз душу.

Тамасу стерегли Мертвец и охранник шамана. Эти двое никогда не пропустят к девушке кого-то из раздухарившихся ребят и сами ничего не сделают. Падший далек от эмоций, а слуга Урра, по всей видимости, был обычным орочьим големом.

Но Мирон никак не мог успокоиться, все время возвращаясь к мысли о безопасности пленницы. Что за ерунда? Он же не щенок, чтобы влюбиться в какую-то куклу?

Только почему он не хочет, чтобы с ней случилась беда?

* * *

Наутро банда двинулась дальше, оставляя за собою вырезанное поселение. Тела женщин Молот насадил на два кола перед колодцем. Тамаса, видевшая это, потеряла сознание. Неженка.

Границу они пересекли через три дня. Погоня так и не вышла на их след, поэтому дальше можно было не скрываться и успокоиться, однако вечером к Мирону подошел Альден и довольно мрачно указал на Тамасу:

– Долго мы ее таскать за собой будем?

Тут же рядом оказался Молот; вечно хмурый разбойник в ожидании уставился на командира.

Мирон обернулся. Гык и Урр не сводили с него глаз. Видимо, разговор этот назревал довольно давно. Гуль, воспользовавшись заминкой, зарылся в опавшую листву и, довольно рыча, уставился на бандитов мертвыми глазами.

Лишь Падший да охранник шамана, которые замерли по обе стороны от Тамасы, никак не отреагировали на происходящее.

– Дойдем до ближайшего города и оставим ее там, – холодно сообщил Мирон.

– Обалдел? – отпрянул Альден. – Просто так отпустим?

Мирон встретил его изумленный взгляд и заставил эльфа отвести глаза в сторону.

– Трахнуть ее хочешь? – неожиданно проговорил обычно молчаливый Молот. Воин равнодушно посмотрел на командира, а потом на Тамасу.

– Претензии? – Молота Мирон побаивался, но ни разу не показывал вида. Иначе какой он командир?

– Мне плевать. Трахай и закапывай, честно. Но вести ее дальше – не стоит. Лишний груз и лишние нервы, – разбойник хладнокровно пожал плечами.

– Позволь мне решать, лишний это груз или нет, – процедил Мирон.

– Не кипятись, брат! – Гык вклинился между людьми, беспокойно глядя на командира. – Не кипятись. Самку никто не тронет, только давай ее здесь оставим? Пусть даже живой! Не надо вести ее в город. Если она кому-нибудь проболтается о нас…

Мирон внимательно выслушал слова старого друга.

– Не могу, брат. Доведем ее хотя бы до тракта какого… Не могу, пойми. Не хочу ее смерти! – неожиданно признался он.

Орк склонил голову, глядя в глаза атаману. Повисла тяжелая тишина, которую нарушил глухой рык гуля.

– Че как? – прохрипел он.

– Отложим этот разговор, – неожиданно сдался эльф. – Но обязательно к нему вернемся!

Мирон стиснул зубы, проводив взором спину Альдена. Впервые в его банде зреет бунт. Обычно выскочек клали свои же. Обернувшись на Тамасу, атаман поймал ее взгляд и улыбнулся. Он отпустит девушку на первой дороге, спасет себя, банду и высокородную. Скорее бы…

Ночью Альден, как и обещал, вернулся к разговору. Мирон вздрогнул, когда силуэт эльфа оказался перед уставшими за день глазами.

– Командир, что с тобой творится? – без предисловий начал Альден. – Тебя околдовала южанка, да? Ты сам не свой!

– Она совсем молодая, – тяжело выдохнул Мирон, не ожидая такой заботы в голосе эльфа. – Я хочу, чтобы она жила.

– Да какое тебе до нее дело?! – в сердцах прошипел эльф. – Уже никто и не думает о том, чтобы ее по кругу пустить, ребята волнуются, что она нас просто сдаст. В этом королевстве нам ничего не грозит, пока не всплывет все то, что мы учудили у соседей.

– Не сдаст она нас. Мы же ее спасли, – поморщился Мирон.

– Спасли? – хмыкнул эльф. – Южане таких, как ты, за диких животных держат. Спасли… Тьфу!

– Мы выйдем на дорогу и отпустим девчонку, а сами на предельной скорости ломанемся в глубь королевства. Ищи-свищи. Никто нас не найдет!

– Она охмурила тебя, командир, – Альден покачал головой. – Южная сучка тебе околдовала…

Мирон напрягся, горя желанием вбить слова эльфа обратно в глотку. Альден почувствовал его настрой.

– Ладно, – поднялся он. – Будь по-твоему. Но ты неправ.

* * *

Утром отряд в полном молчании снялся с места. Мирон то и дело ловил на себе мрачные взгляды товарищей. Он видел злость в глазах друзей, которая просыпалась, стоило кому-нибудь посмотреть на Тамасу. Банда умирала. Ребята, с которыми он прошел тысячи миль… Десятки месяцев…

Проклятье!

Весь день и вечер никто так и не заговорил. Между собой разбойники еще общались, а вот Мирона старались игнорировать. Верная тактика. Сердце атамана обливалось кровью и рвалось на части. Это его братья… На кого он их променял? На кареглазую красотку?! Да кто она такая?!

Остановившись на ночлег, отряд так же молча отошел ко сну. Только Мирон не мог успокоиться. Глупость! Какая же это глупость. Ему тридцать шесть лет, за спиною недолгая, но насыщенная жизнь. Сколько таких баб прошло через его руки и руки его ребят? И что теперь?

Ее надо убрать. Необходимо. Иначе смерть банде.

Но какие же у нее глаза…

Медленно поднявшись, Мирон потянул из ножен кинжал. Тамаса спала на отшибе, связанная по рукам и ногам. Бесшумно подойдя к девушке, атаман сглотнул набежавшую слюну. Отряд или она? Старые друзья или случайная встреча? Дружба или…

Оскалив зубы, Мирон мотнул головой. Высокорожденная была хороша даже во сне.

Сейчас ее глаза закрыты. Он не увидит в них страха. Он их больше никогда не увидит…

Глухо зарычав, Мирон присел над девушкой. Сердце отбивало дикий ритм, в висках агонизировала кровь. Отряд или она?

Девушка пошевелилась во сне, и это словно подстегнуло атамана. Вскинув руку с кинжалом, он прицелился ей в сердце.

Скрежет.

Рука в латной перчатке перехватила его руку. Изумленно обернувшись, Мирон увидел Мертвеца. Воин остановил удар и сейчас слегка покачивал головой, словно запрещая командиру даже думать об убийстве.

– Ты чего? – изумленно спросил Мирон.

Мертвец лишь еще раз покачал головой, затем указал на девушку и махнул рукой на юг.

Тамаса открыла глаза и испуганно вздохнула, увидев над собой двух бандитов.

– Ты… – понял Мирон. Падший предлагал ему бежать. Вместе с Тамасой. Или ей одной?!

– Что происходит?! – во тьме появился силуэт эльфа. Альден стоял с натянутым луком и переводил оружие с Мертвеца на атамана, словно не зная, в кого стрелять.

На его окрик проснулся весь лагерь. Привязанный к дереву гуль радостно завыл.

Шаман и его охранник настороженно оглядели поляну, пытаясь понять, что случилось. Гык и Молот бросились к эльфу. Один на помощь, второй остановить…

– Мертвец? – Альден наконец определился с целью и наконечник уставился в забрало Падшего. Воин медленно отпустил руку атамана.

– Альден, убери лук, – Гык толкнул эльфа в спину, но орка сразу же оттащил Молот.

Эльф еле удержал стрелу и зло выругался.

– Альден! – не унимался Гык.

– Что случилось, Мирон? – подал голос Урр. Стрый шаман подковылял поближе, сопровождаемый своим охранником.

Атаман не знал что сказать. Он все еще изумленно смотрел на Мертвеца. Падший остановил его руку! Зачем?!

В тишине послушался хруст позвонков, Мертвец размял шею.

– Не шевелись! – немного испуганно выкрикнул эльф.

– Мужики, хватит! – Гык, удерживаемый Молотом, еще раз попытался вырваться.

– Отпусти его, Молот, – проворчал Урр. Его телохранитель сразу же вцепился глазами в лицо человека.

– Погоди, – холодно сообщил тот. – Погоди… Время решить все вопросы.

– Ты хотел ее убить, командир? – не отрывая глаз от Мертвеца, спросил эльф.

Мирон с трудом кивнул.

– А он тебя остановил?! – Альден мотнул головой. – Падший?! Тебя?!

Тамаса испуганно смотрела на атамана. Девушку начала бить крупная дрожь.

Мирон в шоке оглядывал поляну. Стрела, смотрящая в забрало Мертвеца, удерживаемый Молотом орк, рвущийся с веревки гуль. Готовый атаковать охранник Урра.

И дрожащая Тамаса.

– Убери лук, Альден, – с трудом приказал Мирон.

– Чего? – удивился эльф.

– Лук убери!

Стрела дрогнула.

– Он оспорил решение командира, – напомнил Молот.

– Вы все его уже оспорили, – фыркнул атаман. – Утром можете развлечься с девчонкой. Надоело. Мертвеца не трогать!

Падший повернул голову к Мирону. Атаман почувствовал его недоумение.

Гуль еще раз взвыл.

– Заткнись! – бросил ему Мирон. Тварь послушно замолчала, обиженно глядя на хозяина.

Стараясь не смотреть на Тамасу, Мирон побрел к своему плащу и завалился спать.

Надоело…

– А почему не сейчас? – с подозрением окликнул его эльф.

– Пусть еще раз увидит солнце. При свете дня она красивее, – буркнул атаман.

– Вот это другое дело, – хохотнул Молот, отпуская Гыка. Орк изумленно переводил взгляд с атамана на девушку.

Надоело…

Разбудило Мирона не утро. Тяжелая рука хлопнула его по плечу, вырывая из объятий сна.

– А?

Мертвец прижал к шлему руку, призывая молчать. Заспанный атаман, ничего не понимая, огляделся. Все еще спят…

В руку Мирона легла веревка, к которой был привязан гуль. Верная тварь истекала слюной, шаря по лицу хозяина пустым взглядом. Мертвец указал рукой направо.

Повернувшись, Мирон увидел Тамасу. Девушка стояла возле дерева, испуганно глядя на спящий лагерь. Развязанная…

Мертвец?

Больше ничего говорить не надо… Мирон понял без слов. Бесшумно снявшись с места, он подошел к девушке и тоже посмотрел на лагерь, на темные фигуры спящих вокруг тлеющего костра.

Гуль прорычал и попытался укусить подол платья Тамасы, но, отдернутый в сторону, жалобно проскулил и припал к земле.

– Мы уходим? – с надеждой произнесла девушка.

Мертвец встал в центре лагеря и обнажил меч.

– Уходим…

Развернувшись, Мирон увлек за собой девушку. В лес… Подальше отсюда.

Гык… Прости меня друг…

Исчезая в чаще, бывший атаман услышал хруст позвонков. Что будет дальше – он уже знал.

Тамаса с трудом поспевала за скользящим среди деревьев Мироном, гуль семенил рядом с хозяином, периодически оглядываясь на южанку.

Вдали, в лесу, слышались крики и звук боя.

Мирон пытался заткнуть уши, чтобы не слышать этого, но лязг стали звучал уже в сердце.

Бежать!

Бежать!

* * *

К полудню они ненадолго остановились на небольшой поляне. Тамаса устало опустилась на поваленное бревно и задумчиво теребила подол платья. Гуль, порыкивая, косился на хозяина недоумевающим взглядом.

– Все, Струр, все, – горько улыбнулся ему тот.

– Че как? – хрипло поинтересовалась тварь. – Че как…

– Я попробую довести тебя до тракта и отправлю с первым же караваном на юг, – повернулся к Тамасе Мирон.

Девушка промолчала. Она даже не подняла голову.

Гуль недовольно заворчал и внезапно подскочил, глядя в сторону, откуда они пришли.

Мирон знал, что это значит. Поднявшись, он потянул из ножен меч.

На краю поляны стоял Альден. Испачканное кровью лицо светилось яростью.

– Ты предал нас, Мирон! – прошипел эльф. Скрипнула тетива.

От стрелы не уйти…

Гуль заскулил, подбираясь для прыжка.

– Все погибли, – гневно сплюнул Альден. – Мертвец перебил всех! Гык тоже погиб, знаешь? Твой лучший друг! И все из-за бабы?!

Тамасу вновь колотила дрожь, девушка так и не подняла взгляда.

– Гык… – Мирон поморщился от боли.

– Да, Гык! Этот идиот решил помочь Мертвецу! Кстати, ты знаешь, что Мертвец-то южанином оказался! То-то он о девке так пекся!

Гык…

Гуль неожиданно метнулся вперед, на эльфа, но тренькнула тетива, и визг подбитой твари оглушил лес. Корчась на траве, Струр умирал. Взгляд нежити метался из стороны в сторону, пока не остановился на лице Мирона. Скуля, тварь поползла к хозяину.

– Гнилой мох! – выругался эльф.

Гуль, поскуливая, замер, не отводя мертвых глаз от Мирона. Бывший атаман пошатнулся от тоскливой преданности во взоре чудовища. Бросившись к нежити, он упал перед тварью на колени. Слюнявая морда ткнулась в ноги хозяина. Подрагивая, гуль жалобно скулил.

– Струр, – Мирон погладил умирающего монстра.

Нежить, успокоенная руками хозяина, замерла.

– Гнилой мох! – снова воскликнул эльф. – Проклятье! Ты убил всех, кто тебя любил, подонок! Ради чего?! Я не хотел убивать Струра! Не хотел убивать Гыка!

Мирон не отводил глаз от застывшего гуля. Теперь тот окончательно мертв…

– Не хотел! – эльф опустил лук. – Мертвый лес… Ты идиот, Мирон…

Человек поднял глаза на эльфа.

– Я знаю, Альден…

Хлопок заставил обоих бандитов оглянуться на Тамасу. Рядом с девушкой мерцал портал, из которого выскакивали вооруженные люди.

Южане.

Лучники мигом взяли на прицел обоих разбойников. Последним из портала вышел высокий мужчина.

– Папа! – воскликнула Тамаса и вскочила на ноги. На лице девушке горело счастье. – Ты нашел меня!

– Пришлось повозиться, – с улыбкой развел руками южанин и с подозрением посмотрел на бандитов. – Ты в порядке?

– Папа…

Мирон смотрел на обнявшихся южан и грустно улыбался. Она спасена… Но стоило ли?

– Что делать с этими двумя, госпожа? – неуверенно произнес один из лучников.

Тамаса оторвалась от отца и посмотрела на разбойников.

– Убить… Обоих!

Свист стрел…

Мирон умирал. Солнце насмешливо грело землю и ехидно скалилось сквозь кроны одинокими лучами. Сосны с грустью смотрели на два тела у своих корней. Птицы скорбно пели панихиду. А Мирон умирал…

Юлия Зонис.Говорящий с ветром.

И улыбнется нам в конце дороги.

Товарищ Моргот, товарищ Моргот.

Карен Налбандян.

В его сердце пел ветер.

«Се ра. Се ра шанс куо на мори».

Ветер пах пыльной травой, сухими пропеченным солнцем венчиками соцветий. Ветер пах горами в синей дымке, с белыми просверками ледников на вершинах. Се ра… Это было давно.

Малек на Лабад по прозвищу Синий Лис не любил вспоминать резервацию, потому что за воспоминанием всегда следовала боль. Лучше вспоминать интернат. Зачастую Малек так и делал, стоя на крыше переговорной станции, за низким железным ограждением.

В интернате их было всего семеро. Семеро мальчишек из разных концов страны, из трех оставшихся резерваций. Мужчины и женщины его племени редко рожали детей. Как шутили л’амбар – люди, смертные: «Остроухие плохо размножаются в неволе». Глядя на кипящую полосу прибоя внизу, в черных, обточенных морем камнях, Малек вспоминал интернат.

Если семеро мальчишек, детей вымирающего племени, живут в одном доме, логично предположить, что они станут друзьями. Однако было не так. Нижние, аль-ра, Дети Равнин, никогда не дружили с верхними, имман-ра, Детьми Гор. Да и между собой не слишком дружили.

Переводя взгляд с каймы белой пены, жмущейся к скалам, на высокое, чернильно-синее небо в белых крапинках звезд, Малек думал о Хорихе. Их с Хорихом забрали из одной резервации, расположенной в равнинных землях у подножия Хейт-ваан, Обрывистого Хребта. Их матери дружили, их отцы пасли скот на одной скудной земле. Их деды и прадеды входили в Совет племени. Но Хорих не был его другом. Хорих вечно был недоволен – кормежкой, учителями, запахом в дормитории. В черных глазах Хориха плясали гневные искорки, временами разгоравшиеся в темный огонь. Когда их с остальным классом возили на экскурсию в город, Хорих кривил губы и шипел: «Это не нам показывают их. Это им показывают нас. Диковинных зверюшек». Из семерых воспитанников интерната Хорих больше всего походил на л’амбар. Сними с него унылую школьную униформу – мешковатые брюки из бурой ткани и такую же куртку – и переодень в клетчатую рубашку и шорты, он вполне бы мог сойти за одного из тех пацанов, что пялились на их автобус из-за беленых оград. Если бы не чернота глаз, беспросветно-темных, без белка. У самого Малека в глазах плескалась чернильная синева ночного неба. У верхних глаза были пронзительно-голубые, как вода их горных озер, питавшихся от самих ледников.

И все же Хорих был примерным учеником, а он, Малек, не преуспел ни в одной науке, кроме той, ради которой их и собрали в интернат. Все они вырастут и станут переговорщиками. Их наймут богатейшие корпорации. Их будут использовать на правительственной службе и, особенно, в армии. Л’амбар не умели говорить с ветром, а их «радио» не умело хранить секреты.

Стоя на крыше переговорной станции и глядя то на бушующее внизу море, то на плоский, усыпанный валунами берег, то в небо, налившееся такой же, как у него в глазах, синевой, Малек пытался понять – почему он так часто думает о Хорихе? Может быть, все дело в том, как тот покинул интернат? Может, Малек ему завидовал? Может, надо было поступить, как Хорих, а не покорно сидеть на уроках, пялясь в окно на опадающую листву кленов и слушая монотонную бубнежку учителя? Может, не стоило пропускать мимо ушей все эти «кормишь их, кормишь двадцать лет… проклятые остроухие, когда же они, наконец, повзрослеют? Когда возьмутся за дело?» Может, не надо было покорно принимать назначение и ехать на островок в море Эккайя, на почти заброшенную переговорную станцию под дурацким названием «Жемчужная Гавань»? Самое смешное заключалось в том, что тут не было никакого жемчуга. Ни раковин жемчужниц, ни ловцов жемчуга, только военные самолеты и военные корабли.

Может, и надо было поступить, как Хорих. Иначе почему в последние дни он так часто думает о Хорихе?

* * *

Я обыграл толстого полковника в карты. Это было особенно приятно потому, что потливый жирный хрен никогда не упускал случая меня поддеть.

– Рихе, говорил он, – почему ты не носишь черные очки? Тебе надо носить черные очки, и тогда никто не поймет, что ты из рьеханов.

Р’ха – «Говорящие» – так он коверкал имя моего народа. За одно это следовало его обчистить и пустить голеньким плясать по палубе.

Смахнув со стола карты, полковник забормотал что-то о расписке. Я улыбнулся. Моя улыбка всегда нервировала л’амбар. Сами они гордо именовали себя людьми, не подозревая, что на нашем языке слово «л’амбар» означает не только «немой», но еще и «недоумок». И полковник был, конечно, неправ. Нацепи я хоть три пары темных очков, улыбка меня мгновенно бы выдала. Зубы у нас острее, чем у этих всеядных, пожирателей падали, клубней и травы. Даже их наука подтверждает, что травоядные всегда тупее хищников.

Полковник Такеси Того все же отдал мне деньги и, недовольно морщась, развернул на заляпанном столе карту. Махнув рукой, чтобы отогнать от лица наполнивший каюту табачный дым, он ткнул коротким и толстым пальцем в одинокий островок. Островок был частью архипелага с непроизносимым человеческим названием, но полковника интересовал только один порт. «Жемчужная Гавань». Еще одно недоразумение л’амбар. Никакого жемчуга там отродясь не водилось, и эти недоумки не понимали, откуда взялось такое название. Жемчужный, цвет жемчуга – серебристо-серый. Мои одноклассники были не слишком внимательны на уроках истории, а вот я времени даром не терял. В отличие от других островов архипелага, этот островок когда-то был частью полуострова – западной оконечностью континента, который мы считали своей родиной. Когда-то из его гавани на Запад уплыли белые корабли. С тех пор материки сдвинулись, и море затопило перешеек, стерев с лица земли поселки и города. Однако память моего рода оказалась воде не по зубам. Я помнил, как помнил мой отец и дед, и дед деда – тысячелетия назад огромный флот покинул Серебристую Гавань, и где-то за белой полосой прибоя и бесконечностью волн жили наши.

Перед отплытием тот, кто вел корабли, поклялся, что сожжет все суда и никогда не вернется на оскверненную землю. Он уплыл, уплыли и те, кто пошел за ним. Мы остались. Неверный выбор.

– У них там есть переговорная станция, – прокаркал мой полковник.

Голая электрическая лампочка под потолком мигнула и вспыхнула ярче. Каюта полковника была тесна, но все же он ухитрился впихнуть сюда эти вечные человеческие мементо, выцветшие фотографии в траурных рамках. Со стены над заправленной койкой смотрели женщины, дети, старики, позирующие перед одноэтажными домиками с плоскими крышами, с маленькими бассейнами, с уродливыми статуями божков. За рамку одной фотографии даже был заткнут сухой букетик какой-то дряни. Сентиментальность присуща сволочам, а мой полковник был той еще сволочью. Я знал это прекрасно, ведь он курировал меня последние пять лет.

– Рихе, ты должен нейтрализовать их переговорщика.

Еще он любил красивые ученые слова. Нейтрализовать… Обычно под этим подразумевалось «убить», но не сейчас. Просто заглушить. Я снова препогано ухмыльнулся. Заглушить – нет проблем. Недаром еще в интернате я был лучшим учеником в своем классе, хотя наставник и хвалил другого. Хвалил до того самого дня, когда…

* * *

Бессмертным нет дела до человеческих войн. Слишком краток и суетлив век л’амбар, сложно уследить за всеми их бессмысленными поступками. В тот год, когда родился Малек – один из последних отпрысков захудалого племени – как раз отгремела одна великая война. А когда их класс заканчивал обучение, на горизонте замаячила вторая. Малек мало знал об этой близящейся войне и вообще плохо различал смертных. Знал, что те, чьи налоги шли на его обучение, ходили в клетчатых рубахах и джинсах, жевали жвачку и очень любили свои права, обозначенные в конституции. Их противники говорили по радио лающими голосами. Их другие противники кричали еще яростней, и даже по радиоволнам доносился их неприятный рыбий запах, смешанный с запахом кишечных газов и горелой травы.

Неподалеку от интерната тоже были горы. Хорих, вечный заводила, прокопал ход под колючей проволокой. Как-то ночью все они, семеро мальчишек, сбежали. Миновав поля с шепчущей кукурузой, стали подниматься все выше и выше по узкой тропе между сосен. Белые камешки скатывались из-под ног. Светила луна. Воздух делался все холодней, а Малеку становилось все неуютней – он не любил высоты. Даже четверке верхних было, кажется, не по себе – они двигались плотной группкой, жались друг к другу и тихо переговаривались на своем щебечущем языке. Только Хорих бодро мчался вперед, прыгая с камня на камень и подставляя лицо луне. Когда, миновав опасный участок с осыпью, они выбрались на плоскую седловину, Хорих дождался Малека и тихо сказал ему:

– Знаешь, что там, на той стороне хребта?

Малек пожал плечами. Какое ему дело до той стороны хребта – вся его жизнь проходила в стенах интерната и на голой игровой площадке за учебным корпусом. Сейчас, на ветреном и холодном просторе, ему было зябко и хотелось вернуться в дом.

Глаза Хориха блестели, как вкрапления слюды в горной породе. Может, отражали луну, а, может, горели собственным внутренним огнем.

– Там военный аэродром, где испытывают новые модели истребителей. И переговорная станция.

При словах «переговорная станция» Малек чуть оживился. Может быть, его направят туда после окончания учебы?

– Слышал иногда рев в небе? Видел белые полосы над горами?

– Пойдем домой, – тихо попросил Малек.

Он дрожал от холода. Хорих презрительно улыбнулся. Острые белые зубы сверкнули.

– А где твой дом, аль-ра? Ты хотя бы помнишь, как наши предки получали имена?

Малек вздрогнул еще сильней. Найр-ха, Ритуал Посвящения, когда дети народа аль-ра уходили в бесконечные, заросшие травой равнины, и там встречались с ветром. Один на один, без свидетелей, и ветер принимал их, и давал им подлинное, настоящее имя.

– Ты не пойдешь на равнины, – проговорил Хорих, и это не было вопросом. – Ты не узнаешь, как тебя зовут на самом деле. Ты будешь, как раб, сидеть на переговорной станции и передавать сводки с цифрами и словами, значения которых не понимаешь. Ведь так?

Прежде, чем Малек успел ответить, Хорих развернулся и побежал вниз по тропе – только камни запрыгали из-под ног. Черная тощая фигурка в белом свете луны на горном склоне, и никого вокруг… Малек подумал тогда, что Хориху не надо уходить ни на какие равнины, чтобы остаться в одиночестве и говорить с ветром. Он всегда был один, даже рядом с другими. Как, впрочем, и любой из них, выживших, сумеречных… синдар? Кажется, так называли их народ когда-то, до того, как белые корабли покинули Серебристую Гавань. Но это было давно. Изменился их облик, язык и даже память, и только ветер все так же гудел над огромной равниной – некогда покрытой густым лесом, а теперь пустынной и голой. Покачав головой, Малек начал острожный спуск вниз, к душному теплу их неродного дома. И в этот миг ветер тихонько шепнул ему на ухо: «Прощай. Прощай навсегда, Синий Лис».

Больше они с Хорихом не разговаривали до того самого дня, когда…

* * *

В самый разгар нашей интересной беседы с полковником дверь каюты распахнулось. Из коридора пахнуло машинным маслом, а на пороге выросла широкая фигура. Фуражка с высокой тульей зацепилась за косяк и чуть не слетела у фигуры с головы. Фигура заругалась на лающем языке. Душка Отто, он никогда не стеснялся в выражениях.

Сняв фуражку с головы, оберштурмбанфюрер обтер потный лоб, шагнул в каюту и бесцеремонно отодвинул низкого и круглого полковника в сторону.

– Хорьхе, – сказал он, и шрам на его щеке забавно задергался в такт словам, словно издыхающий под каблуком червяк.

Отто был драчуном в студенческие годы, и шрамом его наградил какой-то безвестный противник, слишком хорошо владевший шлегером. Жаль, что не угодил в глаз. Хотя я не сомневался, что Душка Отто предусмотрительно нацепил защитные очки. Он всегда страховался и всегда падал на четыре лапы, с какой высоты ни швырни. В отличие от господина Того он мне нравился, хотя был куда большей сволочью, чем мой неказистый полковник.

– Хорьхе, скажи мне, что твое маленькое эльфийское сердечко трепещет.

Я кисло скривился. Когда меня называли эльфом, я хватался за пистолет – в самом буквальном смысле, за свой Вальтер П-38, который таскал уже года три.

– И с чего бы ему трепетать?

Отто расплылся в улыбке, отчего червяк на его щеке принял окончательно непристойные очертания.

– Совсем скоро мы встретимся с нашими союзниками.

Я картинно заломил бровь. Серьезно? Я должен радоваться встрече с авианосцами Ямато? Которых и было-то всего три штуки – империя, как ни пыжилась, не успела отстроить нормальный флот к началу кампании. Возможно, этого достаточно, чтобы захватить врасплох базировавшуюся в порту Жемчужной Гавани эскадру. Возможно. Однако для полномасштабного сражения с флотом моей дорогой бывшей родины силенок у «наших союзников» – соплеменников господина Того – было явно маловато.

Примерно в таком ключе я и высказался. Полковник и оберштурмбанфюрер переглянулись, и мне это обмен взглядами очень не понравился. Игра в гляделки завершилась тем, что полковник уставился в пол, а Отто театрально расхохотался.

– Нет, – сказал германец, продышавшись. – Я говорил не о военно-морском флоте Ямато, наш остроухий дружок.

Мои пальцы почти коснулись кобуры, когда корабль вдруг задрожал. Застонали переборки, палуба под ногами заходила ходуном. Будь наше судно легонькой яхтой, я решил бы, что мы попали под удар шквального ветра. Но «Окумия» был тяжелым крейсером, и, вдобавок, еще пару часов назад на море царил полнейший штиль. Какого?..

– Выгляни и посмотри, – ухмыльнулся Отто. – Выгляни, мальчик мой, и посмотри.

* * *

В тот день интернат наводнили люди в серо-зеленых армейских униформах. Может, пришельцев было не так уж и много – наверняка не больше двадцати – но их присутствие было громким, наглым и непривычным, поэтому казалось, что л’амбар повсюду. На самом же деле они, согнав учеников в один класс, оцепили школу, и внутри осталось лишь двое. Один высокий и костистый, и что-то неуловимое – легкая острота черт, чуть-чуть иной запах – показывало, что в жилах его течет сильно разбавленная кровь народа р’ха. Такие союзы случались еще в прошлом столетии, и лишь после великой войны их окончательно запретили. Возможно, прадед или прабабка высокого жили в той же резервации, откуда забрали Малека и Хориха. Жили тогда, и живут по сей день, а вот этому не досталось долгого века. Оттого такие полукровки были особенно злы.

Второй, низенький, одышливый, налившийся нездоровой кровью, был чистопородным л’амбар и поглядывал на товарища косо. Еще одна причина для ненависти.

Первого звали полковник Джефферсон. Второго – капитан Крик. Еще в аудитории остался наставник-переговорщик, Серкан но Лониль. Больше никого.

Полковник Джефферсон, сцепив за спиной длинные руки, прошелся перед грифельной доской. Он покачивал головой и был очень похож на богомола, которого Малек поймал однажды в степи.

– Надеюсь, мне не надо объяснять вам, – начал Богомол скрипучим голосом, – какие огромные деньги государство тратит на ваше содержание и обучение. Надеюсь также, что вам понятна важность задач, которые мы поставим перед вами в будущем, и в первую очередь необходимость хранить строжайшую секретность.

Малека тут же потянуло в сон, как и всегда, когда наставники говорили слишком длинно и скучно. Оттого-то он и считался худшим учеником в классе. Безразмерные человеческие слова просто не лезли в уши, а обучение проходило на языке л’амбар – это было одним из школьных правил. Может, дело в том, что в наречии р’ха просто не было тех понятий, что учителя пытались вдолбить в головы нерадивым ученикам.

Малек оглянулся на Хориха. Тот сидел за своей партой в правом ряду, ближе к двери, и слушал внимательно, как всегда. Только глаза у него блестели… нехорошо блестели, почти как той ночью на горе.

– Нам стало известно, что один из учеников школы сумел подслушать переговоры, ведущиеся на станции «Клифф-12», и что информация попала в нежелательные руки.

Он так и сказал «нежелательные руки». Малек глупо ухмыльнулся – ему тут же представился л’амбар с лишней парой рук. У л’амбар была длинная и острая физиономия полковника Джефферсона, и картинка вышла очень правильной – ведь у богомолов по шесть лап.

Полковник вскинул голову и обвел класс внимательным взглядом.

– Я хочу, чтобы тот ученик – или те ученики, которые в этом замешаны – сами встали и признались в совершенном преступлении. И далее, мне хотелось бы знать мотивы, подвигшие вас на предательство, и уяснить…

Человек не договорил, потому что Хорих медленно, с ленцой встал из-за парты и сказал:

– Это сделал я. А почему, ты все равно не поймешь, полукровка. Если уж кто тут и совершил предательство, то не я, а ты и такие, как ты.

В аудитории воцарилось молчание. Стало слышно, как бьется о стекло ошалевшая осенняя муха. И Малек понял, только сейчас понял, что все это серьезно, что это не шутка и не очередное испытание – как презрительно замечал Хорих, «проверка на вшивость». Что все так и есть. Се ра. Се ра, пропел ветер в его сердце, се ра, и оконные стекла задрожали под шквальным ударом. Малек еще успел подумать, что это, должно быть, ветер прощается с Хорихом – а может, рвется внутрь, чтобы пропеть обреченному сыну народа р’ха его подлинное и единственное имя…

Хориха в тот день забрали, и Малек больше о нем ни разу не слышал. Потянулись мучительные месяцы проверок, годы недоверия… и вот, война. Война все списала, потому что л’амбар не умели говорить с ветром, а их «радио» не умело хранить секреты.

А Хориха, наверное, казнили. Смертные очень любили казнить. Их жизнь, короткая, как пляска светляка, не имела для них никакой цены. Так почему же, стоя на крыше переговорной станции «Жемчужная Гавань» и глядя на фосфорический прибой, где миллионы и миллионы мелких существ растрачивали свой огонь на бессмысленное свечение, Малек так часто думал о Хорихе?

* * *

Это был смерч, но такого смерча я никогда не видел. Огромная воронка, перекрывшая полгоризонта и увенчанная короной лиловых молний. Молнии освещали море прерывистым светом, и поднятая в воздух водяная масса была полупрозрачна, как опал. Опал высотой с гору. Наш крейсер плясал на волнах, словно ореховая скорлупка. Матросы суетливо носились по палубе, разносились свистки и вопли офицеров. Самое жуткое в смерче было в том, что он ворочался над морем в полном беззвучии. Эти миллионы тонн воды должны были реветь, грохотать, безумствовать, как худшая из горных вьюг. Однако смерч молчал. Я оглянулся на полковника. Вцепившись в поручень и побелев до того, что сейчас вполне бы сошел за германца, Того отвалил челюсть и выпучил глаза. Стоявший рядом Отто казался невозмутимым. Он снова нацепил фуражку на свою густую черную шевелюру и смотрел на смерч, оценивающе прищурив глаза. Союзники, говорил он. Какие, Ульмо их побери, союзники могли устроить такое?!

К нам подбежал взмыленный вахтенный офицер и, пуча глаза совсем как Того, пролаял:

– Капитан просил уточнить приказ.

Отто царственно воздел руку, указывая на гигантскую водяную стену.

– Идем туда.

Офицер мотнул головой, словно его укусил москит, и умчался на мостик. Я ощутил, как губы невольно расползаются в усмешке. Самоубийство, но какое красивое. Да, Душка Отто знал толк в красоте. По лицу хлестнули водяные брызги. Я откинул голову и расхохотался, потому что это было весело, да, очень весело, господа!

* * *

– Эй, Малек!

Малек оглянулся. По имени к нему обращался только один человек – радист, веселый рыжеволосый парень из Яблочного Штата. Кажется, этому парню – Джеку, Джону? – было совершенно плевать на то, что рядом с ним работает нелюдь. Он даже, не боясь дурного глаза, показал однажды напарнику фотографию своей девушки: такой же курносой, рыжей и веснушчатой, и, наверное, такой же веселой. Джек-Джон принимал обычные радиосводки, отчеты метеорологов и прочую не засекреченную информацию. Малеку досталась более трудная миссия, и, вероятно, более почетная, только никто не спешил почитать его за выполненную работу.

– Мал, только что мне свистнули с метеостанции. Похоже, они засекли ураган, который движется в нашу сторону. Слезал бы ты с крыши.

Джек-Джон говорил, откинув крышку люка, ведущего вниз, в рабочие помещения. Из люка бил свет. Антенна за спиной человека начала низко гудеть. Малек ощутил странную щекотку, напряжение, разлитое в воздухе. По коже словно бежали электрические змейки. Гроза, похоже, и правда будет сильной.

Ковырнув ногой покрывающий крышу гудрон, Малек ответил:

– Сейчас спущусь.

– Ладно. Давай.

Человек скрылся в люке. Малек, сощурив глаза, всмотрелся в горизонт. Все та же полутьма-полусвет, фосфорическое свечение у самой кромки прибоя и чернильный мрак вдалеке. Ни шороха, ни дуновения, лишь чуть заметная дрожь – как будто мыльная пленка этого мира рвалась под напором изнутри. Немного похоже на то, что он когда-то чувствовал в Гранитных Зубцах… Откуда такие мысли? Р’ха хмыкнул. Вот так вспоминаешь, вспоминаешь и довспоминаешься до того, что стирается граница между настоящим и прошлым, реальностью и воспоминанием, и даже своей памятью – и чужой. Таков уж дар народа р’ха – в каждом из них, как солнце в капле воды, отражались все минувшие поколения.

Но это воспоминание принадлежало самому Синему Лису.

* * *

Мы шли сквозь огромную волну, раздавшуюся, словно воды Тростникового Моря в легенде л’амбар. Матросы старались не смотреть. Я не отводил глаз, но видел совсем другое. Вместо водяной стены с мертвецким лиловатым отблеском в глубине я видел вздыбившийся лед. Я видел воинов в светлых кольчугах, спотыкавшихся, падавших, резавших руки и ноги в кровь об эти острые льдины, и все же продвигавшихся вперед. Я видел оставшиеся позади тела с побелевшими лицами, с глазами, запорошенными пургой. Я знал имя – Хэлкараксэ – но не понимал, почему вдруг во мне проснулась чужая память.

А потом и это стало неважно, потому что мы миновали стену воронки, и я увидел корабли.

Они громоздились в водяном тумане, в самом зрачке смерча, как небывалый, всплывший со дна город. Черные бастионы над бастионами, ряды орудийных башен, дула бесчисленных пушек и дымовые трубы, закоптившие небеса до цвета грязного тряпья. От кораблей несло гарью и жаром, словно из жерла гигантской топки. И они были громадны – каждый раз в десять больше нашей «Окумии». Как они вообще держались на воде? Как эти плавучие крепости не переворачивались, не ломались пополам под собственным весом? Я не понимал.

Самое странное, что, несмотря на грубую материальность угольно-черных чудовищ, было в них что-то неверное, призрачное – словно, прорвавшись к нам из другого мира, они еще не до конца обрели плоть. Но даже в этом виде корабли были ужасны. Ужасны и прекрасны одновременно.

В дымовых тучах над ними парили аэростаты и низко гудели самолеты, похожие на стаи ос. Между машинами помельче виднелись темнобрюхие колоссы, мало уступавшие кораблям внизу. Бомбардировщики? Транспортники? Матки в осином рое…

Из-за плеча раздался хрипловатый голос оберштурмбанфюрера:

– Что, Хорьхе, хороши?

Я обернулся. Полковник, утратив дал речи, пялился на невозможную флотилию. Во взгляде Отто сияло торжество, но имелась там и немалая доля опаски. Что бы германец ни ожидал увидеть здесь, в зрачке смерча – получил он гораздо больше ожидаемого. Я облизнул пересохшие губы и спросил:

– Кто они?

Оберштурмбанфюрер осклабился:

– Сейчас увидишь, Хорьхе, сейчас увидишь.

Оглянувшись через плечо, он проорал:

– Шлюпка готова? Шевелитесь, черти узкоглазые, мне не терпится поприветствовать наших союзников!

И снова мне почудился страх в его вечной браваде. Я покосился на полковника. Если он и обиделся на «узкоглазых чертей», то виду не подал. Узкоглазые, остроухие… я ухмыльнулся. Для Душки Отто, похоже, весь мир был большим зоопарком. И экспонатов в нем только что прибавилось.

Заскрипела лебедка – матросы спускали шлюпку. С удивительным единством они отворачивали лица от черной флотилии. Кое-кто делал знаки от дурного глаза. Эти жесты я успел хорошо выучить, ведь обычно ими встречали меня.

Шлюпка, плеснув, закачалась у правого борта. Отто, развернувшись, зашагал к трапу. Я пожал плечами и пошел за ним. Вода за бортом была свинцово-серой, глянцевитой и гладкой, словно залитой маслом. И еще – здесь не было ветра. Совсем. Ветер молчал.

* * *

…Тогда они с Хорихом еще жили в резервации. Неподалеку от общинного пастбища, за высохшим руслом реки, высились каменные зубцы. Серый гранит, пропеченный солнцем, отбрасывающий бледную тень на травяную равнину внизу. Протиснувшись в треугольную щель между двумя зубцами, где при любой жаре снаружи всегда было сыро и холодно, оказывался на маленькой полянке. Здесь росли папоротники и пахло землей и влагой, и сюда почти никогда не падал солнечный свет. Кругом поднимались каменные стены, а на стенах пестрели рисунки. Звери и птицы, и совсем непонятные твари с распростертыми крыльями, с узкими ящериными головами. Настоящие ящерки тут тоже водились – изумрудно-зеленые, с яркими бусинками глаз. Таких не встречалось на равнине снаружи.

Хорих вообще говорил, что это волшебное место, кусочек астар – былого. Говорил, что смертные сюда войти не могут.

И взрослые тоже не могли, но это как раз понятно – им ни за что бы не пролезть в тесную расселину между скал.

– Кто же оставил рисунки? – спрашивал Малек.

Хорих, сидя на корточках и водя пальцем по горбатой спине нарисованного бизона, спокойно отвечал:

– Такие же, как мы. Дети. Они ждали найр-ха, надеялись и боялись, и молились здесь своим детским духам. Потом, когда ветер называл им истинное имя, они забывали.

Малек наполовину верил, наполовину – нет.

А однажды Хорих добыл где-то синюю и черную едкую глину и сам сделал рисунок. На высоте глаз, на маленьком свободном участке. Он нарисовал синего лиса, бегущего по степи, и парящего в небе над ним черного коршуна, и сказал:

– Это будут наши тайные имена, до тех пор, пока ветер не откроет настоящие. Ты будешь Синий Лис, а я Черный Коршун. Никто, кроме нас, не должен знать. Поклянись.

И Малек поклялся. И Хорих тоже поклялся. Потом ему часто казалось, что Хорих забыл клятву. А вот Малек помнил. Никто не знал, что его зовут Синий Лис. Его звали Синим Лисом до сих пор, потому что ветер так и не дал ему истинного имени. И об этом не знал никто, кроме Хориха, но Хорих был мертв – а, значит, не знал никто вообще.

* * *

Я смотрел на татуировку на его щеке. Для этого приходилось задирать голову – он был намного выше даже немаленького Отто. Темные волосы без седины, правый глаз – цвета весеннего, набрякшего влагой льда. Левый глаз заменял механический протез, яркий сапфир в платиновой оправе. И эта татуировка… косой кельтский крест, солнечное колесо… свастика. На нем была фуражка с высокой тульей и черный мундир, так похожий и непохожий на мундир Душки Отто, что сразу становилось понятно, где копия, а где оригинал. Мне ни к чему было гадать по птичьим внутренностям или спрашивать у ветра, откуда принесло чужаков и кто они такие. Но Отто повел себя странно. Когда мы вошли в каюту, он замер у самого порога, вскинул руку в знакомом каждому салюте и проорал:

– Приветствую вас, партайгеноссе Штерненхиммель! Рад наконец-то лично встретиться с председателем общества «Ультима Туле», оказавшего столь значительную поддержку нашему делу…

Дальше я уже не слушал.

«Звездное небо». «Звездный свод». «Звездный купол». Хорошее имя для того, чей отец сам заделался звездой…

Татуировка искривилась – высокий эльда улыбнулся. И ответил на чистейшем германском:

– Благодарю, Отто. Особенно я благодарен за то, что ты привел мне свою ручную зверюшку.

Оба глаза – серый живой и пронзительно-синий механический – уставились на меня. И неожиданно мне стало пусто и холодно, словно ветер, певший во мне с самого рождения, ветер, рыдавший над равнинами задолго до того, как дед моего деда появился на свет – как будто этот ветер иссяк. Как будто его втянуло в неведомую межпространственную дыру, отрыгнувшую в наш мир черные корабли.

Я попробовал вспомнить хоть несколько слов на синдарине, но в голову не лезло ничего, кроме детской колыбельной. «А Элберет Гилтониэль…». Да уж. И тогда я сказал на языке тех л’амбар, что до сих пор считались моими согражданами, – хотя продали и предали меня так же, как я продал и предал их. Я сказал:

– Корабли должны быть белыми, Полуэльф. Зачем ты покрасил свои корабли в черный цвет?

Отто нервно дернулся. Он отлично понимал британский, но меня он не понял. А оберштурмбанфюрер, первая лиса, почетный диверсант и провокатор Третьего Рейха, очень не любил не понимать.

Высокий чужак прищурил правый глаз. Странно, что мысленно я называл его чужаком, хотя общей крови у нас было куда больше, чем у меня и смертных.

– Я не перекрашивал корабли, маленький авари. Я выполнил свое обещание и сжег белые корабли сразу после того, как мой народ ступил на землю Амана. Но это не означает, что я не желал вернуться и отомстить.

«Этола ар ачарна». «Вернуться и отомстить». Он перешел на синдарин. Я заметил не сразу, а, когда заметил, не очень удивился тому, что понимаю – ведь этот язык шелестел в моей крови вместе с тысячей других языков и имен. Зато Отто задергался сильнее и начал оглядываться через плечо – но тяжелая металлическая дверь каюты за его спиной уже захлопнулась.

Эльда улыбнулся и провел кончиками длинных и тонких пальцев по столу с расстеленной картой. Его кожа, казалось, чуть светилась в полумраке каюты. Высокая фигура в черном, с призрачно мерцающим лицом выделялась в сумраке так резко, что очертания других предметов терялись. Я лишь смутно различал кресло с высокой спинкой, горбатые тени приборов на столе и какую-то картину на стене… Парусник, море, небо с одинокой звездой… Память об его отце, Эарендиле?

Заметив, куда я смотрю, эльда кивнул:

– Ты прав. Сильмарилл. Для начала нам следовало вернуть сильмарилл. Моргот Бауглир не зря охотился за ним, как и большинство властителей Первой Эпохи. Тебе не представить, авари, какая сила кроется в этом камне. Он не просто светоч, а источник неисчерпаемой, первобытной, стихийной энергии, капля крови самой Эа. И мы сумели его вернуть.

Оберштурмбанфюрер испуганно вякнул:

– Партайгеноссе, не могли бы вы перейти на понятный мне язык?

Не обращая на смертного внимания, эльда шагнул ко мне. Боги, каким же он был высоким – на две головы выше меня! А ведь он тоже всего-навсего полукровка, бледная тень Перворожденных.

Владыка черных кораблей повел рукой.

– Все, что ты видишь, создано с его помощью. Мы копили мощь. Мы ждали. Мы искали союзников, а когда не могли найти, сами их создавали. Этот глупец… – он поднял подбородок, указывая на жмущегося к двери Отто, – …имеет наглость считать, что его фюрер купил нас. Предложил за содействие в войне весь западный материк. Все то, что осталось от нашей – твоей и моей – земли. Этот жалкий эдан даже не догадывается, что его организацию я придумал за один вечер за бокалом чудеснейшего вина. В прошлом году виноград на склонах Пелори уродился особенно сладким…

Он улыбался, называя имена, которые были для меня даже не памятью – легендой. Так, наверное, почувствовал бы себя смертный, отправившийся порыбачить на лодке и наткнувшийся на Левиафана. Он и сам был похож на Левиафана: невообразимо древний, со светящейся кожей и сердцем из чистого яда. Ветер, замолкший было во мне, проснулся и вздохнул – робко, как первый утренний бриз, чуть тревожащий листья акаций.

– На что он похож, ваш Аман? – тихо спросил я на языке, забытом дедом моего деда.

– Тебе не вообразить, авари. Тебе не понять. Мы сровняли горы с землей и подняли из земли новые горы. Там, где тянулись голые пустоши, мы отстроили города. Твердыни Форменоса не сравнятся даже с моей привратницкой. Мы создали небывалые металлы, легче воды и тверже алмаза. Мы сконструировали механизмы, которые и не снились смертным. Нам служат огонь и пар, мы подчинили ветер, и волны, и самый солнечный свет…

– Вы подчинили ветер?

Эльда снова улыбнулся. Свастика на его щеке дернулась, будто лапки издыхающего паука.

– Я осведомлен о твоем маленьком таланте. Какая-то мутация, должно быть. Никогда не слышал, чтобы эльдар, синдар или авари говорили с ветром… Хотя, конечно, при чем здесь ветер? Обычная передача мыслей на расстоянии.

Это все для меня и решило.

Отто у двери продолжал скулить и даже, кажется, потянулся к кобуре.

Интересно, неужели германец действительно полагал, что сможет убить того, кто прожил несколько десятков тысячелетий? Хотя потерял же он как-то глаз…

Мысль промелькнула и исчезла. Эльда все еще говорил. Я не слушал. Не слышал. Крепко зажмурившись, я призывал ветер.

* * *

Первый шквал обрушился на здание переговорной станции так неожиданно, что чуть не смел Малека с крыши. Р’ха удержался, вцепившись в железный костяк антенны, и на четвереньках пополз к люку. Люк не открывался. Малек ошалело оглянулся через плечо. Тьма над морем разверзлась, и из ее бездонной глотки пахнуло ледяным ветром. В ветре слышался голос, но Малек не успел разобрать, чей, потому что люк рвануло под пальцами. Крышка распахнулась, и рука Джека-Джона втащила его внутрь.

Оба кубарем скатились по скользкой железной лестнице. Стены задрожали от второго шквального удара. Свет замигал, и Джек-Джон проорал р’ха в самое ухо:

– Там настоящий ад! Метеорологи потеряли связь с самолетом. Последнее, что летчик успел им передать: «Я вижу вход в бездну, и он захлопывается». И еще нес какую-то чушь про черные корабли и ветер, посланный богом…

Малек отпихнул его трясущиеся, влажные от пота руки и встал. Голос в ветре крепчал, усиливался и нес слова: «Эдайн де фера. Эдайн фьорле. Иска мале пер тог сонновайр».

Предупреди авиацию. Предупреди флот. Добейте тех, кто останется.

Прощай. Прощай навсегда, Синий Лис.

«Се ра. Се ра шанс куо на мори».

Ветер безжалостно ломал стены переговорной станции.

Мальчик бежал вниз по освещенной луной тропе.

Потом мальчика не стало. Остался один ветер.

Шимун Врочек.Эльфы на танках.

– Тьен а-Беанелль, – сказал Дмитр, не открывая глаз. В левом виске билась жилка. – Танцующий в лучах солнца. Красиво, а? Одуванчик по-нашему. Вторая бронетанковая… там у них каждый батальон – по цветку называется…

– Эльфы?

– А кто еще? Пиши, Петро. Танковый батальон проследовал в направлении… сейчас, сейчас… поднимусь повыше… в направлении Оресбурга… записал?

– Ага.

– Не ага, а «так точно». Что написал?

– Посадили вторую грядку настурций, урожай повезем тете Оле. Целую, Фима.

– Молодец.

…Выйдя из транса, а точнее, вывалившись из него, как мешок с овсом, Дмитр заставил себя открыть глаза. Мир вокруг качался. Сбросив с себя надоедливые руки (держи его! ну что ж ты! покалечится еще! держи!), сделал шаг, другой. Белый снег, черные проталины, темно-зеленые, почти черные ели…

И бледно-голубое, совсем уже весеннее небо. Дмитр понял, что лежит. Над ним склонились двое. Потом подняли… Потом понесли…

Проснулся Дмитр уже после полудня. Под слегка ноющей головой – вещмешок. Рядом над костром – котелок с варевом, откуда шибает сытный мясной дух.

– Наконец-то, – сказал женский голос. – Очухался…

Получасом позже Дмитр сидел у костра и хлебал из котелка горячее варево. Сканья, снайперша отряда, чистила арбалет. Девушка в мешковатом маскхалате грязно-белого цвета, пепельноволосая, с четкими чертами лица. На вид ей можно было дать лет двадцать. Это если не заглядывать в глаза…

Петро спал, повернувшись спиной к огню.

Из леса показался Ласло, махнул рукой. Дмитр нахмурился. Дохлебал в ожидании новостей остатки бульона, выпрямился. Ну?

– Меня Сулим прислал, – начал Ласло обстоятельно.

И вдруг не выдержал, перешел на щенячий восторженный тон: – Мы нашли!

– Сколько? – Дмитр отставил котелок. – Кто такие? Не из Лилий?

– Не-а! Бог миловал. Один эльф. Один-одинешенек!

– Вкусная рыба, – сказала Сканья с нежностью. Облизнулась. Если бы эльф увидел девушку в этот момент – он побежал бы. И бежал бы, не оглядываясь, долго-долго… Вряд ли она знает, насколько кровожадно выглядит.

– Командир, можно я? – лицо Сканьи стало просто страшным. – Я его, гада…

– Отставить, – сказал Дмитр. – Сканья, Петро, при лагере… Это приказ, Сканья! Ласло, веди. Пойдем глянем на вашего эльфа…

Эльф был один. Совершенно. Посреди леса. В полной форме темно-синего с фиолетовым отливом цвета. Что автоматически зачисляло эльфа в покойники…

– Киль, – сказал Дмитр, не веря своим глазам. Оторвался от бинокля, посмотрел на Ласло, потом на Сулима. – Не может быть.

– А я что говорил? – откликнулся Ласло. Он прижал арбалет к плечу, приник к окуляру снайперского прицела. – Магической защиты – одна целая три десятых.

– Он что, от комаров заклятье наколдовал?

– А бог его знает, – Ласло пожал плечами. – Может, он того… заблудился. А комары кусают. И наплевать им, что сейчас весна, а не лето.

– Больше никого? – Дмитр все еще не верил. – Вдруг это засада? На приманку нас взять хотят или еще как… Сулим?

– Нету никаво, – штатный разведчик группы всегда разговаривал, словно с кашей во рту. Но уж разведчик был отменный. Да и боец, каких поискать. Угрюмый и молчаливый, с виду медлительный, в бою Сулим действовал невероятно быстро и точно.

– Тогда что он здесь делает? – Дмитр снова взял бинокль. Эльф, светловолосый, с точеными чертами лица, казалось, никуда не торопился. Просто сидел на пеньке и наслаждался природой. – Как бы выяснить?

– Килей в плен не брать, – напомнил Ласло.

– Знаю.

На восьмой год войны у воюющих сторон появился целый кодекс, помимо официальных Устава у людей и Чести у эльфов. Эльфы назвали это Сиет-Энне – Внутренняя Честь. Одно из правил касалось вопроса, кого стоит брать в плен. Бойцов элитной Киен а-Летианнес – Цветущей Сливы – не стоило. Ни при каких обстоятельствах…

– Точно киль.

– Это офицер! – сказал Ласло, чуть не подпрыгивая от возбуждения – Причем штабной, зуб даю. У него плющик по рукаву… синенький такой. Я его сниму, командир, а?

– Синенький? – Дмитр задумался. Он неплохо разбирался в эльфийских званиях и родах войск, но это было что-то новое. Может, снабженец? Или заместитель Второго-из-Ста? Ага, щас. Размечтался. Скорее старший помощник младшего дворника… Вот бы выяснить, но…

– Командир?

– Отставить стрельбу, – сказал Дмитр наконец. – Будем брать языка.

Ласло сперва не понял.

– Командир, ты чего? Киля?!

– Выполнять. Сулим…

Разведчик кивнул. Возмущенный Ласло, получив кулаком под ребра, сразу замолк и проникся. Тоже кивнул. Дмитр оглядел бойцов, остался доволен. Хорошие ребята.

– Стрелометы оставить. И чтоб ни звука у меня… Действуйте.

– Не в первый раз, командир, – сказал Ласло.

* * *

Эльф смотрел без всякого страха. Руки ему развязали, усадили на землю около костра. Лицо чистое и красивое, легкий синяк на лбу его совсем не портил.

– Ваше имя, звание, часть? – начал допрос Дмитр. Вряд ли эльф заговорит, но кто знает? Впрочем, даже если будет молчать… Всегда есть средство.

– Tie a-bienne quenae? – поинтересовался эльф, растирая затекшие кисти. «А кто спрашивает?» Голос у него оказался высокий и чистый, очень приятный.

– Это неважно, – сказал Дмитр. – Отвечайте на вопрос.

– Не имею желания, – эльф говорил почти без акцента.

Петро, как самому здоровому, было приказано удерживать Сканью подальше. Как средство устрашения, Сканья не знала себе равных, но – всему свое время. Зря эльф улыбается. Самое интересное: лицо с виду каменное, но ведь видно – улыбается. Порода, воспитание. Уметь надо… Молодец, что сказать.

Только Сканья и не таких обламывала.

– Повторяю вопрос. Ваше имя? Звание? Часть? – произнес Дмитр раздельно. Эльф молчал. Сейчас, решил Дмитр. Кашлянул, подавая Петро сигнал. Петро, поскользнувшись, упал на колено. Сканья рванулась в очередной раз, и – вдруг оказалась на свободе. Постояла секунду, еще не веря…

– Я тоже повторяю вопрос, – сказал эльф. – А кто спра…

Какая-то сила швырнула его на землю, ударила, сжала коленями. Сканья оказалась верхом на эльфе, вцепившись ему в ворот формы. Затрещала ткань.

– Люди, ублюдок! – Сканья выкрикнула это эльфу в лицо. Он мотнул головой в шоке, попытался встать… Нашел глазами Сканью… И очень быстро пришел в себя. Невероятное самообладание. Вот это зверюга! – Дмитр против воли восхитился.

– Люди? – эльф просмаковал это слово, словно глоток редкого вина. Посмотрел снизу вверх прямо в искаженное лицо девушки. – Люди – это хорошо. Я скажу. Меня зовут Энедо Риннувиэль, звание Детаэн-Занаи-Сэтимаэс, часть Киен а-Летианнес, подразделение Сотмар э-Бреанель.

– Как? – такого подразделения Дмитр не знал.

– У людей ближайшим аналогом является политическая разведка, – пояснил Энедо. – Эльфийское понятие несколько шире, но – смысл тот же. Я один из высших офицеров в разведслужбе вашего врага. Это понятно? И я требую встречи с командованием.

– Чьим? – спросил Дмитр тупо.

– С вашим, конечно.

Вот это номер! – подумал Дмитр. – Вот. Это. Номер.

– Вы должны рассказать все, что знаете, – сказал Дмитр. – Иначе Сканья сделает с вами такое…

– Эта милая девушка? – эльф, кажется, наслаждался эффектом. Улыбнулся. Сканья тут же ударила его головой об землю. – А, dieulle! За что?

– Эта милая девушка, чтобы вы знали, вынесла такое, что вам и не снилось. Когда-то эльфская карательная бригада прошла через родной городок Сканьи… Знаете, как он назывался, Энедо? Я вам скажу. Гедесбург.

Эльф замер. Потом вдруг сделал такое… Он поднял правую руку и провел девушке по щеке. «Самоубийца!».

– Прости, маленькая, – сказал эльф искренне.

…– Вы – идиот, – сказал Дмитр жестко. Эльф сидел перед ним, потирая шею. На коже – синие следы пальцев. Энедо повезло. Сканья могла и зубами. – Зачем было провоцировать девчонку? Мало над ней поиздевались?

– Я хотел попросить прощения.

– Удачный момент вы, однако, выбрали. Вашу мать, разведчик! Тоже мне…

– Я знаю. Но для нее лучше мгновенная вспышка, чем медленное горение, – эльф посмотрел Дмитру прямо в глаза. – А вам, командир, не стыдно? Я враг, это понятно. Но вы? Это же ваш человек. Девушка сгорает изнутри. У нее в глазах – багровые угли. А ее еще можно спасти…

– Ваша эльфийская поэтичность может отправляться к черту.

– А скоро будет – серый пепел. И тогда все.

– Да пошел ты!

Небольшой отряд второй день полз по лесам. Эльф не мог идти быстро, а за Сканьей нужен был глаза да глаз. Отношение к эльфу в отряде становилось все хуже. Киль в плену? Дмитр начал опасаться, что доводы Сиет-Энне, Внутренней Чести, окажутся сильнее доводов разума. Да, высокий чин эльфийской разведки. Да, награды и звания в будущем. Да, добыча велика, но – то, что проклятый эльф оказался в форме Цветущей Сливы… Идиот, не мог одеться на лесную прогулку попроще? Ласло, Петро, даже Сулим, не говоря уж о Сканье, смотрели на эльфа волками.

На вечернем привале Дмитр опять сидел рядом с эльфом. Как-то само собой получилось. Плохое предзнаменование.

– Вы не хотите еще раз задать свой вопрос, командир? – спросил вдруг эльф тихо. Казалось, лицо его обмякло, стало вдруг не таким точеным, не таким совершенным. Более… более человеческим.

– Какой?

– Про имя, звание и так далее.

– Зачем? – удивился Дмитр. – Вы же ответили? Или… нет? Вы солгали, Энедо?

«Он – писарь из какого-нибудь захолустного гарнизона. Тогда его убьют прямо здесь. И я не успею вмешаться. А захочу ли?».

– Вы солгали, Энедо?

Глаза, понял Дмитр. Меня тревожат его глаза… Словно у него тоже – багровые угли…

– Не совсем. Я сказал правду… только не всю, – эльф колебался. – Вы можете повторить вопрос?

– Хорошо. Ваше имя, звание, часть?

С минуту Энедо молчал. Лицо его… никогда не видел таких интересных лиц, думал Дмитр. Оно словно на глазах меняет возраст. То двадцать-двадцать пять, а то и все семьдесят. Это если мерить человеческими годами… А если эльфийскими…

Додумать Дмитр не успел. Энедо заговорил.

– Меня зовут… мое имя… – эльф сглотнул. – Нед Коллинз из Танесберга.

– Что?!

– Звание: капитан… Часть… Второе Разведывательное Управление его… его Величества короля Георга. Третий отдел: внешняя разведка. Группа внедрения.

– Ты работал на наших? Ты? Эльф?

– Человек, – слово далось Энедо с трудом. – Я – человек. Среди людей.

– Не может быть!

– Я так хочу домой, – Риннувиэль наклонился вперед. Отсветы от костра сделали его лицо лицом старика, а виски седыми. – Я так давно не был дома… Люди людей не бросают, правда?

Партизаны молчали.

– Я ему не верю, – сказала Сканья тихо. Потом вдруг закричала: – Я не верю! Не верю! НЕ ВЕРЮ!!

– Так давно… – повторил Энедо.

Третий день. Весна вступала в свои права, но в лесу снег тает очень поздно. Эльф (человек, мысленно поправился Дмитр, Нед) провалился по пояс в вязкую белую кашу. Вытаскивать эльфа пришлось Дмитру. То, что пленник – человек под маской эльфа, почти ничего не изменило. А как проверить? Доставить пленника в штаб. А что делать командиру, если собственный отряд не очень-то хочет в этом помогать?

Дмитр шел замыкающим. Вдруг командир заметил, что Ласло как бы случайно отстал. Сейчас начнется, подумал Дмитр.

– Ты веришь эльфу, командир? – Ласло, как всегда, сразу взял быка за рога.

– А ты?

– Он же киль. Он, гад, умный. Кили знают, что мы их в плен не берем. Что это наша… как ее, Сьет-Энне.

– Внутренняя Честь.

– Во-во, командир. Он знает, мы знаем… Вот он и выкручивается, как может. Человек, а выдает себя за эльфа… Тьфу! Да какой он человек? Такого эльфа еще поискать. Нутром чую, он нам еще подлянку подкинет!

– Знаешь, Ласло. Я вот думал, а что значит: внутренняя честь.

– Ээ… – Ласло моргнул. – Ну, обычная честь, только… ээ… для своих.

– Для своих? – Дмитр невесело усмехнулся. Слова Энедо не выходили из головы. Проклятый эльф! Как все было просто и ясно… – А к чужим можно и бесчестно? Так, что ли?

Ласло растерялся:

– Командир… ты чего?

– Ничего. Капрал Ковачек, встать в строй.

– Есть.

На вечернем привале Энедо с легким стоном опустился на землю. Вымотался. Горожанин, что с него возьмешь…

– Что эльф, устал? – Сканья смотрела с вызовом. – То ли еще будет.

– Я человек.

– Неправда! Я тебе не верю!

– А это уже неважно, – сказал эльф спокойно. – Важно, чтобы я сам в это верил.

Сканья замолчала и отвернулась. Энедо усмехнулся и повернулся к Дмитру.

– Я смотрю на вас, командир, и – завидую. Как вам все-таки легко.

– Легко?

– Не понимаете? Вы – люди среди людей. Вам не нужно сомневаться. Для вас нет вопроса: кто я? эльф, человек, полуэльф, получеловек. На той стороне то же самое. Эльфы среди эльфов. Это так легко, так просто. Я бы назвал это расовой определенностью. У меня все по-другому. Я родился человеком, а с двенадцати лет воспитывался как эльф. И не только воспитывался. Это военная тайна, конечно, – Энедо невесело усмехнулся, – но эльфы отличаются не только воспитанием. Физиология – ее ведь тоже пришлось подгонять.

– И скоро вам исполнится четыреста лет?

– Нет, конечно, – Энедо улыбнулся. – Лет семьдесят буду выглядеть молодо, а потом сгорю за месяц-полтора. Оправданный риск.

– Я вам не завидую.

– Зато я завидую вам… Знаете что, командир, – Энедо на секунду задумался, взял шинель, собираясь завернуться в нее и заснуть. – Пожелайте мне легкой жизни, пожалуйста…

* * *

Из-за деревьев возник Сулим, подбежал к командиру.

– Дмитр, ты… я… короче, чешут за нами.

– Уверен?

– Да.

Почему-то угрюмому и косноязычному Сулиму верилось сразу. С полуслова.

– Кто?

– Страх-команда. Больше некому.

Позади чертыхнулась Сканья.

– Страх-команда? – негромко переспросил эльф. Лицо его выражало вежливое непонимание. В самом деле? – подумал Дмитр. – Или понимает, но не подает вида? Хотя что он может знать про страх-команду? Штабной. Городские почему-то думают, что в лесу легко спрятаться. Ничего подобного… Лилии партизанскую группу в два счета найдут, если уж на след напали.

– Егеря из Лиловых Лилий, – пояснил Дмитр. – Все поголовно охотники, следопыты, ну и так далее… Отборные ребята. В лесу они лучшие.

– После вас?

– Если бы это был наш лес, – вздохнул Петро. – Проклятье!

– Спокойно, – сказал Дмитр. – Они тоже здесь чужие. Это уравнивает шансы. Если это обычная страх-команда, там их с десяток, не больше. А у них тяжелый стреломет. Мы сумеем оторваться. Они не выдержат темпа.

– Эльф не умеет ходить по лесу, – сказала Сканья. Это звучало как приговор. – Придется его оставить.

Дмитр посмотрел на своих людей. Ласло отвел взгляд. Сулим: «Как скажешь, командир». Петро молчал. Сканья высказалась. Остается Энедо… Нед. «И я сам» – подумал Дмитр.

– Вы командир, вам решать. Я подчинюсь вашему решению.

…Я так хочу домой.

Дмитр вздохнул:

– Хорошо. Эне… Нед идет с нами. Мы сумеем оторваться.

…Все казалось сном. И даже когда Сулим огромными прыжками помчался к ним, на бегу перезаряжая стреломет и крича:

– Ельвы! Язви их в корень! Ельвы!!

Энедо Риннувиэль не сразу понял, что «ельвы» это искаженное «эльфы» – а, значит, Лиловые Лилии все-таки их догнали. И будет бой…

А он всего в двух шагах от дома.

…Дмитр посмотрел на Энедо снизу вверх. Красивый, черт возьми… и настолько эльф! Даже страшно.

– Уходи, идиот! Ты почти дома, ты понимаешь?!

– Я – человек, – сказал Риннувиэль. – Люди людей не бросают.

– Еще как бросают! – закричал Дмитр. От потери крови голова стала легкой-легкой. – Еще как бросают! Ты идиот, Энедо! Ты придумал себе людей! Мы не такие, понимаешь?! Мы – не такие.

– Я такой, – спокойно сказал Энедо. Поднял стреломет Дмитра, улыбнулся. – До встречи на том свете, командир… Да, хотел спросить. Я же человек, правда?

Дмитр посмотрел ему в глаза:

– Правда.

Ина Голдин.Последняя игра в бисер.

Луна светила вовсю, невесомыми кружевами оседая на деревьях, рисуя руны на земле. В ее свете Тур Финшог казалась нетронутой – будто ночью возвращались те времена, когда эльфы были хозяевами Холмов.

По ночам здесь было холодно. Сопляк допросился у Длинного Петара огоньку, зажег самокрутку, присел на каменную скамейку. Луна била в глаза, как, бывает, солнце. Тяжелая, седая, с пролысинами, она угрожающе нависла прямо над башней. Заколдованное здесь место, правду бабка говорила.

Эльфы там, внутри, наверняка чуяли луну, хоть через заколоченные окна до нее было не дотянуться. Утром, думал Сопляк, обязательно кто-нибудь придет меняться, чтоб не ходить во внутреннюю охрану.

* * *

Эльфы из клана Ясеня ушли на Тот Берег одними из первых, вслед за своим королем. Они не увидели своего истерзанного дома, заколоченных окон и человеческой стражи вокруг. Чужая магия струилась теперь из-под дверей, как сквозняк. Энвель не раз замечал за собой, что поводит плечами, будто желая избавиться от недоброго взгляда в спину.

Их было много здесь – детей холмов, детей леса. Скоро они станут детьми моря, детьми острова – по меньшей мере, так им обещали люди. Вряд ли Дом Ясеня когда-то видел столько эльфов сразу – даже во времена Весенних танцев, когда здешние звезды светили всем путникам.

Каждому, кого сюда вводили, надевали на запястья браслеты из тяжелого темного камня. С каждого зачем-то срывали шарф и даже траурные повязки. Энвель не понимал зачем, пока бард не объяснил: у людей таков ритуал взятия в плен. Нужно сорвать с одежды какой-то знак; если нет знака, сгодится и шарф. Бард многое знал о людских и прочих ритуалах, но не знал, как держать лук и выпускать стрелы, и странно было, что его заперли вместе с остальными.

В просторной зале, бывшей столовой Дома Ясеня, где статуи держали на подносах пыль и опавшие листья, младшие играли в бисер. Эта игра хороша для беспомощных, для тех, кто устал от ожидания.

Если бы они знали, чего ждать…

Стражники ходили вдоль стен – их было много здесь, они, кажется, боялись оставить пленников хоть на миг без присмотра. Обычно солдатам не уделяли внимания; а сейчас вдруг один из младших поднял голову и сквозь зубы выговорил что-то человеку, слишком близко подошедшему к столу.

Только этого не хватало; неужто дети Холмов начнут пререкаться с людьми?

Энвель подошел и спросил, в чем дело.

– Он все время смотрит на нас, Старшая ветвь, – пожаловался младший. – Нас это отвлекает от бисера.

– Чужой смотрит потому, что увлечен игрой. Что вы хотите показать ему? Что взгляд смертного способен напугать эльфа?

– Прости меня, Старшая ветвь, но взгляд смертного, который желает нашей смерти, действительно может напугать…

Фингар, из дома Яблонь. Самый рассудительный из всех.

– Я тревожусь за тех, кого увезли отсюда, – сказал он. – Им обещали подарить свободу, но у нас до сих пор нет вестей, а я не верю, что Дариен и остальные пожалели бы нам сухого листа…

– Возможно, ветер не доносит сухие листья сюда, – проговорил Энвель. – Сядь, младший, и не задавайся вопросами, на которые сейчас все равно не будет ответа.

Фингар сел, потряс на ладони разноцветные бисеринки.

Энвель повернулся к человеку, заговорил успокаивающе, как со зверем:

– Не обращай внимания на моих братьев, они за своей досадой готовы забыть о вежливости. Ты можешь наблюдать за игрой сколько тебе угодно.

Человек коротко, нерешительно улыбнулся, и Энвелю вдруг показалось, что он понял сказанное.

Младшие устали. Тяжелая темная магия, заключенная в браслетах, не только перебивала их собственную; она отягощала душу, омрачала сны и вытягивала волю. А в воду стражники подмешивали настой волчьей ягоды, чтоб убить оставшиеся силы – и подавить любое сопротивление. Чужие быстро учатся; за все эти годы они научились справляться с эльфами.

А эльфы с людьми – нет.

Когда дети Луны спросят меня, где ты, что мне говорить им? Когда ветер станет искать тебя средь опавших листьев, что я ему отвечу? Волны будут бросаться на камни, не найдя тебя, как мне их утешить? Вереск согнется в поле, узнав, что тебя нет, и нечего мне сказать ему. Серебряный песок под твоими ногами, оставь следы тому, кто идет за тобой. Друг мой, возлюбленная моя, как найти тебя на той стороне?

– Что за песню ты выбрал, – укорил барда Энвель.

Ривардан развел руками:

– Жизнь выбирает песни, а не я, я – всего лишь голос…

Он улыбался, но смотрел только на свою лютню; ее люди разрешили оставить, не разбили, не выбросили – удивительно.

Наверняка бард тоже видел сон… но он не скажет, струна выпоет тревогу за него.

Гаэль стоял у заколоченного окна и вглядывался куда-то сквозь доски. Энвель помедлил, но все же спросил:

– Сродни ли моя печаль твоей, Старший из Старшей ветви? Луна послала тебе тот же сон, что и мне?

Гаэль повернулся.

– Младшим незачем знать об этом сне.

Энвель прерывисто вздохнул. Он надеялся, что все это – морок, порождение затуманенного волчьей ягодой разума. Но Гаэль с тех пор, как их привезли сюда, выпил лишь несколько глотков шушенна, и его сон уже не спишешь на отраву.

Значит, они оба видели это – ров, засыпанный телами. Землю вперемешку с хвоей, присыпавшую волосы Дариена, последнего из Дома Каштанов. Энвель подошел отряхнуть, и сон кончился.

В чем была их вина – несчастного Дариена и его братьев, – как они могли заслужить такую гибель?

Гаэль приложил ладонь к губам и поманил его за собой – в самый дальний угол.

– Младшим не до нас, – сказал Энвель. – Они увлечены игрой и просто рады, что сейчас можно не воевать.

– Друг моей души, – сказал Гаэль, низко опустив голову. – Послушай меня. Я совершил ошибку. Мы не должны были сдаваться.

Он говорил так резко, так коротко – другой счел бы это оскорблением.

– Ты сохранил тех, кто был с нами, – ровно сказал Энвель.

Он думал – не следовало уходить из Дун Лиместры. Не следовало отдавать им город.

– Они отпустили лишь тех, кто им не навредит. Эльфов младших родов. И собрали все Высокие Дома здесь. А теперь отвозят туда…

– Этот сон…

– Это не сон, – Гаэль оборвал его на полуслове; в другое время этого хватило бы для долгой обиды. – Я видел, кого они увозят. Ветвь за ветвью – люди хотят выкорчевать нас, чтоб некому было сопротивляться.

Энвель не понимал. Он подвинул ближе к Старшему бокал с остатком верескового эля, но тот лишь досадливо отмахнулся. Как будто он спешил. Как будто у всех собранных здесь не было времени в достатке.

– Ты помнишь, как мы бились с ними в Дун Лиместра? Ты помнишь, как много их погибло? Я долго думал над тем, скольких они потеряли тогда, хотя могли бы сохранить, и я вижу: для них жизнь – это не ценность. Да и ты дорожил бы своей жизнью, будь она настолько коротка? Земля, на которой строится дом для рода, им гораздо важнее. И мы мешаем им, пока остаемся на этой земле…

– Ты мой Старший, Гаэль, и я никогда бы не сказал тебе этого. Но сейчас ты расстроен, голоден, тебя мучит жажда, и я боюсь, что ты принимаешь свои страхи за правду. Никто, даже люди, не станет убивать пленников просто так.

Гаэль вздохнул, устало откинулся на высокую спинку стула.

– На том рву вырастут маки… Или, возможно, лунная трава… Полевые цветы – вот все, что от нас останется, и нам повезет, если люди будут знать эти цветы по именам…

* * *

Гости приехали после завтрака. Они здесь уже примелькались. Высокий, смуглый южанин, чуть расхлябанный, хоть и застегнутый на все пуговицы, уже не в первый раз приезжал за эльфами. Хамоватый – но на его должности это позволяется.

– Сопляк! – позвал комендант дядько Ротгар, – Сопляк, подойди-ка сюда, дорогой мой.

Он подбежал, вытянулся, отдал честь.

– Начальнички наши, – сказал комендант, – чтоб их мотало, новый список прислали. Пошла работа у начальничков…

И слава богам, а то все нервы тут просадишь за этими следить…

– С вашего позволения, вашбродие, они ж спокойные…

– Во-от, а чего они спокойные такие, чтоб их мотало? Чует твое сердце? А мое вот чует: затевают они что-то. Сдать бы уже их… куда положено, и забыть, как страшный сон. Поди сюда. Нашли они какого-то ихого остроухого, так он сдает их за милую душу…

Сопляк заглянул в густо исписанный лист. Они с ребятами ставили пари – которых эльфов увезут следующими, и ему было интересно знать.

Филтарна, сын Луаха… из дома Терновников. Кахир, сын Луаха, тоже Терновники. Келлах, сын Керрига, опять… Все правильно, он на них и ставил. Его давно бабка научила, какие дома идут за какими.

Бабка умерла от чумы, которую – как все знают – наслали эльфы.

– Ну вот, – сказал дядько Ротгар. – Они их по домам вычесывают. Прошлые-то отбывшие все деревья были… Которые? – обратился он к подошедшему южанину.

– А? – не понял тот.

– Я говорю, в прошлый раз деревья отправляли – кто там был?

– Пить вам надо бросать, дядько Ротгар, – засмеялся гость. – Далеко у вас деревья поехали?

– Известно, куда они поехали, – сердито сказал комендант. – Каштаны то были, вот что.

– Каштаны, – мечтательно протянул южанин. – На юге они, каштаны. А тут… одни елки да вереск, тьфу…

Сопляка послали за выпивкой – согреть гостей с юга. Подойдя с кувшином, он услышал:

– Все забываю спросить, дядько Ротгар. Он у вас откуда вражий язык знает?

– Так он эйре наполовину. Вон даже имя эйреанское, по-эльфийски вроде «старший» означает. А эйре в старину с Холмами только так болтали…

– Эйре, значит, – протянул южанин. – Кто ж его сюда послал служить?

– Ты парня не трогай, он так-то наш. Послали и послали, тебя вот не спросили… Спасибо, Сопляк. Сейчас грузить будем, чтоб их мотало…

* * *

Энвель потряс браслетами на запястьях:

– Что мы можем сделать теперь? Доступа к магии у нас нет, а младшие едва держатся на ногах…

– Ты знаешь, что мы можем сделать, – жестко сказал Гаэль.

Энвель знал. И знал: нельзя этого касаться, и даже говорить об этом – нельзя.

– Не думай обо мне так плохо, друг души, – сказал Гаэль. – Я заслужил смерть, я боюсь не ее и даже не посмертия… Мне страшно, что нас уничтожат вовсе. У земли короткая память, она поглотит наши тела и примет новых хозяев…

– Старший, Старший, о чем ты говоришь? Неужели лучше выжить и принять проклятие?

– Мы уже прокляты, и я даже думать не хочу, как стану смотреть в глаза родичей на том берегу.

– Ты не можешь приказать эльфу нарушить гес, я не стану тебе подчиняться.

– Это приказ Старшего из Старшей ветви, Энвель.

– Я…

Дверь открылась. В серые сумрачные комнаты ворвался запах осени. Ветер, отяжелевшая земля, влажная кора деревьев. Все как один повернулись на этот запах, на этот ветер; уши напряглись. Вошедшие проводили знакомую процедуру – с трудом зачитывали имена с листка, конвоировали поднявшихся к выходу. Энвель прислушался – все, кого выкликали сейчас, были из Дома Терновника.

Так вот почему он торопился.

– Гаэль… да Тихен Враз… на Драйхеан ар Сиед…хе?

Старший засмеялся:

– Что же они делают с нашим языком! Жаль, никто не научит их произношению…

– Позволь мне пойти вместо тебя, – быстро сказал Энвель.

– И запутать судьбу в такой узел, что и боги потом не развяжут? Это моя дорога, и негоже другому заступать ее.

Гаэль поднялся – будто статуя из мыльного камня, с белым ясным профилем. Поклонился человеку в мундире. Тот сказал несколько отрывистых слов, кивнул на дверь.

– Прощай, друг души, и помни, о чем мы говорили.

Гаэль хотел по привычке коснуться бело-зеленого шарфа; но не было на нем больше знака Верных навек, и когда пальцы коснулись беззащитной голой шеи – вот тогда у Энвеля что-то разверзлось в душе, обдало холодом.

На том рву вырастут маки… Или, возможно, лунная трава…

– Прощай, Старший из Старшей ветви. В следующий раз – в Серебряной долине…

– В следующий раз, – кивнул Гаэль, развернулся и пошел к выходу.

* * *

«Arwech’all i Dale an Argead», – так он сказал, этот эльф. Бабка рассказывала Сопляку про Dale an Argead, заповедную долину эльфов. Или – эльфов и людей? Не вспомнить уже.

В дневном свете они выглядели задохликами. И сам бы он, наверное, так выглядел, просиди столько времени в башне безвылазно. Щурились от солнца, устало прикрывая глаза, безропотно позволяли заковать себя в колодки – никому не нужно неприятностей по дороге. И дышали – будто желали надышаться на всю длинную эльфийскую жизнь.

А в этот раз и света им не досталось, вывели их под дождь. А эльфы открыли рты, руки протянули – как дети, радуются.

И капли разноцветным бисером скачут у них на ладонях. Уезжать в дождь – хорошая примета.

Говорили, будто их везут к морю.

На корабли.

С местом Сопляку повезло. Они жили рядом с башней, в бывшей пристройке – то ли для слуг, то ли для гостей, поди разберись теперь. Так или иначе, казарма у них была с террасой и с латринами, каких он никогда не видел. Сопляку нравился белоснежный остов бывшего эльфийского замка, нравились высокие темные ели и запах мокрой хвои рано утром, и тайна, связывающая его, Сопляка, со всеми, кто здесь служил. Комендант, которого тут все звали дядькой Ротгаром, за дисциплиной следил, но по пустякам не придирался, а Сопляка еще и отмечал. Пленники тоже не доставляли хлопот. Их вообще не было слышно. Эльфы не буянили, не требовали добавки к рациону, не просили выпустить. Двигались они бесшумно, так что порой казалось – древний особняк по-прежнему необитаем, а их какой-то безумец поставил сторожить пустой дом.

Только иногда доносились оттуда песни и тихий ломкий смех.

Сопляк чаще, чем другие, оказывался во внутренней страже. Считалось, будто он, наполовину эйре, эльфов знает как облупленных, и Сопляк устал уже спорить, что это не так. Остальные трусят, ну и ладно.

Эльфы редко спали. Сидели, переговаривались – тихо, он не мог разобрать слов, их голоса успокаивали, как шум воды. Кажется, они говорили друг другу гораздо больше, чем произносили вслух. Остроухим стражники вовсе не докучали, и Сопляк задумывался – а видят ли эльфы их вообще?

Среди них он не чувствовал себя чужим. Он чувствовал себя вовсе не существующим.

Он не понимал, как красота может быть такой страшной. Ведь на кого из них ни взгляни – глаз отдыхает, будто смотришь на деревья в майском цвету, на серебряный росистый туман, на то, что было всегда и каждый раз удивляет.

Но от холодных их точеных лиц берет жуть. Страх впивается в тебя, впитывается, остается, так что и вправду боишься поворачиваться спиной, хотя у этих – гес, им в спину бить нельзя.

А взгляд все равно тянется, пытаешься понять – что ж в них есть такое, чего нет в нас, почему в их присутствии чувствуешь себя нескладным, уродливым, чуждым? Досада брала. Остроухих не велели трогать, но он видел: кто-то из ребят нет-нет да и распустит руки. Да и сам он однажды, подгоняя эльфа, которому пришло время садиться в подводу, приложил его саблей плашмя. Не так сильно и приложил, для порядка. Остроухий развернулся и посмотрел прямо, и в глазах его отчетливо читалось: «Почему?» Не «За что?», как у человека было бы, а «Почему?». Эльф считал – у стражника должна быть причина бить его, и ожидал, что сейчас ему эту причину объяснят. Только Сопляк ни себе, ни ему не смог бы объяснить, откуда такая сильная, до дрожи в пальцах, охота ударить.

С тех пор он никого из них не трогал.

Раз у Сопляка хватило глупости спросить – куда их везут на самом деле. Южанин хмыкнул, глаза его сразу будто выцвели, стали скверными:

– Куда… На кудыкину гору, собирать помидоры. Пусть потрудятся на благо Державы…

Так и уехал. Сопляк больше ничего не спрашивал.

* * *

Когда забрали Терновников и Виноградников, в башне будто стало пусто. Хотя их все равно оставалось куда больше, чем эльфы способны выносить.

Возможно, в этом их расчет, думал Энвель. Они приучат нас спать вповалку, бояться смерти и использовать темную магию. И не будет больше эльфов, ведь то, что останется, – это будем уже не мы…

Он лежал и смотрел в стену; огонек свечи колыхался, и на камне играли блики и тени. Одна из теней, с лютней в руках, подошла поближе, присела рядом.

– Сколько ты уже не был в Спокойной роще, брат? – спросила тень. – Ты носил повязку, тебе есть кого там навещать…

Энвель махнул рукой.

Где-то за заколоченными окнами ночная птица кричала: «Кто ты, кто ты, кто ты?».

Мне бы знать…

– Кого из нас там не ждут, скажи мне? Но отсюда невозможно уйти.

Он пытался вырваться – закрыть глаза, отправить душу в другие миры. Но постоянно что-то мешало – говорок охранников, чужие шаги, стоны младших, которых пути сна опять выводили к разрушенному городу. Даже треск свечей стал его раздражать.

– Из-за того ли ты не ходишь в Рощу… или из-за тех, кого боишься там встретить?

– Я не эльф, – сказал он тени. – Мы должны быть бессмертны, помнишь? Мы должны быть веселы и холодны… Мне холодно, Ривардан, но мне не весело…

– Раз уж мы проиграли, все, что нам осталось, – это умереть с достоинством…

Бард говорил, как ему и полагалось, и сопроводил свои слова печальным мотивом. Но прав был Гаэль – как бы они ни умерли сейчас, это будет означать поражение.

Лиадан, самый младший из них, стоял, зажмурив глаза, в единственном лунном луче, пробившемся сквозь доски; стоял с протянутой рукой.

Энвель позвал его; тот обернулся с виноватой улыбкой. Протянул на ладони горсть серебряных бусин, выпрошенных у луны.

Энвель только вздохнул.

Лиадан из дома Утесника; родился уже после Заката. Он не виноват в глупости и тщеславии старших, которые проглядели человека. Его род прибыл с моря, чтоб сражаться, и Лиадан, помнящий соленый ветер и бесконечность на горизонте, труднее, чем остальные, переносил неволю. Он высох, как сохнут водоросли на солнце, дышал с трудом, будто рыба, вытащенная на песок.

– Старший, – не выдержал он, – правда ли то, что говорят люди: мы отправимся на море?

Энвель положил руку ему на плечо. Сил нет, отдавать почти нечего…

– Что ты видел во сне? Море?

Он дождался легкого кивка, и понял, что младший лжет. Но когда его имя назовут, он пойдет за людьми с радостью. Любая дорога для него теперь – дорога к морю.

Этой ночью Энвель слышал волну. Мощная, темная, она бушевала и колотилась в поставленную когда-то давно перегородку. Сейчас, в этом безвременье, слившемся в один день, и не вспомнить, зачем ее ставили.

«Ты знаешь, что можно сделать», – сказал Старший, развернулся и побрел по долине, усыпанной маками.

Если поднять перегородку, волна хлынет в башню, захлестнет охрану, вынесет их на свободу, в холмы, в леса. Даст им силу сражаться. Силу побеждать.

Несложный ритуал, несколько слов, которых ты никогда не учил – и никогда не забывал.

И на следующий день он вдруг плетет из бисера волну, грязно-зеленую, штормовую; она выгибает спину, рушит построенный Фингаром стеклянный мост, обрызгивает игроков.

Энвель остановился, поняв, что едва не сделал, – впору благодарить черные браслеты, запирающие силу. Ведь бисер – глупая материя, он все впитывает одинаково…

Энвель поднялся и отошел к окну, прижался лбом к занозистым доскам. Страшнее всего был не испуг, не презрение или непонимание в их глазах. Страшнее – затаенное ожидание. Наверное, благословение – быть человеком. Чужой может использовать темную магию и не увидеть, как скрипят и сдвигаются над головой, точно своды, основы мира; он живет не так долго, чтоб вообще узнать об этих основах. У людей не бывает геса; нельзя наказать за нарушение обета, который никто не давал…

* * *

Случилось это после того, как отправили очередную партию. Сопляк снова оказался во внутренней страже. Ребята в такие дни боялись к ним заходить, хотя эльфы вели себя так же спокойно, как и всегда.

И опять играли. Раскладывали на широкой мраморной столешнице мелкий разноцветный бисер, откуда только ни набранный – эльфы выплетали его из кос, разрывали яркие браслеты-фанне на запястьях, выковыривали из вышивок на рубашках. Больше всего, конечно, вышло бы из поясов, но пояса с них сняли сразу, когда привезли. Бисер этот тоже хотели конфисковать, но сверху пришло распоряжение – с пленными обращаться «учтиво», так что до дела не дошло. Обычно Сопляк не видел на столе ничего, кроме неумело выложенных узоров, и смысла игры не разбирал. Но теперь – то ли свет падал как-то удачно, то ли Сопляк нагляделся уже на этот бисер и наконец понял игру – но ему вдруг показалось, будто он понимает, что именно строит старший эльф. Он затаил дыхание – и тут вошел кто-то из ребят, хлопнув дверью; порывом ветра бисер сгребло со стола, раскидало по полу. И Сопляк не думая кинулся подбирать – так ему не хотелось, чтоб пропадала та картина, которую он почти увидел.

И тут же он сам себе стал противен. Ползает тут перед врагами, точно как раб у высшей расы…

Он был зол, выбираясь из-под стола, но старший эльф вежливо улыбнулся, подал Сопляку руку и – тот опешил – кивком предложил сесть за стол. У других игроков лица были нечитаемые, как всегда. Застигнутый врасплох, Сопляк сел на скамью, и эльф подвинул к нему горстку бисера.

* * *

Остальные недоумевали, но не выказали бы этого: Энвель теперь – Старший из Старшей ветви, он знает, что делает.

– Вот это – лунный бисер, – указал он человеку на крупные серебряные бусы. – А вот это – солнечный, он мельче… Этот дало море – тяжелые, темные бисерины, будто бы с прилипшим песком. А это – янтарь, что бывает около берега. А вот этот…

Человек смотрел во все глаза. Трогал, перебирал, будто пробовал цвет не только глазами – пальцами.

Энвель подумал, что для своей расы человек молод. Ну вот – как его младшие, как Фингар или Лиадан…

А они глядели, и недоверие сменялось потихоньку интересом.

Человек что-то сказал. Потом, не без труда, выговорил на эльфийском – как выцарапал:

– Как… играет?

У Энвеля впервые спросили – как играть. У его народа это было в крови. Он задумался и понял, что вряд ли сумеет объяснить человеку. Для кого-то это – игра красок, для кого-то – музыки, но чаще образов, воспоминаний о том, что было, или о том, чего никогда не было, или – так у младших – о том, чего хочется, а силы сотворить – не хватает. Главное же – то, чем такая игра может обернуться, если вдруг и образы, и воспоминания, и краски, и музыка сложатся воедино – он и права не имел объяснять.

– Подумай о красивом, – сказал эльф. Он произнес гораздо больше, может быть, он и вообще не то сказал – но Сопляк понял его именно так. Он смотрел на бисер с каким-то забытым детским удовольствием – дети всегда так смотрят на яркое. Ему вспомнился витраж, который он так любил, в маленькой церквушке Байлеглас: святая Брид в синем одеянии, с красными четками; Сопляк принимал их за гранатовые зернышки. Рука сама потянулась к синим бисеринкам, хоть он и понимал, что ничего похожего на тот витраж из них не выложит. Но вот пальцы эльфа подбросили несколько стекляшек, уложили, подправили – и будто руки святой Брид в синих рукавах возделись над ними, как раньше, укрывая от опасностей. Сопляк услышал чаек, кричащих за витражами, и отголоски хора. Где-то совсем близко запахло морем. И хор зазвучал полнее, громче, так что Сопляк оглянулся – кто поет? Но тут невысокий эльф в ожерелье из ракушек выкатил несколько бисерин, повертел в пальцах – и на совсем родном море закачалась лодка…

* * *

Это было какой-то детской глупостью, безумием – брать в игру человека. Но у чужого получилось; мало того, с его присутствием игра оживилась. Даже те, у кого сил на узоры уже не было, теперь перекатывали пальцами стекляшки, крепко задумавшись. Энвель занес пальцы над разноцветной блестящей смесью на столе. Как будто над струнами. Струны он и вспомнил – не глухой потерянный напев лютни Ривардана, а ликующую капель, что звучала здесь же – когда-то на Весенних танцах.

Правду говорят, бисер – игра для стариков, игра воспоминаний. Но вот же прозвучала арфа, как над ухом, – и тут же взвились в воздух и стали складываться в узор разноцветные бисеринки, и выплыла из ниоткуда та самая башня, наполненная песнями и смехом.

А Фингар уже сжимал и разжимал ладонь, готовый продолжить; всего несколько бисерин, передвинутых с места на место, – и рядом с башней вырастает ясень, облитый луной… Фингар, который видел Тир Финшог только разрушенной, а дерево – засохшим… Друзья его радостно засмеялись, и струна будто зазвучала громче, черпая из памяти давно забытые мелодии.

* * *

Сопляк очнулся внезапно: ветер погас, башня исчезла – и вскочил, едва не опрокинув стул. Эльфы посмотрели с сожалением. Свои смотрели тоже, уже повытаскивав сабли, и Сопляк с упавшим сердцем подумал – ну все, жди неприятностей.

Дождался. От дядьки Ротгара влетело, конечно, но этим дело не кончилось. Через день снова приехал южанин, но один. И комендант, вечером вызывая Сопляка на разговор, шипел:

– Ты что там натворил, чтоб тебя мотало?

Южанин не выглядел рассерженным. Он увел Сопляка из казармы, к длинной поваленной сосне, куда ребята обычно ходили курить. Сейчас там никого не было – поздно, все, кто не на службе, уже по койкам…

Южанин вытащил дорогой портсигар, протянул.

– Возьми, солдат. Не век тебе Ротгаровой дрянью травиться…

– Спасибо, вашродие…

– Дядько Ротгар небось вас тоже за выпивкой гоняет?

– Никак нет, вашродие. Комендант Ротгар очень строгий и никогда не нарушает устав.

– Ладно лапшу на уши вешать, – отмахнулся южанин. – Я ж сам под ним служил когда-то, вон Ревгвенн брали… Хороший он мужик, так-то…

Сопляк молчал. Не его дело – начальство судить. Тут уж судьи всегда найдутся.

– Тебя как звать? По-настоящему?

– Шон, вашродие. Из Байлеглас.

И опять вырвалось это «г» впридышку, как он ни пытался от него избавиться.

– Из Зеленграда, – мягко поправил южанин.

– Извиняюсь. Из Зеленграда. Конечно.

– Из самых холмов, получается…

Сопляк не стал возражать.

– А я и сам с гор, – сказал Реваз и поднял лицо к луне. – Только наши вершины вашим холмикам не чета, не в обиду будь сказано. Если наших гор не видел – ничего, считай, не видел… – он на минуту замолчал. – И не уезжал бы никогда, да видишь, куда по службе занесло… Сидим вот теперь в этом вереске, эльфов сторожим…

Ну вот и дошло, подумал Сопляк, сжимая на коленях мокрые руки. До эльфов.

– Говорят, ты тут с пленными в игры играть вздумал.

– Это была ошибка. Это больше не повторится, вашродие.

– Эльфы попутали? – усмехнулся тот. – Что за игра?

Терять уже было нечего, так что Сопляк попытался объяснить:

– Это… это бисер, вашродие. Просто… узоры складывать. Детская игра-то, вроде чики. Только чика хуже, потому что на деньги. А это – так, время убить.

То ли от отчаяния осмелел, то ли бес потянул за язык:

– Вы же их все равно потом… на кудыкину гору.

Южанин загасил сигарету и повернулся; на лице его, высветленном луной, глаза были как черные провалы.

– Умный парень.

Сопляк промолчал.

– И добрый. Жалеешь их, да? Думаешь, эльфы – тоже люди…

Сопляк снова ничего не сказал. Кто ж виноват, что он так и думает. А язык завел его уже достаточно далеко.

– В этом и дело, – сказал Реваз, помолчав. – Для тебя они вот… тоже люди. А ты для них – не человек. То есть, – он засмеялся, – как раз человек. Чужой. Ладно бы, если враг…

А мы им – хуже, чем враги. Мы им звери. Возникли, понимаешь… завелись, как черви. Они ж о нас и ноги вытереть постесняются… А ты – люди…

Сопляк отвел глаза; увидел вдали силуэт дядьки Ротгара; тот зачем-то вышел из казармы, задрал голову к небу – погоду, что ли, высматривает…

– С одной стороны, оно вроде не удивляет, – раздумчиво проговорил южанин. – Ты же наполовину эйре, а они не только в игрушки с эльфами играть станут… там такие игрушки, что ног не унесешь. Слышал про их отряды?

Сопляк аж выпрямился.

– Вы меня с ними не равняйте, – сказал он тихо. – Если провинился, отвечу, а в эти вы меня не записывайте.

– Ладно, – резко сказал южанин. – Не кипятись. Было б на тебя хоть какое подозрение – думаешь, тебя бы сюда послали? А с другой стороны… ты ведь слегка их язык понимаешь?

Тут врать было нельзя. Он кивнул:

– С пятого на десятое, вашродие.

– Ну-ну, – тот свел густые черные брови. – Ты вот что, продолжай с ними играть. И смотри, что они там за узоры складывают. И слушай, о чем говорят. Потому как прав дядько Ротгар. Слишком они… спокойные. Да и вообще – чем больше о них узнаем, тем раньше победим. Понял, солдат?

Сопляк хотел сказать: ведь эльфов, вроде, уже победили. Но ответил только:

– Так точно…

Недели две после этого прошли мирно. Сопляк дожидался, пока окажется во внутренней страже, и подсаживался играть к эльфам. И чувствовал, что дело не в приказе сверху: он бы так и так не удержался. Остроухие молча освобождали место, двигали к нему мерцающую горку бисера.

Говорят, все эльфы для человека на одно лицо, но Сопляк их уже различал. Старшего он давно запомнил, еще когда тот с ним заговорил. Тощенького, что всегда садился у двери, звали Лиадан из дома Утесника, следующего – по Сопляковым подсчетам – который будут вывозить. Кажется, он был ранен или болен. Однажды Сопляк попытался тайком его подкормить, но эльф отказался, так вежливо, что стало ясно: силком впихивай – не возьмет. Но сил у него не оставалось. Лиадан все перебирал и перебирал бисерины, искал в них какой-то образ, пальцы дрожали от расстройства. И Сопляк будто увидел, что он ищет. Он ведь сам такое искал, только уж никак не в бисере, скорее – в штанах после отбоя. Лина, мельникова дочка, – как она шла к колодцу за водой, как покачивалось, колыхалось неспешно ее тело, и Сопляк поклялся себе: вернусь и возьму ее в жены. Только было ему тогда четырнадцать, и ее давно уж кому-нибудь отдали, да и не возвратится он в Байле… в Зеленград, чего уж там.

От неожиданной тоски и у него пальцы задрожали, и, роясь в бисере, как в воспоминаниях, он мычал себе под нос песню – грустную балладу тех мест, что пела Лина на пути к колодцу.

И Лиадан оживился вдруг, подхватил мелодию, глаза разгорелись; и тут же он сотворил из бисера колодец, и дорогу, и птиц, щебечущих по жаре. Песня стала громче, и Сопляк, разинув рот, увидел, как Лина, не спеша и будто невесомо, ступает по дороге. Только… нет, не Лина это. У нее лицо было тоньше, будто прозрачней, и волосы по плечам струились серебряные, и вся она будто источала свет. Не Лина – а оставленная бог знает где зазноба Лиадана, судя по тому, как парнишка на нее уставился. Остроухий вглядывался в картинку, пока она не источилась, кажется, даже разговаривать пытался. И повеселел; а остальные отворачивались, будто они с Лиаданом делились тем, что для чужих глаз не предназначено.

Энвеля не спрашивали о человеке. Взглядами – да, он без труда читал все, о чем они хотели бы узнать. Но словами – не решались.

Человек был им нужен. Они это и сами знали, все видели, как он помог Лиадану. Энвель будто вертел чужого в пальцах, как последнюю бисерину, зная уже, что непременно найдет для нее место, и узор сложится наконец, и выйдет настоящим. В человеке была сила. Энвель не мог распознать ее природу, но чувствовал, как и людскую магию. Простую, напористую, неостановимую энергию жизни, заточенную в таком непрочном теле на такое короткое время.

При дележке Сопляку достался один из эльфийских поясов, и теперь он выковырял оттуда бисер, чтобы добавить эльфам – их запасы истощались. Но не успел – снова приехал южанин. Сопляк рассказывал об игре долго, тщательно, пытаясь передать словами все, что видел и строил, – а это было нелегко. Он выдохся, закончив рассказ. Южанин сузил глаза:

– И?

– И все, вашродие, – пробормотал Сопляк. – Вроде я все запомнил.

– Это что ж, – медленно проговорил тот, – ты хочешь, чтоб я поверил, будто они тут в бирюльки играют? Замки воздушные строят?

– Простите, – смутился Сопляк. – Я вам все рассказал. Больше не было ничего.

– Что они хотя бы говорили?

– Почти ничего, вашродие. Они не разговаривают, когда играют.

Потому что зачем слова, когда есть музыка и мосты, и Лина, бредущая по летней дороге?

Реваз качал головой, будто не верил:

– Замки, значит… Ты кому тут лапшу на уши вешаешь? Ты видел, как горела Дун Лиместра? Не видел? Повезло…

Он махнул рукой:

– Верно говорят, все вы, эйре, одним миром мазаны. Надо было ожидать, что ты вздумаешь их покрывать…

– Я вам рассказал все, что было. Ну вот я скажу, мол, они заговор против Цесаря готовят. Только это ж неправда…

Южанин поглядел на него, и Сопляк понял: сейчас его повезут в город. И там он выложит про эльфов все, и к заговору еще что-нибудь присовокупит.

– У них и сил-то осталось только на бисер, – сказал он отчаянно.

Реваз долго молчал. Ковырял веточкой в зубах.

– Может, ты и прав. – У Сопляка чуть отлегло от сердца. – Может, все дело в силе. Вот они тебя, дурачка, за стол с собой и посадили. Чтоб силу из тебя тянуть, пока к своей доступа нет. А ты и обрадовался…

Сопляк сглотнул. Он вспомнил, как они оживились, когда он сел с ними играть. Вспомнил Лиадана, у которого ничего не выходило – в одиночку… Да у многих без него – не выходило…

– Ты, видно, решил, будто они тебя приняли в игру? Как же, высшая раса – и снизошли… Наверное, когда сидишь с ними за столом, забываешь, что они враги Державы?

Ответа он не дождался.

– А они тебя – как дойную корову… Повезло хоть, ты один на них повелся, и ты не маг, иначе…

Он резко встал – бревно, на котором они сидели, качнулось.

– Ладно. Я свою ошибку на тебя сваливать не буду. Ты, может, и честный, а дурак. Они тебе голову заморочили… как всем морочат. Больше ты к остроухим не подойдешь, Шон из Зеленграда. А что с тобой делать… в городе решат.

Следующую неделю он провел в подземелье под казармой, больше похожей на склеп. Ел и пил то, что ему приносили, не чувствуя вкуса, и вспоминал. Каждый взгляд эльфов, каждую улыбку, смех за его спиной. И бабкины сказки, все до одной, в которых человек уходил в Холмы за кладом, а возвращался, лишившись разума. Или не возвращался вовсе. Им же ничего не стоит – затанцевать, заморочить, влюбить. Глаза вот отвести. Это люди воюют честно, а эльфы…

«А они тебя – как дойную корову…».

Он вспомнил о бисере у себя в кармане, торопливо вытащил его, выложил на гладком каменном полу. Попытался снова вспомнить о Лине, о море, о городах, что видел, пока его не послали сюда. Вспоминал какие-то мелодии, мурлыкал себе под нос, закрывал глаза, воображая картины. И перебирал, перебирал бисер.

Ничего.

Ровным счетом ничего.

Ему захотелось зареветь. Он чувствовал себя выхолощенным, пустым, ни на что не способным. Беспомощным.

Низшей расой.

Он сидел так долго, мысленно над собой смеясь, и постепенно, как дождевая бочка – водой, наполнялся злостью.

В конце концов его выпустили. Отвели к дядьке Ротгару.

– Подвел ты нас под монастырь, Соплячок, чтоб тебя мотало, – сказал тот, складывая бумагу, на которой Сопляк разглядел цесарский герб. – Все, сворачивают лавочку. Эльфов велено всех отправить в один присест… да и мы здесь долго не останемся, видать. Пока сказали оставаться на месте, но я-то чую…

У самого коменданта вещи наполовину были сложены. Он суетился; а на Сопляка поглядел с жалостью.

– Что? Доигрался?

И сказал, прежде чем отпустить, зачем-то понизив голос.

– Ты, парень, вот что… Иди тоже вещи собирай. И побыстрее. Хорошо?

Но собирать вещи он не стал, а вместо этого отправился к башне. Из-за всего, что Сопляк успел передумать, он был на эльфов зол, и оттого не послушался запрета. Стражу вокруг башни усилили, а про его арест все знали и пускать не хотели. В конце концов он притащил все свое добро и обменялся с Длинным Петаром, как и прежде.

* * *

Человек вернулся, и был он не таким, как раньше. Над ним будто тоже повисла темная тень, как та, с которой сами они уже смирились.

Слишком много было снов, чтоб еще цепляться за надежду.

* * *

Они не спросили его, где он пропадал. Да было ли им дело? Эльфы подвинулись, как прежде, освобождая ему место рядом с собой. Глаза их, как обычно, ничего не выражали, но Сопляку чудилось теперь, что они ухмыляются. И стоило ему склониться над бисером, кто-то засмеялся.

Сопляк внезапно почувствовал себя таким, каким наверняка видели его они – уродливый, с умоляющими глазами, существо, не способное размышлять здраво.

Дойная корова…

Что ж, подумал он, чувствуя, как злость накатывает волной, покажу я вам корову…

Посмотрим, что вы надоите…

Сопляк представил себе море и нетерпеливо стал выгребать темный бисер из кучи. Море – такое, каким он его ненавидел. Злое, бурое, черное – то, что давно унесло его отца и заглотило, не заметив. Он представил море, бушующее совсем рядом, бьющееся о стены башни, – вот-вот проломит.

Такое же злое.

Такое же сильное.

Вот оно, подумал Энвель.

Волна становилась сильнее, и Сопляк, в чьих пальцах вот только были несколько стекляшек, уже чувствовал, что не удержит ее. И не хотелось удерживать; он был сейчас всесильным. Был магом. Он отпустит море, и оно поглотит всех, кто смеялся над ним, всех, кто дразнил его холмами, кто принимал за дурака.

Это кто еще здесь дурак!

Его швыряло из стороны в сторону, ослепляло брызгами, глушило ветром – но даже сейчас, в утлой лодчонке, он был этому морю хозяином.

Это мой узор.

Только мой.

Пропали мысли; пропала даже злость, осталось только пронзительное наслаждение собственной силой. Он вскинул руки, отпуская волну, и она хлынула в башню.

Фингар первым воззвал к Луне, увидев, как браслеты лопаются на его запястьях. Радостно потряс руками, прикрыл глаза, услышав, как бежит по венам освобожденная жизнь.

Энвель вскочил, когда и с него спали браслеты. Волосы его тут же разметало ниоткуда взявшимся ветром. Значит, он был прав, только человек может освободить от людской магии… а бисер – материя глупая.

Впитывает все, что дают.

И, видно, он впитал за долгое время всю тоску, все желание вырваться на волю – потому что теперь доски сами срывались с окон, замки плавились на дверях, и стражников швыряло о стены будто ураганом.

– Свобода, братья! – закричал вдруг кто-то из младших. – Свобода!

По башне пошел странный гул – будто по огромному тонущему кораблю.

– Уходите, – сказал Энвель младшим. – Уходите сейчас.

– Постой, Старшая ветвь… – это Ривардан.

– Уходите. Это приказ старшего. Ривардан, быстрее!

Солдаты, караулившие снаружи, ринулись в дом – но и их отбросило ветром, а с тем, кого не отбросило, теперь легко справлялись сами эльфы. Они уйдут и станут сражаться. По-другому, так, как не умели их старшие. Станут травой в поле, веткой на дереве, камнем в стене. Всех – не уничтожишь.

Тур Финшог сотрясалась. Энвель надеялся, что она выстоит. С него уже хватило разрушений. Он чувствовал брызги на лице, тяжкий морской ветер обрывал дыхание. Еще немного, и волна потопит их вместе с человеком.

Вдруг все кончилось.

Ураган смел узор со стола, свалил человека со стула – и прекратился. За открытыми теперь окнами было тихо. Или младшие поубивали всю стражу, или же те испугались колдовства и сбежали…

Энвель опустился на колени рядом с человеком, приподнял его голову. Губы чужого были в крови.

– Что это было? – спросил он через какое-то время, придя в себя. Энвель его понял.

– Это был бисер, человек, – сказал он.

Тот сел, потирая голову.

– Все ушли? – спросил он. На сей раз по-эльфийски. Энвель кивнул:

– Тебе тоже надо уходить. Я представляю, что твой народ может сделать с тобой, и мне бы этого не хотелось. Я помогу тебе уйти и запутаю следы.

– Я не дезертир, – сказал Сопляк по-остландски, поднимаясь на ноги. – И не предатель. У меня… нечаянно получилось.

Он поднял с пола уцелевший бисер. Волна теперь представлялась будто во сне. Как ему пришло в голову ее вызвать?

– Я бы хотел, чтоб ты ушел, – сказал эльф. – Мне кажется, не так много людей умеют играть в бисер, и мне жаль будет, если ты погибнешь.

– Я не предатель, – повторил Сопляк. Он присел на корточки рядом с одним из стражников. Длинный Петар был мертв. Сопляк подошел к двери, свисающей с петель. Посмотрел наружу, вернулся, с трудом поднял упавший стул и сел. Посмотрел на эльфа устало:

– А тебя я должен убить.

Энвель кивнул. Он тоже поднял один из упавших стульев. Было так спокойно сейчас, и свежий вольный ветер дул в окна. Они сидели в тишине; человек машинально перебирал стекляшки на ладони.

В конце концов Энвель спросил:

– Как тебя зовут, человек?

– Шон, – ответил тот. – Шон из Байлеглас.

– Что ты хочешь строить, Шон?

– Я не умею строить, – сказал тот, и в голос вернулась прежняя злость. – Я без вас – не умею!

– Это же игра, – мягко сказал Энвель. – В игру не играют поодиночке, из бисера никто не станет строить один.

Шон молчал долго, а потом поднял голову.

– Dale an Argead. Я хочу ее увидеть.

– Хорошо, – сказал эльф. – Я покажу тебе Серебряную долину. Смотри…

Их пальцы встретились, когда они потянулись к горстке бисера.

II. Последний эльф из Атлантиды.

Андрей Балабуха.Последний эльф из Атлантиды.

«Умер, умер Великий Пан!» – этот вопль уже прозвучал из края в край по всей опечаленной и потемневшей земле богов, по волнам, омывающим светлый берег Лесбоса. Но мы, люди XIX века, ожидающие в сумерках нового, еще неведомого солнца, предчувствуем, что Великий Пан, умерший пятнадцать веков тому назад, скоро должен воскреснуть…

Дмитрий Мережковский. Предисловие К «Дафнису И Хлое»).

Аеще говорят, будто эльфы не умирают…

Фортинбрас Стукк встал, сделал шаг и невесомо-легким движением закрыл покойному глаза. Он провел здесь весь вчерашний вечер и всю ночь, потому что хоббит ли, эльф, верзила или гном, да хоть орк поганый, не важно – всегда должен найтись тот, кто посидит рядом и проводит в неведомое. Туда никто не должен уходить в одиночестве. Так заведено спокон веку, и заведено правильно.

Кто сказал, будто эльфы не умирают?

То есть умирать-то они, может, и не умирают. Кто знает? Но вот погибнуть – это пожалуйста. И встала обида. Ведь уж как берегла судьба Луэллина! Как берегла! И все Средьземелье прошел, да не в наши благостные времена, а в те стародавние, беспокойные, когда еще и прапрадед прапрадеда Фортинбрасова не родился, а может, и того раньше. И море переплыл – от Серой Гавани до самой своей Арды Незапятнанной. И там столетиями жил, и там дела свершал – уж великие ли, не великие ли, не нам судить, но – дела. И в приснопамятные один горестный день и одну бедственную ночь выжить умудрился. И потом в Море Мрака один изо всех уцелел. А уж про века, здесь проведенные, и говорить не приходится… И на же тебе! Поганая балка, что при постройке нового Бар-Суккова дома канат оборвала и упала, торцом на лету зацепила, угодив точнехонько в голову. И – нет больше эльфа. Сгинул Луэллин, не за щепотку трубочного зелья пропал…

Фортинбрас посмотрел на усопшего. Эльф лежал на спине – спокойно, вытянувшись, словно и впрямь уснул. Только дыхания не было. И еще – контуры тела, казалось, утратили четкость очертаний, как если бы оно источало незримый, нездешний свет. Или в этом повинны слезы на его, Фортинбрасовых, глазах?

Он повернулся и вышел из комнаты, выключив лампион и беззвучно притворив за собою дверь.

А три дня спустя холм над эльфовой могилой был уже насыпан и выложен дерном – холм, каких не возводили орк знает сколько веков, со времен погребения последнего тана.

По старинной традиции столы были расставлены кругом, опоясывающим подошву насыпи – не как один длинный, а в двух-трех шагах друг от друга, так что собравшиеся на поминальный пир сидели группками по трое, четверо, шестеро, но не больше. Потом, как водится, все начнут расхаживать, подсаживаться к другим столам, меняться местами – хоббиты по природе народ общительный. Но в начале каждый должен ощущать себя не только частью огромного сборища, но и в узком дружеском кругу. Тогда только и пойдут правильные разговоры.

Столы и так ломились от яств, а дюжина дюжих официантов из верзил все подносили и подносили новые из фургонов, стоявших в отдалении на площадке для карет и пиромобилей. И не удивительно: что-что, а поесть хоббиты любят, со вкусом, с чувством, с толком, с расстановкой – какой бы случай их ни собрал (да что уж греха таить, и в одиночку – тоже). Да и по части стряпни они кому хочешь сто очков форы дадут. Но вот из питий стояло только медовое вино из шиповника – то, которое так любил эльф и которое некогда научил изготовлять окрестных обитателей. Выливаясь из тяжелых, лишь недавно извлеченных из холодильника фляг, оно шипело и пенилось, напитывая воздух благоуханием. От подобного аромата и у спящего (если допустить, будто кто-нибудь способен не проснуться, ощутив в ноздрях это волшебное щекотание) возвеселилось бы сердце.

Фортинбрас Стукк сидел за главным столом – прямо напротив заваленного огромной каменной глыбой входа в могильник. Там, в конце длинного коридора, лежал в погребальной камере эльф. Лежал, как тогда, в спальне собственного дома, вытянувшись на спине, только укрыт был не серым шерстяным одеялом, а грудами белых цветов: известно ведь, что цвет траура у эльфов – белый. Белые же – то ли седые, то ли от природы такие, кто знает? – волосы, еще недавно свободно ниспадавшие на плечи, были схвачены золотым обручем, и надо лбом источал тихое сияние желтый дымчатый топаз, в незапамятные времена добытый гномами в недрах Кернгормского хребта, что в далекой Каледонии. Как требовал того древний обычай, под правую руку Луэллину положили обнаженный меч – такой же древний, как его владелец, и так же молодо блестящий, как сверкали еще совсем недавно эльфийские глаза. С другого бока вытянулся в рост хозяина длинный тисовый лук со спущенной тетивой; колчан со стрелами поместился поперек дубового ложа в ногах. Таким запомнил Луэллина Фортинбрас Стукк – и другим вовек уже не увидит.

Однако Фортинбрас не тосковал – как не оплакивали эльфа и остальные, собравшиеся тут. Ведь когда уходит из жизни друг, надо радоваться, что он был, а не горевать, что его больше нет. Радоваться – и вспоминать его с легким сердцем.

Они и вспоминали. Каждому нашлось, что рассказать и что послушать. Еще бы: ведь любой из них появился на свет, когда Луэллин уже давным-давно был столь же изначальной принадлежностью здешних мест, как Фернейская скала, о которую день и ночь разбиваются морские волны.

Но Фортинбрас понимал: потом неизбежно настанет момент, когда захочется послушать не рассказанное, но записанное. То, что уже отлилось в форму, которая останется навсегда. То один, то другой станут подсаживаться к его столу и просить: «Прочти что-нибудь… – или: – Прочти о…».

И тогда Фортинбрас Стукк, прополоснув горло глотком вина, откроет Книгу – толстый, в полторы ладони, том, обтянутый нежнейшей кордобской козьей кожей.

Эту книгу начал писать еще прадед его прадеда, и она передавалась из поколения в поколение – так что сам Фортинбрас был шестым из ее авторов. Тончайшая бумага была испещрена не типографскими литерами, но – совсем не в духе века – словами, написанными от руки шестью разными почерками, в которых явственно проступало наследственное сходство. Фортинбрас понимал, что рано или поздно монополии его рода придет конец, и, будучи растиражированной, она под каким-нибудь претенциозным заглавием вроде «Книга Луэллина, Учителя Мудрости, последнего эльфа из Атлантиды», украсит книжную полку едва ли не в каждом доме – рядом с великим творением легендарного Бильбо Бэггинса. Впрочем, это еще когда будет! Хорошо бы не дожить… А пока… Да, книга завершена, поставлена последняя точка. Но покуда она еще принадлежит ему и только ему, и он один вправе читать с ее страниц.

Фортинбрас как в зеркало Галадриэли смотрел. Или – Шалот? Да орк с ним! Не важно. Важно, что к столику его в этот самый момент подсел юный Сэмюэль Пингль из Эшуорфа. Не в пример остальным облаченный не в сюртук, а в совершенно не приличествую случаю куцую визитку, он, перехватив Фортинбрасов взгляд, чуть пожал плечами, чуть развел руки и обезоруживающе улыбнулся:

– Я ж века сын…

И в этом был весь господин Пингль. Или принимай, каков есть, или не принимай вовсе. Фортинбрасу он все-таки был симпатичен.

– Мы тут со стариной Переслегинсом поспорили, – начал Пингль, – сколько же все-таки Луэллин тут прожил? Я говорю, лет пятьсот. Он – всю, мол, тыщу. Заложились на десять синеньких. Что там у тебя в Книге на сей счет? Кто прав?

– Вот, слушай. – Фортинбрас открыл том. – Это в самом начале. «В год тысяча триста сорок второй от восшествия на престол последнего из Великих Королей, на четвертой гебдомаде великого мрака, пришедшего с запада, к Загогульному мысу, что лежит в пяти лигах от маяка севернее маяка Край Тьмы, прибило корабль мертвецов. Он был эльфийской постройки, которую сразу же выдавали глазу изящные обводы, но весь почернел, а борта казались изъязвленными. Не уцелело ни одной мачты, а доски палубы были проломлены во многих местах, и на дне трюма лежали камни, будто выпущенные гигантской катапультой. Все на корабле были мертвы – и двадцать семь верзил, и оркова дюжина гномов, и даже пара хоббитов, один очень старый, а другой сравнительно молодой. И лишь единственный эльф еще подавал признаки жизни. Его перевезли…» Впрочем, это уже неважно. Как видишь, Сэмми, это было шестьсот тридцать один год назад. Так что врете вы оба.

– Но я все-таки ближе к истине, – рассмеялся юный Пингль. – А Переслегинс врет всегда, привычка у него такая. Пойду, скажу ему, что выиграл. Ну, скажем, процентов на семьдесят. Так что семь синеньких с него, – и Сэмюэль испарился, будто и не бывало.

Не успел Фортинбрас выпить еще глоток и закусить воздушно-нектарную сладость ломтиком брийского сыра, как рядом нарисовалась Бугенвиллия Колдобинг – из новомодных дам-писательниц, строчащих нескончаемые повествования о девах, вечно юных даже в тринадцатом замужестве. Вот уж кого видеть вовсе не хотелось! Но долг есть долг.

– Скажите, любезнейший господин Стукк, – замедоточила Бугенвиллия, – неправда ли, Учитель Мудрости чувствовал себя среди нас бесконечно, беспредельно, бескрайне одиноким?

«И терпеть не мог, когда его так называли!» – чуть было не сказал Фортинбрас, но вовремя удержался: что с дамочки возьмешь? Он снова открыл Книгу. Жаль, не составлен еще указатель… Но и память пока не отшибло! Это где-то в дедовых записях. Значит, часть четвертая. И, кажется, ближе к концу… Он принялся листать – неторопливо, как раз настолько, чтобы госпожа Колдобинг прониклась ощущением своей малозначимости.

– Вот, сударыня: «…и тогда я, осмелившись, спросил Учителя…».

И дед, орк его побери, туда же! Забыл, совсем запамятовал… И как его только угораздило! Не был, не был никогда эльф никаким учителем! Он просто жил и был рядом. Просто разговаривал – с каждым, кто подходил к нему или к кому подходил он сам. И уж как-то так само собой получалось, что после разговоров этих в мозгу рождались странные, непривычные, новые мысли. Может, и присутствовало в том некое эльфийское волшебство, но никакого учительства с ученичеством и в помине не было! Да и сам Луэллин говорил: «Вы, хоббиты, эльфийской магии чужды. Зато обладаете своей – магией знания. Вам бы только немножко извилины расчесать, чтобы зудели…» И накаркал – вечно в черепе чешется…

– «…спросил Учителя, – с отвращением повторил Фортинбрас, – каково это, чувствовать себя последним не из рода, не из племени, но из всех первосотворенных? На что эльф ответил, улыбнувшись обычной своей горько-светлой улыбкой: „Никто не может быть одинок, Арво, пока ему есть кого впустить в свое сердце и пока ему находится место в чьих-то сердцах!“ И, поразмыслив, я понял, что мы не одной крови, он и я, но мы одного духа, он и я. Мысль эта была свежей, как первый распустившийся подснежник».

Фортинбрас поднял глаза от страницы: Бугенвиллия, подперев кулачком щеку, смотрела не то в пустоту, не то вглубь себя.

– Какое величие духа! – прошептала она наконец, и Фортинбрас задался вопросом, о ком речь: об эльфе или о деде. Но решил, что все-таки о Луэллине: небось, Арво Стукк для писательницы – так, хоббит, волею случая оказавшийся рядом с Великим…

Когда дамочка растворилась в перемещающемся многолюдстве, он ощутил острое желание чем-нибудь закусить ее недавнее присутствие и с удовольствием отведал пирога с холодной телятиной. Впрочем, без помех насладиться вкусом божественной стряпни Мелиссы Бигфут (тут уж не ошибешься!) не удалось – природа, как известно, не терпит пустоты, и на месте писательницы уже сидел Дрого Прибрежневс, как всегда, равно подтянутый и поддатый, причем тем более подтянутый, чем более поддатый.

– Слушай, Фортинбрас, я вот все думаю…

– И о чем же?

– А понимал Луэллин, что в конечном счете все-таки смертен? И, главное, внезапно смертен?

Эк загнул!

– Не знаю, Дрого. Но сдается мне, понимал. Иначе… – Фортинбрас вновь принялся листать Книгу. Где же это? Кажется, во второй части… Или нет, в третьей? Точно, в третьей. Ну-ка, ну-ка… – Иначе с чего бы он сказал прапрадеду такое: «Каждый из нас – свеча на ветру. И в любой миг ее может погасить ветер. Но не свеча важна – важен свет, который в тебе».

– Круто закручено! И как прикажешь понимать?

Фортинбрас почесал затылок – обычно оно помогало. И этот раз не стал исключением:

– Никак не прикажу. Сам подумай. А додумаешься – другим скажи. Неужели слабо?

– Мне? – возмутился Дрого. – Да я… Вот увидишь!

«Скорее уж – услышу, – подумал Фортинбрас, глядя вслед удаляющемуся твердым шагом соседу. – И хорошо бы, чтоб не глупость!» Впрочем, по трезву Дрого думать умел, тут не возразишь. Может, и вправду истолкует…

Но истолкования попросил старый Арно Подспудникс.

– Скажи-ка, малыш Форти…

Орк ему в печень! Скоро уже пятьдесят семь стукнет, а все «малыш»! Впрочем, с высоты его ста двенадцати… Но все равно обидно.

– …а что там, сказывают, толковал эльф про наше долголетие?

Ну, это просто – в дедовых записях. Фортинбрас и сам не раз возвращался к этому месту. Он отработанным движением раскрыл книгу почти на нужном месте – понадобилось перелистнуть каких-то пять-шесть страниц.

– «Вам, хоббитам, повезло, ибо век ваш долог, не то что у людей. Есть мера нового, которую можно привнести за свою жизнь и за свою жизнь воспринять. И вы никогда ее не превысите, поскольку жизнь ваша долга. И потому магия знания пойдет вам впрок – прогресс науки никогда не обгонит совершенствования нравов». Вы это имели в виду, господин Подспудникс?

– Может, и это. Подумать надо, – и старик Арно удалился, причем спина его напоминала пусть и слегка согнувшийся, но мощный дуб.

Воспользовавшись паузой, господин Стукк отведал седла косули под брусничным вареньем, запив добрым глотком шиповникового вина. Пальцы его тем временем сами собой листали книгу, пока взгляд вдруг не остановился на отцовском почерке – еще молодом, твердом, уверенном. И слова, вроде бы читаные-перечитаные, бросились вдруг в глаза: «Ты печалишься, что со мною рано или поздно уйдут из мира все эльфы? Ошибаешься, друг мой! Посмотри вокруг. Не так много времени прошло, а в каждом из вас появилось что-то эльфийское. Капелька нашего света. В ком больше, в ком меньше. Но он будет разрастаться, хотя вы и останетесь честными добрыми хоббитами. И значит, если и ушли мы, то не в неведомое, а в глубь вас…».

При слове «свет» в мозгу словно тренькнул колокольчик. Интересно, не про этот ли «свет, который в тебе» толковал Луэллин прежде? И во что он может разгореться? Вот бы увидеть…

Фортинбрас не догадывался, насколько везучим окажется – он не увидит. Как не мог вообразить и того, сколь многообильно разлетятся по векам и народам слова, фразы и мысли из Книги, кожаный переплет которой сейчас невольно поглаживала его рука.

Олег Дивов.Предатель.

Лошади у них пропали. Средь бела дня. А я сижу дома, отдыхаю.

Коктейль «мазут» потягиваю, справочник «Боевые ножи» почитываю. Водки уже граммов триста скушал в пересчете на чистый продукт. Настроение – лучше не бывает, размяк до неприличия, хоть голыми руками бери. И заставляй искать коней, бесследно сгинувших. Спасибо, не крокодилов.

Все-таки удивительный я рохля. Когда добрый (или поддатый, что примерно одно и то же), на любую авантюру подписаться готов.

Как сопровождать высокую делегацию, так обо мне никто не вспоминает. Рылом, понимаете ли, не вышел. Кровь не та. А вот как у высокой делегации транспорт угнали – сразу потребовался. Дерьмо разгребать. Низшей касте наиболее приличествует.

– Игорек, дружище, ну при чем тут я? Лошади… Это работа для бистмастера.

– Дима, перестань. Это работа для оперативника. Будь любезен, не выдрючивайся, а исполняй приказ. Бегом!

Голос у Игоря нервный и донельзя расстроенный. «Оперативник», значит… Интересно, как сие рассматривать – понижение в звании? Или наоборот? Обычно надменные полукровки зовут меня просто: колдун. Чаще даже: «Эй, колдун!». Распустились, не боятся. Давно я их на уши не ставил. Вырос, наверное.

Опрокидываю с горя стакан неразбавленной, развешиваю по телу амуницию и бреду на улицу ловить машину. Уже в такси кладу под язык щепотку стимулятора. Меня тут же начинает корежить и ломать, эта штука плохо ложится на алкоголь. Лишь бы не стошнило – жалко ведь, столько водки мимо желудка… Все тело напряжено, будто судорога его скрутила. От макушки до самых пяток. Ничего, скоро пакость рассосется по жилам, и станет легче.

Стараюсь не скрипеть зубами. Таксист, видимо, привык к наркоманам и не оглядывается на странного пассажира. Демонстративно. Чересчур.

– Не пугайся, шеф, это язва у меня…

– Да все нормально. Хочешь, у аптеки тормознем? Я сбегаю.

– Спасибо, обойдемся как-нибудь. Не впервой.

Вот именно, что не впервой. Лет десять жую разную дрянь почти ежедневно. Для существа, у которого метаболизм вполне человеческий, такая химическая накачка далеко не праздник. И в тот отрезок времени, пока усваивается препарат, всякое случается. Иногда больно, иногда замечаешь за собой некие странности, а временами откровенно галлюцинируешь. Но, увы, так нужно. Издержки профессии.

Интересно, насколько эта отрава изменяет меня в целом?

И насколько укорачивает мой век…

Наверное, я и вправду наркоман. Во всяком случае, работать «чистым» мне давно уже в голову не приходит. Без подпитки я быстро устаю, а главное – ограничен в арсенале. Обычная проблема квартерона, который обогнал в мастерстве полукровок и уперся в предел возможностей организма. Хочешь работать – убивай себя порошками и микстурами. А не работать для меня – значит почти не жить. То есть жить, но еле-еле. Да, это зависимость, ребята.

Отпускает… Я сажусь посвободнее, закуриваю и оглядываю мир за окном совершенно новым взглядом. Словно вместо глаз телеобъективы. И сильнее я. И ловчее. И резче. Ну и наглее поэтому раза в два. Нужно будет следить за собой, чтобы ненароком не обидеть Игоря. Тяжело иметь в начальниках труса и стукача. Увы, в моем случае начальников не выбирают. Судьба такой квадратный.

Игорь ждет на углу, разве что не подпрыгивая от нетерпения.

Физиономия, прямо как голос по телефону, – нервная и расстроенная.

Обнюхал меня и вызверился.

– Пьяный… – шипит. – Опять пьяный.

– А у меня выходной, между прочим.

– Сейчас они тебе устроят выходной…

Поодаль стоят высокие гости. В том числе и буквально высокие – две очень красивые женщины с модельными фигурами типа «суповой набор». Шатенка и светлая блондинка. Стоят с таким видом, будто их ничего не касается. Но, чую я, стоит нам протянуть еще немного с транспортом, и у Фирмы будут дикие неприятности. В самом деле, что за безобразие: приехали знатные дамы проведать своих благоверных и посмотреть на параллельный мир, а когда им здесь опостылело – вдруг сбой программы. Как?! Почему?! А вот так! Это же Россия, понимать надо.

Подумаешь, лошади! У нас что угодно может пропасть. Мы сами тут не столько живем, сколько пропадаем.

А девицы собой хороши. Не по-нашему, пугающе. Хотя и не отталкивающе. Ребята говорят, такие вот красотки любят иногда поразвлечься с местными парнями. Еще болтали, что по второму разу никому не захотелось. Чувствуешь себя форменным образом изнасилованным. Ничего удивительного – достаточно заглянуть в эти глаза, полные холодного интереса, за которым скрывается холодное презрение.

Они даже в постели всегда командуют и никогда не забывают о презервативах. В принципе, чистокровная эльфийка может прервать нежелательную беременность простым усилием воли. Но ей это не очень полезно.

Да, светленькой я бы сам отдался разок. Только… Что там было про наше рыло?

Активирую «глаз мага». Ничего примечательного в радиусе полукилометра нет. Похоже, накрылись кони. Худо. Достанется нам от Фирмы на орехи. Главное, я тут при чем? Но мне наверняка перепадет больше.

– Ладно, Игорь, – говорю. – К делу. Так где лошади?

– Нету… Дверь в квартиру приоткрыта, а их – нет. И ни малейших признаков взлома. Ни царапинки.

– И все-таки? Кто-то увел?

– Нет, я смотрел, там никаких следов.

– Хорошо, рассказывай по порядку.

Эльфийки наконец-то заинтересовались мной. Они не понимают, какого лешего я руки в бока упер и сигаретку пожевываю. Мне полагается для них, высокочтимых, ужом вертеться и раком ползать, а я уже целую минуту с места не сдвинулся. Этот полукровка – ладно, черт с ним, но я-то, квартерон, почти человек, отчего не чувствую патетики момента?

Поворачиваюсь к высокочтимым спиной.

– Начнем с главного. Почему ты выбрал это место, Игорь?

– Мы всегда здесь работаем. До леса два шага, отличное место для перехода. А в этом доме я снимаю квартиру для лошадей.

Да, место действительно недурное. Окраина города, дряхлые пятиэтажки, до кромки леса недалеко. А в лесу утоптанные прогулочные дорожки – как раз то, что надо для разгона Коням Ирумана. Для набора «переходной» скорости такой лошадке хватает сотни метров по прямой.

Понятия не имею, кто он, этот Ируман. Наверное, эльфийский Пржевальский.

– Как ты их маскируешь?

– Под пуделей.

– Пуделей?!..

– А в чем дело? Под кого еще? Если ты не в курсе, маскировка должна быть естественной.

– Да нет, это я от неожиданности. Сам понимаешь, Кони Ирумана, легендарные зверюги, Пегасы, блин… И вдруг – пудели.

Игорь надувается. Я, глядя мимо него, внимательно изучаю окрестности. Показалось мне, что ли…

– Игорь, у тебя нет такого впечатления, что тут попахивает орком?

– Тут водкой попахивает! От тебя!

– Все, молчу. Значит, ты их маскируешь, отводишь на квартиру…

– Да, а потом нормальная передержка, как у обычных собак. Выгул, кормление, стандартный ежедневный уход.

– Кормление, что, травой? – я очень живо представил себе пуделя, щиплющего на газоне травку. И выпученные глаза прохожих. Впрочем, Игорь наверняка выводит своих питомцев, накрывшись каким-нибудь отвлекающим спеллом [1]. Во избежание.

– Да пошел ты!

– Уже иду. И что дальше?

– А дальше я все сказал. Утром они были на месте. Сейчас их нет.

– Утром ты не заметил ничего такого… Необычного? Тебе не показалось, что они нервничали?

Игорь надувается еще больше.

– Здесь определенно пахнет орком, – говорю я. – Звони Витьке.

– Зачем?

– Чтобы узнать, как именно плющит Коней Ирумана, балда! Кого мне искать? Что, по-твоему, пудель в состоянии открыть дверной замок?

Игорь немного уменьшается в размерах и вытаскивает телефон.

– Молодые люди! – доносится из-за спины леденящий душу голос. Такой, что я сразу передумываю отдаваться блондинке. – Вы долго намерены стоять?!

Конечно, она не по-русски говорит, просто транслирует мысли прямо мне в затылок. Но голос, который я слышу, все равно ее. Отвратный голосок. С таким, наверное, в армии хорошо. Или в тюряге надзирателем.

– Уно моменто, синьора.

– Ты мне не хами, мальчик.

– И в мыслях не было, госпожа. Мы делаем все, что в наших силах.

– Ну-ну…

Отзывается Витька. Это наш бистмастер, специалист по приручению и эксплуатации всякого зверья. Самое место ему тут, в зоне происшествия, но на Фирме полукровок лишний раз по мелочам не беспокоят. Не понимают, что если гонять, аки бобика, квартерона, обзывая его при этом «колдуном» и «четвертушкой», тот однажды может обидеться и раскрутить происшествие до масштабов катастрофы.

Витька уверен, что Коней Ирумана плющит в обычных лошадей.

– Скажи, что здесь пахнет орком, – советую я Игорю. – И пошли этого шарлатана в задницу.

– Наш колдун уверяет, что здесь пахнет орком, – бормочет в трубку окончательно деморализованный Игорь.

– А водкой от колдуна не пахнет? – интересуется Витька. – Пошли этого наглого выскочку в задницу. Или заставь работать. Все, пока.

Не надо меня заставлять работать, я и так уже вышел на режим.

Даже вычислил по остаточному излучению квартиру, в которой Игорь прятал своих пуделей. «Глаз мага» сканирует пространство, я медленно наращиваю мощность. И в соседнем подъезде, на том же этаже, прямо за стеной, отмечаю непонятное возмущение пространства.

А еще здесь точно лазают орки. И воняют они не как наша земная мелюзга, а похуже настоящих. Чего, конечно, быть не может. Все-таки тот стакан водки на выходе из дома оказался лишним. Всегда у меня с перепоя резко и неприятно обостряется нюх.

С другой стороны, я очень многое уже просчитал, а чего не смог – домыслил. Картина происшествия ясна. Коней что-то сильно напугало. Они впали в истерику, пробили слабенькую маскировку, и земное биополе моментально их сплющило. Превратило в нечто совсем другое, способное отпирать замки и бежать, выпучив глаза, подальше от опасности.

Ладно, теперь главное, чтобы в истерику раньше времени не впали наши сплющенные эльфийки.

– Что за кони? – спрашиваю я Игоря. Жестко спрашиваю. Так задает вопросы готовый работать боевой маг.

– А?.. Жеребцы. Вороной и белый. Молодые совсем, три и четыре года соответственно.

– Стой здесь, жди.

Иду в проход между длинными приземистыми домами. У одного из подъездов на скамейке пара бабушек. Наша компания им давно и откровенно не нравится. Вот прямо к бабулькам я и направляюсь.

Ну-с, как могло сплющить напуганных коней? Мать-Земля любого, кто прорвался сюда из Иррэйна, переиначивает максимум за десять секунд. Если, конечно, сразу не навести маскировку, которая обманет местную энергетику, подавая знак: свой.

Из двуногих только чистокровные эльфы переносят сплющивание без особых последствий. Конечно, поначалу случается легкая депрессия, однако башню им не сворачивает, да и тело корежит едва-едва: эльфы близки по физиологии к людям. Я пару раз бывал в Иррэйне и видел эльфиек в их истинном обличье. Там они еще красивее, но все равно вокруг них – холод. Такой же, как и от эльфов-мужчин. Ладно, «четвертушка» несчастная, забудь о грустном, действуй.

Бабушки неприязненно смотрят на меня. Я прохожу мимо и останавливаюсь. В такой обстановке «чарм» лучше наводить со спины. Это один из простейших спеллов, он не требует никакого инструментария. Кроме самого колдуна. Хотя лично я предпочитаю термин «боевой маг». Мне не положено так называть себя, это не мой класс, не моя профессия, но вот – люблю. Может, я и «четвертушка», зато специалист.

Хорошая штука «очарование». Освоив его на экспертном уровне, ты можешь чармить кого угодно хоть со связанными руками. Разумеется, если против тебя не такой же эксперт. Впрочем, как известно, на каждую тяжелую гирю найдется своя глубокая лужа.

Я возвращаюсь к бабкам. Они меня уже любят, как родного.

– Здравствуйте. Скажите пожалуйста, вы не видели случайно пару мальчишек? Такие очень похожие, только один светленький, а другой темненький? Не пробегали они тут?

– Да вот же, – говорит одна из бабушек и тычет клюкой в сторону дальнего подъезда. – Как раз часа два назад…

– Больше, – перебивает ее другая. – Я вышла, когда «Роковая страсть» закончилась. А ты уже тут сидела…

– Ну, часа три. Выскочили из вон той двери, и бегом вот туда… Я еще подумала – чего они так сломя голову бегут…

Везуха тебе, колдун! Я стою перед бабушками, обаятельно улыбаясь, а сам чуть не дрожу от напряжения. Здесь точно ходят орки. Часто и много. Иначе почему такая вонь? Дурак Игорь пристроил своих лошадок буквально в орочье гнездо. Естественно, лошадки психанули. У Коней Ирумана очень тонкая нервная организация. Как следствие, они истеричны и пугливы… Но как четко я вычислил, что коней сплющит именно в мальчишек! Будет повод Витьку обидеть. Умница ты, колдун.

Дожимаю «глаз мага» до полной мощности, аж волосы на руках шевелятся. Так, вот они! Или что-то очень похожее на них. Мальчишки. Па-ца-ны.

Я легко отделываюсь от бабулек и почти бегом возвращаюсь к Игорю. Умный-то умный, а кое-что забыл.

– Сахару дай!

– Ты нашел их?!

Игорь тянет из кармана пакетик, я рву добычу у него из рук.

– Оркам в пасть коней загнал!

Он бледнеет, но отпирается. Конечно, порода такая.

– Не может быть… Здесь еще вчера ничем не пахло.

– А утром?

Все-таки пахло утром, вижу по глазам. О’кей, при случае и тебя с дерьмом смешаю.

– Стой здесь, держи этот угол. Подкачай свою защиту, она у тебя вся расползлась. И боевые спеллы – на мгновенную активацию!

– За-а-чем?

– За-а-тем, что могут быть неприятности.

– В чем дело, молодые люди? – волнуется издали блондинка. Сахар заметила и мое возбужденное состояние. Как жаль, что мне не по чину обращаться к ней с прямым вопросом. Например, чувствует ли она, что в воздухе разливается орочья вонь? Все сильнее и сильнее с каждой минутой? Впечатление такое, будто мой как бы тезка, главный местный бандит Ваня Колдун, ведет к Богом забытой пятиэтажке на окраине города всю свою без малого тысячную армию ворья, убийц, грабителей, а по совместительству еще и насильников.

На «тёрку» ведет. В порошок тереть всех эльфов и полуэльфов. Ну и «четвертушек», понятное дело, тоже – до кучи.

– Ноу проблем, мэм.

– Ты меня сейчас разозлишь, мальчик.

– Не извольте беспокоиться, госпожа.

Делаю ноги. Игорь трясется, эльфийки закипают. Только бабушки меня любят.

За десяток метров до дальнего подъезда сбавляю темп и вхожу в дверь очень спокойно, но уверенно. Еще спокойнее и увереннее, как хозяин положения, иду по лестнице наверх. Стараюсь не пыхтеть. Спортом тебе надо заниматься, голубчик, а не боевой магией.

Пятый этаж. Ободранные двери квартир. Забранная решеткой чердачная лестница.

Ну, вот они. И что нам теперь делать?

Жмутся друг к другу, спинами в угол. Оба на грани полного ступора. Двое мальчишек лет девяти-десяти, один светленький, другой темненький, в одинаковых джинсовых костюмчиках. Забавно Мать-Земля перелицовывает непрошеных гостей. Интересно, удастся ли мне зачармить дико сплющенных и доведенных до полного края Коней Ирумана.

Еще спокойнее, Дима. Ты их друг. Ты их хозяин. И водкой не дыши, лошади этого страсть как не любят.

Я подхожу вплотную и кладу руку светлому на плечо. Он почти не дергается. И на меня не смотрит. Начинаю его полегоньку оглаживать. Удивительно, глазами я вижу джинсовую ткань, а рукой чувствую потную лошадиную шкуру. Привлекаю бедную лошадку к себе, обнимаю свободной рукой вторую.

Эх, вы, транспортные средства…

Успокаиваю коней долго и аккуратно, и они начинают полегоньку оживать. Хорошо, что в квартирах никого нет. Я сейчас, наверное, выгляжу точь-в-точь как отпетый педофил. Конечно, я хорошо вооруженный педофил, но очень не хочется эксцессов с населением. Лишний раз пугать и без того зашуганных коней – слуга покорный…

Так, они уже в состоянии на меня смотреть. Туповато, но доверчиво. Отлично. Скармливаю каждому по два куска сахара. Все, это любовь. Вылизывают мне ладони. Молю небеса, чтобы никто снизу не появился. Ну, мои хорошие, еще чуток помилуемся и пойдем себе тихонечко на выход. А уж эльфийки мигом вас в бараний рог скрутят.

Разглядываю мальчишек и прямо жалею, что не педофил. Кони Ирумана невероятно красивые животные. И, в отличие от своих эльфийских хозяев, распространяют вокруг не холодное сияние, а теплый ласковый свет. Ладно, пойдемте, лошадки. Вы удивительно легко дались мне в руки, но все равно провозился я с вами почти двадцать минут. Пойдемте, маленькие.

Мы без проблем спускаемся по лестнице и выходим во двор. Мои подопечные чуть заметно упираются, однако все еще покорны. Я иду между ними, обнимая измученные существа за худые, но сильные плечи. Надеюсь, им не придет в голову еще чего-нибудь испугаться и понести. Выглядят они, сплющенные, несерьезно, но на самом-то деле это лошади. Даже в обличье пуделя они могли запросто высадить копытом дверь своего убежища. Спрашивается – что им мешает прямо сейчас тем же копытом засандалить в меня, доброго спасителя? Только то, что я спаситель, и очень добрый. Никаких больше препятствий нет.

Хорошо, а почему же они тогда покинули убежище без лишнего шума? От кого в естественных условиях, среди полей и лесов Иррэйна, скрываются Кони Ирумана? Не бегут, а именно по-тихому скрываются?..

Бабушки все еще любят меня. Их умиляет мой вид с пацанятами под мышками. На всякий случай я накрываю себя и лошадок пассивной версией «чарма». Теперь, как нас ни разглядывай, зловещий педофил со своими жертвами выглядит просто нормальным гражданином с детьми.

Далеко впереди мандражирует Игорь. Эльфийки, напротив, успокаиваются. Орками несет крепко до одури. Кони начинают дергаться. Я прихватываю их плотнее и стараюсь поделиться с беднягами хотя бы крупицей своей уверенности. Которая на самом деле тает с каждой секундой. Потому что, судя по запаху, надвигается полный атас. Наезжает спереди и немного справа. Из-за спины Игоря, мимо него и прямо на меня.

Что делать, категорически не знаю. Игорь, этот тормоз, кретин и старший менеджер Фирмы, до того задерган, что ничего не чувствует. Он даже защиту не натянул плотнее. И спеллы у него толком не готовы. Конечно, в кои-то веки полукровка будет слушать «четвертушку».

А для эльфиек вся Земля пропахла орками. Чуть сильнее воняет, чуть слабее – какая разница?

Мне нужно провести коней еще от силы шагов тридцать-сорок. Дальше их перехватят умелые руки эльфийских наездниц, и моя задача будет выполнена… Но тут-то действие и закручивается.

Из-за спины Игоря появляется и ныряет в проход между домами, прямо нам с коняшками навстречу, группа парней в однотипных кожанках и спортивных штанах. Все, как на подбор, бритоголовые качки. То ли спортсмены, то ли гомосексуалисты. Короче говоря, на меня топает банда. Шесть особей. И им нет совершенно никакого дела до мужика с детьми. Тут даже отводящий глаза «чарм» ни при чем, бандюки явно движутся мимо. Только вот разит от них в двадцать раз сильнее, чем от нормальной полуорочьей шпаны.

И кентавры мои начинают фыркать, всхрапывать и рваться из рук. Я перенастраиваю все еще активированный «глаз мага», прицельно ощупываю им бандюков, и руки на плечах мальчишек невольно ослабевают.

Это рефлекс, я поддаюсь ему буквально на долю секунды. Мне страшно – в основном от неожиданности, – и тело пытается обогнать голову. Не знаю, чего хочет тело, то ли вытаскивать ствол, то ли кастовать [2]«цепную молнию», но коней оно упускает. Стоило на миг ослабить хватку, и кони рвут с места в карьер. Выскальзывают из моих рук – и несутся прямо на орков.

Шестеро чистокровных орков. Не сплющенных, а очень грамотно замаскированных. Шестеро воинов.

С этого момента счет идет на секунды, а я в основном пытаюсь наверстывать упущенное и догонять события. Даже перестаю ругать Игоря, из-за глупости и самонадеянности которого заварилась вся каша. Ничего, потом ему в рожу плюну.

Если, конечно, выживем. А для этого нужно поймать коней.

Орки пока еще ничего не понимают и не предпринимают. Впереди идущий, явно вожак, думает, наверное, что это милая шутка – крошечный пацаненок кидается на взрослого дядю с во-он какими бицепсами. Может, на Земле так принято? Он слегка приседает и разводит в стороны руки – а вот я вас сейчас поймаю! На физиономии вполне человеческая улыбка.

Вообще-то орки нежны с детенышами, как со своими, так и с чужими. Для них только эльфийские дети не в счет. Говорят, в Иррэйне эта братия за милую душу потрошила беременных эльфиек.

Увы, мои сегодняшние дети – те еще лошади. Они с ходу врубаются в громилу, валят на спину и растаптывают его. Растаптывают просто на хрен – я слышу, как хрустят кости. Остальных пятерых мальчишки легко расшвыривают в стороны и устремляются дальше. Орки лежат на асфальте и глядят в серое небо выпученными глазами. А я, крича что-то несусветное и совсем нецензурное, перепрыгиваю через зашибленного вожака и несусь за проклятыми лошадьми следом.

Я мало знаю о повадках Коней Ирумана, но не нужно быть специалистом, чтобы понять: сейчас притормозить коней сможет только сильный шок. Они и так, бедные, который день не в себе. Сначала их накачивали транквилизаторами, чтобы не свихнулись, пребывая в обличье маленьких собачек. Потом запугали аж до сплющивания. Которое загнало несчастных в принципиально чуждые их природе тела. Как они только ноги не поломали, бегая по лестницам… Вот, а теперь еще и орками травят… Ладно, нас на данную минуту интересует только один вопрос. Могут ли доведенные до полного умопомрачения Кони Ирумана по-прежнему формировать зону перехода?

А ведь мы их теряем. Кони ошалели, они прут напролом, их уже не остановишь, а впереди тот самый лес. И эти два жеребца в мальчишеских телах будут нестись по нему, все наращивая скорость и ни черта вокруг не видя, пока не расшибут себе лбы о деревья. После чего толку от них не будет никакого.

А за спиной у меня пятеро невероятно сильных бойцов. Даже пятеро с половиной. Вожак тоже поднимется. Орки, сволочи, живучи.

Впереди Игорь пытается удержать ближнего к нему пацана и красиво улетает в кусты. Эльфийки с напряженными лицами движутся на перехват, но вряд ли у них что-то выйдет.

Похоже, мой единственный шанс – врезать по окружающему миру «смывкой», а потом изо всех сил чармить орков. Подчинить их своей воле я, разумеется, не смогу, но хотя бы сбить с толку… И выиграть несколько секунд. Если все получится, то эльфийки уберутся к себе домой, Игорь наверняка удерет, а я уж как-нибудь выкручусь.

Я вовсе не продумываю этот гениальный план – у меня просто нет времени, – я уже остановился и действую. Провернувшись на каблуке, разрубаю пространство вокруг себя ребром ладони, выкрикивая древнее заклинание. Кажется, с меня градом сыпятся искры. Маленькие такие желтые звездочки.

Мир содрогается и принимает истинный облик. Я сделал полный оборот и опять стою к своим подопечным лицом, а к опасности спиной. Поэтому самого интересного не вижу.

«Смывка» должна на полминуты блокировать земную энергетику в радиусе метров трехсот и вернуть пришельцам их нормальный облик. От такой встряски им здорово поплохеет – всем, кроме эльфиек, которые вроде бы расслышали мой вопль и должны быть готовы к перемене.

Сработало: у меня на глазах мальчишки превращаются в коней.

Прекрасных животных, распространяющих вокруг себя легкое теплое сияние. По инерции они пробегают еще немного и тормозят, обалдело мотая головами. Белый громко ржет.

Эльфийки должны были стать еще выше и красивее, но я просто не успеваю оценить их метаморфозу. Обе молниеносно бросаются к коням, запрыгивают на них и дают шенкеля. На конях, естественно, никакой сбруи, но эльфийкам это по фигу. Кони опять рвут с места, на этот раз куда более осмысленно.

А за спиной у меня раздается адский грохот.

Я оборачиваюсь, и мне уже не до орков: у вашего покорного слуги отвисает челюсть, и подгибаются колени.

Впрочем, оркам тоже не до меня.

Потому что на пятом этаже той самой «хрущобы» вылетел кусок стеновой панели, и из образовавшейся дыры торчит невероятных размеров длинное черное рыло. Оно дико вращает глазами и оглушительно шипит, разевая жуткую клыкастую пасть.

Рыло изгваздано штукатуркой, но это определенно черный дракон.

Молодой. Небольшой.

Орки тихо обалдевают. Выглядят они сейчас отнюдь не воинственно, несмотря на свои огромные когтистые грабли и устрашающие жабьи хари.

Игорь из кустов орет благим матом.

Дракон ворочается, в дыре возникают плечи и мощные передние лапы. Он настолько выбит из колеи, что даже плюнуть огнем ему в голову не приходит. Бедную зверушку очень сильно приложило мордой о стену.

Справа, в той стороне, где лес, – яркий сполох. Я поворачиваюсь и успеваю разглядеть, как растворяются в воздухе, истончаются, превращаясь в ничто, две всадницы. Кони прорвались в Иррэйн, унося на спинах мою основную проблему. Теперь можно импровизировать. Я не без труда отдираю ноги от асфальта и бегу вдоль торцевой стены дома, чтобы обследовать, пока еще не поздно, драконову корму.

Корма оказывается что надо – безвольно повисшие задние лапы достают аж до третьего этажа. Шипастый хвост нелепо мотается, и из-под него вовсю хлещет жидкое и коричневое. С соответствующим аккомпанементом и сопутствующим запахом. Сногсшибательное зрелище, животики надорвать можно, только мне сейчас не до смеха. Я гляжу на драконий хвост. Есть! Хвост надломлен у основания. Это очень важно. Особая примета. Когда дракона сплющит, я буду знать, как его найти.

Что же вы делаете, сволочи?! Только нам драконов тут не хватало. Это уже не орки-боевики, а штурмовая авиация…

Игорь ломится через кусты. Ему и в голову не пришло остаться со мной. Или хотя бы перед бегством долбануть по оркам каким-нибудь парализующим спеллом. Козел. Но нет худа без добра – теперь я совсем один и полностью свободен.

А вот и орки. Вполне очухались и сообразили, кто виновник торжества.

Все шестеро прут на меня с топотом и гоготом. Вожак теперь позади, одной лапой он держится за грудь – хорошо его мальчишки приложили. Но он по-прежнему в строю и может руководить. Сквозь дикий гвалт – дракон уже не шипит, а воет как сирена, – пробивается леденящий кровь боевой клич орков. И чармить сейчас эту команду все равно что ставить дракону горчичник.

Пришельцев начнет плющить секунд через пятнадцать-двадцать.

Вполне достаточно, чтобы догнать меня и по-быстрому съесть. Хотя это я утрирую – они жрут только сильных противников. В знак уважения, так сказать.

У меня за пазухой «Глок-18», и первая реакция моя вполне человеческая: хлестнуть по врагу длинной очередью. Снова тело шалит, опережая события. Чистокровного воина-орка двумя-тремя пулями не завалишь, ему подавай все десять, да еще и точно в нервные центры. В Иррэйне я видел орков, утыканных арбалетными болтами с ног до головы – и они еще шевелились. Причем это были не подготовленные бойцы, а всего лишь фермеры: эльфы подавляли крестьянское восстание…

Поэтому я задерживаю руку в сантиметре от кобуры и мгновенно кастую самый большой файрболл, какой только могу из себя выжать.

Обратным движением той же руки, тыльной стороной ладони, отшвыриваю этот огненный мяч в середину орочьего строя. И, не дожидаясь шоу, бегу.

Позади визжат. Как свиньи на орочьей ферме. Точно кабанчики в момент кастрации. Хорошо визжат. И далеко. Значит, мне удалось противника сбить с ног и капитально прижечь. Я уже выскочил за границу зоны, накрытой «смывкой», и не могу точно определить, начало орков плющить или пока нет. Но то, что они больше не опасны, – сто процентов. Тем не менее, я бегу. Во всю дурь. Как бежали только что ушибленные очередным перевоплощением Кони Ирумана, будь они трижды неладны.

Не знаю, как это у коней, но меня ноги выносят точнехонько к винному магазину.

* * *

Смешивать коллег-полукровок с дерьмом оказывается поздно. Пока я добираюсь к себе и подлечиваю спиртным расшатанные нервы, Игорь успевает смотаться на Фирму и смешать с дерьмом меня. То есть наврать, будто я вел себя некомпетентно, с неоправданным риском и превышением служебных полномочий. Я даже не могу толком отчитаться – едва заслышав по телефону мой голос, шеф службы безопасности поднимает такой крик, что остается только бросить трубку и налить еще.

Ближе к вечеру звонит Витька.

– Ну что, колдун, обделался?

– Обделался дракон. Слушай, Виктор, как его смогли протащить к нам, а? Ведь стационарные зоны перехода закрыты.

– Главное не как. Важно – зачем.

– Атака на наш центральный офис с крыши? Не вижу смысла.

– Угадал. Скажу по секрету – на Фирме никто его не видит. Но орки ведь тупые, мало ли что им в голову взбрело. Ладно, слушай. Тебя временно переподчинили мне. Понял? Ты теперь мой.

Я протягиваю руку и наливаю. Так, чтобы Витька слышал бульканье.

– Хватит пить, – говорит Витька. – Это ты под Игорем ходил в своей любимой ипостаси. Вечно молодой, вечно пьяный. А у меня – завязывай.

– Угу, – отвечаю я и пью.

– Слушай приказ. Сидишь дома в полной готовности. И по первому свистку отправляешься на дело. Учти, резать дракона придется в момент выгула. Он наверняка будет под хорошей охраной. Так что давай, прокачивай скиллы [3], хе-хе…

– М-м… На дракона я, друзья, выйду без испуга. Если с другом буду я, а дракон без друга… Ты меня что, на смерть посылаешь, Виктор?

– Справишься… Колдун.

Я тяжело вздыхаю и снова тянусь за выпивкой. На этот раз – слегка дрожащей рукой. Нервное. Должно пройти.

– Почему его просто не затэймить [4]? – со слабой надеждой в голосе подаю идею. – Вырубить хозяев, а дракона прибрать к рукам? Что, слабо?

– О-о, до чего же ты глупый! Сразу видно: «четвертушка». Стрелку перевести надеешься? Хрен тебе.

Это он меня позлить хочет. А я вот не стану злиться.

– Драконы по второму разу не тэймятся, – лекторским голосом объясняет Витька. – И потом, нам тут живой дракон на фиг не нужен. Так что извини, колдун, а придется тебе его резать.

– Хорошо, – говорю я покорно. – Нам, татарам, конгруэнтно: что трахать, что резать, лишь бы кровь текла. Спасибо, не шинковать.

– Значит, сиди и жди команды. Мои люди сейчас ищут, куда его перепрятали. Как только найдут – твой выход. И учти, за тобой обязательно будут наблюдать. Так что без фокусов, колдун.

– Какие уж тут фокусы… Ты в курсе – у него сломан хвост?

Витька в ответ только фыркает.

– Ты думаешь, я не смогу найти в городе дракона?

Черт тебя знает, что ты можешь, – думаю я. Витька по драконам работал, когда учился в Иррэйне. И сдавал, между прочим, самоубийственный экзамен. Я решаю сменить тему и, если получится, слегка подлизаться к бистмастеру. А то еще затаит обиду и однажды натравит на меня со спины какого-нибудь… Пуделя.

– Виктор, скажи пожалуйста, а это правда, что говорят про драконью кровь?

Он начинает смеяться, громко и обидно.

– Колдун… Ты действительно колдун. Совсем дикий. Не вздумай! Наоборот – бутылку воды положи в карман, и сразу же после вымой руки.

– Почему?

– Ты представь, в каких условиях эта ящерица растет. По уши в грязище, и жрет все, что шевелится. Думаешь, почему говорят, будто у них зубы ядовитые? Это не лишено смысла. Они до того грязью заросшие, что точно ядовитые. А какая мерзость в драконьей крови плавает, вообще неописуемо. Дракону-то по фиг. А тебе конец.

– Но ведь орки…

– Ты страшно глупый, колдун. Орки сами наполовину лягушки. Может, у них драконья кровь и вызывает какие-то изменения, да… Но для тебя это верная смерть… Ой, знаешь, а я передумал!

– То есть?

– Потом, когда дело сделаешь, разрешаю в драконьей крови умыться. Можешь даже ее выпить. А то ведь ты на Фирме всем до чертиков надоел. Лично я тебе венок пришлю. С ленточкой. Ага?

Некоторое время я молчу, тяжело дыша, чтобы не сказать лишнего. А потом, еще покорнее, чем раньше, сообщаю:

– В общем, я пошел точить ножик.

– Только вилку эту свою не бери! – мгновенно реагирует Витька. – Она может оставить след характерный, и тебя по нему вычислят.

– Слушаюсь…

– И не пей больше, понял?!

– Яволь, партайгеноссе. О, чуть не забыл! Так как же все-таки плющит Коней Ирумана, ты, бистмастер?

– В лошадей, колдун. В обыкновенных лошадей.

Вот так. Я кладу трубку и отправляюсь точить ножик.

Полуэльфы в сто раз хуже эльфов. А полуорки гораздо лучше орков. Что за дурная усмешка судьбы? И угораздило же мою бабушку, чтоб ей ни дна ни покрышки, родиться такой охочей до красивых мужиков! Вот и крутись теперь, как можешь, квартерон. Отец-полукровка очень любил тебя и воспитывал человеком. Не хотел для сына тяжелой судьбы. Но ты ее сам выбрал. Полез в эльфы и боевые маги, а стал «четвертушкой» и «колдуном». И ни туда уже, ни сюда. По уши погряз в делах Фирмы. А без Фирмы ты будешь либо полное ничто (это если затаишься и не станешь афишировать свои умения), либо труп.

Да, жить среди людей можно. Но очень трудно не колдовать, если это твое призвание. Однажды ты поддашься минутному порыву. Кастанешь пару спеллов, увидишь, что тебе за это ничего не сделали, обнаглеешь… Тут-то тебя и накроет служба безопасности Фирмы. А ты ведь не можешь постоянно ходить с защитой и активированным «глазом мага», это только в компьютерных играх бывает. Ну, и с тобой по-нашему, по-человечески разберутся. Улучат момент, хрясь! – и нету колдуна.

С этими невеселыми мыслями я достаю любимый нож. Осматриваю блестящие лезвия, и настроение слегка повышается. Витька презрительно обозвал эту штуку «вилкой», но я-то знаю, что за его словами кроется. Наш героический повелитель драконов побаивается моего ножа. Когда я только-только привез нож из Иррэйна, то жутко им гордился и при любом удобном случае демонстрировал. И все мне завидовали. Витька же, едва увидев это произведение искусства, ляпнул: «Не нож, а дерьмо!» и поспешил удалиться. Наверное, он слишком хорошо представил себе, какое ощущение возникает под ребрами, если вогнать туда мою «вилку» колющим ударом.

Конечно, это не совсем тот «Дабл Шэдоу», что сработал наш земной мастер. Мой нож сделан не из банальной нержавейки, на него пошла драгоценная иррэйнская оружейная сталь с непроизносимым для человека названием. И ковал его не гном, которому доверять нельзя по определению, а эльфийский кузнец. Он сначала упирался, разглядывая чертеж, бормотал: «Что за глупость?», и тут я его «на слабо» поймал. Сильная получилась вещь. И стильная. Два узких клинка расположены в виде двузубой вилки с небольшой перемычкой для жесткости. У каждого – слегка изогнутое лезвие и острое жало. На рукоятке ударный наконечник. Очень удобно, когда держишь оружие обратным хватом. Дал в челюсть – клиент свободен. Еще один плюс моего ножика в том, что это непревзойденный инструмент запугивания. Иногда достаточно показать его издали, чтобы конфликт рассосался. Потому что нормальные люди с такими ножами не ходят. А с ненормальным кому охота связываться?

Точить нож совершенно незачем. Я разглядываю его, разглядываю, разглядываю… И свободная рука сама тянется к стакану. Что происходит, ребята? Неужели бесконечная война эльфов с орками в Иррэйне выплескивается на Землю? Странно. Земля не та территория, за которую им стоит бороться. Здесь одинаково плохо себя чувствуют и те, и другие. Здесь плющит. Эльфов – слегка, но им противно; орков сильно – и им больно. Для эльфов наш мир не более, чем зона влияния. Для орков – место изгнания, подконтрольное эльфам.

И все-таки, как орки протащили сюда дракона? Уверен, сами они этого сделать не могли.

* * *

Дракона находят уже на следующий день. Он замаскирован под черного дога. С туго забинтованным основанием хвоста. И выгуливает собачку, ни больше, ни меньше, полуорк-маг Серега Зацепин. Я его немного знаю, это подручный Вани Колдуна, единственный настоящий практикующий маг среди местных орков. Ой, до чего же все плохо!

Витька отдает мне последние распоряжения, я его почти не слушаю.

– Виктор, скажи, наши разобрались, для чего оркам дракон?

– Колдун, это тебя не касается.

– Слушай, а что сейчас в Иррэйне? Ведь эльфы уже лет десять, как окончательно зажали орков. Они победили, разве нет? На фига тогда оркам атаковать их земной форпост? Жили бы себе потихоньку… Ведь если они будут рыпаться, их и здесь раздавят.

– Хватит болтать, колдун. Готовься, через два часа выходишь.

Дурак, он только усиливает мои подозрения. Я звоню Игорю. Долго и прочувствованно унижаюсь перед ним. А потом как бы между делом спрашиваю:

– У меня скоро отпуск. Ты не мог бы организовать заявку на переход в Иррэйн? Хочу там пару недель постажироваться у одного боевого мага.

И размякший Игорь, которому я до блеска вылизал его виртуальную пятую точку, проговаривается.

– Извини, колдун, не выйдет. Там какая-то заварушка, им сейчас не до нас. Может, после…

– Опять крестьянское восстание?

– Если бы… Ладно, счастливо, а то я зашиваюсь, тут хренова туча начальства понаехала…

– Начальства – оттуда? – почти успеваю спросить я. Но трубка уже гудит.

Итак, в Иррэйне полномасштабные боевые действия. Но тогда – что делает эльфийское начальство на Земле? Не танки же покупает, они в Иррэйне мигом превратятся в мертвые глыбы металла. Там и порох-то не открыт ввиду того, что он просто не будет работать.

Я вытаскиваю нож и в десятый раз за последние сутки разглядываю его. «Вилка», значит? Ну, будет вам, ребята, вилка. Глупая идея, опасная для жизни, но, собственно, почему бы и нет?..

Через два с половиной часа я уже в засаде. Обдолбан стимуляторами. Навернул по самое некуда всю доступную мне защиту. И напрочь отсутствую в той полосе частот, которую сканирует «глаз мага». Из-за этого полунебытия гадко сосет под ложечкой, по спине бегают мурашки. Все необходимые спеллы уже готовы к работе, и удерживать их в таком состоянии тоже не сахар. Если мои жертвы запоздают, придется «стряхиваться» и все кастовать заново.

Снова окраина города, пустынный и запущенный парк. Я, как последний идиот, сижу в кустах и жду. Противно ждать. И еще противнее то, что не видно наблюдателя от Фирмы. Кто-то должен меня контролировать. Но я уже и так, и эдак обшаривал пространство, а никого не засек. Это очень плохо. На Фирме я самый опытный боевой маг. Спрятаться от меня почти невозможно. А значит – что? Значит, наблюдатель сидит где-нибудь на крыше, отсюда за километр, и таращится на узкую аллейку, по которой пройдет клиент, через оптику. Черт с ним, лишь бы не через оптический прицел…

Чтобы расслабиться, сжимаю рукоятку ножа, висящего под мышкой. Как всегда, становится легче. Это не свойство иррэйнской стали, просто я свою игрушку люблю. Придется как-то заслонить собой дракона. Или морок навести, чтобы соглядатаи не поняли, чем именно я его режу.

Как известно, убить дракона нелегко. А вот конкретно этого, упакованного до размеров собаки – раз плюнуть. Суешь ему автоматный ствол под хвост и стреляешь до посинения. Если ты эстет – то же самое, но через пасть. Двадцать-тридцать пуль, тут мелочиться не стоит, дело-то серьезное.

Увы, это теория. На практике такой фортель привлечет слишком много внимания. Грохот выстрелов, зверски изуродованный труп собаки… Фирма прикинула возможные последствия и решила: будем резать. Решение проблем втихую – традиционный эльфийский стиль.

Ну, резать так резать. Туши я разделывал на бойне в Иррэйне, специально учили. Полагалось еще на связанных орках тренироваться. Я единственный был из наших стажеров, кто отказался наотрез. Полуэльфы меня чуть не зачморили потом. А чистокровные, как ни странно, нет. Наставник сказал: «Ничего, мальчик. Я понимаю. Ты всего лишь «четвертушка», и у тебя нет такой ненависти к этим… существам». Оставалось только кивнуть. Ну действительно, нет у меня к ним антагонизма.

Жаль, что придется бить Зацепина. Хоть не насмерть, а все равно – бить. Он, конечно, гад такой, бандитский прихвостень, но в целом вполне приличный мужик. И вообще, кто бандит, а кто не очень, еще надо разобраться. Если вам кажется, что служба безопасности Фирмы никого не убивала, бросайте в меня камень первым. Не может оставаться чистенькой громадная финансово-промышленная группа, представляющая интересы эльфов на Земле… На Земле, густо населенной потомками орков-эмигрантов. Слишком густо, чтобы не сказалось влияние орочьего менталитета, и мир не начал взрываться. Я-то знаю, что все ученые теории о якобы истинных причинах мировых войн не стоят ни гроша.

Все-таки от эльфов вреда меньше. Эльфы холодны, жестоки, высокомерны, и просто звери в вопросах чистоты крови. Орков – представителей расы туповатой, но все равно вполне разумной – поработили и при необходимости режут как свиней. Однако массовый геноцид и жуткую Вторую Мировую на Земле учинили именно два полуорка.

Эльфам на Земле ничего практически не нужно. В первую очередь не нужно жизненного пространства. Технологии наши и полезные ископаемые им тоже на фиг не сдались. Но когда-то они выдавили сюда множество орков, что в итоге здорово переменило облик Земли. Эльфы посмотрели, чего натворили, ужаснулись, и теперь чувствуют себя ответственными за судьбу нашего мира. Поэтому Фирма. Поэтому неусыпный контроль за тем, что здесь творится. С опозданием, но хотя бы так. И ведь действует же, получается! Только у нас президент огромной державы, здоровенный громила-полуорк, мог легко и непринужденно, даже с видимым удовольствием, передать власть прямо из рук в руки щуплому неказистому белобрысому полуэльфу. А ведь мог бы и Ваню Колдуна на трон посадить.

И все-таки меня что-то грызет изнутри. Как любой опытный колдун – ладно, и правда колдун, – я волей-неволей тренирован на обостренное восприятие. Особенно тяжело бывает в такие моменты, как сейчас, когда моя нервная система, вздрюченная стимуляторами, дышит в унисон с дыханием всего мира. Хотите верьте, хотите нет, но я предчувствую серьезную беду. Такую большую, что хватит на всех. Глобальную. Она еще далеко, но здесь ее предвестники – ложь, пропаганда, манипулирование людьми. Конечно, Фирма занимается этим постоянно. Но сейчас она, похоже, впервые раскрутила маховик дезинформации на полную катушку. И более того, начала обманывать своих же. Да так, что до мелюзги вроде меня у нее не доходят руки.

Наверное, во мне говорит обида. Меня действительно утомили и достали. Но я имею право знать, что происходит. Ведь беда, что ждет нас впереди, затронет меня напрямую, как и всех. И я свое право реализую доступным мне способом.

Сидя в кустах и думая обо всем этом, я распаляюсь дальше некуда. И когда в самом конце аллеи появляется Зацепин со своим догодраконом, я уже о-очень злой. То, что надо для убийства животных и членовредительства коллег по цеху.

Серега все такой же – широкий, бородатый, лысоватый. Дракон сильно одурманен наркотиками. Тем лучше. Замечаю, что он иноходец. Забавно.

Проклятье! Только успеваю изготовиться к бою, как шагах в двадцати за моими клиентами вырисовывается юная парочка в обнимку. Довольные жизнью тинэйджеры, явно сбежавшие с урока. Перепихнуться в кустики. Фу-у, какой я злобный тип. Может, любовь у них. Но все равно вы, молодые люди, сволочи. Одна радость, что вы чистопородные люди, и вас можно завернуть слабеньким и почти незаметным спеллом. И есть определенный шанс, что Зацепин его не почует.

Быстро кастую «закрутку». Серега не реагирует – далеко. Пускаю «закрутку» по высокой параболе и аккуратно кладу ее под ноги тинэйджерам. Шаг, еще – школьники вступают в зону действия спелла. Ну?!

Зацепин вдруг оборачивается. Буквально секундой позже, чем надо. Потому что парочка уже стоит и о чем-то совещается. Естественно, дети пытаются себе объяснить, с чего это им вдруг захотелось развернуться на сто восемьдесят и пойти другой аллеей. Простите, юноши и девушки. Но я ведь мог и круче с вами обойтись, правда?

Зацепин внимательно оглядывает «юношей и девушек». Нервничает мужик. Драконодогу все до фонаря.

Так, детишки уходят. Может, и вправду благодаря мне вспомнили о каком-то неотложном деле. Удаляются они весьма естественно, и Зацепин, похоже, решает, что ему померещилось. Все-таки нет у меня на Земле достойных конкурентов. Я-то «закрутку» вижу отлично, маленький полупрозрачный водоворотик.

Ну, давайте же ко мне! Для Сереги припасено заклинаньице средней тяжести, а вот дракона я приморожу страшно. Потому что с драконами не шутят.

Я подпускаю их шагов на тридцать и прямо сквозь кусты бью парализующими спеллами.

«Стан» летит довольно медленно, и Зацепин успевает изумленно вскинуться. Еще бы, его атаковало пустое место. Запомнит он эту науку, второй раз не попадется. Нужно будет при случае принести ему извинения. Потом, весьма потом. А сейчас полуорк опрокинутым шкафом деревянно валится на спину.

Дог стоит на двух правых лапах и медленно, очень медленно, с них падает на бок.

Я выпрыгиваю на дорожку и первым делом навожу морок – воздух на месте преступления уплотняется и начинает дрожать. Вторым номером программы идет «закрутка», на этот раз очень сильная, в оба конца аллеи. Ну-с, а теперь пора в мясники.

Подбегаю к Зацепину, оцениваю его состояние. Хорошее состояние, полный аут. Перехожу к догу, сажусь на корточки, приподнимаю собаке веко. Тяжелое, не собачье. Тычу пальцем в глаз. Никакой реакции, абсолютная блокировка. Что ж, это приятно, я не люблю никого попусту мучить. Бесцеремонно кантую зверюгу, чтобы было удобнее с ней возиться. Хорошо, что я от природы довольно сильный, но физкультурой заниматься нужно все равно… Уффф… Достаю нож. И начинаю шарить левой рукой по шее зверя. Гляжу в сторону. Потому что глазами увижу только черную шкуру, а на самом-то деле она – чешуя.

Чешуя, чешуя, чешуя. Бронированные чешуйки, очень мелкие и плотные. Ага, вот оно, это место у основания шеи. Не слабое место, но по драконьим меркам относительно податливое.

По-прежнему не глядя, наощупь, я подцепляю две соседние чешуйки остриями своего ножа. Мне удается приподнять их буквально на пару миллиметров. И я изо всех сил вгоняю лезвия в шею пса.

Конечно, я стараюсь встать так, чтобы не очень испачкаться. Но мне ведь приходится давить на нож всем своим весом, иначе ничего не выйдет, это же дракон!

Да, и еще нужно подставить термос под струю.

Хлещет, аж жуть. Кровь у дракона небесно-голубая. Вытекая на землю, она еще некоторое время остается такой, и только потом краснеет. Даже не верится.

Дракон умирает, не шевелясь. Здорово я его пришиб. Сейчас, увидев эту невероятную голубизну, я понимаю: и хорошо, что так. Дело не в эритроцитах, или чего там у дракона голубого цвета. Нет, в драконьей крови есть что-то еще. Некий компонент, недоступный моему пониманию. Нечто свыше. Возможно, убивая дракона, я совершаю ошибку. Может, их вообще нельзя убивать, и все, кто это делают, – уроды.

Впрочем, главный мерзавец в нашей ситуации тот, кто протащил бедную зверюгу сюда. А я так… Немножко стенкой ее ушиб и слегка перышком чикнул.

Я покидаю место преступления в отвратительнейшем расположении духа. Еще жаль перчатки и очень жалко плащ. Он был не новый, но я к нему как-то привык.

Разумеется, моя следующая остановка – винный.

* * *

Витька приказывает залечь и попусту не светиться. Выполняю.

Слегка колдую над драконьей кровью, чтобы раньше времени не испортилась, и убираю ее в холодильник. Потом двое суток ничего не происходит. Сижу дома. Тренируюсь с ножом, пистолет чищу, немного подкастовываю, читаю старые конспекты по магии. Выпиваю. Хорошо в разводе – живи себе без проблем. Думаю, не выйти ли прогуляться, какую-нибудь милую барышню зачармить. Лень. Устал. Смотрю порнуху. Мастурбирую. Скучно, но гигиенично.

Совсем ничего не происходит. Неужели я ошибся?

Оказывается, нет. Я уже как раз начинаю психовать, и тут звонят друзья. Как ни странно, у такого вот неприятного типа могут быть друзья. У меня их целых трое. Один – мой школьный классный руководитель и учитель химии, старый мудрый полуорк, на многое открывший парню глаза. Он до сих пор преподает и между делом варит стимуляторы на всю местную колдовскую братию. А еще двое – молодые полуэльфы, которых папа с мамой неправильно воспитали, и им не в падлу дружить с «четвертушками». Не случись на Фирме этих ребят, я бы давно с ума сошел от тоски и ненависти. Леха с Андрюхой тоже из нашего цеха, только у них специализация немного другая, они клирики. Врезать могут – кишки наружу полезут, – но занимаются, как правило, обратным. Поддерживают сотрудников Фирмы в хорошей форме. Они и по человеческому образованию врачи.

– Дим, мы тут сидим в одном заведении… Снаружи, прямо скажем, не «Элита», но кухня та же самая…

«Элита» такой непотребно дорогой кабак, что в него, по-моему, никто не ходит. Кроме Вани Колдуна. Он его фактически для себя и открыл. Столовка бандитская, так сказать.

Итак, «кухня та же самая». Вполне прозрачный намек. Вот и Колдун проклюнулся. Он их, что, в заложники взял? Да вряд ли. Сожгут ему парни «заведение», и дело с концом. И голос у Лехи такой… Не веселый, но и не заложнический.

– Ты выгляни, Дим, в окно – там должен стоять черный «БМВ». Вот на нем и подъедешь. Ждем-с.

– Ждите, – говорю. А сам так и вибрирую. Страшно мне. Дело не в том, что Колдун меня пристрелить может. Нет, боюсь я от него услышать, что все катится в тартарары.

В «БМВ» молчаливый индифферентный водила. Едем долго, за город. Паркуемся у какой-то страшноватой забегаловки. Перед входом единственная тачка – милицейская, и в ней скучает патруль.

Внутри забегаловка еще страшнее, чем снаружи. Прихожая битком набита плечистым мордатым народом орочьего сословия. Меня прозванивают и ощупывают. Ну, давайте. Металлодетектор пищит, но его не слышат. Проворные руки нашаривают на мне пистолет и нож…

– Проходи.

Ну как я могу не любить свою профессию? Если бы еще не приходилось резать драконов, совсем было бы хорошо.

Леха с Андрюхой пьют шампанское. Не успеваю я сесть, как возникает официант, совершенно несовместимый с убогой обстановкой вокруг, и наливает мне. Не спросясь. Значит, банкет за счет принимающей стороны. Точно не убьют. Ваня жмот известный, чего ему на покойников тратиться? Надо же, и официантов сюда приволок, и приборы, и скатерти. Тяжела ты, шляпа Аль Капоне, сильно давишь на мозги.

– Привет, Димон, – поднимает бокал Леха. – Твое здоровье.

– Аналогично.

– Тебе оно больше понадобится. На тебя Ваня обиделся.

– А чего он тут драконов развел?

– А чего ты ему визитную карточку оставил? Твой нож полгорода знает. Что, забыл, кто у нас менты?

Орки у нас менты. А я дважды по пьяни с Ваниными бойцами дискутировал. Тоже орками, естественно. В первый раз им прическа моя не понравилась. А я усталый был, не хотел кастовать, и просто ножом их отпугнул. Запомнили. И во второй раз уже прицельно на меня вышли – нож отнять хотели… Еще лучше запомнили. На что я, собственно, и рассчитывал, когда резал дракона.

Гляжу через плечо. В углу одинокий Ваня, сидя за очень большим столом, пожирает во-от такого лобстера. Стол не отсюда, готов поспорить, специально привезли. Вместе с кухней… Увидел меня, косится, но пока не зовет.

Рожа у Вани страхолюдная, чистокровному орку впору. Легенда гласит, что когда он водительские права купил, ему старшие товарищи сказали: «Ваня, не надо, разоришься. С твоей ряхой каждый встречный дорожный инспектор будет тебя проверять на алкоголь. И не докажешь, что трезвый, скорее решат – прибор сломался». Несколько лет назад ряха не помешала Ване успешно раскрутить депутатскую предвыборную кампанию, но его вовремя Фирма окоротила. Мол не хватало еще, чтобы такой живоглот законы выдумывал.

А шампанское у живоглота, между прочим, отменное.

– Вы-то почему здесь, господа? – спрашиваю.

– А поговорить.

– С этим чудовищем?

– Да нет… С тобой, Димон, с тобой…

Я смотрю на молчуна Андрюху, тот кивает. Между прочим, он уже вторую минуту полегоньку меня чармит. Не агрессивно, а так, чтобы я расслабился и не принимал решения сгоряча.

– Хватит, – говорю, – Андрей. Не нужна мне терапия, мне информация нужна.

– Ты поэтому, – тут же встревает Леха, – таким заметным ножом работал?

– Конечно.

– Димон, ты сейчас на хорошем взводе, правда? Ты в таком состоянии кожей должен чувствовать, когда тебе врут.

– Допустим. Вы оба тоже… В хорошем состоянии.

– Значит, можем говорить прямо и без опаски. В Иррэйне у эльфов дела очень плохи, Дим. И давно, мы просто не знали. Орки перешли в наступление по всему фронту еще полгода назад. Они применяют какую-то новую тактику, а наши предки настолько тупы и высокомерны, что до сих пор не нашли способов ей противостоять. И теперь им крышка.

– Ты… – у меня вдруг пересыхает в горле, и я тянусь за шампанским. Господи, как легко он все это сказал! Прямо не поверишь, что перед тобой полуэльф, да еще и элитный специалист, несколько лет проходивший обучение на исторической родине. Он к Иррэйну должен всей душой, всем сердцем…

– Насколько это точные данные?

А сам чую, вижу, чувствую: данные точные. Я действительно здорово на взводе. И ребята тоже – не меньше. Леха что-то начинает объяснять, но я его перебиваю:

– Значит, эта возня с драконом – часть новой тактики орков?

– Да нет же! Совсем наоборот.

Снова оглядываюсь на Ваню. Он жрет. Его защита переливается всеми цветами радуги. Наведенная защита, сам-то Ваня кастовать не умеет. Он и Колдуном стал лишь потому, что на него всегда пахал Зацепин, и еще пара слабеньких орочьих магов. Орки в принципе маги никудышные, они больше насчет подраться. Склонны к насилию. Далеко не каждый земной уголовник – орк, но каждый второй орк – уголовник. Еще из них менты получаются что надо, пожарные отчаянные, и офицеры спецназа круче некуда. Только, увы, гораздо реже, чем бандиты. К тому же, ментов в основном Ваня перекупил. Они ему легко поддаются, чуют родственную душу.

Любой полуэльф, и даже «четвертушка» вроде меня, знает про историю отношений Иррэйна с Землей все. А у орков наоборот – в тайну посвящен очень узкий круг. Наши орки давно потеряли контакт с Иррэйном и оторвались от родной культуры. Эльфы просто заколдовали все стационарные зоны перехода, а Кони Ирумана оркам в лапы не давались отродясь.

И еще мы по-разному подходим к одному и тому же принципу: кто владеет информацией, тот владеет миром. Эльфы хотят на наш мир влиять. А такие, как Ваня, – им править.

Оборачиваюсь к Лехе. Он терпеливо ждет.

– Так что там про дракона?

– Дим, ты хотя бы приблизительно знаешь, сколько эльфов приехало на Землю за последние несколько месяцев?

– Да кто мне скажет!

– Вот именно. А мы с Андреем знаем, за нами ведь медицинское обслуживание всей этой… Несусветной толпы. Несусветной, Дим.

– Они бегут?!.. Сюда?!.. – я не могу поверить. Я вижу правду у себя под носом, но не хочу в нее этим носом тыкаться. Боюсь, что окажется слишком больно.

– Они даже в Америку бегут… – лениво бормочет Андрей, чем окончательно меня добивает. Америка для эльфа, как для юдофоба Израиль. Вообще-то США и Россия две самых орочьих страны на Земле, но у нас хотя бы полуэльф в Кремле сидит. А за океаном последние сто лет рулят только полуорки и квартероны. Американцы поэтому и наглеют так… Мне иногда молиться хочется – Господи, дай человечеству еще хотя бы век продержаться! Глядишь, и сойдет на нет влияние орочьей крови, растворится она в крови людской, и мир успокоится. А эльфы – вы спросите, – что же эльфы? А эльфийскими генами можно пренебречь, эльфы скрещиваются с людьми очень редко.

И тут мне становится как-то удивительно грустно. Ведь все идет к тому, что пренебрегать эльфийскими генами больше не получится.

– Значит, эльфов… – очень тихо говорю я, – что же, эльфов выдавят к нам?

– Уже выдавливают. Как пасту из тюбика.

– Поверить не могу, что эльфы проиграют оркам войну.

– Я сам не могу, – признается Леха. – Но ты же знаешь, как орки пластичны. Они это доказали на Земле.

Да, орки в подавляющем своем большинстве не умны, но это удивительно податливый и благодарный материал. Я видел в Иррэйне орков-слуг, которых некоторые не очень брезгливые эльфы дрессировали в порядке забавы. Прямо скажу, внушали уважение эти мальчики и девочки.

Вспоминаю смешную орочью девчонку, которая убирала в моей комнате и приносила еду. Мы так сдружились, что я, клянусь, на полном серьезе прикидывал, как увезти бедняжку на Землю. Пусть ее сплющило бы в какую-нибудь страхолюдину, но все равно она получила бы наконец свободу, которой была достойна.

Тут же приходит на ум аналогия с чернокожими землянами, потомками рабов. И все становится намного понятнее. Между прочим, в Лондоне сейчас черных больше, чем белых… Одна радость, что носителей орочьих генов среди нас все равно в десять раз меньше, чем чистокровных людей. Если понадобится, мы их того… Затопчем.

Замечаю, что рассуждаю совсем по-эльфийски. Затопчем! Вот, затоптали уже одни такие. Две тысячи лет топтали, дотоптались. А теперь орки из них шашлык-машлык делают. И, давайте уж признаемся, на вполне законных основаниях. Исторически эльфы хайлендеры, горцы. Жизнь в горах, сами понимаете, не мед. А орки – равнинные земледельцы и скотоводы. Ну, и в один прекрасный день… Дальше рассказывать?

Немного прихожу в себя, и изо рта спонтанно вылетает:

– Гарсон! Коньяк, пожалуйста!

Чувствую спиной неприязненный взгляд Колдуна. Да пошел ты! Убью. Ты-то не полноценный орк, несчастный эмигрант. Ты наша земная шваль. Такая же, как и я. И жалеть тебя нечего.

Несчастный эмигрант? А самоубийца – не хотите? Они шли, спасаясь от наступавших эльфов, в основном женщины и дети, но были с ними и мужчины-проводники. Шли к «запретным местам», на которые еще их далекими предками было наложено строжайшее табу. Шли без малейшей надежды, потому что ступивший в зону перехода бесследно исчезал.

Они же не знали, что это зоны перехода. Им просто казалось лучше сгинуть, чем жить под эльфийской пятой.

Иногда этот поток иссякал на долгие годы. Иногда струился тоненьким ручейком. На Земле были довольно смутные времена, перемещения граждан почти не контролировались, и появление новых людей в образе беглых крепостных или первопоселенцев никого не трогало. А среди иррэйнских орков о «запретных местах» слагались новые легенды, вокруг них возникали религиозные культы. В конце девятнадцатого века и начале двадцатого было несколько мощных волн эмиграции, которые подтолкнул некий орочий Мессия. Явно не дурак, он сообразил: исчезнуть в коротком сполохе нежгучего пламени вовсе не значит отдать концы. Эльфы почуяли, что рабы малость распоясались, потом – я уже вспоминал, – увидели, что творится на Земле их попустительством, и тогда на зоны были наложены страшные заклятия. Которые, между прочим, даже сами эльфы черта с два снимут. Но у эльфов были Кони Ирумана, они могли себе позволить такую роскошь.

То-то они сейчас, наверное, локти кусают и волосья рвут.

– Стационарные зоны перехода все еще блокированы?

Надо же, не заметил, как мне коньяку налили. И ребятам тоже.

– Смешно за тобой наблюдать, Димон.

– Не понял? – я нюхаю рюмку, и настроение слегка повышается.

– Очень хорошо у тебя мыслительный процесс на лице отражается.

Блокированы зоны, все нормально.

– Да что же тут нормального, Леша? – со вкрадчивостью гадюки интересуюсь я.

– А ты не догадываешься? – Леха делает вид, что удивлен, салютует рюмкой и пьет. Андрей свою дозу крутит в пальцах и по-прежнему старается меня чармить.

Я залпом проглатываю коньяк, и говорю:

– Пойду-ка чуток подышу воздухом.

Парни было напрягаются, но я успеваю активироваться первым – меня всего так и трясет, я страшен.

– Не вздумайте, ребята… И мне правда нужно отдышаться.

– Ты вернешься? – спрашивает Андрей подчеркнуто спокойным голосом. – Ты нам очень нужен.

– Я всем нужен. Посмотрим. Одно гарантирую – стучать на вас не буду.

– Это ведь не твоя война, правда? Ты же «четвертушка».

– Какой ты сегодня болтливый, полуэльф.

Андрей опускает глаза.

– Расстрелять всех полуэльфов! – говорю я искренне. Встаю и иду к выходу. Спину мне буравит ненавидящий взгляд Колдуна. Не думаю, что он…

А он-то как раз думает. Придурок.

– Взять его! – орет Колдун. Что интересно, не полуэльфам, а шпане своей, которая тусуется у входа.

Высший пилотаж – я выстреливаю сразу в три стороны разными спеллами. Полуэльфов на всякий случай накрываю мощнейшим «станом», а Колдуна, памятуя о его защите от магии, просто и нетактично бью по морде обеденным столом. Вообще-то такая защита мне на ползуба, но я хочу козла унизить.

В прихожую я запускаю легонькую, почти безвредную «цепную молнию», и там начинается тотальная пляска Святого Витта. Помню, как мне один тип описывал последствия удара шокером: «Лежишь весь обоссанный, полностью дискредитированный…» Вот пускай и они так полежат. Им полезно.

Леха с Андреем успели закрыться, но все равно их прихватило – сидят и даже не моргают. Колдун в отрубе: стол тяжелый. Сам виноват. Таскаешь за собой большие красивые столы, ну и получай. Охрана в прихожей уже затихла. Я перешагиваю через тела и отмечаю: действительно, полностью дискредитированы.

В дверях сталкиваюсь с давешним милицейским патрулем и легко чармлю всех троих. Я сейчас до того злой, что могу зачармить, наверное, танк. Или вертолет. Вы знаете, что вертолеты – это души умерших танков?.. Загоняю ментов обратно в машину. Адски хочется выпить. Иду к своему «БМВ». Уже своему.

– В город.

У первого же ларька беру водки и шоколада. Бесплатно, естественно, беру. Сажусь в машину и прикладываюсь к горлышку. Пью методично и целеустремленно, пока не становится немного легче. Сижу и жду, когда же совсем «заберет». Чтобы рассосалась затопившая душу ненависть.

Кого же вы хотите сделать из меня, друзья-товарищи?

Как ни странно, минут через пятнадцать мне уже почти ни до чего.

Машина углубляется в город, я счастливо покуриваю на заднем сиденье и небольшими глоточками добиваю свои полбанки. Совсем успокаиваюсь, отпускаю машину (точнее, даю водиле задание как можно скорее прибыть в город Лабытнанги) и иду гулять.

Дальнейшее запомнилось смутно. Точно взял еще полбанки. Угощал водкой какую-то молодежь. Пел хором под гитару что-то. Драку небольшую остановил. Девице какой-то жаловался на беспросветное одиночество. Но не чармил ее, это точно, я когда пьяный, очень честный. Потом шлялся черт знает где и еще пил. Навстречу девушки шли, я им не уступил дорогу, сообразил, что это не по-джентльменски, и долго витиевато извинялся. За девушками топали парни, начали у них выяснять, чего я говорил, а я уже был далеко, и они мне в спину долго кричали: «Иди сюда, пидор! Пидор волосатый!» Помню, мне еще смешно было, волосатых пидоров сейчас днем с огнем не сыщешь, а у меня как раз прическа очень даже мужская, нормальная прическа воина, хотя древние воины, доложу я вам, тоже были те еще друзья… Я над таким парадоксом глубоко задумался и, наверное, только поэтому не кастанул назад файрболл, не глядя, на кого Бог пошлет, а ведь хотел, но не стал.

Потом, но уже в совсем другом месте, кто-то на меня все-таки полез с кулаками, и я его хорошо приложил рукояткой ножа в зубы. Нож у меня давно был в руке, это успокаивало и отгоняло назойливую мысль, которая вдруг вернулась в голову вслед за окончательным и беспросветным алкогольным опьянением.

Кого же вы из меня сделать хотите, перебежчики?

Потом я, кажется, еще пил и еще кому-то жаловался на судьбу. Но меня, как всегда, никто не понимал. Мелькали неясные лица, вроде бы человеческие, но от этого все равно не родные. Похоже, мое опьянение к тому моменту перешло в тяжкую фазу, поскольку я был несчастлив просто до слез – а что, не так, что ли? Увы, ответить на свое несчастье я мог только привычной злобой. Этот мир, ущербный, перекошенный, испорченный эльфами и изнасилованный орками, не хотел понимать меня и принимать таким, какой я есть. Мир ненавидел меня, а я – его.

Потом я кого-то зарезал.

* * *

Просыпаюсь, как ни странно, не в канаве, а на кровати. В еще худшем настроении, чем вчера. Открываю глаза, вижу над собой незнакомый облезлый потолок. И кровать не моя, чужая. Наверное, к какой-нибудь шлюхе занесло. Хочется надеяться, что в моем вчерашнем состоянии я не был способен на интимную жизнь. Заразы только не хватало. И вообще, я частенько бываю чисто по-эльфийски брезглив. Наверное, поэтому до сих пор ничем венерическим не болел.

Лежу голый, в странной распятой позе. Начинаю вертеть головой. Ее от такого обращения корежит, перед глазами все плывет. Моргаю. Ого! Привязали. Веревками. Однако интересный поворот событий. Кто это меня? Банда сатанистов? Тайный орден эльфоненавистников? Секта педерастов?.. Угу, вроде того. Чую руку Колдуна. Похоже, мальчик, ты слегка вляпался. Ладно, давай, отскребайся.

В соседней комнате трое, один точно маг. Кажется, все тот же Зацепин. Жив курилка. Не забыть бы перед ним извиниться.

Очень хочется в сортир. Можно попробовать веревку пережечь, но боюсь повредить руку.

– Эй! – кричу хрипло. – Есть тут кто живой?

Открывается дверь, входят двое ментов, полуорк и человек. Глядят победоносно. Хихикают. Чего ржете, это просто утренняя эрекция.

Я уже объяснял, даже на экспертном уровне «чарм» наводится, если можно так сказать, «без рук». А я не эксперт, у меня степень мастера, официально подтвержденная Большим Кругом Магов Иррэйна.

Поэтому я отсекаю комнату от спальни легким барьером, чтобы Серега раньше времени не дергался, а ментам просто говорю ласково:

– Отвязали бы вы меня, парни.

Бросаются отвязывать как миленькие. Прыжками. Сажусь на кровати, кривлюсь от головной боли. Ой, до чего же мне нехорошо. А впереди сплошь труды. Не загнуться бы.

Выхожу в комнату. Хороша картинка – голый мужик, по бокам два автоматчика. Действительно, сидит Зацепин. Таращится на меня обалдело. И вроде бы даже смущается. А чего, у меня все на месте и как надо, девочкам нравится.

– Привет, – говорю, – Сергей. Ты уж прости за тот случай, ладно?

Не хотел я тебя блокировать, но просто выхода другого не было. Ты как, быстро оклемался-то?

– Д-да ничего… – бормочет он. – Все нормально, Дим.

– Я, честно, больше так не буду.

Зацепин только кивает. Спорю, он когда в парке очухался, первым делом возблагодарил небо за то, что я его не убил. Интересно, как он себе объяснил мой выбор. Припадок милосердия? Корпоративная солидарность? Еще интереснее, понимаю ли я сам до конца свои мотивы.

Серега мог бы сейчас довольно легко завалить меня, если бы догадывался, как. Но поразмыслить на этот счет он дрейфит. Даже с похмелья я внушаю ему уважение. Хорошая вещь плохая репутация.

На кухне с отрешенным видом курит смазливая шлюшка, уже с утра накрашенная по-вечернему. Легкая примесь орочьей крови.

– Здорово, – говорю. – Надеюсь, я тебя не обидел вчера?

Ноль внимания, фунт презрения. Обидел значит.

Ладно, она хотя бы живая. А вот кого и за каким дьяволом я прошлой ночью по горлу ножиком хватанул? Или приснилось мне?

За стеной попискивают кнопки мобильника. Наверняка Зацепин боссу докладывает, что со мной уже можно общаться.

В ванной – облезлое мутное зеркало. Долго разглядываю свою помятую физиономию. Зеркало старается ей льстить, но это сейчас дохлый номер. Хватит у меня сил уйти отсюда без нанесения лишних увечий противнику? Под стимулятором, наверное, хватит. Но выдержу ли я стимулятор? И зачем мне, собственно, уходить?

Возвращаюсь к Зацепину и ментам.

– Шмотки мои где?

Вот они, шмотки, в стенном шкафу. Одеваюсь. Карманы одежды девственно пусты. Естественно, нет перевязи с ножом и пистолетом.

– Личные вещи, документы, оружие.

Менты дружно лезут в соседний шкаф. Зацепин опасливо фыркает.

– Не беспокойся, Сергей, я остаюсь с вами.

У меня до того убитые интонации, что Серега верит. Мент-человек протягивает большой пакет. С наслаждением влезаю в перевязь, рассовываю по привычным местам барахло. Приоткрываю на секунду маленький термос – вроде бы там внутри порядок, – опускаю его в карман. Зажимаю в руке спичечный коробок с зеленым порошком и иду на кухню. Коробок жжет ладонь. Ужас, что сейчас со мной будет.

Шлюшка все курит. В холодильнике нахожу пиво. Откупориваю бутылку, делаю несколько осторожных глотков. Достаю из коробка щепотку дряни, скатываю в маленький шарик, кладу под язык. Сажусь за стол, руки складываю, поверх них – голову. Жду светопреставления.

Вроде бы и не нужен мне стимулятор, но без него Колдуна встречать боязно. Я с похмелья не боец, а Ване убить, что некоторым сплюнуть.

Кстати, а мне?.. Встрепенувшись, тащу из ножен свою живопыру.

Чистенькая.

– Эй, парни! – кричу. – Вы не в курсе, я случаем вчера никого на тот свет не отправил?

– Без понятия, – это мент-полуорк. – В районе за ночь троих порезали и одного табуреткой насмерть забили. Твой какой?

– У моего горло расписано. Несовместимо с жизнью.

– Может, не нашли еще…

Тут меня начинает выворачивать наизнанку. Не в смысле тошнить, а просто целиком вывертывать, как грязный носок, с таким же примерно запахом по всей кухне. Шлюшка морщится и наконец-то глядит в мою сторону с интересом. Не понимаю, зачем выворачивать грязные носки? Их надо класть в стиральную машину… И меня кладет в стиральную машину. Почему-то сразу на отжим. Оборотов под тысячу.

Более-менее возвращаюсь к реальности опять в лежачем положении. На той же кровати. Рядом сосредоточенный Зацепин, его теплые добрые руки сжимают мои виски. Хороший ты мужик, Серега, хотя и потенциальный враг. Это тебе еще зачтется при случае.

– Хватит… – еле-еле выдавливаю. – Я в порядке, спасибо.

Из-за двери опасливо выглядывают сильно встревоженные менты.

Зацепин расслабляется и трясет ладонями в воздухе.

– Ты страшно кричал, Дима. Страшно. В жизни такого не слышал.

– Извини. Эй, ребята, там пиво… Дайте, а?

Приносят, я немного отпиваю. Становится еще легче.

– Спасибо, парни. Век не забуду.

– Да мы чего… Ты-то как? – под «чармом» мои тюремщики донельзя милые и ласковые.

– Нормально, – пробую встать, но меня шатает. И способность кастовать, чувствую, гораздо ниже привычной нормы. Для скучной бытовой драки вроде хватит, а вот для серьезного побоища – увы. Не хочет психика выходить на режим, не держит она его больше. Допился кудесник. Минимум дня три в себя приходить.

В дверь звонят, один из ментов уходит открывать. Шевеление, приглушенные голоса. Я сижу на кровати и тупо гляжу в стену. Жду.

Появляется Колдун. Морда опухшая против обычного вдвое, буквально в дверь не лезет. Еще бы, такое механическое воздействие пережить… Защита наворочена круче, чем вчера, она вся искрится и даже вроде бы хрустит.

– А хорошо ты его прикрыл, – говорю Зацепину. – Не всякий мастер пробьет.

– Допустим, не всякий грандмастер! – пыжится Зацепин. Но я вижу: ему приятно.

– Кончай базар, колдуны, – приказывает Колдун. – Ты! – это Зацепину. – Выйди пока.

Серега мнется, ему боязно за клиента.

– Иди, иди, – отмахиваюсь я, и Зацепин действительно уходит, притворив за собой дверь. Ваня усаживается на стул и закуривает. Я тоже лезу за сигаретами. Колдун при этом моем жесте слегка меняется в лице, но быстро справляется с эмоциями. Похоже, он на меня за вчерашнее не в обиде. Скорее наоброт, зауважал.

Некоторое время мы молча курим, роняя пепел на паркет, и разглядывая один другого. Наконец Колдуна прорывает. Он достает из-за пазухи листок в размер фотокарточки, сует его мне под нос, и спрашивает с приторным миролюбием в голосе:

– Зачем ты убил моих людей, Саид?

Вау, у нас, оказывается, есть чувство юмора. Жаль, не помню, что там дальше по тексту. Безмятежно выдаю первое, что приходит в голову:

– Ребята попросили.

Колдун угрожающе сопит. Я забираю у него карточку. Смотрю и с неподдельным изумлением спрашиваю:

– Это что?!..

– Не-ет, – тянет Колдун. – Это я у тебя хочу спросить – что? А?!

– Что, что… «Чейн лайтнинг». Цепная молния… Погоди, дай разобраться.

Ваня старше меня почти вдвое, ему верный полтинник, но называть такого людоеда на «вы» я органически не в состоянии.

На фотографии мои старые приятели, орки-боевики. Все шестеро.

Лежат компактной группой. Обугленные. Чересчур, попросту излишне, демонстративно обугленные. Как будто маг пробовал силу. Или хотел показать, насколько силен. А силен он весьма. Меня охватывает легкая нервная дрожь. Это грандмастер. Совершенно точно – эльф. Может быть, даже мой иррэйнский наставник. Бр-р-р… Возвращаю карточку Ване.

– Извини, но я тут ни при чем.

Ваня пару секунд пытливо на меня смотрит, а потом отводит глаза и начинает странно жевать губами. Наверное, так ему соображать легче.

– За мной дракон, что было, то было. А тут не моя работа.

– У-у, – говорит Ваня. – У-у……!

– Соболезную.

– Помолчи!

– Йес, сэр.

Он размышляет еще полминуты. Бросает окурок на пол, топчет его ногой. И неожиданно спрашивает:

– Ты чего удрал вчера?

– Мне нужно было все обдумать. А ты наверняка заставил бы меня решать немедленно.

– Ха! Какой, понимаешь… Мыслитель. Лови его потом по всему городу. Скажешь, легко? Зацепин с ног сбился, пока тебя вынюхивал.

А убытки? Этому плати, тому плати, машины гоняй, ментов подключай, плюс девка не работает, хата простаивает… Ну, и чего же ты решил?

– Не вмешиваться.

Ваня начинает картинно закипать. Но я вижу: после вчерашнего шоу он меня не тронет. Достаточно провозгласить нейтралитет, и я уже для Колдуна не враг, а наемник, которому просто надо предложить хорошую цену. Других категорий Ваня и не знает.

– Пацан, ты хотя бы представляешь, сколько мне должен?!

– За дракона? Представляю. Средних размеров поместье в Иррэйне и рабов душ пятьсот. Стандартная цена.

Ваня было замахивается, но я уже протолкнул сквозь его защиту нож. Слегка щекочу толстое брюхо. Клиент в изумлении.

– Только не сердись попусту на своих людей. Они ничего не могли поделать. Со мной вообще… Тяжело.

Колдун пыхтит. С каждой демонстрацией силы я нравлюсь ему все больше.

– Ладно, спрячь перо, – говорит он. – Понтярщик.

– На себя посмотри. Ворюга.

– Что?! А пистолет?! – неожиданно орет Ваня. – Забыл, да?! Ты в курсе вообще, сколько такой стоит? Сам ты ворюга!

Я к перемене темы не готов и в ответ на претензию глупо ухмыляюсь. Злопамятный тип Ваня Колдун. Хотя «Глок-18» действительно стоит денег. Эта модель не поступала в коммерческую продажу, и достать ее сложно. Кому угодно кроме меня, я ведь просто-напросто отнял пушку у бандитов. Говорил уже, мы с ними пару раз дискутировали. Ножик мой им приглянулся, они за ним пришли очень невовремя – маг был пьян, – и ушли без пистолета. Ваня потом звонил на Фирму и жаловался. Ваня любит звонить на Фирму и возбухать по малейшему поводу. Игорь меня за эту выходку здорово отчехвостил, и пистолет сказал вернуть. Но я уперся. А вы бы отдали уркам-оркам автоматическое оружие с темпом стрельбы тысяча триста в минуту? Зачем оно им, поранятся еще…

– Я тебе однажды дебет с кредитом сведу, – обещает Ваня, отдуваясь. – Разозлишь меня как следует – быстро все припомню. Так что фильтруй базар… колдун. Ха! Колдун… Негодяй. Кровопийца. Обидно, но придется дать тебе еще денег.

– За что?

– На работу тебя беру. Десять тысяч в месяц. Нормально?

Медленно засовываю нож на место, застегиваю клапан. Ничего себе, расщедрился жадный Ваня. На Фирме мне платят вчетверо меньше, даже с учетом премиальных за спецоперации. Хорошо тебя, Колдун, прижало.

– Давай поговорим, – предлагаю я. – Ты ведь хотел говорить со мной?

– Еще машину подарю. Иномарку.

Боже мой, он ведь действительно здорово испуган!

– Зачем тебе понадобился дракон, Ваня?

– Хватит набивать цену, эльфийская рожа. Со мной не торгуются.

Я снова достаю нож и слегка им поигрываю.

– Ошибаешься, Колдун, рожа у меня совсем не эльфийская. Я человек, понял? Я свободен в выборе. Сам решаю, за кого играть. Захочу – и ваши разборки не будут меня касаться.

– Тогда зачем ты убил дракона?

– Повторяю: ребята попросили… Слушай, Колдун, не валяй дурака.

Ты хочешь, чтобы я для тебя что-то сделал. Тогда объясни – почему?

Ваня снова закуривает. Видно, что он не привык объяснять.

– Ты по-английски сечешь, эльф?

Я обрубаю ему сигарету прямо у самых губ. Один фильтр остается.

Сам удивляюсь, как мне с похмелья удалось такое ювелирное движение. Колдун хотел меня разозлить, и это у него вышло.

– Извиняюсь, – говорит Колдун спокойно. Выплевывает фильтр и сует в пасть новую сигарету. Вот почему он у бандитов главный. Ваня, конечно, такой же психопат, как и они все, но у него гораздо лучше самоконтроль. – Не думал, что тебя это так обижает. Ну вот… Неделю уже в «Президенте» живет на вип-этаже один англичашка. И зовут его, прикинь, Элвин Арчер! Нехило?

– Мало ли, какие бывают имена, – говорю я. А про себя отмечаю: фигушки. Эльфийский Лучник – намека яснее не придумаешь. Они всегда так делают, когда идут кого-нибудь чисто конкретно мочить. Вносят в убийство легкий элемент поединка. Дают жертве знать, что охота началась. Так требует их кодекс воинской чести. Прежде, чем наступить на таракана, громко сказать ему: «Внимание, давлю!».

Однажды такие пижоны вдруг проигрывают. И по-крупному. Прямо как сейчас. Но изменить манеру поведения не могут все равно. Одно слово – не люди. И, между прочим, не орки.

– Ладно, не ври, – советует Колдун снисходительно. – Ты же знаешь их породу. В общем, этот Арчер здесь по мою душу. Проверено. Я звоню к вам на Фирму и спрашиваю: какого хрена? А мне в ответ: ничего не знаем. Понял? Арчер сидит на этаже и не выходит никуда. А у меня начинают гибнуть люди. Самые лучшие. По одному. Он сидит безвылазно. А люди тю-тю.

И не пулей, не ножом убиты – колдовством. Этими, как вы их… Спеллами.

– И что? – спрашиваю я с замиранием сердца. Мне уже все ясно.

– И то, что пару раз он все-таки спалился. Видели его, понимаешь?

Я приказал своим не ходить по одному, перекрестное наблюдение установил – и его засекли. На подходе, но все равно ничего сделать не успели. Я опять звоню на Фирму. Ответ тот же. А мы ведь раньше с вашими душа в душу… Что, говорю, самому выкручиваться? Они снова: ничего не знаем. А чего тут не знать-то?! Этот Арчер киллер. Наверное лучший в мире. И скоро он до меня доберется.

– А ты его не пробовал?..

– Еще как пробовал! В последний раз вообще номер его штурмом брали. После того уже, как он, падла, снайпера убил. Чудом отмазались потом, вагон денег заплатили. Я же говорю: лучший в мире киллер.

– Нет такого слова в русском языке! – неожиданно даже для себя огрызаюсь я.

– А какое есть? – удивляется Колдун.

– Убийца.

– Знаешь, мне от этого как-то не легче. Мы всегда с вашими жили душа в душу, – Колдун начинает повторяться, это от волнения, он загнан в угол и не знает, что делать. – И вдруг они начинают козлить.

Что творится? Я чуть с ума не сошел…

– …А потом ты купил моих приятелей, узнал, что происходит в Иррэйне, и все понял, – заключаю я.

Ваня смотрит на меня исподлобья и опять жует губами.

– Ну, все не все… – говорит он. – Но кое-что. И между прочим, эти двое сами ко мне пришли.

– Связь наладили, бойцам переход устроили, дракона сюда провезли бесплатно…

– Вот это уже совершенно не твое дело!

– Все-таки, для чего тебе понадобился дракон?

– Да натравить на этого ублюдка! – орет Ваня. – Чтобы в мясо его, в мясо! На куски! И сожрать!!!

Мне становится одновременно смешно и грустно. Бедные земляне.

Столетия умелой эльфийской пропаганды даром не прошли. С какой-то ящерицей, пусть даже большой и огнедышащей, выходить против грандмастер-мага… Хотел бы я послушать, как хохотали Леха с Андрюхой, узнав, для чего дракон. Естественно, они организовали контрабанду без малейших угрызений совести. Им ясно было: дракон не создаст на Земле лишних проблем. Не успеет просто. А то, что на него случайно наткнулся я, только сняло еще один вопрос. Как привлечь мое внимание к кризису и склонить на сторону орков…

– Я думал, это ты их!.. – Ваня, брызжа слюной, размахивает фотографией с мертвыми орками. – А это, значит, снова он! Упредил! Драконом его долбать, и все, ничего больше не выйдет! А?!

Я Колдуна почти не слышу, я очень быстро прикидываю расклад сил. Склонить меня на сторону орков… Вообще-то заманчиво. Чисто в теории. Но с чего ребята взяли, что нам по силам остановить масштабную эльфийскую интервенцию, пусть даже поначалу гуманитарную… По эльфийским меркам гуманитарную, а по людским не очень – вон как этот Арчер разгулялся. Вычищает нишу для своих. Была орочья мафия, будет эльфийская и в сто раз круче. Не хотят больше эльфы на Землю влиять, они тоже ею править намерены. Был тут худой мир, будет добрая войнушка. Для начала. А потом? Да что потом… Тебе ли не знать, как ведут себя эльфы на оккупированной территории.

А мне-то как себя вести? При орках я могу быть человеком. Под эльфами до конца своих дней останусь «четвертушкой». Редкостно гнилой расклад. Вот и накрылась твоя куцая свобода, колдун.

Остается действовать строго по плану и стараться как можно больше узнать. Информация мне нужна, информация. А решение – потом. Завтра.

– Успокойся, Ваня, – говорю. – Я, пожалуй, схожу пообщаюсь с господином Арчером.

Колдун светлеет лицом и молитвенно складывает руки.

– Думаешь, у тебя получится? – спрашивает он почти благоговейно.

– А почему бы нам с ним не поболтать? – удивляюсь я.

Колдуна разбивает нервный тик: он уже не только жует губами, но еще и крутит носом.

– Я схожу к нему, мы поговорим. А потом я решу, что делать. Все очень просто, Ваня.

– Да он убьет тебя на хер безо всяких разговоров… – стонет Колдун. – И все дела.

– Ты меня раньше времени не хорони. А лучше дай свой номер.

Прямой.

– На, – Колдун протягивает визитку. На ней только номер телефона, больше ничего. Я прячу бумажку в карман и достаю термос.

– А вот тебе мой подарочек.

Ваня отшатывается от термоса, как черт от ладана.

– Да не бойся! Ты же понял, что когда я резал дракона своим ножом, то нарочно светился, хотел дать тебе знак? Ну вот, в термосе то немногое, чем я могу прямо сейчас расплатиться за твое уничтоженное имущество. Это драконья кровь.

Ваня медленным движением, как завороженный, берет термос.

– И… И… – только и удается ему выдавить. Термос Ваню уже не пугает, наоборот, гипнотизирует.

– Ты ведь наполовину орк.

– Угу… – на что угодно спорю, Колдун сейчас лихорадочно вспоминает легенды своего племени.

– Те немногие орки, которым удавалось победить дракона, умывались его кровью и становились неуязвимы. Их кожа оставалась эластичной, но на удар реагировала как броня. Здесь крови немного, но много и не нужно. Просто растереть по телу, и все. Кровь до сих пор хорошая, я за ней следил.

– И ты это мне просто так вот сейчас… Вот мне просто так… Это…

Отдаешь?!

Хорошо беднягу ошарашило. Прямо не верится, что он сидел за вооруженное ограбление и на зоне держал масть.

– А мне-то зачем драконья кровь? Она только для орков.

– Ну… Э-э…

– В общем, Ваня, я пойду домой, немного посплю, а вечером отправлюсь к Арчеру. И сразу же тебе звякну.

– Ага. Слушай, м-м… Вот. Я забыл спросить – ты куда тачку дел?

– «БМВ»? – я прикидываю, как далеко могла уехать машина, но теряюсь. – Понимаешь, Ваня, она движется в направлении полуострова Ямал. Как бы тебе попроще объяснить… В общем, я попросил водителя смотаться туда.

Ваня долго на меня таращится окончательно уже шальным взором, и неожиданно произносит:

– Спасибо…

* * *

Выйдя на улицу, первым делом определяюсь на местности. Ориентиры берутся с трудом, но результат терпимый. Временами я спьяну непредсказуем. Мог бы тоже, как некоторые… В Лабытнанги рвануть. Водилу мне не жаль – чего он на бандитов пашет? – но все равно поступок был некрасивый.

Домой я, конечно, не пойду – некогда отдыхать. Занятия в школах вроде бы уже закончились. Достаю мобильный и звоню своему химику. Есть попадание. Набиваюсь в гости. Заодно отравы прикуплю, деньги после вчерашнего, как ни странно, остались. Побоялась шлюшка покуситься на мой бюджет. А может, ей Зацепин намекнул, как это вредно для здоровья. То-то она морду воротила. Милую, кстати, мордашку. С изюминкой. Вот разберусь с делами… Почему нет? Чем я лучше других, что брезгую продажными женщинами? Если все пойдет так, как оно должно по идее пойти, то к завершению кризиса я буду по уши в дерьме. Морально и физически. Ничуть не чище среднестатистической проститутки. Вполне подходящий кавалер для орочьей подстилки.

Только пусть медицинскую справку покажет.

С этими жизнерадостными мыслями бреду ловить такси. Организм более-менее держится, но местами болит. Плохо, что совершенно не хочется есть. Давно не ел по-настоящему, а сейчас заправляться боязно. Сеанс гастрита на нервной почве обеспечен. Со всеми делами – изжогой, отрыжкой и заключительным вызовом Ихтиандра, когда надоест страдать. И потом, я жадный. Не хочу терять хороший обед, за который денежки плачены. Может, вам они легко достаются, вы не чувствуете, как каждый заработанный рубль буквально отнимает частицу вашего здоровья. А у магов именно так. Когда Профессор выдумал своего невероятно долголетнего Гэндальфа, он опирался на легенды. А легенды эти складывали древние маги. Нарочно, чтобы их сильнее боялись. Не станешь же обижать человека, который сначала тебя завалит, потом детей твоих зачморит, внукам жизнь изгадит, правнучку изнасилует, а дальше в зависимости от того, насколько у него испорченное воображение.

Сказки. Если обстоятельства вынуждают боевого мага часто и интенсивно работать на пределе возможностей, он вряд ли дотянет до семидесяти. Для эльфа, который, что бы вам ни врали околпаченные эльфийским пиаром авторы, генетически запрограммирован лет на сто двадцать активной жизни, это трагедия. Но обойтись без волшебства Иррэйн, обделенный высокими технологиями, не может. Поэтому даже самые высокородные эльфы склоняют голову перед магами.

И они же, правители Иррэйна, определяют, сколько новорожденных эльфов из низших слоев общества будет лишено свободы выбора и записано в школу магии. Эльфам не нужно искать таланты, они все примерно равны по стартовым возможностям тела и психики. Они просто устанавливают квоту и бросают жребий. Вот и все. Можете представить, как плачут эльфийские роженицы, дожидаясь результатов жеребьевки – и ошибетесь. Не плачут они. Долг превыше всего. Интересы нации.

Из магов долго живут только учителя, которых берегут и привлекают к боевым действиям лишь в крайнем случае. Когда господин Э.Арчер родился, к нему приставили этакого бодрого дедушку лет ста, после чего детство Э.Арчера кончилось, не начавшись, и пошла безостановочная прокачка скиллов. Он еще ползать не умел, а над ним ежедневно колдовали и пичкали беднягу снадобьями, задирая крохе показатели, жизненно важные для будущей работы. Чтобы годам к двадцати Э.Арчер вступил в строй и пошел убивать орков. Судя по тому, как он молотит цепной молнией, ему сейчас около пятидесяти. Грандмастер в расцвете сил. Драконом его… Ха-ха. Такой с драконами в принципе не связывается – зачем? – он их просто взглядом отгоняет.

Что я могу ему противопоставить, эльфу и профессионалу?

Я, человек и любитель… Ничего не могу, но что-то должен. Терпеть не могу бандитов, но надо ведь их защищать. Орков и уголовников! Тьфу!

А придется, видимо.

Ловлю машину, называю адрес, сажусь – на полном автомате. Я обдумываю решение, которое уже почти сложилось. И очень хочется, чтобы меня кто-нибудь отговорил. Как ни странно, это может сделать один полуорк.

Вдвойне трудно принять такое решение, когда живешь в мире, где почти каждому с детства вбит в голову светлый образ эльфа. Сотни лет эльфы вели здесь разведку и сажали где надо агентов влияния. Думаю, своя небольшая Фирма есть в каждом из ключевых государств Земли. Просто российский форпост очень большой, и особенно он разросся в последние десять лет – эльфы считают, что за русскими теперь нужен особый присмотр. Чем русские потомки эльфов гордятся немерено. Полагая, будто Иррэйн засек некую тенденцию к будущему расцвету нашей родины. Вопрос, что эльфы могут погасить этот расцвет, у наших дураков не встает. Я разок на эту тему обмолвился, и меня почти избили – то есть видно было, что очень хотят, да боятся. Но вонь поднялась до небес. С работы выгнать готовы были.

И раздалось впервые это слово – «предатель».

За окном проплывает город, я думаю об орках. Невезучие ребята.

Несмотря на их засилье по всей Земле, орки никогда не занимались контрпропагандой. Даже те писатели, которые возражали Профессору и его последователям, не состояли у орков на содержании и сами не были орками. Просто кто-то должен был крикнуть: «Эльфы – козлы!» Из принципа. Это как среди ночи на заборе написать матерное слово. Нарушение культурного табу. Импульс неуправляемый, идущий из подсознания.

В отличие от эльфов, орки слабы энергетически, и их, пробравшихся на Землю, глушит по полной. Личность забивается в самый дальний угол мозга, а ее место занимает матрица, созданная Землей. Такая как бы реинкарнация. Возможно – именно она самая. Постепенно, много позже, и только у единиц происходит некое сращение двух «я», но наведенное сознание все равно доминирует.

Конечно, это домыслы и косвенные данные. Я не видел ни одного чистокровного орка-землянина, их просто давно уже нет, от старости поумирали. Вот такого орка можно было бы спросить, как идет процесс врастания в нашу цивилизацию, откуда берется земное имя, и вообще осознание себя человеческим существом.

И каково это – понять однажды, что вовсе ты не человек… Увы. Ну, выдумайте что-нибудь сами. Знаю одно: легче всего от давления наведенного «я» избавлялись «проснувшиеся» маги. А хороший маг классической школы всегда книжник, исследователь, хранитель знания и распространитель его. А еще публика ему нужна. Инстинкты у него такие. Ну и, собственно, не найдись колдунов среди орков-эмигрантов, не озаботься они тем, чтобы разыскать собратьев по несчастью и вырастить смену, не было бы тут никогда орочьей мафии.

И не пришлось бы мне решать теперь, за кого я – за красных или за большевиков.

Приехал. Выхожу. Стимулятор меня окончательно забрал, и чувствую я себя почти нормально.

Грант Геннадьевич Габриэлян бурно радуется моему визиту. Он совсем не изменился с тех пор, как был моим классным руководителем – все такой же приколист и умница. С кухни, где мужик потихоньку химичит, тянет колдовскими снадобьями. Однажды соседи попытались сдать Гранта ментам – решили, что раз химик, значит должен стряпать наркоту. Менты пришли, недолго с Грантом поговорили, основательно зачармились и потом соседям та-ак вломили…

Я с ходу вытаскиваю деньги и начинаю их считать.

– Мне нужно что-то очень сильное. Не такое, как прежде. Есть?

Грант придирчиво меня разглядывает.

– Для тебя – нет. Надорвешься ты, Димка. Зайди в ванную, в зеркало посмотрись.

– Спасибо, уже смотрел. Но мне надо, понимаете?

– Да что случилось? Вообще ты присел бы, Дима, рассказал…

Я присаживаюсь и рассказываю. Все, от начала до конца. Грант то в стену глядит, то в затылке чешет. Похоже, он многое знает про иррэйнские новости. Просто не предполагал, что и меня в этот омут затянуло.

– Да-а, – вздыхает. – Ситуация. И чего ты, Димка, вечно лезешь не в свое дело? Вот, с Колдуном связался. Зачем? Мало тебе своих мерзавцев, теперь еще и наши понадобились? Кстати, ты хотя бы приблизительно знаешь, что с Ваней будет от драконьей крови?

– Понятия не имею. А что будет?

Грант опять чешет в затылке.

– Может, и не помрет, – говорит он наконец. – Хотя… Может.

– Вы серьезно?! – перспектива травануть Колдуна драконьей кровью меня не особенно радует. Я-то всего лишь поиздеваться над Ваней хотел. А ведь если он загнется, местной орочьей тусовке кранты. У них же традиционно запрет на информацию. Подручные Вани считают его и подчиненных ему магов э-э… ну, вроде как экстрасенсами. А себя – обычными людьми. Даже вздумай Ваня проболтаться, ему просто не поверят. Чтобы орки хотя бы задумались над своим происхождением, должны нарушить обет молчания несколько старейшин клана, посвященных во все детали… Допустим, помрет Ваня. Пока они нового пахана выберут, пока Зацепин его в курс дела введет… Элвин Арчер может спокойно уезжать домой. Или еще спокойнее поубивать их всех. Нам так надо? Нетушки.

– А зачем мне врать? – удивляется Грант.

В первый момент рука сама выдергивает из кармана телефон. А потом во мне просыпается какое-то странное злорадство. Ну не люблю я Ваню Колдуна, и все тут.

– Вы не хотите ему позвонить? – спрашиваю я.

– Не-а, – Грант хитро щурится. Он тоже бандитов не любит. А кого он любит? Зацепина, бандитского наймита. Такого же своего ученика и отличника по химии, как я. Ох, сложен мир, непросты люди.

– У Зацепина есть шанс перехватить управление, если Колдун сыграет в ящик?

– Да что ты, Дим! Сережа такой рохля…

– Ладно, – говорю. – Хватит с меня пока что. Как говорила Скарлетт О’Хара, «подумаю об этом завтра». Нынче и так день ответственных решений, и я от них уже устал.

– Ну и чего же ты решил? – спрашивает Грант. Точь-в-точь как час назад Ваня Колдун.

– А вы бы как поступили?

– На твоем месте? – Грант улыбается, довольно грустно. – Мне это сложно, Дима. Я ведь как бы по другую сторону баррикад…

– Ладно, не сочиняйте. Земным магам конфликтовать нельзя, их слишком мало. Иначе я Зацепина давно убил бы к чертовой матери. Но мне и правда кажется, что не стоит делить людей на эльфов и орков. У нас есть конфликт серьзнее – Иррэйн и Земля. И с этим бесконечным давлением Иррэйна пора разобраться. Кстати, ваш прогноз – чем все закончится? Ну, там, за горизонтом?

– Да ничем хорошим, – вздыхает Грант. – Думаю, через полгода-год эльфов загонят обратно на скалы, в их исторический э-э… ареал. Полезут ли орки в горы – не знаю. Но в любом случае эльфам понадобится новое жизненное пространство. Много пространства. И новые рабы, много рабов, они ведь по-другому уже не могут, привыкли.

– В общем, они попрутся к нам в гости целыми кланами?

– Именно.

– Вы-то лично как на это смотрите, Грант Геннадьевич?

– Я тут ничего не могу изменить, – отвечает Грант с деланной безмятежностью. – Значит, мне все равно. Просто у меня было два рынка сбыта – вашим и нашим, – а останется только один. Зато он основательно разрастется.

– И вам по фиг, как эльфы изменят жизнь на Земле? Теперь они с нами церемониться не будут, не те у них обстоятельства.

– А ты что предлагаешь? Думаешь, ты в состоянии что-то сделать? И зачем это тебе, эльфу?

– Человеку, Грант Геннадьевич. Я же говорю: среди людей больше нет орков и эльфов. У нас проблемы общие. Кстати, вам не кажется, что именно эти слова вы мне неоднократно повторяли? Раз сто наверное…

Я вижу: Гранту стыдно. Его можно понять – он не видит перспективы. Как любой наш местный земной орк, знающий о своих корнях, он ненавидит иррэйнских эльфов. Но… Как любой умный и информированный земной орк, бедняга просто не верит, что с эльфами можно справиться. Печально, но по большому счету это правда. Фантастические успехи орков в Иррэйне ничего не доказывают – в земных условиях эльфы имеют огромную фору. Чтобы хоть как-то изменить положение вещей, оркам нужно перебросить на Землю тысячи воинов. Которых должна встречать прямо у зон перехода сотня опытных магов – дабы новоприбывших не сплющило до потери личности. И как это прикажете делать? Зоны перехода блокированы, да и магов орки могут выставить от силы пятерых, ну десяток, если я чего-то не знаю. А вот Грант знает. Ему известны, наверное, все подробности.

И если он полагает, что ничего поделать нельзя, значит, так оно и есть. Через полгодика эльфы явятся на Землю всем кагалом и учинят тут идеальный новый порядок. Чисто эльфийский.

Понятия не имею, какие формы примет этот порядок. Но если я, немножко эльф по происхождению, заранее боюсь его…

– Может, я состарился, – вздыхает Грант. – Или поумнел.

– Тогда помогите молодому и глупому. Сделайте хорошей отравы.

– Да нельзя же! Тот допинг, которым ты сейчас пользуешься, для твоей конституции – максимум. Более мощные препараты тебя просто сожгут. Каждую минуту ты будешь терять месяц жизни!

– Значит, придется действовать быстро, – говорю я. – Слушайте, Грант Геннадьевич, а пожрать у вас ничего нет?

– Какой же ты дурак… – цедит Грант сквозь зубы. – Дима, мне просто стыдно, что я твой учитель.

Но я-то вижу, что в глубине души мужик гордится мной.

Люди мы, люди. Человеки. Земляне. А вы говорите – эльфы, орки, застарелая ненависть, бесконечная война…

Хотя нет, это все я сам без устали твердил. Виноват, издержки эльфийского воспитания. Больше не буду.

А еще не буду звонить Колдуну. Пош-шел он!

* * *

Слегка прогулявшись по холодильнику и получив на руки какую-то адскую смесь (деньги взять Грант отказывается наотрез), я выхожу на улицу и понимаю, что домой идти не хочу. Мало ли… Долго мучаюсь сомнениями и наконец рискую позвонить Витьке. Ход не самый умный, но я боюсь что-нибудь важное пропустить. Например, поиски меня.

– Ты где? – спрашивает он. – Почему с мобильного?

– В магазин за пивом вышел. А так дома. Приказ твой выполняю.

Долго мне еще тут… Лежать?

– Понятия не имею. Я тебя уже обратно Игорю отдал.

С ним разбирайся…

И трубку – хлоп. Занятой господин.

Ладно, Игорю так Игорю. Звоню.

– Ты где? – спрашивает Игорь. Так же резко и нетерпеливо, как до этого Витька. Будто я муха назойливая. Ну-ну. Опять вру про магазин.

– Вот дома и лежи, – тараторит Игорь. – В отпуск хотел? Получай.

Ровно месяц. Бухгалтерия уже отпускные перевела. Все, гуляй!

– Стой! – кричу. – Погоди! А чего я буду дома лежать?

Я в Турцию поеду. Можно?

– Да хоть в задницу! Ты здесь сейчас вообще не нужен. Через месяц будет работенка по твоему профилю, а пока – все, свободен!

Ну свободен так свободен. Вызваниваю Леху с Андрюхой. Трубку снимает Андрей.

– Привет, – говорю. – Не обиделись?

– Ха… Спасибо, что не убил.

– Как на Фирме делишки?

– Да так… – он слегка понижает голос. – Готовимся встречать кучу гостей. Ну, ты понимаешь – адаптация, размещение…

– Скоро?

– Где-то через месяц-полтора.

– Я могу с вами увидеться сегодня? И как можно скорее?

Через полтора часа мы уже сидим в грязноватой пивнушке, и я задаю самый важный на сегодня вопрос:

– Что вам известно об Элвине Арчере, парни?

– Да ничего, – говорит Леха. – То есть ничего сверх того, что сказал Ваня Колдун. Я так думаю, даже в руководстве Фирмы о его миссии осведомлен только главный иррэйнский куратор. Видимо, те… э-э вакансии, которые Арчер открывает, будут замещаться иррэйнцами напрямую, без нашего участия. Они не доверяют полукровкам.

– А полукровки не доверяют «четвертушкам», – добавляю я. – Или?..

– Или. Если б мы тебе не доверяли…

– Тогда вот что, господа. Пойдете со мной к Арчеру?

– Мочить? – быстро спрашивает Андрей.

– Не обязательно. По обстоятельствам.

Клирики переглядываются.

– А какие могут быть обстоятельства? – удивляется Леха. – Либо он тебя, либо ты его. Или, может, ты с ним договориться намерен? Плохо ты знаешь эльфов, дружище. Они на переговоры не идут ни с кем. И никогда.

– Ты вот еще что пойми, – встревает Андрей. – Мы не то что бы трусим, нет. Но ведь если ты не справишься… Короче, только мы сумеем вывести из строя Коней Ирумана. Какая-то часть иррэйнцев сюда, конечно, пройдет, но кони обратно не вернутся.

Я слушаю Андрюху и вижу, как он ошибается. Точнее, набивает себе цену. При стартовой в ноль копеек. Чтобы Кони Ирумана не вернулись домой, их достаточно не встречать у зоны перехода. И все, сплющит коняшек, едва всадники спешатся. Как уверял Витька – сплющит в обыкновенных лошадей. Красивых породистых животных, больше не способных проскакивать из мира в мир.

А иррэйнские маги, которые могли бы что-то сделать, первыми на Землю не поскачут. Они будут прикрывать отход. Вперед запустят женщин и детей. Хоть в этом наши предки целиком схожи с людьми. Только в этом, наверное.

«Выводить коней из строя» в переводе означает, как я понимаю, «оставить себе». То есть, дверь в Иррэйн не закроется навсегда. Рано или поздно кто-то расколдует лошадок – и вперед. Зачем? Чего мы там не видели, в Иррэйне? Волшебства? Обойдемся как-нибудь. Ненависти, зверства, жестокости? Сами умеем. Баб красивых? Свои найдутся, да еще и попокладистее.

– Та-ак, – говорю я. – Понял. Хорошо, ну а самую малость вы можете сделать? Не хочу светиться на подходе к отелю. И еще меньше хочу лезть туда впустую. Будьте друзьями, прощупайте издали номер Арчера. Посмотрите, эльф там сидит, или его голограмма. А? Он не поймет, кто именно против него работает, так ведь и орки умеют, тот же самый Зацепин например.

– Димочка, а почему бы тебе и не попросить того же самого Зацепина? Например.

Я внутренне каменею и, похоже, это отражается на лице.

– Мы тоже не хотим светиться на подходе, – объясняет вкрадчиво Андрей. – На подходе к коням и всему прочему. У тебя своя миссия, у нас своя.

– Не обижайся попусту, Димон, – улыбается Леха. – Согласись, мы ведем себя умно. Нам рисковать нельзя. Ты-то на периферии Фирмы вертишься, а мы в самом что ни на есть логове сидим. Так что ни пуха.

– О’кей, – говорю я очень спокойно, вставая из-за стола. – О’кей, умники. Ну, тогда что же… Тогда к черту вас, и ждите звонка.

– Ни пуха, – в спину мне повторяет вслед за Лехой Андрей.

Друзья, называется. М-да, какой сам, такие и друзья.

* * *

Зацепина найти легко – я просто звоню Колдуну и говорю:

– Ну-ка, дай мне колдуна. Не себя, а который настоящий.

Колдун в ответ на подначку сердится, но Серегу зовет.

Живой еще, Колдун-то.

Зацепин делает вид, будто не может понять, чего от него хотят. Я ругаюсь матом и требую беспрекословного повиновения. Убийство дракона припоминаю и тогдашнюю свою доброту. Еще клянусь нажаловаться Гранту. Серега голосом идущего на собственные похороны обещает все сделать.

Теперь мне нужно где-то залечь, чтобы принять снадобье и пережить момент его усвоения. Если оно усвоится, конечно. Что там Грант сказал – месяц за минуту? Фигово. Боюсь, мне понадобится на Арчера не меньше часа. Это что же… Пять лет собственной жизни – к чертовой матери?!

Да ладно, может, наврал он.

Как ни странно, ближе всего к отелю «Президент» – рабочая точка той самой орочьей шлюшки. Хорошо, что я запомнил адрес.

– Кто там? – спрашивает она, и я тут же красиво чармлю ее прямо сквозь дверь. Мое собственное ноу-хау, эльфы так не умеют. Но у них на родине и дверей-то нет, одни занавески. Дурацкая традиция.

Девчонка только что из-под клиента. Внешне это заметно лишь по утомленной мордашке и тому, что курит она теперь анашу. Но я-то чувствую: здесь недавно побывал очень неприятный мужчина. Потный и немытый. Да, отвратная у тебя профессия. Хуже, чем у меня.

– Иди поспи там, на диванчике, – говорю я. Она послушно гасит свой «косяк», ложится и мигом отрубается. Нахожу и выключаю телефон. На дверь накладываю легонькую «закрутку». В ванной, я помню, было довольно чисто. Поэтому раздеваюсь и быстро принимаю душ. Иду в спальню. На кровати черт-те что. Ужас просто, а не постельное белье. Сбрасываю все на пол, валюсь навзничь, сыплю в рот порошок.

От этой штуки не столько ломает и корежит, сколько глючит. Дело привычное, но все равно мурашки по коже. Самое плохое – что нельзя будет после хотя бы ненадолго заснуть, а придется сразу вскакивать и бросаться очертя голову в авантюру.

И значит, дикие видения не превратятся в отголоски кошмара, а останутся навсегда со мной.

На этот раз видения поистине дикие. Будто мое сознание пробило барьер между Землей и Иррэйном – и угодило в самую мясорубку. Орки подошли вплотную к поместью в небольшой уютной долине. Сначала я увидел во всех подробностях, как хозяева закалывают рабов, чтобы те не били их в спину. Потом мне показали штурм укреплений – в наимерзейших, естественно, ракурсах. А потом состоялась расправа с пленными, и особенно весело было, как орки колошматили головами о камни детей помещика. Вот такие они хорошие, орки.

Там много еще чего происходило, в моих глюках. Одна радость, что в плоском изображении. Всего лишь документальное кино, откровенное до жути. Красота: лежишь, смотришь на потолок, будто на экран, и думаешь – ну за что такое наказание, за что? Ведь глаза-то закрыты… А с краев экрана в это время на тебя капает голубая драконья кровь.

А под занавес, когда экран начал затухать, и я решил было, что пронесло, и не судьба мне пока еще свихнуться, в комнату вошел какой-то мужик с перерезанным горлом.

Никогда не убивал людей. Много чего с ними приходилось вытворять по делам Фирмы, только не до смерти. Но этого я моментально узнал. И поверил: убил однажды. Все-таки убил. Ни за что, ни про что – зарезал. Спьяну затер его образ в памяти, чтобы совесть не мучила. И вот он ко мне сам заявился. Видно, объяснить решил: допрыгался ты, парень. С кем повелся, от тех и набрался. И от своих, и от чужих, всего помаленьку.

Одно утешение – мужик был такой, что его все равно кто-нибудь пришил бы рано или поздно.

Наконец представление более-менее заканчивается. Сползаю с кровати, трясущимися руками одеваюсь, достаю телефон. Из трубки лезут пауки и тараканы. Стряхиваю. Опять лезут. Игнорирую. Пропадают. Звоню Сереге и говорю:

– Зацепин, только сразу не отключайся, я хочу тебя послушать.

– Он на месте, – рапортует Серега. – Что? В смысле – послушать?

– Спасибо, уже. Жди.

Я действительно хотел прислушаться к его голосу, чтобы понять, не находится ли Зацепин под контролем другого мага. Раньше мне бы такое в голову не пришло. Но раньше я не был таким, как сейчас.

Всемогущим. Ну, почти.

Твердым уверенным шагом выхожу на улицу и понимаю: все слышу, вижу, чувствую. И все могу изменить. Мир подвластен мне. Вот оно, оказывается, каково быть настоящим боевым магом. Ничего особенного – всего лишь свобода. Наконец-то. Единственная в своем роде взаправдашняя свобода… Четвертушка эльфийской крови будто расстеклась по всему телу, до кончиков пальцев, и властно рулит им.

Да, она меня сейчас потихоньку выедает изнутри – но до чего же я силен! Элвина Арчера ждет глубокое изумление. Лишь бы он поверил мне.

Машину ловить не приходится – я ее уже метров со ста цепляю взглядом и перед собой причаливаю. Сажусь на заднее сиденье, называю адрес, достаю пистолет, меняю магазин на удлиненный. Он у меня один такой, но будем надеяться, что тридцати трех пуль Арчеру хватит. В противном случае времени перезаряжаться не будет. Воин уровня Арчера, грандмастер, даже с развороченными внутренностями может еще чуток прожить и утащить меня за собой на тот свет… Втыкаю пистолет обратно в кобуру. С такой хреновиной, торчащей из рукоятки, его особенно не спрячешь. Да и не надо. Арчер наверняка давно работает на Земле и прекрасно знает, как используют наше оружие. Я могу войти со стволом, глядящим эльфу в брюхо, и мне кранты настанут раньше, чем спуск прожмется до срабатывания. У всех модификаций «Глока» жать нужно до упора. Отвлекаюсь от грустных мыслей – думаю, какой у меня хороший пистолет. Какой хороший нож. Какой я замечательный.

Глупо будет сегодня погибнуть. Кто сказал, мол лучше умереть свободным, чем жить рабом? Орк какой-нибудь, наверное. Он только мечтал о свободе. Но никогда ее толком не чувствовал. Не ощущал всем телом, как я сейчас. Внутри себя.

Зацепина вижу издали и даю ему почти неощутимый мысленный посыл. Серега оборачивается в мою сторону, кивает – значит, клиент все еще в номере, – и тут же прыгает в свою машину. Вот он, «Президент». Мне нужен десятый этаж.

Металлоискатель на входе. Звенит. Личный досмотр. Собираюсь чуток зачармить охрану, но мне просто кивают: проходи. Ну, силен я! Отлично. Совершенно не нужно, чтобы Арчер сейчас унюхал магическую активность. Я даже спеллы не могу подготовить к работе – он почувствует. Лифт. Поднимаюсь. Спектакль начинается. Герой – на сцену!

На ви-ай-пи-этаже неприличная роскошь поражает воображение уже в лифтовом холле. Интересно, что же тогда в номерах? Меня встречают двое плечистых лоботрясов довольно опасного вида. Один держит ручной металлодетектор. Ерунда. Вы, ребята, сунуться ко мне с этой штукой попросту не решитесь.

Я сегодня такой, что крутизна из ушей хлещет.

– Вам назначено?

– Я к господину Арчеру. Передайте, что пришел Бэттл Мэйдж.

– Как, простите?

– Бэттл. Мэйдж.

Они слегка отступают и переглядываются. Наконец один уходит по коридору. Я стою неподвижно, гляжу перед собой, голова пуста. Если Арчер решит меня прощупать, он не должен насторожиться. Он должен заинтересоваться.

Вдруг ощущаю в неподвижном воздухе легкий ветерок. Будто невидимая ладонь оглаживает мое тело. Превращаюсь под этой ладонью в ничто, в пустое место – пусть эльф оценит, какой я мастер. Он меня ощупывает, а я просто стою и думаю, что Бэттл Мэйдж хорошее имя для боевого мага. Как Элвин Арчер для эльфийского лучника. Стою, равномерно дышу. Целую вечность.

Появляется из-за угла охранник, приглашающе манит за собой. Иду. Открывает передо мной дверь.

– Прошу вас.

– Благодарю.

Мама, вот это номерок! Дверей-то, дверей! И гостиная как футбольное поле. Даже Арчер в таком объеме теряется, хотя он заметный дядька. Сухощавый, на вид лет пятидесяти, седовласый, типично эльфийское гордое лицо с эльфийским же надменнно-насмешливым выражением. Острые глаза прирожденного душегуба.

Он сидит, нога на ногу, в глубоком кресле, и теперь уже не легонько, а вовсю прощупывает меня. Оп! Чуть дернул глазом – оружие засек. Я медленно иду к нему, стараясь ни жестом, ни взглядом не показаться опасным. Десять метров. Пять. Два. Хватит.

Эльф слегка улыбается. Что ж, значит, мне удалось произвести впечатление. Я закладывался на более холодный прием.

– Итак? – спрашивает Арчер. Завидую гаду, ему не нужно учить языки. – Чем обязан?

Ошибочка вышла. Прием ледяной. Это была кодовая фраза.

Молниеносно распахиваются двери, и по бокам от меня возникают двое с пистолетами в руках.

Адскую смесь нахимичил Грант – только сейчас понимаю, до чего она сильна и насколько меня изменила. Потому что я даже не дергаюсь. Знаю: они не успеют. Они. Леха с Андрюхой, умные ребята.

– Ты уж извини, приятель, – бросает Леха небрежно. – Мы с Андреем малость того… Передумали.

Арчер все улыбается. Я ему нагло подмигиваю и делаю то, чего до приема адской смеси просто не умел. Безо всякой подготовки бью своих коллег «станом», причем избирательно, в пальцы рук. Гляжу в это время только на Арчера. Парни воют, стволы падают на пол. Сдвигаю пистолеты к ногам эльфа, полукровок расшвыриваю по углам, где они и лежат, парализованные уже целиком. И с отрубленным сознанием, чтобы не подслушивали. Вот я какой сегодня, вот. Ни одного звука или движения, только моргнул пару раз. Человеку такое не под силу. Прав, наверное, Грант, заплачу я за это представление несколькими годами жизни.

Арчер тоже не шевельнулся ни разу. Просто наблюдал.

– Разрешите обратиться, мой господин?

– Попробуй.

– Мое имя Дмитрий. Я пришел к вам с просьбой.

– И с оружием.

– Если оно вас беспокоит, я могу оставить его у охраны.

– Хамишь, мальчик.

– Виноват, мой господин. Видите ли, я привык к своему оружию, люблю его и не передаю недостойным даже не хранение.

Нормально сказано. По-эльфийски. Арчеру нравится – он кивает на кресло рядом. Сажусь.

– Итак? – повторяет эльф.

– Мой господин, я сотрудник Фирмы. Увы, опальный сотрудник. В последние годы Фирма всячески унижала и даже отталкивала меня. Не давала возможности учиться дальше. Например, мне запретили ехать на дополнительную стажировку в Иррэйн. Странная политика – ведь судя по всему, я лучший боевой маг среди родившихся на Земле…

– Кое-что ты можешь, – перебивает Арчер. – Для «четвертушки» это даже неплохо. И чего тебе надо?

– Я закончу, с вашего позволения?

– Наглец. Хорошо, только не вздумай испытывать мое терпение.

– И в мыслях не было, мой господин.

– Можно просто «мистер Арчер» или «сэр».

– Да, сэр. Так получилось, что о моем двусмысленном положении на Фирме узнали местные орки. Думая, что опального мага легко склонить к предательству, они вышли на меня с предложением убить вас.

Арчер на это только хмыкает. Леха с Андрюхой, конечно, все ему рассказали. Я продолжаю.

– Мне показали фотографии уничтоженных вами орков, по которым было видно, какой вы блестящий специалист. Я ведь имею честь обращаться к грандмастеру, сэр?..

– К полному грандмастеру, – цедит Арчер надменно. – Впрочем, такие, как ты, обычно не видят разницы.

– …И я понял, что это мой единственный шанс. Не сочтите за неуважение, сэр! Возьмите меня в помощники. Работая под вашим началом я смогу оказывать услуги несравненному…

Арчер хохочет. Но, кажется, он уже расслабился.

– Вы же знаете, сэр, как важно для ученика быть в услужении у настоящего… – я униженно несу какую-то чушь, и Арчеру становится окончательно легко. Эльф видит перед собой просто очередную сявку. Талантливую, сильную, но всего лишь «шестерку». Расходный материал.

– Послушай, ты! – говорит он. – Здесь таких желающих сотня. Вот эти двое хотя бы.

– Но я сильнее их, сэр. Я буду служить вам гораздо лучше.

– Да, ты сильнее. Но вам, нечистокровным, всегда не хватает тонкости. Мальчик, из тебя никогда не получится настоящий боевой маг. Тебе, «четвертушке», нужно просто смириться с этим. Но ты не сможешь. Ты, помимо всего прочего, еще и невероятный гордец. А значит, ты не гибок. Зачем мне такой помощник, тем более – ученик?

Прячу глаза, смущаюсь. А сам думаю: знаем мы эти штучки. Понты эльфийские, корявые. Настройка на повиновение. Конечно, я еще не подмастерье сэра Арчера, но уже соискатель должности. Квартерон, забивший полукровок. Аномальное явление, которое не грех прибрать к рукам. Иначе Арчер просто меня послал бы. Эльфы с «четвертушками» попусту языками не чешут.

– Между прочим, ты когда был в Иррэйне последний раз? – вдруг спрашивает эльф.

– Три года назад, сэр. Мне просто не позволяли…

– Покажи нож, – приказывает Арчер.

Я несколько удивлен. Кроме шуток. Вот тебе нож, пожалуйста.

– Так я и знал, – ухмыляется эльф, взвешивая в руке мою игрушку, мою прелесть, радость очей моих, и придирчиво изучая лезвия. – Вот ты кто, оказывается. Кузнец потом долго смеялся над тобой.

Ага! Редкая удача. Попался эльф.

– Ну… – бормочу я смущенно. – Тем не менее он выковал этот клинок.

– Дурацкий нож, – заявляет Арчер, но расстаться с живопырой не спешит. Примеряет к руке. Понять не может, отчего эта штука ему так нравится. Тормоза вы, эльфы. В чем-то тупее орков. Недаром они вас прижали. – Совершенно дурацкий. И балансировка неважная.

– Простите, сэр, возможно, я слегка нарушил баланс, когда заново перетягивал рукоять. Все-таки стальной тросик…

– Да что ты мне… Здесь ошибка заложена в самом принципе! – Арчер завелся не на шутку. Эльфы просто больные насчет холодного оружия, и их можно понять… Он раздраженно швыряет ножом мне в лицо. А я настолько офигел от стимулятора, что легко достаю нож из воздуха прямо у себя перед носом. Попался эльф, попался! Хотел оценить, как быстро я уклонюсь. Неспроста – это проверка реакции. Тест для потенциального ученика. А я вот не стал уклоняться. Что, съел?!

– Очень удобно под обратный хват, – демонстрирую, как лучше всего держать мой ножик. – Вы обратите внимание на ударный наконечник, сэр!

Все, это момент истины. Эльфы ножами только фехтуют, лезвием от себя. Либо Арчер сейчас наглеца на куски порвет… Либо не порвет. Что почти наверняка означает: он меня берет помощником. То, как я поймал нож, его поразило. И даже восхитило чуток.

– Нет, вы только послушайте – под обратный хват! – возмущается эльф. – Так держат оружие только идиоты и дикари! Сейчас увидишь!

Сейчас я тебе покажу один прием, и ты забудешь про обратный хват до конца своих дней!

Арчер пружинисто вскакивает, поворачивается ко мне спиной и почти бежит к одной из дверей. Роняю нож под ноги, он бесшумно падает на толстый ворсистый ковер.

Забавно – а я ведь ничего еще до конца не решил. У меня пока что есть выбор. Наверное, подействовало то, как я унижался перед Арчером и как он мне отвечал. Примерно в таком же ключе со мной разговаривал иррэйнский учитель. Хорошо, что он не Арчер.

У меня остается выбор, пока рука тянется за пистолетом. Есть какая-то возможность решать, пока разгоняются до полной мощности все резервы – я ведь не могу сейчас кастовать защиту.

И остается крошечный шанс не вступать в конфликт, пока точка прицеливания движется к спине Арчера.

И не остается никаких шансов, когда до Арчера доходит: его обманули. Даже страшнее: предали. Все это время – меньше секунды, – он сомневался. Не хотел верить, что в моей руке пистолет. Ждал от меня накастовки защитных полей. Думал, ему померещилось. И тут дуло уперлось черным глазом ему в поясницу.

Мы стреляем одновременно, я – пулей, он – молнией, которая вырывается у него между лопаток. Молния бьет мне в переносицу и уходит куда-то внутрь. Почти не чувствую ее. Арчер не захотел тратить на меня силы попусту, молния слабая. Ну, я-то сегодня против обыкновения не жадный.

Я всаживаю эльфу в позвоночник около двадцати пуль, из Арчера летят клочья, и он пашет носом по ковру через всю гостиную. Вскакиваю, подбегаю ближе, и остальными пулями разношу вдребезги его голову. Есть! И наконец-то можно по-нормальному кастовать. Здесь хорошая звукоизоляция, но лучше перестраховаться. Накладываю сильнейший пассивный «чарм» аж на три этажа.

И падаю.

Молния скачет внутри моего тела, то она в пятках, то в душе, и повсюду делает мне больно. Надеюсь, это не опасно, я сейчас экстремально силен, она просто жалит, но не ранит. Только больно очень. Кажется, волосы у меня стоят дыбом. Я катаюсь по ковру с диким ревом и стараюсь выдрать эту заразу из себя.

Обезглавленный и продырявленный Арчер умудряется конвульсивно подергиваться. От себя добавлю – отвратительно подергиваться. Случайно вижу это мутными от боли глазами, и меня начинает рвать. Поскольку я все еще кувыркаюсь по полу, можете представить, на что я становлюсь похож.

Через полминуты меня отпускает. Первым делом ползу к своему пистолету, скорее инстинктивно, чем сознательно. Я до сих пор боюсь Арчера. Его тело застыло в странной позе, как будто он пытался встать, опираясь на ноги и то, что осталось от головы. Над ним разлилось в воздухе и медленно затухает холодное сияние. Хватаю было пистолет, но тут вижу свои руки, и вообще себя… Одежда в беспорядке, дико перепачкана, а на груди еще и зверски изодрана. Это я молнию наружу тащил. Ф-фу…

Неожиданно принимаюсь идиотски хихикать. Потом ржать. Лежу на спине и дико хохочу. Истерика, наверное. Потом наступает какое-то легкое умопомрачение – «отходит» стимулятор, отработав положенный срок. И дальше я некоторое время действую, как в тумане.

Полуэльфы лежат по углам и не шевелятся. Им еще долго так валяться. Жаль, нельзя сунуть в руки одному из них мой «Глок», вызвать ментов и удрать с места преступления. Я сейчас так слаб, что более-менее зачармить охрану гостиницы смогу, но вот стереть из их памяти свою физиономию – увы. И вообще, мое участие в бойне слишком очевидно. Потом, я скорее удавлюсь, чем брошу свое оружие. Я привык к нему, люблю его и не передаю недостойным даже на хранение.

Фигушки, покину отель не спеша и с достоинством. Если надо – по трупам.

Короче, я вышел на тропу войны. Откопал свой томагавк – головы рубить всяким эльфийским лучникам. И эльфийским магам. Не хрена им тут. Того-этого. Эльфы должны уйти. А орки местные рано или поздно ассимилируются. И тогда человечество наконец двинется по собственному пути.

Я-то не доживу, но это мой выбор.

Ванная комната в номере у покойника Арчера роскошная. Кое-как привожу себя в относительный порядок. Но все равно видок кошмарный. Леха моего роста, с трудом вытряхиваю его деревянное тело из костюма. Переодеваюсь, забираю свое оружие, раскладываю по карманам вещички, снова иду в ванную, гляжусь в зеркало. Глаза дикие. Просто эльфийские глаза. Смотрю в них и чувствую: мне чего-то не хватает. Естественно. Достаю пакетик со стимулятором. Принимаю дозу. И на этот раз организм усваивает ее легко, будто так и надо. Меня не глючит, вообще ничего особенного со мной не происходит, только сила, невероятная силища растекается по жилам. Не физическая сила, ментальная, страшнее которой нет.

Пор-р-рядочек! Ну-с, теперь можно и гульнуть слегка, отпраздновать. Пока иду по бесконечному санузлу к двери, ведущей в гостиную, взгляд цепляется за унитаз. Сложная ассоциация выводит меня, ни больше ни меньше, на Ваню Колдуна. Достаю мобильный, набираю его номер. Ваня отзывается, он все еще живой.

– Привет, – говорю, – Колдун.

– Ох, ну, как у тебя дела?

– У меня отлично. И у тебя, кстати, тоже.

– Ой, правда?! Не может быть!

Как ребенок, право слово.

– Слушай, Ваня, – говорю. – Ты драконьей кровью уже натерся?

– Да нет еще… – Колдун сопит и мнется.

– И очень хорошо, что нет. Спусти ее в унитаз.

– Она испортилась уже? – расстраивается жадный Ваня.

– Она такая с самого начала была. Видишь ли, Колдун, я ее отравил.

– Чего-о?! Как?! За… За… Зачем?!

– Да не люблю я бандитов. Ну, будь здоров.

Колдун что-то умоляюще кричит в трубку, но я отключаюсь. До чего приятно, оказывается, надуть матерого ворюгу. Он у меня еще попрыгает. И не только он. Никому мало не покажется.

На душе наконец-то легко, светло, и ничто меня не беспокоит.

В прихожей висит большое зеркало, и прежде, чем выйти из номера, я зачем-то гляжусь в него.

Ну, хороши глаза! Совершенно эльфийские.

Глаза абсолютно свободного человека.

Москва, 2000.

Тим Скоренко.Хельга, Хильда, Хольда.

Все персонажи рассказа, за исключением альвов, существовали на самом деле, а некоторые живы и по сей день.

1.

Шеффер казался чересчур юным для командования подлодкой, да, собственно, и был таким – двадцать четыре года, лихо подкрученные усики, жидкая бородка, узкие плечики и великоватая фуражка. Он ехидно усмехался, чуть кривя рот на левую сторону, и пах молоком, как пахнут толстощекие упитанные младенцы, только-только покормленные матерью. С Дёницем он держал себя нагло, точно не всемогущий гросс-адмирал стоял перед ним, нахмурив высокий лоб, а какой-то лейтенантик, которого нужно было проучить за небрежно выполненный приказ.

Вермут, будучи старше Шеффера всего на год, выглядел мужественнее и обязательнее. Он смотрел на окружающий мир без издевки, но с желанием узнать как можно больше, впитать в себя еще немного информации – звуков, запахов, цветных картинок и вкусов. Под командованием Вермута, как говаривали моряки, служить было достаточно легко, потому что приказы он отдавал четкие, простые и понятные, а в случаях, когда ситуация по какой-то причине выходила за рамки обыденного, вполне мог взяться за дело сам.

Оба они, молодые и подающие надежды обер-лейтенанты цур зее, верили в будущее так, точно всю предыдущую жизнь провели на никогда не всплывавшей на поверхность подводной лодке. Надводные события – от появления на политическом небосклоне бывшего австрийского художника до бесследного исчезновения целой группы подчиненных Зиверса где-то в недрах Южного континента – их не интересовали. Собственно, именно поэтому Дёниц выбрал этих двоих – не зависящих от окружающего мира, способных выполнить любой приказ и достаточно молодых для того, чтобы бояться еще за свою намечающуюся карьеру.

U-977 Шеффера шла второй. Капитан знал, что вез, и потому на его плечах лежала двойная ответственность. Получивший командование лишь в марте сорок пятого года, за месяц до описываемых событий, Шеффер все время боролся с искушением нарушить порядок конвоя и свернуть с середины пути куда-нибудь в сторону Южной Америки, более или менее безопасной и готовой принять его, команду и хранящиеся на борту ценности, способные окупить его существование, а заодно – его пока еще не рожденных детей, внуков и правнуков. Но он не мог на это решиться – и вовсе не из-за Дёница или иного непосредственного начальника, но из-за Зиверса, хитроумного и злого, способного стереть с лица Земли любого неугодного, причем такими способами, о которых разумные люди опасались даже заикаться.

«Пятьсот тридцатая» Вермута несла в своем железном чреве гораздо более таинственный и ценный груз, тем не менее, совершенно невозможный к похищению и перепродаже.

Их было пятеро – людей в обтягивающих трико. Все в них выглядело странно: безносые лица, скрытые черными масками, одинаковые формы затылков и покатые лбы, танцующая походка и форменные, напоминающие эсэсовские, пиджаки без знаков различия поверх псевдоцирковых костюмов. Их глаза защищали круглые очки на ремешках, руки прикрывали кожаные перчатки, а прямым спинам явственно не хватало ключей для завода. Впрочем, один из пяти выделялся: на правом рукаве он носил красную нашивку с вышитой черными нитями символикой Аненербе и всегда шел посередине. Когда они гуськом проходили по узкому коридору, он – единственный из всех – не держался за выступающие из перегородок рукояти и смотрел исключительно в пол, рискуя удариться головой о какой-либо слишком низкий элемент конструкции.

И еще он носил с собой предмет. Предмет представлял собой параллелепипед двадцать на тридцать на тридцать сантиметров и казался очень легким; ни малейшей усталости не чувствовалось в движениях носителя, казалось, сейчас он подкинет предмет вверх, достанет из-за пазухи еще пару таких же – и начнет весело жонглировать, развлекая скучающих матросов. Тем не менее, странный человек – назовем его главным – всегда оставался столь же бесстрастен, сколь и четверка его подчиненных.

Стоит заметить, что из своих кают они выходили крайне редко. Им было отведено три отдельных помещения – небывалая роскошь для подводной лодки, где обособленную клетушку мог позволить себе разве что капитан. Собственно, именно капитанскую каюту и занимал главный, остальные жили по двое в помещениях, ранее служивших подсобными. То из одного, то из другого порой выходил один из странных пассажиров, чтобы попросить капитана о чем-либо или задать какой-то вопрос. Различить их внешне было совершенно невозможно, поэтому Вермут условно считал, что разговаривает всегда с одним и тем же человеком.

Собственно, даже голоса людей в масках были абсолютно одинаковыми. Глухие, лишенные всяческих эмоций, спокойные, они вызывали удивительное аудиальное раздражение. С пассажирами не хотелось разговаривать, а ответы на их вопросы являлись скорее частью выполнения приказа, чем естественной реакцией на обращение.

Оба капитана получили только один приказ: плыть прямо и быстро. Целью путешествия был указан оазис Ширмахера, странный клочок Новой Швабии, климатически совершенно не похожий на остальные земли Антарктиды. Рихардхайнрих Ширмахер получил свою долю славы, исследовав район с воздуха, вернувшись в Германию с докладом и тут же попав под колеса репрессивной машины. Его лишили права на полеты и посадили в Главное командование люфтваффе перебирать какие-то бумажки. Ширмахер никогда не говорил о том, что же он увидал, летая туда-сюда над оазисом, а его аэрофотосъемку отправили куда-то в архивы Аненербе под наслоением грифов «совершенно секретно».

Тем не менее Вермут, как и прочие разумные люди, приближенный к тайне, без труда обо всем догадывался и в связи с этим опасался, не будет ли это его плавание последним в карьере и в жизни. Опасения эти, правда, были закопаны так глубоко, что никакой аненербовский телепат не сумел бы догадаться о том, что гложет молодого командира.

Значительно сильнее Вермут боялся не физической смерти, а необходимости постоянно контактировать со странными пассажирами, которые, как он подозревал, относятся не к человеческой расе, а к какой-то потусторонней, тайной, вытащенной Зиверсом [5]из небытия ради неизвестной простым смертным цели. Поэтому Вермут планировал максимально быстро и четко выполнить приказ, доставив пассажиров и их груз к оазису, а затем получить следующее указание и беспрекословно ему следовать. Он искренне надеялся на то, что ему прикажут вернуться в Германию. Или, скажем, в Аргентину – лишь бы подальше от ледяного континента.

Шеффер подобных чувств не испытывал. Он знал о том, что на другой подлодке плывут странные люди, но не более того. Его подлодка шла второй, рейс ничем не отличался от десятка уже совершенных за время службы, и лишь золото, оставленное без внешней охраны – надзор за грузом был целиком и полностью возложен на плечи Шеффера, – отчасти смущало обер-лейтенанта. Впрочем, драгоценные металлы он тоже транспортировал не впервые.

Первое вмешательство пассажиров в командование транспортом произошло в районе острова Святой Елены, на тридцать шестой день плавания. Если до того странные персонажи ограничивались простыми просьбами вроде выдачи дополнительного пайка (это сильно удивляло Вермута, уверенного в том, что другиев пище не нуждаются), то теперь один из них, неотличимо безликий, совершенно беззвучно, как всегда, появился на мостике и обратился к капитану с просьбой о возможности поговорить наедине. Они отошли на корму субмарины в крошечную подсобку, где хранились инструменты и машинное масло для бытовых нужд. Там другойсказал Вермуту, что они должны сменить курс. Куда, поразился Вермут, как сменить? Древний назвал новые координаты: 47° 9’ южной широты и 126° 43’ западной долготы. Абсолютно пустой участок Тихого океана, до ближайшего острова, которым являлся британский Питкэрн, – несколько тысяч километров.

Капитан оказался в трудном положении. С одной стороны, он понимал, что неисполнение требования пассажира в данном случае может привести к весьма неприятным последствиям, с другой стороны, у подлодки просто не хватило бы ресурса на плавание подобной продолжительности. Последний факт он и изложил пассажиру. Тот немного подумал и спросил, может ли лодка направиться в указанную точку после остановки в оазисе Ширмахера. Вермут подтвердил такую возможность. На том и сошлись. После остановки и пополнения запасов горючего и прочих расходных материалов в Новой Швабии U-530 направится по названным координатам, в то время как «девятьсот семьдесят седьмая» пойдет обратно в направлении Европы.

Впоследствии капитан Вермут не раз возвращался к странным координатам и пытался понять, что же такого могли найти в этой точке. Но тщетно.

Во второй раз другойпоявился на мостике за три часа до прибытия в точку назначения. Он сказал, что займется координированием, потому что никогда не бывавшему в Новой Швабии капитану трудновато пройти фарватер. В глубине души Вермут обиделся, но промолчал, поскольку определенная доля правды в словах пассажира была. Как ни странно, пассажир вел подлодку не хуже обер-лейтенанта. Отдавал верные команды, направлял подводный корабль, хитроумным образом курсируя вдоль берега, и в итоге провел его между двух больших льдин, чуть правее оазиса. Там пряталась бухта, накрытая сверху полупрозрачными листами льда, тонкими и пахнущими опасностью, точно сейчас, с минуты на минуту, они обрушатся на всплывшую уже подлодку и потопят ее своей реальной тяжестью, противостоящей видимой легкости. Но все обошлось.

Удивительным для Вермута было то, что человека, который встретил пассажиров на подледной пристани, звали Ганс-Юрген Хельригель. Ему не было еще и тридцати, и Вермут хорошо помнил Хельригеля, учившегося в академии тремя курсами старше. Они не были близко знакомы, и Ганс-Юрген не подал виду, что знает Вермута, – а может быть, и не узнал вовсе. Хельригель вел себя по отношению к гостям подобострастно, показывая учтивыми жестами дорогу и чуть склонив голову, точно с телом его затылок соединялся изогнутым в районе шеи железным прутом.

Загадка Хельригеля заключалась в том, что он героически – пусть и при весьма загадочных обстоятельствах – погиб в сорок четвертом. Насколько Вермут знал, Хельригелю предложили перейти в Аненербе и командовать одной из исследовательских подлодок Общества. Далее все покрывалось завесой тайны, но спустя два года после ухода Вермута из Кригсмарине пришла официальная информация, что он вступил в неравный бой с врагом и предпочел капитуляции смерть. Только по коридорам и кабинетам ходили совсем другие слухи, мол, Хельригель бился не с обычным врагом, а с какими-то неизвестными созданиями, поднявшимися с морских глубин. Ввиду того, что к тому времени сотрудничество с другимиуже было официальной линией Партии, дело Хельригеля замяли, объявили его героем, который защищал потусторонних друзей Рейха от внешней угрозы (хотя от чего можно было их, всемогущих, защищать, оставалось загадкой), и, наконец, о нем забыли. Теперь же он стоял перед Вермутом и при этом был живее всех живых.

Еще более удивился Вермут, когда его самого и команду встретил другой человек – знаменитый Эрих Вюрдеманн, прославившийся успешным сражением с группой другихеще до того, как те официально стали друзьями. В том бою Вюрдеманн превратил в кровавую кашу полтора десятка биомашин, прежде чем его U-506 была затянута на нечеловеческую глубину могучими щупальцами и размолота в труху огромными челюстями. Вермут никогда не задумывался, откуда известны такие подробности: они просто проявлялись в кабинетных сплетнях, подобно математическим аксиомам, хотя нередко шли в разрез с объективными фактами. В частности, другиеникогда не были замечены на море и казались офицерам, не имевшим с ними прямого контакта, исключительно сухопутными существами.

Вюрдеманн попросил Вермута построить несколько урезанную команду из сорока восьми человек на пристани, разделил их на группы и перепоручил лейтенантам, Вермута же повел сам. Краем глаза обер-лейтенант заметил, как аналогичным образом строят команду Шеффера, и как люди в темных, незнакомых подводнику мундирах, быстро переносят ящики с грузом по стапелям на берег.

Первой фразой, обращенной к Вермуту лично, была просьба ни о чем не спрашивать и просто выполнять приказы. Ввиду того, что именно так обер-лейтенант и собирался впредь поступать, беспокойство Вюрдеманна казалось излишним. Более того, Вермут и словом не обмолвился о том, что другойхотел использовать его подлодку в качестве транспортного средства, отправившись к непонятной точке вдали от человеческих берегов. Вюрдеманн показал коллеге его комнату в одном из коридоров подледного комплекса, порекомендовал не болтаться где попало без необходимости и откланялся.

Точно так же был поселен и Шеффер – в двух комнатах от Вермута, за поворотом коридора. Вермут не знал об этом в течение нескольких последующих дней, потому что вечером после прибытия на базу Шеффера свалила с ног сильная ангина и он не покидал своей комнаты, не появлялся даже на завтраках, обедах и ужинах.

Две недели прошли для обоих капитанов впустую. Они ждали приказа, который, казалось, должен прийти с минуты на минуту, но он не приходил и не приходил. Часть базы, куда провели таинственных пассажиров, для рядовых сотрудников Кригсмарине была закрыта, но в доступной половине нашлась прекрасная библиотека, несколько комнат отдыха и спортзал. Шеффер выполз из каюты только через шесть дней, вялый и сонный, но достаточно быстро набрал былую форму и к моменту приказа был целиком и полностью готов к исполнению последнего.

А приказа все не поступало.

2.

Взрыв произошел внезапно. Тряхнуло, подбросило, посыпалось, перекосилось, Вермут набил себе шишку на лбу, причем в темноте так и не понял, обо что. Слышались крики, автоматные очереди, топот. Обер-лейтенант нашарил выключатель, но свет не зажегся, и Вермут в первый и последний раз пожалел о том, что не курит. Одеваться в темноте было довольно трудно, но минут за пять он вполне справился, даже проверил, заряжен ли пистолет. К этому моменту шум снаружи почти прекратился или, по крайней мере, перебрался куда-то далеко, превратившись в отдаленное эхо. Вермуту стало интересно, где Шеффер, он осторожно открыл дверь и выглянул наружу.

Боеготовность базы за последнюю неделю упала практически до нуля. Сонное царство, царившее среди вечных льдов, постепенно охватывало тела и умы; офицеры и матросы бродили бледные, скучные, с каждым днем в спортзале становилось все меньше и меньше посетителей, а сводки с фронтов и из тыла были подозрительно одинаковыми и равно оптимистичными – и Вермут, и Шеффер, и все более или менее умные офицеры подозревали фальсификацию. Самой странной вещью в этих сводках было отсутствие Вождя. Гитлер не упоминался, точно государство возглавлял не он, а Шверин фон Крозиг на пару с Дёницем – имена последних появлялись все чаще и чаще. На фронтах же немецкая армия праздновала успех за успехом, неотвратимо тесня советских захватчиков от Познани к Варшаве и от Варшавы к Белостоку. Вермуту было неприятно это слышать, поскольку еще недавно упомянутые территории принадлежали Германии, а советские солдаты оборонялись и никак не могли считаться «захватчиками». Над базой витала дымка приходящей из-за океана лжи, пропитывая стены, потолки, постели и даже еду в офицерской столовой.

С момента прибытия подлодок минула неделя, потом еще одна и еще одна. Вермут, несмотря на первоначальную неприязнь к Шефферу, к его заносчивости и в определенной степени мягкотелости, постепенно сошелся с коллегой, поскольку иных вариантов не существовало. Постоянные сотрудники базы держались обособленно от «пришельцев», переговаривались в их присутствии шепотом и на контакт не шли. Команды обеих субмарин занимали в столовой дальние столики, и даже если кто-то из гостей пытался подсесть к «местным», те немедленно замолкали и молча хлебали свой суп. Параллельно с бытовым просиживанием штанов шла и работа: обе подлодки приводили в порядок, укомплектовывали топливом и сухпайками, подготавливая их для длительного перехода.

Так или иначе, ничто не предвещало беды, которая все-таки случилась.

Когда Вермут, наконец, застегнулся, вооружился и вывалился из каюты, в коридорах царила кутерьма. Носились матросы и солдаты – полуодетые, вооруженные и безоружные, под вой сирены пролетали электрокары с установленными на них пулеметами, где-то раздавались очереди, вопли, металлический стук. Вермут сумел поймать за руку пробегавшего матроса и спросил: «Что случилось, почему все на ушах?» – «Американцы напали!» – прокричал матрос, вырвался и убежал. Сперва Вермуту показалось, что все ясно. Но осмыслив ответ матроса, он понял, что неясно по-прежнему ничего. Американцы сумели тайно подобраться к оазису и нанести удар? Как? Системы слежения и предупреждения опасности на базе отвечали самым современным требованиям, подобных устройств не было даже в резиденции фюрера!

Вермут побежал к подледному доку. Первой его обязанностью была защита собственной подводной лодки, хотя он пока не представлял себе уровень угрозы и тем более не понимал, как собирается сражаться с грозными американскими морпехами, имея лишь табельный пистолет и офицерский кортик. По дороге он встретил немецкого рядового, тащившего за спиной огромный трофейный М2. Из академического курса, посвященного оружию потенциального противника, Вермут помнил, что даже без станка подобная пушка весила под сорок килограммов.

Он добрался до дока через пару минут. Основная канонада гремела именно здесь: немцы засели на одной половине дока, американцы – на другой. И те, и другие опасались повредить подлодки, поэтому старались стрелять по потолку, обрушивая на противника ледяную крошку, а порой и достаточно крупные сталактиты. Обрушения свода на док немцы не боялись, поскольку внутри наледи была стальная арматура и бетонная опалубка. Американцы этого не знали и потому атаковали менее активно.

Плюхнувшись рядом с каким-то рядовым, палившим короткими очередями из «тридцать восьмого», Вермут практически заорал тому в ухо: «Доложите ситуацию, рядовой!» Солдат, перекрикивая стрельбу, доложил. Потом Вермут потребовал доклада от рядового с другой стороны – тот изложил свою версию событий. В результате у Вермута в голове сложилась более или менее полная картина – отчасти описанная солдатами, отчасти домысленная.

Как выяснилось, американцы подошли на подлодках на расстояние торпедирования и запустили несколько торпед прямо во входную группу базы. Торпеды, судя по всему, были управляемыми, поскольку витиеватая конфигурация бухты не позволила бы причинить серьезный вред обычной торпедой типа «Марк 14». Вермут не знал, что у американцев есть самонаводящиеся управляемые торпеды, хотя Германия уже давно применяла подобное вооружение. Что ж, поплатились за собственную невнимательность.

Входная группа обрушилась, похоронив под своей тяжестью две тарелки Циммермана и опытный Focke-Wulf Fw 500 «Kugelblitz», который доставили всего за два месяца до того и толком не успели даже испытать. Воспользовавшись паникой и расчищая путь торпедами, американские подлодки добрались до самой базы, после чего всплыли и расстреляли из палубных орудий все движущиеся немецкие объекты в радиусе поражения, в том числе аэростат наблюдения и еще один диск Циммермана, который на момент атаки возвращался на базу и потому не попал под обрушившиеся своды входной группы.

Полежав немного за наскоро построенными заграждениями из мешков, Вермут пополз обратно в коридоры базы. Со своим пистолетиком он явно ничего сделать не мог и потому подумал, что в данном случае лучше пойти по пути наименьшего сопротивления. То есть отсидеться в каюте. Но осуществить этот план ему не позволили.

До каюты Вермут добрался быстро. Тут, в глубине базы, стояла относительная тишина, да и беготни стало меньше: защитники сгруппировались в точках «фронта», находившегося на достаточном отдалении от жилых отсеков для офицеров. Немного подумав, Вермут прошел к соседней двери и постучал. «Можно?» – спросил он. – «Можно».

Шеффер сидел на кровати и читал книгу. «Как вы можете читать в таких условиях?» – поразился Вермут. «А что делать? – пожал плечами Шеффер. – Я командир подводной лодки, а не пехотинец; кто хорошо умеет передвигаться ползком и стрелять из положения лежа, тем и штандарт в руки, а я подожду, пока все уляжется». – «А если не уляжется?» – «Если не уляжется, то придется действовать по обстоятельствам».

В этом был весь Шеффер. Он мыслил простыми категориями, не планируя даже завтрашнего дня – но его удивительные инстинкты позволяли ему мгновенно принимать правильные решения, которые отразились на его мундире тремя наградами – Нагрудным знаком подводника и парой Железных Крестов (первого и второго класса). Вермут, будучи старше Шеффера на год, пока ни одной награды не получил и, более того, понимал, что вряд ли ему что-либо светит ввиду явного ухудшения ситуации на европейских фронтах.

Вермут сел на стул. «И что? – спросил Шеффер. – Вот вы сели здесь, Вермут, и думаете о том, как все плохо. Ничего изменить вы не можете, ничего сделать тоже, однако теряете время, сидите и рефлексируете. А могли бы, между прочим, читать книгу, обогащать себя знаниями и получать максимально возможное в данной ситуации удовольствие».

Вермут хотел возразить коллеге, но в этот момент раздался стук в дверь. «Войдите!» – громко произнес Шеффер. Дверь распахнулась, и оба обер-лейтенанта вскочили как по команде. В каюту вошли двое: Эрих Вюрдеманн и один из странных пассажиров U-530. Вюрдеманн сделал шаг вперед и сказал: «Как хорошо, что вы оба здесь. Вы должны спасти нацию, господа».

«Мы готовы!» – за двоих ответил Вермут.

«Прошу вас следовать за мной».

«Можете называть меня Ганс», – внезапно вклинился странный человек.

«Да, герр Ганс», – склонил голову Вермут.

Вюрдеманн, не обратив внимания на вмешательство другого, кивнул и сказал: «Я рассчитываю на вас, господа».

Он вышел первым. «Пойдемте», – сказал Ганс своим глухим, странным голосом; Шеффер и Вермут последовали за ним. Все четверо шли достаточно долго, обходя стороной затронутые боями части базы, чтобы попасть в другое крыло – то самое, в котором расположилась ставка других. Ни Шеффер, ни Вермут здесь никогда ранее не бывали, поскольку все двери были закрыты, а допусков и, соответственно, ключей у обер-лейтенантов не было. Теперь же Вюрдеманн открывал дверь за дверью, пропускал вперед моряков и Ганса, затем закрывал дверь.

Примерно через пять минут, спустившись на два уровня вниз (как понял Вермут, этот этаж располагался в толще льдов уже под водой), они оказались в большом помещении, напоминающем конференц-зал. Дорогие ковры, обитые деревом стены, портреты фюрера и министров, длинный дубовый стол и две дюжины стульев около него. В помещении находились четверо другихи капитан-лейтенант, представленный как Йоахим Дееке. Насколько помнил Вермут, Дееке, как и Вюрдеманн, числился погибшим при выполнении служебного задания.

«Господа, – повернулся к обер-лейтенантам Вюрдеманн, – сейчас к вам обратится Рейхспрезидент Великой Германии гросс-адмирал Карл Дёниц». Вермут нахмурился и открыл было рот, но Вюрдеманн предупредил его вопрос. «Фюрер покончил с собой тридцатого апреля, последние полторы недели страну возглавляет Дёниц». Шеффер скривил рот в иронической усмешке, видимо, не будучи уверенным в политических талантах старого вояки. Вермут сдержался, не проявив никаких эмоций.

Обер-лейтенанты полагали, что обращение будет письменным или переданным посредством записи, но все оказалось гораздо удивительнее. Экран на одной из стен комнаты осветился, и на нем появилось лицо Дёница. Гросс-адмирал заметно постарел и осунулся.

«Добрый день, господа», – сказал он.

– «Здравствуйте, господин гросс-адмирал!» – в один голос поздоровались Вюрдеманн и Дееке. Прежде чем с опозданием произнести ту же реплику, Вермут понял, что никакого привычного «Хайль Гитлер!» уже нет, и потому приветствие звучит несколько по-граждански, непривычно. Еще более его удивила прямая телевизионная связь – о такой технологии Вермут не слышал.

«Господа, – обратился Дёниц к нему и Шефферу (он, судя по всему, видел их комнату на своем экране), – вы, полагаю, уже знаете, что произошло вчера. Фельдмаршал Кейтель подписал акт о безоговорочной капитуляции Германии. Мы проиграли войну – но мы не можем поступиться нашей честью. Поэтому, прежде чем сложить оружие, мы – точнее, вы – должны выполнить свои обязательства перед теми, кто помогал нам все эти годы».

Дёниц выразительно посмотрел на других.

«Любой ценой – повторяю! – любой ценой вы должны доставить их и их груз в указанное место. После этого считайте себя свободными ото всех обязательств по отношению к Рейху. Можете сдаться союзникам, можете затопить подлодки, можете бежать в Аргентину – это уже не будет касаться никого из нас. Но ваша последняя миссия важнее всех прочих, которые вам поручались на вашей службе Германии. Вы меня понимаете?».

«Да, господин гросс-адмирал», – в один голос отозвались обер-лейтенанты.

«Родина надеется на вас», – сказал гросс-адмирал и отключился.

Вермуту подумалось, что последняя фраза в свете предыдущих прозвучала лицемерно. Мол, сейчас Родина на вас надеется, а потом можете продать ее кому угодно.

Обер-лейтенанты застыли, ожидая дальнейших указаний. Как ни странно, их дал Ганс. Или не он – все-таки различить других(кроме главного, который, как и во время путешествия к оазису, молча стоял и смотрел в пол) было практически невозможно.

«Господа, мы должны погрузиться на подводную лодку и отправиться по указанным ранее координатам: 47° 9’ южной широты и 126° 43’ западной долготы. Капитан-лейтенант Хельригель уже собирает ваши команды. В течение нескольких минут солдатам удастся временно выбить американцев из дока, мы погрузимся на лодки и отправимся в путь».

«Но, – возразил Шеффер, – выход с базы завален…».

«Нет, – покачал головой Вюрдеманн, – есть другой путь, через подводный тоннель. Мы пройдем его и выйдем в свободные воды примерно в двадцати километрах от базы – а вот там все будет зависеть от вашего, господа, искусства».

«У нас нет времени», – сказал Ганс и пошел к выходу. За ним гуськом потянулись остальные другие. Дееке открыл им дверь и вышел первым, возглавив группу. Вюрдеманн, Шеффер и Вермут направились вслед.

3.

Тоннель оказался достаточно узким. Первым шел Шеффер, вторым – Вермут с пассажирами. Команды сумели собрать не полностью: на U-977 не хватало девятерых, на U-530 – шестерых. Но в целом все было более или менее неплохо. Американцев действительно удалось выбить из дока примерно на час, которого как раз хватило, чтобы разместиться на подлодках, привести их в состояние готовности – и исчезнуть подо льдами.

Они прошли через тоннель успешно. Никто их не преследовал, никто не заметил две лодки, идущие под водами Южного океана по направлению к ничего не значащей точке. Безо всяких проблем лодки миновали землю Грэхама, всплывая на поверхность в наиболее безопасных местах. Делая примерно по 600 километров в день над водой или в два с половиной раза меньше под водой, подлодки должны были приблизиться к заданной точке через двадцать дней. Другиепрактически не вмешивались в дела команды, и лишь Ганс появлялся иногда на мостике и беседовал с Вермутом о различных вещах. Другойпонимал, что внешне неотличим от собратьев, и всегда представлялся, прежде чем начать разговор. Тем не менее, Вермут не был до конца уверен, что общается с одним и тем же другим, поскольку подозревал, что у них может быть коллективный, муравьиного типа разум.

На шестой день плавания Ганс пришел к Вермуту в каюту – в отличие от первого путешествия другиеразместились всего в двух комнатах, оставив капитанское капитану. Вежливо постучал, спросил разрешения присесть, пристроился на откидном стульчике. Вермут спросил: «Пьете?» – «Нет, спасибо, нельзя», – ответил Ганс. «Вы хотели что-то у меня спросить?» – поинтересовался обер-лейтенант через полминуты неудобного молчания. «Да», – ответил Ганс. И ничего не спросил.

Они посидели еще некоторое время, а затем Ганс, наконец, отважился – если можно применить это слово к существу, полностью лишенному эмоций. «Скажите мне, обер-лейтенант, чего вы хотите от жизни?» – «Что?» – удивился Вермут.

«Я поясню. Мы работаем с людьми всего восемь лет, с тысяча девятьсот тридцать седьмого года по вашему летосчислению. Не так и много официальных лиц имеют допуск к работе с нами – перечислить их можно по пальцам одной руки. Гитлер, Геббельс, Гиммлер, Зиверс, в общем, думаю, вы сами можете без труда прикинуть этот список. Всеми этими людьми движет только одно – безумие, жажда власти, желание затоптать ближнего. До недавних пор мы воспринимали это как само собой разумеющееся, поскольку сами подвержены тем же страстям. Но последние две недели оказались немного… другими, скажем так. Оказалось, что люди достаточно разные, и многие руководствуются совсем другими правилами и принципами. Об этом я и прошу вас рассказать».

Вермут смотрел на Ганса, точно баран на новые ворота. Он никак не мог ожидать от таинственного пассажира подобной откровенности – пусть даже о самом себе Ганс ничего не рассказал. Открытием для человека стало наличие у другихопределенных эмоций и некоторого интереса к людям.

«Ну, я даже незнаю, – промямлил он. – У меня есть девушка. В Штутгарте. Я сам из Алена, но жил потом в Штутгарте, пока не поступил в Академию. И мы с Лизой знакомы с детства, и, в общем, я хотел на ней жениться – и сейчас хочу. Еще…».

«А родина? Скажите честно, обер-лейтенант, все равно Германии уже не существует. Что для вас – Родина?».

Вермут подумал.

«Родина – это люди. Если все те, кого я люблю, переедут из Германии в какую-нибудь Южную Родезию, я поеду за ними, и Родезия станет моей новой родиной. Земля без людей – ничто».

Кажется, он дал правильный ответ. Ганс поднялся и кивнул. «Спасибо, обер-лейтенант, – сказал он. – Вы исчерпывающе ответили на мой вопрос».

В течение следующих двух недель Вермут неоднократно беседовал с Гансом. Командир по-прежнему не мог отличить своего собеседника от прочих, и каждый раз сомневался в том, что разговаривает с тем же другим. Если он действительно беседовал только с Гансом, то остальные, значит, почти не появлялись вне своих кают. Гансу были интересны исключительно личные аспекты жизни Вермута. Другойрасспрашивал о семье, о женщинах, о любви к Партии, об учебе, об отношении к унтерменшам – и Вермут, этот мальчишка двадцати четырех лет от роду, отвечал, отвечал, стараясь быть максимально честным и не понимая, какие эмоции он должен испытывать. Бояться других? Теперь, после длительного общения с Гансом, он уже не видел в них представителей сверхрасы, арийских полубогов, вызванных из небытия всемогущими колдунами Аненербе. Не видел он в них и тайных соратников фюрера. Другиеказались обер-лейтенанту существами, потерявшимися в чуждом им мире и пытающимися найти не власть, а выход.

Тем временем команда волновалась. Матросы и офицеры знали о том, что это их последняя миссия, и требовали решить, что делать дальше. В один из дней было решено провести всеобщее голосование, отрицающее классовые различия и военную иерархию. Каждый имел право голоса, и каждый голос был равен другому. Вариантов было три: вернуться в Германию и сдаться союзникам, уже оккупировавшим территорию страны; тайно высадиться в Южной Америке или еще где-либо и попытаться исчезнуть; открыто предложить себя государству, поддерживавшему режим Гитлера и пока еще стоящему на собственных ногах. Японии, судя по всему, оставалось немного, а вот Аргентина вполне подходила – на том и остановились. Из сорока четырех голосов тридцать один был подан в пользу высадки в Аргентине и сдачи аргентинским властям.

Когда до цели оставалось идти порядка суток, а подлодка двигалась над водой в штатном режиме, Вермут столкнулся с другимв коридоре и тот неожиданно пригласил его в одну из своих кают. «Вы уверены?» – спросил Вермут. «Да, обер-лейтенант, я совершенно уверен», – ответил Ганс.

Вермут не знал точно, в которой из кают живет вероятный руководитель других. Ганс открыл дверь правой. Вермут шагнул внутрь и, резко остановившись, обернулся. «Не беспокойтесь, – отозвался Ганс, – проходите».

На трех койках из четырех лежали другие. С виду они были мертвы – грудные клетки оставались неподвижными, черные очки на резинках сняты, сморщенные веки смежены. «Что с ними?» – «Они отдали свою энергию господину, чтобы он добрался до пункта назначения и выполнил свою миссию». – «Господин – это тот, что в соседней каюте?» – «Да». – «А ты?» – «Я должен быть четвертым: меня как раз хватит».

Вермут нерешительно дотронулся до одного из тел. Оно шевельнулось, поскольку оказалось легким, высохшим, точно пустым внутри.

«Кто вы?» – спросил обер-лейтенант.

Ганс поднял руки и, оттянув ремешок, перенес свои круглые черные очки с глаз на лоб. Глаза у него были такие же черные, как и стекла очков. Ни зрачка, ни радужки, только непроницаемая тьма. «Вы знаете, обер-лейтенант, кто такие альвы?» «Нет», – покачал головой Вермут. «Садитесь, обер-лейтенант, послушайте одну сказку», – сказал Ганс и сел сам – прямо на железный пол, поскольку на койках места не было. Вермут присел рядом. Некоторое время оба молчали.

«Мы – альвы, – сказал Ганс. – Мы жили на земле много лет назад, потом была война, мы разделились на два народа, две коалиции. Одни остались на поверхности, вторые – мы – ушли вниз. С людьми мы общались, но наша цивилизация была значительно более развитой, нежели человеческая, и вы воспринимали нас как богов. Мы подчинили себе огонь на несколько тысяч лет раньше вас, раньше изобрели колесо, лук и так далее. Потом человек стал нас догонять. В подземелья, называвшиеся Свартальфахейм, он не спускался, но вот наших наземных собратьев вырезал под корень уже к шестому веку, если следовать вашему летосчислению. Подземные же альвы остались».

«И Аненербе вызвало вас наверх».

«Ну, можно сказать и так, – отозвался Ганс. – Хотя скорее не вызвало, а просто установило контакт. Нас очень мало, раса вырождается, и потому до недавнего времени мы вас просто боялись».

«Вы – нас?».

«Да, обер-лейтенант. Сколько вас? Два с лишним миллиарда? А нас – около пяти тысяч. И женщин – очень мало. Мы живем значительно дольше вас, но не настолько, чтобы не бояться смерти – как личной, так и всего народа».

«И что дальше?».

«Дальше на нас вышел Рихард Вольфрам из Аненербе. Нам предложили сделку: мы предоставляем правительству вашей страны определенные технологии, а вы возвращаете нам законное право на жизнь. Мы хотели жить на земле – и не просто существовать, а иметь влияние, власть, быть привилегированной группой. Ваши врачи должны были помочь нам с проблемами увеличения популяции».

«Что за технологии?» – спросил Вермут.

«Если говорить о науке, то здесь вы гораздо лучше развиты, чем мы. Даже подводная лодка для меня остается чудом, хотя я впервые плавал на подобной пятнадцать лет назад. Но мы тоже кое-что можем. Мы умеем управлять психоактивностью определенных существ. Если мы захотим, на нашей стороне выступят волки, змеи, рыси и совы. Или морские твари. Поверьте, обер-лейтенант, не все американские и советские корабли погибли от немецких торпед. Некоторые ушли в глубину по несколько более экзотическим причинам».

Вермут оперся на руку и поднялся.

«Скажите, Ганс, зачем вы мне рассказываете все это? В чем состоит миссия вашего господина?».

Ганс странно поморщился под маской – было видно, как натягивается кожа около глаз.

«Уже ни в чем, обер-лейтенант. Я должен был отдать свою энергию еще вчера, но не сделал этого, и господин умер».

Вермут молчал, ожидая продолжения.

«Вы, обер-лейтенант Отто Вермут, разъяснили мне одну вещь. Вещь, которую мы почти забыли. Вы показали мне, ради чего вы живете – и я понял, что у меня нет ни одной причины, ради которой стоило бы жить мне. Я говорил, что мы способны управлять животными. Там, в дне пути отсюда – точка, из которой можно вызвать достаточно крупных существ из глубин. У нас есть устройство вызова – вы видели его у господина. Вызвав наших зверей, мы бы затопили ваши подлодки – а через примерно полгода земля снова стала бы нашей. Рейх не смог исполнить свои обещания, но дал нам возможность взяться за дело самим. И мы взялись за дело».

Вермут ничего не понимал.

«Тогда почему? Почему вы не сделали этого?».

«Потому что я понял, что для нас вся эта земля, вся эта жизнь на солнце – пустой звук, давно забытый период. Мы не можем даже находиться наверху без специальной защиты и темных очков – настолько мы изменились по сравнению с нашими предками. Просто это ваша земля».

Вермут покачал головой.

«Мне с трудом верится в подобный альтруизм».

«Его и нет, обер-лейтенант. По крайней мере, у альвов. Он есть у отдельного индивидуума – у меня. Вам просто повезло».

Вермут вышел из каюты. Ему очень хотелось выйти на палубу, вдохнуть чистого воздух, почувствовать ветер и морские брызги. Альв появился следом.

«И что теперь?».

«Теперь – плывите в свою Аргентину. На точке мы остановимся и сбросим в море тела и устройство вызова. Команда пусть думает, что в этом и заключается некий ритуал».

«А вы… Ганс?».

«Да, пусть остается “Ганс”, – усмехнулся альв. – Играет ли мое имя хоть малейшую роль?.. Я уйду с ними. В бездну. А наши собратья, оставшиеся в Свартальфахейме, будут ждать сигнала еще тысячу лет – или дольше»…

4.

Ящик с устройством вызова оказался нечеловечески тяжелым – Вермут невольно вспомнил, с какой легкостью носил его господин альвов. Его привязали к телу господина и соединили ремнями с телами оставшихся троих. Затем Ганс настоял на том, чтобы на палубе подлодки остались только они – четыре мертвеца, сам Ганс и Отто Вермут. Шефферу заранее радировали, чтобы всплыл, но никого не выпускал на палубу своего корабля.

«Пора прощаться, – сказал альв. – Я сам заберу их в глубину».

«Я все-таки не понимаю, Ганс, – отозвался Вермут. – Это же ваша раса, ваш народ, а вы предали его…».

Ганс покачал головой.

«Вы знаете, сколько детей было у Йозефа Геббельса?» – внезапно спросил он.

«Шестеро. Но почему “было”?».

«Перечислите их».

«Хельга, Хильда, Хельмут, Хольда, Хедда и Хейда».

«Как хорошо вас муштруют – от зубов отскакивает. Так вот, тридцатого апреля, как вы знаете из радиосводок, Геббельс покончил с собой».

«Да».

«Но ни одна радиосводка не говорит о том, что сначала они с супругой убили своих детей – одного за другим, сперва усыпив их морфием, а затем вколов цианистый калий».

«Откуда вы знаете, Ганс?».

«Мы знаем. Мы знаем гораздо больше вашего. Неважно, откуда. Важна причина поступка Йозефа и Магды Геббельс. Можете ли вы назвать ее?».

Вермута сбивал с толку сюрреализм ситуации: он, командир подводной лодки, стоял на ее палубе и разговаривал о семье министра пропаганды с потусторонним существом, называвшим себя альвом и совсем недавно собиравшимся выпустить из глубин нечто чудовищное.

«Нет», – на всякий случай ответил он.

«На самом деле – можете. Вы, обер-лейтенант, молоды и не слишком-то верите в Рейх, да и верить уже не во что. Вы легко согласились идти в Аргентину и сдаться там властям. А Йозеф Геббельс покончил с собой не из-за того, что боялся презрения, трибунала и прочих бренных мелочей. Он покончил с собой из-за того, что рухнула его вера, его мечта. А когда рушится вера – ничто уже не может устоять. И поэтому он забрал с собой своих детей, свою надежду и свое будущее, поскольку он не хотел, чтобы они жили в мире, где нет веры, принадлежавшей их отцу, и тем самым – в его системе ценностей – совершил высочайшее благодеяние. А на вопрос о причинах моего поступка ответ вы найдете сами».

С этими словами Ганс бесцеремонно, ногой столкнул ящик с палубы, тот потянул за собой тела, а последний альв прыгнул следом, хватаясь за уходящий вниз груз, как за исчезающую надежду.

Coda.

Подводные лодки U-530 под командованием обер-лейтенанта цур зее Отто Вермута и U-977 под командованием обер-лейтенанта цур зее Хайнца Шеффера успешно добрались до Аргентины с разницей в один месяц, поскольку потеряли друг друга из-за серьезного шторма. Первым сдался властям Шеффер – 10 июля 1945 года его подлодка всплыла в порту Мар-дель-Плате. Шеффер дошел до точки назначения 17 августа. На момент интернирования обоим командирам было по двадцать четыре полных года.

Впоследствии Хайнц Шеффер написал книгу «U-977, 66 Tage unter Wasser», вышедшую на немецком языке в 1950 году в висбаденском издательстве Limesverlag и пережившую несколько переизданий на английском, французском, финском, русском и испанском языках. Ни одного слова правды в этой книге не было. Впрочем, Шеффер ничего толком и не знал.

На момент создания этого рассказа, в сентябре 2012 года, оба командира еще здравствовали. Когда они умрут, – а смерть обоих уже не за горами, – человечество снова забудет про альвов из Свартальфахейма. До той поры, пока новый австрийский художник не решит использовать в качестве краски человеческую кровь…

Максим Дубровин.Месть.

Чалый звездолет, всхрапывая и тряся соплами, пятился от Гончих Псов. Даже не пятился, а скорее, стремительно отступал, неистово паля из обоих бластеронов в беснующуюся Стаю. То и дело один из Псов вырывался вперед и, азартно щелкая серво-клешнями, стегал противника импульсами гравитаторов. Пока мимо, но стоит кораблю хоть на мгновение оказаться в гравитационном поле, его мгновенно вырвет из субсвета и распылит в «медленном» космосе на фотоны.

Нуль-шишиги знали, кого посылать в погоню. Стая Гончих будет преследовать жертву до самого финала, каким бы он ни случился… тем более, что финал всегда одинаков. Дандо – лучший мастер преследования во Вселенной, и его Псы, натасканные на охоту в субсвете, никогда не подведут своего хозяина. Взяв однажды след, они его не оставят.

Гвардии космо-майор в отставке Кратокрил Граминеар, легочно-жаберный эльф, понимал всю гибельность своего положения, но изменить ничего уже не мог. Маленький «Грэй», не рассчитанный на межгалактические перелеты, сильно уступал Стае в скорости, и только мастерство пилота да маневренность кораблика до поры выручали экипаж. Но у всякого везения есть свои пределы, и эльф их давно исчерпал. Оставался только гиперпрыжок.

А ведь в начале все складывалось так хорошо…

* * *

Юварки Двоедушник застал Кратокрила в питательной «Орочьи Яйца» за дегустацией коктейля «Летающий Зомби».

– Скучаешь? – деловито и непринужденно осведомился он, будто и не было между ними никакой обиды. Не дождавшись реакции, заметил: – Отличная забегаловка, только название дурацкое. Кто его только придумал?

– Проваливай! – нелюбезно отрезал эльф, залпом осушая кварцевую емкость с напитком.

– Кто старое помянет – тому глаз вон, – жизнерадостно предложил Двоедушник, сверкая единственным подаренным природой сетчато-радужным органом. Принадлежал он к расе монокулярных василисков – одного из подвидов горгоноидов, так что шутка вышла та еще.

Василиск вскарабкался на высокий стул рядом с Кратокрилом и, откинув со лба непослушный гребень, положил руко-крылья на стойку.

– Два «Зомби», мне и моему другу, – громко проклекотал он, накрепко обвивая хвостом одну из ножек стула. Молоденький бородавчатый орк за стойкой покосился на эльфа и, не встретив возражений, включил шейкер.

– Это верно, – задумчиво протянул Кратокрил, – перед смертью выпить – самое то…

– Все еще дуешься? – на всякий случай спросил Юварки, мигнув единственным глазом.

– Нет, – честно ответил эльф, – но я клятву дал убить тебя при встрече.

– Клятва – это серьезно. И что, ничего нельзя сделать?

– А что тут сделаешь? Клятва – есть клятва.

– Первожабрами, небось, клялся? – уточнил Двоедушник.

– Ага, – убивать старого друга совсем не хотелось.

– Ну, тогда все в порядке, – хвост отцепился от стула и расслабленно закачался из стороны в сторону, а петушиный гребень налился кровью и гордо встопорщился. Только теперь стало понятно, как напряжен был василиск до последнего момента.

– Что в порядке-то? – Кратокрил уже нечего не понимал.

– Да то, чучело ты мое двоякодышащее, что все клятвы, обещания, долги и обязательства жабропоклонников обнуляются каждые сто лет, в день Протокапли! Пшик – и нету… Между прочим, об этом в вашем же «Кодексе» говорится.

Кратокрил попытался вспомнить это место из Кодекса, но ничего не вышло – последние триста лет он редко заглядывал в «Книгу Чести». Конечно, если Двоедушник прав – это здорово: и совесть чиста, и честь не замарана… и одноглазый приятель живехонек. Тем более, что в той давней стычке с гремлинами он все равно был не помощник, только под ногами путался. Удрал себе и удрал, без него управились. Чтобы не выглядеть невежественным в глазу василиска, эльф спросил:

– А ты уверен, что сто лет уже прошло?

– Спрашиваешь! – подбоченился Юрваки. – К гремлинам мы когда сунулись? В семьсот одиннадцатом от Последнего Пришествия Жаброматери. А сейчас какой? Восемьсот пятнадцатый! Просрочено! – отрубил он.

– Ладно, считай себя условно амнистированным… до первого «Кодекса Чести», который попадется мне в руки. Проверю, – Кратокрил пролевитировал к себе стаканы с готовым коктейлем и один из них протянул приятелю.

– За помилование! – Двоедушник с шипением выдохнул, и сделал здоровенный глоток. Кадык горгоноида дернулся, проталкивая обжигающую жидкость в желудок, и в ту же секунду огромный глаз выпучился, словно от дикой боли. Эльф невольно прищурился, чувствуя, как под этим взглядом немеет все тело, и рука отказывается держать стакан.

– Ну и месиво! – восхищенно пробулькал василиск, возвращая око в орбиту. – Как в старое доброе время, у дядюшки Борха.

Теперь пришел черед эльфа давиться. Ну конечно, случайной эта встреча быть и не могла! Где появляется Двоедушник – там жди Борха, а где Борх – там неприятности. И служба.

– Он здесь? – оставалась зыбкая надежда, что шефа Четвертого Галактического Управления василиск помянул для красного словца.

Двоедушник кивнул.

– Гремучая жаброматерь! – с чувством выругался эльф. – Надеюсь, ему сообщили, что я уже пятьдесят лет как отошел от дел?

Вопрос был риторическим – прошение об отставке в те далекие годы подписывал сам Борх… Что не помешало Управлению впоследствии не раз использовать лучшего пилота галактики в своих акциях. Оба собеседника прекрасно знали, что даже уволенные из «четверки» агенты числились в картотеке «спящими». И Управление в любой момент могло потребовать от них той или иной услуги.

– Дело касается нуль-шишиг, – наклонившись к самому уху собеседника, прощелкал клювом Двоедушник. – Есть возможность крепко прищемить им плавники. Но нужен хороший пилот с навыками мага или хотя бы заклинателя. Так что, сам понимаешь…

Едва разговор коснулся шишиг, Кратокрил напрягся: жабры налились кровью, а волосы блеснули прозеленью. В «четверке» знали, куда надавить, чтобы пробудить «спящего» агента.

– Команда, конечно, уже собрана? – зная повадки управления, полуутвердительно спросил эльф.

– Да, оставалось только найти пилота… – кивнул хитрец.

– Состав группы? – деловым тоном перебил его пилот. Он уже взял себя в руки и настраивался на серьезный разговор.

– Агент-аналитик, пилот, специалист по силовым акциям и… – василиск едва заметно запнулся, – неолуддит.

– Горгоноид, эльф, тролль и… постой-ка… ГРЕМЛИН?!! – Кратокрил снова вспыхнул.

– Что поделаешь, времена меняются. На войне союзников не выбирают.

– Вы с ума посходили? Он же весь корабль развалит!

– Ты кого больше ненавидишь, гремлинов или шишиг? – невинным тоном спросил Двоедушник, и не дожидаясь ответа добавил: – Этот – не развалит, тренированный.

Кратокрил угрюмо промолчал.

– Общий инструктаж завтра после заката в пятнадцатой конспиративной ячейке Управления. Адрес не забыл? – голос агента-аналитика проскрежетал командным металлом.

– Забудешь тут, – буркнул эльф недовольно.

– Тогда, до завтра, – василиск проворно соскочил со стула и, не расплатившись, покинул заведение…

* * *

Батареи бластеронов почти полностью разрядились, а ни один из Псов даже не был ранен. Они четко и слажено блокировали любые попытки маленького кораблика покинуть искусственный гравитационный коридор, по которому его гнали навстречу гибели. Эфир безмолвствовал: ни угроз, ни ультиматумов – полная тишина. Дандо не станет тратить времени на пустую болтовню. Бэньши вообще молчаливы… до поры – до времени.

В углу рубки слабо шевельнулся Двоедушник. Кратокрил скосил на него взгляд, продолжая следить за показаниями приборов. Юрваки высунул голову из-под окровавленного крыла. Глаз его заплыл и казался прищуренным, порванный в нескольких местах гребень безвольно распластался на макушке, от крепкого чешуистого хвоста остались лишь рваные клочья.

– Ты как? – спросил горгоноид, подползая к креслу пилота.

– Да уж лучше, чем ты, – невесело усмехнулся эльф, стараясь не делать слишком глубоких вдохов. Сухой воздух рубки обжигал жабры – климатизатор накрылся еще при взлете. Глубокая и, по всей видимости, смертельная рана в правом боку еще даст о себе знать, но пока анестетики справлялись.

– Что будем делать с «культурой», майор? – василиск продемонстрировал напарнику пробирку.

– В конвертер ее… – эльф пожал плечами, – к Великой Жаброматери. Или у тебя есть идея получше?

– Угадал. Отнеси-ка меня в медблок, к компьютеру…

* * *

Итоговый инструктаж проходил, как и следовало ожидать, при закрытых створках. Предварительно с каждым из участников планируемой акции были проведены индивидуальные беседы, но для окончательных напутствий их собрали вместе. Шеф Четвертого Управления, толстый гиппогриф, известный всем сотрудникам «четверки» исключительно как Дядюшка Борх, только что закончил свою пламенную речь и развалился за широким столом, хмуро разглядывая разношерстную спецкоманду через десятикратный лорнет. Слушатели немо взирали на него, ожидая продолжения.

– У кого-то есть вопросы? – наконец прервал Борх затянувшееся молчание.

– Какие вопросы? – отозвался громадный рыжий тролль, нетерпеливо ерзая на месте. – Махалово так махалово. Впервой, что ли? Прорвемся!

– В прошлый раз уже прорвались! – загремел Дядюшка. – До сих пор вся галактика смеется. А ведь на ту операцию отпустили почти семьдесят лет! Да за этот срок Вселенную можно было завоевать!!!

Тролль застенчиво скомкался на стуле, стараясь казаться меньше и незаметнее.

– Так что, нет вопросов? – еще раз уточнил шеф «четверки».

– А присутствие гремлина в группе обязательно? – с напускным безразличием спросил из широкой ванны Кратокрил, выпуская через жабры потоки воды. – Я думаю, мы вполне могли бы обойтись без него. Могу даже предложить план. Всю ночь писал.

– Что-то много в этой песочнице развелось «писателей», считающих себя гениями тактики, – сквозь зубы процедил гремлин, даже не повернув мохнатую головку в сторону эльфа.

– Во всяком случае, бластер не рассыпается на куски, едва я беру его в руки, и бортовые компьютеры не сходят с ума при моем приближении к звездолету, – с готовностью вступил в перепалку Кратокрил.

– Отставить! – рявкнул шеф, прежде чем гремлин успел ответить. – У кого яйца крепче – будете выяснять после операции. До тех пор вы – напарники! Понятно?

Ответа не последовало.

– Господин Ик, поку?

– Так точно! – неохотно бросил гремлин, мелко пофыркивая в длинные усики и нервно прядая ушами.

– Господин Граминеар?

Эльф скрылся под водой и неразборчиво булькнул, что при большом желании можно было расценить как согласие.

– Еще вопросы?

– Я бы хотел лишний раз уточнить цели нашей… мн-э-э-э… экспедиции, – впервые за весь вечер подал голос Двоедушник.

Гиппогриф перебрал копытами под столом и, пожевав толстыми губами, ответил:

– Целью вашей миссии является незаметное, – при этих словах он посмотрел на тролля, – проникновение на базу шишиг и похищение, а при невозможности похищения – уничтожение новейшей разработки биологического оружия, известного нашей разведке как «штамм 666».

– Что это за «штамм»? – не принял уклончивого ответа василиск. Вся компания, не скрывая интереса, ждала ответа, даже тролль перестал вертеться и всем своим видом демонстрировал внимание.

Борх в очередной раз причмокнул и процокал, после чего все же решился и заговорил:

– Несколько десятилетий назад шишигские ученые вывели новый вид биосолдат. Как вы понимаете, это исключительно органические существа. Они чрезвычайно примитивны на генетическом уровне, но зато очень пластичны и гибки в селекции.

С легкостью изменяются, способны уже в следующем поколении прочно закреплять полезные мутации и передавать их по наследству. Они невероятно плодовиты – воспроизводят себе подобных ежегодно, выносливы, живучи и иммунны к магии. Их регенеративные способности превосходят на порядок таковые у «естественных» существ. При этом относительно разумны, обучаемы, инициативны, агрессивны… и полностью лишены инстинкта самосохранения. Идеальные солдаты! Правда, сроки жизни укорочены – но разве для солдата это важно? Любой подвид выводится при необходимости из базовой модели, и через каких-нибудь четыреста лет готова армия для порабощения и терраформинга целой планеты. Главное, не забыть ее потом уничтожить, иначе так расплодятся, что не выгонишь потом. Полевые испытания, насколько нам известно, все продекларированные свойства подтвердили. Вот такие чудовища. Они способны завоевать Большой Космос.

– А они не боятся выпускать этих тварей в обжитой космос? – недоверчиво спросил эльф.

– Боятся. Но выпустят, если Объединенные Силы Двоякодышащих локализуют их в западном галактическом секторе. Терять-то нуль-шишигам нечего.

– Если бы они согласились перейти на смешанное дыхание и прекратили превращать планеты в безбрежные океаны… и вернули эльфам хоть часть черных дыр, мы могли бы нормально сосуществовать в одном пространстве…

– Если бы да кабы, – передразнил гиппогриф. – Все, конец дискуссии. Отправляйтесь по ячейкам. Вылет завтра…

* * *

Больше ждать было нельзя: или в ближайшие минуты «Грэй» уйдет в гиперпрыжок, или Псы Дандо загонят его к ближайшей сверхновой, где маленький звездолет с остатками экипажа найдет свой последний приют. Вот уже пять часов эльф аккумулировал энергию вихревых потоков, готовясь к прыжку в неизвестность. Давно запасенное и приберегаемое на крайний случай заклинание готово было сорваться с языка. Единственное, что пока останавливало космо-майора Кратокрила Граминеара – это дурацкая сентиментальность. Мысль, что после использования заклинания такой мощи в этом секторе галактики пострадают не только живые существа, но и сами физические законы, не давала покоя. Да и билет, скорее всего, в один конец – гиперпрыжок совершается в произвольном направлении и сориентироваться в чужом пространстве без навигатора эльф никогда не сможет.

Тяжелые размышления прервал внезапный сигнал внешнего вызова – Дандо вышел на связь.

Кратокрил нажал кнопку громкой связи и приготовился слушать.

– Ты умираеш-ш-шь, эльф-ф-ф, – голос бэньши парализовал ужасом, – я з-з-знаю, ты ранен, ты умираеш-ш-шь.

Спорить было бессмысленно, отвечать не хотелось.

– Отдай ш-ш-штамм… отдай, и я подарю тебе ж-ж-жизнь. Я отзову Псов, – вот это уже предметный разговор. Самое обидное, что Дандо, скорее всего, не врет. Во всяком случае, никто никогда не смел обвинить его во лжи… Жаль, соглашаться нельзя. Эльф посмотрел на рану, сочащуюся кровью – да и поздно уже. Отжили свое… Будем умирать… Говорят, услышать бэньши – к близкой смерти. Похоже, не врут.

– От-да-а-а-й! От-пущу-у-у! – завывал во тьме мироздания Охотник Дандо, и верная Стая вторила ему дружным хором.

Эльф глубоко вздохнул и, включив форсаж звездолета, произнес заклинание гиперпрыжка. Вселенная замерла. Упругие волны энергии незримым валом расходились в разные стороны. Испуганно отпрянули оглушенные взрывом Гончие, ярко вспыхнуло и тут же погасло навсегда маленькое красное солнце Рубероид-5, спиральная микрогалактика ЕН-841 в мгновение ока раскрутилась из правого и скрутилась в левый завиток, приостановили свой бег планетоиды и кометы различного достоинства и целеисповедания…, да что кометы – Время и Свет потеряли данную им от века скорость. «Грэй» всхлипнул и исчез из пространства, оставив после себя лоснящуюся изначальной пустотой черную дыру…

* * *

Старшим группы был назначен, конечно, Двоедушник. Под его мудрым руководством высадка на базу шишиг прошла без сучка, без задоринки. Звездолет, прикрытый мощным заклятьем невидимости, приземлился на площадку перед полигон-лабораторией. Первым на твердую землю спрыгнул маленький лейтенант Ик, поку. Задачей гремлина было вывести из строя следящие системы базы. Ик, поку быстро огляделся и, не заметив близкой опасности, замер, готовясь к энергоатаке. Короткая белая шерстка на загривке встала дыбом и затем раздалось едва слышное потрескивание электрических разрядов.

– Готово, – сообщил неолуддит товарищам, – в системах сбой, нас не видят.

Один за другим из корабля показались остальные участники операции. Несмотря на давнюю неприязнь к гремлинам, Кратокрил не мог не признать, что участие одного из них в операции несло в себе неоспоримые преимущества. Дружелюбно хлопнув лейтенанта по плечу, он повернулся в сторону диафрагмы, прикрывающей вход в лабораторию.

– А внутрь как попадем? – вопрос был адресован горгоноиду, единственному, кому был известен полный план проникновения.

– Дайте мне, я мигом, – тролль уже примеривался выдавить преграду плечом.

– Отставить, сержант! – голос василиска заставил увальня замереть. – Ваше дело – прикрытие. Инициативу держите при себе.

Тролль беспрекословно подчинился, только на лице его проступила неуставная обида.

– Продолжайте, лейтенант, – Двоедушник жестом указал гремлину на преграду.

Ик, поку положил лапки на стальную поверхность диафрагмы и прикрыл глаза. Воздух вокруг него стремительно озонировался.

– Электропротекторы выведены из строя, – севшим голосом произнес неолуддит спустя несколько секунд – Дальше – только силой.

– Действуй, – Юварки кивнул троллю.

Гигант ухватил лапами лепестки заслонок и потянул на себя.

– Внутри охрана, два лепрекона, – сообщил Кратокрил, просканировав внутренним взором пространство перед собой.

Двоедушник кивнул, не оборачиваясь, глаз его на длинном стебельке выдвинулся вперед. В следующую секунду лепестки распахнулись, впуская в полумрак коридора солнечный свет. Лепреконы не успели даже удивиться незваным гостям, и один за другим повалились на землю, сраженные убийственным взглядом василиска.

– Сержант, остаетесь прикрывать проход. Держаться насмерть, – Двоедушник уже был внутри. – Кратокрил, Ик, поку – за мной!

Они неслись по бесконечному лабиринту коридоров, на мгновения замирая у развилок и тут же устремляясь дальше в избранном василиском направлении. Дважды им встречались разъезды Бродячей Стражи. Первый почти в упор расстрелял из бластера эльф – лепреконы слишком поздно заметили диверсантов. Другой отряд успел несколько раз выстрелить по нападающим, до того как несущая его платформа взорвалась, не вынеся близкого соседства с гремлином. Маленький лейтенант Ик, поку выглядел уставшим – напряжение не далось ему даром.

– Скоро Главный Бассейн – там у них основное хранилище, – горгоноид показал в сторону расширяющегося прохода.

– Бежим, не тормозить! – Кратокрил не хотел терять темп, всем своим существом он ощущал приближение опасности. – Скоро они найдут трупы и поднимут тревогу.

Помещение Главного Бассейна оказалось громадным круглым залом с искусственным водоемом посередине.

– Ныряй! – скомандовал эльфу Юварки. – Лаборатория на дне. Мы прикрываем.

Не останавливаясь и не гася скорости, Кратокрил плавно ушел под воду, автоматически переключившись на жаберное дыхание. Стайка ученых-шишиг, испуганно поджав рыбьи хвосты, прыснула в стороны, уходя с пути эльфа-боевика. В несколько мощных гребков он оказался у невысокого подводного бункера, дверь в который была беззаботно приоткрыта. Заплыв внутрь, Кратокрил быстро огляделся. Оторванные от работы внезапным вторжением, нуль-шишиги еще не успели ничего предпринять, а он уже устремился к стеллажам с лабораторными образцами.

«Штамм 117», дальше… «штамм 480», не то, дальше… «штамм 666» – ОН!!! Схватив пробирку, эльф кувыркнулся, разворачиваясь к выходу… Дверь медленно закрывалась. Пришедшие в себя враги наплывали со всех сторон.

Нуль-шишиги, конечно, не бойцы, но когда их собирается много… Первых двух нападающих Кратокрил просто отпихнул, одновременно отталкиваясь от них в сторону сужающегося дверного проема. Третий попытался достать грабителя острым лабораторным щупом, но промахнулся, и оружие перекочевало к врагу. Четвертый успел хлестнуть эльфа хвостом по лицу, прежде чем щуп вонзился в его тело, с легкостью пробивая тонкую чешую. Уже у самого выхода один из лаборантов схватил беглеца за ногу, но тот отчаянно лягнулся и, угодив «ловцу» в междуглазицу, вырвался наружу.

В бассейне было пусто. Приближаясь к поверхности, Кратокрил увидел яркие вспышки выстрелов – друзья уже вступили в открытый бой с охраной полигона. Ну что же, рано или поздно это должно было произойти.

– Быстрее, быстрее! – гремлин протянул руку и помог эльфу выбраться на бетонный парапет. Его лицо было залито ярко-зеленой кровью, на бедре так же зеленела свежая рана.

– Достал? – спросил Двоедушник, посылая серию выстрелов в наступающих лепреконов. Эльф молча показал ему пробирку. – Тогда отходим.

У самого выхода из зала Кратокрил приостановился, пропуская вперед хромающего Ик, поку. Маленький лейтенант явно держался из последних сил, но старался не отставать от горгоноида. «А он славный парень, с таким и в бою не страшно… – подумал вдруг эльф, глядя неолуддиту в спину. – И чего я, действительно, так на них взъелся?» Но вспоминать причину своей ненависти к гремлинам было некогда. Достав из кармана комбинезона загодя припасенную кислородную гранату, эльф, широко размахнувшись, метнул ее в бассейн.

– Привыкайте к воздуху, мешкожаберные! – пробормотал он на прощание…

…И снова безумный бег в сумраке незнакомых переходов; как василиск ориентировался в этом лабиринте, оставалось загадкой. Несколько раз падал гремлин, и в конце-концов Кратокрилу пришлось взять раненого товарища на руки.

– Держись, мохнатый, еще повоюем, – прохрипел эльф ему в ухо, но лейтенант уже потерял сознание.

Они были уже недалеко от выхода, когда из бокового коридора выскочила погоня. Оглянувшись на бегу, Кратокрил увидел пару десятков лепреконов, резво бегущих по следу. Обороняться было нечем – оружие беглецы давно потеряли. Оставалось спасаться бегством, надеясь на помощь тролля, стерегущего вход. Впереди уже был виден свет, когда меткий выстрел подбросил василиска в воздух.

– Вперед, я в порядке, – крикнул горгоноид, когда эльф приостановился, чтобы помочь ему. И действительно, невзирая на ранение, Двоедушник продолжал бежать.

…Проход был свободен, но надежды на поддержку оказались тщетны. Видимо, бой здесь кипел нешуточный. Кругом, в нелепых, вывернутых позах лежали мертвые лепреконы. Некоторые из них, судя по ранам, были убиты из штурмового бластера тролля, другие оказались просто разорваны на части руками. Сам тролль лежал, перегнувшись спиной через развороченную диафрагму, сжимая в крепких посмертных объятиях задушенного кобольда.

«А я ведь даже не знал твоего имени, сержант, – с грустью подумал эльф. – Спи спокойно, и пусть Жаброматерь будет добра к тебе».

Они уже приближались к кораблю, когда случайный выстрел догнал космо-майора Кратокрила Граминеара. Дикая боль пронзила все тело, заставив упасть на колени. В глазах помутилось, сознание на мгновение покинуло его.

– Отставить умирать! – отчаянный визг василиска моментально вернул миру реальность.

– Есть отставить, – прошептал эльф, поднимаясь на ноги.

В руках зашевелился, приходя в себя, гремлин.

– Опусти меня на землю, майор, я остаюсь.

– Глупости! С чего это вдруг?

– Я больше не могу контролировать себя. Ты был прав, гремлин – опасный спутник. Если я останусь с вами, корабль не взлетит, – чуть помолчав, он добавил, – а здесь я еще пригожусь.

Двоедушник уже открывал люк звездолета.

– Скоро вы там?

– Иду, – неслышно ответил эльф, оставляя ношу на каменных плитах полигона.

Увидав, что Кратокрил идет к кораблю один, василиск промолчал. А когда «Грэй» уже покидал атмосферу планетоида, внизу вспух бурый пузырь взрыва. Двое оставшихся членов экипажа переглянулись.

– Кварковый генератор рванул, – зачем-то сообщил очевидное Двоедушник.

– Спасибо, лейтенант, – прошептал эльф, закрывая глаза…

* * *

Звездолет выбросило в «медленный» космос в трех световых веках от места «прыжка», но команда этого уже узнать не могла: автоматика окончательно вышла из строя. Еще кое-как слушались рули, и едва работали основные системы жизнеобеспечения. Весь экран монитора занимала незнакомая планета.

Двоедушник, хватаясь за стену, вполз в рубку. Несмотря на страшную боль и близость смерти, он улыбался.

– Ты сможешь посадить корабль хоть на какую-нибудь кислородную планету? – вопросительно проклекотал он.

– На «какую-нибудь» не смогу, – вяло пошутил эльф: боль брала свое, и что-либо делать не хотелось, – только на ту, что под нами. Мы на нее, собственно, уже падаем.

– Вот и отлично, – чирикнул горгоноид, – лишь бы на сушу.

– Что ты задумал?

– Я внес изменения в базовый штамм био-солдатов. Теперь шишиги получат свое Супероружие!

– Да о чем ты?

– Нам главное оставить эту культуру на земле, – Юрваки потряс пробиркой. – А уж дальше они сами…

– Ты собрался развести этих тварей в Большом Космосе?! – ужаснулся эльф.

– А ты предпочитаешь, чтобы Большим Космосом правили нуль-шишиги? – вопросом на вопрос ответил василиск.

– И что ты там изменил? – сбавил тон Кратокрил.

– Немного. Всего лишь сделал их прямоходящими и воздуходышашими млекопитающими, а также максимально повысил агрессивность и ксенофобию. Когда через миллионы лет они выйдут в Большой Космос – шишиги очень удивятся… если успеют. Это будет раса титанов! И они отомстят за нас…

Эльф промолчал. Сил радоваться не оставалось – голова кружилась, а перед глазами мерцали радужные круги.

– Кратокрил? – позвал Двоедушник приятеля. – Эй, Кратокрил, ты живой?

Эльф приоткрыл левый глаз.

– Чего тебе?

– Я тебя обманул, Кратокрил… Ты уж извини.

– Обманул?

– Ну тогда, в «Орочьих Яйцах». Помнишь, я сказал, что в день Протокапли все клятвы жабропоклонников обнуляются. Соврал я, на ходу придумал.

– На «Кодекс Чести» ссылался, – укоризненно пожурил обманщика эльф.

– А что мне оставалось? Вдруг бы ты действительно взял да и убил меня…

– Ладно уж, живи…

Каркающий смех у стены сообщил пилоту, что василиск оценил шутку.

Они помолчали еще.

– «Сорочьи Яйца», – вдруг громко проговорил эльф.

– Что? – Двоедушник вяло встрепенулся.

– Ты спрашивал, почему название такое дурацкое у забегаловки той. Вот я и отвечаю: раньше оно другое было – «Сорочьи Яйца», а потом в какой-то заварушке вывеску уронили. Первая буква от удара и отвалилась. Когда обратно вешали, этого не заметили, а потом уж, когда в себя пришли, решили так оставить… Все равно туда одни орки ходят. Даже гордятся…

Василиск попытался что-то сказать, но вместо этого только закашлялся. В углу его клюва показалась кровь.

– Юрваки, – спросил эльф, чуть погодя, – я все хотел узнать, почему тебя Двоедушником кличут? Юварки? Господин галакт-полковник?! Двоедушник!!!

Двоедушник был мертв.

* * *

До падения корабля на Землю оставалось четырнадцать минут, когда пилот в последний раз потерял сознание. Перед этим он успел отстрелить спасательную капсулу с единственным пассажиром на борту – маленькой хрупкой пробиркой со «штаммом 666». Капсула должна была защитить будущих завоевателей космоса от любых катаклизмов и в целости доставить на поверхность планеты.

Маленький, по галактическим меркам, «Грэй» с ревом ворвался в атмосферу. Медлительные динозавры не успели даже испугаться. Чудовищная по своей разрушительной силе катастрофа в считанные часы стерла с лица планеты большую часть живых существ.

…Когда ураган утих, капсула с зародышем грядущего возмездия опустилась на Землю.

* * *

А нуль-шишиги все шуршали в черных дырах, сетуя на падение скорости света…

Ольга Онойко.Север Москвы.

Астра перестала расти.

Мы поняли это, когда забронзовели горгульи на ее аркбутанах.

Так изменялись дома. Вначале выбрасывали побеги из скверного бетона: сталактиты, полуколонны, которые крошились под пальцами. Спустя пару дней материал перерождался, становился прочней и надежней – гранит, кирпич, кафель, мрамор… Металлы внутри конструкций формировались долго: неделями, иногда месяцами. Если дому хотелось, он мог остановиться на стали и титане. Дольше всего почему-то рождалась бронза. Но если где-то на фризах или куполах проглянул ее желтоватый оттенок, значит – все, дом закончил с самоизменением и теперь успокоится. И если в нем кто-то живет, они тоже могут успокоиться. Не ждать каждую ночь внезапной перепланировки, не бояться, что дом решит поэкспериментировать с водопроводом или лифтовыми шахтами.

Астра росла очень долго. Сказать по правде, мы уже не верили, что она однажды выберет себе какой-то определенный облик. Она стала похожей на десятки и сотни слепленных вместе готических соборов. Каждый день она меняла украшения, наряжалась в башенки и шпили, галереи и витражи. За одну ночь в ней могли появиться несколько внутренних двориков с фонтанами и скульптурами, и так же за одну ночь исчезнуть… И все-таки она остановилась. Вырастила себе бронзовых горгулий и покрыла инкрустациями косоуры высоких лестниц.

То, что было деловым центром «Золотая Астра», поглотило десятки кварталов, перехлестнуло Москва-реку и слилось с Киевским вокзалом, теперь – таким же сумрачным, запутанным и вычурным многокилометровым зданием с ажурными мостами и широко раскинутыми крыльями флигелей.

* * *

Наталья позвонила мне на работу около пяти. Я выходила налить кофе и чуть не пропустила звонок.

– Вика, – сказала она, – скорей собирайся. Я нашла тебе квартиру.

В первый миг я не поверила ушам. То есть я знала, что Наталья умеет решать проблемы и что она держит слово. Она обещала, что постарается мне помочь. Но я не рассчитывала, что у нее получится. Затея-то была почти безнадежная. Поэтому я изумленно спросила:

– Правда? Дом согласен? Где?

– Тебе очень удобно, – сказала Наталья со сдержанной гордостью. – Это Веденино. До станции десять минут пешком, потом полчаса на электричке – и ты на Киевском. Дом, правда, хрущевка, почти не переродился, только мхом оброс. Но очень хороший, добрый дом, и он согласен сдавать квартиры. Вообще место хорошее. Я сейчас тут на крыльце стою.

Меня просто подбросило от радости. Я выскочила из-за стола и запрыгала по комнате, прижимая телефон к уху.

– Ура-ура! – орала я. – Наташка, ты герой! Ты меня спасла! Ты офигенная!

Наталья хрипловато смеялась в трубке. Леша-программист оторвался от монитора и показал мне два больших пальца. Катя улыбнулась.

– Слушай, это потрясающе! – я торопливо полезла под стол и начала запихивать вещи в рюкзак. Руки у меня дрожали от волнения. – Спасибо тебе огромное. Диктуй адрес.

– Поселок городского типа Веденино, улица Ленина, дом шестнадцать, второй подъезд. Там по прямой от станции, посмотри на карте.

Я уже вбивала адрес в поисковую строку.

– Ага, вижу.

– Я тебя на платформе встречу, – сказала Наталья, – дорогу покажу и хозяйке представлю. Есть еще кое-какие нюансы. На месте обговорим.

– В смысле? – опешила я. – Какие нюансы?

– Это не телефонный разговор. Давай сюда скорее. Не успеешь на шестичасовую – мне тут лишний час куковать придется. А успеешь – заодно и посидим где-нибудь. Давно не виделись.

Она говорила подчеркнуто ровно и доброжелательно. Я поняла, что она заранее старается меня успокоить. Сердце у меня упало. Мало ли что там окажется? Кажется, я поспешила обрадоваться…

– Наташа, какие еще нюансы? Не пугай меня.

Наталья вздохнула. В телефонной трубке ее вздох превратился в шуршание, но даже так в нем различалась досада.

– Вика, – голос Натальи стал холоднее, слова она произносила с расстановкой: – ты понимаешь, что такое в наше время найти квартиру? Да, все непросто. Иначе квартира бы тебя не ждала. Хочешь отказаться без обсуждений?

Я рухнула в кресло и зашипела. Откинулась назад, ударив затылком о подголовник. Кресло спружинило. Хорошо, что хотя бы у кресел в наше время нет собственной воли.

– Не хочу, – ответила я мрачно. – Собираюсь, буду.

Катя стащила наушники.

– Что-то случилось? На тебе лица нет.

– Говорят, мне нашли квартиру, – буркнула я и вернулась под стол.

– Я догадалась. А что вид такой похоронный?

– Квартиру нашли, – отозвалась я, – но есть нюансы, причем такие, что разговор не телефонный. Я боюсь этих нюансов. Что-то мне подсказывает, что жить в этой квартире на самом деле нельзя.

– Астра перестала расти, – напомнил Леша.

Я зарычала:

– Сама знаю!

Катя встала, обогнула свой стол и присела на корточки рядом со мной. Помогла мне свернуть зимнюю куртку и затолкать ее в пакет. У меня все валилось из рук. Слезы наворачивались на глаза. От того, что творилось вокруг в последние месяцы, даже мезозойский ящер превратился бы в неврастеника, а я не ящер. Теперь вот Наталья со своей помощью – сначала обнадежила, потом напугала… Раньше я жила на севере. И родители мои жили на севере. С тех пор, как город переродился и север отпал, я ночевала на работе, в Астре. Пока Астра росла, это было просто тягостно. Теперь стало опасно.

– Астра перестала расти, – повторила Катя. – Значит, она займется тем, что происходит у нее внутри. А она не жилой дом. Ей никогда не нравилось, что в ней живут. Один мой знакомый тоже жил в офисе, как ты сейчас. Пошел утром зубы чистить, а дом его кипятком обварил.

– Спасибо, Катя. Умеешь порадовать!

Катя встала.

Мне стало совестно, что я так на нее огрызнулась. Я поспешила извиниться.

– Ничего, – Катя дотронулась до моего плеча. – Я вправду боюсь, что завтра Астра уронит на тебя кирпич. Я буду кулаки держать, чтобы там твои нюансы не оказались совсем плохими.

Я вздохнула. Что-то рановато я принялась собирать вещи. Еще не факт, что я перееду сегодня. И что я вообще перееду… Мне так надоело спать в спальном мешке! Передать невозможно, как надоело.

Я подняла рюкзак.

– Спасибо. Завтра отчитаюсь, что и как.

* * *

Только кончился дождь. В лужах отражалось бледное небо.

Я спустилась на третий этаж и вышла на огромный балкон. С него Астра сбрасывала широкие лестницы до самой улицы. Балюстрады здесь были первым, что начало и закончило меняться: камень застыл в форме переплетенных драконов. Они казались живыми – исполненные в мельчайших подробностях, до последней чешуйки. Водосточные трубы тоже были драконами, только металлическими. Кирпичные стены Астры покрывал темный мох. На нем блестели капли дождя. Дальше, возле контрфорса, виднелись гроздья дикого винограда.

За улицу Астра спорила с НИИ стоматологии напротив. Астра, очевидно, считала, что улицы должны быть асфальтированными, а институт предпочитал брусчатку. Поэтому дорожное покрытие шло пятнами и выглядело лишайным.

До вокзала теперь можно было добраться, не покидая Астры. Но последний раз я ходила этим путем почти месяц назад. С тех пор внутренняя планировка наверняка изменилась, я рисковала заблудиться и опоздать. Так что я спустилась на улицу. Идти мне было несколько километров – сначала по прямой, вдоль разукрашенных стен Астры, потом по набережной, до моста. Раньше я бы поехала на метро. Но метропоезда оказались существами упрямыми и капризными, куда спесивее, чем обычные электрички. Поначалу машинистам еще удавалось уговорить их выйти на маршрут, но потом станции и туннели занялись самоизменением, и метро стало местом непредсказуемым и опасным. Людей оно видеть не хотело, и те оставили его в покое… Говорят, иногда метропоезда трогаются с места и идут куда-то – сами по себе или потому, что их кто-то упросил.

Раньше у меня был велосипед, но он остался на севере.

Я поправила на плечах рюкзак и зашагала по мокрому асфальту.

Я стараюсь не думать о том, что на севере остались люди. Много людей, которые не выбрались оттуда вовремя и которых с тех пор никто не видел. Я не одна такая. Катя не думает о своих родителях, а Леша – о жене и ребенке. Если думать, можно свихнуться.

Перерожденный город стал неописуемо красивым.

Мимо меня проехали несколько электромобилей – медленно, осторожно. Неведомо, что за нелегкая занесла сюда водителей, но они понимали, насколько рискуют, и очень старались не злить окружающие дома. Бензиновые двигатели в черте города не работали в принципе. У меня машины не было, а те, у кого была, клялись, что автомобили боятся. До кольцевой дороги довозят охотно, а дальше робеют. Кто-то из ребят ехал с дачи и умудрился просьбами и уговорами довести машину до самой Астры. У Астры-то она и заглохла навеки.

Но так не везде. Даже не во всех городах-миллионниках. Только там, где есть анклавы – вроде нашего севера.

В ясную погоду башни анклава видно даже из Астры. Они огромные. Кажется, одна из них раньше была Останкинской. Высотой они, наверное, в пару километров. Они похожи на острые белые иглы – совершенно гладкие, безо всяких внешних конструкций. Будто зубочистки, воткнутые в подложку вечнозеленого леса. Деревья в анклаве тоже огромные, раз в пять выше, чем им положено вырастать. Когда мы с ребятами надеялись, что кто-то еще выберется из анклава, то часто ходили к его границе. Потом перестали.

Я ускорила шаг.

Тут было неприятное место: пара сотен метров кирпичного коридора с гладкими стенами без окон и украшений. Астра и дом по соседству недолюбливали друг друга. Это чувствовалось. Напряжение билось между ними, как неслышимое эхо. Более мелкие постройки Астра поглотила или прогнала от себя. Мы видели, как отползает от нее маленький магазинчик – просто-таки с реактивной для дома скоростью, пара метров в сутки. С большими зданиями, вроде НИИ стоматологии или офиса РИА-Новости, Астра сохраняла вооруженный нейтралитет. А с этим домом она, похоже, что-то не поделила. Дом раньше был жилым, но всех выгнал и переродился во что-то непонятное.

В конце коридора я перешла на бег. Уж очень противное было чувство. Мне начало мерещиться, что стены потихоньку сходятся и норовят меня раздавить.

Но вот недруг Астры остался позади, я поравнялась с узорчатой башенкой контрфорса и выдохнула с облегчением. Посмотрела на часы и, помню, еще подумала: «Что бы ни делалось, все к лучшему». На шестичасовую электричку я успевала с запасом… Декоративную башенку обвивали плетистые розы. Они давно отцвели, но кое-где виднелись последние привядшие лепестки. Я потянулась и достала один – мягкий, бархатный на ощупь, нежно-малинового оттенка. Сладостью он уже не пах, но еще пах живыми соками. Растирая лепесток в пальцах, я обогнула башенку.

Меня увидели эльфы, пришедшие с севера.

Они очень редко выбирались так далеко на юг. Я никак не ждала, что могу напороться на эльфов, просто выйдя из Астры. Это даже звучало неправдоподобно. Но по теперешним временам только в хорошие новости веришь с трудом и после тщательной перепроверки. В плохие верится сразу.

С места я сорвалась в ту же секунду.

Рядом не было дверей. Ни одной проклятущей двери. Дом никогда не откроет дверь в сторону своего недруга. Я даже не могла сориентироваться. Астра вырастила себе слишком много украшений. Башенки, колонны, барельефы! Я понятия не имела, где среди них упрятан ближайший вход. Видела я только пышное крыльцо возле набережной, но до него оставалось еще более полукилометра.

На самом деле я не могла убежать. Хотя бы потому, что бежала на своих двоих и с рюкзаком, а эльфы были конными. Но что я должна была делать? Просто стоять и ждать, пока меня сцапают? Нет, спасибо. Я схватилась за лямки рюкзака, чтобы он меньше мотался, следила за ритмом дыхания и неслась так быстро, как позволяли ноги. Я смотрела на ступени крыльца и не оглядывалась. Перестук копыт говорил, что эльфийские кони тронулись и пошли рысью. То есть эльфы следовали за мной, но, возможно, не собирались меня ловить – и на это была единственная надежда.

Несколько секунд словно выпали из сознания. Только что меня от спасительного крыльца отделяли десятки метров, и вот я уже рву на себя тяжелую дверь… Дверь шла туго. Если бы меня хотели поймать, это было бы очень легко сделать. Но меня не поймали. Я юркнула в полутемный коридор и полетела вверх по лестнице. Были слухи о том, как эльфы искали кого-то на улицах, но я никогда не слышала, чтобы они заходили в дома.

Я даже знаю, почему. Когда дому что-то очень не нравится, это становится ясно сразу и всем. Золотой Астре очень не нравились эти эльфы. Дневной свет померк у нее внутри, будто в небе собиралась гроза. На самом деле это темнели оконные стекла. Витражи в дверях тоже перерождались: металл почернел, голубые и красные стекляшки налились сумрачно-синим… Дома очень редко меняются при дневном свете и еще реже меняются у кого-то на глазах. То, что я это видела, означало, что Астра пришла в ярость.

Я остановилась на лестничной площадке. Сердце колотилось в горле, под ребрами резало так, будто нож воткнули. С трудом переводя дыхание, я сбросила рюкзак на пол и осторожно выглянула в окно.

Эльфы остановились у крыльца, но не спешились. Наверняка они тоже чувствовали злобу Астры. В таком настроении, как сейчас, она вполне могла обрушить на них часть стены. И все-таки они не уходили. Ждали чего-то? Что я выйду? Выходить я, разумеется, не собиралась. Несколько этажей, пара переходов, и я доберусь до крытого моста над рекой, а там рукой подать до вокзала…

Я впервые видела эльфов так близко. Раньше только замечала издалека, пару раз, когда дежурила с ребятами у границы анклава. Блеклые силуэты и не больше того.

Лошади у них были странные. Высоченные – метра два в холке, стройные, как ахалтекинцы, изжелта-серой масти. По-настоящему удивительными были не стати, а то, как кони себя вели. Нормальная живая лошадь смотрит по сторонам, машет хвостом, дергает ушами, ищет, где перехватить травинку. Эльфийские лошади, неподвижные и равнодушные ко всему, казались то ли механическими, то ли мертвыми.

Сами эльфы напоминали своих же лошадей – высоченные, тощие, длиннолицые, похожие друг на друга. Даже волосы у них были того же оттенка, что лошадиная шерсть. Эльфы сидели неподвижно, глядя прямо перед собой, молча.

Я наконец отдышалась, подняла рюкзак и зашагала вверх по лестнице. Если я ничего не путала и если Астра не сильно изменила планировку, выход на мост был то ли с пятого, то ли с шестого этажа.

По пути мне подумалось, что Астра могла рассердиться из-за меня. Приятная, признаться, была мысль. Хорошо бы это оказалось правдой. Астра никогда не была жилым домом и потому действительно не хотела, чтобы в ней жили. Но в ней всегда работали. Давным-давно Астру построили как здание фабрики. Я работала в Астре и, значит, принадлежала ей. Астра встала на мою защиту… Я видела, как она успокаивается – медленно, но все-таки прямо на глазах. Стекла светлели, краска на стенах меняла оттенки.

Когда я вышла на мост, дождь пошел снова. Стеклянные перекрытия потеряли прозрачность. Мост был из стали и стекла. Издалека он напоминал хрустальную змею, перегнувшуюся над медленной рекой. Иногда он сверкал на солнце, иногда – нет. Наверно, это тоже что-то значило. Те, кто работал возле набережной, могли бы что-нибудь рассказать…

* * *

Я успела на электричку, но чуть не пропустила свою станцию. Адреналин схлынул. Я начала засыпать, привалившись к окну. Эльфы так напугали меня, что я перестала бояться квартиры с ее нюансами. Я могла думать только о том, что сниму эту квартиру – в добром доме, поросшем мхом, в десяти минутах ходьбы от платформы, – и успокоюсь наконец, и смогу отоспаться по-человечески.

Наталья стояла на платформе, заметная издалека. Высокая, полная, в зеленом дождевике, она была похожа на елку. Об этом я ей и сообщила, подойдя. Наталья засмеялась. Дождь еще моросил. Я протянула руку, собрав горсть капель, и умылась ими.

– Чуть не уснула по пути, – призналась я.

– Сейчас мы тебя кофе напоим, – пообещала Наталья. Потом она выпрямилась и глянула куда-то поверх моей головы. Я оглянулась.

– Смотри, прелесть какая, – сказала Наталья, разулыбавшись.

«Кому прелесть, а кому и не особо», – подумала я.

Электричке надоело работать, а может, ей не нравился дождь. Она закапризничала, начала пыхтеть, щелкать дверями и ездить вперед-назад: метр туда, метр обратно. Пассажиры сначала завозмущались, потом испугались. Машинист выскочил на перрон и принялся громко стыдить электричку и увещевать ее, точно лошадь. Наверно, невежливо было на него пялиться, но он так смешно разговаривал со своим поездом и так ласково его ругал. Он совсем не сердился. Смотреть на него было весело, и как-то становилось легче на душе.

Наконец, машинист запрыгнул в кабину, электричка тронулась, а мы пошли к спуску с платформы.

– Хозяйку зовут Валентина Петровна, – сказала Наталья, – она живет в двух кварталах от этого дома. А в квартире, которая сдается, раньше жила ее дочь. Она поехала на север навестить бабушку, мать хозяйки.

Наталья не закончила фразу. Я договорила про себя: «И осталась на севере». Мне не нужно было объяснять, о чем можно и нельзя говорить.

Улица так заросла, что мы шли словно через парк. Ветви деревьев почти смыкались над головами. Листья шелестели на ветру. Я заметила, как вдалеке проехала машина, и подумала, что здесь наверняка работают бензиновые двигатели. Как раньше…

– Наташа.

– Что?

– Может, расскажешь про нюансы? Или хочешь сделать сюрприз?

Наталья вздохнула:

– Есть хороший нюанс, есть плохой. С какого начинать?

– С плохого.

Она невесело усмехнулась:

– Узнаю Вику. Хозяйка хочет фотографию.

– Какую фотографию? – я нахмурилась.

– Фотографию дома, в котором жила ее мать. На севере.

Я остановилась. Наталья не смотрела на меня, и потому прошла еще пару шагов. Обернулась через плечо. Я не собиралась ее нагонять. Наталья покачала головой, но вернулась.

– Вика, – сказала она мягко, – не сердись.

– Я зря приехала. Зря надеялась. Как я могу не сердиться?

– Вика, не все так страшно. Я тебе помогу. Я же обещала. Я уже кое-что придумала, – она тронула меня за плечо. Я дернулась.

Я слишком устала, чтобы начинать ругань. Если честно, мне вообще не хотелось с ней разговаривать. Лицо у меня, наверное, было страшное. Наталья даже побледнела. Плечи ее опустились.

– Вика.

– Я правильно понимаю, что фотографии из архива и спутниковые съемки хозяйку не устроят?

– Да, конечно.

– Тогда о чем ты думала?

У меня вообще-то замечательный рюкзак. Легкий, очень удобный, никогда не натирал. Но сейчас лямки почему-то врезались в плечи. «Начало октября», – подумала я. На дворе начало октября. Скоро придут заморозки. Скоро Астра примется разбираться с людьми, которые в ней ночуют. Все общежития города переполнены. Все дома, согласные быть жилыми, переполнены. Те, кому повезло найти койку, может, и хотели бы приютить друзей. Но этого просто нельзя делать. Опасно. Если разозлить дом, в лучшем случае он выставит жильцов на улицу.

В худшем – убьет.

Я знаю, что Наталья думала об этом.

Она снова вздохнула. Она избегала смотреть мне в глаза. Тяжело повела плечами, и ее зеленый дождевик зашуршал.

– Вика, ты же меня знаешь, – теперь слова ее звучали почти жалобно. – Я обо всем подумала… все проверила. Нужный дом – рядом со станцией метро. Я навела справки. У меня есть знакомые, которые знают человека, который умеет уговаривать метро… – она запнулась.

– Наташа, – сказала я. – Сегодня возле Астры видели эльфов.

– И… что? – она растерялась.

– Они погнались за человеком и чуть его не поймали.

Наталья помолчала. Она понимала, что я имею в виду. Я сощурилась.

– Ладно, – сказала Наталья наконец. – Вика, ты сегодня обедала?

– Нет. Думала попозже сходить и не успела.

– Давай я тебя покормлю хотя бы. В качестве извинений.

Я хмыкнула:

– Спасибо.

– Только сначала, – Наталья взяла меня за рукав, – сходим все-таки к хозяйке. Она в квартире сидит и ждет.

Я закатила глаза:

– Наташа, ну зачем?

– Я прошу.

* * *

Дом и правда весь зарос мхом. От подвала до самой крыши, все пять его этажей укрывал зеленый ковер. По углам поверх мха тянулись вьюнки и дикий виноград, а двор перед домом напоминал джунгли. В зарослях играли дети. Скрипели качели. В лиственном гроте, будто под крышей, дремала женщина с коляской – то ли немолодая мама, то ли юная бабушка.

Мне стало грустно. Это был хороший, добрый дом. В нем наверняка жилось уютно… Но почти сразу мне пришла другая мысль: а почему эту квартиру до сих пор не сдали? Квартирный вопрос нынче суров как никогда. Хозяйка здесь не живет. Почему в квартиру просто не вселились самовольно?

Чуяло мое сердце, что нюансы еще не закончились. «Ладно, – подумала я. – Зато будет о чем рассказать».

– Первый этаж, – зачем-то пояснила Наталья.

Изнутри подъезд не выглядел привлекательным. Он напоминал пещеру. Было очень темно и холодно, даже холоднее, чем на улице. И повсюду рос мох. Стоячий воздух наполняли запахи перегноя. Наталья с удивительной ловкостью скользнула в какой-то закоулок и потянула меня за собой. Я нащупала ногой ступени. Чудилось, что мы идем по подземному ходу, точно какие-то спелеологи. Я даже удивилась, увидев наконец перед собой простую дверь в облупившейся рыжей краске.

Наталья вдавила кнопку звонка.

Отворили нам тотчас, словно хозяйка дежурила у двери. Может, и дежурила.

Она выглядела старше своих лет. Седая, неровно покрашенная, в заношенной одежде. За ее спиной горел тусклый желтый свет. То ли где-то лампочки не хватало, то ли сорокаваттные ввернули. Хозяйка робко заулыбалась. Она смотрела мимо Натальи, только на меня. У нее было такое лицо, словно она меня заранее боялась. Я подумала, что у меня, наверное, очень мрачный вид.

– Это вы Вика? – выговорила она.

– Да. – Я покопалась в памяти. – Здравствуйте, Валентина Петровна.

– Здравствуйте, здравствуйте… проходите, пожалуйста, не надо разуваться, тут не очень чисто, простите…

Наталья шагнула вперед. Я вошла следом.

– Проходите на кухню, пожалуйста… Я чаю налью.

Я пожала плечами – чаю, так чаю.

А хорошая была квартира. Пускай и маленькая, как нора. Ничего не имею против нор. Хорошо было бы сейчас влезть в берлогу и впасть в спячку… Мебели здесь исполнилось, должно быть, уже полвека. Кухонный шкаф выглядел антикварным. Холодильник – «ЗиС».

– Вы меня простите, – очень тихо сказала хозяйка, разливая чай в чашки со сколами. – Наталья сказала, что вы можете… помочь.

Помочь?

Я покосилась на Наталью. Та сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела королевой.

– Наталья ведь вам рассказала… про ситуацию?

Я кивнула.

– Понимаете… – хозяйка встала возле плиты, руки ее судорожно стиснули подол длинной кофты. – Этот дом строил мой отец. Потом нам дали тут квартиру. Я… мы тут с самого начала жили. И потом, когда все поменялось… дом решил, что он наш. То есть… – она потупилась, – то есть мой и моей дочки. А всех остальных жильцов он принял, потому что я попросила… Но тут такое дело…

«Нюансы», – подумала я. Мне уже становилось интересно.

– Люба к бабушке уехала, – сказала Валентина Петровна. – А там… там – север. И дом… он очень скучает по ней. Он сердится, что ее так долго нет. А там – север… Я все искала, я хотела, чтобы оттуда кто-нибудь хотя бы какую-нибудь вещь привез… Хоть фотографию. Я сама не могу, а вы девушка молодая… Вы съездите, пожалуйста, расскажите мне, что там, как… а я дому расскажу… Сфотографируйте хоть, как там теперь. Мне вместо могилки будет.

Она умолкла и низко опустила голову. Всхлипнула, вытерла глаза, прикрыла рот рукой. Я подавила вздох. Мне было ее очень жалко. Но она хотела невозможного.

– Я вас хоть бесплатно поселю, – торопливо прибавила хозяйка. – Мне денег не надо, у меня пенсия… Дом бы только успокоить…

– Я понимаю, – сказала я. – Но там – север.

– А Наталья говорила… – хозяйка замялась и посмотрела на Наталью. Я тоже на нее посмотрела. Наталья облокотилась о стол и, казалось, чего-то ждала.

– Мне ведь не жалко! – порывисто воскликнула хозяйка и снова поникла и забормотала: – Дом сердится… Я сама не могу, а вы девушка молодая… Наталья сказала, у вас пистолет есть.

Я встала.

– Наташа, – сказала я, – пойдем выйдем. На два слова.

Что меня беспокоило, так это слышимость. В таких старых домах раньше было слышно каждое слово. Но домам это не нравится. Перерождаясь, они выращивают себе отличную звукоизоляцию. Я надеялась, что этот дом не стал исключением.

Я прошла в комнату и притворила дверь за Натальей.

– Наталья, – сказала я тяжело, – ты с ума сошла?

Она смотрела на меня как ни в чем не бывало. Но я видела – притворялась. Потом Наталья притворилась удивленной:

– Вика, но ведь у тебя в самом деле есть пистолет.

– Наталья. Наталья. Ты понимаешь, что если будешь на всех углах звонить про мой пистолет, однажды его у меня просто украдут? И хорошо, если меня саму из него при этом не застрелят. Или менты за ним явятся. Они эльфов боятся, а меня чего бояться?

Наталья покачала головой:

– Ты сама сказала, что Астра тебя еле терпит, – рассудительно возразила она. – Ты мой друг. Я решила тебе помочь.

Я нашла вариант. Это еще не все. Я нашла человека, который довезет тебя до Алтуфьево. Триста метров от метро. Одна фотография. И все твои проблемы решены.

Ее железобетонная уверенность просто вымораживала.

Это Наталья. Она умеет решать проблемы. Она решит твою проблему так, что ты будешь орать благим матом и биться головой о стены. Но чисто формально не придерешься – прежняя проблема действительно решена. Теперь у тебя новые, неизведанные.

– Если мне негде жить, это не значит, что я хочу умереть.

– Вика, ты преувеличиваешь.

– На этих метрах может быть триста эльфов. Предлагаешь всех расстрелять?

– Эльфы не спускаются в метро. Если ты заметишь опасность, то сможешь просто вернуться в метро. И уехать. Тогда я попробую найти другой вариант.

Некоторое время я молчала. У меня не было слов.

– Вика? – Наталья заглянула мне в лицо.

– Офигенно, – сказала я.

* * *

Я осталась ночевать в Веденино.

Постельное белье было чистым, но сильно пахло лавандой. Хозяйка клала в шкаф саше с травами. Она, должно быть, плохо чувствовала запахи. Я принюхалась и поняла, что ночью начну задыхаться, поэтому разложила постель и отворила все окна. Пока белье проветривалось, я собралась поработать. Открыла ноутбук, подключилась к сети. Но ничего не получалось. Я не могла переключить мысли. Они снова и снова возвращались к северу и эльфам.

Я проверила, плотно ли задернуты шторы. Потом погасила свет, чтобы снаружи не было видно силуэта, и достала пистолет.

…Обедать с Натальей я не пошла. Разговаривать с ней мне было тягостно. Я не хотела обидеть ее неблагодарностью. У меня просто не осталось сил. В последней попытке убедить ее, что ни на какой север за смертью своей я не поеду, я стала жаловаться, что у меня мало патронов. Это была чистая правда. Их осталось пятьдесят две штуки – одна полная коробка и два патрона в магазине.

И на что я только рассчитывала? Я ведь знала Наталью. Она даже обрадовалась.

– Я достану тебе патроны! – бодро пообещала она.

Я помолчала.

– Девять на девятнадцать.

– Что?

– Патроны девять на девятнадцать.

– А что это значит? – полюбопытствовала Наталья.

– Неважно. Просто запомни. И еще оружейную смазку.

И запасной магазин, если найдешь. Для Ярыгина.

У меня даже смазки не было. И я не тренировалась с тех пор, как началось изменение. Не хотела тратить патроны, берегла на черный день. Я не пыталась представить, как должен выглядеть этот черный день и от кого я буду отстреливаться.

– Хорошо, – сказала Наталья, – я запомню.

– И еще. Тому человеку, который обещал довезти до Алтуфьево, ты тоже раззвонила про пистолет?

– Нет, – она замотала головой.

– И то хлеб.

В дверь заскреблась хозяйка.

Когда она услышала о моем согласии, то обрадовалась до слез. Я почувствовала себя неловко. Хозяйка плакала и улыбалась одновременно, благодарила то меня, то Наталью, бормотала какую-то чепуху. Кажется, она собиралась испечь для меня пирожки. Я села на древний продавленный диван и молчала. Как вышло, что я решилась? Большая глупость. Самоубийственная глупость. Слишком уж я устала. От сильной усталости инстинкт самосохранения начинает сбоить. В конце концов я подумала, что так выйдет гораздо веселее. Какая у меня альтернатива? Дожидаться, пока Астра уронит на меня кирпич? Безуспешно искать койку в общежитии или угол у друзей? Замерзнуть на улице? Правда, никто не знает, что эльфы делают с теми, кого изловят…

Мы попрощались. Счастливая хозяйка передала мне ключи и предупредила, что верхний замок заклинивает. Наталья излучала оптимизм. Наверно, она уже просчитывала, за какие ниточки подергает и какие комбинации построит. Это у нее в крови.

…Я вытащила магазин, отвела затвор и заглянула в патронник. Потом прицелилась в лунный блик на стене и очень медленно отжала спуск.

Хорошо бы мне вообще не пришлось стрелять.

Перед тем, как лечь спать, я снова подключилась к сети и открыла спутниковые карты. Карты были старые, снятые задолго до изменения. Вполне возможно, сейчас они уже не отражали действительности. Дома могли разрастись или передвинуться. Несколько минут я смотрела на дом, который пообещала сфотографировать. Даже провела пальцем по монитору, обозначая маршрут. Потом померила его встроенной в карту линейкой. Наталья почти не лукавила – вышло триста двадцать метров по улице.

Хорошо бы все обошлось.

Утром, собираясь на работу, я видела, как хозяйка разговаривает с домом. Она ходила под окнами, одетая в ту же затрапезную кофту, и то и дело притрагивалась ладонями к стенам. Губы ее шевелились. Неожиданно я осознала, что чувствую настроение дома. До сих пор мне казалось, что царящая здесь атмосфера покоя и уюта – это просто тишина маленького городка. Сейчас дом откликался хозяйке. Его чувства и мысли текли и вздымались вокруг теплыми волнами. Дом был добрым, скромным и ласковым, совсем не похожим на властную и суровую Астру. Дом воспринял обещание и поверил, что оно будет выполнено.

Я вздохнула.

* * *

Наталья отзвонилась мне в то же время, что и вчера, – около пяти часов. Голос ее звучал бодро и немного взбудораженно.

– Вика! – потребовала она. – Тут написано «Барнаул», но по-английски! И еще «картриджи». Такие годятся?

Я поморщилась и зашипела. Леша покосился на меня.

– Наталья, секунду.

Я вышла из комнаты и закрылась в туалете.

– Алло?

– Тут написано «Барнаул» по-английски! – повторила Наталья. Почему-то этот факт ее взволновал.

– Да, – сказала я. – Это картриджи из Барнаула. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?

– Такая красно-зеленая коробка. Тяжелая!

Мне захотелось удариться лбом о стену.

– Наталья. Там есть обозначение «девять на девятнадцать»?

– Сейчас посмотрю… а, да! Есть!

– Значит, годятся.

– Сколько брать?

– Сколько унесешь.

В трубке зашуршало, Наталья замялась.

– Они очень тяжелые, – сказала она наконец. – Я пять коробок возьму.

Мы поговорили еще немного и выяснили, что Наталья принесет банку чистящей смазки, а запасного магазина добыть не смогли, вернее, добыли какой-то, но он оказался бракованным. Я провела ладонью по лицу и подумала, что отделалась малой кровью.

– Вика, – сказала Наталья напоследок, – я созвонилась с Мишей. Он свободен в воскресенье и будет ждать тебя возле Боровицкой. Телефон его я тебе эсэмэской сброшу.

– Спасибо.

Раньше, до того, как все изменилось, мне нравилась фразочка «перед смертью не надышишься». Я повторяла ее к месту и не к месту. Когда Наталья отключилась, я подумала, что теперь-то прочувствую значение этой фразы сполна. Четверг, пятница, суббота – достаточно времени, чтобы сойти с ума в ожидании.

Но как-то не вышло.

Наверное, дело было в доме Валентины Петровны. Он искренне поверил мне и приютил меня с любовью и теплотой. И Астра перестала на меня сердиться. Я перевезла вещи, хорошо спала, решила пару старых рабочих проблем. У меня не получалось чувствовать опасность. Я и не стремилась о ней думать. Какой в этом смысл? Через три дня мне понадобится вся моя выдержка. Глупо было бы потратить ее заранее.

* * *

…Мишу, повелителя метропоездов, было видно издалека. Он курил возле вестибюля станции, разглядывая меня, пока я подходила быстрым шагом. Рюкзак у него оказался точно такой же, как у меня, только другого цвета: у меня – синий, а на плече Миши висел зеленый. И весь Миша был зеленый и пятнистый – в полевой форме и берцах «Англия». Выглядел он внушительно – косая сажень в плечах, почти два метра роста. Голубоглазый блондин. Он посмотрел на меня сверху вниз и поздоровался.

– Привет, – сказала я, глядя на его ботинки. – Не промокают?

– А я их влагооталкивающей, – сказал Миша.

– Это правильно.

– Ну, поехали? – Миша кинул окурок в урну.

– Ага.

Когда он развернулся, я заметила под курткой милицейскую дубинку. «Интересно, – подумалось мне, – это в метро ездить опасно или он собирается выйти вместе со мной?» Миша шел быстро, не оглядываясь. Я подумала, что я ему, похоже, не нравлюсь. Но в этот самый момент Миша присел на корточки возле запертой стеклянной двери, развернулся и подмигнул мне. Я невольно улыбнулась.

Мягким движением Миша приложил ладонь к замку – так же, как Валентина Петровна притрагивалась к стенам своего дома. Взгляд Миши расфокусировался, он приоткрыл рот и тихо-тихо зашипел. Просто выдохнул: «Ш-ш-ш-ш…» Я услышала, как щелкнул замок – так, как щелкает пистолет при холостом спуске. Миша поднялся и с видом джентльмена отворил передо мной дверь. Он выглядел донельзя довольным собой.

– Спасибо, – сказала я. – А поезда ты так же уговариваешь?

Миша хмыкнул.

– Это же просто замок, – ответил он. – Поезда все непростые. Ломаются как целки… Извини, – он ухмыльнулся.

Я пожала плечами.

В вестибюле царила полная тьма. Миша достал фонарик и посветил в сторону эскалаторов, словно приглашал в свое царство. Я пригляделась и поморщилась. Станция отрастила себе какие-то противоестественные подземные джунгли. Разве могут растения жить в такой темноте? Выгнутые, перекрученные стволы и ветви слегка покачивались под лучом фонарика. Они были мутно-белесыми и осклизлыми.

– Нас здесь не съедят? – спросила я.

– Не должны, – весело отозвался Миша. – Осторожно на ступеньках. Очень скользкие.

По соседнему эскалатору струился ручей. Часть плафонов раздавили лианы. Я вдохнула сырой воздух. Что-то здесь казалось мне странным. «Офигенно, – подумала я с сарказмом. – Здесь же все странное, вообще все». Но что-то было неестественным даже в контексте. Спустя минуту я поняла. В мрачном подземелье должно пахнуть гнилью и затхлостью. А пахло в метро так же, как всегда пахло в метро. В смысле, так же, как раньше.

Мы прошли уже половину эскалатора, почти на ощупь. В густой темноте впереди прыгал луч Мишиного фонарика. Я потянулась в сторону и потрогала скользкий побег.

– Миша, – окликнула я, – а что это за лианы? Это ведь не растения. Это такие грибы?

Он остановился и посветил фонариком в мою сторону. Я увидела, что он улыбается.

– Нет, – сказал Миша. – Ни то, ни другое. Это пластик. И резина.

– Офигенно! – Я почувствовала что-то вроде восхищения. – Само метро настолько изменилось?

– Да. Пошли быстрее. Ты сейчас еще раз удивишься.

– Куда уж дальше-то?

Миша засмеялся.

Я успела решить, что пластиковые джунгли заполняют метро целиком. Но они быстро закончились. Миша объяснил, что для огромного организма метро они – что-то вроде ресничек для беспозвоночных. С их помощью метро прислушивается и принюхивается к тому, что происходит снаружи. Из-за того, что с виду эти выросты похожи на щупальца, ходят слухи, будто они могут кого-то схватить и утащить. Но это чистейшее вранье и выдумки. Если метро захочет убить, то поступит так же, как дома наверху, – обрушит своды. Может ударить током. А реснички у него нежные.

Внизу, на станции, было сухо. Я потянула носом воздух: похоже, вентиляция работала.

– А теперь, – сказал Миша, – сюрприз. Фонарь сейчас выключу, не пугайся.

– Ага.

Стало темно. Я улыбнулась. Миша явно гордился своими умениями и радовался, что их есть кому показать. Меня и правда одолевало любопытство. Почему-то было совсем не страшно.

Я услышала шаги: Миша удалялся. Потом он вдруг заорал во всю глотку:

– Э-э-эй! Лапа-а-а! Я пришел!..

И вспыхнул свет. Я зажмурилась от неожиданности. Свет показался слишком ярким, я даже заслонила глаза рукой. Проморгавшись, я увидела счастливого Мишу: он стоял впереди, широко раскинув руки. Он снова заорал, окликая «лапу», и в ответ донесся далекий вой и негромкий перестук колес. Я вспомнила, как машинист в Веденино уговаривал электричку, и подумала: «Вот, значит, кто – лапа». Миша оглянулся, и я подмигнула ему.

– На самом деле, – сказал он, расплывшись в улыбке, – я вчера прогнался на ней.

– Что?

– Я вчера подготовил все. Лапа не любит далеко от кольца уезжать. Я ее долго уговаривал.

– Спасибо.

Станция изменилась, но не сильно. Переродились только материалы. Пол, кажется, стал металлическим и чуть ли не золотым. Его покрывал тонкий и отчетливый орнаментальный узор. Бронза, вроде, должна была окислиться? Золотой пол ясно мерцал, отражая свет. Я подняла взгляд: барельеф на дальней стене стал смутным, лица исчезли. Стилизованное дерево выглядело теперь просто деревом, темно-алым на золоте. Опоры арок истончились и вытянулись, овалы проходов сильнее прогнулись внутрь. Белый потолок остался белым, но цвет его приобрел глубину и радужный отлив, как у лунного камня.

Подъехавшая Лапа фыркала и сопела на Мишу. Миша хлопал ее по синим бокам, приговаривая: «Ну ты моя хорошая, ну ты красавица». Потом позвал меня.

– Поговори с ней, – посоветовал он.

Лапа вздохнула, как умеют вздыхать поезда, и открыла двери.

– Я не умею, – сказала я смущенно. – У меня никогда не получалось с ними разговаривать.

– Да что тут уметь? Ну представь, что с собакой говоришь.

Я помотала головой. Так непривычно! Астру я никогда не сравнила бы с животным, и дом Валентины Петровны тоже. Дома были существами самодостаточными и самоуверенными – даже те из них, кто хорошо относился к людям. А Лапа, похоже, хотела общаться.

– Лапа, – сказала я, – Лапа…

Я осторожно дотронулась до стекла в окне. Свет внутри вагона загорелся ярче.

– Привет, Лапа. Поедем на север?

Электричка щелкнула половинками дверей.

– Поедем, – радостно перевел Миша, – поедем!

Я улыбнулась.

– Ты же сам сказал, – напомнила я Мише, – что они капризные. И метро не работает, потому что их невозможно уговорить. Как же у тебя получается?

Миша смешно сморщил нос.

– Уговорить ее работать нельзя, – ответил он. – Они не хотят работать. Но мы и не работаем. Я сказал Лапе, что это приключение.

Приключение. Вот как.

Я вспомнила эльфов на крыльце Астры. Их одинаковые невыразительные лица и прямые спины. Их неподвижных лошадей. На душе стало скверно. Я зябко повела плечами.

Да что это я. Для Миши это действительно приключение. Тем более – для Лапы.

– Миша, – сказала я, – ты когда-нибудь видел эльфов?

– Нет, – откликнулся он. – Как думаешь, удастся увидеть?

Я не ответила.

Лапа здорово разогналась. Миша время от времени стучал по стеклам костяшками пальцев, и она отвечала ему звериным воем. Мне стало интересно, в каких отношениях находятся поезда с самим телом метрополитена. У Лапы есть какой-то разум. Может, он невелик, но она умеет выходить на контакт и ей нравится общаться. А тоннели, станции, эскалаторы? У них есть органы чувств, есть желания и предпочтения. Лапа – паразит? Симбионт? Или, может, составная часть, полуавтономный орган? Пройдет несколько лет, все успокоится, и тогда непременно должна возникнуть новая наука. Интересно, как ее назовут. Необиология?

Главное – чтобы нам сегодня удалось не увидеть эльфов.

И тогда я это все увижу сама. И все будет хорошо.

Я достала из рюкзака фотоаппарат и сфотографировала Мишу. Он заулыбался. Лапа с радостным кличем пронеслась мимо очередной станции. На станции вспыхнул и погас свет. Кажется, это была Менделеевская.

– Она сама свет включила? – спросила я. – Или это такое «здравствуйте»?

– Не знаю. Слушай, а как ты с Наташкой познакомилась?

– В интернете. Зацепились где-то языками случайно.

– А я в магазине. В военторге. Она камуфляж покупала, – Миша фыркнул. – Такая тетушка! Но она классная.

– Это верно.

Миша помолчал.

– А где ты живешь?

– Пока не знаю.

– То есть как?

– До сих пор жила на работе, – объяснила я. – Деловой центр «Золотая Астра». Но Астра сердится. Не хочет, чтобы в ней жили. Если получится сейчас сфотографировать, что заказывали, буду жить в Веденино. Это за городом.

Миша замялся. Я видела, что он ищет тему для разговора, и решила помочь.

– А как ты понял, что умеешь разговаривать с поездами?

Он улыбнулся и пересел поближе ко мне: Лапа сильно шумела, приходилось ее перекрикивать.

– Да как и все, – сказал он, – случайно. Тогда метро еще работало, но плохо. Толпа народу на платформе стояла, полчаса поезда не было, все матерились. Я заглянул в тоннель и как заору: «Эй там, выходи уже!» Чисто в шутку. Ну, он и выехал.

– Это Лапа была?

– Нет, это на другой ветке было. Пацан выехал. Я его Мурзиком назвал.

Я подняла брови.

– А как ты отличаешь – пацан или девка?

Миша почесал в затылке:

– Не знаю. Они как-то сами говорят.

Вслед за ним и я призадумалась. Я поймала себя на том, что всегда считала Астру женщиной, просто потому, что она – Астра. А вот дом Валентины Петровны мне показался мужчиной. Верней, дедушкой. Интересно. А вдруг все наоборот? Дом в Веденино – бабушка, а Астра – хозяйственный и властный мужик.

– …а я говорю ему: «Ты чё, Мурзик? Ты рамсы попутал, Мурзик!» – смеясь, продолжал Миша. – Ничего! Нормально доехали.

* * *

Доехали мы нормально. Разве что слишком быстро. Я только начала собираться с духом, а Лапа уже тормозила. Остановившись, она подала замысловатый сигнал – словно пропела что-то. За окнами было темно, хоть глаз выколи. Свет в вагоне тоже стал угасать. Миша снова включил фонарик.

– Она нас подождет, – уверенно сказал он. – Ей очень интересно, что мы расскажем.

Я помолчала.

– А ты собираешься со мной?

Миша отвел полу своей куртки и посветил фонариком на дубинку.

– Что неясно? – самодовольно бросил он.

Я улыбнулась.

Эскалатора здесь не было, но были длинные подземные коридоры. Они сплошь заросли пластиковыми джунглями. Пробраться через них оказалось намного сложнее, чем спуститься по длинному эскалатору Боровицкой. Несколько раз мы останавливались, подолгу распутывали скрученные плети, протискивались сквозь резиновую упругую сеть. Миша объяснял, что рубить живой пластик, как в кино с мачете прорубаются через джунгли, ни в коем случае нельзя. Это самый верный способ получить от метро жесточайшего пинка.

– Уж наверно, – поддакнула я. – Если оно ими чувствует, ему же наверняка больно.

– Один мужик, – сообщил Миша, – бензином их облил и поджег. Выплавил проход и поперся прямо внутрь.

– Завалило?

– В кашу размололо.

Мы дружно согласились, что нельзя быть таким идиотом, и что это премия Дарвина. Потом Миша выпрямился, разминая спину, тряхнул головой и сказал:

– Слушай! А ведь мы же сейчас эльфийскую страну увидим.

У него горели глаза.

Я вздохнула.

– Миша, эти эльфы – совсем не эльфы. Их просто так называют. Потому что длинные и бледные. И… по некоторым другим причинам. И я очень надеюсь, что никаких эльфов мы не увидим.

– Фу, какая ты неромантичная.

– Что есть, то есть.

Миша шагнул ко мне и взял меня за плечо. Лицо его светилось. Рука была крепкой и горячей.

– Ну, хватит бояться, – сказал он. – Я же с тобой.

– Я думаю, их вообще зря так боятся, – со знанием дела говорил он, пока мы выбирались на свет. – Метро вот тоже боятся до усрачки. А чего его бояться? Ты его только топором не руби и бензином не обливай, оно тебя не тронет. Я думаю, что какой-нибудь идиот какого-нибудь эльфа успел прикончить со страху. Вот они и озверели.

Мне очень хотелось ответить что-нибудь язвительное, но не хотелось ссориться с Мишей. В конце концов, он шел вместе со мной и собирался меня защищать. Мог бы и не ходить.

Он так меня заболтал, что я потеряла концентрацию. Вокруг постепенно становилось светлее. Мне казалось, впереди еще несколько метров сплошных зарослей. Вдруг Миша подпрыгнул на месте и бегом метнулся в облако золотистого сияния, выкрикнув: «Йи-ха!» Я напряглась.

Но это были не эльфы, а просто солнце. Тучи разошлись, пока мы ехали. Или, может, эльфы приказали небу над анклавом оставаться чистым. Осеннее солнце озаряло полузатопленную улицу с разбитым асфальтом, перерожденные дома и аномальный эльфийский лес. Ветер свистел меж колоссальных стволов. Деревья были очень стройными для своего роста и росли с ровным интервалом, как в лесополосах. Если смотреть понизу, то их ряды еще выглядели, как подобало, могучими колоннадами. Но стоило поднять взгляд, и они становились похожи на струны арфы. Стометровой арфы.

Может, Миша и не был так уж неправ. Эльфийская страна…

Потом я подумала, что если нам в самом деле придется спасаться от эльфов в метро, это будет непросто. Джунгли-реснички слишком густые. Успеем ли мы забраться в них достаточно глубоко, чтобы нас не достали?

За пределами анклава здания перерождались кто во что горазд и предпочитали что повычурнее. Эльфы, вероятно, не одобряли такого поведения. Здесь дома были похожи друг на друга. Как и деревья, они вытянулись к небу. Железобетон превратился в странный полупрозрачный камень, похожий на камень сводов Боровицкой. Там, где на него падали солнечные лучи, он словно сгущался, из белого становился золотистым, а кое-где – цвета топленого молока. Казалось, что дома, как аккумуляторы, собирают тепловую энергию. Почти наверняка так и было.

Улица пустовала. Вокруг царила тишина.

Улыбаясь, Миша указал вперед:

– Пошли.

Сначала я попросила его подождать. Я открыла распечатку карты и сверила маршрут. Судя по всему, дома не стали переползать с места на место. Это радовало. Больше того: с того места, где мы стояли, уже различим был край нужного дома. Едва заметный уголок, часть крыши – но это уже было что-то. Я выхватила фотоаппарат и несколько раз щелкнула. Конечно, для Валентины Петровны этого бы не хватило. Но меня успокаивала мысль о том, что у нас есть какой-то промежуточный итог, мы съездили не совсем впустую.

А вот тишина казалась подозрительной.

«Здесь столько домов, – прикидывала я, шагая за Мишей. – Неужели все нежилые?» Окна нижних этажей наглухо заросли. Не осталось ни следа. Но окна были – они начинались приблизительно на высоте двадцатого этажа. Смотрел ли в них кто-нибудь? Какой-нибудь эльф – бледный, равнодушный, похожий на силуэт из некрашеной бумаги. О чем думают эльфы? Они никогда не пытались разговаривать с людьми. Никто не видел, чтобы они хотя бы между собой разговаривали. «Может, они вообще неживые сами по себе, – вдруг подумала я. – Как их лошади. Может, они просто чьи-то органы. Пальцы Севера, как джунгли – нервы метро». Мысль показалась мне неприятно логичной. Если разумна колоссальная Астра, почему не может быть разумен анклав?

Мы успели пройти метров двести.

– Твою мать! – сквозь зубы произнес Миша. Я выглянула из-за его плеча и беззвучно повторила за ним.

…Раньше это было собакой.

Оно и сейчас напоминало собаку. Кого-то вроде крупной борзой. Или, возможно, гепарда. Но движения оставались собачьими. Собака угрожающе наклонила голову и шла к нам. Солнечные лучи бликовали на ее чешуе. Шерсть превратилась в чешую – гладкую, молочно-белую.

Собака была не одна. Похоже, целая стая бездомных псов переродилась. Первым мы заметили вожака. За ним шли другие.

– Мы влезли на их территорию, – сказал Миша. – Стой тихо.

Я окаменела. Пока на глаза нам показались четыре пса. Я настороженно огляделась. По крайней мере, нас не окружили. Или я просто не видела? Нас могли выслеживать от самой станции. Меня охватила злость. Нам осталось пройти совсем немного. Но отсюда дом заслоняли деревья. Я могла сфотографировать только угол, немногим больше того, что уже сняла. Я сознавала, что этого не хватит.

Вожак остановился.

Миша очень медленно сделал шаг в сторону.

Пес разинул измененную пасть. Лаять он не мог, зато попытался зарычать: из глотки вырвались тошнотворный скрежет и шипение. Налитые кровью глаза тяжело смотрели из дыр в белом черепе. Клыки отросли, будто у древнего смилодона. С двух сторон подтягивалась его стая. Я насчитала больше десятка измененных собак, одинаково белых, чешуйчатых.

Вожак немного подождал и снова пошел на нас.

Миша вытянул на свет дубинку и выпрямился, держа ее на отлете. Он заслонял меня собой. Я понимала: есть шанс, что собака не станет связываться с большим, сильным и вооруженным человеком. Или наоборот. Угроза могла разозлить ее еще сильнее. Пес был здесь не один, он вел стаю. Пятьдесят на пятьдесят.

– Если прибить вожака, – сказал Миша, – они разбегутся.

Он не оборачивался ко мне, потому что смотрел в глаза вожаку, рассчитывая «переглядеть» его. Вожак снова заскрежетал измененным горлом. Его сородичи подбирались ближе. Они молчали, но смотрели так же исподлобья, со злобой. У некоторых чешуя на затылке и плечах разрослась шипами и гребнями, как у динозавров, у других тела остались гладкими. «Здесь где-то логово со щенками? – предположила я. – Или стаю кто-то гонит?» Я не могла понять, отчего собаки так себя ведут.

Миша похлопал дубинкой по ладони.

Вожак рванулся к нему, но отскочил, когда Миша отмахнулся дубинкой. Миша прошипел что-то нецензурное.

Я посмотрела в сторону метро. На здание станции падали солнечные лучи. Деревья мирно шумели. В лужах плыли опавшие листья. Я была готова спасаться от эльфов. Но бросить все из-за собачьей стаи?

Вожак снова прыгнул. На этот раз он вцепился зубами в дубинку. Миша ударил его ногой, вырывая оружие из пасти. Сдавленный скрежещущий рык подхватила вся стая. Псы приближались. Их клыки влажно блестели. Миша выматерился в голос и крикнул мне:

– Беги!

Я сняла рюкзак, достала пистолет, приняла стойку, глубоко вдохнула, прицелилась и выстрелила.

Удар пули отшвырнул вожака. Он дико закричал. Вой резанул по ушам. Я целилась в сердце и попала. Я неплохо стреляю. Соображаю, к несчастью, хуже. Чешуя оказалась очень прочной. Вероятно, это была не измененная шерсть, а костяные выросты. Пуля застряла в мощных пластинах на груди собаки. Пластина раскололась, побежала струйка крови. Но рана не выглядела серьезной.

Сейчас вожак стоял ко мне боком. На боках чешуя была мельче и наверняка тоньше. Я выстрелила еще раз. Вожак пошатнулся, поджал заднюю лапу и захрипел. Несколько собак сорвались с места и сбежали, но остальные не шелохнулись. Я молча выругалась. Череп у эльфийской собаки уж точно непробиваемый. Я что, должна в глаз попасть? В цель размером с квадратный сантиметр? Я такого и по неподвижной мишени не отработаю.

Вожак упал.

Медленно, один за другим, псы разошлись. Все они молчали и, казалось, напоследок окидывали нас испытующими взглядами.

Я перевела дыхание и выпрямилась. Хотелось потереть лицо, но я боялась разомкнуть хват на рукояти пистолета. Наконец я сняла его с боевого взвода, потрясла головой и обернулась к Мише.

Он смотрел на меня, открыв рот.

– Я думал, ты…

– Что?

– Сдурела со страху, – честно признался он, – и бежать не можешь.

Он не спросил, умею ли я стрелять. Это он понял сразу.

Я оценила.

– А смысл? – я пожала плечами.

– Откуда у тебя пистолет?

– Из клуба. Он спортивный. Разрешения у меня нет.

– Это как?

Я вздохнула. Не люблю вспоминать тот день.

– Когда все началось, – объяснила я, – мы с друзьями были на тренировке. На севере. Отовсюду полезла дрянь. Но у нас было оружие. И классный инструктор. Так что мы спаслись.

– Какая дрянь? – Миша все еще выглядел растерянным. – Эльфы?

– Нет. Никого живого. Только камень вроде этого, – я махнула рукой в сторону измененных домов. – Белый, полупрозрачный. Он рос очень быстро, по метру в секунду. Такими толстыми шипами. Пули его хорошо разбивали.

– Ясно… – выговорил Миша. Удивление не отпускало его. – А где они теперь? Твои друзья?

– Нас было четверо. Одну девушку выгнал ее дом. Она улетела в Новосибирск, к родителям. Сейчас у нее все в порядке, мы переписываемся. А еще два парня пошли на север. Уже после того, как сформировался анклав. В разведку и, может, забрать свои вещи из квартир, если получится.

Я умолкла. Миша понял и кивнул:

– Они не вернулись.

– Да, – сказала я. – Поэтому я боюсь эльфов.

Миша подобрал свою дубинку и внимательно изучил следы, которые оставили на ней зубы эльфийской собаки. Я тоже пригляделась. Похоже, собака не перекусила ее напополам только случайно. «Неудивительно», – подумалось мне. Если грудные пластины брони держат пулю из «Ярыгина» с семи метров, то клыки должны быть еще крепче. Усилие челюстей даже представить страшно.

– Ладно, – вслух подумал Миша. Лицо у него было странное. – Пошли дальше. Совсем недалеко осталось.

Я наклонилась к рюкзаку – достать фотоаппарат.

– Ты это! – вскинулся Миша. – Пистолет держи!

«Что-то одно я должна была забыть», – подумала я безнадежно, глядя в раскрытое нутро рюкзака. Я забыла ремень для фотоаппарата. А еще стоило бы попросить Наталью достать для меня кобуру. Об этом я тоже забыла. Признаться, больше всего сейчас мне хотелось рвануть бегом к дому Валентины Петровны, отщелкать его раз сто и побежать к метро еще быстрее.

Миша понял причину моих страданий и засмеялся.

– Давай сюда свой фотик, – сказал он, – я отщелкаю.

А ты будешь артиллерия. Бди. Чувствуй себя гаубицей.

– А ты умеешь стрелять?

– В армии служил, – сообщил Миша. – Но пистолет твой не возьму. Ты умеешь попадать. Пошли.

Я улыбнулась:

– Подожди минуту. У меня запасного магазина нет.

– Понял, – сказал Миша и забрал у меня фотоаппарат. Он еще раз сфотографировал угол дома и положил фотоаппарат в карман куртки, а потом присел на корточки рядом со мной и смотрел, как я снаряжаю магазин. «Правильная мысль, – вполголоса заметил он. – Кто их знает, этих эльфов. Лишние два выстрела могут решить». Я молча согласилась.

Когда мы выпрямились, возникла секунда неловкости. Миша задумчиво пошевелил челюстью и ухмыльнулся.

– Иди сзади, как раньше, – велел он. – Снайпер должен находиться в безопасном месте.

– Миша, я не снайпер.

– Да, ты милая скромница! – фыркнул он.

За следующие пятнадцать минут ничего плохого не случилось.

Мы добрались к дому, и Миша отщелкал его с двух сторон – с тех, что выходили на дорогу. Он хотел обойти дом кругом, но я упросила его не соваться. Во дворах густо разрослись эльфийские рощи. Кто его знал, что там росло, кроме кустов и деревьев? Там могли оказаться и другие собаки. Миша не стал долго спорить.

Зайти внутрь мы не могли, потому что дом избавился от подъездов. Крыльца оплыли как свечи, а на месте дверей белел чистый гладкий камень. Окон, как и повсюду окрест, не было до самых верхних этажей.

Миша зашел мне за спину, открыл мой рюкзак и аккуратно положил фотоаппарат внутрь. Застегнув молнию, он похлопал меня по плечу и сказал:

– Ну все. Поехали домой. Облегчение, правда?

– Передать не могу, какое.

– Аналогично.

Я глянула на него, вывернув шею. Пистолет я держала перед собой в хвате, обеими руками, и чувствовала себя довольно глупо. Но облегчение действительно было невероятным. Меня переполняла благодарность.

– Спасибо, Миша.

Миша раскинул руки и глубоко, с удовольствием вдохнул свежий ветер.

– Слушай, – сказал он, – а как насчет… Ну, я не знаю. В кино сходим как-нибудь?

Я сделала вид, что задумалась.

– Почему бы и нет?

…Цокот копыт мы услышали одновременно.

Сердце мое рухнуло в пятки.

– Эльфы, – сказал Миша.

С таким выражением, наверное, наши прадеды говорили: «Танки». Я прислушалась.

– Лошадь одна. Идет галопом.

– Ты еще и в лошадях разбираешься?

– Нет. Чуть-чуть разве…

Конечно, лошадь была под седлом. Слишком уж ровно шла. Мне вспомнилось, что лошадям вообще-то не рекомендуется скакать по асфальту. Но эльфийские, наверно, это проделывают без проблем… Миша обогнул меня и вышел к краю тротуара. Он пригнул голову и ненадолго замер. Потом выругался свистящим шепотом. Я закусила губу. Здесь было слишком тихо и пусто. Шанс, что эльф просто скачет по своим делам, выглядел призрачным. Оставалось надеяться только на то, что намерения у него мирные.

– Приближается, – сказал Миша, возвращаясь. – Сейчас покажется. Готовьсь.

Я глубоко вдохнула. Когда стреляешь, нельзя задерживать дыхание.

Но, может, все-таки не придется стрелять? Все-таки эльф – не собака.

– Может, он ничего плохого не хочет.

– Эльф-то? – уточнил Миша с сарказмом. – Ты же сама сказала…

Кажется, он радикально изменил свое мнение об эльфах.

– Ты тоже сам сказал, – напомнила я. – Про идиота, который прикончил эльфа со страху.

Миша выругался. Несколько мгновений мы слушали приближающийся топот. Потом Миша тяжело бросил:

– О’кей. Но если что – стреляй.

– Выстрелю.

Несколько секунд показались бесконечными. Потом конный эльф вылетел из-за поворота. Я вздрогнула. Палец помимо воли соскользнул на спуск. Хорошо, что курок был не взведен.

Я могла бы выстрелить просто от испуга. Эльфийская лошадь развернулась посередине дороги ровно, как по циркулю. Ее движения были четкими, скупыми и совершенно одинаковыми. Так скачут нарисованные лошади в закольцованной анимации.

Сам эльф был похож на тех, что я видел возле Астры, как близнец. Бледный, костлявый, с длинными изжелта-серыми волосами. Чем ближе он оказывался, тем ясней становилось, насколько огромна его лошадь и насколько высок он сам. И уже нельзя было сомневаться, что он смотрит на нас и скачет тоже – прямо на нас.

– Не тормозит, с-сука, – процедил Миша и приказал мне: – Стреляй в воздух!

Я зашипела от досады. Мне очень не нравилась идея тратить патрон впустую. Но эльф был уже близко. И он действительно, похоже, не собирался тормозить. У меня не осталось времени на рассуждения. Страх был сильнее меня.

Я выстрелила в небо над головой эльфа.

И… эльф выпал из седла. Легко, как будто его сдуло ветром. У меня мороз подрал по коже. Эльфийская лошадь проделала еще несколько тактов галопа и остановилась, спокойная как механизм. Миша довольно крякнул.

– Попала?

– Нет.

– Но он упал.

– Я точно знаю, что стреляла мимо. Ой, блин!..

– Что?

– Гадство.

– Что?! – Миша встревоженно обернулся.

– Гильза в затворе застряла.

Когда это случается, я всегда пугаюсь до дрожи. Как в первый раз. Пытаясь успокоиться и собраться, я торопливо выщелкнула гильзу и перехватила пистолет крепче.

Этих мгновений эльфу оказалось достаточно.

Должно быть, он мог свернуть нам шеи голыми руками – за то время, пока я передергивала затвор. И не сделал этого только потому, что не хотел. Значит, хотел чего-то другого? И скакал сюда во весь опор не затем, чтобы нас прикончить? «Кто его знает», – подумала я мрачно. Как бы то ни было, сейчас я целилась в эльфа, и курок у меня был взведен.

Эльф стоял неподвижно и смотрел на нас невыразительными блеклыми глазами. Он оказался настолько же выше двухметрового Миши, насколько Миша был выше меня. Одет он был в изжелта-серую длинную хламиду вроде летнего пальто. Туго затянутый тканевый пояс позволял видеть, насколько эльф тощий. Как скелет.

В подробностях я его рассмотреть не могла. Я смотрела на мушку в целике.

Очень медленно эльф развел руки в стороны и приподнял пустые ладони. Вероятно, ждал, что я в ответ опущу ствол. Но я уже знала, насколько быстро он двигается. И он не мог этого не понимать.

Эльф мог попытаться выбить оружие у меня из рук. У него бы получилось. Но все же оставалась вероятность, что я успею отжать спуск, и что дуло в этот момент будет смотреть в его сторону.

Тишину нарушил Миша.

– Чего тебе? – почти равнодушно бросил он.

Эльф перевел взгляд на него. Широкий рот приоткрылся. Он открывался как-то слишком медленно, очень долго. Во рту жутковато белели зубы – частые, иглоподобные. Ни резцов, ни клыков. Я вдруг подумала, что белые башни эльфов – это не башни. И не иглы. Это их зубы. Зубы, нацеленные в небо.

Говорить эльфу было трудно. Мешали зубы. Наверняка изменилось строение гортани, как у тех собак. «Изменилось? – я удивилась этой мысли. – Значит, раньше было другим?..» Несколько раз эльф пытался заговорить в голос, но ему не удалось. Тогда он перешел на шепот.

– Меня зовут Люба, – услышала я. – Валентина Петровна – моя мама.

* * *

– Я знала, что вы придете, – сказала эльфийка.

– Откуда? – подозрительно спросил Миша.

– Отовсюду.

Мы сидели на том, что осталось от крыльца. Это уже не было ни камнем, ни бетоном: материал странно прогибался и пружинил. Любина лошадь так и стояла посреди улицы, будто припаркованная машина. Сама Люба приняла странную позу, напоминавшую полукольцо: она села, поджав ноги, и вывернулась набок, головой к стопам. То ли так ей было удобней сидеть, то ли ее просто выламывало от мучительных попыток произносить слова. Даже шепот ее то и дело сбивался на свист и шипение.

– Я хочу передать, – сказала она. – Маме.

– Мы передадим, – откликнулась я.

Люба покопалась в складках своей хламиды и достала детскую расческу, деревянную, любовно разрисованную шариковой ручкой.

– Мама помнит, – пояснила она.

Я кивнула, приняв расческу.

– Валентине Петровне что-нибудь рассказать о тебе?

Люба подумала. По иглоподобным зубам скользнул бледный язык.

– Нет, – сказала она. – Я же не вернусь. Зачем. Скажи, дом дал расческу.

– Хорошо.

– Люба, – сказал Миша, – а ты случайно… А вы, эльфы, вообще что-нибудь знаете о том, что происходит? Что это вообще такое – анклавы, изменение? Почему оно так?

Рот Любы растянулся в стороны, она посмотрела на Мишу из-под прядей упавших на лицо волос.

– Ялийфирр, – поправила она. – Ялийфирр.

Похоже, ей нравилось произносить это слово. Оно было естественным для эльфийской гортани. Миша попытался повторить за Любой, и у него не получилось. У меня тоже. На самом деле слово звучало еще невозможней, почти без гласных. «А ведь если пытаться это выговорить, – пришло мне в голову, – то само собой сократится до «эльфов». Как так вышло? Просто совпадение? Или когда-то с кем-то ялийфирр все-таки говорили?..» Любу насмешили наши усилия, и она захихикала. Лучше бы она этого не делала. И выглядело, и звучало это кошмарно.

– Мы знаем, – наконец сипло выдавила она. – Трудно говорить. Подождите.

– Чего подождать?

Люба молча отмахнулась и выпрямила спину. Несколько секунд она прислушивалась к чему-то, стоя на четвереньках и запрокинув голову – словно волчица, собравшаяся завыть. Потом действительно открыла зубастую пасть, но не завыла, а зашипела. Шипение было очень тихим и невозможно долгим. Она не переводила дыхания. Ее легких хватило минут на пять. Немного помолчав, Люба повторила.

Я вспомнила, как Миша открывал замок на двери вестибюля: он тоже тихонько шипел на него. Я покосилась на Мишу. Тот понял, о чем я думаю, и брезгливо покривился. Сравнение явно ему не нравилось.

С одной из эльфийских стометровых сосен соскользнула белка. Обычная, серая городская белка, никак не измененная, со скромным хвостом. Она проскакала к Любе, забавно спотыкаясь, и замерла у ее колен. Люба посмотрела на белку, взяла ее поперек тельца и засунула в пасть.

Я отвела взгляд. Миша тихо выругался. Люба съела белку вместе с шерстью. Некоторое время она сидела неподвижно, будто прислушиваясь к тому, что происходит у нее внутри.

Потом заговорила.

Больше всего это похоже на совмещение слоев в фоторедакторе. Два полупрозрачных слоя с разными изображениями. Они склеиваются. Так возникает что-то новое, по отношению к исходникам искаженное, но в то же время – более целостное. Одним из таких слоев стала наша обыденность. Что стало вторым, Люба пыталась объяснить несколько раз, но мы так и не сумели понять ее. Она сбивалась на слова из языка ялийфирр и не могла перевести. Я усвоила немногое. Слои склеились на равных правах. То, что нас окружает, иное ровно настолько же, насколько наше. И еще: многих элементов второго, чуждого слоя мы пока не воспринимаем. У нас нет привычки к восприятию и – иногда – нет нужных органов.

– Но появятся, – пообещала Люба и умолкла.

Что-то шевелилось под кожей ее горла. Любе не требовалось переводить дыхание: у ялийфирр чудовищный объем легких. Но ее выматывала необходимость произносить гласные. Она часто делала паузы.

– Это как? – спросил Миша.

– Все совместились. Не только мы. Дома. Метро. Вы тоже. Вы только не поняли.

– Мы что, тоже эльфы? – в голосе Миши звучало плохо скрытое отвращение.

Рот Любы выгнулся. Это была не усмешка, а другая, непонятная гримаса.

– Много существ, – ответила она. – Есть много разных. Ты… не ялийфирр. А Вика – да.

В первый момент я не то что не поверила ушам – я просто этого не услышала. Слова прошли мимо сознания. Я увидела, как Миша уставился на меня круглыми глазами. Я заметила подобие усмешки на лице Любы. Я спросила:

– Что такое?

– Ялийфирр, – прошелестела Люба. – Вика, ты – ялийфирр.

Я помотала головой:

– Ну и шутки у вас.

– Ты – ялийфирр, – повторила Люба. – И ты изменишься, когда совместишься.

Я обиделась и разозлилась. По-моему, это была плохая шутка. Мне не понравилось.

– Вранье, – сказала я. – Все, кому положено, уже изменились. Даже Астра перестала расти.

– Нет, – Люба смотрела мне в глаза. Если бы у стоматологического бура был взгляд, он был бы именно таким. – Нет. Дома изменились раньше, потому что в них раньше… никого не было. Никто не сопротивлялся. Люди будут сопротивляться. Долго.

Я пожала плечами.

– Я тебе не верю.

– Это глупо, – сказала Люба.

– Если бы я была эльфом, я бы как-нибудь это чувствовала.

– Сопротивлялась, – лицо Любы исказилось в зубастой ухмылке.

– Вика, – вдруг сказал Миша.

Голос его звучал странно. У меня мурашки по коже побежали. Я быстро обернулась к нему. Вид у Миши был виноватый. Нервными механическими движениями он достал сигарету и стиснул так, что она раскрошилась.

– Вика, – сказал он, – ты… Вообще-то ты правда эльф.

Я хотела ответить «и ты туда же!», но ответила только:

– Что?

– Мне Лапа сказала, – жалобно выговорил Миша. – Я сначала решил, она напутала чего-то.

– Миша, что ты несешь?

Он вздохнул и повесил голову.

– Вика, – сказал он. – У тебя даже взгляд такой же.

Тут меня осенило.

– А те двое, – спросила я, – которые приезжали к Астре. Они за мной приезжали?

Люба едва слышно просвистела что-то на своем языке. Потом ответила:

– Посмотреть.

– Ясно.

Я поднялась и вскинула на плечо рюкзак.

– Я думаю, что вы все ошиблись, – сказала я. – И Лапа что-то напутала. Люба, расческу я отдам Валентине Петровне и скажу все так, как ты просила. Миша, пошли. Лапа нас ждет.

– Пошли, – грустно согласился Миша.

Он запалил мятую сигарету и встал. Люба тоже встала, выпрямившись во весь колоссальный рост. Ее тень упала на меня. Из горла ялийфирр вырвался едва слышный короткий скрежет. Послышался цокот копыт: равнодушная лошадь тронулась с места и подошла к хозяйке.

Люба пыталась говорить в голос. Я слышала, как это ей трудно: на свист и шипение срывался каждый слог.

– Ты… вер-р-р… неш-ш-шь… с-с-ся…

Я пожала плечами.

23. 10. 12.

Владимир Васильев.Долг, честь и taimas.

Как всегда, первыми его появление заметили долгоживущие и дети.

Эльф, задумчиво почивавший на лавочке напротив ворот мастерской, неожиданно вскинул голову и обратил взгляд в сторону ближайшего перекрестка. Один из троих орков-подростков, что втихую давили в подворотне бутылку ворованного портвейна, уронил полупустой стакан, а остальные двое его даже не обматерили.

К перекрестку приткнулся старенький пикап, прирученный, наверное, еще до Крымского Передела.

Орки торопливо отступили в спасительную полутьму подворотни. Эльф принял менее расслабленную позу, даже оторвавшись от давно не крашенной скамеечной спинки.

Из пикапа вылез живой, одетый в выцветшую джинсу и тяжелые гномьи ботинки. Он был совершенно лыс; даже с такого расстояния эльф различил татуировку на голове. Экскаваторный ковш, зависший точно над ухом. И силуэт живого рядом – не то эльфа, не то человека. А, может быть, не слишком коренастого орка.

Эльф мгновенно понял, что у другого уха вытатуирован собственно экскаватор, а лапа с ковшом тянется через весь обритый затылок.

Орки татуировки не рассмотрели. Главным образом из-за иного строения глаз. То есть, что-то такое темное, украшающее голову приехавшего на пикапе они различили, но внимание их было занято в основном пристегнутым к куртке ружьем – тяжелой помповухой без приклада.

Живой забросил за спину бурый шмотник – всего на одну лямку – и неторопливо направился к воротам, над которыми красовалась (если это слово можно было применить к выцветшим буквам) лаконичная вывеска:

Мимо эльфа живой прошествовал, даже не взглянув в сторону скамейки.

За воротами открылся небольшой дворик, упирающийся в вереницу боксов-гаражей; на площадке перед единственным открытым боксом замер грузовик «Ингул» с болезненно откинутой вперед кабиной. Рядом в неменьшей задумчивости, чем грузовик, стоял пожилой кобольд в истертом от долго употребления кожаном фартуке поверх спецовки. Обуви на кобольде не было.

Когда лысый приблизился, кобольд порывисто обернулся, разомкнув сложенные на груди руки.

– Геральт? – сказал кобольд с удивлением. – Какими судьбами? Привет!

– День добрый, Сход Развалыч, – поздоровался тот, которого назвали Геральтом. По тону его чувствовалось, что к кобольду он питает глубокое и совершенно искреннее уважение. Как к отцу или учителю.

– Геральт, – послышался голос, который мог принадлежать только эльфу. – Значит, ты и правда ведьмак?

Геральт чуть повернул голову и скосил взгляд: в воротах стоял эльф, решившийся наконец покинуть лавочку.

– Это кто, Сход Развалыч? – осведомился ведьмак после десятисекундного раздумья.

Кобольд снова раскинул руки в стороны, только на этот раз не для объятий:

– Не знаю. Назвался Иландом. Он ждет тебя уже седьмой день, и я его считал полным идиотом, потому что не ожидал твоего появления. А он сослался на какой-то неведомый мне принцип Шекли и принялся тебя ждать. Глазам не верю просто. Что за принцип, а, почтенный?

– А, – ведьмак неожиданно вздохнул и устало махнул рукой. – Дурацкий принцип. Но иногда работает. Потом как-нибудь расскажу.

И он повернулся к эльфу.

– Зачем ты ждал меня?

– Я хочу тебя нанять.

– Я работаю за деньги, – предупредил ведьмак. – Причем, за немалые.

– Я знаю, ведьмак. Я знаю даже то, что вы, ведьмаки, работаете только с полной предоплатой. Но у нас нет выхода.

– Ну, что же… Где мы можем обсудить вашу проблему? Здесь недалеко, на Туровской есть замечательный шинок.

– Мне все равно, – ответил эльф.

– Сход Развалыч, – ведьмак снова обратился к кобольду, – я снова у вас остановлюсь, вы не против?

Но кобольд ответить не успел: его перебил потенциальный наниматель Геральта:

– Останавливаться не придется, – заявил он не допускающим возражений тоном. – Мы уедем очень быстро.

– Посмотрим, – хладнокровно отозвался ведьмак. – Посмотрим. А пока я мечтаю только об одном: о сичениках по-винницки и о бокале темного пива.

– Будут и сиченики, будет и пиво, – все так же хмуро заверил эльф. – Пойдем.

И они пошли. Свернули с Нижнего Вала в сторону Щекавицы; эльф явно знал, где находится упомянутый Геральтом шинок.

«Что ж, – подумал ведьмак. – Начало этой истории мне нравится. Впрочем, истории я пока как раз и не слышал. Но у каждой истории бывает начало, когда еще ничего не ясно, когда контуры будущих событий только намечаются, но когда уже задается настроение. Так вот: мне начинает нравиться настроение этой истории…».

В шинке Геральт отвлекся: он был достаточно сильно голоден, чтобы помышлять о чем-нибудь помимо еды. Эльф не мешал насыщаться, просто безмолвно сидел напротив, вяло ковырялся вилкой в салате и цедил «Слезу Элендила» из высокого бокала на потемневшей от времени серебряной ножке. «Слеза» стоила так называемую «прямую цену»: грамм – гривна. Так что Иланд только за свое питье выложил не меньше сотни.

Это весьма обнадеживало.

Насытившись, Геральт залпом заглотал бокал «Черниговского темного» и взялся за второй, уже не торопясь, с расстановочкой, слизывая с губ пену и потягивая пиво маленькими глотками. Организм блаженствовал.

– Ну, – вопросительно протянул Геральт, – что там у вас?

Ему понравилось, что эльф не форсировал событий. Собственно, ведьмак даже устал ожидать, когда же ему изложат задачу. Поэтому и спросил сам.

– У нас четыре смерти, – мрачно сообщил эльф. – Я поведаю предысторию для начала, ладно?

– Конечно, – Геральт поудобнее откинулся на спинку стула. – И велите, чтобы не забывали подносить пиво…

Эльф сухо щелкнул длинными пальцами с тщательно ухоженными ногтями; тут же примчался официант.

«Ну еще бы, – подумал Геральт. – К тем, кто заказывает «Слезу Элендила», официанты спешат в первую очередь…».

– Наверное, стоит начать с легенд. Так будет правильнее.

«С легенд? – удивился ведьмак. – Господи, что ж за работу мне хотят подсунуть-то?».

– Ты знаком со специальной техникой радиосвязи? – спросил эльф.

– Ну… – Геральт пожал плечами и глянул в сторону, на секунду, не больше. И снова встретился со льдистым взглядом эльфа. – В общих чертах. Я ведь ведьмак.

– Слыхал байки о заблудившихся радиосигналах?

– Слыхал. Кто ж подобных баек не слыхал?

– Это не байки, Геральт.

Ведьмак вдумчиво осушил бокал; пустой тут же заменили на полный.

– Это действительно не байки. Наш предводитель – его зовут Халланард – занимается заблудившимися радиосигналами уже более полутора тысяч лет.

– Ого, – честно признал Геральт. – Впечатляет. И до чего же он дозанимался?

– Ну, во-первых, выделил частоты, на которых заблудившиеся радиосигналы звучат особенно часто. Во-вторых попытался систематизировать периодичность и продолжительность диких передач.

– И?

– Они чаще всего звучат весной, в периоды первых гроз.

И почти никогда не случаются зимами, во время снегов. Впрочем, это не очень важно. Важно другое. За последние пятнадцать лет число диких передач возросло.

– Сильно?

– Сильно. В семьдесят раз.

– Ого! – вторично впечатлился ведьмак. – Это что же получается?

– Получается, что заблудившиеся радиосигналы проскакивают не два-три раза в год, а раз в сутки. Ну, немного реже, если честно, – уточнил эльф. – Кроме того, они стали гораздо длиннее по времени и чище от помех.

– Уж не хочешь ли ты сказать, что ваш предводитель сумел эти передачи раскодировать?

Эльф поднял на ведьмака морозный взгляд долгожителя.

– Именно это я и хочу сказать.

Геральт зябко поежился – отчасти от взгляда собеседника, отчасти от его слов.

– Там были координаты, – хмуро пояснил Иланд. – Координаты в какой-то неизвестной цифровой системе. Шесть лет назад Халланард впервые осуществил реальную привязку к реальным картам. Год назад впервые выделил обе координаты и пересчитал их в общеупотребительную проекцию.

– Где? – коротко справился Геральт.

– Под Черновцами. Старый-престарый замок.

– Вы его обследовали?

– Пытались. Погибло два эльфа. В первый же день.

Ведьмак неодобрительно покачал головой:

– Как они погибли?

– Один нарвался на ловушку в коридоре – его проткнуло железной арматуриной. Второй провалился в подземелье. Он был еще жив, когда его начали пожирать крысы, я сам слышал его крики.

Глаза эльфа стали еще белее, чем раньше.

Геральт, хоть и мутант, но все же короткоживущий человек, прекрасно знал, как относятся к смерти долгожители-эльфы.

И как дорого они ценят жизни собратьев. Их ведь очень мало рождается, эльфов. Каждый новорожденный долгожитель в пределах Большого Киева – праздник для любого из взрослых эльфов. Но эти праздники случаются все реже.

– Им не было еще и по четыреста лет, – глухо сказал Иланд. – Погибли, в сущности, дети…

«Эх, жизнь… – подумал Геральт со смешанным чувством. – Мне нет еще тридцати пяти. По меркам эльфов я еще эмбрион… И именно поэтому они хотят сунуть в самое горнило меня, человека, чья жизнь не стоит и серебряного гроша. Сохранив тем самым свои драгоценные тысячелетние жизни…».

– Дался вам этот замок, – буркнул ведьмак вслух. – Неужели он вам так важен?

Иланд снова уткнулся в бокал.

– В замке находится один из запеленгованных источников диких радиосигналов. Точнее, исторгнутые из замка радиосигналы спустя какое-то время повторяются в эфире. Самопроизвольно. Без поддержки передающих контуров. Ну и само собой разумеется, замок не числится в реестре зарегистрированных у Техника Большого Киева официально прирученных источников радиосигналов.

Повисло тяжелое молчание. Как и все долгожители, эльф мог молчать часами. Но человек спешит жить, Иланд это вполне понимал.

– За год погибло еще двое наших. И почти два десятка нанятых сорвиголов – в основном людей. Ни единому живому не удалось пройти дальше холла. Собственно, сегодня в холл мы ходим почти безбоязненно, но вот дальше – увы. А нужно подняться в башню.

– И вы решили нанять ведьмака, – подытожил Геральт. – Что ж, разумно, хотя можно было и раньше принять такое решение.

– Решение принято давно, – буркнул эльф с демонстративным равнодушием. – Мы искали подходящую кандидатуру.

Геральт хлебнул пива и с отчетливым стуком опустил бокал на столешницу.

– Задание не из легких, – признал ведьмак. – Я слыхал кое-что о зданиях-убийцах. Вопрос, полагаю, упирается только в цену. Сколько вы можете заплатить?

– А как дорого ты ценишь свою жизнь?

Ведьмак откровенно рассмеялся, запрокинув голову:

– Разве жизнь можно оценить в гривнах?

– Можно, – парировал эльф. – Если прожить достаточно долго.

– Но я еще не прожил столько.

– И не проживешь, – вздохнул эльф. – Такова участь однодневок. Хоть ты и ведьмак, хоть ты и протянешь заметно больше остальных людей, но из духовного младенчества тебе все равно не выбраться. Поэтому я хочу услышать сумму, которую ты запросишь. Она будет взята, безусловно, с потолка. А уж мы сравним ее с нашей оценкой ведьмачьей шкуры. И если сравнение будет в интересную для нас сторону, ты получишь свои деньги и отправишься в замок.

– Забавно, – Геральт поковырялся в зубах колючкой южной акации, срезанной с дерева позапрошлым летом и исправно служащей зубочисткой до сих пор. – Ну, допустим, мы договорились. Ну, допустим, сунулся я в этот замок-убийцу. А что если и я не пройду дальше холла? Что даст вам моя смерть?

– Ты ведьмак, – сухо заметил Иланд. – Ты в любом случае обязан пройти гораздо дальше холла. В идеале – в башню. И рассказать все, что там увидишь.

– Обязан… – горько усмехнулся ведьмак. – Обязан я буду только после того, как возьму ваши деньги. Не раньше.

– Безусловно, – подтвердил эльф. – Но ты их возьмешь. Я-то знаю. Итак, твоя цена?

Геральт попытался подпустить холода во взгляд, но потом понял: с эльфом в этом не ему тягаться. И просто объявил:

– Двадцать пять тысяч. Вперед.

– Мы согласны, – без тени колебания выдохнул эльф. – Еще пива?

– Еще.

– Но учти, – предупредил эльф. – Мы должны выехать сегодня же. Если перепьешь, тебя просто погрузят в лимузин и увезут.

– А то я не знаю, – фыркнул Геральт и с удовольствием хлебнул темного.

Те, кто может погибнуть в любой момент, умеют и радоваться жизни.

Как никто.

* * *

Очнулся Геральт от равномерного покачивания. Трясли не его, покачивалось все ложе.

Он открыл глаза. Небольшое тесное помещение; потолок можно достать рукой, не вставая.

Свесился с полки; внизу обнаружилась еще одна. Где-то снаружи равномерно гудел мощный двигатель.

«Ни хрена это не лимузин», – подумал Геральт, потихоньку спускаясь на пол.

Более всего помещение походило на кунг большого грузовика; вдоль одного борта – полки в два этажа, застеленные походными клетчатыми одеялами; вдоль второго – столы и стеллажи с технической и научной аппаратурой. У Геральта создалось впечатление, что аппаратура явно имеет отношение к радиосвязи. В передней стене кунга – овальная дверца, скорее всего, в кабину водителя. У задней стены, в закутке за полками, новомодный химический туалет.

Геральт хмыкнул. Последнее открытие было очень кстати, ибо выпитое вчера пиво неистово рвалось на свободу.

Кабинка была тесная, там только и умещались унитаз да узкая хромированная раковина с хромированным краном. Когда Геральт, заодно и умывшись, вернулся в кунг, его встречали.

Два эльфа, Иланд и еще один. От Иланда второй отличался только одеждой да еле заметным шрамом на переносице. О возрасте его, разумеется, внятно отозваться было чрезвычайно трудно. Не оставляло сомнений лишь одно: эльф не из молодых, ему явно больше полутысячи лет.

– Проспался? – сухо спросил Иланд.

– Да. Спасибо.

– Твой рюкзачок и твое ружье вот здесь, – он потянул на себя ящик одного из столов. В ящике и впрямь обнаружился выцветший шмотник ведьмака и его верная помповуха. А больше у Геральта ничего своего и не было – разве что несколько счетов в нескольких банках Большого Киева.

– Где мы сейчас?

– Около Винницы. Можно выйти и отведать твоих любимых сичеников. Только сегодня я рекомендовал бы тебе воздержаться от пива.

– От пива воздержусь. Я все-таки ведьмак, – пообещал Геральт. – А в плане еды мне сейчас милее мясная солянка. Вот ее бы выхлебал целую миску.

– Хорошо.

Иланд повернулся к своему молчаливому сородичу и распорядился:

– Скажи Эранвальду, чтоб остановился у какой-нибудь закусочной.

От внимания Геральта не ускользнуло, что Иланд обращается ко второму эльфу не как старший, а как равный. Так что его распоряжение скорее походило не на приказ, а на просьбу.

Эльф со шрамом ушел в кабину, а Иланд снова обратился к Геральту:

– Если хочешь еще поваляться – эта полка твоя. Удобствами, я вижу, ты уже выучился пользоваться. Свет, если нужно, включается здесь. Откидные сидения – вот. Что еще тебе может понадобиться?

– Выход в сеть, наверное? – задумчиво предположил Геральт. – И источник техники для ноутбука, а то мой переносной что-то подыссяк.

Иланд переключил несколько тумблеров на ближайшей панели и откинул плоскую заглушку. Все необходимые разъемы на тонких, самопроизвольно втягивающихся внутрь панели шнурах, ведьмак разглядел тут же.

– Хороший у вас лимузин, – похвалил Геральт. – Жаль, только бара нет.

– Бар есть, – сухо отозвался Иланд. – Но кое-кто, помнится, обещал воздержаться от пива.

– Но от минералки-то я воздерживаться не обещал! Или у вас в баре нет минералки?

– Есть минералка. Даже несколько сортов. Пойдем, выберешь.

В этот самый момент «лимузин» сбросил скорость; ведьмак с эльфом были вынуждены схватиться за поручни, благоразумно прикрепленные к прозрачному потолку.

– Кажется, закусочная, – сказал эльф. – Там и попьешь минералки. Пошли.

Овальная дверь действительно вела в кабину – просторную и удобную. Слева в кабине располагалось место водителя, справа – сдвоенный диванчик для пассажиров. В данный момент сидение диванчика было поднято, а пассажирская дверь открыта. Эльфы уже выбрались наружу.

Геральт тоже покинул кабину, с удовольствием ступив на твердую землю. Обернулся и поглядел, как выглядит снаружи «лимузин».

Выглядел тот что надо – камуфлированный грузовик, больше похожий на автобус, только без окон. Но при прозрачном потолке окна действительно не нужны нигде, кроме кабины.

Закусочная тоже оказалась под стать – модерновая, дальше некуда. Верно, выросла совсем недавно. И готовили в ней неплохо. Во всяком случае, Геральт долго колебался: взять вторую порцию солянки или не брать. Эльфы есть не стали, выпили только по рюмке какого-то своего пойла из купленной из-под прилавка клетчатой фляжечки и принялись сосредоточенно дымить длинными коричневыми сигарами с короткими пластиковыми мундштуками.

Когда Геральт все же решил не брать еще солянки и молча встал, эльфы оставались неподвижными чуть ли не минуту. Но в итоге поднялись и потянулись к выходу, совершенно не обращая внимания, что ведьмак направился к прилавку.

Ведьмак не искал ничего особенного, просто лениво осмотрел витрину, встретился взглядом с барменом, в котором явно текла кровь виргов, и ушел вслед за эльфами.

Водитель Эранвальд – молодой, кстати, эльф, еще без Антарктиды во взгляде – уже сидел за рулем. Иланд и второй, чьего имени Геральт до сих пор не знал, переминались с ноги на ногу у распахнутой двери грузовика. Отчего-то грузовик с распахнутой дверью показался похожим ведьмаку на грузную, давно утратившую способность к полету птицу, тоскливо оттопырившую крыло.

Не дожидаясь приглашения, Геральт вскочил на подножку и скользнул в кунг. Почти сразу же «лимузин» тронулся, равномерно набирая скорость.

Иланд заглянул в кунг – ведьмак как раз добывал из шмотника потрепанный долгими путешествиями, но отнюдь не потерявший надежности спецноутбук. Эту верную и преданную научную машинку ему вручили в Арзамасе-16, в ведьмачьей школе, откуда либо выходят хладнокровными и расчетливыми убийцами чудовищ, либо не выходят вовсе.

Задумчиво кивнув, Иланд захлопнул дверцу и Геральт остался предоставленным самому себе.

Неторопливо подключая разъемы, одновременно он поглаживал ноутбук, словно уговаривал в который раз помочь. Помочь одиночке и скитальцу, не знающему ни любви, ни жалости. Одному из самых независимых живых созданий во всей укутанной мегаполисами Евразии.

Загрузилась система, как по маслу прошла процедура входа в сеть.

Геральт влез на ведьмачий сервер и застыл перед открывшимся окошком справочно-поисковой системы.

«Что мне нужно-то? – подумал он, сосредотачиваясь. – Попробуем-ка это…».

И он ввел: «Radio».

А потом нажал на «Поиск».

Естественно, поисковик вывалил необъятную тучу ссылок, даже после фильтрации результатов особыми скриптами ведьмачьего сервера.

Испустив тяжкий вздох, Геральт принялся методично вводить уточнения, а потом перебирать оставшиеся ссылки в надежде выудить из сети что-нибудь полезное, что-либо могущее пригодиться в нынешнем найме.

Ведьмак – это не только монстр, забрасывающий гранатами осатаневший бульдозер. Не только воин, палящий из ружья в озверевший механизм или выслеживающий боевого Рипа-эспера. Ведьмак – это еще и долгие часы перед экраном ноутбука, это бесконечные блуждания в сети. Это покрасневшие от недосыпа глаза и мозоль на указательном пальце, та самая мозоль, что елозит по серому прямоугольничку тачпеда и влечет по экрану шустрый мышиный курсор.

Но главное, ведьмак – это знание и умение найти все необходимое для выполнения работы, за которую уже получены деньги. Ведь ведьмаки никогда не подводят. Они или выполняют работу, или гибнут.

* * *

У Халланарда взгляд был совершенно неледяной – напротив, тусклый какой-то, словно подернутый дымкой. Смотреть старому эльфу в глаза не хотелось ни капельки, поэтому Геральт, откинувшись на спинку резного стула, рассеянно изучал расписные стены.

– Двадцать пять тысяч? Хм… – эльф пошамкал губами, совсем как человеческие старики, хотя лицо его до сих пор не знало ни единой морщинки. – Неплохие деньги! На них можно долго жить.

– Можно, – согласился Геральт.

– Но ведь можно и умереть, отрабатывая их.

– Что ж, – Геральт пожал плечами. – Тогда Арзамасу-16 достанется весь мой гонорар, а не обычный процент.

– А какой процент ведьмаки платят Арзамасу-16? – поинтересовался эльф.

Геральт едва заметно обозначил улыбку, собрался с силами и все-таки взглянул эльфу в глаза – как в бездну.

– Вы ведь прекрасно знаете, почтенный Халланард. Наверняка вы успели забыть в несколько раз больше, чем все присутствующие здесь когда-либо знали. Разве не так?

Эльф как будто оцепенел; потом неохотно склонил голову набок:

– Мне действительно известен процент отчислений каждого ведьмака Арзамасу-16.

– Тогда зачем спрашивать?

– Должен же я тебя проверить?

– Проверить? Зачем? Если вы не доверяете мне, не имейте со мной дела. А если доверяете – к чему ненужные вопросы?

– Мне интересны твои мотивы, ведьмак. Ваш брат всегда отличался от обычных людей.

– Конечно. Ведь мы мутанты. Все, как один. Иначе мы не смогли бы ведьмачить.

Эльф снова на некоторое время оцепенел. Потом задумчиво, обращаясь куда-то в пустоту огромного зала, произнес:

– Пятьдесят процентов! Половина того, что тебе платят за риск! Ответь, ведьмак, зачем ты отдаешь эти деньги тем, кто сделал из тебя чудовище?

– Ты уверен, что хочешь знать это?

– Уверен.

– Затем, чтобы такие как ты могли послать на смерть вместо себя таких, как я. И мне не кажется чрезмерным отчисляемый процент.

– И ты послушно идешь на смерть? Ради денег? Ради половины гонорара?

– Иду.

– Но почему? Почему, скажи на милость?

– Потому что именно за пятьдесят процентов от доходов всех, кто шел на смерть до меня, ведьмака Геральта научили оставаться живым, идя на смерть.

– Ты боишься смерти?

– Все боятся смерти.

– И тем не менее, берешься за работу, где шансы на успех зачастую бывают довольно призрачными?

– Берусь. Это моя работа.

– Но ведь ты боишься смерти. Я не понимаю тебя.

– Почтенный Халланард… Возможно, в силу своего возраста, несравнимого с возрастом даже какого-нибудь захудалого орка, я просто не успеваю осознать сформулированное вами противоречие. В Арзамасе-16 меня не учили не бояться смерти. Поэтому я боюсь. Но меня научили выживать. Я ведь уже говорил. Поэтому я иду на смерть, выживаю, но при этом все время боюсь смерти. Где здесь противоречие? Я не вижу.

– Если не ходить на смерть, нечего будет бояться.

– Если не ходить на смерть, нечего будет есть. Мне и тем, кто еще только учится быть ведьмаком.

– Хорошо! – эльф порывисто хлопнул по столу холеной ладонью. – Вот контракт. Погляди, есть ли у тебя претензии к каждому из пунктов.

Геральт двумя пальцами принял распечатку на тончайшей гербовой бумаге и углубился в чтение.

– Претензий нет, почтенный Халланард, – объявил он спустя какое-то время. – Но есть два замечания. Например, формулировка «в приемлемые сроки» кажется мне расплывчатой. Приемлемые кем сроки? Вами? Я могу не дожить, для меня время течет иначе. И вот еще: «любым доступным способом предотвратить дальнейшие смерти…» и так далее. Не боитесь ли вы такой формулировки? А если я взорву к чертям собачьим замок вместе с его тайной? Формально я буду прав. Но останетесь ли довольны вы?

– Ты не сделаешь этого, – тихо сказал Халланард. – Ни один ведьмак не причинит вреда городу, который принял его.

Эльф вдруг вскинул голову и с характерным каноническим пришептыванием процитировал:

– Ибо хрупко равновесие городов, и, разрушив дом, возможно погубить весь район, а погубив район, возможно обратить в развалины весь город. Помни о Карфагене…

Взгляд эльфа снова потускнел, голос стал тише, а пришептывание растворилось в обычном для эльфов смягчении согласных.

– Вы только называетесь истребителями чудовищ. На деле – вы сами чудовища, чудовища-санитары. Поэтому я не боюсь второй формулировки. А что до первой – сформулируй сам, как считаешь нужным.

Геральт задумался, а потом предложил:

– А давайте пункт о сроках вообще вымараем. Не думаю, что вы заподозрите меня в желании остаток дней провести в этой дыре…

– Вымарываем, – коротко согласился Халланард, а через какую-то минуту Геральту уже подали новую распечатку.

Бегло проглядев ее, ведьмак удовлетворенно кашлянул:

– Кхе-кхе… Вот теперь все как нельзя лучше. Подписывайте, почтенный Халланард.

Эльф, на миг застыв со стильной чернильной ручкой в тонких пальцах, размашисто подписал контракт. Встал со стула и Геральт, оперся о столешницу локтем левой руки и тоже расписался.

Теперь он официально был нанят на работу.

– Как ты предпочитаешь получить плату, ведьмак? Наличными? Переводом?

– Лучше переводом. Что-то неохота мне таскать столько наличности в шмотнике так далеко от Центра… А назад вы меня, понятно, доставлять не собираетесь.

– Эранвальд! Подготовь машину! Мы едем в банк, в Черновцы, – велел Халланард молоденькому эльфу-шоферу. И повернулся к Геральту: – Это не займет много времени. Как, надеюсь, не займет много времени твоя работа.

– И я надеюсь, почтенный Халланард, – совершенно искренне заверил ведьмак.

И действительно, в банк и назад смотались за каких-то полтора часа.

Геральт проконтролировал, как на один из его счетов в «Гномиш Кредитинвест» капнуло ровно двадцать пять тысяч гривен, и успокоился окончательно.

Не привык он, что эльфы так спокойно платят огромные деньги за такую необычную и неопределенную работу.

* * *

Сначала Геральт вторично, с изнурительными подробностями, выслушал историю неудачных попыток проникновения в замок. Эльфы проявили в этом недюжинную изобретательность: пытались добраться до башни и через центральный вход, и через несколько малых, и в окна, и даже высадиться непосредственно в башенку из вертолета. Бесполезно. Окна они даже не сумели вскрыть; вертолет едва приблизился к замку, впал в непонятное оцепенение и рухнул вместе с орками-добровольцами в близлежащий парк. Малый вход в левом крыле удалось вскрыть без проблем, но двое сорвиголов из ближайшего квартала, которые туда сунулись, попросту не вернулись.

Терпеливо, метр за метром, шаг за шагом эльфы и их недалекие помощники из местных, привлеченные блеском солидной награды, вылизывали каждый из семи коридоров, что ответвлялись от холла у центрального входа. Тщетно. Добровольцы гибли, причем даже не всегда понятно, от чего. Ни один из коридоров не оставался прямым больше двух десятков метров. Исследователь скрывался из виду, а потом доносился истошный крик, иногда – шум, и все. А иногда ни крика, ни шума.

Доброволец просто исчезал без следа.

Время от времени по ночам в окнах верхних этажей мерцали огни, тусклые и неверные, ничего общего не имеющие с обычными лампами или лампами дневного света. Скорее это напоминало мертвенное свечение гнилушек в глуши заброшенных парков. Именно в такие ночи радиоприемник Халланарда взрывался звуками дикой передачи. Геральт прослушал записи – передачи и в самом деле казались дикими. Ни намека на связный текст – всхлипывание какое-то, бормотание, шепот. Да и на голос, если честно, передачи не всегда походили, скорее на какофонический опус какого-нибудь менестреля-авангардиста, не брезгующего ни скрипом несмазанных петель, ни мявом возмущенного кота, которому ненароком оттоптали хвост.

Полторы тысячи лет занятий дикими радиосигналами явно не прошли для Халланарда даром. Эльф регистрировал и мощность случайных передач, всякий раз иную, от нескольких ватт до шести с небольшим киловатт.

Первый сигнал вряд ли можно было засечь уже за десяток километров, второй без труда ловился даже на восточных окраинах Большого Урала.

Пытался эльф и пеленговать сигналы, для чего организовал в округе три точки радионаблюдения. Источником передач можно было с уверенностью считать условную сферу десятиметрового диаметра, в центре которой располагалось основание шпиля башенки. Геральт лично просмотрел несколько пеленгов, благо по пути сюда основательно проштудировал материалы с ведьмачьего сайта. Ошибок в расчетах он не обнаружил.

Единственное, чего не показал Геральту Халланард, – это раскодированные передачи с координатами некоторых мест в пределах Большого Киева. Что это были за места – Геральт на всякий случай даже спрашивать не стал. Но упоминание о них, невзначай оброненное Иландом, ведьмак до поры спрятал в памяти. Тем более, что Халланард искусно и ненавязчиво столкнул Иланда со скользкой темы и заговорил совсем о другом. Естественно, Геральт не подал виду, что обратил внимание на неосторожные слова Иланда. Но запомнить – запомнил.

В конце концов, устремлениями таких, как старый эльф, искателей руководит страсть к чему либо – власти, наживе или знанию. Халланард не походил на фанатичного приверженца чистого знания. А значит, он чего-то хотел от этого мира. И пытался добиться этого путем разгадки тайны диких радиосигналов. Заблудившихся передач.

Передачи, однажды зафиксированные, продолжали блуждать в эфире годами. Халланард аккуратно засекал их периодичность, вычислял затухание, пытался даже пеленговать источники эха, но никакого упорядоченного вывода на основании полученных данных сделать все равно не сумел. Он скармливал десятки килобайт наблюдений компьютеру, но и тот не смог свести все это хоть в какую-нибудь систему.

В общем, надежды Геральта разрешить проблему кабинетно-аналитическим методом не оправдались. По правде говоря, за всю его недолгую пока карьеру ведьмака ни одна проблема не разрешилась кабинетно-аналитическим методом, но Геральт все надеялся, что когда-нибудь такое произойдет.

Но не сейчас. На этот раз придется все же лезть в загадочный и – чего там говорить? – вполне зловещий покинутый замок. Геральт заранее настроил себя на паутину по углам, на летучих мышей и заржавленные цепи на стенах. На пыль и ветхие гобелены. На непредусмотренные опасности и опасности заведомо известные, такие как неожиданно выскакивающие из стен металлические прутья или подвал, полный крыс, куда сбрасывают хитроумно сработанные на опрокидывание каменные плиты в полу.

Возможно, Халланард ждал, что ведьмак просто навесит на себя спецснаряжение из рюкзачка, возьмет ружье и очертя голову попрется в замок. Возможно. Но Геральта в Арзамасе-16 не зря учили ВЫЖИВАТЬ при любых обстоятельствах. Выживает лишь тот, кто осторожен, как сталкер в Зоне. Кто лишнего движения не сделает, если не уверен, что оно не приведет к смерти.

Поэтому весь оставшийся день Геральт бродил вокруг замка по замшелым камням, по давно не стриженным лужайкам, прислушивался, принюхивался и думал.

Думал.

* * *

– Будь осторожен, ведьмак, – напутствовал его Халланард.

– Спасибо, – ответил Геральт и подумал: «Осторожен… Нет, я сейчас, насвистывая, попрусь в самое пекло…».

Перед выходом он проглотил несколько таблеток-стимуляторов, и сейчас в крови бушевал настоящий химический смерч. Каждый звук, каждое движение, улавливаемое глазами, приобрели ни с чем не сравнимую отчетливость. Мир стал непривычно ярким и неторопливым, в каждое мгновение Геральт теперь мог уместить массу поступков и мыслей.

Он проверил, легко ли выскакивает из боевого чехла ружье, на месте ли нож, не мешает ли чего. Ничего не мешало. Нож был на месте. Ружье исправно прыгало в руку.

Последнее – шнурки. Однажды у Геральта в самый неподходящий момент распустился небрежно завязанный шнурок и ведьмак проклял все на свете, потому что спотыкаться тогда ему было никак нельзя.

Все. Пора.

Провожаемый взглядами двух десятков эльфов, Геральт размеренно и – как ему казалось – медленно зашагал по гравиевой дорожке к замку.

Он уже заходил сегодня в холл – утром, вместе с Иландом и Эранвальдом. Геральт надеялся, что ведьмачье чутье что-нибудь ему подскажет – но тщетно. Замок казался мертвым, никаких механических чудовищ, никаких научных сюрпризов или ловушек. Он не ощутил НИЧЕГО, хотя обычно чувствовал враждебную технику сразу. Особенно под стимуляторами.

Семь дорог к смерти. Семь коридоров, каждый из которых уже собрал кровавую жатву.

Эльфы в холл не вошли. Остались сидеть на лужайке перед замком, время от времени вскидывая головы и провожая взглядами скользящие над башенкой белоснежные облачные горы. Изредка эльфы пускали по кругу небольшую фляжечку, из которой каждый отхлебывал по глотку. И – еще реже – кто-нибудь из круга косился на виднеющийся вдалеке флигель, который избрал своей резиденцией Халланард. На взгляд до флигеля было километра четыре; от замка его отделяла плоская, едва заросшая зданиями и деревьями низина.

Ведьмак вывалился из холла спустя четыре с половиной часа; за это время никто из ожидавших не проронил ни слова. С виду ведьмак выглядел целым, только слегка помятым. Пояс с патронташем сбился набок, правый рукав джинсовой куртки был оборван чуть ниже локтя. На щеке багровел и наливался густой чернотой овальный кровоподтек.

Сделав несколько шагов ведьмак рухнул на колени, а затем повалился на спину, неловко подогнув ноги. Как по команде, эльфы вскочили и бегом кинулись к нему.

– Пить… – прохрипел ведьмак; Иланд без колебаний протянул ему ту самую фляжечку.

Геральт с видимым усилием сел, принял фляжечку и приложился к узкому горлышку, но тотчас захрипел и закашлялся:

– А, мать вашу! Я же просил пить, а не выпить!

Эранвальд мягкими стелющимися прыжками понесся к вишневым «Черкассам», на которых ведьмака привезли к замку.

Вернулся Эранвальд с двумя бутылками местной минералки.

Геральт выхлебал обе, жадно, проливая солоноватые капли на подбородок и грудь.

– Фу!!! Ну и задачки у вас, господа долгожители!

– Ты дошел до верха? – жестко спросил Иланд.

Ведьмак вытряс в рот последние капли и с сожалением взглянул на пустую бутылку.

– Дошел, – вздохнул он. – И до верху дошел, и назад. Хоть это и было чертовски трудно.

– Поехали к боссу! – Иланд взял было его за рукав, для чего пришлось нагнуться.

– Погоди, Иланд. У меня есть к тебе пара вопросов.

Ведьмак оживал буквально на глазах. Сначала он сел, глядя на сгрудившихся вокруг эльфов, и так живых немалого роста, снизу вверх.

Потом с некоторым усилием привстал, опираясь на свое могучее ружье.

Даже теперь он был на голову ниже самого невысокого из эльфов.

– Sattae, Seidhe! – сказал Иланд своим. – Unn heda pas eonalta bitae…

Все, кроме Эранвальда и самого Иланда послушно развернулись и направились к дороге, что убегала от замка к флигелю.

– Пойдем в машину, – предложил Иланд.

– Пойдем, – не стал возражать ведьмак.

Перед тем, как сесть на ухоженную обивку сиденья, он даже попытался очистить испачканную одежду. Впрочем, делал он это вяло и неохотно.

– Садись, – велел ему Иланд. – Сиденье есть кому вычистить.

Геральт сложился чуть ли не пополам и втиснулся на заднее сиденье. Иланд примостился рядом; несмотря на то, что он был выше ведьмака, эльф устроился в машине с куда большим изяществом и грацией.

Эранвальд сел за руль.

– Скажи, Иланд… Только говори, пожалуйста, правду, от этого впрямую зависит то, что я для вас делаю. Ты и остальные эльфы – вы помогаете Халланарду добровольно? Или по принуждению?

Иланд не нахмурился – он просто помрачнел взглядом, словно солнечный с утра день, на который наползли невесть откуда взявшиеся грозовые тучи.

– Почему ты об этом спрашиваешь, ведьмак?

Геральт запрокинул голову, шмыгнул носом и устало прикрыл глаза.

– Я хочу понять – зачем вы помогаете ему выяснить незарегистрированный источник радиосигналов? Каков в этом ваш интерес?

По тому, как эльф вдруг отвел взгляд, Геральт понял, что попал в самую точку.

– Это как-то связано с отношениями между эльфами? – настаивал ведьмак. – Я слышал, у вас есть какой-то формальный приказ старшего более молодому. И что старшего ослушаться нельзя. Это так? Халланард призвал вас этим приказом?

– Да, – глухо сказал Иланд. – Халланард – наш отец. И мой, и Эранвальда, и всех присутствующих здесь эльфов.

Ведьмак, готовый задать следующий вопрос, проглотил фразу. Пару секунд он сидел с приоткрытым ртом. Потом сказал:

– Ух ты…

И снова умолк.

– У эльфов отношения между родителями и детьми совсем не такие, как у вас, короткоживущих, – Иланд говорил неохотно, но почему-то говорил. – У вас это просто опека более опытного над зеленым и несмышленым. Халланард, конечно, опытнее любого из нас. Но мне тоже не двести лет, я успел повидать немало. В общем, по нашим обычаям нельзя ослушаться кровного отца. Даже если он пошлет тебя под колеса дикого грузовика на скоростной трассе.

– Ты знаешь, чем занимается твой отец на самом деле?

– Догадываюсь.

– И чем же?

Иланд долго молчал. Потом сухо приказал молодому эльфу:

– Эранвальд! Иди пешком. Мы тебя нагоним, я сяду за руль.

Молодой эльф безропотно подчинился – без тени недовольства или досады. Просто вышел из машины, захлопнул дверцу и размеренно зашагал прочь.

– Он тоже обязан тебе подчиняться? – поинтересовался ведьмак у эльфа. – Как младший брат старшему?

– Эранвальд – мой сын, – сообщил Иланд; кажется, он уже взял себя в руки. Снова установил полный контроль над эмоциями.

– Не понял, – удивился Геральт. – Ты же говорил, что здесь все сыновья Халланарда?

Иланд вяло пожал плечами:

– Ну, говорил, и что? Так все и есть. Какая разница? Кровь Халланарда через меня передалась Эранвальду. Вы, люди, назвали бы Халланарда дедом Эранвальда. Эльфы называют его отцом. Если на то пошло, то я тоже не прямой сын Халланарда, а сын его сына.

– Тогда Халланард Эранвальду не дед, а прадед, – проворчал Геральт. – Ладно, я понял. Стало быть, приказ прямого кровного родственника для вас закон?

– Не приказ, – поправил Иланд. – Призыв. Если отец призывает сына, сын приходит. Вообще-то слово «призыв» тоже неточное, но в вашем языке нет понятия точнее. По-эльфийски этот призыв называется «taimas».

– И пока Халланард вас не отпустит, вы будете безропотно служить ему?

– Да.

– И лезть в этот треклятый напичканный смертью замок?

– Да.

– И не отступитесь?

– Нет. Собратья нас не поймут, если мы нарушим taimas.

– Спасибо, это все, что я хотел узнать. Впрочем, нет, не все. Ты что-то хотел мне поведать о планах Халланарда. Или это нарушение taimas?

Тень снова легла на лицо эльфа. Ведьмак понял, что Иланд заставляет себя говорить с усилием, словно переступая через некую запретную черту.

– Халланард расшифровал несколько заблудившихся передач. Точнее, сумел их составить в нужной последовательности и раскодировать часть большого сообщения. Насколько я могу судить, в этом сообщении идет речь о каких-то фундаментальных научных формулах устройства нашего мира.

– То есть, в конечном итоге Халланард стремится ко власти и могуществу, – заключил ведьмак.

Иланд саркастически улыбнулся:

– А разве в этом мире есть что либо еще, к чему стоит стремиться?

– Ты прав, – покачал головой Геральт. – Ты прав, долгожитель. Даже я это понимаю. Что ж, поехали…

Иланд перебрался за руль, и «Черкассы» охотно рванули по гладкому, вылизанному ветрами асфальту. Геральт задумчиво наблюдал, как уменьшается в зеркале заднего вида злополучный, напичканный настоящей смертью замок.

Эранвальд не успел уйти далеко. Да и остальных эльфов, бредущих по дороге, они обогнали. Хотя в машине еще оставалось два места, Иланд не стал никого подбирать.

У флигеля возился одинокий эльф, сын Халланарда или пра-праправнук – поди разбери? Выглядел он таким же молодым, как и Эранвальд, только взгляд был пожестче. Значит, старше Эранвальда.

Халланард пребывал в большом зале флигеля, у окна, нервно вертя в руках изящную чернильную ручку, явно завезенную в Киев из Большого Парижа. Старый эльф мазнул по ведьмаку молниеносным взглядом и снова отвернулся к окну, куда глядел, похоже, уже довольно долго. На фоне предзакатного неба чеканно выделялась башня со шпилем. Даже окно башни можно было без труда рассмотреть – окно, откуда Геральт недавно взглянул на окрестный мир.

– Итак, ведьмак? – не оборачиваясь спросил Халланард. – Ты поднялся в башню?

– Да, почтенный Халланард. Я поднялся в башню. Но, боюсь, мне нечем вас обрадовать. Я не увидел там ничего такого, что могло бы существенно повлиять на ваше стремление добраться до тайны случайных радиопередач.

Старый эльф порывисто обернулся и в упор взглянул на Геральта.

– Вот как? – И ненадолго задумался. – В таком случае, ты должен научить меня или любого из моих живых добираться до башенки живым. И, разумеется, возвращаться живым, как сумел это сделать ты.

Геральт остался таким же невозмутимым.

– Боюсь, почтенный Халланард, что это также не представляется возможным.

– Интересно, почему?

– Потому, почтенный Халланард, – смиренно объяснил ведьмак, – что мне не нужна тайна этого замка. Точнее, неинтересна. Поэтому я и сумел выжить там. Ну, и еще благодаря кое-каким специфическим навыкам. Но смею вас заверить: на одних навыках я бы не выжил. Ключ как раз в том, что я шел не за тайной.

– А за чем же я тебя посылал? – удивился Халланард. – Если я все правильно понимаю, во-он там на столе лежит контракт. Согласно которому ты обязуешься решить нашу проблему и предотвратить смерть моих сородичей на территории замка.

– Совершенно верно, почтенный. Я именно хочу предотвратить смерть ваших сородичей. И посему советую вам: уезжайте отсюда. Забудьте об этом замке, а заодно и о проблеме заблудившихся радиопередач. То, что составляет их основу, – это слишком опасное знание даже для вас. И уж тем более опасен будет обладатель этого знания, тем более что это эльф, проживший не знаю даже сколько тысяч лет.

– И кому же будет опасен обладатель этого знания? – не скрывая иронии поинтересовался Халланард.

– Большому Киеву, – ничуть не смущаясь ответил Геральт. – А, возможно, и всей Евразии.

Иланд и Эранвальд с самого начала разговора безмолвно стояли у закрытых дверей зала.

Халланард язвительно улыбнулся:

– Я вижу, ты основательно подготовился, ведьмак. Ты даже выяснил кое-что такое, что я не открыл даже своему старшему сыну – Иланду. Но неужели ты всерьез думаешь, что я отступлю?

– Нет, – все так же невозмутимо ответил Геральт. – Я так не думаю. Но я обязан был предложить вам отступить и уехать.

Халланард сделал шаг вперед и заговорил; в каждом звуке его голоса звенел металл; этому голосу невозможно было не внять… Но все дело было в том, что обращался старый эльф не к кому-нибудь, а к ведьмаку.

– Итак, ведьмак… Что же у нас получается? Я уже говорил, во-он на столе лежит контракт. С твоей подписью. Ты отказался сообщить интересующие меня сведения. Стоит мне сейчас послать Эранвальда или Годфройда, или любого из эльфов в замок… Тот, кого я пошлю, пойдет, можешь не сомневаться. И гарантированно не вернется. После этого я смело могу сообщить обо всем в Арзамас-16. Как ты думаешь, сколько тебе после этого останется жить, а ведьмак? Как быстро тебя отыщут и прикончат твои верные ведьмачьим законам коллеги? Тебя, отступника, подписавшего контракт, взявшего плату и не выполнившего взятые на себя обязательства?

– Почтенный Халланард, – терпеливо произнес Геральт. – Я вынужден напомнить, что ваши изыскания несут прямую угрозу близлежащим районам. А значит – всему Большому Киеву.

– В тебе заговорил санитар? – Халланард азартно потер ладонь о ладонь; Геральт машинально отметил, что не отследил момента, когда и куда эльф спрятал ручку, которую до этого вертел в руках. – Отлично! Давай, ведьмак, разорвись между долгом и честью! Послушаешь меня – предашь город. Не послушаешь меня – предашь ведьмачий кодекс. Мне крайне интересно, что ты изберешь. Кстати, напоминаю: контракт заверен в нотариальной конторе «Селемеш и сыновья», так что ты можешь, если угодно, рвануться к столу и изорвать лежащие там документы на клочки. Это ничего не изменит.

– Надо ли понимать, почтенный, Халланард, что вы не откажетесь от исследований замка, откуда я только что вернулся?

– Разумеется, не откажусь, – фыркнул Халланард.

– В таком случае, – вздохнул ведьмак, – мне придется с честью исполнить свой долг.

Неуловимым движением он вскинул ружье и выстрелил.

В Халланарда.

Эльфа швырнуло на спину и протащило по полу добрых два метра – ружье у ведьмака было просто чудовищной убойной мощи. Но старый эльф еще долгую секунду жалобно глядел на Геральта, на хлещущую из груди на пол кровь; у него достало сил поднять голову и удерживать ее на весу все это время, а глаза полнились непониманием и обидой.

А потом Халланард уронил голову на пол и умер.

Геральт навел ружье на Иланда, с ужасом взирающего на мертвого предка.

– Надеюсь, ты не станешь посылать своих… своих сыновей в замок?

Иланд перевел безумный взгляд с тела Халланарда на черный, как ночь, провал ствола ведьмачьей помповухи.

– Не стану, – прошептал Иланд.

– Вот и отлично. Это означает, что в замке никто больше не погибнет. Я хорошо помню все пункты контракта, Иланд.

Я точно знаю, что выполнил все, на меня возложенное и ни на йоту не нарушил ни один из пунктов. Мне жаль, что пришлось прибегнуть к крайнему методу из возможных… Но, видит жизнь, я предлагал твоему предку забыть обо всех нелегальных радиопередачах. Теперь я рекомендую забыть о них тебе. И твоим родичам.

Ведьмак твердой походкой пересек зал и подобрал с дивана свой верный рюкзачок-шмотник.

– Вы свободны от taimas, Иланд. Ваш безумный отец больше никого не пошлет на смерть. А это значит, что я могу уходить. И я ухожу, Иланд.

Геральт приблизился к остолбеневшим эльфам, плечом отодвинул с дороги Эранвальда и взялся за ручку двери.

– Ведьмак, – глухо сказал ему в спину Иланд. – Я клянусь не лезть в замок. Я клянусь, что не стану изучать радиопередачи. Но скажи все-таки – что ты видел там, в башенке?

Ведьмак медленно обернулся. Взглянул эльфу в глаза.

– Я живу мало, – промолвил Геральт задумчиво. – И я унесу эту тайну в могилу. Довольно быстро по твоим меркам, долгожитель. И, пожалуйста, больше ничего не спрашивай у меня.

Иланд больше ничего не спросил. Но вопрос эльфа вертелся на уме у Геральта все время, пока Геральт шагал к трассе, и позже, когда и голосовал. И лишь когда его подобрал веселый розовощекий гном-дальнобойщик, водитель прирученного трейлера-«Кенсуорта», Геральт осмелился ответить на этот вопрос. Разумеется, мысленно.

«Что было в той башенке? Да ничего. Ровным счетом ничего. Только пыль и дохлые пауки. И это лишний раз доказывает, что я поступил правильно.».

«Кенсуорт» мчал навстречу наползающей на Большой Киев ночи, а у розовощекого гнома оказалось полно пива в бортовом холодильнике.

Темного пива.

Геральт очень любил темное пиво.

Март-Апрель 2000. Николаев – Москва – Николаев.

Алексей Верт.О логике и безупречности.

Толпа под окнами «Софт-Вира» собралась, как для стихийного митинга. Тротуара на всех не хватало, и люди уже стояли на проезжей части, презрев угрозу оказаться под колесами в угоду извечному любопытству.

Я презрительно сплюнул и поморщился. Пробиваться сквозь ряд человеческих спин наверняка будет сложнее, чем ввинтиться в самый плотный рыбий косяк. Сорок три минуты назад вызов шефа застал меня в океанариуме, перед погружением. И теперь все планы побыть далеко от людей, в компании молчаливых кораллов, рыб и медуз, пошли прахом.

– Реалити-шоу всегда интересны, – напарник заметил мой настрой и пожал плечами.

Наклонившись, он поднял валявшуюся прямо под ногами стальную шестеренку в пятнах крови и лоскутах биоткани.

Я хмыкнул:

– Полвека со времени имплантации, не меньше?

– Шестьдесят четыре года, если быть точным, – Ригвид подцепил шестеренку ногтями и внимательно рассматривал в сиреневом цвете рекламного баннера. – Юбилейная. С гравировкой и треугольными портами.

К сожалению, эти данные ничего не давали, и нужно было все-таки пробиваться сквозь любующееся кровавым натюрмортом столпотворение. Коротко выдохнув, я вломился внутрь, активно работая локтями и тыча под нос излишне ретивым служебное удостоверение. Правда, пару ответных ударов я все же успел получить, прежде чем оказался возле тела.

В центре толпы, на бело-синем, в кровавых брызгах, квадрате тротуара лежал эльф второго возраста. Мертвый, как начинка псевдогамбургера. Стальной череп треснул, и детали из головы раскатились стальным веером по бетону. Тускло блестели платы, синяя кровь уже свернулась и застыла длинными ручейками – от тела к водостоку.

Я поднял глаза. На предпоследнем этаже здания в ряду матово-зеленых стекол зияла открытая оконная секция.

– Он сам выпрыгнул? – спросил меня кто-то из толпы, хотя они наверняка видели, что я пробился к трупу секунду назад.

Ригвид, выбравшийся из людской каши следом за мной, криво усмехнулся.

Еще бы!

Эльфы старшего возраста сами не выпрыгивают. Те, кто мог бы, успевают сдохнуть гораздо раньше.

* * *

– Насколько я понял из расписания лаборатории, сегодня вечером наш труп не должен был здесь находиться. Он жил в противоположной части здания, и почти не выходил из своей сети, – Ригвид, задумчиво прищурившись, потрошил местную систему с базами данных. Широкий вай-фай канал с дружественным интерфейсом для спецслужб – самое то, что требуется для работы на месте преступления.

Часть инфы он прокручивал в голове, а самые наглядные графики выводил диаграммой перед глазами, чтобы я тоже смог рассмотреть. Очевидная польза от эльфа в команде.

Эта способность всегда вызывала во мне сдержанную зависть. Сдержанную – потому что желание завести импланты второго возраста всегда соседствовало с равным нулю шансом заполучить их.

С заклинаниями-кодами еще можно было напрактиковаться – годам к пятидесяти, когда мое тело уже станет потихоньку загибаться от предчувствия смерти, а разум начнет судорожные попытки «разобраться с этим».

Интересно, насколько изменится Ригвид через пятьдесят лет? Внешне, думаю, нисколько.

Бессмертные эльфы и копошащиеся вокруг них людишки. Уже настолько избитый сюжет, что даже сериалы про него перестали снимать.

Вновь захотелось в океанариум, но я усилием воли заставил себя вернуться в действительность. В конце концов, чем скорее мы с этим покончим, тем быстрее я вернусь к своим любимым рыбам.

– «Пациенту» было четыреста лет, первый апгрейд – на самой заре проекта «Второй возраст», последний – десять лет назад: замена программных плат и стальных суставов на титановые. Также новый декор, – Ригвид машинально заправил за ухо серо-голубую прядь, становящуюся в ультрафиолете ярко-красной. – Врагов у него не было, конкурентов по работе – тоже. Парень занимался структурной аналитикой, таких специалистов – только в нашем районе десяток.

– Следов чужого присутствия тоже не обнаружено, – я смотрел, как нанореагент стекался обратно в пачку, из которой я его распылил десять минут назад. – Информационный слепок пустой. Ни мотивов, ни улик у нас нет.

Ригвид мрачно кивнул. Вторя его настроению, за окном пошел дождь.

Дверь криминалистической лаборатории с тихим шипением отползла в сторону.

– Я Эмида, его последний руководитель, – на пороге стояла маленькая эльфа с красными волосами и в матовой металлической полумаске. – Мне сообщили, что вам может потребоваться помощь.

Общаться – не важно, с людьми или эльфами – моя прерогатива. Ригвид предпочитает работать с техникой. Поэтому я кивнул Эмиде и жестом предложил ей сесть, однако она осталась стоять. Лишь приподняла голову, сосредоточив взгляд на мне.

– Скажите, Эмида, смерть вашего подчиненного могла быть связана с его работой?

– Вряд ли, – тут же отмела она. – Он не занимался ничем важным или секретным.

– И что же не секретное и не важное он делал?

– Анализировал рынки сбыта. Цифры, цифры и еще раз цифры.

– Может быть, эти цифры и свели его с ума?

Эмида посмотрела на меня долгим пронзительным взглядом, после чего медленно покачала головой.

– А может, у него были какие-то личные проблемы в последнее время? Вы ничего не замечали? Какие-нибудь душевные терзания, неудавшаяся любовь или что-то в таком роде?

– Простите… как вас именуют?

– Даниэль.

– Простите, Даниэль, но у меня складывается ощущение, что вы не понимаете, о чем говорите. Мы разговариваем о старшем эльфе, который перешагнул этот рубеж давным-давно. У него попросту не может быть нервных срывов и душевных терзаний. Его логика безупречна, а его поступки всегда выверены. Вы меня понимаете?

– Простите, Эмида, – в тон ей ответил я. – Но прыжок из окна сложно назвать логичным и безупречным. А никаких следов постороннего вмешательства мы не обнаружили. Стало быть – он сделал это сам!

– Я, пожалуй, пойду, – после паузы сказала эльфа. – Если у вас будут еще вопросы – свяжитесь со мной.

Развернувшись, она вышла из лаборатории. В моей голове на какое-то время остались только два вопроса: не желает ли Эмида провести со мной вечерок и не выглядел ли ее демарш слегка наигранным.

– Вы поцапались, как настоящая семья, – подал голос Ригвид. – Намеренно провоцировал?

– Да.

– Я тебе уже несколько раз говорил, что с эльфами подобные трюки не проходят. К тому же со старшими.

– Всегда есть шанс.

– Он не больше шанса оказаться с ней в одной постели, о чем ты уже, безусловно, мечтаешь.

Это была правда. Я мечтал. И между этой мечтой и реальностью стояли тысячи «но».

Одно из них заключалось в том, что секс, по мнению старших эльфов, должен быть только логичным и безупречным.

* * *

Вступление во второй возраст – это торжественная и печальная церемония. Подобно змеям эльфы сбрасывают старую шкуру, чтобы переродиться в новой жизни, которая – теоретически – может длиться бесконечно. Лишь в случае внезапного отказа имплантов, что случается достаточно редко, они уходят из мира. Да и в этом случае к их услугам множество специалистов экстренной помощи.

Иное дело, когда старший эльф выпрыгивает из окна. В таком случае помогать уже некому.

В действительности, если бы не дело, я бы никогда не отправился на подобную церемонию. Смотреть, как кто-то получает то, что тебе недоступно, – то еще развлечение.

Дарвид, хороший знакомый Ригвида, был знаком с редким до сегодняшнего дня явлением – старшим эльфом-самоубийцей. Кроме того, он же имел доступ к тем сетям, в которых часто крутился наш мертвый любитель старинных имплантов. Ну и как раз сегодня Дарвид праздновал вступление во второй возраст.

– Ты даже не представляешь, какая нам оказана честь. В первую очередь – тебе, – сообщил Ригвид по дороге. – Обычно на это мероприятие приглашаются только самые близкие. Люди оказываются в их числе еще реже, чем эльфы совершают самоубийства.

– Мы слишком болезненно реагируем?

– Да. В прошлом случались многочисленные эксцессы. Затем нам хватило ума понять, насколько вас это травмирует. Хотя многие люди сами напрашиваются, словно думают, будто приобщение к таинству бессмертия подарит год-другой жизни им самим.

Я лишь усмехнулся. Никогда не любил поддаваться на провокации. Ригвид, правда, мог считать, что ничего такого он не подразумевает, но эльфам не всегда «хватает ума» понять, какие темы лучше не затрагивать в разговорах с людьми.

Вопреки моим ожиданиям, я застал не шумную гулянку и даже не траурную процессию. В благоговейном молчании собравшиеся наблюдали за тем, как голубоволосый эльф с каменным лицом медленно и методично скидывал в утилизатор одежду, картины, открытки, книги, даже технику. Видимо, это символизировало отказ от прошлого, в котором было слишком много «живого».

– Нужно подождать немного, – шепнул Ригвид еле слышно.

Мог бы и не стараться. Мне казалось, он давно перестал считать меня за неразумного индивида, подобного ребенку. Впрочем, все эльфы грешат этим в той или иной степени по отношению к людям.

Наконец, когда с ритуалом было покончено и Дарвид скинул в утилизатор последнюю вещь – снятый с руки красивый браслет-флешку – присутствующие разразились приветственными криками. В тот же миг атмосфера разом переменилась. Теперь это было что-то от делового фуршета. Гости разбились на кучки и принялись обсуждать различные вопросы. Судя по доносившимся до меня обрывкам, вопросы были в основном связаны с работой.

Мы с Ригвидом перехватили героя торжества, который тут же изъявил желание помочь. Старшие эльфы поначалу весьма законопослушны и благожелательны к властям. Их еще не до конца адаптировавшийся к переходу мозг считает такое поведение весьма логичным.

– Дарвид, это Даниэль, – представил меня Ригвид. – Расскажи ему о том случае, который ты упоминал, а я пока проверю сеть. Порт в обычном месте?

– Да.

– Хорошо. Надеюсь, ваша беседа будет плодотворной.

Я не успел и глазом моргнуть, как оказался один на один с Дарвидом. В его огромных глазах мелькали странные вспышки. Словно внедренные импланты били его током прямо в мозг. Бред, конечно. Там настолько малые токи, что их действие просто незаметно.

Однако я все же, видимо, переволновался, потому что вместо запланированного спросил совсем другое:

– Ригвид часто бывал у вас дома? Ну, раз он знает, где порт подключения.

– Он мой биологический брат.

– Ммм… – только и сумел протянуть я. – Он не упоминал об этом.

– Так принято. В отличие от вас, у эльфов дети рождаются не так уж часто. Если бы мы жили столько же, сколько люди, то давно вымерли бы. И когда у семьи за сто или двести лет рождается всего один-два ребенка, то есть риск, что родители окружат его излишней заботой и опекой. В таком случае он не сможет стать полноценной личностью – этого следует избегать.

У людей семьи прочнее, они напоминают улей. Конгломерат личностей, выступающих с одной целью. В то время как все эльфы так или иначе кровно связаны друг с другом, но мы скорее товарищи, чем родственники. К сожалению, не все это понимают, а потому случаются эпизоды, подобные тому, о котором просил рассказать Ригвид.

– В каком смысле? – опешил я. – Тот эльф покончил с жизнью из-за родственных уз?

– Именно. Мы часто общались, поскольку жили неподалеку. Малвид – так его звали – только недавно вступил в старший возраст, и почти сразу после этого умерла его мать. Он рассказывал мне, что часто слышит ее голос в голове. Будто бы она общается с ним по импланту и просит впустить внутрь, чтобы они снова были вместе, как раньше.

– Что это значит?

– Малвид признался мне, что, хотя у эльфов принято уходить из родительского дома после тридцати-сорока лет, он прожил с матерью до семидесяти, и у них установилась настолько тесная духовная связь, что он всегда мог понять ее настроение и о чем она думает. Не слово в слово, но общий смысл. Понимаете?

– Понимаю, но не представляю, как такое может быть, – честно признался я.

– Может. Сейчас это умение во многом утрачено, но порой проявляется стихийно. Особенно, если двое живут вместе так долго. Но в его истории меня удивило не это, – Дарвид снисходительно посмотрел на меня. Я не умел читать мысли, но, судя по этому взгляду, он подумал что-то вроде «И ты еще называешь себя детективом?».

– А что же? – я старательно продолжил играть роль глуповатого инспектора, задающего скучные вопросы.

Так было даже удобней. Что люди, что эльфы всегда готовы многое рассказать сами, им лишь нужно не мешать.

– Если бы подобное происходило со мной или с Ригвидом, то мы бы немедленно обратились к техникам, чтобы те проверили импланты на неисправность. Но Малвид, несмотря на то, что это доставляло ему боль, продолжал общаться с так называемым призраком своей матери. В общем, вел себя весьма… – пауза была еле заметная, но я научился ловить подобные вещи в чужой речи, – глупо и нелогично.

Очевидно, на самом деле Дарвид собирался сказать «по-людски».

– А почему же вы не обратились к технику вместо него, когда он поделился с вами проблемами?

Теперь взгляд эльфа был уже не снисходительным. На меня взирали с таким изумлением, будто бы я сказал очевидную бестактность, и теперь только осталось решить: болван я, или же это намеренное оскорбление.

– Каждый индивидуум волен сам управлять своей жизнью, приближая и отдаляя смерть по своему разумению, – наставительно сказал Дарвид.

Что ж, очень похоже на эльфов. Считать всю расу единой семьей, но и пальцем не пошевелить, если не было просьбы о помощи.

– И, значит, Малвид приблизил свою смерть?

– Да. Он извлек из головы имплант, воспользовавшись ультразвуковым резаком.

Я представил это зрелище и внутренне содрогнулся. Надо сказать, что выпрыгнувший из окна эльф выбрал менее эффектный способ покончить с собой.

– Это точно не было убийством?

– Нет. В тот момент камеры в квартире Малвида были включены.

Я нахмурился и отвел глаза. Что-то мне подсказывало, что у этих двух смертей действительно есть что-то общее. Но стоило только подумать о том, как я начинаю копаться в личной жизни эльфов, как меня пробирала дрожь. Стена непонимания, недоверия и презрения будет огромной.

В этот момент меня отвлек Ригвид. Он подошел столь поспешно, что я сразу понял – ему удалось что-то найти. Думаю, это влияние постоянной работы с людьми, но Ригвид всегда лучше остальных эльфов проявлял обуревавшие его чувства. Конечно, под словом «лучше» я подразумевал какие-то десятые доли процентов, но мне хватало.

– Отойдем? – спросил я.

– Нет. Так или иначе, об этом скоро узнают все. Еще три смерти.

– Самоубийства?

– Похоже, но вряд ли. Теперь у нас есть подозреваемые.

Ригвид и Дарвид переглянулись, и я никак не ожидал увидеть на лицах братьев почти кровожадный оскал.

Впрочем, логика и чувства в данном случае были заодно. Если кто-то уничтожает твоих собратьев, то его следует устранить. И лучше совместить эффективность и эффектность, чтобы избежать рецидива.

Я в очередной раз подумал, насколько же их логика и разум чужды моему. Как и прежде, я не понимал: как нам так долго удается сосуществовать вместе?

* * *

Подозреваемых звали Радослав Чешарек и Юджин Карлов. Одни из лидеров радикальной группировки «Мы все равны». Как и следовало из названия, они боролись за равные права людей и эльфов, понимая их по-своему.

Рожденные ползать стремились заставить делать то же самое рожденных летать.

Оба «уравнителя» были замечены камерами наблюдения неподалеку от мест мнимых самоубийств. А чуть позже Ригвид нашел еще кое-что, что объединяло наши жертвы.

– Радуйся, – сказал он, отрываясь от работы с базой данных. – Тебе предстоит свидание с несравненной Эмидой. Можешь позвать ее в какое-нибудь милое местечко или просто поговорить по коммуникатору, но в любом случае у тебя есть повод задать ей множество вопросов. Советую не сдерживаться и затронуть все, даже самые личные темы.

Все же некоторым эльфам тесное общение с людьми не идет впрок. Ригвид в последнее время стал таким язвительным и циничным, каким я не становился даже в периоды депрессий. Они настигали меня обычно в тот самый момент, когда долгожданное погружение в океанариум сменялось очередным делом, не терпящим отлагательств.

– Ты можешь сказать конкретно, при чем здесь Эмида?

– Могу, – Ригвид вывел на экран четыре фотографии. – Наш первый, «летчик», был аналитиком, который работал на нее. Второй, который умудрился засунуть голову в утилизатор, разрабатывал для Эмиды базы данных. Третий и четвертый – наши братья по несчастью, взломавшие собственные системы жизнеобеспечения, – были программистами, также работавшими на твою возлюбленную.

– И чем же они занимались конкретно? – я постарался игнорировать выпады напарника. Был шанс, что ему надоест.

– О, я тебе покажу.

Ригвид произнес пару заклинаний, и в воздухе повисло переливающееся нечто, смутно напоминавшее ДНК, но состоящее из единиц и нолей.

– Что это?

– Не знаю, – Ригвид действительно смотрел растерянно. – Никогда с таким не сталкивался. Это очень умело зашифровано. Стоит совершить хоть малейшую ошибку, и тебя протащит по всем подсетям с огромной скоростью. Убить – не убьет, но надолго разовьет устойчивое отвращение к подобным попыткам. Впрочем, тебе не понять.

Я пожал плечами. К тому, что у меня не получится жить вечно – или хотя бы очень долго, – я уже начал привыкать. А способности эльфов напрямую работать с сетью я и раньше не завидовал. Для того чтобы не сойти с ума и не сжечь мозг, они разбили глобальную сетку на множество подсетей и при необходимости кочевали из одной в другую. Напоминало то, как человек, страдающий агорафобией, застраивает свой участок маленькими домами-комнатами, связанными переходами.

– Ну что ж, значит, пора пообщаться с Эмидой, – пожал плечами я. – А ты пока постарайся найти Чешарика и Карлова.

– Договорились. Только умоляю, не пытайся затащить эту эльфу в постель.

– Что, она какая-то твоя родственница? Или ты боишься гибрида, который получится?

– Все эльфы родственники, и все они генетически несовместимы с людьми, – пожал плечами Ригвид. – А впрочем, лучше пытайся. Возможно, в таком случае она будет воспринимать тебя не так серьезно. Сама мысль о том, чтобы оказаться в одной постели с юнцом, который младше ее раз в десять, может пробудить материнский инстинкт, и она поделится полезной информацией.

Я посмотрел на Ригвида с укором и покачал головой. Чувство юмора эльфов – еще одно доказательство нашей с ними чужеродности.

* * *

Следуя совету напарника, я пригласил Эмиду в кафе. От нашего управления у нее наверняка остались неприятные воспоминания, так что следовало сменить обстановку на менее официальную. Вряд ли это проймет эльфу, да еще и высшую, но попытаться стоило. К тому же, современные кафе подчас были защищены не хуже официальных зданий. Периодически вспыхивающие акции протеста против чего-либо перерастали временами в погромы, так что в защитных контурах был свой резон.

Кроме всего прочего, в этом кафе был огромный аквариум. Глядя на рыб, мне почему-то всегда легче сосредоточиться.

Однако сегодня этот прием не сработал. Лед в моем коктейле еще не успел толком растаять, а холод, который излучала Эмида, был в разы ощутимее. Холод и равнодушие. Не было даже намека на гнев, который она демонстрировала во время прошлой встречи.

– Так все-таки, знакомы ли вам Радослав Чешарик и Юджин Карлов?

– Может быть, – она пожала плечами.

– Вы не желаете отвечать на мой вопрос?

– Может быть, – все так же безразлично повторила Эмида.

– Расскажите, пожалуйста, чем для вас занимались погибшие? – попробовал я зайти с другой стороны.

– Выполняли мои задания.

– А конкретней?

– Это закрытая информация. Коммерческая тайна. Разглашение возможно, если только у вас есть на то санкция высшего совета.

– Вы, кажется, уже не горите желанием помочь следствию. А, между прочим, это ваш долг. Все погибшие работали на вас. И я подозреваю, что их смерть так или иначе связана с тем, чем они занимались.

– Подозревайте что угодно. Я уже сказала, при каких условиях я готова разгласить эту информацию. Еще есть какие-нибудь вопросы?

– Карлов и Чешарик.

– Не имею ни малейшего понятия, кто это такие.

– В прошлый раз вы сказали «может быть».

– Это включает в себя ответ «нет». До свидания, Даниэль.

Она встала и вышла, оставив меня смотреть на рыб, пить ледяной коктейль и размышлять над тем, что я, похоже, занимаюсь не своим делом. Разговаривать с Эмидой на равных сможет только другой эльф. Проблема в том, что никто из эльфов не полезет в чужие дела. Они слишком верны невмешательству в личную жизнь. Пример с Дарвидом показателен – он знал, что его сосед сходит с ума, но ничего не предпринял.

В таком самобичевании я провел еще несколько минут, прежде чем заказал окуня, которого мне тут же выловили прямо из аквариума. Когда официант уносил его на кухню, окунь забавно вращал глазами и нелепо открывал и закрывал рот.

Должно быть, именно так я выглядел в глазах Эмиды.

* * *

Ригвида я застал погруженным в виртуальность. Отсутствующий взгляд, чуть постукивающие по столу пальцы, беззвучно шевелящиеся губы, произносящие заклинания-команды.

Не обращая на напарника внимания, я сел в кресло и продолжил мысленно ковырять рану, которая была нанесена моему самолюбию. Утешало только то, что Ригвид пока не очнулся.

Я уверен, что у него в запасе немало красочных сравнений для того, чтобы описать, как я облажался. Но пока единственным его участием в беседе было монотонное постукивание, которое уже начинало выводить из себя.

И тут меня будто окатило холодным потом. Пришлось даже схватиться за стол, чтобы не упасть.

Стук!

Я слишком много времени провел рядом с Ригвидом и видел, как он работает, не один раз. Никакого стука! А команды на самом деле произносятся не так уж беззвучно!

Взгляд упал на наушники-капельки, немым укором застывшие на столе. Обычно я слушал в них музыку, когда Ригвид погружался в монотонное бормотание, ужасно действовавшее мне на нервы.

Я вскочил с кресла и бросился к напарнику. Очень вовремя, учитывая, что он уже заваливался на бок. Шнур, шедший к импланту, с легким шелестом скользил по поверхности стола, напоминая вцепившуюся в жертву гадюку, которая стремится впрыснуть под кожу как можно больше яда.

– Халт! – выкрикнул я, стараясь в точности произнести выуженное из недр памяти слово.

Я знал не так много команд-заклинаний. Фактически такое мог сказать про себя любой человек, ибо только у эльфов было достаточно времени, терпения и способностей, чтобы овладеть ими. Обычно людям хватает двух-трех, самых необходимых для работы. Тем более что многое удается сделать и без них. Однако в свое время Ригвид настоял, чтобы я выучил достаточно специфичное заклинание на тот случай, если произойдет что-то подобное.

Ровный гул порта подключения исчез. Единственная лампочка замигала красным, а Ригвид застонал, потянувшись рукой к проводу.

Будь на его месте человек, я бы уже вызвал подразделение срочной помощи, не задумываясь. Во время путешествия по сети можно получить такие повреждения нервной ткани, что никакие импланты не спасут. Но эльфы привыкли считать здоровье своим личным делом, в которое зачастую не допускали даже родственников, не то что бригаду в белых костюмах, вызванную недалеким другом-человеком.

– Эй… – я осторожно тронул его за плечо. – Ригвид, ты… как?

Стон повторился.

Эльф наконец дотянулся до провода у виска, но не вырвал его из порта в импланте, а начал наматывать на дрожащий палец.

– Ты слышишь меня? – я решил наплевать на расовую субординацию и схватил его за запястье. – Ри…

Через секунду я оказался на полу. Ригвид вскочил со стула, в панике огляделся, вцепившись ногтями в скулы, в шумом выдохнул – раз, другой – и бросился к окну. Я, холодея, понял, что не успею его схватить…

Но он замер у самого подоконника. Положил ладони на стекло и уперся в него лбом.

Потом оглянулся.

– Извини.

– За что?

– С тем же успехом я мог направиться к двери. Затушить нервные реакции через движение. Но…

– Но?

– Я некстати вспомнил про первого «летуна» и решил, что тебя взбодрит угроза моей смерти – как же тогда расследовать преступление? И потом, конечно, обрадует, что я останусь в живых, – Ригвид широко улыбнулся. На подбородок стекала бирюзовая струйка из прикушенной губы.

Коктейль из ярости и облегчения. Если эльф хотел добиться от меня ярких эмоций, то это удалось ему, как никогда. Я встал и ухватился за спинку стула, раздумывая – рухнуть на него с облегчением или расколотить об голову напарника.

– Не надо, – тот примиряюще развел руками. – Плохая шутка, согласен. Но после сети я иногда не в себе.

– Далеко ушел по лабиринтам? Забрел, куда не следует?

Ригвид криво усмехнулся и сложил руки на груди. Они слегка дрожали:

– Пытался разузнать побольше о друзьях Эмиды из «Мы все равны». Пришлось разгребать горы должностных преступлений, подкупов, побегов из-под стражи, подделок документов… Одним словом, бред, творимый ради псевдовысокого дела. А как твои успехи? Как прекрасная дева?

Я пожал плечами:

– Твои ожидания оправдались, мои – нет.

– Ни информации не достал, ни благосклонности не добился?

– В точку. Правда, меня обещали допустить к истине, но только если я приду с позволения совета. С официально подписанными кодами задержания.

Ригвид усмехнулся:

– Может быть, ее устроит цифровая подпись? У меня есть…

Я не услышал конца фразы. Поднес ладонь к виску – туда будто ввинчивалось ледяное сверло. Каждый раз, когда приходил вызов на внутреннюю гарнитуру, первой мыслью было: «Пижон! Хотел вживленный недоимплант? Теперь мучайся!».

– Да?

– Ребята, срочно выезжайте, – любимая фраза шефа.

– А…

– Карлова убили. Снесли полчерепа. Зашел в кафе со своим другом Чешариком, через полчаса друг вышел, а чуть позже официантка обнаружила Карлова – лицом в супе из собственной крови. Догадайтесь, куда направился Чешарик?

– В «Софт-Вир»? – я проверил карманы – шокер и пистолет на месте. – Выдвигаюсь.

– Идем? – Ригвид уже стоял у выхода, нетерпеливо постукивая ребром ладони о дверную панель.

Постукивая. Меня передернуло.

– Ты точно в порядке?

– Не заморачивайся.

* * *

Когда мы въезжали в деловой центр, Ригвид сканировал дорожную сеть – шеф кидал следом за нами файлы: протокол вскрытия, точное время убийства, досье на Чешарика… Вдруг напарник запрокинул голову и присвистнул.

– Шеф сегодня щедр. Нам пришла последняя фигура головоломки. Если бы не спешка, я бы даже собрал необходимый пакет данных для подписи высшего совета.

– Что это?

– Досье Малвида. Я просмотрел. Он тоже работал на Эмиду – пять лет назад они вместе начинали аналитический проект.

Я присвистнул и скрутил переключатель скоростей в красную зону.

* * *

Сквозь матовое дверное стекло было видно двоих за столом. Тень побольше держала руки перед собой. Что там? Направленный на собеседницу пистолет?

Ригвид выдохнул заклинание взлома. Электронные замки щелкнули, и дверная панель бесшумно уехала в стену. Мы с пистолетом уже были наготове:

– Отдел расследований, всем…

Они пили кофе. На столе перед Чешариком дымилась чашка капуччино – с белой пенкой и ароматом корицы. Эмида держала в руке пирожное-корзиночку с разноцветными мармеладными шариками. Один из них выпал и медленно покатился по столу. Эмида улыбалась.

Теперь я чувствовал себя глупее того окуня. С другой стороны, на моей стороне был закон.

– Вы обвиняетесь в доведении пяти старших эльфов до самоубийства, в сокрытии кодов государственной важности и в убийстве человека, – голос Ригвида звучал так, будто говорил не живой эльф, а судья-андроид. Такой металлической ярости в его голосе я ни разу не слышал.

Чешарик вскочил было, но тут же взвизгнул и схватился за лицо – чашка разлетелась, плеснув ему в глаза осколками и кипятком. Ригвид перещелкнул затвор на пистолете и продолжил:

– Эмида, что ты теперь скажешь в свое оправдание?

Эльфа медленно встала из-за стола, посмотрела на нас пустыми глазами… и со стоном упала.

– Ты отравил ее? – я все еще тешил себя надежной на то, что возможная руководительница заговора окажется невинной жертвой. А значит, останется шанс еще раз пригласить ее в кафе без резолюции совета.

– Чешарик ни при чем, – Ригвид обернулся ко мне. В уголках его глаз лопнули сосуды, и казалось, будто эльф вот-вот заплачет кровавыми слезами. – Это сеть! Ее утащила в сеть та тварь! Держи парня на мушке, а я постараюсь вытащить ее…

Ригвид сполз по стенке на пол, прижав ладони к ушам, и отключился от действительности.

* * *

Через пять минут я переложил пистолет из руки в руку и спросил:

– Раз уж мы тут все равно скучаем, не расскажешь, о какой твари говорил Ригвид?

Чешарик покачал головой:

– Нечего говорить. Хочешь – загляни в комм этой сети. Там все есть. Я даже посторонюсь, чтобы ты подошел к пульту.

– Нашел идиота. Отвлечься и дать тебе возможность сбежать? Не на того напал. Хелльтваерис, – я прокатил заклинание по языку, будто карамельку. Сеть и вправду была не защищена. Между мной и Чешариком в воздухе развернулся файл с презентацией проекта. Я смотрел и делал вид, что, не отвлекаясь, держу преступника на прицеле, но на самом деле меня тошнило.

«Поэ» – эксперимент в смоделированной реальности. Искусственно выращенный получеловек-полуэльф. Гениальный электронный разум, вместивший в себя молодость и традиции, гибкость и железную логику, а также осознание собственной ущербности – одновременно с величием. Попирание всех традиций межрасовой этики. Если бы слухи о проекте выплыли наружу… на митингах бы полетели головы. С другой стороны, если бы эксперимент удался, люди получали в итоге вожделенную капельку бессмертия, а эльфы – больше возможностей для продолжения рода.

Но «детеныш» вышел из-под контроля. Ему стал тесен виртуальный мирок, а выхода наружу не было, кроме как через ментальные каналы – физических сетей к нему изначально не прокладывали, из соображений безопасности.

В презентации был сохранен отчет о самоубийстве Малвида – когда эльф осознал, кто именно притворяется его матерью, было уже поздно. Электронная тварь готовилась праздновать победу, угнездившись в мозгах одного из своих изобретателей, но тому хватило последней искры разума, чтобы убить себя и не пустить в наш мир гибрид людской непредсказуемости и эльфийской логики.

Тут, казалось бы, и закрыть опасный проект… Но эльфы весьма смелы и последовательны в научных экспериментах, их можно было бы назвать идеальными учеными, если бы не отсутствие осторожности. С момента вступления во второй возраст бессмертие и контроль над собственным телом дают им такую сильную иллюзию всемогущества, что страх неудачи атрофируется. Если бы в проекте были заняты только люди из «Равных», они, возможно, испугались бы и уничтожили бы все данные, включая тварь. Но эльфы просто не могли позволить себе такого… заставить хоть кого-то усомниться в своей власти.

Они законсервировали проект и начали изучать Поэ. Осторожно, на расстоянии, выстроив вокруг полуэльфа клубок сетевых лабиринтов, через которые невозможно пробиться. Однако он тоже изучал их. Гораздо быстрее и плодотворнее, как оказалось. А изучив, снова начал попытки вырваться на свободу.

* * *

Ригвид и Эмида поднялись одновременно.

Эльфа ухватилась за край стола – так, что побелели пальцы – и раскачивалась из стороны в сторону, закрыв глаза.

Напарник выругался сквозь зубы.

– Даже если когда-нибудь догонишь свою мечту и разживешься имплантом, никогда не повторяй подобных трипов. Прогулка так себе.

– Ты победил это?!

– Представь себе, да, – эльф попытался улыбнуться, но вместо улыбки получился кровожадный оскал. – Когда сегодня ты вытащил меня из сети, я как раз закончил расшифровывать его цифровое ДНК. Очень вовремя – иначе ни меня, ни Эмиды здесь бы не было.

Эльфа заговорила бесцветным голосом, не поднимая век:

– Чешарик убеждал меня, что Поэ нужно выпустить на свободу: малыш никому не причинит зла, если отнестись к нему по-доброму. И я была склонна согласиться с ним. Однако после встречи с… – она зашипела, прикусив губу. – После нашей встречи я склонна поверить слухам о том, что члены «Равных» на самом деле горят желанием нас уничтожить. Или хотя бы свести до уровня живых овощей. Забирайте его, Даниэль. Я дам показания – и доступ ко всем архивам. И никакого высшего совета.

В ее голосе слышалось обещание большего – или мне просто хотелось это услышать? Впрочем, и без благосклонности Эмиды перспективы открывались отличные: успешно раскрытое дело и задержанный преступник дарили надежду на премию, а следовательно – новый имплант в коллекцию или отдых в дайвинг-центре. А если финансовый отдел расщедрится, хватит и на то, и на другое.

Я на секунду мечтательно опустил веки. Машинально прислушался к темноте.

Потом медленно открыл глаза.

Ригвид рассеянно смотрел сквозь меня и стучал костяшками о стену.

Стук.

Стук.

Стук…

Александр Сивинских.Звезды на эполете.

Книжица, из-за которой с конструктором механических передач Николаем Коперником случилась эта история, имела формат, близкий к размерам «покетбука», а выглядела плачевно. Обложка отсутствовала вовсе, так же как и приличная часть страниц. Некоторые листки слиплись между собой намертво, некоторые были подпорчены плесенью, а некоторые – людьми… На широких полях первой страницы (первой по фактическому наличию, а не по номеру, ибо номер ее был 12) виднелась расплывшаяся надпись химическим карандашом, от руки: «В. В. Хлопьев, Полный перечень констант Власти. Канберра, 1912 г., тир. 14 экз.».

С первого взгляда – ибо на второй времени просто не нашлось, – Николай решил, что надпись относится совсем к другой книге. Или, возможно, заведомо ложна и призвана вводить в заблуждение легковерных читателей. Взять хотя бы место и год издания. Книга была на русском языке, а Канберра – город, дай бог памяти, австралийский! Мало того, написание слов оказалось вполне современным, без обилия всяческих «еров», «ятей», отсутствия и присутствия точек над «i», обязательных для печатной продукции начала двадцатого века. Навскидку книге можно было дать лет пятьдесят-шестьдесят. Содержались в ней тексты, напоминающие эзотерические умствования Рерихов либо Блаватской, и какие-то многоэтажные таблицы.

Коперник нашел ее совершенно случайно, на подоконнике содрогающегося от доброго русского гуляния сельского клуба в населенном пункте с поразительным названием Дикая Деревня. Обстоятельства, приведшие его в Дикую Деревню, вполне заслуживают отдельного повествования; здесь им, однако, не место. Достаточно сказать, что Николай покидал упомянутый клуб в состоянии самом ошеломленном, неся в одной руке книгу, а в другой – ярко-красное конусообразное противопожарное ведро, покрытое льняной тряпицей и полное живой рыбы: голавлей и лещей. Следом за Николаем из дверей вывалилась парочка веселых баб, здоровенных, расхристанных, пылких. И пьяных в дугу. Покричав: «Эй, сладенький!», бабы устремились за конструктором вдогонку, изобретательно сквернословя. Ноги у них заплетались жутко, а языки – ничуть. Коперник похохатывал и прибавлял шагу. Инстинкт самосохранения был у него развит как надо, а эти кумушки могли учудить любое. Особенно с тем, кого считали сладеньким.

Потом бабы куда-то пропали. Наверное, вернулись в клуб, плясать.

Не успел Николай как следует порадоваться одиночеству, взамен баб появилась приземистая, изрядно беременная дворняжка-хромоножка. У дворняжки была тяжелая башка, замысловато искривленные лапы, а брюхо раздулось до такой степени, что почти касалось земли. Она преследовала Коперника неотступно и, кажется, была всерьез настроена испробовать на зуб прочность его высоких ботинок. Когда он оборачивался, чтоб грозно крикнуть: «Пшла, курва!», умненькая тварь принималась вперевалочку гоняться за собственным хвостом, изображая полнейшую незаинтересованность.

Иметь за спиной такую приятельницу – никаких нервов не напасешься, решил Николай. Нужно было швырнуть в нее чем-нибудь увесистым. Конструктор взял книжку В. В. Хлопьева в зубы, освободившейся рукой поднял с дороги камень и запустил им в шавку. Не попал, конечно.

Шавка разразилась сварливым полувизгом-полусмехом.

Николай с осуждением посмотрел на нее и двинулся дальше.

Комары неистовствовали. В черной крапиве, почти целиком скрывавшей дощатые деревенские заборы, кто-то шуршал и скребся. Вылезающая из-за горизонта луна пугала чудовищным размером и багровым цветом – при виде ее хотелось креститься и прятаться с головой под одеяло. Громыхал цепью крупный рыжий козел, прикованный к неохватной березовой колоде. Его взгляд, обращенный на Николая, был полон ненависти, а устрашающие рога, выкрашенные наполовину лазоревой краской, а наполовину алой, походили на орудия изощренных пыток. Одним словом, в тот момент Коперник ясно понимал, почему деревня поименована дикою, но он решительно отказывался взять в толк, вследствие какого чуда она до сих пор обитаема.

Наконец отстала и собачка-хромоножка. Рыба в ведре все еще билась, будто всерьез собиралась выскочить на волю, прорвав тряпицу, – или хотя бы помять красные жестяные бока. Николай представлял, какое из голавлей да лещей выйдет жарево под сметаной, и в животе у него начиналось волнительное движение, и пели звуки.

Тут она и объявилась, чертовка. Похоже, поджидала Коперника под мостиком, что перекрывал Сучий Овражек. Иначе Николай просто отказывался объяснять, откуда она взялась. Не из воздуха же?

– Добрый вечер, – сказала чертовка хрипловатым голосом и привычно согнала под ремень за спину складки шинели. Шинель была будто из пародийного кино про фашистов будущего: лохматая, цвета пороха, с высоким собачьим воротником. И в довершение всего – с золотым эполетом на левом плече. Эполет украшала короткая бахрома и россыпь мелких алмазных звездочек. Между прочим, температура воздуха стояла градусов около двадцати двух выше нуля, а этой даме хоть бы хны. Каракулевая папаха дикой рыжей расцветки (Копернику при взгляде на нее вспомнился прикованный к колоде козел) с кокардой наподобие морского «краба» была надвинута на самые брови. Из прорезей в папахе выставлялись бутафорские уши вроде беличьих – удлиненные, с кисточками на концах. Все это выглядело бы маскарадным нарядом, спроворенным под конкурсные нужды деревенской свадьбы, кабы не одна значительная деталь.

В руке дама сжимала револьвер.

Тяжелую никелированную пушку с коротким стволом, в отверстие которого хрупкий конструктор преспокойно мог всунуть если не большой палец, то указательный уж наверняка. Отверстие это целилось ему в живот.

Проследив взгляд Коперника, женщина с понятной гордостью сообщила:

– Пятидесятый калибр. Под патрон «магнум».

– Вздор, – возразил конструктор уверенно, поскольку считал себя порядочным экспертом по части стрелкового оружия. – Не бывает пятидесятого «магнума».

– Тогда что это у меня, по-вашему? – удивилась владелица револьвера и лохматой шинели и подвигала револьвером.

Николай с большой непосредственностью предположил, что это может быть – на взгляд современного, прилично образованного конструктора механических передач. И что еще. О чем и поведал вслух.

– Шизофрения? – она отрицательно покачала головой. – Безусловно, нет. Да и пистолет настоящий. Кольт «Единорог». Полюбуйтесь.

Она отвела револьверный ствол в сторону и потянула спусковой крючок. Грохнуло сочно и раскатисто – кто слышал, как стреляет охотничье ружье, может примерно представить этот звук. В мостике образовалась дыра, в которую пролез бы уже не палец, а целый кулак Коперника.

– Убедились? – Оружие вновь смотрело на него.

– Что вам надо? – агрессивно спросил убедившийся Николай и закрыл живот ведром. Рыба, будучи мало расположенной к тому, чтоб служить преградой для выпущенной с малого расстояния пули пятидесятого калибра, забилась куда как бойко.

– Побеседовать.

– Ну, беседуйте, – разрешил Коперник. – Только представьтесь для начала. И пушку свою уберите. У меня аллергия на пороховой дым, – добавил он для весу.

* * *

Почва возле реки была глинистая, влажная. Николай поскользнулся и чуть не загремел со своим ведром и книжицей в воду. Благодарить за то, что все-таки не загремел, следовало даму в шинели: она на удивление проворно сгребла конструктора за шкирку и удержала в вертикальном положении. Он буркнул «блгдрю» и полез в лодку.

– На весла, – сказала дама.

– Послушайте, сударыня, вы обещали побеседовать, а сами…

– На весла! – повторила она твердо и сделала то, от чего Николая бросило в дрожь больше, чем от демонстрации «магнума»-пятьдесят. Облизнулась.

Язык у нее оказался острым, раздвоенным и – флюоресцирующим. Бледно, еле заметно светился зеленовато-голубым. То есть Коперник и раньше отмечал, что рот дамы в шинели подозрительно подсвечен, но относил это дело на счет какой-нибудь особо модной помады.

– Да вы кто такая?! – взвизгнул он, совершенно позорно пустив петуха.

– За работу, Николай, – вместо ответа скомандовала дама, усаживаясь напротив, и вновь облизнулась. Было абсолютно непонятно, как она умудряется разборчиво и без дефектов разговаривать, имея такой язык. – Ставьте ведро, выгребайте на стрежень – и по течению.

«На стрежень, ясно вам?! – подумал конструктор с негодованием. – На простор речной волны! Ну и кто в таком случае из нас красавица-княжна, кандидат на утреннее купание? Готов биться об заклад на квартальную премию, уж точно не дама с пальцем на “собачке” кольта».

– Никуда не поплывем, пока не объясните, что вам от меня надо! – отчаянно заявил он и сложил руки на груди, демонстрируя бесстрашие и независимость.

Отставленное ведро, хоть Николай и прижал его коленом к борту, тут же брякнулось набок. Тряпка развязалась, рыба рассыпалась по всей лодке. Женщина (или не женщина, с такой-то анатомией) небрежно подхватила голавлика поменьше и сунула в рот. Сырого. Почти не жуя, проглотила, сполоснула пальцы в воде, взвела револьверный курок и сказала задушевно:

– Живо греби, чучело.

* * *

Орали дурными голосами лягушки. То там, то тут лениво всплескивалась крупная рыба. Пели голосами кастратов комары. Всепоглощающая очевидность июньской ночи властвовала над рекой.

Веслами Николай двигал теперь только для проформы – лодку несло течением. Луна, поднявшись выше и приобретя обычный вид и цвет, больше не будила в нем скверных предчувствий. Теперь на роль вестницы грядущих бед имелась кандидатура и посерьезней – да и поближе, – чем какое-то там небесное тело.

Ночь на реке при ясном небе и полной луне вовсе не так темна, как в каком-нибудь городском парке или дворе. Света Копернику вполне доставало, чтоб рассмотреть спутницу внимательней. Чем он и занялся со всей пытливостью, свойственной его возрасту и профессии.

Особой она оказалась вполне симпатичной, хоть и проглядывало в чертах ее лица что-то странное, какая-то трудноуловимая диспропорция. Больше всего дама походила, пожалуй, на негритянку с качественно выбеленной кожей и более индейским, нежели африканским носом. Беличьи ушки, возможно, и не были бутафорскими – двигались они, во всяком случае, совершенно как настоящие. К сожалению, женщина так и не сняла папахи, отчего Николай не имел возможности увидеть ее волос; да и глаз, по правде говоря. Копернику почему-то представлялось, что радужка у нее желтая, а зрачки вертикальные. Когда, накушавшись рыбки, женщина сладко потянулась, сделалось видно, что с фигурой у нее дела обстоят просто замечательно. Этого не смогла скрыть даже лохматая шинель.

– И все-таки, – с некоторой игривостью спросил конструктор, надеясь, что сытость и полная романтизма обстановка (ночь, лодочка, луна, привлекательный спутник) заставят спутницу стать общительней. – Что за спектакль вы разыгрываете, мадам? Кто вы такая, в какие места меня конвоируете и зачем? Может быть, пора приоткрыть завесу тайны над нашим загадочным путешествием?

Женщина расстегнула верхние пуговицы шинели (черт возьми! – восхищенно подумал Николай), откинулась спиной на высокую корму лодки и сказала, скорей утверждая, чем спрашивая:

– Вы Николай Коперник, двадцати шести лет, разведенный, образование незаконченное высшее, конструктор механических передач, узлов и агрегатов. Правильно?

Николай кивнул, не отводя завороженного взгляда от груди спутницы. Под шинелью у нее ничего не было, кроме облегающего прозрачного одеяния, украшенного еле заметным рисунком. Рисунок был выполнен легкими мазками и изображал чешую.

А может, это и была чешуя. Тот сосок, который Коперник видел целиком, был очень темным и – напряженным.

Черт возьми! – подумал он снова.

Вряд ли любопытство Коперника смущало спутницу. Во всяком случае, заинтересованные взоры конструктора ничуть не мешали ей продолжать допрос:

– Книга, которую вы сегодня случайно обнаружили, называется «Полный перечень констант Власти», – так?

Николай вновь кивнул, но уже менее рассеянно. Во-первых, она наконец-то заговорила о конкретных вещах. А во-вторых, переменила позу, и отвороты шинели запахнулись, скрыв зрелище, страшно мешавшее ему сосредоточиться.

– Раз так, то вы именно тот, кто мне нужен, – подытожила она. – Табаньте влево, Николай, иначе мы налетим на остров.

– Исчерпывающее объяснение, – съязвил Коперник, старательно работая веслом.

Она пожала плечиком с эполетом.

– Ну да ладно, – сказал он. – Хотя любопытно, что мне будет, если я вышвырну книжку за борт?

– Придется пристрелить, наверное. Без книги вы для меня бесполезны.

– Блин! – сказал конструктор с горечью. – Блин, ну дурацкая же ситуация. Детский сад, ей-богу. Что во мне ценного? Имя с фамилией? Что ценного в этой поганой книжонке? Редкая разновидность плесени?

– Представления не имею, – равнодушно сказала дама.

– Так уж и не имеете?

– Ну, хорошо, имею. Однако вам сообщать не уполномочена. Зато если привезу вас, куда приказано – и обязательно с книжонкой, – с меня спишут обвинения в очень серьезном проступке. В преступлении. Считаю, причина более чем достаточная.

Николай кивнул:

– О да! А если не привезете?

Женщина выразительно провела стволом револьвера по горлу. Коперник нервно облизнулся.

– Вы серьезно? Тогда конечно, лучше выполнить это ваше странное задание. – Он на минуту задумался. – Ну а что ждет меня?

– Лучше вам этого не знать, Николай, – бесстрастно ответила она. – Полагаю, лучше вам этого не знать.

Коперник длинно, путано и с яростью выматерился.

* * *

Лодку покачивало, вода журчала, температура воздуха держалась вполне комфортная, и вскоре Николай начал мучительно зевать и клевать носом. Чешуйчатой его спутнице чары Морфея были абсолютно нипочем, однако, в конце концов, она распорядилась пристать к берегу. Видимо, из жалости. А может, просто побоялась, что ценный пленник вывалится спросонья за борт, и тогда прости-прощай амнистия.

Коперник по собственной инициативе втащил плавсредство на бережок, удалился на десяток шагов от воды, лег, засунув клятое сочинение В. В. Хлопьева под голову, и свернулся калачиком.

Снилась ему колоссальная архаическая машина из клепаного сизого металла, с обилием рычагов, шестерен, подвижных дисков и окошечек закопченного стекла. Она не то закапывалась в мокрый красный песок, не то наоборот – выбиралась наружу. Во время работы вместо шума и лязга конструкция издавала нежные звуки, складывающиеся в незнакомую музыку. Было в этой музыке что-то тревожное, зовущее, сулящее расставание с тем, чего у Николая никогда не было и, наверное, никогда уже не будет…

Проснулся он оттого, что его пребольно саданули под бок, – кажется ногой. Было еще очень рано, часов пять. С реки наползали клубы плотного тумана. Трава, проросшая сквозь прибрежную гальку, была усеяна росой – как и шерстинки накинутой на Коперника лохматой шинели с собачьим воротником. На этом буколическая благость утра завершалась. Возле конструктора стояло трое отвратительных субъектов: тощие длинные мужики в нелепых одеяниях наподобие рванины. Впрочем, Николай почти сразу понял: то были не честные лохмотья бродяг, а старательно скроенная и аккуратно сшитая из дорогой серо-стальной мануфактуры одежда. Возможно даже, какая-нибудь униформа: у лже-оборванцев на плечах располагались эполеты. Совсем как у владелицы револьвера «Единорог». Только не золотые со звездами и бахромой, а простенькие, голубые. Головы у мужчин были неестественно огромными, сплошь заросшими диким курчавым волосом. Отличить их друг от друга не представлялось ни малейшей возможности – одинаковые, точно близнецы.

«Час от часу не легче, – подумал Николай. – Количество желающих взять меня под опеку увеличивается прямо-таки стремительно. Интересно, куда подевалась моя пленительница-телохранительница?».

– Вставай! – отрывисто приказал один из мужиков и снова пнул Николая в бок.

Ботиночки у него были крохотные, будто детские, однако с заостренными и окованными металлом носками. Николай охнул и начал вставать.

В этот момент она и появилась. Коперник не слышал, как она подошла – или подплыла, потому что нагое тело ее было влажным, – но и лохматые мужики, кажется, не слышали тоже. Тут она, видимо, позвала их, издав череду звуков вроде модулированного свиста или шипения.

Оборванцы развернулись. Все враз, как солдаты почетного караула.

Спутница Коперника снова просвистела какую-то фразу и – присела. Строго говоря, даже не присела, а изменила позу. Примерно такие положения принимают индийские танцовщицы: ноги широко расставлены, ступни вывернуты наружу, руки размещены самым невероятным способом… Копернику вспомнилось, что в индийском танце эти па что-то символизируют, покорность женщины, что ли? Во всяком случае, то, что символизировала поза его спутницы, было понятно даже Николаю. А мужикам в лохмотьях – и подавно. Они мигом забыли о конструкторе и двинулись к ней, плотоядно урча и сбрасывая на ходу одежонку. Дама спокойно ждала.

Коперник взял шинель, книжку, забрался в лодку и лег там ничком, прямиком на подсохшую рыбу. Потом обмотал шинелью голову и закрыл глаза.

От звуков, доносившихся с берега, его подташнивало.

Наконец все стихло, а через минуту раскатисто громыхнул «Единорог». Трижды и – после небольшой паузы – еще раз. Николай не двигался. Мимо лодки прошелестели легкие шаги. Плеснулась вода. Коперник понял, что женщина мылась. Он стал ждать.

Потом с него сдернули шинель.

– Нужно плыть, – сказала дама без всякого выражения.

У нее действительно была превосходная по любым меркам фигура и полупрозрачная розоватая чешуя по всей коже, от ключиц и ниже. Там, где у земной женщины… впрочем, туда Николай старался не смотреть.

Портупею с вложенным в кобуру револьвером она держала в руке, а папаха была никакая не папаха. Так у нее, оказывается, росли волосы. Курчавые, очень густые, совсем как у покойных – теперь уже покойных – оборванцев. Только не кудлатые, а нежные, наподобие каракуля.

– Нужно плыть, – сухо повторила она и стала одеваться.

Глаза у нее, между прочим, оказались обычными. Ну, не то чтобы совсем обычными, потому что настоящая красота – редкая штука. Красивые ярко-синие глаза с длинными ресницами. На ресницах висели капельки. Вряд ли эта железная дама плакала. Наверное, просто остались брызги после купания.

– Можешь называть меня Тэссой, – добавила она, полностью одевшись, наглухо застегнувшись и натуго затянув портупею. – Я эльфийка. Речная.

* * *

Николай греб молча, уже извещенный, что цель движения – Овечий камень. Здоровенная мрачная скала на берегу реки, про которую в этих краях рассказывали множество пугающих историй на любой вкус. Детям – о бродящих там кровожадных волках, подросткам – о «беглых тюремщиках», прячущихся в тайной пещере. Женщинам – о насильниках, а мужикам – о русалках. Коперник, вслед за своими просвещенными родителями, считал эти старушечьи байки форменной ерундой.

Видимо, напрасно.

Где-то под Овечьим камнем находилась «кроличья нора», из которой нагрянули по душу Николая все эти чешуйчатые братцы-кролики, и в которую предстояло вскоре лезть ему самому. Или – если он откажется спускаться добровольно – быть сброшенным в виде трупа. Оказывается, часов семьдесят-восемьдесят после смерти его тело, приготовленное специальным образом, вполне способно заменять живого Николая Коперника.

При наличии рядышком бесценного сочинения В. В. Хлопьева, разумеется.

Желание спорить, протестовать и выяснять детали собственной дальнейшей судьбы у Николая к тому времени совершенно пропало. После того, как Тэсса вначале отдалась трем уродам, а после хладнокровно их пристрелила, стало понятно, что дела творятся лихие. И что попытки Коперника проявить независимость выглядят в лучшем случае жалко. Вдобавок выяснилось, что упокоенная троица никакие не конкуренты, как Николай предположил вначале, а соратники Тэссы. То ли они ее подстраховывали, а потом решили перехватить ценный «приз», то ли еще что. В подробности она, по привычке говорить минимум минимумов, не вдавалась. Коперник же подозревал, что после того, как Тэсса отыскала требуемого человека с книжкой, с нею просто решили тихомолком покончить. Чтобы не амнистировать.

Так ли, этак ли, ему-то все одно выходило плохо. И, между прочим, он проголодался.

На сообщение об этом Тэсса ответила лаконично, показав пальцем на рыбу и сказав «ешь». Сама она кушала с замечательным аппетитом, не заботясь о том, что лещи и голавли подсохли и, кажется, начали малость пованивать. Николай с вызовом, больше похожим на разминку перед истерикой, сообщил, что вряд ли способен, как некоторые, пожирать рыбу сырьем. Он-то не речной эльф, а вполне сухопутный человек.

– Значит, придется высадиться, – оперативно решила Тэсса.

До сих пор Николай считал себя бывалым таежником, тертым туристом, ну, словом, человеком, который в лесу не пропадет, в горах не погибнет. Во всяком случае, разводить костер с одной спички он умел. Сейчас же произошел какой-то сбой. Будто кто-то могущественный вроде небесного Пожарного Инспектора наложил на Коперника пирофобное заклятье. Чего только не предпринимал конструктор механических передач, проклятый огонь не желал разгораться.

– Ну? – спросила Тэсса, когда Николай, растирая покрасневшие, слезящиеся глаза, в очередной раз выполз из вонючего дымного облака. – Разжег?

Николай сказал, что нет, блин, после чего выложил собственные мысли по поводу сушняка, валежника, смолья, щепья, лучин, бересты и прочих, связанных с кострами, вещей. Некоторые из заключений конструктора были, мягко говоря, спорными, а некоторые – и вовсе невыполнимыми, но разве могли подобные мелочи помешать его праведному гневу?

– Так что тебе нужно? – спросила Тэсса, терпеливо выслушав энергичную речь спутника. – Уточни.

– Бумаги мне надо, – буркнул он, – чего же еще.

– Нарви из книжки. Откуда-нибудь из конца.

– Как из книжки? – поразился Николай. – Она же чудовищно ценная. Разве нас за ее порчу на кол не посадят?

– Подумаешь, пара страниц, – беззаботно сказала Тэсса. – Там ведь и без того половины не хватает.

Про половину она, конечно, загнула, но от спора Коперник воздержался.

Зато через какой-нибудь час он с радостным удивлением обнаружил, что голавли, запеченные в глине, вот такая штука!

Даже без соли.

* * *

Рассказывать Тэсса начала внезапно. Николай, лежа в тени огромной ивы, наслаждался покоем и сытостью и уже почти задремал, когда она вдруг заговорила.

…Миры-конструкты, сиречь созданные искусственно, отличаются от базового мира тем, что со временем дряхлеют. Базовый мир, конечно, тоже старится, но процессы ветшания конструктов идут в десятки тысяч раз быстрее. Их обитателям, чтобы не остаться в продуваемой мертвящими сквозняками развалюхе, нужно постоянно подновлять, ремонтировать место своего обитания. Понятно, что производить все эти операции следует не абы как, но в соответствии с продуманными проектами, базирующимися на строгих нормативах.

– По ГОСТам и СНиПам, – с пониманием заметил конструктор механических передач.

Тэсса кивнула.

– Мы называем их Основами.

Основы для Беловодья – мира, куда эвакуировались восточноевропейские речные эльфы, спасаясь от наступления ледника – были разработаны еще до его сотворения. Физика Беловодья требовала, чтоб были они не занесены на золотые скрижали, не зашифрованы в ходе светил, а записаны на обычной рыбьей коже. Худшего материала для хранения важных сведений трудно придумать. Потому Основы бережно сохранялись в особых архивах, реставрировались, а в случае нужды – переписывались наново.

Естественно, при многократном копировании в них появлялись ошибки, но – незначительные, непринципиальные. Не те, что могут обрушить мироздание в несколько дней или месяцев. Так продолжалось веками, но около сотни лет назад вдруг все пошло наперекосяк. Тогдашний главный хранитель Основ Беловодья, в безумной гордыне провозгласивший себя Главным Конструктором, объявил ошибочность старых стандартов и повел борьбу за их ревизию. Все стандарты были переписаны им лично, а старые – преданы огню. Спасти удалось лишь один экземпляр, скопировав и отпечатав в базовом мире под каким-то дурацким названием.

Архивариуса, осуществившего операцию по спасению, выдала его же любовница-наяда, недалекая, как все эти бабы с рыбьим мозгом. Тираж немедленно выкупили, гранки уничтожили. Вместе с типографией. Правда, по легенде, один экземпляр все-таки уцелел.

Главный Конструктор принялся увлеченно модернизировать Беловодье. На первый взгляд, Реконструкция ему блестяще удалась: климат смягчился, количество болезней уменьшилось и вообще – жить стало комфортней. Так продолжалось довольно долго, но мало-помалу последствия неверного сочетания элементов стали давать о себе знать.

Выразилось это в чудовищной апатии, охватившей речных эльфов. Никто не хотел ничего делать. Даже продолжать род. Даже развлекаться. И уж тем более – противодействовать сумасшедшему Конструктору. Бороться начал сам мир. Непонятно откуда стали возникать тройки одинаковых во всем мужчин, которые бродили по Беловодью и бесстрастно, точно скот, забивали жителей орудиями, похожими на огромные тройники для жерлиц. Сопротивления им почти не оказывалось – апатия эльфов превосходила даже инстинкт самосохранения.

Однажды троица бляйдов (Николаю послышалось неприличное слово, и он смутился) явилась в дом самого Конструктора и порубила его в мелкий фарш. Беловодье содрогнулось от ужаса, и дрожь эта родила первых чистильщиков. Бляйдов начали истреблять.

Тэсса была чистильщиком. Она осталась им даже после того, как бляйдов научились приручать и направлять их ярость для борьбы с новыми, еще более страшными порождениями Реконструкции. Тэсса не признавала компромиссов. Она убивала всех: бляйдов, чудовищ, а в конце концов перешла и на бывших соратников: зажравшихся властителей, не желавших вернуть Беловодье в первоначальную форму. Когда ее наконец поймали, то предложили выбор: либо пожизненное заключение, либо отправка в базовый мир на поиски легендарного уцелевшего экземпляра сборника Основ. А также человека, способного применить их на практике. Нового главного конструктора. Она выбрала свободу. И вот сейчас, когда книга найдена и найден конструктор (не нужно думать, что «Полный перечень констант Власти» попал в руки Копернику случайно), она возвращалась.

– Так значит, зря вы меня пугали. Будущее мое вполне безоблачно, – сделал вывод Николай. – Главное, не прекословить шайке ваших бывших соратников, верно?

Тэсса посмотрела на него исподлобья и ничего не ответила.

* * *

Возле «кроличьей норы» их поджидали.

Если бы Николай не видел, какие отверстия способен проделывать своими полудюймовыми пулями кольт Тэссы, то решил бы, что это та же самая троица, которая осталась гнить на месте ночевки. Только успевшая обзавестись за время разлуки страшенными тесаками наподобие трехлезвийных серпов с длинными рукоятками.

Бляйды даже не успели вскочить с поваленной лесины, где мирно покуривали, когда Тэсса начала стрелять. «Единорог» грохнул дважды – и два долговязых оборванца обзавелись великолепной сквозной вентиляцией черепов. Третий раз револьвер щелкнул впустую, потом еще раз… Коперник успел подумать, что Тэсса зря при знакомстве демонстрировала ему возможности кольта, – и тут последний противник оказался рядом с нею. Эльфийка уклонилась от размашистого удара «тройником», попыталась провести подножку, но и враг был не лыком шит.

А затем… Коперник и сам толком не понял, что на него нашло. Гусарство какое-то. Адреналин ударил в голову. Дурацкое противопожарное ведро, уже опустевшее, все еще находилось при нем. То есть, опустело оно не совсем – в нем лежала злосчастная книжица про константы власти. Черт его знает, зачем Николай волок это ведро? Психология человека, похищенного чешуйчатой эльфийкой с раздвоенным языком, золотым эполетом на лохматой шинели и вооруженной револьвером «Единорог», отличается непредсказуемостью. Может, он берег ведро как талисман и последнее напоминание о малой родине? Так ведь не была Дикая Деревня ему родной, да и настоящим талисманом этот облупленный жестяной конус служить тоже не мог…

Как бы то ни было, конструктор Николай Коперник хорошенько размахнулся и с воинственным криком: «На тебе, сука!» врезал противнику Тэссы ведром по косматой башке. В аккурат по родимчику. Как уже говорилось, ведро было пустым, поэтому удар вышел не столь сокрушительным, как хотелось Николаю. Да и шевелюра у парня оказалась плотной, вроде кошмы. Бляйд пал на колено, зашипел и махнул своим оружием назад.

Ни защититься, ни отскочить Коперник не сумел. Острие одного из серпов вошло ему в бедро. Неглубоко, миллиметров на сорок.

От неожиданности Николай ухватился за рукоять «тройника» обеими руками и стал держать. Ему было не столько больно, сколько страшно, что лохматый окажется сильней и, выдергивая лезвие из раны, отхватит полноги. Боль тоже возникла, и жуткая боль, но случилось это чуть позже.

Бляйд молча потащил оружие на себя. Для своего роста и телосложения он был довольно слаб, однако даже малейшее движение острой железяки внутри живой мышечной ткани приносило Николаю нешуточные страдания. Коперник дико завыл. Эхо его вопля разбилось о выступы и впадины Овечьего камня и угасло.

Пока они, точно детишки, ссорящиеся из-за игрушки, тянули оружие каждый в свою сторону, Тэсса спокойно перезарядила револьвер, приставила ствол к затылку верзилы и спустила курок. На лицо и грудь конструктору плеснуло горячим. Серп, резко отпущенный убитым, еще глубже вошел в ногу Коперника.

Николай пискнул: «Ой, ё!» – и отключился.

* * *

Они плыли куда-то в лодке, похожей на гигантский фасолевый стручок. За кормой бурлило и клокотало: два здоровенных бобра слаженно били хвостами-лопатами, толкая суденышко против течения.

В ярко-белых, почти алебастровых небесах не было солнца, зато трепетали, наползали друг на друга и скручивались спиралями титанические полотнища северного сияния – такого, должно быть, не видывал и гениальный однофамилец Николая. Деревья вдоль берегов реки качали резными, как у папоротника, листьями, свисающие до земли плети оранжевых и желтых соцветий источали одуряющие ароматы меда и корицы. Из воды то и дело выпрыгивали рыбешки и стремительно пролетали над лодкой, роняя на лицо Копернику прохладные капли с длинных узких тел.

В Беловодье буйствовала весна.

Николай полулежал на расстеленной лохматой шинели, а прекрасная нагая чешуйчатая Тэсса щипала из шинельной ткани корпию, жевала ее и обкладывала полученной массой рану Коперника. Она утверждала, что в слюне речных эльфов содержится мощнейший антисептик и антибиотик, и что уже через неделю Николай станет как новенький. И тогда они вдвоем залатают прорехи в здешней мировой ткани, а затем сконструируют по безупречным ГОСТам новенький эдем уже для себя. Это будет уютное местечко: пропорциональное, уравновешенное относительно всех исходных осей, максимально приспособленное для полнокровной жизни – и, разумеется, без бляйдов.

А мужественный Николай молча кривился от боли и убеждал себя в том, что речные эльфы Беловодья сочтут неразумным принесение какого-либо вреда комплекту, состоящему из конструктора Коперника и «Полного перечня констант Власти».

И еще в том, что Тэсса захочет когда-нибудь принять перед ним ту волнующую позу, что подобна элементу сакрального индийского танца…

Владимир Данихнов.Синеухий эльф Скотина.

Эльф Скотина вышел в разомлевший от жары двор с плакатом в маленьких мохнатых ручках. Девочка Наташа, которая играла в песочнице, увидев эльфа, выбежала на залитую солнцем дорогу, чтобы прочитать, что такое интересное на плакате написано. Она остановилась возле Скотины: водила пальчиком в воздухе и шевелила губами – читала.

– Иди отсюда, малявка! – приказал эльф, покосившись на нее. – Я важным делом занят, а ты меня провоцируешь на грубость.

– Ну, Сатина, я читаю! – надулась Наташенька. – «Д-а-л-о-й т-а-в-а-я-д-н-ы-х». А что такое «таваядный»?

– Это, – ответил Скотина, – такие гадские интеллигенты, которые вместо того, чтоб по-мужски жрать мясо, питаются травками, укропчиком и петрушечкой. Поубивал бы!

– Скотина! – С балкона седьмого этажа высунулась полная женщина в оранжевом сарафане. – А ну отойди от Наташеньки! Ты каким словам мою дочку учишь?

– Правде жизни учу, – буркнул Скотина и сделал шаг в сторону. Наташенька шагнула за ним.

– Наташенька, заинька, отойди от этого смердюка!

– Ну, мама!

– Отойди, кому сказала!

– Это таки правильно, таки отойди от него, девочка, инфекцию подхватишь, – громко произнесла тетя Ада с пятого этажа. Толстая, с лицом, похожим на скомканный лист бумаги, женщина держала за руку мальчика пяти лет, лицо которого казалось чрезвычайно умным от того, что он носил очки с круглыми линзами.

– Не вмешивайся, жидовка проклятая! – закричала Наташина мама, перегнувшись через перила.

Тетя Ада всплеснула руками, заглянула в свою квартиру, продолжая держать мальчика за руку, и крикнула в комнату:

– Петруша, родной, ты таки выгляни и только послушай, как твою Адочку называют!

Из темноты что-то ответили.

Тетя Ада театрально схватилась за голову:

– Меня убивать будут, а ты таки и не выйдешь! «Петруша, красавец мой с настоящим русским именем, спаси меня!» – крикну я. А ты что? А ты таки телевизор свой смотреть будешь!

Эльф Скотина еще немного постоял на солнцепеке, а потом выкинул плакат в мусорный контейнер и, ворча под нос, ушел в свой домик на курьих ножках. Дети бежали за ним и со смехом тыкали в эльфа пальцами.

* * *

Вечером пьяного Скотину опять видели у детской площадки. Он прыгал по деревьям, как ловкая обезьянка, нецензурно выражался и иногда срывал с малышей кепки и панамки. Дети плакали. Сын тети Ады, Филя, выстрелил в эльфа из рогатки, но вместо этого попал в кошку, которая сидела на форточке. Кошка с громким мявом упала в глубь комнаты. Через минуту со скалкой в руке на улицу выбежала хозяйка кошки баба Люся. Она долго гонялась за Филей, а над всем этим безобразием царил хохочущий Скотина.

Когда ему надоело смеяться, он, ловко перебирая лапками, взобрался на самую вершину тополя и, качаясь на ненадежной верхушке, смотрел на гаражи, торчавшие из земли как детские кубики, и панельные дома за ними, окрашенные заходящим солнцем в грозный красный цвет. Солнце будто бы со скрипом опускалось к синему горизонту; казалось, оно оставляет чистую дорожку в пыльном небе. Скотина, умилившись, пустил слезу.

В это время кто-то запустил камень и попал Скотине точно по лбу.

* * *

В домике на курьих ножках стоял запах давно нестиранных носков, штанов, рубашек и всего прочего – тоже не стиранного. У эльфа Скотины не было стиральной машинки, а стирать вручную он считал ниже собственного достоинства. Он разулся и, потирая вскочившую на лбу шишку, протопал к черно-белому телевизору, который стоял на печке, ехидно щурясь мерклым глазом. Скотина включил телевизор и замер, тупо разглядывая мельтешащие на экране фигурки. Фигурки двигались без особого смысла, как при броуновском движении.

Вкрадчиво скрипнула входная дверь. Скотина обернулся и ахнул:

– Бабка! Бабулечка ты моя! Приехала навестить все-таки!

– Приехала, Скотинка, приехала, – улыбнулась Баба Яга, ласково оглядывая жилище, которое когда-то принадлежало ей. – Не изменилось ничего, даже обои не переклеил. – Она поставила на пол дорожный сундук и развела руки в стороны: – Ну что, Скотинка, давай обнимемся, что ли!

Эльф Скотина доверчиво ткнулся в грудь Бабы Яги.

– А ступа где? – как в полусне спросил он.

Баба Яга поморщилась:

– На платной стоянке припарковала.

* * *

Они выпили за дом, за Скотину, за Бабу Ягу, за Кощея – не стукаясь, упокой Господи его черную душу, – за технический прогресс, за погибшего в автокатастрофе домового Кузьку, еще за кого-то.

– Как там наши? Как там наши-то? – все время спрашивал Скотина, опрокидывая в себя рюмку за рюмкой. Графин, повинуясь доброму волшебству Бабы Яги, снова и снова наполнялся жгучей перцовкой.

– Леший Митя под колесами трактора сгинул, а какой душенька был, анекдоты какие знал, цивилизацией интересовался. Интернет себе в гнилой пенек провел, а добрый какой был, людей в лесу не пугал и не путал, ах ты боже мой…

– Как там остальные наши-то? Как?

– Младшего Горыныча, Германа, помнишь его, зеленый в синюю крапинку? – в шахте завалило. Своим телом, как Атлант, удерживал громаду земли, пока шахтеры выбирались, а потом не выдержал, ножки подогнулись у малыша и завалило его. О нем по телевизору и не сказали потом, всю славу себе начальнички забрали, которые, видите ли, «вовремя организовали эвакуацию»…

– Живут-то как? Как живут?

– Лукерьи Пятничны внук, даром что гремлин, свою автослесарню открыл. Дак местные на него наехали, отмутузили, а потом перышко под ребрышко загнали…

– Вот оно что… – прошептал синеухий эльф и растерянно провел пальцем по ушам. Уши отозвались тревожно. Иногда Скотине казалось, что его уши умеют предсказывать будущее.

Баба Яга вдруг посмотрела на него совершенно пьяными глазами и, запустив руки в шевелюру свалявшихся жирных волос, истошно завопила:

– Я пытался уйти от любви, я брал острую бритву и правил себя!

Слова в песне были незнакомые, но эльф Скотина все-таки подпевал, стараясь угадать следующее слово. Однако Бабка, выдав еще пару странных строчек, заклевала носом и рухнула лицом прямо в тарелку с салатом. Горошек раскидало по всему столу. Скотина задумчиво подбирал горошины ловкими серыми пальчиками и клал на язык. Было очень вкусно. Отражение Скотины в зеркале, что висело напротив печки, сидело на скамеечке и, нахмурившись, перебирало струны пузатой желтой гитары. Саму гитару Скотина разбил в пьяном угаре четыре месяца назад.

Перцовка кончилась. Скотине стало тоскливо, и он, шатаясь, подошел к зеркалу. Подвинул к себе табуретку и попытался сесть, но чуть-чуть промахнулся и опустился на пол, да так и замер, спиной упершись в табуретку.

– Ну че глядишь-то? – трезвым голосом спросило отражение, не поднимая глаз. Кончики синих ушей подрагивали и расстроено звенели.

– Плохо мне, – признался Скотина. – Душу дерет чего-то.

– Будто не знаешь – чего, – усмехнулось отражение.

– Знаю, – кивнул Скотина. – И чего делать-то?

– А ты это… – отражение ухмыльнулось. – На платную стоянку сгоняй. За ступой. Все равно никто не заметит. А ты это… покатаешься, развеешься.

* * *

Бука сидел на подоконнике в квартире тети Ады и меланхолично смотрел на небо. Изредка где-то внизу фырчали автомобили, подмигивали фарами. Бледные звезды устало катились по небесному своду. Бука засовывал в свою роскошную черную бороду лапку с острыми ноготками и доставал мухомор за мухомором. Жевал и плевался грибным жмыхом на дорогу. Филя приподнялся на своей кровати и тихо позвал:

– Бука… Букочка!

– Ну че тебе?

– А почему ты меня сегодня не пугаешь?

– Забодало, – лаконично ответил Бука и демонстративно зачавкал мухомором.

– Бука…

– Ну че опять?

– Мне скучно…

– А мне типа весело! – рассердился Бука.

Какая-то тень мельтешила в небе, заслоняя звезды. Бука насторожился, почесал волдырь на левой ноге. Тень приблизилась, налилась объемом и превратилась в ступу, из которой высовывались уши эльфа Скотины. Из ступы остро и привлекательно тянуло перцовкой.

– Ужо нажрался… – пробурчал Бука.

– Давай со мной, – предложил Скотина. – Ударим по обывателю невинным пьяным дебошем! – Он подпрыгнул в ступе и погрозил кулаком небу.

– Выпить-то че есть?

– А как же! В гастроном слетал, затарился.

Бука подумал и прыгнул в ступу. Ступа тут же умчалась в небо. Филя скинул с себя одеяло, подбежал к окну и закричал изо всех сил:

– Бука, вернись! А то я маме пожалуюсь, что ты меня пугаешь, и она тебя погонит!

* * *

Волшебным нескончаемым потоком лилась в луженые сказочные глотки насыщенная алкоголем жидкость.

– Понимаешь, Бука, то, что я испытываю в последнее время, называется неудовлетворенностью жизнью и полнейшим диссонансом с окружающей средой.

– Че? Ты не филонь, наливай давай.

– Отношение со стороны людей меня беспокоит – вот чего! Они же нас, сказочных, разумными существами не считают. Восстать нам надо, показать, что нельзя о нас ноги вытирать.

Бука выпил сразу из двух рюмок. Глаза у него стали осоловелые. Правый глаз надулся и почти выпал из глазницы. Эльф ткнул в него пальцем, чтоб вернуть на место; Бука кивнул с благодарностью.

– Так что скажешь, Бука?

Бука горько вздохнул и вдруг затараторил:

– Мы ведь как есть рабы, слуги человеческие, Скотинушка, нам на роду написано людям волшебство даровать, пусть им и не нужно уже волшебство. Нету у нас иного выбора, Скотинушка, не восстанем мы, не сможем, и все енто потому…

Он не успел договорить. На огромной скорости ступа врезалась в столб и с высоты грохнулась на твердый асфальт. Пьяные в стельку Скотина и Бука выползли из перевернутой ступы и уткнулись носами в пыльные ботинки.

– Порядки нарушаем?! – прогремел сверху грозный голос. Злые полицейские руки схватили пьяных сказочных существ за шкирки и кинули на заднее сидение милицейской девятки.

Примерно через час Скотина и Бука сидели в «обезьяннике». Было сыро и пахло табаком. Скотина, схватившись ручками за решетку, кричал:

– Я требую адвоката! Требую адвоката! Вы попираете мои конституционные права!

Бука стрельнул у забившегося в темный угол бомжа окурок, прикурил, меланхолично поглядывая на суетящегося эльфа.

– Оставь покурить… – попросил тощий молодой парень в драном пальтишке на голое тело. Бука напоследок затянулся и протянул ему бычок. Скотина наконец отошел от решетки и угрюмо сказал Буке:

– Прав ты, Скотина, восстать у нас не получится, а вот обратить внимание властей на себя мы сумеем. Главное, собрать весь сказочный народ и пойти к народным избранникам дружно, вместе…

– В Москву, что ль? – спросил Бука.

– В Москву, – кивнул Скотина. – А то так и будем доживать век с этими душегубцами… – Он вытянул руку, показывая на тощего. Тощий запахнул полы пальто и протянул с угрозой:

– Ты кого душегубцем назвал, падла сказочная?

* * *

Ровно через пятнадцать суток Скотина, моргая глазом, под которым всеми цветами радуги светился синяк, разбудил спящую волшебным сном Бабу Ягу. Бабка подняла голову из тарелки с зацветшим горошком и спросила у Скотины, одетого по-походному:

– Сколько я проспала, Скотинушка?

– Пятнадцать ночей, – ответил Скотина.

– Надо же, а совсем не выспалась! А чего это ты так разоделся, милок?

– Правду искать собрался.

– Опять будешь плакаты рисовать?

Скотина ловко запрыгнул на стол и положил лапку Бабе Яге на плечо:

– Нет, Яга, не плакаты. Совсем не плакаты! Одевайся, кстати. Будем сказочный народ собирать. Поедем в парламент, поведаем народным избранникам, как с нашим братом обходятся.

– Че? – переспросила Баба Яга.

Скотина надулся:

– Не «че», а давай быстрее!

* * *

Им долго не хотели продавать билеты на поезд, придирчиво рассматривали паспорта, куда-то звонили, выясняли, куда и зачем они едут. Скотина, Бука и Бабка отвечали честно: едем, мол, правду искать. Очередь сзади начала роптать: да продавайте уже им билеты, дуракам сказочным этим! Кассирша поворчала и сдалась. С заветными желтыми билетами наши герои отошли в сторонку.

На длинную тощую старуху и двух карликов возле нее люди смотрели с неясной тревогой и почему-то сразу хватались за карманы. По радио объявляли о прибытии и отбытии поездов. Пахло шаурмой, которой торговали усатые кавказцы, и кислым пивом, которое продавали толстые тетки в русской национальной одежде.

– Давноть не вояжировал… – буркнул Бука.

– Надо, надо, за правое дело боремся! – сказал Скотина. Он вдруг увидел кого-то в толпе и нырнул в людскую массу. На перроне возле автомата с поп-корном стояла девочка, чумазая, в грязном платье и стоптанных башмачках. От нее неприятно пахло, но лицо у нее было удивительно приятное, белое, а глаза – не по возрасту мудрые и печальные. В руках девочка сжимала увядший красный цветок. Скотина подбежал к ней и дернул за рукав ободранного платьица:

– Настя, привет!

Девочка вздрогнула, заоборачивалась, потом догадалась посмотреть вниз. Лицо ее тронула мимолетная улыбка:

– Скотинушка, здравствуй. Ой, только подумать: тридцать лет не виделись. А ушки-то, ушки твои, такие же синие, как раньше, когда в школе учились…

– Что есть, то есть! – признался, покраснев, Скотина и сделал комплимент: – Смотрю, твой цветочек такой же аленький.

А мы тут, знаешь ли, акцию протеста решили организовать, указать людям на проблемы, которые преследуют нас, сказочных существ.

– Все также мудреными словами говоришь, у людей перенял, – мечтательно улыбаясь, сказала Настенька. – Талантище. – Она, кажется, не совсем понимала или не хотела понять, о чем Скотина толкует. – Ой, как хочется все вернуть, деньки те светлые, школьные… да, Скотинушка?

– Права едем отстаивать, – сказал Скотина, насторожившись. – А ты чем тут занимаешься? Поехали с нами! Ты ж это… тоже сказочный персонаж!

– Ой, не могу я, Скотинушка, – ласково ответила Настя, прижимая к груди аленький цветочек. – На жизнь я тут зарабатываю. Проститутка я, Скотинушка, самая распоследняя, вокзальная.

Скотину словно холодным душем окатило:

– А ну не сметь! Не сметь! – закричал он, сжимая кулачки. Люди вокруг стали оборачиваться. Настенька как-то сразу сжалась в комочек, наклонила голову и умоляла эльфа:

– Скотинушка, не надо, ну перестань ты, получилось так, кушать-то хочется, ну что тут такого, кому мой цветочек нужен, кроме меня самой?

– Не сметь!!! – заревел Скотина, и уши его почернели. Он схватил Настю за белую ладошку и с небывалой для такого крохотного существа силой потащил девочку к кассе. Настя пробовала сопротивляться, но куда там! Попкорн, рассыпанный на полу, скрипел под ногами, будто прощаясь.

Скотина растолкал очередь и, оказавшись у окошечка кассы, подпрыгнул и кинул кассирше деньги. Кассирша удивленно хлопала ресницами. Народ сзади потрясенно молчал. У Скотины был такой страшный вид, что никто не решился его остановить.

– Еще один билет дайте, – не терпящим возражений голосом произнес эльф.

* * *

Поезд тревожно стучал по рельсам: тук-тук, тук-тук, тук-тук… Проводница уже выключила свет, стало темно и почти тихо, только в другом конце вагона кто-то тягуче всхрапывал, что та лошадь, а потом надолго умолкал. Бука лежал на своей полке и смотрел в окно на проносящиеся мимо березы и сосны. Внизу всхлипывала Настенька и что-то успокаивающее шептала ей Бабка Яга. Настя доверчиво положила голову старухе на колени, и та расчесывала ей волосы своими длинными скрюченными пальцами.

Зашевелился на своей половине полки Скотина: они спали с Букой валетом. Для маленьких существ места на полке было предостаточно.

– Бука, ты спишь?

– Не сплю. А ты спи, спи, не боись, все хорошо получается… – ответил Бука.

– Ты правда думаешь, у нас выйдет?

– А как же иначе, Скотинушка? Если есть Бог на свете, все у нас как надоть будет…

– А вдруг не выйдет?

– Ну не выйдет, так не выйдет, зато погуляем на всю катушку, друзей старых увидим…

Успокоившийся Скотина задремал. Бука, тайком жуя мухоморы, смотрел в окно и вспоминал Филю. Как он там? Мамка его, вредная тетка Ада, не затиранила ли мальчишку?

* * *

Филя долго ждал возвращения Буки, бродил по двору словно потерянный. Тетя Ада заволновалась: что с ненаглядным сыночком, не заболел ли? Она таскала мальчишку по врачам, но все врачи как один заявляли, что Филя полностью здоров. Просто возраст такой. Переходный.

– Какой такой переходный? – возмущалась тетя Ада. – Ему-таки всего десять лет!

Вернувшись в родной двор, Филя подошел к Наташе и спросил, не видела ли она Буку. Девочка почесала нос и сказала:

– Он вроде с Сатиной дружит, пойди к нему и спроси!

Филя посмотрел на дом Скотины, которого даже днем не касался солнечный свет, и внутренне содрогнулся. Но только внутренне: он был смелый мальчик. Филя поправил на носу очки и смело пошел к избушке Скотины. Избушка стояла, повернувшись к мальчику задом, и толстыми неопрятными лапами рыла землю. С крыши, как сосульки, свисали наросты какой-то плесени, стены обросли седым мхом.

– Избушка, избушка! – крикнул Филя и осекся: во рту запершило. Он прочистил горло и повторил: – Избушка, избушка! Повернись к гаражам задом, а ко мне передом!

Избушка надолго задумалась, но все-таки повернулась. Из скрипящей, хлопающей на ветру двери пахло чем-то неприятным. Филя зажал нос рукой и шагнул вперед. Внутри было темно и пустынно. На русской печке в беспорядке стояли пустые горшки и закопченные кастрюльки, на неубранном столе громоздились завалы грязной посуды. Большущий паук оккупировал пространство у печки. Филя до смерти боялся пауков, но все же подошел к паутине и громко позвал:

– Есть здесь кто-нибудь?

Тишина в ответ.

Тогда Филя крикнул:

– Мистер Скотина, простите, это я вам тогда из рогатки по лбу зарядил! Случайно вышло, чесслово!

– Чего орешь-то?

Филя подпрыгнул на месте и обернулся. На противоположной стене висело зеркало, покрытое густым слоем пыли. Кажется, голос шел оттуда.

– К-кто это?

– Я это, – ответили из зеркала голосом Скотины. – И какой я тебе, ядрен-батон, «мистер»? А ну подойди сюда и сотри пыль, хоть гляну на тебя.

Дрожа от страха, Филя подошел к зеркалу и ветошью, которую подобрал у печки, осторожно стер пыль. Сначала в зеркале появился кончик синего уха, потом – злобненькая мордашка эльфа.

Отражение Скотины жутковато улыбнулось и сказало:

– Здравствуй, мальчик. Хочешь, я сыграю тебе на гитаре?

* * *

Очередным пунктом назначения стал богом забытый полустанок в Сибири. Здесь до сих пор лежал снег, в проталинах робко зеленела квелая трава, над перекошенными деревянными домиками кудрявились хлипкие дымки. На перроне стоял крупный русский медведь с проплешиной на буром боку и торговал пивом и чипсами. Пиво было дрянное, чипсы еще хуже. Медведь кинулся к раскрывающимся дверям поезда, но увидев наших героев, выбирающихся из вагона, замер. Из торбы, которая висела у медведя за спиной, выглянула любопытствующая детская мордашка. Мордашка была чумазая до невозможности.

– Ну привет, Миша… – сказала Баба Яга, обнимая вставшего в ступор зверя.

– Почто приехали? – глухо спросил Миша.

– Разговор, Миша, есть…

* * *

Вечером они сидели за столом в Мишином доме и, распивая крепчайший деревенский самогон, жарко спорили.

– Никуда не поеду! – кричал медведь, стуча лапой по столу. – Мне и так хорошо! К тому же Машенька моя болеет часто, нельзя ей далеко ехать!

Совсем не больная, румяная и умытая Маша носилась из кухни и обратно, потчевала гостей пирожками с ягодами и прочими плюшками. Настенька, которой Баба Яга на часть своих сбережений купила приличную подростковую одежду, сидела рядом с Мишей и гладила его по лапе, успокаивая. В другой руке она как обычно сжимала свой цветок, который за последние дни налился алым цветом, ожил.

– Ну, пойми ты, увалень, – увещевал Скотина. – Не будет нам житья-бытья, пока не отстоим свои конституционные права! Мы ведь вымираем, Миша. Единственный наш шанс – защита от властей, не ведающих, что творится! Все дело в мелких чиновниках, которые, дорожа своей шкурой, не докладывают наверх о тех бесчинствах, что творят люди по отношению к сказочным существам. Мы должны сами встретиться с нашими избранниками и доложить им о ситуации. Но если будем по одиночке, кто нам поверит? Только вместе надо, только вместе!

Миша зарычал, не находя слов.

– Прав Скотинушка, – сказал Бука, пыхтя сигареткой. Миша протянул лапу и вытянул сигарету из острых Букиных зубов.

– При детях не кури… – злобно прорычал он, отводя взгляд. Все за столом с облегчением вздохнули. Увидели, что понял Миша: ехать придется.

– А не спеть ли нам? – задорно сверкнув глазами, предложила Баба Яга. – А ну-ка, мужчины, наливайте!

– Только пить и умеете, сказочные… – пробурчал Миша.

– А что? – Баба Яга вскочила на ноги: – Мы и танцевать могем! Машенька, давай музыку!

Маша и Скотина проворно вытащили из чулана древний граммофон. Под старую песню Аллы Пугачевой Баба Яга пустилась в пляс. Миша рыкнул, выпил залпом литр самогона и присоединился к ней. Настя кружилась на месте, держа за руки Буку и Скотину. Машенька стояла у граммофона и, зажав ладошкой рот, хихикала и притопывала ножкой. Снаружи бушевала вьюга. Электрическая лампочка качалась под потолком, ласково освещая необычную вечеринку.

* * *

В Воронеже Скотину задержали полицейские для выяснения личности и долго не хотели выпускать из комнаты для допроса.

– Щас все будет, эфиоп твою мать, – сказал Воронежский гном Боря, отличавшийся энциклопедическими знаниями и неплохо подвешенным языком. Он нырнул в синюю дверь и вскоре вернулся с робеющим Скотиной, уши которого после часа беседы с полицейскими порозовели.

– На поезд не опаздываем? – спросил он у Бабы Яги. Старуха потрясла в воздухе билетами:

– Полчаса еще, Скотинушка.

– Эге-гей! Смотрите-ка! Я знаю ее! Эй, Наська, за полтинник минет отстрочишь?

Они замерли, как-то сразу скукожились, мечтая стать невидимками. Уши Скотины почернели. Он сразу увидел смазливого мужичка в дутой куртке и джинсах, который стоял у выхода из вокзала и, сложив ладони рупором, кричал гадости Настеньке. Настя спряталась за Мишу, медведь глухо рычал, старательно отворачиваясь. Он мог в мгновение ока задрать негодяя, но что тогда их ждет?

– Эй, Наська, чего прячешься-то? Заработать не хочешь? Сотню, так уж и быть, отслюнявлю!

Люди оборачивались. Наши герои, похватав сумки, пошли к лестнице, чтобы быстрее попасть на свой перрон. Скотина рвался из рук гнома Борьки: он хотел набить смазливому морду, но отличавшийся богатырской силой Борька не пускал его.

– Ну что ты, Скотина, ну успокойся ты, эфиоп твою мать. Мало ли, сколько дряни на свете…

– Шлю-юшка!

Скотина едва не вырвался.

На перроне они стояли молча, ожидая поезда. Вокруг сказочных существ образовалось пустое пространство: люди старались не подходить к ним. Настя тихо плакала. Какая-то толстая женщина торопливо прошла мимо, держа за руку дочку. Девочка громко спросила маму:

– Мам, а что такое «шлюшка»?

– Это эти, сказочные, дрянь всякую разносят… – ответила мамаша и, испуганно поглядев на наших героев, побежала по перрону.

– Что же это творится такое, а? – тихо спросил обросший зеленеющими ветками леший Игоряша из Екатеринбурга.

Задрожал воздух, загудели рельсы. Приближался поезд. Сказочные герои ждали его прибытия, словно рока. Они уже не верили, что поступают правильно, они не знали, что готовит им следующий полустанок, они все, кроме Скотины, мгновенно позабыли, куда и зачем едут; им казалось, что они без всякого смысла колесят по стране целую вечность и везде получают только тычки и подзатыльники, и никому, никому они не нужны.

Аленький цветочек завял. Скотина обнял Настю за ногу, и она благодарно улыбнулась ему, потому что в неловком движении маленького эльфа не было и намека на эротику, как могли подумать черствые люди, а только теплота и дружеское участие.

– Ой, Скотина, спасибо тебе, милый мой… – прошептала Настенька и взяла эльфа на руки. Все облегченно вздохнули и сразу вспомнили о своей цели и о той великой миссии, которая им предстоит.

* * *

Москва была мокрая, стылая и какая-то блеклая. Небо над головами стояло такое же неприглядное, серое. Не прибавлял радости и постоянно моросящий дождь.

Их собралось уже около сотни. Каждый день на вокзалы приезжали еще сказочные существа: с чемоданами и налегке, с родственниками и поодиночке. В Шереметьево приземлился Змей Горыныч с люлькой, привязанной к средней шее. В люльке лежал его младший сынок. Горынычей долго не хотели пускать в город, а потом все-таки пустили, нацепив на морды огнеупорные намордники.

Большая часть сказочного народца обосновалась в дешевой гостинице на окраине города. Здесь не было горячей воды, по коридорам шныряли какие-то подозрительные личности с трясущимися руками, но наших героев никто трогать не решался.

Скотина руководил: собирал волшебных существ для разъяснительных работ, читал газеты, выбирал день для решительного наступления. День этот стремительно приближался. Медведь ушел в запой: он отчаянно трусил. За день до часа икс Миша все-таки перестал пить: лежал в постели и стонал, а Настя и Машенька ставили ему холодные компрессы на горячий лоб. Баба Яга играла с гномами в карты. Борька часто оставался в дураках и злился. Народу в Скотинын номер набилось предостаточно. Всех тревожил завтрашний день. Скотина забрался на стол и постучал кулаком о столешницу, призывая к вниманию. Сказочный народ уставился на него.

Скотина откашлялся и начал сбивчивую речь:

– Друзья мои, лешие и гномы, эльфы и медведи, дорогие мои, я знаю, как вы волнуетесь, потому что и сам переживаю, но когда вижу вас, мне становится спокойнее на душе. Потому что я верю: мы справимся. Завтра, друзья, мы выйдем на улицы и отправимся к зданию парламента. Нас увидят. Люди поймут, что были не правы, когда считали нас существами второго сорта, когда думали, что мы созданы только для того, чтобы веселить детишек… мы придем к парламенту и потребуем, чтобы к нам на встречу явились народные избранники. Мы расскажем им правду!..

Скотина поначалу часто заикался и запинался, но вскоре голос его обрел силу и уверенность и все, кто находился комнате, аплодировали ему. Сердца их наполнились радостью: они поверили, что завтрашний день принесет им избавление.

* * *

Утро впервые за много дней выдалось ясным и приветливым. По умытым вчерашним дождем улицам шагали сказочные существа. Их становилось все больше и больше, по мере того, как из переулочков в общую массу вливались гремлины, домовые, гномы, эльфы и остальные.

Сначала они шли, робко поглядывая на потрясенных небывалым зрелищем прохожих, они шли, ослепленные блеском витрин, афиш и рекламных щитов, но знание, что они не одни, что они делают общее дело, придавало им сил, и они все выше и выше поднимали головы, смотрели гордо и упрямо. Лицо Настеньки сияло нежным волшебным светом, и никто сейчас не посмел бы назвать ее шлюхой; ярко-алый цветок горел в ее руках как крохотное сердце и дарил тепло, живое и доброе, любому, кто оказывался рядом. Мучающийся похмельем Миша стойко терпел головную боль и шагал с улыбчивой Машенькой на руках – сейчас он выглядел грозно и неприступно как никогда. За ним в ногу шла Баба Яга, нарядившаяся в свое самое нарядное платье, и дарила воздушные поцелуи изумленным прохожим. Бука шел по правую руку от нее, стараясь избегать чужих ботинок, которые могли наступить на него, и курил папироску, зажав ее в левом уголке рта. Из бороды у него то и дело выпадали сушеные мухоморы. Сзади него шел гном Боря, втолковывающий соседям историю Москвы и то, какое место в этой истории занимают сказочные существа.

А впереди всех шел синеухий эльф Скотина. В его ручках не было плаката, зато в нем самом жила вера в то, что все получится, как надо. Они поговорят с народными избранниками, объяснят им ситуацию, и избранники твердой рукой наведут порядок.

За волшебными существами бежали дети, из подворотен лаяли собаки, потом появилась полиция, оцепившая дороги и не пускавшая людей на улицы, по которым следовали сказочные существа. Объявились и журналисты, щелкающие своими камерами, в высоте прожужжал жирный, похожий на толстого жука, вертолет. Поднялся ветер, сорвавший со многих шапки. Солнце поднялось высоко, настроение у сказочных существ было радостное, майское.

А потом они вышли на широкую улицу и остановились. Задние врезались носами в спины тех, кто шел впереди.

– Чего там? Ну чего там еще?

Улицу перегородили полицейские с автоматами. Гном Борька рассказывал соседям о технических характеристиках этих автоматов. Машенька отвернула чумазую мордашку и уткнулась хмурому Мише в шерсть. Медведь подслеповато щурился и гладил девочку по голове. Наступила тишина. Скотина вдруг понял, что прохожие исчезли, что люди остались где-то позади, что их зачем-то задержали, и никого на улице не осталось, кроме полицейских и сказочных существ…

– Сказочные существа! – закричал в рупор полный мужчина в штатском. – Немедленно разойдитесь, или мы вынуждены будем открыть огонь!

– Неужто взаправду? – спросил кто-то. – Они что… так что ли?

– Да, ни-и… пужают просто, не станут они стрелять… эй, архаровцы, пропустите к парламенту, мы с народными избранниками хотим говорить, не с вами!

– Сказочные существа! Это вам не сказка!

– Да пошел он на хрен! Не будут они стрелять! Пошли, братцы, эфиоп твою мать!

– Немедленно разойдитесь!!

Сказочное сообщество зашевелилось, ожило, в воздух полетели шапки, кто-то затянул «Боже царя храни», кто-то – гимн Советского Союза. Змей Горыныч в ярости затряс своим намордником. Его сынок пил раскаленную лаву из бутылочки с каменной соской и, высунувшись из люльки, рычал на полицейских. Баба Яга выбежала вперед, повернулась лицом к товарищам, нагнулась и подобрала юбки, показывая тощий зад в белых панталонах. Настя замерла впереди, какая-то холодная, отстраненная, и Скотина отметил, что цветок в ее руках вдруг посинел, будто неожиданно замерз.

– Сказочные идиоты… – пробормотал штатский не в рупор, но его многие услышали.

Потом прозвучало:

– Товсь…

Снова стало тихо. Тишина давила, пугала, проникала в каждую клетку. Скотина до боли сжимал мохнатые кулачки. С каким-то удивлением он оглядывался по сторонам. Мир стал будто нереальным. «И правда, – подумал он, – это же не сказка, это совсем не похоже на сказку…».

Медведь прижал к груди Машеньку. Баба Яга ругалась, отворотив крючковатый нос. Бука невозмутимо попыхивал папироской. Скотина посмотрел на Настеньку и сказал вполголоса:

– Ну что… разойдемся что ли?

Настя ласково улыбнулась ему:

– Ой, да не переживай ты, Скотинушка. Все хорошо. Все правильно. Так и надо.

– Ага, – сказал Бука и выплюнул папиросу. – Пора освобождать место для новых сказок.

– Че? – шепотом переспросил Скотина.

Бука не ответил.

Сказочное сообщество медленно и молча двинулось вперед. Оторопевшего Скотину обходили, обтекали с обеих сторон: сказочные существа шли прямо на полицейских.

– Но что же это?.. – прошептал синеухий эльф Скотина и прижал уши к голове, как испуганный кот.

– Цельсь…

Скотина посмотрел в небо, на сизых голубков, кружащих над улицей, и до того стало тоскливо ему, что хоть бы что, лишь бы не это ожидание. «Жаль, до парламента не дошли, – как-то тускло подумал он, – мы бы объяснили нашим парламентариям, они бы все поняли, помогли…» Собственные мысли показались ему глупыми, безнадежно детскими, и он, отвернувшись от неба, посмотрел под ноги, на окурок, вмятый в камень. Букина папироска, что ли?

– Пли!

Скотина стоял, обессилев, и до сих пор не верил, что уже умерла Настя, которая шла с гордо поднятой головой, что упал, истекая кровью, Медведь, а Машенька сидит рядом и гладит его бурую шерсть и напевает какую-то песенку, кажется, колыбельную, что Буке выстрелом разворотило живот, и из раны на землю посыпались мухоморы, что он сам, Скотина, умрет спустя пять секунд… четыре… три… чуток не хватило, совсем немножко и дошли бы… две… Горыныч рухнул, Баба Яга упала, гном Борька в канаву какую-то покатился. И все это молча, и только пули свистят, да раненные тихо, будто стесняясь, плачут, а мертвые молчат, и их всех привел сюда он, Скотина… один… это вам не сказка, граждане, совершенно не сказка… ноль… гляди-ка, не попали. Это все потому, что он стоит на месте, как будто прячется за своими друзьями, мертвыми и еще живыми – некрасиво получается!

И Скотина, спотыкаясь, побежал вперед.

* * *

Где-то далеко-далеко отражение Скотины тихо пело; пело некрасивым, пропитым голосом, неуклюже подыгрывая себе на игрушечной желтой гитаре с цветной переводной картинкой на изгибе, а мальчик Филя в круглых очках, наведывающийся сюда почти каждый день, сидел на скамейке перед зеркалом, вытянув немытую шею, и шевелил губами, вторя волшебному отражению.

Им было хорошо.

2006 (2012).

III. Держи на запад!

Андрей Балабуха.Держи на запад!

Чего бы это ни стоило, – держи на запад, держи на запад!

Лоция Для Мыса Горн.

Сегодня заговорщики собрались в доме Мелиссандра Стукка в последний раз. Дом, собственно, был уже продан, и деньги за него полностью получены, причем солидным мингириатским золотом, но по цене достаточно разумной, чтобы новый владелец – брандмейстер Перегар Водкинс из Переселья – согласился вселиться только на следующей неделе. Так что покуда они по-прежнему оставались тут полными, хотя уже и не полноправными хозяевами.

Последним, сгибаясь под тяжестью рюкзака, пришел Пишегрю Бар-Сукк.

Мелиссандр обвел взором свою команду. Народ подобрался дельный, надежный.

Бар-Сукк, друг детских лет, житель здешний, из коренных, как и сам Стукк, хоть и протянул в свое время шестилетнюю лямку в армии, дослужившись аж до штык-капрала пограничной стражи, однако и столяр, и плотник, каких поискать. Без этого умельца вся их затея с самого начала была бы обречена не на провал даже, а на смерть, так сказать, до рождения. Правда, с полгода назад Пишегрю работу потерял: по требованию Службы контроля эльфийского света лицензию у него отобрали. Прикопались скэсовцы: «А почему это вас фамилия через черточку пишется?» И поди втолкуй, что не от барсука она пошла, а от бара, что в незапамятные времена открыл на Сукковом Всхолмье далекий пращур. «Нет, милейший, отдает, отдает она, ваша фамилия, тлетворным чужестранным происхождением», – и все тут. Да еще старший книгочей вмешался: «А не из тех ли вы, сударь, Бар-Сукков, чья балка злокозненно убила Учителя Мудрости?» А это уже на отдаленного потомка врага народа тянет. Правда, обошлось только потерей мастерской. Но во избежание, как говорится, последние месяцы жил Пишегрю здесь, у Мелиссандра, стараясь нигде по возможности зря не светиться… Но зато и работа как шла!

Фродерик Лысопят с Барэндуина (для друзей просто Фродик), – птица среди хоббитов редкая, потомственный рыбак. Речной, правда, ну да невелика, небось, разница. Мелисандр раза три или четыре у Лысопятов жилье снимал на отпуск – сперва познакомились, потом приятельствовали, под конец сдружились. Никаких неприятностей у него не было и даже в перспективе не проглядывалось, но когда единственный сын и наследник вопреки доходящим до рукоприкладства убеждениям записался добровольцем в Десятую «Молниеносную» мотокавалерийскую дивизию «Лучники Лориэна», Фродик плюнул ему вслед, хлопнул себя по бедрам и воскликнул: «Все, орк твою мать! Пора!». И приехал к Стукку.

Хамо Груббинс – и по профессии вроде никто, и родом как бы ниоткуда, а какое дело ни поручи, никто сноровистей не справится. Хотя странный тип: по разговору – то чистый подзаборник, то маститый профессор университетский, и поди пойми, что наигрыш, а что подлинное. Уж во всяком случае, не имя… И познакомились, случайно разговорившись в лавочке курительного зелья и продолжив беседу за кружкой эля. А вот поверил ему Мелиссандр отчего-то. И, похоже, не зря.

Да, такие потянут тягу.

Наскоро выпив чайку, так просто, для сугреву и поднятия настроения, все отправились в сарай. Огромный, бревенчатый, он площадью не уступал дому и некогда был разделен внутри на множество удобнейших кладовых, кладовок и кладовочек, чуланов и чуланчиков, где можно было в идеальном порядке разложить сколько душе угодно скарба и припасов. Но в прошлом году все перегородки разобрали, и получился один необъятный зал. Впрочем, таким он казался, только пока был пуст. А сейчас…

Сейчас чуть ли не все просторное помещение занимало их Детище. Именно так, с прописной буквы. Бот – почти восемь туазов в длину, два с половиной в ширину по миделю, высокобортный, так что в подпалубной каюте не только в рост стоять можно, так еще и руку поднять придется, чтобы до подволока достать. Даже не верилось, что такую красоту они всего за какой-то год да еще и в свободное время собственными руками сладили.

Бар-Сукк обошел судно, поглаживая борта и похлопывая по доскам, словно перед ним был любимый пони. «Эту лодку строил я не как-нибудь, – напевал он. – Знаю, как высокий борт из дуба гнуть…» И ведь не врет – знает, хотя за такое дело и впервые в жизни взялся.

Фродерик посмотрел на часы:

– Прилив начинается. Пора за дело.

Речник-то речник, а за последние месяцы и про море сколько всякой всячины вызнал. Сам-то Мелисандр хоть и с рождения тут обитал, но чтобы специально на время приливов-отливов внимание обращать – к чему оно? На море грибы не растут…

Полтора часа они попарно потели у лебедки. Сухо потрескивал храповик, обиженно скрипели тележки кильблоков, постанывали мощные доски пола. И вот их Детище мало-помалу кормой вперед выползло из настежь распахнутых ворот сарая, обращенных к морю. Здесь полого уходящий к воде настил был не столь мощным, как пол, но и он все-таки выдержал. Но с этого момента судно пришлось не тащить вперед, а наоборот, притормаживать с помощью другой лебедки, установленной в сарае.

И, наконец, Детище замерло там, куда совсем скоро придет наступающая вода, чтобы навсегда принять его в объятия стихии, для которой оно и было создано.

Осталось последнее. Мелисандр Стукк снял с полки давно уже припасенную на этот случай бутылку шиповникового вина и вручил Бар-Сукку:

– Ты у нас главный корабел, Пишегрю. Тебе и честь.

Тот не стал отнекиваться. Он поухватистее взял бутылку, шагнул к окованному сталью форштевню и размахнулся. – Нарекаю тебя… – Звон стекла, короткий стук осколков отчетливо слышимое в вечерней тишине шипение пены. – …«Последним приютом»!

Название это было давно между ними согласовано, и даже заготовлены вызолоченные резные из мореного дуба буквы – сейчас, в эти последние минуты перед приходом воды Бар-Сукк приколотит их к бортам на носу и к кормовому транцу нержавеющими бронзовыми гвоздями. И все-таки Хамо не удержался от скептической улыбки: была в этом эльфийском названии некая двусмысленность, та ирония, которую он всегда ценил.

Обряд был соблюден, Детище обрело имя. Оставалось немногое – поднять складные мачты, оснастить их парусами да занести на борт последние припасы.

Со всем этим управились часам к трем.

На плаву «Последний приют» выглядел, может, и поскромнее, и поменьше, чем на стапеле, зато внушительнее и благороднее. Бар-Сукк хорошо сообразил, построив судно по чертежам, почерпнутым из мингириатского журнала «Катера и яхты», отыскав там описание прогулочной яхты, переоборудованной из традиционного рыбацкого бота. Во-первых, конструкция отработанная, доведенная долгой практикой до совершенства. Во-вторых, невеликий для верзил, хоббитам «Последний приют» казался достаточно вместительным и на свой лад просторным. И, наконец, в третьих, ежели все-таки завидят их погранцы, есть шанс, что примут за обычных человечьих рыбаков, занесенных в чужие воды непогодой. Тем более, что и отплытие свое к нынешнему времени приурочили со смыслом: в осенние шторма всякое случается. К тому же в такую погоду и пограничной страже в море выходить неохота, а коли уж приходится – стараются проявлять поменьше рвения и все больше держать свой катер носом поперек волны. Так что, глядишь, и досматривать не станут. Кому придет в голову, что на месте трюма для селедки с треской оборудованы две по-хоббичьи уютные четырехместные каюты (еще одна, на двоих, помещалась в корме, позади рулевой рубки), камбуз и гальюн, причем даже с душем? Мыться правда, придется забортной водой, пресной не напасешься, но протереться потом влажной губкой можно.

Наконец дошел черед до прощального пира. Кто же из хоббитов отправится в дальний путь без этого? Отоспаться и на борту можно будет – пусть даже по очереди.

Вернулись в дом – и прямиком за стол, который за последний час успел отменно сервировать Хамо. Причем только тем, чего теперь долго попробовать не придется. Были тут и пироги – с холодной телятиной, с рябчиками и со знаменитым рассыпчатым брийским пресным сыром (их, конечно, только разогрели, потому как и некогда было бы, да и не мужское это дело – с противнями возиться, зря у нас, что ли, женщины есть). Два объемистых глиняных горшка источали ароматы: один – тушеных в сметане грибов, другой – классических пельменей в три мяса (знатоки, говорят, будто по запаху определить могут, какие именно три, но в этом Мелиссандр как-то сомневался…). Ну и, разумеется, красовался тут бочонок эля – тяжелого, темного, почти черного, хотя и рождающего снежно-белую пену. Куда же без этого?

Никуда. А посему каждому яству воздали должное – и потому, что проголодались, и потому, что вкусно было по-настоящему, и потому, что прощание, как-никак.

Но здоровый аппетит – здоровым аппетитом, а грустно все-таки было. Всем, наверное. Но уж Мелиссандру Тукку – точно. Скажи ему кто лет пятнадцать-двадцать, скажем, назад, что придется вот так бросать все насиженное, ухоженное, родовое, к чему душой прикипел и во что корнями врос – в глаза бы плюнул. А ведь как раз тогда-то все и начиналось.

Только начиналось-то как? Куда уж безобиднее!

Сперва кому-то пришло в голову выпустить в свет порядком подзабытую «Книгу Луэллина, Учителя Мудрости, последнего эльфа из Атлантиды». Причем не просто один к одному, а с комментариями, толкованиями – академическое, словом, издание. Да еще таким тиражом, что она на каждом прилавке, во всякой библиотеке оказалась. И вдобавок рекламную волну вокруг сего события поднять – высоченную, пенящуюся, на всех отовсюду разом накатившую. Что же, Стукку даже лестно было – как-никак, его предки писали… Жаль только, слишком давно, так что ему с предприятия этого ничего не капнуло. Ну и орк с ним – пустячок, а приятно. Пару раз у него даже какие-то интервью брали – как у потомка. Заодно хоть сам перечитал, потихоньку, года за два.

А затем по ней фильм поставили. Ну, по ней – громко сказано, потому как от «Книги…» в нем почти ничего не осталось, сплошь дурацкие приключения. Но по ним-то и пошли потом ролевые игры. Сперва – в Луэллина, после – вообще в эльфов. В моду вошли. Впрочем, господина Стукка мода эта никак не задевала, существуя где-то на самой дальней, самой неинтересной окраине его мира. До той поры, пока не вдруг не всплыла на поверхность у него под носом Эльфийская партия. «Мы хоббиты, не стали ни на пядь выше ростом, и ноги у нас в шерсти, но в душах сияет эльфийский свет, зажженный Учителем Мудрости!» «Мы истинные наследники эльфов – не по крови, но по духу!» Дальше – больше, и уже зазвучали из репродукторов опусы записных стихотворцев, что-нибудь вроде:

Мы хоббиты, но сердцем эльфы мы, Со светлыми и грозными очами!

Казалось бы, смех один – что-то вроде партии любителей тушеных грибов. Сплошной эльфиотизм. Только ведь смешное страхом оборачивается куда чаще, чем страх смехом…

Потому что Эльфийская партия не только умудрилась получить на выборах большинство в тинге, но и вынесла в премьеры журналиста-неудачника Дракко Люббингса. А тот объявил, что отныне в стране вводится Новый Эльфийский Порядок. И уж НЭП-то коснулся всех. И пошли выяснять скэсовцы, в ком два процента эльфийского света, а в ком все девяносто девять. И замаршировали по дорогам колонны всяких там «Лучников Лориэна» и «Мечников Ривенделла», распевая:

Стальной рукой начищу морду им, Я пасть всегда готов в боях, Чтоб от Заселья и до Гондора Сияла родина моя!

Мы – наследники и правопреемники, мы вернем все исконно эльфийские земли, которых нас подло лишили! А кому не нравится – пожалуйте на Великие стройки НЭП’а.

Тогда-то идея и вызрела. Патриотизм, конечно, вещь прекрасная. Но за каким-то пределом может перейти в идиотизм.

И четыре хоббита, сговорясь, принялись за постройку Детища.

А сегодня настала пора сказать родным берегам последнее прощай.

Никто не набирал в мешочек родной землицы и не вешал на грудь. Никто демонстративно не отрясал праха от ног. Они просто педантично выключили повсюду свет, заперли дом, спрятали ключ в вазоне с араукарией и через пять минут поднялись на борт «Последнего приюта».

Отдали швартовы, подняли паруса (ох, еще осваивать и осваивать им все эти мореходные премудрости!). Береговой бриз наполнил два треугольных полотнища, и вскоре под форштевнем радостно заговорила вода. Начало было прекрасным, хотя все знали: стоит выйти из-под защиты мысов, ограждающих бухту, и вот там-то начнется по-настоящему.

– Ничего, – сказал Бар-Сукк, выражая общее настроение. – Справимся. Чего только наш брат хоббит не выдюжит? – он затянулся и выпустил целую серию голубоватых колец, тут же унесенных ветром. Мелиссандр аж задохнулся от восторга, граничащего с черной завистью. Он никогда такого не умел.

Помолчали. Если все будет нормально, послезавтра они доберутся до мыса Край Тьмы. Там их ждут Мелиссандров кузен, смотритель маяка, эта профессия у Стукков фамильная, из поколения в поколение, а с ним – жены: его собственная, Фродикова и Пишегрю.

– О чем задумался, капитан? – полюбопытствовал словоохотливый Бар-Сукк. Ладони его успокоительно-ладно охватывали рукоятки штурвала.

Капитан? Вот уж как о себе господин Стукк никогда не думал!

– Так, прикидываю ближайшие планы.

– А, забей ты на это! Прорвемся. Нам что главное? С пассажирами в нейтральные воды выйти. А там знай одно: держи на запад! Держи на запад – и обязательно куда-нибудь доберешься.

Ничего не ответив, Мелиссандр в три шага дошел до кормы и остановился, глядя на дальний берег, который все таял и таял в туманной дымке. К нему присоединился Хамо. Некоторое время оба хоббита молчали, потом Груббинс задумчиво произнес своим «профессорским» голосом:

– Мудрец некогда сказал: «В свидетели и судьи дайте людям иронию и сострадание». Сострадания к этим несчастным оболваненным эльфузориям мне, наверное, еще надолго хватит. Но вот запас иронии, похоже, иссяк…

Стукк молча продолжал смотреть на берег. Пока все у них складывалось подозрительно хорошо, но пусть уж так оно и продолжается. Да и вообще, кто же станет искать хоббитов в море? Всем известно, что нашего брата на воду арканом не затянешь. Так что все у нас должно получиться. И найдем мы себе место под солнцем. «Но вот что, – мысленно произнес он. – Не забыть бы мне вернуться. Судно – это дом. Море – это дорога. Но все главное остается на земле. На своей земле».

Кто знает, первым или последним произнес он эти слова, в его мозгу они родились или были где-то вычитаны – какая разница? Важно, что слова были точными и пришли в нужный момент.

Наталья Щерба.Золотая петля.

Книгохранилище ратуши оказалось громадным круглым залом. Его стены плавно перетекали в высокий сферический купол потолка, а ряды книжных шкафов сходились к середине, образуя многолучевую звезду. В самом центре, на небольшом помосте, стояли знаменитые песочные часы на бронзовых осях – символ Эльфограда.

Военачальник Сартр подошел ближе: золотой песок мерно тек бесконечным ручейком, но равное количество песчинок оставалось в емкостях часов без изменений, – не убывая, и не наполняясь.

– Магия? – обернулся военачальник к подошедшей леди Дэамор, путешествующей с ним по распоряжению самого Императора. На ней было богатое дорожное платье, шляпка и плащ, украшенные мехом, – впрочем, гордый и надменный вид женщины лучше всего говорил о ее высоком статусе и привычке отдавать приказы.

Она окинула часы придирчивым взглядом, усмехнулась, покачала головой:

– Нет. Скорей всего, механика.

– Ясно.

Сартр махнул рукой:

– Позовите этого… главного, Смотрителя.

Двое воинов бросились исполнять приказ и вскоре вернулись вместе со стариком. Несмотря на бледность и дряхлый, нездоровый вид, он старался держаться с достоинством, как и подобает Смотрителю знаменитой эльфоградской библиотеки.

– Ты болен? – женщина окинула его брезгливым взглядом.

– Слишком стар, госпожа.

– Каков механизм этих часов? – спросил Сартр.

– Никто не знает, господин, – степенно ответствовал ему старик. – Часам Эльфограда более тысячи лет. Существует поверье, что когда песок в них перестанет течь – большое несчастие обрушится на город.

– Знаем мы эти сказки, – усмехнулся Сартр, переглянувшись с леди Дэамор. – Не выстоял ваш Эльфоград против императорского войска вот уже пятнадцать лет назад, а песок все течет.

– Не приучены мы военному делу, – учтиво ответил старик. – У нас, эльфоградцев, город мирный, мастеровой, все больше по ремеслам… Зачем нам воевать? Мы строго чтим закон первых эльфов, наших предков: никому не желать зла.

– Ходят слухи, – неожиданно произнесла леди Дэамор и подалась чуть вперед, прошуршав краем дорожного платья, – что в вашей ратуше есть тайное хранилище… И собрано там множество редких книг с драгоценными переплетами: золотые и серебряные пластины, покрытые тончайшими гравюрами, рубины и жемчуга, оправленные в золото. Но главное – ценные тексты на десятках разных языков, кропотливо собранные древними эльфами. Говорят, есть среди них магические…

– У нас множество редких книг, госпожа, – отвечал Смотритель. – Но наше хранилище не является тайным… А вот в особый отдел вход только для избранных. Для тех, кто более пяти лет служит в мастерской и строго чтит наш устав.

– Я не располагаю таким количеством свободного времени, – раздраженно произнесла женщина. – Поэтому желаю взглянуть на ваши сокровища сейчас.

– Вам это не удастся, милейшая госпожа.

– Я – особа, приближенная к Императору… – угрожающе начала леди Дэамор, но Смотритель перебил ее:

– Вход в особый отдел закрыт для всех, госпожа.

– Поосторожнее со словами, старик, – надвинулся на него Сартр. Высокий, широкоплечий и сильный военачальник рядом со стариком казался глыбой, нависшей над тонким сухим деревцем. – Будь вежлив, старый хрыч, если хочешь еще пожить! А на книги мы все равно поглядим, особливо на переплеты, – ухмыльнулся он.

– На тексты, – высокомерно уточнила леди Дэамор. – Научные, исторические и – магические…

– Мы в магии не сильны, – продолжал старик, но уже не так уверенно, – если вам непременно хочется увидеть наши старинные эльфийские книги, я принесу некоторые… выберете по архивному списку.

– Ты что, не слышал? – прорычал Сартр, грозно подступая к старику.

Но тут Смотритель решительно выпрямился и высоко поднял голову.

– У меня есть охранная грамота Императора, – громко произнес он и вытащил из-под складок одежды свиток с вислой печатью со знакомым всем присутствующим императорским гербом.

Военачальник в нерешительности взглянул на леди Дэамор. Та подошла ближе, вгляделась в печать и сердито кивнула. Тогда военачальник жестом отвергнул свиток, показывая, что доверяет грамоте.

– Раз так, почтенный Смотритель… – начала женщина и, хитро прищурившись, продолжила: – Расскажи-ка нам о Золотой Петле. И позови сюда вашего ратушника.

Старик помолчал.

– Не понимаю вас, госпожа, – наконец, сухо произнес он, и глянул со значением на часы – мол, задержались что-то непрошенные гости… Песок едва слышно шелестел за стеклом, будто прислушиваясь к разговору.

– Ты отлично понял меня, Смотритель.

Леди Дэамор кивнула слуге – тот мгновенно поднес ей маленькую раскрытую книжицу и перо с чернильницей. Женщина обмакнула перо и что-то быстро записала. Слуга принял книжицу в раскрытом виде, смахнул лист песком из коробочки на поясе, и опять отступил в тень.

– Мы еще поговорим на эту тему, – продолжила леди Дэамор. – А сейчас я хотела бы поручить тебе важное дело, старик. Позови сюда писцов, миниатюрщиков и прочих эльфийских мастеров книжных.

Приказание исполнили в момент: судя по всему, эльфов давно собрали перед дверьми в книгохранилище.

Подождав, пока мастера выстроятся в ряд, леди Дэамор вновь обратилась к Смотрителю:

– Так вот, уважаемый, я хотела бы заказать у тебя книгу. Очень большого формата. Весьма ценную, важную книгу.

– Любой ваш заказ – большая честь для нас, – Смотритель низко поклонился. – Но знает ли госпожа, что со всех книг, изготовляемых в нашей мастерской, мы делаем один экземпляр для особого отдела?

– Это невозможно, – отрезала та.

– Тогда мы не примем ваш заказ, госпожа.

Лицо женщины исказилось от гнева.

– Вначале послушай меня, Смотритель, – грозно начала она. – Я много странствую по империи. У меня скопилось множество свитков и рукописей из покоренных эльфийских городов… Самые ценные из них мне хотелось бы собрать в книгу. Путешествия наши были весьма продолжительны, и драгоценные крупицы знания, собранные в разных землях, являют собой великую гору пергаменов, частью – сильно поистрепанных в дороге. И знания эти подобны отточенному драгоценному камню, требующему достойной оправы…

– Знания, приобретенные силой, всегда поверхностны! – послышался вдруг тонкий звенящий голос.

Леди Дэамор, прерванная на полуслове, резко обернулась. Глаза ее сузились, выискивая наглеца, посмевшего прервать ее речь.

– Марик, – обеспокоенно пробормотал Смотритель.

Леди Дэамор без труда выделила в ряду мастеров хрупкого юношу.

– Так это ты решил поучать меня? – она не спеша подошла к нему, разглядывая с легким удивлением. Юноша смотрел ей в глаза открыто, даже вызывающе, хоть и с опаской.

Неожиданно женщина размахнулась и ударила паренька наотмашь по лицу.

– Госпожа, пощадите! – кинулся ей в ноги Смотритель. – Дитя неразумное, не знает, что говорит, пощадите…

Паренек молчал, с ненавистью глядя на женщину.

– Смотритель, приведи мне ратушника, и тогда я прощу этого глупца, иначе – завтра же отрубят нахалу голову и повесят над дверьми ратуши… Для острастки, чтобы остальные знали, как пререкаться с придворной советчицей его величества Императора.

– По каким таким делам советчицей… – тихо произнес Марик, но женщина его услышала.

Глаза ее недобро блеснули.

– Вот как… – протянула она с присвистом, и все, кто находился в комнате, в один миг осознали, что юноша сделал большую ошибку, намекнув на интимную связь Императора и леди Дэамор. По всей империи ходили слухи, что его величество отправил фаворитку в военный поход с Сартром весьма охотно, потому как леди Дэамор все чаще вмешивалась в государственные дела, приобретая все большее влияние при дворе. Впрочем, ей хватило ума вовремя исчезнуть с глаз Императора, пока ее не попросили это сделать. Официально леди Дэамор путешествовала по всей империи, собирая древние рукописи и тексты по эльфийским наукам, ремеслам и тайнам магическим, пока военачальник трудился во славу Императора, покоряя новые земли и города. Или усмиряя непокорных, не желавших повиноваться новой власти.

Сартру не очень понравилось пожелание леди Дэамор сделать небольшой крюк, чтобы навестить некий Эльфоград – маленький, смирный эльфийский городок с тысячелетней историей, исправно плативший дань. Однако та разъяснила, что имеет дело необычайной важности, и благоприятное самому Императору.

Леди Дэамор махнула рукой – к Марику шагнуло двое охранников. Юноша попятился.

– Госпожа, пощадите! – снова упал на колени старик. – Марик – великолепный рисовальщик, обучен каллиграфии и миниатюрному делу и славится своим письмом… Он бы лучше всех мог исполнить вашу работу!

– Вот именно – мог бы, – холодно сказала фаворитка и развернулась, чтобы уйти из зала, но ее догнали слова старика:

– Если вы пощадите моего самого лучшего мастера, мы выполним вашу работу, не требуя копии, в одном экземпляре!

Леди Дэамор остановилась.

– Ты прав, Смотритель, – медленно произнесла она и, обернувшись, вдруг улыбнулась. – Зачем нам ссориться? Негоже начинать знакомство так печально… Отпустите юного наглеца, – приказала она воинам, и добавила – Через час, уважаемый, я жду тебя, чтобы в деталях обговорить мой заказ.

На втором этаже ратуши, в большой уютной комнате, отведенной для гостей, разместились на мягких диванных подушках леди Дэамор и главнокомандующий Сартр.

Они ужинали, запивая вкусное жаркое отличнейшим вином из местного погреба. Сартру не терпелось уехать из скучного города, более похожего на череду ремесленных кварталов, и вернуться в лагерь. К его удивлению, леди Дэамор вдруг сообщила, что неплохо бы уехать уже на рассвете.

– Смотритель так просто не сдастся, – сказала она радостно внимающему ей Сартру. – Представляешь, он сделал мне подарок, очень редкое сочинение о магических травах. Красивая книга в черном кожаном переплете, с копией печати Древнеэльфийской библиотеки. Да, здешние мастера понимают толк в книжном деле… Хотелось бы знать, с каких подлинников они делают такие превосходные копии.

– Так спроси, – равнодушно пожал плечами Сартр и одним махом вновь осушил бокал с вином.

Фаворитка одарила военачальника снисходительным взглядом.

– Все дело в Золотой Петле. Но Смотритель никогда не расскажет о таинственном ратушнике, даже если я перевешаю всех его писцов…

– Пыток не выдержит, стар, – философски изрек Сартр, вытягиваясь в удобном плетеном кресле. – К тому же, у него есть охранная императорская грамота.

В камине уютно потрескивали сухие поленья.

– Да, Смотритель стар, – повторила женщина, задумчиво глядя в огонь. – Поэтому он должен был назначить молодого преемника – ратушника. Того, кому доверил бы библиотечные списки, мастерскую, и главное – тайну Золотой Петли. Я знаю больше об этой ратуше, чем он может себе представить, чертов старикан. К сожалению, я не могу остаться здесь. Но у меня есть некоторые соображения…

– Да, и какие? – живо заинтересовался Сартр.

– Как ты знаешь, я доверю Смотрителю и его мастерам переписывать свои тексты. Но хочу, чтобы ты позволил выставить охрану вокруг – человек десять хватит. Чтобы не пропала ни одна рукопись, а мастера не смогли тайно скопировать ни одной строчки…

– Хорошо, я оставлю небольшой отряд для такого важного дела, – Сартр позволил себе ухмыльнуться.

– Но главного возьми посмышленнее… – продолжала леди Дэамор, проигнорировав скептичное замечание. – Чтобы приглядел за работой, за самими мастерами, а особенно – за Смотрителем и этим наглым Мариком. Юноша слишком дерзок, а значит – либо просто глуп, либо знает больше остальных.

Сартр призадумался.

– Серговский? – предположил он.

– Да, я думала именно о нем, – довольно улыбнулась фаворитка. – Он благороден, умен, образован.

– Мне казалось, что ты недолюбливаешь его, – заметил военачальник. – Он часто вмешивался, когда ты отбирала у эльфов их рукописи…

– Не отбирала, а изымала на благо государства, – холодно уточнила леди Дэамор. – Эдрик Серговский умен, но слишком честен. Из той редкой породы, что даже на войне не теряют веру в справедливость мира. Именно поэтому он прекрасно подойдет для этого, немного щекотливого дела.

– Только вряд ли он захочет променять кавалерийскую судьбу на роль надзирателя.

– Я слышала, он весьма охоч до загадок… Позови его, я расскажу ему все, что знаю о Золотой Петле.

…Мастерская располагалась в боковой комнате, войти в которую можно было только через главный зал библиотеки. Проходя этим утром мимо бронзовых песочных часов, Эдрик Серговский невольно замедлил шаг. То, что вчера при свете каминного огня поведала ему леди Дэамор, казалось сомнительным, похожим на сказку…

По клятвенным заверениям одного мастера, переплетчика, якобы проживавшего некогда в Эльфограде, в ратуше этого славного города имелось тайное хранилище, где были собраны все утерянные библиотеки мира… Тысячи копий подлинных книг, старательно переписанных и собранных по образцу – до буковки, до штриха, до мельчайшей детали. Переплетчик якобы участвовал в изготовлении нескольких книг из давно утраченной библиотеки, сожженной во время первой войны с эльфами. Он же и рассказал, что среди всех книжных мастеров Эльфограда Смотрителем избирается ратушник, которого посвящают в тайну Золотой Петли. А в особый отдел хранилища допускаются лишь избранные, достойные увидеть сокровища библиотеки.

Кое-что казалось особенно странным… Словоохотливый переплетчик утверждал, что из этой библиотеки нельзя вывести ни одну из книг. И даже если подобное удавалось, то за пределами города они все таинственно исчезали. Многие говорили, что весь секрет кроется в тех самых песочных часах, – якобы их тысячелетний дух надежно охраняет библиотечные сокровища.

За время, проведенное им на войне, Серговский видел множество хитрых машин и приспособлений, действие которых непосвященные называли волшебством, а люди опытные – наукой механикой. Поэтому в умных духов он не верил, а вот в хитрый человеческий разум и смекалку – еще как.

И в коварство леди Дэамор… Просто так эта женщина ничего не делала. Фаворитка желала вернуть себе высокое положение при дворе, – возможно, именно поэтому ее привлекала тайна Эльфограда. Несомненно, она знала больше о загадочной Золотой Петле, чем рассказала Серговскому, так что ему следовало делать собственные выводы.

Поэтому к часам стоило присмотреться.

* * *

…Мастерская заполнилась эльфами: Марик и еще два мастера сразу же углубились в чтение свитков и рукописей путешественницы, ворохом лежавших на большом столе, – некоторые сразу же передавались на столы к писцам.

Серговский отдал Смотрителю свиток с пожеланиями леди Дэамор по поводу заглавия и титульного листа, предисловия, порядка чередования текстов и иллюстраций по главам и рубрикам. А еще сообщил, что ровно через десять дней он лично должен вернуться к войску, но уже с готовой книгой. Старик сдержанно поблагодарил поручика за указания и, чтобы занять его время, предложил выбрать ему любую книгу для чтения. Серговский ответил, что не хочет отвлекать мастеров, поэтому после как-нибудь сам пройдется по главному залу.

Согласно пожеланию фаворитки оклад книги следовало сделать позолоченным, листы пергамена раскрасить в черный цвет, а все буквы выводить золотой краской. Ювелиры тоже получили весьма трудоемкое задание: изготовить на золотых и серебряных пластинах гравюры, украшенные замысловатыми рисунками в виде мифических птиц и зверей, фантастических цветов и старинных рун. Согласно заказу, все гравюры надлежало чередовать в строго определенном порядке, причем на каждой из гравюр каллиграфически выставлять инициалы самой леди Дэамор, скрытые за основным рисунком, что намного усложняло задачу. Кроме того, ювелирам доверили изготовление серебряных застежек-трилистников на кожаных ремешках. Получив работу, они тут же удалились в свою мастерскую, вход в которую тоже шел из главного зала. Серговский тотчас приставил к дверям ювелирной мастерской охрану из трех человек.

На столах уже развернули готовые пергамены черного цвета, и писцы приступили к работе: одни разлиновывали листы, другие, заточив перья, начинали копировать текст, третьи – посыпали готовые листы песком, просушивая только что нанесенные чернила.

Серговский заметил, что Марик взял один из свитков и прошел к свободному писчему столу, где были уже разложены инструменты для рисования: заостренные писала, перья, чернила, киноварь, черная, красная, золотая и серебряная краски, – наверное, юноша собирался заняться копированием какого-то рисунка.

Шло время, и напряжение среди мастеров, вызванное присутствием охраны и самого поручика, понемногу спадало: писцы громко перешептывались, советуясь между собой, или шли за разъяснениями к Смотрителю. Тот сам просматривал свитки леди Дэамор, назначал работу для каждого писца или рисовальщика, ходил меж столов, следя за исполнением и давая замечания. Серговский заметил, что при выборе того или иного свитка старик советовался только с двумя мастерами: одного из них, такого же седого, как Смотритель, звали Нестором, а младшего, коротко стриженого – Ником.

Вскоре Серговскому надоело слоняться без дела и, взяв наугад какую-то книгу с полки, он присел за пустующий стол.

В книге оказались старинные романтические баллады. Через некоторое время, утомившись от скучного чтения, поручик впал в легкую полудремоту. Тем не менее он не забывал иногда окидывать пристальным взором весь зал, неизменно заканчивая осмотр наблюдением за Мариком.

Вот юноша смешно выпятил губу, в очередной раз сдувая длинноватую челку, помассировал виски и вдруг поднял голову. Перекрестие взглядов длилось всего лишь миг – Марик не выдержал первым и все-таки отвел глаза, но Серговский успел заметить, что в глазах юноши промелькнул испуг.

А когда боятся – есть что скрывать. Недаром леди Дэамор просила проследить за ним… Возможно, юноша действительно не так прост, каким кажется.

Настало время обеда.

Серговского тоже пригласили в столовую, где за длинным столом уже расселись все мастера, включая Смотрителя.

Поручик дал себе волю, с удовольствием уплетая пшенную кашу с яблоками и ломти румяного ржаного хлеба, не забывая при этом прикладываться к кружке с душистым квасом. Он подметил, что Марик сел подальше от него, за другой конец стола.

Во второй половине дня Эдрик делал вид, что поглощен созерцанием труда некого Полидора Урбинского «Осмь книг об изобретателях вещей» – чудеснейшей книги, снабженной великолепными иллюстрациями, а на самом деле – продолжал следить за Мариком. Но тот работал настороженно, молча, не поднимая глаз, – кажется, над действительно сложной иллюстрацией.

На ночь Серговский выставил охрану – четверых воинов возле мастерских, двух – возле спального дома, где проживали мастера, и еще трех – возле главных дверей ратуши. Смотритель, Нестор, Марик, Ник, два ювелира, двое старших писцов, да и сам поручик, проживали на втором этаже ратуши, в небольших отдельных комнатах. Поручику пришло на ум, что если ратушник действительно существует, он наверняка должен проживать в ратуше. Круг подозреваемых сужался.

После назначения караулов Серговский пожелал Смотрителю и остальным мастерам спокойной ночи и сделал вид, что отправился спать.

…Далеко за полночь, при слабом свете решетчатого фонаря поручик тихо спустился вниз, в опустевший главный зал.

В часах ровной тонкой струйкой сыпался песок – казалось, ничто не способно нарушить его непрерывное движение.

Основа часов состояла из двух бронзовых подставок, соединенных между собой тремя столбами, украшенными фигурной резьбой. На тонких, прочных осях крепились две стеклянные емкости с песком. Внимательно изучив механизм, поручик сделал вывод, что часы все-таки иногда переворачивались, несмотря на равное количество песка в емкостях.

Исследовав всю площадку, Серговский приметил, что от возвышения тянулись едва видимые лучи, заканчивающиеся ямами – ровными прямоугольниками, как бы вдавленными в каменный пол. Возможно, это что-то символизировало или таков был декоративный рисунок. Поручик всмотрелся и разобрал над одним из углублений едва различимую при свете фонаря надпись: «Сборник наилучших поваренных рецептов».

Непонятно.

Следующий прямоугольник гласил: «Ювелирное дело».

Третий – содержал надпись на неизвестном Серговскому языке.

Внимательно осмотрев все имеющие прямоугольники, он нашел еще две надписи на родном ламинском: «Повести о военных лагерях» и «Златошвейное ремесло».

Скорее всего, это были названия книг.

– Часами интересуетесь?

Серговский так быстро развернулся, что чуть не пригасил фонарь. Перед ним стоял Марик, в простой рубахе, подпоясанной широким поясом, и штанах – своей рабочей одежде. Удивительно, как это поручик не заметил юношу раньше – тот вынырнул из-за шкафов, будто призрак.

– Вы не боитесь страшного духа, охраняющего часы? – равнодушно спросил Марик. – Убийцу… Вам не рассказывали о нем?

– Я не верю в духов, способных убивать, – ответил Эдрик.

– А я верю, – задумчиво сказал Марик и, шагнув на возвышение, приблизился вплотную к стеклу. – Дух, охраняющий эти часы, властвует над всем.

– Неужели? – скептически усмехнулся Серговский и тоже поднялся на возвышение. – Он так могуч?

– Всесилен. Опасен. Неумолим.

– Я не верю в духов, способных убивать, – повторил поручик. – Бояться надо людей.

– Поступки людей можно предугадать, – ответил на это Марик, наблюдая за движением песка. – А как поступит всесильный дух, наверное, неизвестно даже ему.

Зловещий шелест, производимый сыпавшимся песком, стал вызывать у Серговского глухое раздражение.

– Так вы предугадали, что я буду здесь? – спросил он, чувствуя, что нервничает.

– Конечно, – ответил Марик, не глядя на него. – Вы хотите отыскать легендарную Золотую Петлю, не так ли? – мастер хмыкнул. – Ваша госпожа не упустила бы такой возможности.

– Леди Дэамор мне не госпожа.

Марик медленно повернулся и глянул на него: в зрачках его глаз отразился огонек фонаря. Почему-то взгляд юного мастера вызвал у Серговского неясное чувство тревоги.

«Интересно, сколько ему? – подумал он, стремясь отогнать накатившее наваждение. – По виду – подросток совсем, ребенок еще… Разве такому можно доверить важную тайну?».

– Скажите, а вы давно служите в мастерской? – неожиданно спросил у него Серговский.

– Давно. Можно сказать, с самого рождения.

– И вам разрешен вход в особый отдел? – продолжал спрашивать воин. – Вам доверяют особые поручения, секреты?

Марик снова перевел взгляд на часы.

– Уже три часа ночи. Идите спать, уважаемый воин.

* * *

На следующий день, несмотря на ночное приключение, Серговский чувствовал себя довольно бодро. Марик не обращал на него внимания, ни словом не обмолвившись о ночном разговоре, – занимался очередными иллюстрациями.

Смотритель сам подошел к Серговскому и спросил, не желает ли почтенный воин что-нибудь почитать?

– Да, пожалуй, – ответил тот, – есть ли у вас «Повести о военных лагерях»? К сожалению, автора не помню.

– Да, у нас есть такая книга.

Смотритель, если и был удивлен, то не подал виду. Он ушел и через некоторое время вернулся с небольшим, но очень толстым томом, похожим на увесистый кирпич.

– Хороший выбор, – обратился он к Серговскому. – Эта книга содержит описания баталий самого…

Внезапно речь его прервал громкий возглас. Один из мастеров, Ник, дул на пальцы изо всех сил, словно обжегся. Смотритель быстро пошел к нему, но Марик опередил его:

– Что случилось? – он попытался осмотреть руку Ника, но тот мотнул головой:

– Рукопись… та красная, с золотом, – он указал на свиток, валяющийся на полу.

Смотритель аккуратно поднял с пола странный свиток с печатью, зажав его между писалами.

Вначале он долго рассматривал печать. За это время Ник успел рассказать остальным, что рукопись вдруг ужалила его.

Наконец Смотритель подозвал Марика и что-то шепнул тому на ухо.

– Все в порядке, – успокоил он мастеров. – Простая защитная магия.

Ник чувствовал себя хорошо, и мастера вернулись к прерванной работе.

Серговский намерился требовать подробностей, но Смотритель сам подошел к нему.

– Позвольте переговорить с вами, уважаемый воин.

Они втроем вышли в главный зал, медленно прошли вдоль одного из длинных книжных шкафов к песочным часам.

– Здесь нас никто не услышит, – произнес Смотритель.

– Вы знали о магическом свитке? – напрямую спросил поручика Марик.

– Нет, – раздраженно ответил тот. – Я вообще не слышал о свитках, способных жалить.

– Но это предназначено вам, – Смотритель шагнул к Серговскому, протягивая ему красно-золотую рукопись.

– Вы хотите проверить на мне действие свитка? – хмуро поинтересовался поручик.

– На печати стоит подпись леди Дэамор. Она сообщает, что эта бумага лично для вас. Только вы можете развернуть ее и прочитать, что там написано.

Серговский не без опасения принял странную рукопись и быстро сорвал печать. Свиток и не собирался его жалить.

«Все, что ниже указано, подлежит немедленному исполнению. Сартр».

Поручик внутренне подобрался – приказ главнокомандующего.

«…Как только Книга будет изготовлена, прикажи каждому мастеру, участвовавшему в работе, расписаться на последней странице. А после – приложи к ней внизу вислую печать с этого свитка…».

– Нехорошие вести? – вежливо поинтересовался Смотритель, следя за выражением его лица.

Серговский рассеяно помотал головой.

«…Но сам не спеши ставить подпись, если хочешь дожить до старости, поручик».

Его сердце пробрал ледяной холод, а спина, наоборот, покрылась липким потом.

«В этих свитках искусно спрятано хитроумное заклинание… По букве на странице, по слову в главе, по знаку в рисунке. Лишь только приложить печать – и через еще непросохшие подписи мастеров начнут тянуться их жизненные силы… Пока не войдут до остатка. Книга впитает в себя все их мысли и знания, все потаенные сведения… И тогда нам раскроется их главная тайна…».

Серговский убивал людей. Многих… Но это было на войне, в пылу битвы, посреди кровавого поля. Будучи от природы честен, он никогда не действовал исподтишка, предпочитая смотреть злу в глаза. Леди Дэамор все хитро рассчитала: приказ шел от Сартра – его непосредственного начальника, и Серговский не смел ослушаться. Святой долг каждого воина – подчиняться своему командиру. Вот почему леди Дэамор намеренно сообщила приказ о страшном убийстве письмом, зная, что поручик нашел бы предлог, чтобы отказаться от столь подлого дела. Можно было бы убедить Сартра, что поручик будет более полезен в лагере. Но Серговский любил хитроумные дела, связанные с древними эльфийскими тайнами, и согласился. Да, леди Дэамор нашла ему способ отомстить за то, что он слишком часто вмешивался в ее дела.

– Кажется, ваша госпожа задумала что-то недоброе, не так ли? – с легким презрением спросил Марик.

Серговский вздрогнул. Но уже в следующий миг лицо поручика приняло каменное выражение:

– С чего вы взяли, милейший?

– Приходите через три дня, когда взойдет новая луна… – продолжил, как ни в чем не бывало, юный мастер. – В полночь, к часам. И возьмите эту вашу книгу, – он указал на объемистый томик, который Серговский продолжал держать под мышкой.

Тем временем, работа быстро продвигалась: гора свитков на столе значительно уменьшилась. Серговский подметил, что самые замысловатые иллюстрации, диковинные вензеля и заглавные буквы исполнял Марик, – кажется, он по праву считался опытным рисовальщиком. Даже ювелир согласовывал с ним какие-то детали, трудясь над особо сложной фигурой рисунка.

Спорилось дело и с переплетом: часть гравюрных пластин уже была готова, а ювелиры завершали изготовление застежек в виде трилистников, украшенных хитромудрой вязью. Листы пергамена, разнообразные краски, в том числе – редких цветов, перья и чернила поставлялись в мастерскую вовремя. Писцы неустанно выводили строчки безукоризненным каллиграфическим почерком, иллюстраторы точно и быстро копировали сложные рисунки, схемы и чертежи. Вскоре позвали фальцевальщиков: они сгибали нарезанные листы в тетради и формировали их в книжные блоки.

Но эта чудесная книга была насквозь пропитана ядом, словно красивое червивое яблоко. Серговский знал, что леди Дэамор, как и многим высокопоставленным особам при дворе, ведомы некоторые магические приемы и заклинания, но сотворить такое! Воспользоваться доверчивостью эльфов… Мастера вкладывали душу в свою работу, в каждый лист, в каждую буковку, в каждый завиток рисунка, но никто из них не предполагал, что эта книга на самом деле собиралась забрать их жизненную силу. Убить их. Поставив подпись, мастера подпишут себе смертный приговор.

– И все из-за какой-то книжной тайны… – бормотал поручик, когда знал, что его не слышат. – Из-за Золотой Петли…

* * *

Три дня пролетели незаметно, и Серговский успел изучить «Повести о военных лагерях» вдоль и поперек, но ничего подозрительного в тексте не обнаружил. Никакого намека на связь с таинственным прямоугольником на полу.

В назначенную полночь, когда на небе засиял молодой месяц, он осторожно выскользнул вниз.

Возле часов никого не было.

Серговский в нерешительности переступил с ноги на ногу.

Что-то было не так.

Слишком тихо…

– Песок.

Марик появился неожиданно, как всегда. Взгляд его был устремлен на часы.

И тогда Серговский понял, что не слышит привычного ше-леста.

Песок вообще пропал из часов: верхняя и нижняя емкости оказались совершенно пусты.

– Часы предупреждают нас об опасности, – раздался голос Смотрителя.

Серговский нервно оглянулся – по проходу шел старик и трое мастеров за ним. Все они были одеты в длинные белые мантии с капюшонами, – поручик смог узнать лишь Нестора, лицо которого было открыто.

– Принеси нужные книги и разложи по тайникам, – обратился Смотритель к Марику.

Тот кивнул и быстро ушел, растворившись в темноте между книжными шкафами.

Все молчали, очевидно, ожидая Марика. Серговский воспользовался этим временем, чтобы приглядеться к Смотрителю.

Надо сказать, тот выглядел неважно: как будто постарел на десять лет, а то и на двадцать… Казалось, морщины еще сильнее прорезали его сухую пергаментную кожу, а под глазами залегли глубокие тени.

– Так значит, эти часы и есть ваша знаменитая тайна, Золотая Петля? – поинтересовался Серговский, стараясь сохранять спокойное выражение на лице, словно его каждый вечер приглашали на таинственные сборища.

– Не совсем, – ответил Смотритель. – Часы – лишь ключ.

Между тем Марик сновал туда-сюда по проходам: каждый раз он приносил какую-то книгу, приближался к определенному лучу и осторожно вкладывал свою ношу в прямоугольное углубление.

«Ну, конечно, – ошеломленно подумал Серговский, – следовало просто вложить книги в соответствующие ямки…».

– Будем надеяться, что часы разрешат вам пройти по Золотой Петле.

И Смотритель кивнул Нестору, очевидно, давая сигнал начинать. Нестор и двое мастеров, лицо которых по-прежнему скрывали капюшоны, подошли к часам с разных сторон, взялись за оси и, после некоторых усилий, перевернули опустевшие емкости.

– Осталась ваша книга, – перед поручиком вновь оказался Марик. В его больших черных глазах блеснули лукавые огоньки. – Сами положите на место, – он указал на пустующий прямоугольник.

Серговский без колебаний исполнил его просьбу.

– Стойте здесь, возле своего луча.

И поручик застыл, не смея даже пошевельнуться.

Прошла минута, другая, но ничего не происходило.

Серговский не выдержал и окинул всех мастеров настороженным взглядом: а вдруг те устроили ему розыгрыш, догадавшись о его тайной миссии? Но те молча стояли рядом, словно превратились в каменные изваяния.

Неожиданно бронзовые оси натужно скрипнули, основание дрогнуло, и стеклянные емкости начали вращение.

Серговский изумленно наблюдал, как часы все более убыстряют вращение, переходя с одной бронзовой оси на другую, и вскоре почувствовал, что от этого мельтешения у него сильно кружится голова, а перед глазами идут разноцветные пятна.

Но вот часы начали сдерживать бег: вращение замедлилось, стекло емкостей мелко задрожало и – окончательно остановилось.

Честно говоря, Серговский ждал, что вот сейчас откроется потайной ход, лестница под основанием, ведущая в подземелье. Или даже книжные шкафы раздвинутся, открывая проход в то самое тайное хранилище. Но все осталось как раньше, без изменений, разве что в часах по-прежнему отсутствовал золотой песок.

Серговский решил обратиться за разъяснениями к Смотрителю, но обнаружил, что стоит возле часов совершенно один. Потоптавшись какое-то время в нерешительности, он пошел наугад по одному из проходов, который вроде бы выводил к лестнице на второй этаж. Конечно же, поручик намеревался разыскать пропавших мастеров. Он злился, что его так провели, и жаждал отмщения.

Вскоре Серговский уяснил, что шкаф, вдоль которого он шел, стал намного длиннее. Он убыстрил шаг, пытаясь рассмотреть, что же там впереди. И где же та чертова лестница, ведущая на второй этаж…

Но далеко впереди чернела пустота. И тогда, не выдержав, поручик побежал.

Книжные полки растянулись в сотни метров. Серговский бежал долго, подгоняемый страхом, но вскоре начал выбиваться из сил. И вот когда он был готов поддаться давно не испытуемой панике, то увидел, как далеко впереди что-то ярко засверкало.

Издав радостный всхлип, поручик прибавил скорость.

Это были все те же часы: за стеклом вновь тонкой шелестящей струйкой тек золотой песок.

– Позвольте представить вам Время – великого духа, властителя часов, оберегающего наше тайное хранилище, – торжественно произнес Смотритель, медленно приближаясь к Серговскому.

– Но я же удалялся от часов, – воскликнул тот, все еще тяжело дыша. – А получилось – вновь приблизился!

– Теперь вы понимаете, что вначале необходимо кое-чему обучиться, – сказал на это Смотритель. – Вы прошли по той самой Золотой Петле, которую так жаждали найти: кто бы ни двигался по ней – простой человек, великий ли колдун, он опять придет на то же место, с которого начал.

– Но какой в этом смысл?! Что за странная петля?

– По таким петлям движется Время, прямо перетекая из прошлого в настоящее, из настоящего – в будущее и – опять в прошлое…

– В прошлое нельзя вернуться, как же так? – изумился Серговский. Он уже отдышался и любопытство исследователя вновь взяло верх.

– Чтобы попасть из точки «А» в точку «Б», – мягко начал Смотритель, вытаскивая из-за пазухи чистый лист и маленький грифельный огрызок, – надо точку «А» сделать точкой «Б».

Старик присел на колени, развернул бумагу на полу и нарисовал на ней две жирные точки, пометив их «А (прошлое)» и «Б (настоящее)».

Серговский удивленно наблюдал за его действиями.

– А вот и петля. – Смотритель резко согнул лист, соединив точку «А» с точкой «Б».

– А теперь, – продолжил дивные речи старик, – нарисуем точку «В», наше «будущее», и еще раз согнем лист… Видите, все три точки соединены вместе. Прошлое стало настоящим, настоящее – будущим, а будущее – прошлым. С помощью этой петли можно переместиться куда угодно.

Серговский понял. Как понял и то, что за владение таким секретом леди Дэамор отдала бы все, чем только владела.

– И зачем вы мне это рассказали? – недобро сощурился он.

– Потому что вы должны были узнать об этом, молодой человек, – сухо ответил Смотритель. – Я ведаю, как управлять Временем, как ходить по петлям его многочисленных коридоров. Мне известно, что произойдет в будущем, ведь я бывал там. Бывал и в прошлом, спасая редкие экземпляры книг… Да-да, именно так мы пополняем наше тайное хранилище: Древнеэльфийская библиотека восстановлена нашими мастерами почти полностью. Но за такие секреты приходится платить, – неторопливо продолжил Смотритель. – Каждое путешествие по Золотой Петле отнимает несколько лет жизни… Вы бы очень удивились, узнав, сколько мне на самом деле. Но сейчас прошу вас запомнить главное: зная о будущем, легко предугадать настоящее и, само собой, прошлое. Понимаете?

– Не совсем…

– Вы только что ушли от часов и вновь вернулись к ним, хотя думали, что удаляетесь от них… Так вот: я хотел бы, чтобы вы постарались избрать правильный путь, несмотря на то, что должны исполнить на самом деле. Но решение будет зависеть только от вас.

И Серговский его понял.

* * *

…Великий день, когда все работы были полностью завершены, настал. Готовую книгу водрузили на небольшой постамент, раскрыв на последней странице. Серговский встал рядом, за его спиной столпились все его воины, а мастера приготовились внимать его слову.

– Леди Дэамор просит поставить подписи всех мастеров, участвовавших в создании этой книги, – Серговский говорил и будто слышал свой голос со стороны – чужой, далекий, равнодушный. – Я приложу печать, и работу можно будет считать завершенной.

Один за другим мастера торжественно подходили к книге, трепетно целовали край листа по старому обычаю. После обмакивали перо в чернила и выводили свои инициалы безупречным каллиграфическим шрифтом.

Завершал процессию Марик.

– Наверное, часы Эльфограда в первый раз ошиблись, – неожиданно произнес он. – Первый раз они выбрали не того.

– Прошу, – Серговский протянул ему перо.

– Хорошо, – на губах Марика заиграла холодная, презрительная улыбка. – Я подпишу, не беспокойся, воин.

Юный мастер взял перо и залихватски расписался.

Вот и все, приказание исполнено. Пора собираться в дорогу – возвращаться в лагерь.

Серговский осторожно поднял книгу и вдруг сильно прижал ее к груди.

Нет большего позора, чем ослушаться своего командира. Как человек военный, Серговский отлично это понимал. Как понимал, что тайна эльфоградских часов вернет леди Дэамор ее прежнее положение при дворе. Шутка ли – распоряжаться самим временем! Император достойно наградит за такой подарок.

– Вы не хотите сказать что-либо на прощание? – неожиданно обратился к нему Смотритель.

Серговский подавил судорожный вздох.

– Огня! – хрипло выкрикнул он.

…Собравшись полукругом, мастера стояли и смотрели, как листы великолепной, диковинной книги превращаются в груду пепла, как начинает плавиться чудесный переплет…

– Вы приняли правильное решение, – рядом оказался Марик. Его глаза смотрели непривычно тепло, понимающе.

– Не уверен, что это решение понравится нашему главнокомандующему, – невесело усмехнулся Серговский.

– Не беспокойтесь об этом, – сказал Смотритель, услыхавший эти слова, – она не причинит вам вреда, я уверен… – и добавил загадочно:

– Око за око, зуб за зуб.

– Не понимаю…

– Леди Дэамор получила от меня маленький подарок, – пояснил Смотритель. – Книгу, пролистать которую можно только раз в жизни.

– Она умрет? – изумился Серговский.

– Потеряет память, – спокойно проговорил Смотритель. – Простите, но у нас не было другого выхода.

Марик мрачно кивнул. Внезапно его взгляд, непривычно долгий, вновь обратился к поручику…

Серговский больше не сомневался.

– Но одну тайну я все-таки разгадал сам, – произнес он, рывком приблизился к юному мастеру и, взяв за руку, прикоснулся губами к нежным, девичьим пальцам.

– Я хотел бы остаться здесь, – ровным голосом произнес Серговский, – и жениться на вашей внучке…

– На сестре, – улыбаясь, поправил Смотритель под веселый гомон остальных. – Ее зовут Марика. Ты можешь остаться у нас и вместе с нею охранять тайну Золотой Петли. Я назначаю тебя новым ратушником.

Марика озорно улыбнулась, рассеивая последние сомнения.

– Но зачем был этот маскарад? – Серговский позволил себе пылкий и нежный взгляд в сторону девушки.

– Чтобы уберечься от пыток, – посуровел Смотритель. – Леди Дэамор не церемонилась бы с женщиной…

Поручик хмуро кивнул.

– Постойте, – неожиданно вспомнил он. – Но как вы раздобыли императорскую грамоту, позволяющую охранить вход в тайное хранилище от непрошенных гостей?

– Император сам даст нам такую грамоту, – Смотритель хитро переглянулся с сестрой. – Вернее, сын Императора, через тридцать один год. Видите ли, еще никто из тех, кто требовал предъявления грамоты, не смотрел на проставленную дату.

Серговский растеряно кивнул.

– Да, еще одно… Я всего лишь на десять лет старше Марики. Сестра предупреждала меня, что бы я не ходил в будущее так часто, и оказалась права – я безнадежно постарел. Надеюсь, вы не совершите такой ошибки, и будете использовать часы только в самом важном случае…

Когда в часах вновь перестанет сыпаться золотой песок.

Сергей Легеза.Чтецы сердец.

Силу эту мы называем экстазом, исходом чувств и своего рода безумием. Таким образом, изначально сон был сопряжен с экстазом, и Бог наслал экстаз на Адама, и Адам уснул.

Тертулиан «О Душе».

– Именно пестрая?

– Именно что, господин лекарь, именно что… Уши рваные, шерсть встопорщена… Сидит при двери и никого не впускает… скалится так, что – ей-ей, еще шаг кто сделает, тому горло вмиг и вырвет… А глаза-то, глаза – дьявольским, спаси Господи, огнем горят!

– И что ж после? – снова спросил Амелиус Троттенхаймер, придерживая запястье больного: большой палец поверх жилки, что судорожно частила, стараясь угнаться за ускользающей жизнью. А уж в том, что жизнь господина Гуго Хертцмиля, управляющего барона фон Вассерберга и благодетеля добрых бюргеров Остенвальде, Альтены и прочих окрестных городков, вытекает из него и скоро вытечет вся – в том Амелиус Троттенхаймер, пожалуй что, и не сомневался: горячая влажная кожа, мутный взгляд, спутанные волосы и затрудненное дыхание достаточно говорили господину лекарю о ближайших последствиях хвори.

Гуго Хертцмиль умирал, и поделать с тем нельзя было ничего.

Ну, почти ничего…

Хотя, по совести сказать, господин лекарь готовился прибегнуть к некоему известному ему сильнодействующему средству отнюдь без желания и лишь принимая в расчет, что смерть доброго господина Гуго, наверное, принесет немало невзгод и ему, Амелиусу Троттенхаймеру…

Господин управляющий меж тем открыл было рот, чтобы заговорить вновь, но сумел исторгнуть из глотки лишь хрипы да кашель с мокротой, раз за разом взмахивая руками и то преломляясь в поясе, то откидываясь на подушки, набитые гусиным пером. Старая Герда, что дремала тут же, под окошком, прикрытым от вредоносных сквозняков ставнями, всполошилась и принялась поить господина Хертцмиля водой с добавленным в нее – от гнилостных эманаций, как выразился господин лекарь, – винцом. Амелиус же, поспешив выпустить запястье больного, дабы не мешать старухе, решительно глотнул из кубка, в коем ему сразу же по приходу поднесли горячего вина – в его случае не разведенного и со специями.

Вино, впрочем, успело остыть, да и специи скорее горчили, нежели благоухали – господин управитель оставался все же знатным скрягой. Даже на одре болезни.

Наконец откашлявшись и дыша теперь хрипло и прерывисто, господин Хертцмиль продолжил, привалившись к заботливо подоткнутым под спину подушкам:

– Так вот о той суке, господин лекарь… А что она сука, да к тому же и недавно ощенившаяся, было понятно, как я уже говорил, по набухшим от молока сосцам… Она, стало быть, сидела под дверью и никого не впускала внутрь, как вдруг словно бы сжалась, свернулась в клубок и – глядь, а то уже не сука, но замок: большой, кованный и, что запомнилось, как бы с женскими волосами вокруг. А у меня в руках – и не ключ вовсе, но как бы короткий меч или даже кинжал: только не из железа, а словно из рога либо кости. И вот я приближаюсь к двери… – тут господин Гуго вновь зашелся в кашле, но не в столь жестоком, как в прошлый раз, поскольку ему достало сил жестом усадить на место снова вскочившую было Герду. Откашлявшись, сплюнул сгусток слизи в стоявшую у изголовья миску, несколько раз тяжело вздохнул, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы, и продолжил. – …и вот приближаюсь я, а ноги вдруг словно свинцом налились: ни шагу не могу ступить, и такая истома вдруг в теле разлилась, что чувствую – начинаю падать. А потом темнота вокруг и лишь как бы женский смех: такой, что ну прямо мороз по коже. Так к чему бы, говорите, такой сон, а, господин лекарь?

Не став, впрочем, дожидаться ответа, господин управитель обессилено отвалился на подушки, да так, что спинка кровати скрипнула – при его-то, господина управителя, тщедушной конституции. Лежал, прикрыв пергаментными веками болотные глазки и выпятив острый, изжелто-серый подбородок. Несмотря на болезнь, господин Гуго продолжал ежедневно призывать к себе брадобрея, оттого кожа на щеках и подбородке была выскобленной и сухой.

Тотчас же позади Амелиуса негромко вздохнул племянник господина управителя, молодой Вольфганг Хертцмиль – годков двадцати с небольшим, широкий в кости, изрядно высокий, особенно ежели сравнивать с тщедушным господином управителем. О нем говорили, что – изрядный фат и гуляка, никак не могущий окончить полного курса обучения, и университету предпочитающий кабак и хорошую выпивку. Было видно, как он мается необходимостью быть при больном дяде.

Вот и сейчас: скрипнул стулом, задышал, склонившись, к самому уху Амелиуса.

– Господин лекарь… – голос, хоть и приглушенный до шепота, гудел словно колокол. – Господин лекарь, как же мы теперь…

А Гуго Хертцмиль вдруг отворил один глаз: хоть и затуманенный болезнью, но пристальный, как и подобает человеку, на чьих плечах держится все немалое хозяйство господ баронов фон Вассерберг.

– Меня, – прохрипел чуть невнятно, но с силой, – еще рано хоронить, племянничек.

Вольфганг смутился, закрестился мелко, отгоняя сглаз.

– Дядюшка, – загудел он, – у меня, право, и в мыслях не было…

– Вот и не нужно. Давай-ка лучше выслушаем достопочтенного господина Троттенхаймера относительно тех тайн, что открыло ему мое сновидение.

Амелиус Троттенхаймер откашлялся, вновь глотнул выстывшего винца с приторным привкусом специй и почесал подбородок.

– То вопрос не праздный, господин Гуго, должно вам сказать… – он задумался на короткое время, потом продолжил. – Известно ли вам что-либо об искусстве снотолкований?

– Ну, – сказал Хертцмиль-старший с долей издевки, – кое-что я, несомненно, слыхивал. Вот, к примеру, от того же колдунишки-алхимика, коего господин барон приказал вздернуть тому года три как: пока был он, этот чернокнижник, жив, то любил, спаси Господь его душу, поговорить об сновидчестве.

Нельзя сказать, чтобы воспоминание господина Гуго привело Амелиуса в доброе расположение духа, однако ж, взяв себя в руки и стараясь не выдать предательской дрожи в голосе – уж больно дурной показалась ему судьба упомянутого книгочея-алхимика, – он продолжил:

– Еще эллины – Артемидор, а за ним и Макробий – поучали, что существует пять видов сновидений, как их дает человеку Господь. Из них две разновидности – а именно сновидение обычное и сновидение пустое – вряд ли применимы в деле толкования, в том числе и при излечении от хворей, ибо никакого вдохновения от неба на них не лежит. Скажем, простое сновидение преследует нас всякий раз, когда усилия души, угнетенной телесным недугом, в том же виде, в котором мы страдаем, бодрствуя, продолжает отягощать нас и в моменты сна. К примеру, когда мы испытываем жажду, то и во сне нам наверняка привидится ключевая вода либо кувшины с вином.

– А когда мы хотим срать, – просипел господин управитель, дергая выбритым кадыком, – нам привидится выгребная яма. Понимаю. Но как же сие помогает в деле излечения?

– Не торопитесь, господин Хертцмиль. Я ведь говорил, что эллины отмечают пять видов сновидений, из которых не пригодны в деле снотолкования лишь два. Три иных – не таковы. Скажем, в сне-провещении нам, бывает, открывается образ предка либо божественной сущности, кои указывают на то, что произойдет наверное, либо что как раз не случится никогда, стоит лишь сделать то-то и то-то. С другой стороны, бывают и сны-видения, когда нечто предстает в том виде, в котором оно случится вскорости наяву: к примеру, мы лицезреем друга, который навестит нас на следующий день и при этом – зрим его в тех же одеяниях, в кои он и окажется облачен. Наконец, есть, по словам Макробия, вещие сны в собственном смысле слова, которые говорят о грядущем, но не напрямую, а посредством двусмысленных образов, которые и должно подвергать толкованию: как Даниил истолковывал сон о ядомом и ядущем. Скажем, дым снится к болезни, пламя – к выздоровлению, а уж коли привидится священник в рясе, да едущий при том на коне – то в таком разе, говорят, больному никак не избегнуть смерти.

Господин управитель лежал, сомкнув веки и тяжело дыша, словно пребывая не здесь (что, по мысли Амелиуса в немалой степени так и было), однако при тех словах он отворил глаза вновь и взглянул на лекаря со свойственной ему до болезни остротой и проницательностью.

– Что-то подсказывает мне, что мы подбираемся к сути, – в горле его заклекотало и господин Хертцмиль вновь отхаркнул в миску. – Однако же навряд ли сновидения больного можно истолковывать иначе, нежели в смысле грядущего выздоровления его либо, наоборот, грядущей кончины, не так ли?

Амелиус улыбнулся:

– Вот именно теперь, господин Хертцмиль, мы и подбираемся, как вы изволили выразиться, к сути. Видите ли, путем несложных размышлений я пришел к выводу, что, кроме перечисленных пяти разновидностей сновидений, должна существовать еще и шестая: сны, схожие с вещими, однако ж направленные не в будущее, а, так сказать, в дни минувшие. Ведь вам известно, что всякое следствие имеет вполне определенную причину. Разобравшись же с причиной, мы смогли бы устранять и следствие, из нее проистекающее. Собственно, на том и основана моя метода излечения: ведь нередко бывает, что за болезнью стоит чья-то злая воля – ведьмы иль просто завистника, а зачастую – и некий проступок, который человек совершил в неведении. Опознав же причину, мы получаем возможность устранить следствия, только и всего.

Господин управитель, услышав это, даже приподнялся на локтях:

– Звучит весьма любопытно, господин лекарь. Но многих ли вы сумели излечить, основываясь на такой методе? Впрочем, излишний вопрос – я ведь слыхивал о вас много лестного…

Амелиус скромно потупился:

– Излеченных не так уж и мало, господин Хертцмиль. Многим большее их число, что правда, я излечивал декоктами и обычными средствами, вроде кровопускания либо составления гороскопов. Однако же порой бывают и случаи, когда привычные методы помочь не могут.

– Такие, например, как мой.

– Такие, например, как ваш, совершенно верно. Сказать по правде, – не без некоторой робости произнес Амелиус, – ваша хворь меня немало пугает, господин Хертцмиль.

– Еще бы ей не пугать вас, господин лекарь, – проворчал Гуго, вновь откидываясь на подушки. – Еще бы не пугать – я ведь умираю. Нет, – приподнял ладонь, – не надо возражать: уж распознать Темную Госпожу, когда та идет со мной сплясать, я еще сумею. Впрочем, если вы справитесь с моими хворями, благодарность моя, вне сомнений, будет высока.

– Я сделаю, что сумею, – попытался уверить его Амелиус, однако ж господин Хертцмиль, уже закрыв глаза, прибавил хриплым шепотом:

– …а коли вы сего не сделаете, господин Троттенхаймер, уверен, барон приложит все силы, чтобы отыскать вас, да и притопить в ближайшем же пруду.

– Я… – Амелиус запнулся, но сумел продолжить. – Я, заверяю вас снова, сделаю все, что окажется в моих силах, господин Хертцмиль. А теперь – мне необходимо отправиться домой, дабы взглянуть в сонники и поразмыслить над вашим сновидением: то, что оно случилось в ночь на четверг, как и некоторые услышанные мной детали видения, дают повод полагать, что я сумею отыскать ответ на эту загадку. Пока же оставляю вам мазь, изготовленную по рецептам самой Хильдегарды Бингенской: пусть Герда вотрет ее вам в спину и в грудь нынче же вечером.

С теми словами он достал припасенную посудину с притертой крышкой: с зельем, несомненно, полезным при грудных болях, но, по совести сказать, вряд ли спасительным в случае господина Хертцмиля-старшего.

Господин управитель кивнул, не открывая глаз.

– Хлотарь и Петер вас сопроводят, – сказал он только. – Проследят, как бы чего не случилось по дороге.

– Ну, если только они не станут мешать мне…

– Не станут. Вольфганг распорядится.

Тот поднялся – под немалым весом молодого Хертцмиля взвизгнула половица – и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Господин управитель хитро ухмыльнулся, и ухмылка та виделась на изможденном лице совершенно неуместной.

– Я постараюсь, – прошептал он, – чтоб мне нынче не приснился священник на коне – ради нашей вящей совместной радости.

И зашелся в очередном приступе кашля.

Герда засуетилась рядом, а господин Амелиус Троттенхаймер коротко поклонился и вышел прочь из комнаты к ожидавшим уже его при дверях Хлотарю и Петеру – детинам довольно зверообразным, хоть и не обделенным Владыкой в милости его толикой разума и сноровки.

* * *

– Болезнь дядюшки Гуго и вправду так уж опасна?

– Опасна? Отнюдь нет, господин Хертцмиль. Она – смертельна, если не удастся разобраться в сновидениях господина управителя.

Амелиус Троттенхаймер и племянник Гуго Хертцмиля неторопливо двигались по улочкам Останвальда в сторону дома госпожи Линц, где поселился господин лекарь по приезде в город. Молодой Вольфганг был на удивление задумчив и изрядно при том хмур, раз за разом непроизвольно проводя рукою по горлу, словно ощупывая плохо выбритый кадык. Зверообразные Хлотарь и Петер поотстали на несколько шагов, справедливо рассудив, что вмешиваться в ученую беседу двух господ было б довольно неосмотрительно.

– Дядюшка, кажется, уверовал, что вы исполните все, от вас зависящее, господин Троттенхаймер, – продолжил молодой человек, глядя себе под ноги.

– По крайней мере, – проговорил лекарь, щурясь на низкое солнышко, то есть глядя в сторону совершенно противоположную, – по крайней мере, господин управитель был чрезвычайно убедителен в своей аргументации.

– Да, мой дядя придерживается мнения, что справедливо сразу все расставлять по своим местам. Особенно, если его место – сверху. Кстати сказать, злые языки в охотку вспоминают о бастардах дядюшки – говорят, их гуляет по городам и весям человек шесть. Впрочем, он не поощряет таких разговоров. Да и вообще – разговоров.

– Я слыхал, что крестьяне в деревеньках вокруг баронского замка знают о том не понаслышке.

Вольфганг Хертцмиль кивнул почти весело:

– Именно так все и обстоит. Например, в прошлом году староста одной деревеньки подал петицию господину барону, что, дескать, люди епископа засекли до смерти двоих поселян, так дядюшка…

– Избавьте меня от подробностей, господин Вольфганг. Я и так не сомневаюсь, что господин управитель сумел разрешить такую проблему. К тому же тем самым вы, несомненно, только усиливаете мое желание поскорее разобраться с загадкой сна вашего дядюшки – чтобы гнев его остался, так сказать, в ножнах.

– Собственно, господин лекарь, я задумался вот о чем: нет слов, аргументы моего дядюшки не могут быть отброшены, поскольку вес их куда как велик…

– Ровнехонько на вес моей жизни, позволю себе заметить.

– …однако же, – не смутился молодой господин Хертцмиль, – я вдруг помыслил вот о чем: а кто же станет воплощать их в жизнь, если, не приведи Господь, ваше лекарское ремесло останется бессильным перед злой волей, что напустила на дядюшку Гуго его болячку? И, обратно, так ли вы уверены в том, что все будут счастливы, ежели вы все же сумеете разобраться в хитросплетениях дядюшкиных болезней? Помнится, и Иосифу не поверили, когда тому довелось истолковывать сон фараона, а ведь он уже был в узилище на тот момент… Впрочем, мы, похоже, добрались, а у вас, господин лекарь несомненно будет время обдумать все, что я вам нынче сказал.

Произнеся это, Вольфганг Хертцмиль повернулся и, не оглядываясь, пошел прочь.

Подошедшие как раз Хлотарь и Петер переступали с ноги на ногу за спиной господина Троттенхаймера, а затем Хлотарь произнес, кивнув на отходящего племянника господина управителя:

– Чего это он?

– Господин Вольфганг Хертцмиль сильно обеспокоен здоровьем господина Гуго, – бесцветно ответил ему Амелиус.

* * *

– И все же ты призвал нас…

– Тише, добрые господа! Ради всего святого, тише…

– Как забавно, что такое говоришь ты и при том – нам, разве нет?

– Оставим пререкания, добрые господа, оставим. Ни вам, ни мне, как кажется, не будет в том никакого прибытка, в отмену от того, что хочу нынче предложить я.

– Мы явились не за прибытком, но по уговору – и не следует о том забывать.

– Да, да, конечно, уж кому как не мне о таком помнить, не правда ли? О, не хмурьтесь так, добрые господа, я вовсе не стараюсь вас раздосадовать. Скорее даже наоборот – не прочь был бы принести, коль сумел бы, весть достаточно радостную, чтобы печаль покинула ваши лица.

– Лучшей вестью для нас было бы, коли б те вести от вас, людей, пресеклись вовсе.

– Как знать, добрые господа, как знать, может тот день уже и близок. Ведь все в руце Божией, а доля человеческая так переменчива…

– Что ж, Амелиус Троттенхаймер, слова произнесены, силы разбужены, потому – не пуститься ль нам в путь?

Местечко, что называлось здесь, в Остенвальде, Чертовой Мельницей, всего-то было невысоким холмом над западным берегом Ратцензее в полумиле от закопченных домишек предместья. Здешние обитатели, однако ж, то место недолюбливали и, сказать по правде, не без причины: скажем, тот же Бенедикт Вейт, выкрест и хозяин «Подковы и сумы», не единожды говаривал под кружечку темного, что в ночи он бы мимо Чертовой Мельницы не пошел и за всю казну его светлости пфальцграфа. Иные – тот же Ортуин Пфольц, чья фортуна была горазда на веселые шутки над сим добрым бюргером, – видели, и не раз, колдовские огни над водой да смутные тени всадников либо пеших, что кружили в ночи меж деревьями, коими поросла верхушка холма.

К тому же испокон веку стояла здесь кривая ольха – теперь скособочившаяся, едва ль не лежащая кроной на промозглой октябрьской земле, и именно под ольхой в ночь на пятницу сторонний наблюдатель, буде такой нашелся б средь остенвальдских обывателей, мог увидеть, к вящему страху, пляску теней, дрожание зеленых и красных огней, а то и услышать конское ржанье и как бы человечьи голоса. Однако ж никакого стороннего наблюдателя в ту ночь не оказалось близ Чертовой Мельницы, оттого Амелиус Троттенхаймер, наемный лекарь, отбыл с таинственными своими собеседниками так никем и не примеченный.

Надобно сказать, что спутники его имели вид колоритный и странный даже для столь удаленных мест, как здешние палестины: было их двое да еще три взнузданных коня – из тех, что черны, словно ночь, но быстры, словно ветер, и о которых говорят, увидев, что, де, недалека, по всему, и Дикая Охота. Одеты же приехавшие к Чертовой Мельнице были в плащи оттенков красного столь глубоких, что в неровном свете фонаря, принесенного запасливым Амелиусом, казались они, те плащи, черными. Запястья же всадников, искрящиеся на руках, были кованного грубого золота да угадывались при них еще мечи и как бы серебристая бронь: увидь такое добрый человек – неминуемо перекрестился б, потому как всякому стало б ясно, что повстречались ему не иначе как люди бесовского племени темных альвов, от которых честному христианину добра ждать отнюдь не приходится.

Однако ж, буде все же нашелся б посторонний наблюдатель, то не преминул бы отметить и то, что Амелиус Троттенхаймер на диво спокоен для такой передряги.

* * *

Человека одолевают хвори столь многочисленные, что одно именование их заняло б времени куда больше уместного. Бывают хвори тела, бывают – души. Порой колдун иль ведьма, по дьявольским своим резонам, насылают на доброго христианина болезни: и трясучку, и слепоту, а то и демонов, чтоб мучили и досаждали человеку, сколько хватит сил. Порой же хвори насылают и мертвые: от зависти к живым или по каким другим причинам. А иной раз и сам человек виновен в постигшей его болячке: начнет кто, скажем, работать в поле в неположенный день – и вот тебе, получи хворей пучок на медяк. Святой Власий одарит карбункулами, святой Валентин – подагрой, а уж от святого Витта станешь плясать без останову, пока не падешь без памяти.

Именно оттого первейшим делом при лечении всякой болезни остается верно понять причину ее, а уж установив, отчего приключилась болячка, можно и решать – посылать ли за попом, или довольно будет приготовить отвар по писаниям Галена, Марцелла иль Валафрида Страбона.

Однако ж именно тут и крылся самый корень зла, ибо поиск истоков болезни оставался во многом как выстрел наудачу: попадешь – так ты на коне, а промажешь – не обессудь. Именно оттого речи Амелиуса Троттенхаймера о новой методе поиска причин хворей, досаждающих роду людскому, оставались не пустыми словами, но расчетливой похвальбой.

Снотолкования и впрямь позволяли ему достигать результата куда более значимого, нежели у многих и многих иных лекарей. Одно только: довольно непросто было разбираться со знаками, что их посылал Господь через сны болезным своим детям. И то сказать: обычные снотолковники – «Сонник Даниила», либо даже и тот, что вышел из-под пера знаменитейшего Арнольда из Виллановы, – исходили из мысли, что сны провещают грядущее, а никак не прошедшее. Однако ж переиначив самый метод, Амелиус нынче с легкостью находил во снах, к примеру, следы злой ворожбы и сглаза, что обнаруживались яснее прочего. И то сказать: разве Господь не станет посылать человекам явные и явственные знаки, коли нарушены установления не просто наивысшие, но и священные? Потому лишь стоило больному узреть во сне черного кота иль сову, иль растерзанную голубицу, как Амелиусу Троттенхаймеру становилось ясно – без дьявольских козней здесь не обошлось.

И чаще всего так оно и бывало.

Порой, однако же, случались хвори столь запутанные, что разрешить смысл снов невозможно было иначе, нежели только обратившись к силам совершенно нелюдским. Еще в студенческую пору ему довелось при оказии заключить с Добрым Народом некую сделку, плоды которой он по сию пору и пожинал. Но всякий раз господин лекарь отправлялся за подобным советом не без робости, но с упованием на милость Всевышнего, который, де, защитит – ведь не корысти ради Амелиус рискует бессмертной своей душой, но только для спасения человеков.

Вот и теперь, встав у престолов Доброго Народа, Амелиус преследовал, как он говорил себе, единственную лишь цель: сохранить жизнь господину Гуго Хертцмилю, пусть уж даже заодно лекарь сберегал и свою голову.

Старейшие Доброго Народа глядели на господина лекаря с выражением на лицах, что нипочем не далось бы истолкованию физиогномам и более искушенным, нежели Амелиус, – и то сказать, ведь ни Цельс, ни кто иной и не задумывались, как должно читать движения мысли и души по лицу у тех, кто и души-то не имеет, не принадлежа к роду человеческому.

– Мы прослышали, – голоса Старейших казались шумом ветра в камышах – ломким и сухим, что скорее шелестел, нежели звучал, – мы прослышали, что ты, Амелиус Троттенхаймер, вновь собрался загадать нам некую загадку. Так ли это?

Лекарь склонил голову, стараясь скрыть дрожь:

– Истинно что так, добрые господа.

– И ты также готов вновь подтвердить данное некогда слово, человек?

Амелиус вновь склонил голову:

– Именно таково мое намерение, господа Старейшие.

– Хорошо, – прошелестело, – мы готовы выслушать твою загадку.

Амелиус набрал в грудь побольше воздуху и начал:

– От одного человека, страдающего недугом, я услышал о сне, что привиделся ему в болезни: будто бы при двери в его дом сидит пестрая ощенившаяся сука…

Пока он говорил, в палатах Доброго Народа стояла тишина, нарушаемая лишь голосом Амелиуса – словно и не собрались здесь десятки разряженных созданий, чей вид навевал мысли об императорском – никак не менее – дворе: блистательные кавалеры в парче и бархате, прекрасные дамы с нитями жемчуга и в золотых украшениях, рыцари, герольды, доспехи, мечи, палицы и жезлы… Некогда, по молодости лет, Амелиусу довелось повидать выезд Его Светлости пфальцграфа на турнир под Мецем, так весь блеск двора Его Светлости едва ль достигал силы того, что слепил глаза здесь, среди темных альвов.

После того, как он окончил говорить, на непродолжительное время установилась полная тишина, а потом властитель из Старейших, седовласый, но с гладким, словно у младенца, лицом, воздел ореховый, покрытый позолотой жезл и поднялся на ноги.

– Твою загадку, человек, нетрудно разрешить. Полагаю даже, что ты сумел бы проделать такое и сам, не прибегая к нашей помощи, но коль просьба высказана, а договор заключен – мы ответим, преподав тебе урок, о котором ты воспросил.

Амелиус весь обратился во слух: когда приходилось обращаться к Доброму Народу за помощью, толкования отличались изяществом и всегда могли быть применены в сходных случаях.

– Прежде всего, – продолжил меж тем Старейший, – мы, размышляя в тиши наших палат, давно уразумели после бесед с тобой, что так же как во снах обычных телесная недостача передается в видение, так и во снах того рода, что вы, люди, зовете пророческими, но что направлены в прошлое, недостача душевная – либо же и грех – находят свое отображение в символах, мнящихся спящему.

Едва Старейший произнес это, как восторг охватил все существо Амелиуса Троттенхаймера: воистину, порой Господь подает человеку знак и через своих противников. А то, что слова Старейшего подтверждают его собственные мысли касательно сновидчества, показалось Амелиусу несомненным знаком.

– Так вот и в рассказанном тобою мы имеем дело с видениями как бы двух видов: в нем есть знаки некоего прегрешения, что явлены человеку в ночной тьме, дабы язвить его сердце, но они же становятся и символами наказания телесного, что наложено на него. Образы, что пересказаны тобою, открываются для нас следующим образом: сука, несомненно, означает некую даму – сестру, жену, дочь, мать либо иную особу, ведущую свой род от человеческой праматери и при том – известную сновидцу. То, что сука щенная, – знак из тех, что тоже не представляют особой сложности: речь здесь идет, известное дело, о приплоде от чресл самого провидца, приплоде, прижитого с той дамой – о том явственно говорит роговой меч в его руке, несомненный знак для мужского срама. Остается истолковать лишь два образа, не получившие еще объяснения: замок с женскими волосами на запертой двери да пеструю масть суки.

Амелиус негромко вздохнул, ибо и впрямь предложенное толкование отличалось определенной простотой, а оттого – и правдоподобием. Выходит, что Гуго Хертцмилю есть в чем каяться и есть от чего страдать телесно.

– На самом-то деле, – продолжал говорить Старейший, – и эти два образа довольно понятны: собака оборачивается замком, да к тому же – волосатым; замок составляет единство с ключом, его отпирающим; ключ в руках у сновидца оборачивается роговым мечом. То же, что дверь заперта – не указывает ли на утраченное девство? По здравому размышлению, очень на то похоже, не правда ли? Наиболее же необычным остается пестрая масть суки, и отыскать здесь пояснения оказалось наиболее непросто. Решение, каковое кажется нам верным хотя б отчасти, состоит в следующем: известным делом среди людей есть убежденность, что пестрый окрас домашних тварей – знак необычных свойствах их: пестрые суки лучше давят мышей и дичь, пестрые коровы – лучше доятся, то есть на них словно бы почиет рука нездешнего мира. Надо ли произносить, кто такова дама, должная хранить свое девство и притом относящаяся к миру священному?

Сказанное Старейшим словно громом поразило Амелиуса, и правда открылась ему во всей своей неприглядности. Меж тем, однако, становились ясны и причины постигшего Гуго Хертцмиля недуга, а значит – открывались возможности к избавлению его от хвори. Но многим драгоценней Амелиусу показалась простота самого истолкования альвами событий из прошлого господина управителя по одним лишь образам из сна. Этак ведь можно…

От открывающихся возможностей у Амелиуса Троттенхаймера даже закружилась голова.

Он поклонился Старейшему в знак высочайшей признательности.

Вперед же выступил теперь герольд – один из тех, кто откликнулся на призыв лекаря близ Чертовой Мельницы.

– Выполнена ль та часть договора, что лежит на Добром Народе? – спросил он.

Амелиус мог лишь согласно кивнуть.

– Несомненно.

– Выполнишь ли и ты, человек, то, что обещано тобою в оплату за благодеяние Доброго Народа?

– Я готов выполнить то, о чем мы условились шесть лет назад: через год, в Иванов день, я, Амелиус Троттенхаймер, вольный медик, готов принять службу Доброму Народу сроком – теперь – полных сорок семь дней, по числу раз, когда я прибегал к помощи и совету Старейших. Слово мое нерушимо и верно.

Герольд кивнул:

– Слово дано и слово принято, человек. Ты волен пока удалиться от двора Доброго Народа, куда посчитаешь нужным.

– Право, – проговорил Амелиус несколько нерешительно, – я был бы немало обязан, коли бы вы доставили меня к Чертовой Мельнице, откуда меня и взяли в этот раз ко двору.

* * *

Зверообразные Хлотарь и Петер так и продолжали храпеть и портить воздух в комнатушке на первом этаже в доме госпожи Линц, где столовался нынче Амелиус. Снотворное снадобье, растворенное в пиве, оказалось несомненно действенным. Лекарь лишь обрадовался такому: в сложившейся ситуации оглоеды только б мешали.

Казалось, все было обдумано по дороге сюда от Чертовой Мельницы, оставалось лишь сделать необходимое, однако Амелиусом вдруг овладела нерешительность, стоило лишь представить, как Хлотарь и Петер догоняют его на безлюдной дороге близ Остенвальда. Амелиус закрыл глаза, перебарывая робость, однако, едва преуспев в этом, услышал, как забурчал живот.

Почувствовав голод (как видно, кровь нынче вечером бежала по жилам Амелиуса быстрее, взывая к яишне либо хорошему шмату окорока), господин лекарь поднялся к себе в комнату, где и обнаружил накрытые чистой тряпицой кувшин с разведенным винцом, чуть подсохший домашний хлебец, пяток яиц всмятку и тот самый шмат окорока. Ловко орудуя ножом, Амелиус глядел в затворенные ставни, но видел, пожалуй что, отнюдь не их.

В самом деле, Амелиус оказался теперь меж двух огней. Отыскав причину хвори господина управителя, он ступал на скользкую дорожку, по которой можно было скатиться к самой преисподней: грех Гуго Хертцмиля, став известным, грозил ему, Амелиусу, неприятностями даже в случае благополучного выздоровления господина управителя от болезни – навряд ли тот позабыл бы о свидетеле своего стыда, не принадлежащем к клиру и не связанным тайной исповеди. Не попытаться же сделать все, зависящее от него для излечения господина управителя, могло оказаться чреватым преследованиями со стороны властей – Гуго Хертцмиль, Амелиус был в том уверен, слов на ветер не бросал.

С другой же стороны, племянник больного вполне прозрачно указал, что проблемы станут преследовать господина лекаря и в случае выздоровления горячо любимого дядюшки – а глядя на Вольфганга Хертцмиля, в это можно было верить, как в воскресение Христово.

По всему выходило, что пришла пора пускаться в путь – он, Амелиус, и так оставался в добром городе Остенвальде непозволительно долго. Он искусен в деле ле́карства, и еще более – в поиске причин хворей. И даже…

Услышанное под холмом, среди народа темных альвов, заставляло бурлить кровь: в сущности, снотолкование годилось и вне лекарской практики – наставлять, к примеру, простецов и благородных на путь истины…

В любом случае это требовало обдумывания.

Только вот – куда бежать? Нет никакого смысла направлять стопы к северу – уж ему ли, Амелиусу, не знать грубоватые манеры тамошних жителей? Для открывавшихся возможностей более подошел бы, скажем, императорский двор… Или кого-то, кто приближен к царственным особам… Добраться до Вены, или даже и до Праги, уплатить мзду магистрату…

Но последним значимым поводом для беспокойства оставался, конечно, самый договор с Добрым Народом – окончательная расплата крепко пугала: Амелиус слыхивал, конечно, о коварстве темных альвов при исполнении таких договоров. Говаривали, что нередки случаи, когда одна ночь в волшебной стране оборачивалась для пировавшего там сотней лет, прошедшей в божьем мире. А уж сорок семь дней… Особливо же учитывая, что срок тот за ближайший год может вырасти…

В довольно смятенном состоянии духа Амелиус Троттенхаймер, подъев с дощечки остатки ветчины и запив их добрым глотком винца, стал собираться – благо, для быстрого бегства вещей у него было совсем немного: лекарская сума да несколько рукописных трактатов, куда он заносил свои наблюдения за сновидениями. Перемена одежды тоже не заняла много места.

Но прежде необходимо было выполнить долг. Амелиус Троттенхаймер отодвинул опустевшую дощечку, расправил перед собой четверть листа довольно поганой серой бумаги и, обмакнув очиненное перо в чернила, принялся писать: «Достопочтенный господин Хертцмиль! Обстоятельства заставляют меня срочно покинуть гостеприимный кров госпожи Линц и держать путь в города и веси, находящиеся довольно далеко от благодатного Остенвальда. Вместе с тем, с радостью сообщаю Вам, что я сумел разрешить загадку Вашего сна и, одновременно, Вашего же недуга. Полагаю также, что мог бы предложить некое средство, что облегчит Ваши телесные страдания и полностью очистить Вас от скверны болезни…».

* * *

– Обоих – гнать в шею!

– Однако, дядюшка…

– Гнать! Если эти рукосуи не смогли устеречь обычного лекаришку, то не в надомной страже им ходить, а на конюшне – навоз убирать.

Господин управитель разволновался столь сильно, что щеки его окрасил румянец – и не болезненный, как бывало в последнее время, а самый что ни на есть румянец досады и сильного душевного волнения. Гуго Хертцмиль даже привстал на постели, упираясь в перины ослабевшими за время болезни руками.

Наконец, слегка успокоившись и даже приняв от Герды ковшик с питьем, господин Хертцмиль перевел дух.

– А что за бумага, о которой эти болваны говорят?

– Письмо от лекаря. Адресовано лично вам, дядюшка. Даже воском запечатано.

– Запечатано? Ну-ка, подай его.

Вольфганг с некоторой неохотой извлек из недр одежд своих письмо и протянул господину управителю.

Оно и вправду было искусно перевязано плетеным шнуром с привешенной печатью красного воска. Наскоро осмотрев письмо и уверившись, что его никто не пробовал вскрыть, Гуго Хертцмиль сломал печать и расправил послание на покрывале. Коротким жестом не дав приблизиться племяннику (тот состроил на лице выражение оскорбленной в лучших намерениях невинности), сосредоточился на острых лекарских письменах.

По мере чтения лицо его сперва побледнело, потом же на него вернулся румянец – Вольфганг готов был прозакладываться на десяток золотых, что господин управитель испытывал нечто вроде смущения.

Наконец Гуго Хертцмиль скатал письмо и сунул его под подушку.

– Вот что, Вольфганг, – проговорил господин управитель, тиская подбородок в кулаке. – Вот что: найди мне этого лекаря. Хоть из-под земли достань. Но – живым, слышишь? Уж больно хорошо истолковывает он сны – такое умение всяко пригодилось бы и мне, и, быть может, господину барону. Опроси рейтаров – не мог же он уехать совершенно незамеченным! И вот что еще…

Тут господина управителя наконец разобрал кашель, отступивший было в это утро, и некоторое время он лишь сипел да схаркивал в подставленную верной Гердой миску. Наконец грудные боли стишились, Гуго Хертцмиль перевел дух и докончил:

– И еще – мне понадобится человек, знающий в магических искусствах: возможно, священник, возможно, и какой другой знаток – господин лекарь оставил указания, каким образом, по его мнению, я могу избавиться от насланной на меня хвори.

Вольфганг Хертцмиль задумался на мгновение – на лице его отобразилось некое борение мысли. Наконец он поднял глаза на дядю и усмехнулся:

– Кажется, я смогу помочь вам, дядюшка. Я как раз вспомнил, что у меня есть на примете один знатный экзорцист и знаток магических искусств, ученик самого Йоганна Вагнера – некий Ульрих Фрекке. Я тотчас пошлю за ним, дядюшка, и уж он-то сумеет облегчить ваши страдания.

Гуго Хертцмиль кивнул и прикрыл глаза: лицо его сделалось на миг на удивление умиротворенным, словно господин управитель поверил в то, что с ним все будет хорошо.

* * *

Амелиус Троттенхаймер заблудился.

Окрестности Остенвальда он узнал с весны, когда добрался до города, довольно неплохо, потому когда справа от дороги почва сделалась подтопленной и мшистой, он принял влево, решив направиться через лес напрямик, чтобы как раз выехать от заболоченного в этом месте русла Ратцензее к Вдовьему холму, откуда даже в октябрьской слякоти можно было найти пристойный большак, уводящий к югу от Остенвальда.

Однако же лес все отказывался редеть – наоборот, сквозь переплетения голых черных веток приходилось уже не проходить, но продираться, сухостой путался в ногах кобылки, и вскоре Амелиусу пришлось спешиться и взять ее под уздцы. Он все еще надеялся, что просто отклонился от взятого направления, оттого принял еще влево. Вскоре, однако, уткнулся в овраг: пришлось идти вдоль него, все больше забирая, как ему казалось, к западу.

Октябрьская ночь, начавшаяся на Чертовой Мельнице и продолженная бегством из города, все никак не желала заканчиваться, и благо еще, что была без дождя и ветра. Но отсутствие влаги в воздухе сторицей воздавалось влагой под ногами: почва вскоре зачавкала в накопившихся невесть откуда лужицах, а при очередном неосторожном шаге целый пласт земли ушел из-под ног, и Амелиус вместе с кобылкой съехал по склону оврага вниз – и хорошо еще, что ни сам он, ни кобыла не сломали костей, а лишь перемазались в глине.

Склоны оврага были круты, и Амелиус, втуне попытавшись взобраться наверх, решил продолжить путь по дну – глядишь, полагал, куда-то да выведет.

Дорога шла несколько под уклон, под ногами, кажется, вился ручеек, устремясь куда-то сквозь ночь, и Амелиусу не осталось ничего иного, как устремиться следом, чавкая грязью под ногами. Вскоре стены оврага раздались, однако же по склонам его встал густой кустарник, все так же преграждая путь наверх. Овраг превратился в узкую долину, и путь теперь шел не напрямую, но вихляясь, словно пьяный бондарь.

И вот, повернув в очередной раз, Амелиус остановился в удивлении: небо за плечами уже успело окраситься нежной поволокой осеннего утра, ночная тьма готовилась отступать, оттого вокруг стали различаться, выходя из тьмы кромешной во тьму, приступную глазу, поразительные детали. Ручеек, набравшись сил, превращался здесь в поток, который уже нельзя было переступить, не замочив ног, и, сбегая в вытянутую долинку, впадал в небольшое озерцо, слюдяной пластиной блестевшее в первом утреннем свете. В озерцо вдавался мыс, подошва которого была перекопана довольно широким рвом, и за рвом этим вставали деревянные стены в полтора человеческих роста. И едва Амелиус остановился, пораженный открывшимся зрелищем, как там, за стенами, ударили колокола, призывая к заутренней.

Но ни о каком монастыре в долине над озером Амелиус в Остенвальде не слыхивал.

Однако ж делать было нечего, и лекарь повел кобылку к переброшенному через ров мосту.

Въезд перекрывали массивные ворота, обитые полосами потемневшего старого железа, а сбоку в стене была калитка с откидным веком – вот в нее-то Амелиус и застучал, уповая, что привратник не спит и сумеет услыхать его, Амелиуса, стук.

Привратник и вправду не дремал: по прошествии довольно короткого времени веко откинулось, и в окошке увиделось лицо, озаренное снизу пламенем то ли факела, то ли какого другого открытого огня.

– Кто таков? – произнесла физиономия голосом довольно мелодичным, хотя и не без грубости и хрипоты, что возникают при долгом молчании.

Амелиус не успел ответить: при звуках голоса кобылка его вдруг дико заржала, встала на дыбы и, вырвав повод, понеслась вскачь по мосту прочь от монастырских стен. Соскользнувшие сумы глухо брякнулись оземь.

Пока Амелиус растеряно глядел вслед сбегающей кобылке, не решаясь ринуться следом, физиономия внимательно оглядела его и, пробормотав: «Вот, значит, как», принялась отворять калитку, опустив деревянное веко.

И когда воротца калитки, отчаянно заскрипев, стали отворяться, Амелиус, все еще сжимая в руках измазанные в грязи дорожные сумки, вдруг понял, что этот сокрытый среди оврагов и ручьев монастырь и есть тем самым ответом на вопрос, что волновал его со вчерашнего дня – он должен был стать его, Амелиуса, спасением. Ведь, если верить рассказываемому, Дивному народу не было ходу на освященную землю, а уж какой монастырь не нуждается в хорошем лекаре? Опять же, монахи становятся нынче алчны и греховодны – здесь, как видится, аббатам помощь тоже не покажется излишней. И даже…

И вот когда калитка отворилась полностью, Амелиус отвесил уважительный поклон, надеясь, что он не выглядит сейчас окончательным оборванцем.

– Я – Амелиус Троттенхаймер, лекарь и, с вашего позволения, хотел бы просить пристанища в монастыре на несколько дней.

Привратник повторно окинул его внимательным взглядом – теперь нависая над Амелиусом в полный рост (а росту он был немаленького, на голову высясь над лекарем), а потом произнес все тем же звучным, но с хрипотцой голосом:

– Мое имя Асрадел, и ты можешь войти в наши ворота, если делаешь это по доброй воле.

Несколько удивленный такими словами, Амелиус, тем не менее, шагнул вперед, испытав чувство, что было сродни короткому головокружению. Калитка за спиной захлопнулась, словно пасть, а сам он сморгнул, и оказалось вдруг, что стоит посреди освещенного факелами двора, а вокруг – с десяток монахов: каждый ростом никак не ниже привратника, а то и повыше его. Факелы бросали на лица огненные отсветы, делая их – превосходной лепки, Амелиус не мог этого не отметить, – неким подобие трагических масок.

Потом они разом расступились, образовав живой коридор, и в конце его возник монах и вовсе огромного роста.

– Наша обитель приветствует тебя, Амелиус Троттенхаймер, лекарь. Я – брат Асбеел, здешний настоятель, а вокруг тебя – брат Гадреел, брат Базазаел, брат Иетарел, брат Тумаел и другие монаси, отмаливающие в этих стенах свои прегрешения перед Господином Миров, Всеблагим Господом.

И Амелиус Троттенхаймер, уразумев наконец, куда он попал, обессилено рухнул на камни двора, зайдясь в истерическом смехе.

Похоже, что ближайшее время обещало быть куда как познавательным.

Вот интересно, снятся ли падшим ангелам агнцы? И о чем такое могло б говорить?

Вячеслав Шторм.Арфа королей.

Сердце мое осталось в безбрежных вересковых холмах, Там, где поют шиповник и дрок в тенистых густых лесах, Там, где травы полны росой, где даже в сумерках свет, Где из-под земли слышится песня вот уже много лет [6].

Когда-то эти места звались Эвальд Маддок. Быть может, на какой-нибудь из старых карт или на станицах Изначальных Летописей и поныне сохранилось это название – Добрая Дубрава. Записанное тонкими легкими рунами Первых, похожими на естественный узор отполированного дерева, в те дни, когда оно еще было справедливым. Пока на эту землю не пришел человек. И еще некоторое время спустя.

Как бы там ни было, это случилось так давно, что ныне даже старики не помнили, чтобы земли вокруг Да Коеннач назывались как-то иначе, кроме Тивак Калли.

Мрачный Лес.

Лес, на границе которого заканчивается господство жаркого огня и хладного железа.

Лес, откуда не возвращаются…

* * *

Ущербная луна хищно косилась с небосвода, словно облизывая холодным светом обледеневшую землю. Где-то далеко, в Ледяных Кряжах, прокатился протяжный волчий вой, в стократ усиленный эхом. Будто отвечая ему, громко заскрипели под внезапно налетевшим ветром голые ветви деревьев. Пар от дыхания оседал инеем на бородах и гривах.

– Зачем ты пришел сюда, господин людей?

Ехавший первым всадник вздрогнул и с трудом сдержал своего беснующегося жеребца. Окружавшие его воины схватились за оружие, поднимая выше факелы.

– Кто ты? – хрипло вопросил вождь, ибо все в его облике и манере держаться указывало на это.

Смех был еще холоднее, чем голос:

– А как ты думаешь, король Бриан? Спроси это у своего коня, который сейчас больше всего на свете хочет мчаться отсюда прочь. Спроси у темной лесной чащи и бездонных седых болот!

Непроизвольно король вздрогнул. И вновь прозвучал смех, который мог принадлежать как мужчине, так и женщине, и при этом – ни одному из них.

Жалящий смех фэйри.

– Да, вижу, ты знаешь меня. А раз так, то я имею право спросить: что ты и твои люди делаете в моих владениях?

– Мы просто охотились и сбились с дороги в буране, – хмуро отозвался Лонн, сын Дули. Он был очень силен, правая рука короля Бриана, а о его бесстрашии слагались легенды, но и он с трудом сдерживал дрожь.

В голосе ветра, в скрипе деревьев, в шквале снежинок, колющих лица, – во всем чувствовался еле сдерживаемый гнев.

– Охота ночью в Мрачном Лесу? Странно слышать такое. Дорого стоит моя дичь, Лонн из Каэр Ши, и нелегко получить ее. Может быть поэтому вы взяли на охоту топоры, мечи и боевые копья? А ваши кольчуги и шлемы, что так холодны сейчас – от какой дичи должны защищать они?

Король Бриан спрыгнул с коня и прошел немного вперед. Да, он был могучий человек и доблестный воин, владетель Каэр Ши. Страх не отметил его голоса, когда он заговорил.

– Ты прав, Хозяин Леса. Не гневайся на Лонна, который говорил так лишь из незнания и желания защитить меня. Я искал тебя и только тебя.

Вновь завыл ветер, и в центре снежного вихря, завертевшегося над землей, появилась невысокая фигура. В тот же миг стих ветер, прекратился снег.

– По крайней мере, ты достаточно смел, чтобы признаться в этом. Подойди.

Бриан сделал шаг вперед, и верный Лонн шагнул следом.

– Останься! – не оборачиваясь, приказал господин, и воин, заворчав, словно пес, которого оттащили от окровавленной добычи, подчинился.

– Да, ты смел, – повторил фэйри. – Что же ты хочешь от меня, человек королевской крови?

– Я слышал, что у тебя хранится Арфа. Арфа Королей.

Фэйри – седобородый старик в снежной мантии – задумчиво покачал головой и надолго замолчал. Бриан терпеливо ждал, стараясь отрешиться от жгучих пальцев холода, шарящих по его телу. Кольчуга, несмотря на медвежью шубу, холодила сердце, огромный меч за плечами тянул к земле.

– Арфа Королей, – вновь заговорил фэйри. – Да, она действительно у меня… Но что в том тебе, господин Каэр Ши? Или недостает у тебя арфистов?

Темно-серые глаза Хозяина Леса, казалось, заглядывали прямо в человеческую душу.

– Эта Арфа принадлежала отцу моего отца, а тот получил ее от своего деда… Кто, как не я, должен владеть ею?

Фейри нахмурился; словно почуяв это, вновь пошел снег.

– А знаешь ли ты, король, кто сделал эту Арфу?

Холод все сильнее сжимал сердце Бриана, но голос короля по-прежнему был тверд:

– Я знаю, ее сделали руки твоего народа. Это был дар – дар первому королю людей, что сделал Холмы своим домом.

Древнее и юное одновременно лицо на миг осветила улыбка.

– Это так. В те времена все было по-другому: и места, и люди, и даже мы. Неправы те, кто говорит, будто Первые не меняются… Я помню первого короля, который получил от нас Арфу и право для себя и своих потомков входить в Лес. Входить – и возвращаться живым. Первый и единственный дар фэйри человеку. Ответь мне, Бриан, почему?

– Он был другом вам, так говорили…

– А что такое «друг»?

Бриан не смог ответить. Король, который имел врагов, союзников и слуг. Человек, не имевший друзей.

– Тогда я скажу тебе. Твой предок не нарушал покоя нашего Леса…

– Но ведь и мои люди не делают этого, – перебил фэйри Бриан.

Снег повалил гуще.

– Твои люди не входят в Тивак Калли из страха. Что же такое друг?

И вновь король не ответил – он боролся с цепенящим холодом.

– Твой предок приходил к нам один, безоружный, ты же источаешь горечь железа, а за спиной твоей воины дрожат от нетерпения, как гончие, почуявшие оленя.

– Я никогда не оскорблял никого из твоего народа.

Первый покачал головой:

– Хорошо, оставим это. Ты не смог ответить на мой вопрос, тогда скажи: как случилось, что Арфа-подарок вновь оказалась у меня?

Бриан покачнулся; Лонн рванулся к нему, но его остановил резкий окрик.

– Арфа… перестала играть. Лучшие барды пытались заставить ее петь, а она молчала… и тогда мой отец… Он крикнул, чтобы… чтобы вы забирали назад свой бесполезный дар. А наутро Арфа исчезла.

Ветер разметал белые волосы фэйри. Снег лепил в глаза, а ветви деревьев угрожающе склонялись, словно желая раздавить людей.

– В твоих словах был ответ, король. Вы пытались заставитьпеть арфу, помнящую тепло наших рук, сделанную под кронами Эвальд Маддока… А знаешь, почему она замолчала?

Бриан упал на колени.

– Твой предок, получив от нас Арфу, поклялся за себя и своих потомков: никогда не будут ее струны призывать к войне. Ты помнишь это, человек? Помнишь, сын клятвопреступника?

Подбежавший Лонн успел подхватить падающего навзничь господина. Руки воина, защищенные волчьими рукавицами, обожгло неземным холодом.

– Ты убил его!

Фэйри покачал головой:

– Он жив. Встань, господин Каэр Ши.

Бриан поднялся, опираясь слабой рукой на плечо верного слуги.

– Я возвращаю тебе Арфу, если таково твое желание. Возьми!

Конь короля, дико заржав, шарахнулся в сторону – прямо под его передними копытами появилась простая деревянная арфа.

– Но это же не она! – изумление короля превышало слабость. – Я помню великую Арфу Королей, она вся была изукрашена золотом и драгоценными каменьями…

Последнее слово, сорвавшись с губ Бриана тонкой льдинкой, еще падало в снег, а фэйри и арфа уже исчезли…

* * *

Сердце мое, оставь свою битву – ныне проигран бой. Пусть победитель возьмет нашу крепость, мы же уйдем с тобой Туда, где под солнцем травы шумят и озера синее небес. Туда, где среди высоких холмов стоит зачарованный лес.

Ветер с Ледяных Кряжей нес запах возрождения. Запах весны. Старый лес набухал почками, звенел ручьями, просыпающимися после лютой зимы, расцветал голосами птиц.

Из кустов дрока выскочила лань и помчалась большими скачками прочь. Миг спустя кусты вновь раздвинулись, и из них вышел человек. На его суровом, иссеченном шрамами лице застыла по-детски восхищенная улыбка. Подойдя к многовековому дубу, он приложил ладонь к шершавой коре и закрыл глаза.

– Здравствуй, человек.

Он вздрогнул и открыл глаза. Перед ним стояла девочка.

– Госпожа, – поклонился он, прижав руку к сердцу.

– Я вижу, ты знаешь меня.

Окинув взглядом ее стройную фигурку, закутанную во что-то полупрозрачное небесно-голубого цвета, водопад струящихся по плечам волос и огромные бездонные глаза, человек вновь поклонился.

– Даже если бы и не знал, то вижу сейчас. Я искал тебя, Госпожа.

– Немногие ищут меня по своей воле, Тиарн. И еще меньше – находят. Что же привело тебя сюда, воин без оружия?

– Я оставил его на опушке леса, – ничуть не смутившись от этих слов, ответил человек. – Ведь вы не любите железа.

Ветер словно погладил его по щеке.

– Учтивые речи гостя услаждают слух. Учтивые речи друга радуют сердце. Если я могу чем-то помочь тебе – говори.

Тиарн облизал почему-то пересохшие губы.

– Госпожа, я пришел просить тебя об услуге.

Фэйри бархатисто рассмеялась и присела на большой камень. У ее босых ног мгновенно распустились цветы.

– Услуге? Что же мой народ может дать величайшему воину людей?

– Арфу. Арфу Королей.

Удивление промелькнуло в бессмертных глазах быстрее, чем его смог уловить человеческий взгляд.

– Арфу?

– Да, – твердо ответил воин, ища на поясе рукоять меча, и не осознавая этого. – Если бы ты покинула свои владения, Госпожа, то увидела бы пылающие дома и крепости. Горький дым застилает небо, а земля стонет под поступью великого войска.

– Что нам до войн людей?

– Там, где пронеслась стальная река, остаются лишь безжизненные пустоши. Скоро она докатится и сюда.

– Ни один из тех, кто войдет в этот лес без нашей воли, не вернется.

В черных глазах Тиарна отразилось отчаянье.

– Крепость господина моего ни разу за двенадцать поколений не была взята, но теперь не выстоит даже она! Мы заберем с собой стольких врагов, скольких сумеем, но женщины, дети…

– Женщины… Точнее – одна женщина. Ты ведь пришел сюда из-за нее?

– Да. Ее зовут Мойра. Из легенд знаю я, что песня Арфы Королей способна останавливать армии. Там, где она звучит, смолкают мечи.

– Возможно…

Фейри опустила руку за камень, а, вновь подняв, держала в ней арфу.

– Вот та, которую люди зовут Арфой Королей. Ты сможешь унести ее?

Воин протянул руку; пальцы девочки разжались.

Арфа упала на землю.

Тиарн смотрел то на тоненькую нежную руку фэйри, без каких-либо усилий державшую инструмент, то на свою – перевитую узлами могучих мышц, и ужас отчаянья плескался в его глазах.

– Хочешь попытаться еще раз?

Воин покачал головой:

– Нет. Прости, что зря нарушил твой покой. Арфа… для меня недоступна. Мы обречены.

Девочка с вечными глазами легко прикоснулась к его щеке. Палец ее стал влажным.

– Не плачь, воин, и не вини себя. Впервые после твоего великого предка Арфа могла бы принадлежать достойному, и в том, что она не приняла тебя, нет твоей вины. Даже мой народ не может изменять то, что должно сбыться. Иди, Тиарн, потомок королей, верши свою судьбу. А Арфа останется здесь и будет ждать того, кто придет за ней. Того, кто будет смотреть на мир твоими глазами…

* * *

Пусть же останутся за спиной дали седых дорог, Пусть протекают неспешно года – но не кончится срок, Пока не увижу ручей я с гор и тени седых облаков, Неслышной за руки меня возьмут фэйри – Народ Холмов…

Полуденное солнце просвечивало сквозь нежную зелень листьев. Огромные деревья щедро дарили такую приятную сейчас прохладу. Над дикими цветами гудели пчелы. Теплый летний ветер сладко пах цветущей липой. Ноги человека неслышно ступали по мягкому ковру мха.

– Добро пожаловать, пришедший с добром!

Человек поклонился выступившему из-за дерева мужчине. Мужчине, голос которого звенел, как утренний ветер. Мужчине, одеждами с которым поделились зеленые листья и папоротники. Мужчине, глаза которого были бездоннее заповедных лесных озер.

– Привет тебе, Хозяин!

– Я вижу, что кровь королей еще жива в мире людей. Это хорошо. Садись.

Фэйри указал человеку на поваленное дерево рядом с собой.

– Ты воспользовался дарованным твоему роду правом, Хаги-Арфист, внук Тиарна. Могу я узнать, почему?

Человек поковырял носком сапога землю, словно не зная, что сказать. Наконец, он решился:

– Господин, я пришел сюда за Арфой. Арфой Королей.

Где-то в кроне огромного дуба, под которым сидели двое, запел соловей. Фэйри поднял голову и застыл. То ли слушая, то ли размышляя.

– Арфа Королей… Та, что не позволила унести себя Тиарну, известному людям под именем Свершивший Невозможное. Твоему прадеду…

– Да. Именно из-за этого я решился тревожить покой Великого Леса. Из-за обещания, что было дано здесь Тиарну.

Фэйри, чуть улыбаясь, смотрел прямо в глаза человеку. Немногие выдержали бы такое, но Хаги не отвел взгляда.

– И ты считаешь, что в нем говорилось о тебе? Кто знает… А зачем тебе Арфа?

Человек встал, потом снова сел и снова встал.

– Господин, посмотри вокруг, – торопливо заговорил он, словно опасаясь, что смелость вновь исчезнет. – Твой лес стоит там же, где стоял всегда. Где будет стоять. Но тот ли это лес?

– Продолжай, – тихо сказал фэйри.

– Мир, в котором мы живем, давно не ваш, господин. Увы, боюсь, что теперь он даже не наш. К огню и железу в руках людей прибавились слова. Чуждые слова, которые произносят служители Чуждых Богов. Ты поймешь меня, потому что я знаю – было время, когда твой народ правил всей этой землей.

– Продолжай, – повторил фэйри.

Хаги глубоко вдохнул, набираясь сил:

– Мы становимся чужими на нашей земле. Наши дети так же, как и их деды, выставляют по вечерам за порог плошки с молоком для Малого Народца, но это – лишь ритуал. Ритуал без души превращается в обязанность. Обязанность – в привычку. Привычка – в обыденность. Скажи, господин, что будет, когда исчезнет обыденность?

Фэйри не ответил.

– Я слышал, что Арфа… Если на ней заиграет человек с чистой душой и благими помыслами… она может многое изменить.

– Даже мир?

Голос фэйри был странно глух.

– Я живу на этой земле очень долго, Хаги. Ты упоминал о том времени, когда мы правили миром, и о том, что случилось потом. Потом, когда пришел человек и была сделана Арфа… Но я не стану тебя отговаривать, правнук Тиарна, носитель королевской крови. Ты пришел просить у меня Арфу – вот она.

Человек с трепетом принял из рук фэйри простой, ничем не украшенный инструмент. Рука его несмело потянулась к струнам, но тут же отдернулась.

– Ты позволишь, господин?

– Я слышал, тебе нет равных среди людских музыкантов. Играй, Хаги-Арфист. Если сумеешь…

– Но почему? Почему?!

Рука бессильно опустилась. Арфа легла на мох. Арфа, не издавшая ни звука.

– Я знаю, о чем ты сейчас хочешь спросить. Нет, Эвальд… наш лес, здесь ни при чем. Ни здесь, ни где во всем мире Арфа не сможет спеть ту песню, которой ты от нее ждешь.

– Но это значит… Значит уже поздно? Ничего не изменить?

– Кто знает, Хаги, кто знает… И вновь ты можешь не спрашивать. Предсказанное Тиарну сбудется…

* * *

Алые скрипки, белые кони – легче воды затерялась погоня В вересковых холмах. Странные, легкие, светлые тени кружатся в танце чужих сновидений В вересковых холмах. Белое платье, глаза синей неба – в чаще танцует одна королева Вересковых холмов, вересковых холмов…

С деревьев, кружась, падали листья, устилая землю драгоценным янтарно-рубиновым покрывалом. Накрапывал мелкий и надоедливый, как комар, дождь. Ветер, проносясь между стволов, тянул тоскливую песню. Неожиданно к голосу ветра прибавился еще один – чуть выше, чуть громче.

Прямо на земле, прислонившись спиной к дубу-патриарху, сидел темноволосый юноша. Пальцы его задумчиво перебирали струны старенькой арфы.

– Нет, не так, не так, – время от времени бормотал он. – Лучше немного потише, медленней, а теперь…

Женщина появилась ниоткуда. Она просто была – высокая, статная красавица. В роскошных волосах – корона из кленовых листьев, в глазах без возраста – удивление пополам с восхищением. Чувства, совсем неподобающие столь древнему существу. Она стояла молча и смотрела, как темноволосый юноша учит ветер петь.

– Кто ты?

Юноша резко оборвал мелодию, оглянулся, ахнул, прикрыв рот ладонью.

– Не бойся, – сказала она, подходя ближе. – Как тебя зовут?

– Дермит Бездомный, – ответил он без всякого страха. – Потом немного подумал и спросил: – А ты – королева эльфов? Та, которую еще называют Лесной Госпожой?

Вопрос прозвучал так простодушно и наивно, что фэйри улыбнулась:

– Да, иногда меня называют и так. Ты знаешь обо мне?

– Слышал, конечно. Только… – юноша явно застеснялся.

– Только думал, что это сказки, – закончила за него она.

– Ага. Но я люблю сказки…

Говоря это, он тоже улыбнулся и посмотрел ей прямо в глаза. Сам. Посмотрел он – простой нескладный паренек, все еще по-детски горячий и порывистый, но взгляд принадлежал кому-то другому – мудрому, учтивому, благородному.

– Кто твои родители? – спросила с интересом фэйри. Дермит пожал плечами:

– Никогда их не видел. Меня вырастили чужие люди, никогда не рассказывавшие, кто я и откуда. Говорили – так лучше.

Фэйри задумчиво кивнула, понимая, что так действительно лучше.

– Постой-ка! Но если ты и впрямь – Госпожа, значит это… – только-только стало доходить до юноши. Она кивнула:

– Эльфийская пуща. Хотя люди обычно говорят – Диваколн. На старом наречии – Тивак Калли, Мрачный Лес. Тебе по-прежнему не страшно?

Оглянувшись вокруг, Дермит помотал головой:

– Нет. И никакой он не мрачный, врут все. Тут красиво и спокойно.

– А как ты попал сюда?

– Просто так. Шел, играл, пел… – Дермит вдруг покраснел. – Про тебя.

– Про меня? Интересно, что же? Спой…

Замолчали струны. Растворился в тишине последний звук. Они сидели друг напротив друга и молчали – человек и фэйри, потомок Тиарна и Госпожа Эвальда, уходящее Старое и не нашедшее своего места Новое.

– Спасибо тебе, Дермит, – наконец нарушила молчание она. – Скажи, могу ли что-нибудь дать тебе взамен?

Юноша потупил глаза:

– Я не смею просить об этом…

– Попробуй.

– Хорошо. Когда я был совсем маленький, то особенно любил одну легенду. В ней говорилось об Арфе. Арфе Королей…

– Ты хочешь взглянуть на нее?

– Да.

– Хорошо, смотри…

* * *

Много времени прошло с той поры. Много названий сменилось у Великого Леса. Говорили, что он – последний оплот древних сил в этом мире. Говорили, что любой, осмелившийся переступить его границы, будет навсегда потерян для мира людей: человек с недобрым сердцем превратится в призрака, обреченного вечно повторять эхом любой услышанный звук, того же, чья душа чиста, увлекут в свое потаенное царство эльфы. А еще говорили, что осенью, когда в прозрачном воздухе кружатся опавшие листья, в глубине леса можно услышать прекрасные звуки арфы. Эльфийской арфы, которая учит ветер петь…

Элеонора Раткевич.Как кошка с собакой.

– Э, нет, уважаемая! Лаять – это сколько угодно, а вот лаяться – не по моей части!

Это были первые слова, которые Иланги расслышал явственно сквозь окутавшую голову туманную пелену. За несколько дней – первые. Вот уже почти месяц, как он с трудом разбирает, куда идет, а спросить не пытается – слова плавают в том же тумане, что и лица, наверняка придется переспрашивать, и почти наверняка без толку. Да еще не всякий ему и ответит – скорей уж шарахнется от странного эльфа с сумасшедшинкой в глазах. Он шел наугад, и туман вокруг его сознания смыкался все плотнее. А сейчас туман раздернулся. Иланги снова слышал и видел ясно и отчетливо. А это могло означать только одно: он нашел то, что искал.

– Да кому с тобой надо лаяться, морда ты собачья! Уселся тут, как комар на плешь, раззуделся, народ сманиваешь, а на мой товар никто и не смотрит!

Торговка. Самая что ни на есть обыкновенная торговка. Крепко сбитая и горластая, из тех, что за словом в карман не полезут. Оказывается, Иланги забрел на рыночную площадь. И когда успел? Кстати – а что это за город?

А впрочем, какая разница! Главное, что Иланги здесь, в этом городе, на этой площади, что он все-таки нашел, все-таки успел, и безумие отступится от него, не солоно хлебавши.

– Как можно, уважаемая! Как это – на такой товар да не смотреть? Я вот все глаза проглядел – королевский товар, поистине королевский! Всем сарделькам сардельки!

Иланги не верил собственным глазам. Если бы торговке ответил сидящий неподалеку старик, в этом не было бы ничего удивительного. Но отвечал ей… пес. Большая лохматая собака. И добро бы настоящая! Нет, Иланги за время своих странствий и раньше видел марионеток, но такую – впервые. Ни одна из них не была настолько живой, как этот бойкий языкатый пес.

– А уж как скворчат – прямо-таки небесная мелодия! А аромат какой! – разглагольствовал пес. – Так слюнки и текут – никакое дворянское воспитание не помогает! Бьюсь об заклад на свою шпагу – запах хорош, а вкус еще лучше! Вы уж соблаговолите дать нам отведать этих дивных сарделек, а мы всем и каждому расскажем, что лучших никто не всем свете не видывал. Мигом раскупят все до последней, даже и не сомневайтесь!

Старик благоразумно помалкивал.

– Ну ты и нахал! – возмутилась торговка. – Еще мне тебя и кормить задаром!

– Не кормить задаром, уважаемая, – картинно взмахнул лапой пес, – а оказать любезность странствующему дворянину! Что поделать, поиздержался, понимаете ли, шпага поломалась, чинить пришлось, разве можно дворянину – и без шпаги? Никак нельзя! Но ведь не могу же я как дворянин допустить, чтобы мой слуга ходил голодным, верно? Остается умолять даму о благосклонности…

Пес и в самом деле был самой что ни на есть дворянской породы – любой собачник поседел бы и рехнулся, пытаясь понять, сколько кровей в нем намешано и каких именно. В других обстоятельствах Иланги предпринял бы попытку угадать, и она бы его порядком позабавила. В других – но не сейчас. Сейчас важным было только одно: именно этого пса Иланги искал, повинуясь неумолимому зову.

То, без чего эльф не может жить. Часть его души, его внутренней сути. То, что зовется ларе-и-т’аэ.

– Тебе, прохвосту, не благосклонность нужна, а сардельки! – возразила торговка.

– Нет, сударыня, именно благосклонность! Но в форме сарделек!

Торговка засмеялась, махнула рукой – мол, что с тобой, проглотом, поделаешь! – наколола на двузубую вилку аппетитно шипящую сардельку и протянула старику с марионеткой.

– Держи уж…

Пес галантно раскланялся:

– Премного благодарствую, сударыня!

Он неторопливо принялся за сардельку. В толпе хохотали и восхищались.

– А ведь и правда ест! Вот ей-слово, ест, собака такая!

Сказать, взаправду ненастоящий пес ест настоящую сардельку или понарошку, было совершенно невозможно. Главное, ел он ее с таким азартом, что от этого зрелища слюнки так и текли.

– Конечно, ем! – с достоинством ответствовал пес. – Чтобы такую вкуснятину, да не есть? Вы вот сами попробуйте!

Люди смеялись, бросали монетки старику и толпились возле лотка с сардельками, покупая их наперебой. И никому не было дела до мимохожего эльфа, замершего неподалеку.

Иланги не столько решил, что никуда теперь от него кукольник не денется, сколько малодушно оттягивал начало разговора. Он так прилежно глазел по сторонам, словно морковки в овощных рядах могли вдруг сложиться в столь нужную ему подсказку – как заговорить с человеком, как выбрать слова, способные найти путь к его сердцу. Ну, а если морковки ничего не подскажут, вдруг – чем судьба не шутит! – на стенах обнаружатся загадочные древние надписи или хотя бы трещины с хитрым извивом и наведут на мудрую мысль.

Разумеется, ни морковки, ни стены, ни даже камни площадной замостки не явили Иланги ничего вдохновляющего. А вот кукольника он едва не упустил из виду. Старик устроился на каменной ступеньке в глубокой нише, и заметить его там было непросто.

Сумерки неспешно сгущались, еще недавно короткие тени вытягивались во весь рост. Отзвонил и затих базарный колокол, обозначив окончание торгового дня. Рыночная площадь мало-помалу пустела.

Иланги шел мимо торговок, убирающих свои лотки и, как никогда за все время своих странствий, ощущал себя эльфом среди людей. Вот и конец твоего пути, Иланги, – и что ты теперь скажешь? Что ты можешь такого сказать человеку, чтобы он тебя хотя бы выслушал? Не будь ты эльфом, ты бы сейчас не подбирал мучительно слова, а точно знал… но не будь ты эльфом, они бы тебе просто-напросто не понадобились.

Он очень старался придумать хоть что-нибудь – но все слова вылетели из головы, когда он подошел к старому кукольнику. А тот, как назло, даже взгляда на Иланги не поднял. Стоит рядом с ним захожий эльф, с ноги на ногу переминается, ну так и пусть себе стоит. Не пялиться же на ушастую диковинку!

– Доброго вам вечера, почтенный, – с мучительной неловкостью произнес Иланги, когда молчание сделалось для него совсем уж невыносимым. – Я… мое имя Иланги, и я…

– И вам доброго вечера, – отозвался кукольник. – Бонкер меня зовут.

Все верно, нельзя же не представиться в ответ. Неучтиво. Но Иланги было бы стократ легче, останься старик для него безымянным.

– Младший, – раскланялся неугомонный пес, изящно взмахнув зажатой в лапе сарделькой – той ли самой или другой, Иланги не знал, да и какая разница! – Имя такое у меня – Младший.

Ох, как же скверно-то…

С человеческим обыкновением продавать и покупать Иланги за время своих скитаний освоился – но не во всем. До сих пор при одной мысли о покупке лошади или собаки эльф испытывал дурноту и тянущую боль под ложечкой. Говорят, в древние времена даже людей можно было продавать, это называлось «рабы». В голове не укладывается. А сейчас Иланги собирается именно что купить… что? Или все-таки – кого? Пес не был живым, он был куклой. Всего лишь куклой. Но отчего-то у Иланги было так тяжко на душе, словно он просит продать ему настоящую собаку.

Нет. Тяжелее.

Определенно тяжелее.

Особенно теперь. Когда Младший назвался по имени.

Но, может, если все объяснить с самого начала, получится не совсем уж мерзко?

– Простите меня, – с трудом выговорил Иланги, жарко краснея. – Я… понимаете, Младший – мое ларе-и-т’аэ.

– Это что еще за белиберда? – возмутился пес. – Ты чего обзываешься?

– Ваше, простите, что? – мягко переспросил Бонкер.

– Ларе-и-т’аэ, – повторил Иланги, опуская взгляд. – Это… трудно объяснить. У людей такого нет, я знаю. Часть души… внутренней сути… не знаю, как назвать. Но мы не можем без этого. Просто… вдруг начинаешь ощущать какую-то тягу. Зов. Как будто зовет тебя что-то, а что, не знаешь. И начинаешь искать. Идешь вслед за этим зовом и ищешь. Это может оказаться что угодно. Камешек на морском берегу. Ветка в лесу. Платок. Любая вещь.

Все верно, любая. А еще это может оказаться не камешек и не ветка, а море или лес. И никуда ты не уйдешь от своего ларе-и-т’аэ. Потому что дорога прочь – это дорога к безумию и смерти. Нельзя жить врозь с самим собой.

– То, без чего нельзя…

– Затейливо, – подытожил пес, дрыгнув мохнатым ухом.

Кукольник не сказал ни слова.

– Бонкер, я… – слова не шли на язык, хоть тресни! – Я понимаю, как это звучит, но… – Иланги окончательно смешался, и только отчаяние не позволило ему замолчать. – Прошу вас… продайте мне Младшего!

Пес гневно пристукнул лапой по тощей коленке.

– Эй! – рявкнул он. – Ты что, рехнулся?! Ты бы еще попросил тебе короля продать!

– Я… буду заботиться о нем… – беспомощно выдавил Иланги, понимая, что несет околесицу, и замолчал.

А старик не торопился отвечать.

– Мальчик, – произнес он наконец. – Представь, что кто-то предложил тебе продать твое ларе-и-т’аэ. Ты бы продал? Пусть даже за все сокровища мира? Смог бы продать?

– Нет, – еле слышно прошептал Иланги холодеющими губами. – Нет!

Он уже понимал, что сейчас скажет Бонкер.

– Вот и я не могу, – вздохнул кукольник.

Эльф молча опустился без сил на ступеньку рядом с Бонкером. Ноги его не держали. Взяли и отнялись в одночасье. Ну и пусть. Зачем ему ноги, если идти больше некуда?

Никогда раньше Иланги не слышал, чтобы у кого-то было одно ларе-и-т’аэ на двоих. И уж тем более не слышал, чтобы ларе-и-т’аэ было у человека!

Что ж, все когда-нибудь случается впервые.

Ты был прав, Иланги – твой путь окончен. Здесь и сейчас. У тебя больше нет и не будет никакого «потом». Только безумие и гибель.

Потому что нельзя, немыслимо отнять чужое ларе-и-т’аэ! Даже если оно и твое тоже. Даже коснуться его, и то нельзя.

– Эй, парень! – окликнул эльфа пес. – Ты это что такой бледный? Совсем с виду чахлый. Будто тебя полжизни голодом морили. Ты когда ел-то в последний раз?

– Не помню, – равнодушно ответил Иланги.

Он и в самом деле не помнил. Эльфы и вообще могут подолгу обходиться без еды и сна, а у него была веская причина позабыть о них и вовсе. Настигающее безумие рвано дышало ему в затылок, и дыхание это гнало Иланги сквозь дни и ночи, сутки и месяцы, вперед, быстрее, еще быстрее – до еды ли ему было! А сейчас, когда он все равно что мертв, еда ему и подавно ни к чему.

Младший тихо взрыкнул и решительно впихнул в руку эльфа сардельку.

– Ешь! – распорядился он.

Иланги не шелохнулся. Он сидел, уставясь безразличным взглядом в никуда. Глупый Младший – ну зачем покойнику сарделька?

– Ешь! – рявкнул пес. – Ешь живо, кому говорят! Нам завтра с места сниматься еще до рассвета, а на пустой желудок дорогу ногами месить – самое что ни на есть распоследнее дело. Сомлеешь еще с голоду – я тебя, что ли, на своем горбу потащу?

Иланги почти беззвучно ахнул и недоверчиво вперился взглядом в сардельку, словно впервые в жизни видел и никак понять не мог, что же это за предмет такой. А что, и впервые – он ведь умер, а потом родился заново. И в новой своей жизни он еще ничегошеньки не видел – ни сарделек, ни ступенек, ни стариков, ни собак, ни даже себя самого.

– Ведь не гнать же! – разглагольствовал тем временем Младший, зачем-то убеждая Бонкера, хотя тот и не спорил. – Что ж поделать, если парню без меня никак нельзя? Пусть с нами идет. Чем плохо? Дорога, она ведь никому не загорожена. Вот и возьмем парня с собой. Глядишь, еще и понавострится, научится чему-нибудь путному.

– Чему, к примеру? – посмеивался Бонкер.

– А хоть бы и обхождению благородному! – не моргнув и глазом, ответствовал пес. – Сейчас ведь времена такие, что без деликатных манер никуда! Пускай у меня и поучится – я вот как дворянин…

Иланги даже не попытался сказать хоть слово, хотя бы и «спасибо». Любые слова сейчас были неправильными. Он просто улыбнулся Бонкеру и Младшему, вдохнул полной грудью и запустил зубы в сардельку. Пусть и давно остывшая, сарделька оказалась невероятно вкусной.

* * *

И трех дней не минуло, как Бонкер пожалел о своей снисходительности. Да нет, какое там – трех часов ему вполне хватило, чтобы понять, какую занозу он себе засадил. А что еще ему оставалось? Прогнать эльфа прочь было невозможно. Ужиться с ним – невозможно вдвойне. А понять, отчего он так несносен, – втройне. Добро бы эльф пакостничал или хамил, так ведь нет же! Приветливый, обходительный, и не на свой эльфийский лад, а как у людей принято. Может, в этом все и дело? Будь он эльф как эльф, только-только из Долины своей, в обычаях человеческих дурак-дураком, глядишь, Бонкер бы с ним и столковался. Так ведь нет же – пообтерся эльф среди людей, понавострился за время своих поисков, понахватался всякого, не разберешь теперь, как с ним говорить. То ли как с эльфом, то ли как с человеком… и что ему в Долине не сиделось! Бродил, искал – и что искал, спрашивается? Разве можно поверить в бредни его эльфийские? Часть души, внутренняя суть… это Младший-то! Младший, которого эльф увидел в первый раз! Полно врать, остроухий! Разве это ты душу вложил в Младшего? День за днем, год за годом – разве ты? Разве это твои пальцы приклеивали поредевшую шерсть и поновляли полинявшую краску? Разве твое дыхание давало Младшему голос? Ты ли мыкал с ним горе и ведал счастье? А туда же, подавай ему Младшего… ларе-и-т’аэ, видите ли. Поди пойми такую блажь… да кошке с собакой легче понять друг друга! У него ведь и походка кошачья, у эльфа этого – мягкая, бесшумная… привела же судьба попутчика дорожного!

Да нет, не судьба – сам ты, Бонкер, своей охотой себе на холку хомут насадил, куда уж теперь плакаться. И что на тебя нашло? Сам себя поймал. Только и остается теперь, что поглядывать искоса да байки разновсякие эльфу скармливать, раз поговорить с ним не получится. Ну какие тут разговоры, если друг друга не понять, хоть напополам разорвись? И как молчать с тем, с кем говорить невозможно? Нет уж. Лучше пусть будут байки. Россказни. Побасенки.

Эльф его побасенки, байки и россказни слушал с неизменным удовольствием. Он шел рядом с Бонкером, приноровляя свой машистый шаг к неспешной походке старика, слушал, восхищался, смеялся, радовался, ужасался, сострадал – и не понимал.

Не мог понять.

Отчего мир словно разломился надвое? Почему вторая половина такая ненастоящая? Отчего ты там, на второй половине? Или это не ты? Где ты прячешься, Бонкер, зачем ты таишься? От кого? От меня? Зачем ты рассказываешь мне все эти чудесные истории? И ведь нельзя не заслушаться… вот только нет тебя в этих историях, Бонкер. Нет и не было. Почему? Кто идет рядом со мной вместо тебя, кто говорит твоим голосом? Это ведь не ты. Там, на рыночной площади, был ты. И потом, когда я кусал себе губы, не зная, как же мне вымолить у тебя мое ларе-и-т’аэ, это был ты. Настоящий. А сейчас – нет. Ты играешь кого-то.

Ты и на площадях играешь – но там ты как раз настоящий, взаправдашний, и играешь взаправду. А в дороге, рядом со мной – нет. От этого можно сойти с ума… а может, я уже и сошел ума? Может, мне только чудится? Мерещится? Может, безумие так и не отступило от меня? Догнало, заморочило, и нет никакой дороги, и тебя нет, и никакого Младшего тоже нет? Ведь не бывает так, чтобы левый глаз лгал правому. Чтобы правая рука морочила левую. А ты морочишь меня, Бонкер. Я странствую вместе с тобой, я жду тебя всякий раз, когда ты даешь представление, я ночую возле тебя по сеновалам и постоялым дворам, я чередуюсь с тобой, когда на привале нужно приготовить еду, я смеюсь твоим байкам – а ты меня морочишь. Как же это, Бонкер, отчего, ведь у нас с тобой одна душа на двоих – деревянная, раскрашенная, шерстью оклеенная, одна на двоих, а ты меня морочишь. У нас душа на веревочках, она может плясать и разговаривать, она даже лаять может, а если снять ее с веревочек, она все равно будет плясать, хоть и на другой лад, бесшабашная душа, веселая, умелая, самая что ни на есть настоящая – так почему же ты ненастоящий, Бонкер?

Ответа на этот вопрос Иланги не знал. Но искал его неустанно, сам толком не зная, что он ищет – ответ или настоящего Бонкера. И нашел – нежданно, негаданно, там, где и не думал найти. На обочине придорожной под проливным дождем.

День с утра задался погожий на диво. Но уже к полудню по небу запохаживали мутные облака, тяжелевшие с каждым мгновением. Бонкер поспешал, что было сил, эльфу почти не приходилось замедлять шаг, но старик только надсадился до колотья в боку и хромоты. Кругом, куда ни глянь, простирались луга – бескрайние суланские луга, гордость и богатство здешних земель. До ближайшего укрытия, будь то дом или лес, путь лежал неблизкий. Гром уже порыкивал на незадачливых путников, настигая их все быстрее, догнал, оглушительно рявкнул прямо над головой, и ливень обрушился на дорогу.

Бонкер вскрикнул и метнулся испуганным зайцем в высокую траву, прижимая к животу Младшего. Иланги промешкал; пальцы не сразу управились с намокшими завязками плаща. Ничего ему от дождя не сделается, он ведь эльф, а эльфы – народ живучий. А кукольник стар, и плащ у него… одно название, что плащ, тряпье ветхое, небось, одногодки они, плащ с хозяином.

– Дурак! – высоким сердитым голосом выкрикнул Бонкер, когда на его плечи опустился добротный эльфийский плащ. – Не меня!

Иланги растерянно замер.

– Не меня! Его укрывай! – суетливо скидывал наброшенный плащ Бонкер. – Ты хоть понимаешь, что будет, если он промокнет?!

Если Младший промокнет, он не станет чихать и кашлять, не свалится в лихорадке. Но дерево жадно до влаги, но шерсть впитывает ее, как губка, но внутренние скрепы и стяжки разбухнут…

Иланги коротко ахнул, одним рывком сдернул свой плащ с Бонкера и укутал Младшего.

– Давай его сюда, – проворчал старик, отнимая у эльфа драгоценный сверток.

Младший устроился в плаще, словно всамделишный пес, забившийся от дождя в теплое сухое укрытие. Один только глаз и виднелся – темный, веселый, любопытный.

– Дурак… – проворчал Бонкер, на сей раз умиротворенно – вновь настоящий, такой настоящий, что просто не верится. – Что ж ты стоишь тут, мокнешь, как пугало неприкаянное? Иди сюда.

Иланги не сразу понял, что старик предлагает ему укрыться вместе одним плащом – что толку от такого рванья? И как им вдвоем под одним плащом устроиться, если эльф выше почти на голову? Впрочем, плащ оказался не таким уж и ветхим, как Иланги казалось, а если встать не рядом, а позади, прикрыв старого кукольника от хлесткого ветра, изношенных лохмотьев все же хватит на двоих.

Ни тот, ни другой не проронили более ни слова, но молчание не тяготило их – потому что не было молчанием. Это раньше они молчали – когда Бонкер сыпал все новыми и новыми байками, а Иланги с готовностью им смеялся. А сейчас эти двое разговаривали. Без единого слова.

А когда дождь кончился, Иланги в ответ на безмолвный рассказ старика протянул руку к завернутому в плащ Младшему и несмело спросил вслух, так и не дотронувшись:

– А можно… погладить?

– Можно, – помолчав, ответил Бонкер.

– Нужно! – обрадовался Младший, высовываясь из складок плаща.

До сих пор Иланги до Младшего даже украдкой не дотрагивался, и как позволения попросить, не знал. Теперь, когда эльф, наконец, коснулся своего ларе-и-т’аэ, погладил его лохматую лобастую голову, он словно преобразился. Бонкер нипочем не взялся бы словами обозначить суть этой перемены, но не замечать ее не мог. Облик эльфа был тем же – и не тем. Он утратил недавнюю неопределенность, которую старый кукольник тогда только и заметил, когда Иланги расстался с нею. Не изменившись ни в малейшей малости, черты его обретали окончательность, завершенность – словно белая глина, пройдя сквозь огонь, становится драгоценным фарфором, напрочь теряя прежнюю податливость. Впрочем, сравнение не слишком удачно – фарфор хрупок, а Иланги хрупким не назовешь. Да и закончил ли он свой путь сквозь огонь?

Бонкер считал, что нет.

– Смотри внимательно, вот это коромысло управляет коленными нитями. А височные крепятся вот здесь.

Иланги смотрел внимательно. Да и то сказать – можно ли с небрежением смотреть на собственную душу?

Бонкер считал, что нет.

– Самая частая ошибка, особенно у начинающих – это не нити перепутать. Чаще всего подводит чувство поверхности. Ощущать, где поверхность, по которой идет марионетка. Это трудно. Особенно, если она тяжелая.

Младший был тяжелым.

– Запомнил, как нити крепятся? А теперь смотри, как их снимать. Младший, он ведь особенный. Его не только на нитях водить можно – ну, да ты и сам видел. Смотри, одна рука управляет головой, а другая…

Иланги смотрел. Во все глаза смотрел. Вот только вприглядку не научишься.

Ох, как же неохота чужим рукам Младшего вверять! Будто и вправду из своей груди душу вынуть и в чужую вложить.

– Запомнил? А тогда держи…

Бонкер вложил Младшего в руки Иланги и полуотвернулся – чтобы не видеть лица эльфа, восторженного, счастливого и порядком напуганного. Чтобы не смотреть на Младшего, отяготившего неопытные руки мертвой тяжестью. Невыносимо видеть Младшего неживым. Видеть и знать, что оживет он нескоро. Много ли ума надо, чтобы назвать его своей душой? Да нисколько! А вот сделать его живым – много! Ума, таланта, опыта – и еще чего-то неуловимого, что Бонкер и назвать-то не смог бы, но без чего кукла мертва даже в самых опытных руках. Чего-то внутри тебя, что не просто верит, а знает, с несомненностью знает, что она и в самом деле живая.

Смотреть на мертвого Младшего было свыше сил. Но не смотреть, оставить его одного в такой миг было бы предательством. И Бонкер заставил себя повернуться вновь и посмотреть.

Мертвой тяжестью Младший оставался на протяжении трех вдохов. Ну, может, четырех. А потом он длинно потянулся, будто просыпаясь, расправил плечи и повел головой справа налево, осматриваясь и не вполне узнавая мир вокруг себя в непривычных руках.

Живехонький.

А что ему сделается, мохнатому?

Младший окинул Бонкера долгим взглядом – «так вот ты какой – а ведь я тебя раньше никогда со стороны и не видел!» – и кукольник ответил ему таким же протяжным внимательным взглядом. Ведь и он тоже никогда еще…

Не каждый день удается увидеть свою душу со стороны.

Ощущение, надо сказать, по меньшей мере странное.

– Знакомьтесь, – махнул рукой старик. – Осваивайтесь.

Он побрел прочь от костра – час уже поздний, самое время спать. Теперь он может оставить Иланги с Младшим наедине. И не просто может, а должен. Потому что не вправе подглядывать.

Он был уверен, что не уснет, однако сон сморил его задолго до полуночи.

А проснулся Бонкер с первыми лучами рассвета от хохота и заливистого лая.

Сколько раз он видел, как мальчишки играют с собаками – валяясь на траве, позволяя собаке прижать свои лопатки к земле лишь затем, чтобы перекатиться, одолев собаку, а потом снова позволить ей одержать верх, упустить и снова поймать… но Иланги не был мальчишкой, а Младший – собакой… во всяком случае, обыкновенной собакой. Однако это не мешало Младшему оглашать радостным лаем всю округу.

Кукольник невольно сглотнул. Когда он видел Младшего в последний раз таким жизнерадостным? Младший ведь уже не первый собачий век себе намерил, и даже не второй – но сейчас он был веселым и бойким, как юный щенок, даром, что и шерсть давно поредела, и суставы уже не те. Он был беспечно счастлив – а эльф…

– Иланги, – окликнул Бонкер, – я тебя спросить хотел…

– Да? – откликнулся эльф, чуть запыхавшись от возни и смеха.

– Если бы ты не успел найти ларе-и-т’аэ… что бы с тобой случилось?

– Сошел бы с ума, – ответил Иланги. – А потом умер. Без души не остаются в рассудке и не живут, сам понимаешь.

Это ты верно говоришь, не живут. А мне предстоит. По крайности, пока не придет моя пора. А она уже не за горами. Теперь ждать уже недолго.

Старый кукольник впервые почувствовал себя старым. Прежде старость была для него непозволительной роскошью – ведь ему было не на кого оставить Младшего. А теперь у него есть ученик. Если быть совсем уж честным с самим собой – не ученик, а сотоварищ, равный. Кому еще он может вручить свою душу перед смертью?

Лето на исходе. Осенью он вернется в родные края – но не затем, чтобы зазимовать, а по весне вновь пуститься в дорогу. Его дорога закончится с первыми заморозками. Насовсем.

Но не сейчас. Нет. Еще не сейчас…

Этот день они провели, так и не покинув ночную стоянку. Спешить было некуда. Младший был неистощим на выходки, озадачивая то Иланги, то Бонкера – словом, лишь когда начало смеркаться, они не без труда вспомнили, что не грех бы и поужинать.

Стряпней Иланги занимался на прошлом привале, так что на сей раз возиться с котелком предстояло кукольнику. Однако эльф взялся за приготовление ужина не в свой черед, беззаботно бросив: «Да я сам управлюсь!». Кухарничал Иланги всегда в охотку – что греха таить, ему льстило простодушное удовольствие, с которым старик неизменно уминал результаты его трудов: вот ведь все те же самые продукты, из которых люди испокон века еду себе готовят, а получается у эльфа что-то совсем на вкус иное, незнакомое, удивительное. Может, это магия такая? Может, эльф заколдовал котелок? Ох, тогда за волшебной посудиной глаз да глаз нужен – неровен час, выкинет какую-нибудь хитрую штуку, а то и вовсе сбежит!

Но котелок не порывался никуда убегать. Он мирно кипел на огне, распространяя восхитительно вкусные ароматы. Младший, не выдержав, шумно втянул воздух и мечтательно заскулил.

– Лан, – окликнул эльфа Бонкер, – как там наш ужин? Не уварился еще?

Иланги от неожиданности чуть ложку в котелке не утопил. Поймал он ее в последний момент, и вдобавок ложка плюхнула по густому вареву, окатив эльфа горячими брызгами. Но он этого почти и не заметил.

– Ты как меня назвал? – растерянно спросил он.

– Лан, – недоуменно повторил кукольник. – Тебе не нравится?

– Нравится, – ответил эльф. – Но у меня права такого нет – зваться именем Младшей Ветви. Я его ничем покуда не заслужил.

– Заслужил? – переспросил Бонкер. – Ты о чем?

Эльф вздохнул: разговор предстоял непростой. Прежде, чем пуститься в объяснения, он снял котелок с огня, накрыл его крышкой и отставил в сторонку – и лишь тогда заговорил.

– Имя Младшей Ветви, короткое имя… оно у нас просто так никому не дается. Бывает, целую жизнь проживешь, а не заслужишь. Каким именем тебя от рождения нарекли, с тем и останешься. Чтобы близкие друзья и родня называли тебя коротким именем, и то надо что-то важное сделать. Выдающееся. А уж если кого всенародно Младшим именем зовут… это уже не просто выдающееся что-то, это целый подвиг совершен! Такой у нас обычай. А у вас иначе?

– Иначе, – усмехнулся старик. – Я понял, Лан. Это хороший обычай. Но у нас иначе. Мы называем коротким именем детей, возлюбленных, близких друзей, учеников. Тех, кто согрел наше сердце.

– Согреть чье-то сердце, – встрял неугомонный Младший, – это ведь тоже заслуга. Разве нет?

– Да, – твердо ответил Иланги. – Заслуга. Ты прав, Младший. И… это тоже хороший обычай.

* * *

Летние дни, обычно такие долгие и неспешные, словно задались целью миновать как можно скорее. Города и деревни, рыночные площади и трактиры мелькали один за другим, едва ли не сливаясь воедино, и все чаще Иланги, а не Бонкер, вместе с Младшим заставлял публику ахать и смеяться. Бонкер же смотрел на их двуединство, смотрел и не мог понять – отчего он не ощущает ни малейшей горечи. А ведь должен бы, казалось. Ведь это последнее лето Бонкера-кукольника.

Но нет. Горечь будто позабыла о его существовании, печаль ушла далеко, и ее путь так ни разу и не пересекся с дорогой Бонкера. Печаль хорошо знает тропу к бесплодному лету – а к лету, отягощенному плодами, ей и не приблизиться. Последнее лето сыпалось из колоса золотым зерном, шлепалось в траву спелыми яблоками, виноградным соком текло в давильне под ногами времени. Потом настанет осень, за ней зима – но то, что вызрело, будет жить долго. Бонкер ляжет на вечный покой – а душа его вместе с эльфом будет бродить по дорогам и смеяться на площадях. Отдай свою душу старик, отдай несносному эльфу, с которым сроднило тебя твое последнее лето, ученику и другу. Отдай. Только тогда она не умрет.

Летние дни мелькали быстро, а лето тянулось долго – всю осень, до самых заморозков. А когда первый иней тронул ветви неумолимой сединой, Бонкер стоял у порога ветхого домика, который когда-то называл своим, а потом позабыл в скитаниях. Что ж… настала пора вспомнить.

– Тут ты и живешь? – спросил Иланги, оглядывая неказистую хибару и запущенный, давно одичавший сад возле нее.

– Зимую, – поправил его Бонкер. – Не те уже годы – зимой по дорогам ноги бить. Что поделать, старость не радость…

«А молодость – не счастье», едва не добавил Иланги. Какое уж тут счастье – любой, чье лицо носит отпечаток возраста, считает тебя сопляком. Молокососом неопытным. Желторотиком глупым. Ты ведь сейчас именно так обо мне думаешь, Бонкер? Ах, нет? Тогда почему ты отводишь глаза, словно тебе так хочется разглядеть колодезный сруб прямо сейчас? Почему ты не глядишь на меня?

Потому что пытаешься мне лгать. Снова. Как когда-то.

– Хочешь, не хочешь, а зимовать придется…

Зимовать? Вранье! Не зимовать ты здесь собрался, Бонкер, а умирать! Иначе предложил бы мне остаться с тобой на зиму.

А ты меня отпускаешь – вместе с Младшим! Кто же заживо с душой расстанется? Ты просто не хочешь умирать у меня на глазах!

Но кто тебе сказал, что ты умрешь, Бонкер?

Да, лет тебе по людскому счету немало. Мы с тобой ровесники. Только я тебе об этом не говорил и не скажу. Ты ведь тоже мне не сказал, что хоронить себя собрался. Ну кому ты врешь, кого обмануть пытаешься, Бонкер? У нас ведь одна душа на двоих. И ты вздумал меня морочить? И надеешься, что у тебя получится? Самого себя обмануть, и то легче. А меня – даже и не пытайся!

Умирать собрался? Бонкер, ну как же ты еще не понял…

Ты ведь слышал легенды о том, что любовь, соединяя эльфов с людьми, дарит людям вечную юность и бессмертие? Наверняка слышал. А если и нет – что за беда? Главное, что это правда. Спросишь, какое она имеет к тебе отношение? Так вот – никакого. Ты не юная красавица, а я не пылкий влюбленный. Иное нас соединяет. Совсем иное.

У нас с тобой одно ларе-и-т’аэ, одна душа на двоих – неужели ты забыл?

Наверное, забыл, раз умирать вздумал. Наверное, тебе это кажется естественным – ты же мне душу отдал, Бонкер. Думаешь, раз отдал, то и остался ни с чем? Как бы не так. Душа – не кошелек, чтобы отдать и остаться с пустыми руками. Одна она у нас с тобой, Бонкер. Одна на двоих. И этого ничем не переменить. А если она у нас с тобой одна, как же ты мог помыслить, что умрешь раньше меня? Как тебе только в голову пришло, что твой путь кончается нынешней зимой? Он только начинается. Ты будешь жить долго, Бонкер. Так долго, что сам удивишься.

Но я не скажу тебе этого сейчас. Чтобы впредь неповадно было меня морочить. Я уйду, как ты желаешь, и оставлю тебя зимовать. А весной я вернусь, и мы с тобой поговорим иначе, Бонкер.

По душам поговорим.

* * *

Весна, до которой Бонкер и не чаял дожить, выдалась на диво ранняя и светлая. Дороги просохли быстро, и распутица окончилась, толком не успев начаться. Молодая трава так и рвалась из земли, так и тянулась к солнцу. Уже и по веткам брызнуло первой листвой. Птицы гомонят, охорашиваясь перед своими пернатыми избранницами. А небеса над этим гомоном такие ясные и тихие, словно только поутру на свет появились, и теперь глядят на землю и все не наглядятся никак.

Самое время в путь собираться.

Вот только куда ты пойдешь, Бонкер? Ты ведь теперь один остался. Да нет, не один даже – ты ведь теперь только половина себя самого. Полчеловека далеко не уковыляет. Да и зачем?

Сам ведь себя прежде времени похоронил, своими руками душу из себя вынул – так и куда теперь подашься, Бонкер? Некуда тебе идти. Вот и стой да на дорогу любуйся. Только тебе и осталось, что любоваться. А устанешь стоять, присядь на завалинку. В ногах, как известно, правды нет. Для тебя – уже нет.

Что-то настойчиво ткнулось под колено сзади.

– Мурррр!

И еще раз, настойчиво:

– Мурррр! Мяу!

Бонкер нагнулся погладить приблудного кота – и обомлел.

Кот был огромен. Кот был великолепен. Наглый, лохматый и развеселый. Явный знаток и ценитель хорошеньких кошечек и ветеран множества драк. Левое его ухо срослось неровно. Ну конечно – разве такой кот может ходить по свету с целыми ушами? Хоть одно, а непременно драное. И хвост драный. И глазища лучезарно нахальные. А держится-то, держится – будто и дорога, и дом этот, и вообще все кругом ему принадлежит, и сам он здесь по праву.

А как ему еще держаться, если нити от лап и головы идут к новенькому коромыслу-ваге, а вага – у Иланги в руке? В левой. Потому что правую его руку Младший никаким котам, даже самым наглым, не отдаст нипочем, даже и не просите.

Как был эльф несносным, так и остался. И походка совсем не переменилась. Все та же – кошачья, неслышная.

– Конечно, остаться дома – твоя воля, не спорю, – объявил Иланги с неимоверной серьезностью. – Но сам подумай – что за дом без кота?

Никаких тебе «здравствуй» или «как поживаешь». Ну да что с несносного эльфа взять!

– Что за кот, если он ни разу из дома не удерет? – проворчал в ответ Бонкер.

– Вот и я так подумал, – усмехнулся эльф. – С какой стати вам с ним дома сидеть?

Бонкер протянул руку, и коромысло драного кота-забияки легло в нее так естественно, словно там ему самое место.

– Кстати, его зовут Старший, – невинно примолвил эльф, блестя глазами.

Бонкер расхохотался.

– Где ты его раздобыл? – отсмеявшись, спросил он.

– Это не я его раздобыл, а он меня, – махнул рукой Иланги. – Сам приблудился. Все канючил – познакомь его с тобой да познакомь… ты даже не представляешь, как он умеет канючить!

– Думаю, что все-таки представляю, – фыркнул Бонкер.

Он уже разглядел на руках эльфа так пока и не сошедшие мозоли – и дальше расспрашивать, откуда взялся кот, не стал. Только сглотнул внезапный комок в горле.

Ты ведь не только мастерство, ты ведь душу вложил в Старшего, хотелось сказать Бонкеру. Но он не сказал ничего. Только поднял кота на руки и прижал к себе.

Младший тем временем переминался с лапы на лапу.

– Послушай, – наконец произнес он. – Вы со Старшим не вздумайте удрать от нас втихомолку. Все равно найду! И Старшего за загривок оттреплю!

– Это кто еще кого оттреплет! – с достоинством возразил кот, восседая на руках у Бонкера.

– Подумаешь! – надулся пес. – Зато я знаю, куда мы направляемся!

– Ну и куда? – поинтересовался Бонкер.

– Пронимаешь, – ответил вместо Младшего Иланги, – в Долине эльфов нет ни одного кукольника. Столько эльфов – и ни одни не видел кукольного представления. Безобразие, верно?

– Безобразие, – подтвердил Бонкер. – А ты куда смотришь? За всю зиму так ни разу и не побывал в Долине?

– А я, – произнес эльф твердо и спокойно, – тебя ждал. Без тебя в Долину идти – душу напополам рвать. Одна она у нас на двоих, Бонкер. Одно ларе-и-т’аэ. Все равно, только ли Младший или со Старшим вдвоем – а ларе-и-т’аэ одно. Не пойду я в Долину без тебя.

– А я разве отказываюсь? – тихо сказал Бонкер.

Кот завозился у него на руках, устраиваясь поудобнее.

– Ух, ну мы этим эльфам и покажем! – радостно завопил он.

– Что за манеры! – ужаснулся Младший. – Никакого воспитания! Вот я тебе как дворянин скажу…

– По-моему, – заметил Бонкер, – эти двое разгильдяев никому в Долине заскучать не дадут.

– Это точно, – кивнул Младший. – С нами не соскучишься. Верно, Иланги?

Андрей Уланов.Ночные загадки.

Старший инспектор Мэтьюс – личность весьма беспорядочная даже для человека. Он постоянно забывает надеть шляпу или повязать галстук, его запонки обнаруживаются в самых неожиданных местах участка, карманно-башенные часы или спешат на пять минут, или опаздывают на пятнадцать, а месяц назад он явился на службу в домашних тапках. Но при этом вечернему ритуалу «инспектор собрался домой» мог бы позавидовать любой гном, а уж эти коротышки знают, как быть помешанным на пунктуальности.

Прежде всего Мэтьюз аккуратно закручивает чернильницы, все три. Тщательно, до блеска, протирает перья ручек, укладывает их в самодельный чехол и затягивает горловину. Следующий пункт – заточка карандашей, затем идет вытряхивание пепельницы, пересчет бланков… тут я обычно не выдерживаю и начинаю клевать носом, пока звяканье чашки не прогоняет сон.

– Уф, кажется все, – промокнув лоб, старший инспектор убрал платок в карман, оглянулся в поисках котелка, – в очередной раз забытого дома, – печально вдохнул и взялся за ручку зонта.

– Не совсем, сэр.

– Гм… я что-то забыл, мисс Грин?

– Да, сэр, – мой вздох был кроток и преисполнен смирения, – ключи.

– Что… ах… – старший инспектор озадаченно уставился на саквояж, в недрах которого упомянутые ключи скрылись несколько минут назад, – ох… сейчас…

Кому-то может показаться, что я попросту издеваюсь над бедолагой. Конечно, если этот «кому-то» ничего не понимает в эльфах. Нам вовсе не доставляет удовольствия наблюдать за страданиями живых существ.

– Вот, прошу вас, – Мэтьюс положил на край стола глухо звякнувшую связку, – теперь, – он с тревогой взглянул на меня, – кажется, все?

– Кажется, да, – успокоила я страдальца. В конце концов, закорючку в журнале дежурств я могу нарисовать и без него. Сейчас же мои мысли все больше занимала печка, буквально по капле выдавливающая из пузатой тушки несколько лишних теплых градусов.

– В таком случае – удачного дежурства, мисс Грин! – раскланялся Мэтьюс и торопливо засеменил к двери.

Развернув ухо, я подождала, пока «бдизнь-шкряб» наконечника зонта о булыжник не затихнет вдали – после чего вскинула руку и щелкнула пальцами.

– Слушаюсь, мисс инспектор! – дежурный констебль уже стоял наготове, с полным совком в одной руке и кочергой – в другой. Как я и подозревала, печь уже почти потухла, но у дежурного имелся козырь в рукаве, точнее, в черпаке. Отлитый из казенной лампы керосин мигом заставил огонь жадно вгрызться в бурые угольные комья.

– Так-то лучше…

– Намного лучше, – кивнула я из-за конторки, пытаясь разобраться в каракулях утренних записей. Согласно директиве суперинтенданта, претенденты на службу в полиции обязаны доказать свое умение читать, писать, а также владеть первыми двумя арифметическими действиями. Увы, на практике эти умения часто были весьма условным понятием. Вот что, к примеру, может означать запись: «Доствлн тело со следми пытлось уйти водврно»? И клякс понаставили. Нет, решила я, выкладывая поверх журнала трубку и кисет, без пары хороших затяжек в этих письменах не разобраться.

Глухо ухнула входная дверь.

– Вечер добрый! – пробасил вошедший, снимая каску. От промокшего форменного плаща почти сразу же потянулись вверх едва заметные полоски пара.

– И вам того же, констебль, – дежурный скрипнул табуретом. – Чай будете, мистер Фрайм?

– Не откажусь.

Фрайм провел рукой по лицу, то ли растирая замерзшие щеки, то ли пытаясь выжать влагу из бакенбард, и присел на скамью, задумчиво глядя, как дежурный возится с пузатым чайником.

– Дрянная нынче погодка, – произнес он. – У реки туман уже наполз… дождь опять же – то ли есть, то ли нет его. В такую погоду добрые лю… добрый народ по домам сидит, носу не кажет.

Что-то царапнуло мой слух в этой фразе… не слова, скорее тон, которым они были сказаны. Конечно, Фрайм вполне мог зайти просто погреться и поболтать с товарищами по мундиру, констебль все же не простой стражник, прикованный к маршруту обхода, словно каторжанин к ядру. Но «владение» Фрайма было едва ли не самым дальним. Да и вообще, как я помнила, этот констебль весьма старательно избегал начальственных взоров.

– А злой… народ?

– В корень глядите, мисс инспектор, – констебль осторожно принял из рук дежурного блюдце с аляповатой «гербовой» чашкой. – Благодарствую. Так вот о чем я. Злыдням в такую погодку как раз самая работа. Налетел из тумана, кошелек сцапал и растворился, поди догони его в этом киселе. По домам, опять же, шарить безбоязненно – соседи не разглядят, тревоги не поднимут…

Вздохнув, я отложила перо.

– Что случилось, констебль?

– Да вот в том все и дело, – Фрайм коснулся верхней губой чашки, помедлил и одним шумным глотком всосал не меньше трети ее содержимого. Как он при этом умудрился не обжечься, осталось для меня загадкой. – Случай-то есть… а как бы и нет.

Наверняка у меня во лбу сейчас ярко вспыхнула руна удивления. Констебль, изъясняющийся загадками, – диковина куда более экзотичная, чем заморские пернатые рептилии в зоосаде.

– Поясните, констебль!

– Вам лучше будет взглянуть на это самой, мисс инспектор, – с виноватым видом произнес Фрайм. – Тут недалече, меньше мили. Склад Хикса, Хикса и Ошкотта, мож знаете?

– У реки? – уточнила я, уже заранее предчувствуя неприятный, да что там, трагический для меня ответ.

– Ну да, – обрадовано закивал констебль. – В проулочке, седьмом, ежли от пристани справа. То есть, записан-то склад на Даркфиш-стрит, но на самом-то деле она в другой стороне получается, просто с именованием путаница вышла, когда магистратскую табличку сорвали…

Мне очень захотелось швырнуть в констебля – или хотя бы просто в стену! – чем-нибудь тяжелым. Я даже начала шарить рукой по столу… наткнулась на трубку… чиркнула спичкой и глубоко затянулась. Знакомый аромат с нотами шоколада и карамели на какое-то время заслонил все прочие запахи…

* * *

…но полностью заглушить отвратительную вонь, конечно же, не сумел. К счастью, на складе рыбу лишь хранили. К разделочному цеху я бы не смогла подойти ближе, чем на полмили.

– Вот, – Фрайм лязгнул заслонкой масляного фонаря, – извольте полюбоваться, инспектор!

Горячий луч заставил туманные клочья неохотно раздвинуться. На потемневшем от вечной сырости дереве отчетливо виднелись свежие дыры, окаймленные клыками щепок – след от сорванных «с мясом» воротных петель. Сами ворота уже успели поднять и кое-как водрузить на место, но грязно-желтые пятна глины пока еще «украшали» большую их часть. Вглядевшись, я без особого труда разглядела и отпечаток вывески на краю лужи.

– Дерево дрянное, прогнило насквозь, – вполголоса произнес Фрайм. – Такой забор, считай, ворам приглашение. Говорил я… кхм, говорили уж хозяевам. А те все откладывали, жалели: доски новые денег стоят, а мы и так еще концы с концами сводим, рыба-то нынче совсем подешевела. Еще и пришучивали, мол, кто эту селедку красть будет, ее и даром-то иной раз не берут, нос воротят. Ну вот и дошутились…

– Кто здесь?! – донесся из-за ограды испуганный возглас.

– Полиция! – констебль, заслонившись ладонью, развернул фонарь на себя, высветив форменный плащ и каску с гербом. – Открывайте.

– Мы не звали полицию! – забавно, но испуг в голосе не пропал, скорее наоборот. – У нас тут все в порядке, вот!

– В таком случае, – я постаралась, чтобы мой голос звучал как можно спокойнее, – вы не будете возражать, если мы все же войдем и осмотримся?

Тонкость дела заключалась в том, что по букве закона мы не могли требовать, чтобы нас пустили за ограду. Для этого нужна санкция коронного судьи, без нее же хозяин имеет право защищать свою «священную собственность» хоть от всей королевской армии. Бывало и такое – в прошлом, когда аранийские короли любили причинять добро неразумным вассалам посредством Очень Больших Пушек.

Впрочем, наш собеседник вряд ли был силен в юриспруденции. После недолгой паузы из-за ограды донеслось быстро удаляющееся шлепанье.

– Подождем, – ответил Фрайм на мой вопросительный взгляд. – Чай не дураки, понимают, что средь ночи без дела не стучаться и просто так мы не уйдем.

И в самом деле, не прошло и пяти минут, как я расслышала звук шагов сразу нескольких человек, а в щелях между досками забора замельтешил тускло-желтый отсвет. Лязгнул замок, калитка справа от ворот вздрогнула с треском и скрипом, будто собираясь вот-вот развалиться, медленно распахнулась.

За ней обнаружились сразу трое. Мужчина лет сорока-пятидесяти, седобородый, в толстом, грубой вязки, свитере с высоким горлом и «рыбацких», с голенищами выше колена, сапогах держал над собой фонарь с закопченными стеклами. Его лицо показалось мне смутно знакомым, но при этом я была уверена, что раньше мы не встречались. Такое лицо трудно не запомнить: обветренное, выдубленное солнцем и просоленное волнами, с перебитым носом, шрамом поперек щеки, очень выразительный, картинный типаж… ну конечно же, сообразила я, именно что картинный. Подобные лица десятками смотрят в морскую даль на полотнах начинающих маринистов.

Стоявший рядом с ним человек лет на десять моложе, нервно теребил концы полосатого шарфа, словно опасаясь, что тот вдруг оживет и примется душить хозяина. Из-за его плеча выглядывал третий человечек, замечательно подходивший под определение «без особых примет» – если бы не огромная свежая шишка посреди лба.

– Что вам нужно? – недружелюбности в голосе «рыбака» хватило бы на троих.

– Инспектор Фейри Грин, – представилась я. – А вы?

– Я Эдвард Хикс! – «рыбак» прокашлялся в кулак, – а это, – он качнул фонарь в сторону «полосатого шарфа», – мой партнер Ошкотт. Ваш констебль может подтвердить. – Фрайм кивнул. – Мы – владельцы этого склада.

– И совершенно не нуждаем в услугах полиц! – торопливо, глотая окончания, добавил Ошкотт.

– В самом деле? – нарочито удивленным тоном уточнила я.

– Именно так, мисс инспектор!

– А скажи, Эдди, – сделав шаг вперед, констебль с очень задумчивым видом потыкал пальцем в дыру на столбе, – что за неприятность с вашими воротами приключилась?

– Пьян возчик не справил с лошадьми, – все так же торопясь, выпалил Ошкотт. – Здел ворота. Мистер Финкли тож пострадал… но, – добавил он, – мы уж все-все уладили. Пробл нет.

– Слышали? – сипло поддержал партнера Хикс. – Проблем нет.

– Ну, раз нет, значит нет, – неожиданно покладисто согласился констебль. – Верно, инспектор?

Утвердительный ответ я смогла выдавить лишь через пару секунд. Конечно, после столько категоричного заявления владельцев склада нам оставалось лишь развести руками. Но… я была готова спорить на месячное жалование против медяка, что троица перед нами чего-то боится… и при этом нагло врет! Ошибки быть не могло, резкий вкус адреналина пробивался даже сквозь рыбную вонь.

И эти взгляды… Хикс не стал закрывать калитку, и когда мы с констеблем пошли назад, я почувствовала, как три пары глаз напряженно-зло буравят наши спины. Лишь спустя полсотни шагов, когда мы окончательно растворились в грязно-белесой мути, позади вновь заскрипели давно несмазанные петли.

– Что скажете, мисс инспектор?

– Странно все это, – пробормотала я, перепрыгивая через очередную лужу. Безымянный «переулок» не обзавелся даже канавками вдоль заборов и сейчас больше напоминал реку, чем дорогу: редкие островки грязи едва выглядывали из воды, – очень странно.

Зачем владельцам склада покрывать грабителей? Неужели те сумели настолько застращать их? Сомнительно… «рыбак», да и его партнер не были похожи на людей, способных прийти в ужас от одной-единственной шишки, да еще на чужой голове. Скорее бы они ответили ударом на удар… я живо представила, как в тусклом свете фонаря сверкают засапожные ножи, широкой струей льется темная кровь. Возможно, это и есть отгадка? Если Ошкотт или Хикс убили кого-то из нападавших… или даже всех незадачливых грабителей, польстившихся на пару бочек сельди… сельди… мысли запрыгали, словно подхлестнутые кнутом. « Кто эту селедку красть будет», – сказал Фрайм. Селедка… в море, далеко от берега. Сотни, тысячи рыбацких суденышек выходят за ней в море и возвращаются, заполненные до краев.

– Контрабандный товар! – уверенно сказала я. – Вот что забрали грабители!

Констебль одобрительно кивнул.

– Было у меня подозреньице, – буркнул он, – давно уже… да только подозренье к рапорту не приложишь, а конь… коньскриб… тьфу, простите, мисс инспектор.

– Конспирировались, – подсказала я.

– Во-во, это самое, – обрадовано кивнул Фрайм. – Я и говорю – только ничего не прознать. Народец здесь себе на уме, а рыбаки так и вовсе чужаков сторонятся, как бесы – святого круга. Поселок-то ихний тут был еще со времен короля Гаральда, это уж потом пошло: верфь, новая пристань, прочие дела. Хикс, он как раз из этих, старых семей, – констебль неожиданно фыркнул, – дворянство местное, тэкскзать. Сами понимаете, мисс Грин, в таких раскладах даже кто чего и знает, молчать будет, что та селедка. Кровь – не водица.

– Но кто-то… ай! – кочка под моим ботинком попыталась разъехаться. Если бы не Фрайм, даже хваленое эльфийское чувство равновесия вряд ли уберегло меня от купания. Все, решено, мое терпение лопнуло – как только получу «ночные» за прошлый месяц, закажу сапоги. Главное, чтобы нашего сапожника удар не хватил. Бифур Траинсон весьма почтенного возраста даже для гнома, мысль об лесной деве в сапожищах может вызывать у него когнитивный диссонанс.

– …кто-то все же проговорился. Грабителям.

– Тож верно, мисс инспектор. Без наводки никак не обошлось. И я вот чего думаю, – обернулся ко мне Фрайм, – ежли парни умные то, канешна, ловить их, что вчерашний дождь решетом собирать. А вот ежли не очень… вы запах-то запомнили?

– Как запах? – непонимающе переспросила я.

– Со склада ихнего, – пояснил констебль. – Я насчет нюха не особенно, но подумал, что вам-то должно здорово шибать!

Появившаяся на моем лице зверская гримаса лучше всяких слов подтвердила: шибало здорово. Даже слишком.

– Ну и вот, – понизив голос, продолжил Фрайм. – Наверняка они товар поскорее сбыть захотят, а в округе подходящих скупщиков не толпа. Как в том годе Длинного Снорри отправили лопатой махать, осталось двое… ну, трое, – поправился он, – Малыш Фокси тоже позариться может, но, говорят, с деньгой у него щас туго.

Идея выглядела вполне разумно – если не брать во внимание, что мне, Перворожденной, отвели роль… собаки? Подойди к норе и скажи три раза «гав»?! За кого это низшее су… человек меня принимает?! Да я…

– Валяйте, констебль! – устало сказала я и, поймав недоуменный взгляд, пояснила: – ведите к этим вашим скупщикам. И не сомневайтесь – я почувствую эту проклятую рыбную вонь за сто шагов, даже с подветренной стороны.

* * *

– Не делайте это!

Окрик вышел похож на взвизг испуганной людской девицы, но эффект возымел – уже почти взявшийся за дверной молоток Фрайм отдернул руку, словно вместо надраенной медяшки оскалилась собачья пасть.

– Что случилось, инспектор?

– Во-первых, – сглотнув, я перешла на шепот, – дверь открыта. Захлопнута, но не заперта, язычок замка не вошел в паз. Во-вторых, из-за нее пахнет вовсе не рыбой.

– А чем? – так же тихо спросил констебль.

– Порохом. И кровью. Свежей.

Фрайм отреагировал сразу, словно бы ждал подобного. Широким взмахом левой он смахнул меня с дорожки, заставив буквально размазаться по стене. В правой же руке констебля тускло блеснула вороненая сталь. Я даже не удивилась толком – сейчас мое внимание поглощали черные полосы уличных теней.

– Видите чего?

Ответила я не сразу. По сравнению со складским проулком, Дайсон-стрит, где стоял дом скупщика, выглядела шикарным проспектом: широкие доски тротуара, торцевая мостовая и целых четыре фонаря. К тому же, ночной ветер, играя с опавшими листьями, разогнал туман, заставив облезлые белые клочья затаиться в подворотнях. Эльф мог бы затаиться здесь, растворившись в скелетах облетевших каштанов – но не человек.

– Нет, – решилась наконец я. – И не слышу.

Констебль кивнул и, опустив револьвер, выдернул из-под плаща свисток. Я едва успела заткнуть уши – Фрайм не пожалел сил. Пронзительная трель сорвала с деревьев птичью стаю, из кучи листьев с испуганным мявом вылетело нечто худое и взъерошенное, больше напоминающее щетку трубочиста, чем животное. Вдохнув, констебль засвистел снова – и через несколько секунд с дальнего конца улицы раздался ответный свисток, а чуть погодя из-за домов послышался еще один.

Отпустив уши, я протиснулась мимо констебля ближе к двери, прислушалась… пока гулкий топот и сипение загнанной лошади не заглушили все прочие звуки. Откликнувшиеся на сигнал Фрайма стражники явно не были чемпионами по бегу. Впрочем, особой нужды торопиться у них и не было, но убедились мы в этом лишь пятью минутами позже.

Мистер Генри Дексло, эсквайр, как явствовало из таблички на двери, уже никогда не будет заниматься «торговлей старинными реликвиями» – и скупкой краденого. Он повис на прилавке, вниз по треснувшему стеклу расползлась темно-багровая полоса. Казалось, он стал очередным экспонатом своей лавки – в дополнение к чучелам совы и лисицы. Королевство старых вещей, страна пойманного в паутину времени. Даже запахи порохового дыма и крови здесь показались мне слабее, чем на улице. Их ноты буквально тонули в затхлом воздухе, сотканном из пыли, плесени, нафталина и сырости. Последний раз я вдыхала подобный букет давным-давно, еще в родном Лесу, когда экспериментировала с маслами пачули.

– Что скажете, инспектор?

– Рыбой здесь не пахнет, – с сожалением констатировала я.

А это значило, что мы имеем сразу два запутанных дела – и гору бумаг, которые придется исписать.

Ответный взгляд Фрайма показался мне… странным.

– Так оно и есть, раз вы говорите, мисс Грин, – произнес он. – Только… я все ж думаю, неспроста это. – Глядите: – указал он на пол, – ножик-то.

– Это маскот, старинный гномский кинжал, – педантично уточнила я. Побелевшие пальцы Дексло застыли буквально в дюйме от рукояти, словно покойник до последнего мгновения пытался дотянуться до тускло поблескивающих камней навершия. Подделка, разумеется: даже в свете фонаря мне было видно, что «камни» – стеклянные, а лезвие и рядом не лежало с легендарным подгорным булатом. Дешевая современная штамповка и травление. Глупо пугать кого-то серьезного подобной железкой, но Дексло попытался – и это стало последней глупостью в его жизни.

– Вот я и говорю, сурьезный ножик-то, – продолжил констебль. – А покойник все ж был не тот человек, чтобы с полуслова за жывопыр хвататься. Поспорил он с кем-то крепко… и не из тех, что к нему обычно шастали.

– То есть, – мысленно я сделала стойку, – вы подозреваете, что мы имеем дело не с простым совпадением?

– Есть такая мыслишка, мисс инспектор. – Фрайм, сдвинув на лоб каску, поскреб затылок. – И вот чего… вы с Обайей, – констебль махнул на второго из прибежавших стражников, – обождите здесь… недолго.

– Надеюсь, не до утра, – пробормотала я ему вслед. Хоть эльфам и не свойственна гномская манера цепляться за каждую секунду, но люди зачастую трактуют подобные «растяжимые понятия» слишком уж вольно.

В этот раз «недолго» растянулось всего лишь на час с четвертью – если найденные мной на полке песочные часы не врали совсем уж безбожно. Время первого ночного ленча, но, к сожалению, констебль не догадался захватить из трактира хотя бы парочку бульонных пирожков. Горячих свежих пирожков, которыми так соблазнительно пахла куртка, удерживаемая Фраймом за ворот. От находившегося в ней человека шел куда менее приятный запах джина и кислых огурцов.

– Что скажешь, Малыш?

– Это Генри там разлегся, да? – наш новый гость громко икнул. – Ну и дела… но, ик, я не при них, в смысле, ни при чем, слово джентльмена! Кого угодно спросите: я весь вечер просидел в «Черном коне», из-за стола вставал токо, чтоб отлить. И вообще, мы с Генри были этими, как его…

– Конкурентами! – рыкнул Фрайм и для верности еще раз встряхнул свою добычу, словно лиса пойманного кролика. – Не корчи тут безутешного друга, Малыш. Все знают, что вы с Дексло были на ножах после той истории с жемчужным ожерельем.

– Мы… – не договорив, Малыш неожиданно рванулся к выходу. Ткань затрещала, но выдержала. От рывка скупщик отлетел назад, звонко приложившись затылком о стену, сполз вниз… и зарыдал.

– Я-а-а тут ни при чем! Поверьте… Дексло… я хотел выпихнуть его из бизнеса-а-а, но не убива-а-ать. Констебль, сэр… вы же знаете, так дела не делаа-а-ают. Старый скряга просто не сошелся с кем-то в цене, вот и напоролся на нож.

– Его застрелили! – сказала я.

Малыш поперхнулся слезами, вскочил и принялся озираться. Ну да, запоздало сообразила я, у людей же сумеречное зрение значительно слабее, и угол, где я стояла, для Малыша казался лишь сгустком тьмы. И вдруг эта тьма начинает говорить, да еще нечеловеческим голосом…

Фрайм, тяжело вздохов, сграбастал скупщика за лацканы. Хлоп! Голова Малыша мотнулась, словно у куклы на веревочке, он попытался что-то пискнуть, но вторая пощечина вбила звук обратно в глотку.

– А теперь, – констебль подтянул Малыша вплотную к лицу, – послушай меня очень внимательно. Пару часов назад кто-то из ваших с Дексло знакомцев выпотрошил склад Хиксов. Догадываешься, чтомогли там взять?

– Контрабанду, – хрипло выдавил Малыш. – Бижутерию всякую… кружева.

– Хороший ответ, молодец, – похвалил его констебль. – Теперь пошевели мозгой еще немного. Склад – это был раз. Два – когда в лавку Дексло явился кто-то и стал задавать старине Генри разные неприятные тому вопросы. Кто-то новый, со стороны… иначе бы Генри не схватился за нож. Мне вот кажется, – Фрайм понизил тон, перейдя на доверительный шепот, – что наш покойный друг умер слишком рано, не успев ответить. А значит, его гость сейчас ищет следующего в списке. Смекаешь, к чему я клоню?

– Я в эту и-игру не и-играю, – Малыш попытался отвернуться, но констебль умело «держал» его взглядом, глаза-в-глаза, – мне товар не предлагали, кто Хиксов обнес, я без понятия.

– Дексло наверняка то же самое говорил. – Аккуратным, почти нежным движением Фрайм ухватил скупщика за волосы и развернул к мертвецу. – На, полюбуйся на него! И подумай, комуты хочешь отвечать, хорошенько подумай.

– Я-а-а…

– Кто. Мог. Ограбить. Хиксов? – слова констебля гулко падали в тишину, словно тяжелые камни в черноту омута. – Банда мамаши Грейс? Братцы гоблины? Смейзи? Старик Нид опять взялся за старое? Ну же, Фокси…

– Смейзи, – скупщик облизал пересохшие губы. – Я слышал… он где-то раздобыл пароконную телегу.

– Где сейчас его нора?

– Не знаю, клянусь…

– Знаешь, – перебил Малыша констебль. – Знаешь… и скажешь. А потом будешь молиться, чтобы мы успели туда первыми.

* * *

Для столь наглых – и удачливых – грабителей домик выглядел на удивление неказисто – маленький, из потемневших от времени бревен, с черной дырой в прохудившейся крыше. Я даже засомневалась, верно ли мы выбрали. Но все приметы сходились: зеленый забор с одной стороны, загон для гусей с другой, над примыкавшими к фасаду воротами во двор приколочено сломанное весло.

– Ежли все сложится, – возбужденно шепнул Фрайм, – возьмем голубчиков тепленькими!

Шептал он абсолютно напрасно – даже я с трудом разобрала его слова сквозь собачий лай.

– Прямо, хе-хе, в постельках.

– Надеюсь, констебль! – сухо отозвалась я, не став уточнять, насколько слабым было это чувство. Конечно, будь здесь отряд «лесных теней»… но мои нынешние спутники «крались» даже не громко, а оглушительно, громче мог быть разве что полковой оркестр. Комедия, да и только, жаль, некому собрать с публики деньги за билеты.

– Главное, дверь с ходу вынести, – продолжил констебль, – а там уж… давайте, парни, – обернулся он к стражникам, – надо взять с разбегу…

– Тихо! – шикнула я.

Показалось или нет? Собачий лай стал стихать, самые дальние шавки успокаивались, но ближайшие продолжали бесноваться, посылая нам все тридцать три проклятья и гремя цепями. На этом фоне раздавшийся в доме звук был едва различим – тихий то ли скрип, то ли щелчок. Вот он повторился, сквозь щель в ставнях мелькнул красноватый огонек.

– Навались! – уже не скрываясь, а наоборот, надсаживая глотку, заорал констебль. Стражники бросились к двери, при этом один, поскользнувшись, едва не рухнул в грязь и схватился за товарища. Даже в лунном свете я отчетливо увидела, как побагровел Фрайм, видя, как его абордажная партия шатается и машет руками, словно вывалившиеся из кабака пьянчуги. Он разинул рот – и в этот миг дверь будто взорвалась изнутри. БАХ! Бах! Бах! Бах! Целая метель щепок разыгралась над крыльцом, сквозь дыры наружу торопливо протиснулись клубы сизого дыма. Упав на колени, я зажала уши, как раз вовремя, чтобы уберечь их от грохота ответной пальбы. Фрайм, скалясь, прыгнул к стене рядом с дверью, вытянул руку с револьвером и трижды нажал спуск. За изрешеченными досками охнули, что-то тяжелое глухо ударилось о пол, затем раздался треск ломаемого дерева, что-то стеклянно-звонко лопнуло… словно внутри дома бушевал разом ослепший, но еще могучий зверь, в приступе ярости круша и сметая все на своем пути. Вот снова раздался треск, за ним – низкий, вибрирующий металлический лязг, сдавленные проклятья… надсадный скрип дверных петель и полный тоскливой злобы вопль.

– Черный ход! – крикнула я. – Они убегают через двор!

«Не все», – тут же сообщило мне соседнее оконце, разлетаясь красивым сверкающим веером осколков и щепок.

– Обайя, Хиггинс, что встали?! – обернувшись, рявкнул констебль. – Живо за ними! Да не туда, идиоты, вверх по улице! Они наверняка бегут к лодочной пристани! И свистите, чтоб вас, во всю глотку свистите!

Особого энтузиазма приказ у стражников не вызывал – но вид гневно рычащего и размахивающего оружием констебля помог им принять верное решение и даже вдохнул сил для весьма резвого старта. Правда, запала им хватило лишь до поворота – исчезнув с глаз долой, свитуны стали удалятся заметно медленней.

– Инспектор?

– В доме остался еще один, – доложила я. – Напротив двери, чуть правее. Дышит с трудом, тяжело, кажется, вы его задели.

– Один, – повторил Фрайм. – А выстрелов было четыре. Мисс Грин, – констебль придвинулся ко мне почти вплотную и горячо зашептал: – я отвлеку его, а вы обойдите дом и попробуйте зайти через двор. Как окажетесь внутри – швырните чем-нибудь, только подальше от себя. У него последний заряд… если он его истратит, мы выиграли.

«А если не истратит?», – молнией промелькнуло у меня в голове. Или заметит меня… услышит… почувствует? Ну что за дурацкий план, только человек мог придумать подобную глупость!

– Хорошо! – удивительно, но мой голос почти не дрожал. – Так и сделаем!

К счастью, убегавшие оставили заднюю дверь настежь распахнутой – иначе пролезть в дом бесшумно я смогла бы, разве что устроив подкоп. Впрочем, темный и узкий коридор и без того напоминал «тропу ловушек». Опрокинутое ведро я заметила, ночной горшок – учуяла, как и валявшуюся на боку медную купель, а вот закрывавшую вход в коридор занавеску почти нащупала, едва не попытавшись пройти насквозь сгусток неожиданно плотной темноты. Хорошая шерстяная ткань, плотная… наверняка краденая.

А за ней был свет.

Тонкий язычок огня в масляной плошке предательски дернулся, когда следом за мной в комнату проскользнул холодный ветерок. Я скорчилась за перевернутым столом, чувствуя, как буравит полумрак злой напряженный взгляд. Наконец давящее ощущение пропало, и я решилась выглянуть из-за укрытия.

Судя по запаху от разбросанных одеял и прочего тряпья, здесь ночевали трое или четверо: на кровати, на сдвинутых лавках у окна и просто на полу. Спали… а потом вскочили, заметались, обезумев от страха, натыкаясь друг на друга, ломая и снося все, на своем пути к спасению – и, наконец, вырвались и бросились бежать, подгоняемые слепым ужасом. Интересно, кого же они такбоялись – и почему, подумала я, уже знаю, где найду ответ.

Вдоль дальней от печи стены выстроились продолговатые ящики, отчетливо пахнущие сталью, маслом… и рыбой. Один ящик был вскрыт, в темной глубине поблескивало что-то металлическое, продолговатое…

…очень похожее на револьверную винтовку в руках человека у входа. Он привалился к стене, на белой ночной сорочке мокро поблескивало темное пятно. Шипящее, сквозь сжатые зубы, дыханье то и дело перебивалось невнятной скороговоркой, то ли молитвой, то ли богохульствами.

Я перестала быть. От инспектора полиции осталась лишь ушастая тень, плавно и беззвучно перетекавшая от одного укрытия к другому. Вот она прильнула к печи… осторожно подняла из россыпи на полу длинное полено. Примерилась и размахнувшись, ударила. В последний миг человек все же успел дернуться – то ли заметил движение, то ли ощутил колыхание воздуха – но слишком поздно. Удар пришелся точно по пальцам, незадачливый грабитель взвыл, уронил винтовку, попытался схватиться здоровой рукой за пострадавшую конечность, но снова не успел. Фрайм уже ворвался в дом, ревя, словно раненый носорог… и не только ревя – таранным ударом в исполнении констебля мог бы заслуженно гордиться любой корабль флота Ее Величества. Грабитель отлетел на добрых три фута, упал, Фрайм бросился за ним, споткнулся, и рычащий клубок покатился от стены к печке, старательно перемалывая по дороге останки мебели. Я прыгала рядом с поленом наготове, но скорость вращения была слишком высока: каска полицейского, рыжие космы, снова каска, снова Смейзи, ох, едва не ударила по лысой макушке, но это просто констебль потерял каску. Опять Смейзи, опять констебль опять… бац!

Клубок замер. Оказавшийся сверху грабитель медленно, словно играя для взыскательной публики, отвалился на бок. Фрайм несколько секунд продолжал лежать, затем сел и принялся старательно растирать горло.

– Шуть не придушил, шкотина! – доверительно поведал он. – Шамую капельку. Шпашибо, мишш иншпектор!

– Угу.

Прокашлявшись, констебль неуклюже встал и, шатаясь, прошел к ящикам вдоль стены.

– Вот, знашит, как. Интерешные… кружева.

– Там еще и динамит, – указала я на один из нижних ящиков. – Полный джентльменский набор. Страшно подумать, что могло бы случиться, попади этот груз… по назначению. Этой ночью, констебль, вы спасли не один десяток жизней. Да-да-да. Вы, – закончила я, – вели себя как настоящий герой.

– Будет вам, инспектор, – явно смутившись, буркнул Фрайм. – Ну какой из меня герой. Я всего лишь обычный человек, работу свою сполняю…

«Обычный человек», – эхом отозвалось у меня в сознании – и память услужливо дополнила фразу на свой лад. «Обычный человек соткан из пороков и недостатков», – написал однажды великий эльфийский философ. Он, конечно же, был не прав, но…

Взгляд словно бы сам по себе опустился, скользнув по мокрому, в белесых потеках известки форменному плащу – и замер, уцепившись за полированный изгиб торчащей из кармана рукояти. «Рут» сорок первого калибра, не самая удачная модель, их не делают больше – но пять лет назад тогдашний комиссар столичный полиции, соблазнившись дешевизной, закупил несколько сотен штук. «Для особых обстоятельств» – по правилам стражникам положена лишь дубинка, чтобы хоть на пару дней взять из хранилища оружие посерьезней, нужно состряпать оченьубедительную бумагу. Наверняка констеблю было совсем непросто заполучить револьвер… так пригодившийся нам этой ночью.

Догадки возникали одна за другой, тихо щелкая, словно прокручиваемый барабан.

Мог ли констебль знать о «рыбной» контрабанде? Опытный служака, почти десяток лет «опекающий» этот участок… почти наверняка он был в курсе происходящего. И, скорее всего, не бескорыстно. В конце концов, что такого уж страшного в том, что несколько белошвеек сэкономят пару монет! А уж знатному щеголю тем более не важно, есть ли на его кружевах акцизные печати. Но запах денег кружит голову и вызывает жажду. Настал день, когда контрабандистам захотелось большего…

Другие деньги – другой риск. Оружие и взрывчатка нужны тем, кто стреляет и взрывает, то есть анархистам и прочим «борцам за свободу». Это уже политика, это «высшая измена», меньше, чем на жизнь, в эту игру не играют. Но просто сдать «рыбаков» нельзя, им ведь тоже найдется, что рассказать про констебля Фрайма. Действовать надо иначе, тоньше… по-эльфийски, мысленно восхитилась я. Там словечко, сям слушок, тут – сплетня… умные в грабители не идут, а из жадных дураков рано или поздно кто-нибудь клюнет на приманку. И тогда останется лишь обеспечить себе надежное алиби. А для этого лучше взять кого-то наивного, неопытного, совсем ничего не понимающего в тонкостях людских дел.

Наклонившись, констебль поднял оброненную Смейзи винтовку и большим пальцем чуть отжал курок.

– Так и думал, что сберег он один выстрел! Хитрый гаденыш-то… ну ничего, уж теперь он попляшет. Кайлу́-то все равно, хитрый ты или не очень, оно тюк да тюк.

А если с алиби выйдет заминка, то свидетеля можно и сбросить с игровой доски, холодея, осознала я.

– Вы уж простите, инспектор, что так вышло…

Тусклый масляный блеск отраженного света на кружке дульного среза был похож на отблеск змеиной чешуи. Словно кролик, я глядела на черноту, из которой в любой миг могла выпорхнуть смерть. Яркая, красивая, с пышным хвостом полыхающих искр…

…моя смерть.

– …и в мыслях не было, что дело такобернется!

Люди плохо видят в полутьме, а запахов почти не различают. Уверена, Фрайм так никогда и не узнал о моем страхе.

– Все в порядке, констебль! – для человека мой голос должен был казаться веселым и беззаботным. – Я… люблю разгадывать загадки по ночам.

Анна Игнатенко.The smart, the stupid and the dead.

– Нет, сэр, вы не можете объявить это имущество своим.

– Но почему?! – юное дарование отчаянно взмахнуло руками. – Хозяин его бросил!

Я тяжело вздохнул.

– Потому что хозяин против.

– Но он мертв! Разве это не делает данную вещь ничейной?

Странная конструкция в углу кабинета слегка пошевелилась.

– А чего это вы решили, что я мертв?

Кладоискатель даже задохнулся от возмущения:

– Да вы… да я… только посмотрите на себя! Кости и… кости! И железяки торчат! Чтобы кости не распадались.

– Ну и что?

Юноша молитвенно протянул ко мне руки:

– А никак нельзя доказать, что он мертв? Может, пусть врач его освидетельствует?

Это становилось скучным.

– Сэр, по законам этого штата подобная процедура не возможна при прямом отказе пациента. А я думаю, что он откажет. Да, мистер Рольфо?

Конструкция слегка кивнула. Что-то скрипнуло.

– Откажу. Не хочу осмотра у врача. Не нужен мне врач.

Я развел руками:

– Увы. Если вы, сэр, не собираетесь начать карьеру вора, то все найденное вам лучше оставить здесь.

На юношу было жалко смотреть, но я действительно ничем не мог ему помочь. Разве что дотащить имущество нежелающего успокаиваться мистера Рольфа до кладовой.

На прощанье кладоискатель нежно погладил бок старого сундука, выкопанного им в заветной лощине, и отправился ловить попутку до границы. С этим у нас проблем обычно нет.

А вот с мистером Рольфо проблемы намечались. Так как грешный сундук притаскивали ко мне седьмой раз, я решил больше не отдавать его законному владельцу.

Владелец был обескуражен.

– Что? – внутри мертвеца все хрипело и скрипело – но, это – мое!

– У вас есть подтверждающий документ?

– Это перешло мне по наследству от… от…

– От мисс Эмилии? – я решил помочь забывчивому собеседнику.

– Да! И было оглашение завещания, и…

Договорить мистер мертвец не успел. Дверь кабинета распахнулась (в который раз за день!), и нашу компанию пополнила дама средних лет весьма примечательно наружности.

– Здравствуй, дорогой Ричард! – нежное воркование предназначалось мне. – И ты… наследничек!

Вторая фраза касалась моего собеседника.

– Мисс Эмилия! – я бодренько подскочил и придвинул даме стул. – А мы тут как раз обсуждали судьбу сундука.

– Моего сундука? – делано удивилась дама. – А что его обсуждать? Несите в гостиницу, к Мери, я там остановилась.

Мистер Рольфо заскулил:

– Но тетя! Вы же оставили это мне!

Дама рассмеялась. Если бы у меня в кабинете были колокольчики, они бы сдохли от зависти.

– После моей смерти, наследничек. После моей смерти.

– Но разве вы не?..

Договаривать мистер Рольфо почему-то не стал.

Проводив веселое семейство до двери вместе с пресловутым сундуком (хоть что они там хранят? За одиннадцать лет так и не удосужился посмотреть), я закрыл офис и отправился обедать.

Последние полгода лучше всего кормили у малыша Юлиуса – младшего из удушенных сыновей семейства Джани. Малыш хорошо сохранился, даже язык ему неплохо прооперировали – обычно-то повешенные не могут потом разговаривать, но тут эльфы расстарались. Впрочем, с такими деньгами, которые водились у семейства Джани, даже тролли запоют. Так что, принимая заказ, Юлиус улыбался мне, как живой. Его благодарность за быстрое раскрытие тогодела не уменьшалась. И то, что убийца братьев Джани так и не доехал до тюрьмы – не моя вина. Я прилагал все усилия! Разве что не стал ему родной мамой! Впрочем, именно родная мама его и достала. У нее всегда был хороший глаз. И лучшие патроны. И, после того как она, по милости родного сына, пролежала полгода на чердаке, никакие сантименты не могли ей помешать.

Как только принесли заказанное, я очертил вокруг столика круг и почти успел его замкнуть. Почти… Ах, как хотелось спокойно пообедать! Но нет. Всегда найдется кто-то готовый испортить обед помощнику шерифа. В этот раз это были двое живых и некто, умерший настолько давно, что от него осталось одно приведение. Я с интересом рассматривал облачко, из которого иногда выныривал улыбающийся череп. Если и такие начнут утверждать свои права на прижизненное имущество… А я тогда буду просить их расписываться в протоколах. Распишешься – бери свое. Не смог – не бери.

– Господа, у меня обед.

Живые, кажется, смутились. Им что, действительно в голову не пришло, что я не захочу говорить о работе здесь? Смешные!

– Мы зашли в ваш офис, там никого не оказалось. Какая-то дама подсказала, где вас можно найти…

Я приятно улыбнулся.

– В офисе. Меня можно найти там. Через полтора часа. Разрешите…

Я легонько пихнул назойливого просителя и одним движениям замкнул круг. А вот вам! Обед – это святое!

Живые растерянно топтались за границей круга и, кажется, что-то говорили. Даже махали руками. Я принялся за первое, но не перестал за ними наблюдать. Признаться, мне было интересно – что же они теперь будут делать? Разумнее всего было бы отложить дела и пообедать. Ведь наверняка… что это они делают? От удивления я даже отставил тарелку.

Облачко, бывшее когда-то человеком, «уселось» на руки живому и принялось странно елозить и будто даже подпрыгивать. Потом вдруг накренилось и резко взмыло вверх.

В руках у живого остался череп и какая-то кость. А освобожденное от остатков плоти сознание (или как это сейчас называется?) поплыло в мою сторону, легко пересекло границу отчуждения, и едва не приземлилось в салат. Впрочем, вовремя свернуло в сторону вазы с цветами.

– Приятного аппетита.

Я не нашелся, что ответить. Ругаться уже не было смысла, да, и, скажем честно, когда мертвый по собственной воле расстается с остатками плоти – значит, дело серьезное. Ради простого права собственности на это никто не пойдет.

– И вам доброго дня. Как цветы?

Облачко повозилось и чуть вольготнее раскинулось на букете.

– Пахнут, – голос привидения оказался на редкость писклявым. То ли модель неправильно подобрали, то ли на обслуживания поскупились. Вообще-то эльфы качественно оживляют. Если руки – то руки. Если голос – то голос, а не этот мышиный писк.

Я вернулся к супу. Задавать вопросы не хотелось. И так все расскажут. И наверняка не один раз.

– Господин шериф, нам нужна ваша помощь…

Пришлось отложить ложку.

– Я не шериф. Я помощник шерифа.

Мертвый будто вздохнул:

– А где мы можем найти шерифа?

– Нигде. Он еще в пятьдесят седьмом в Альвхейм отправился. Налаживать работу таможенной службы.

Привидение пригорюнилось. Мда, раз обязательно шерифа хотели, значит, точно дело серьезное. И о наших порядках явно не знают. Что ж, пойду на встречу.

– Но у меня есть письменный приказ, который дает мне массу полномочий. Что у вас случилось?

– У нас объявились наследники Вильгельма Глупого…

Я подавился булочкой. Вот и проявляй внимание к проблемам приезжих! Кто меня за язык тянул насчет полномочий? Но, может, все не так страшно, и я зря драматизирую?

– И что они хотят? Наследники?

Привидение покачалось на букете.

– Корону, конечно. Мою Корону хотят.

А я то думал, что сюрпризы закончились.

– А, вы простите, кто?

Облачко чуть приподнялось и будто даже приосанилось:

– Вильгельм Глупый. Последний Император Атлантиды.

Я слегка кивнул и молча вернулся к еде. Итак, что я знаю об этом пресловутом монархе? Родился, воцарился, правил, отказался от монархии, передал власть парламенту, был прирезан кем-то из наследников. В промежутке между отречением и смертью успел припрятать Императорскую Корону, артефакт, якобы отвечающий за верность подданных ее владельцу.

Надо сказать, что было это все почти семьсот лет назад, когда никаких эльфов с их послежизнью и в помине не было. Так что, судя по состоянию тела, дядю благополучно похоронили, он пролежал в земле, сколько дали, потом пришла Волна, и Атлантиды не стало, потом пришли эльфы, и кто-то притащил им его старые кости.

– Господин Император, а кто эти люди? – я кивнул в сторону живых. По-хорошему уже давно стоило пустить их в круг, но я надеялся сначала немножко разобраться с проблемой.

Облачко покружилось на месте.

– Мои… наследники. Кто-то там.

– Но это не они хотят вашу Корону?

– Нет! Они хотят чтобы ее не нашли их… родственники.

– Тоже ваши наследники?

– Да. Тоже мои наследники. Более… ранние. Они еще Волну помнят.

Я прикинул. Лет триста старичкам, не меньше. Наверняка росли на легендах о Великой Атлантиде, мечтали о восстановлении справедливости.

Ох уж мне эти мертвые! Почему им кажется, что послежизнь лучшее время для исполнения самых тайных желаний?!

– Господин Император, а вы знаете, где Корона?

Облачко смутилось.

– Думаю, что знаю. Все… так изменилось!

Я кивнул. Ну да, «изменилось», это он очень мягко сказал. По современным меркам Атлантида не была таким уж большим государством, так, пару штатов, и Волна по ней хорошо прошлась. Где-то в этом месте была столица – небольшой городишко, в половину того, что есть сейчас. Хотя тот, что сейчас, совсем молодой – сто лет назад тут еще ничего не было. Разве что болото. Оно и сейчас недалеко – город в него разве что не погружается. А в период летних ливней – так и погружается.

– И теперь вы хотите эту корону найти раньше наследников?

Облачко покивало.

– А они знают, где искать?

– Да. Я… карту нарисовал… Тогда еще.

Я хмыкнул. Карта – это хорошо. В каком-нибудь другом месте. Там, где не было огромной «Волны из воды, земли, пространства и самого времени», если цитировать учебники наших остроухих друзей.

– А где они ее нашли?

– У меня под головой.

– А как они вас нашли?

– Они помнили…

Я рассеяно кивнул. Могила Последнего Императора – легко запомнить. Ладно, обед это хорошо, но, похоже, пришло время с живыми поговорить. Потому что полагаться на слова того, кого при жизни глупым прозвали, как-то… неумно.

Разорвав круг, я вежливо поклонился новым знакомым. Все-таки наследники Императора, кто знает, как оно дальше сложится.

– Хороший день, господа. Предлагаю вернуться в офис шерифа и обговорить вашу проблему.

По дороге я внимательно разглядывал живых. Совсем молодые, похоже, брат и сестра. Он постарше, она – почти девочка. Зовут Антуан и Вильгельмина. Казалось бы, никаких вопросов, если бы не одно «но»: ушки. У девочки одно ухо было острым. Сразу это было не заметить – вьющиеся волосы и не такое могут скрыть, но я все же не зря свою работу получил. А острое ухо, даже одно, означает эльфов. Или что посерьезнее. Кто-то у них в предках неоднозначный был. Стоп, но ведь одного из их предков я как раз сейчас вижу!

– Господин Император, можно вопрос… интимного характера?

Облачко, удобно устроившееся на плече юноши, благосклонно покивало. Кажется, мое обращение призраку очень льстило. Наследники, как я успел уже услышать, называли его просто Вильгельмом.

– А вы при жизни кем были? Человеком?

Император задумался.

– Даже не знаю. С вашей точки зрения, наверное, нет. Я, видите ли… летать умел.

Я чуть не споткнулся о порог своего кабинета.

– Как?!

– На крыльях – мертвый был совершенно спокоен. – Правда, они не очень хорошо смотрелись – рябые какие-то, перья мелкие. Я помнится, даже покрасить их хотел…

Угу. Покрасить. Крылья. И, действительно, – почему бы не покрасить? В благородный пурпур, к примеру. Он же у нас императорский цвет!

Что ж. Эльфы-серафиды. Мифические почти-демоны. Которых – если верить ученым двух миров – никогда не было, потому что быть не могло.

Мы расположились в моем маленьком кабинете, и я вопросительно уставился на живых.

– Итак, господа. Вы пришли ко мне за разрешением на поиски?

Брат с сестрой переглянулись.

– Да. Мы хотим помочь своему родственнику обрести утраченную собственность.

Я кивнул. Что ж, это хорошее начало. Будем заполнять бланки.

– Господин Император, скажите, при жизни вы кому-нибудь передавали Корону?

– Нет.

– А в вашем завещании она фигурировала?

– Нет.

– И никаких документов, подтверждающих обратное, не найдется?

– Нет. – Облачко отвечало на мои вопросы спокойно и очень уверенно. – Я даже на карте написал «собственность Вильгельма Глупого».

Я поразмыслил.

– Как вы считаете, ваше дело очень важное?

– Да! – это вмешалась юная живая. – Вы не представляете, какой стервой умеет быть леди Эльза! Если только Корона попадет к ней, она самолично обойдет все города и фермы, каждому ткнет Корону в нос и потребует верности! Я читала ее дневники! Она… нехорошая!

Я поразмыслил еще немножко. Выкапывать древние артефакты – плохая идея. С некоторых пор все они оказываются рабочими, даже те, которые раньше были бессмысленными безделушками. Когда эльфы пересекли границу, они принесли в этот мир не только технологии, но и законы своего старого мира.

И множество «якобы волшебных артефактов» оказались на самом деле волшебными.

А если у нехорошей леди, опьяненной возможностью послежизни, хватит сил обойти континент, – что же, каждый будет вынужден принести ей клятву верности? И что будет потом?

– Господин Император, если вы считаете, что ваше дело того стоит, вы можете попросить содействия помощника шерифа, – я поощрительно улыбнулся. – И тогда я смогу оказывать вам поддержку не только…

Договорить я не успел. В наружную дверь сильно постучали. Приложив палец к губам, я нашарил под столом активатор перископа. Интуиция подсказывала, что прежде чем открывать дверь хорошо бы осмотреться.

Двое довольно древних мертвецов топтались на крыльце, и то, что когда-то было небольшого роста леди, сейчас отчаянно колотило в мою дверь клюкой. Я жестом подозвал девушку и уступил ей место возле трубы.

– Это и есть ваши родственники?

– Да! Это Эльза и Марикий Снорлдинсонс! Они заявились в наш дом полгода назад, опротестовали завещание, опротестовали все договора аренды, опротестовали все, до чего дотянулись! Теперь наш дом непонятно чей, мы там жить не можем, впрочем, и они тоже. А потом они ограбили библиотеку и раскопали старый склеп!

– В котором нашли вас? – я вопросительно посмотрел на Вильгельма.

Привидение важно кивнуло:

– И карту!

В это время леди опять постучала в дверь. Как бы мне этого ни хотелось, предстоял не очень приятный разговор.

Я закрыл посетителей в своем кабинете, приоткрыл дверь и пустил мертвецов в офис.

– Нам нужен шериф Атлантиды!

Я поморщился. Какой умник придумал этому городку такое название?

– Мэм, простите, но не могли бы вы представиться?

– Нет, нам нужен шериф Атлантиды!

– Мэм, проблема в том, что его нет на месте…

– А вы кто?

– О, я помощник, и если вам что-то нужно…

– Да, нам нужен шериф!

– Сегодня он в офис не вернется.

– Прекрасно! Мы придем завтра!

Я, кланяясь, проводил гостей к двери. Завтра? Приходите, конечно! Никаких проблем!

Иногда и с помощниками нужно быть вежливыми.

Вернувшись в свой кабинет, я еще раз предложил Последнему Императору обратиться за помощью к помощнику шерифа.

Стоит ли удивляться, что он согласился?

* * *

На поиски Короны мы отправились с утра и на лодке. И, конечно же, в болото!

Атлантида только просыпалась, когда мы четверо погрузились в старую плоскодонку, украшенную знаком шерифа, и, отталкиваясь баграми, отправились в глубь болот. Именно там, среди миль жидкой грязи и острого тростника, покоилась древняя Атлантида – столица государства, последним Императором которого был Вильгельм Глупый. Который сейчас неплохо устроился на тюках с вещами и с интересом изучал самую подробную карту местности, какую я только смог найти за один вечер.

– Друг мой, – обратился он к своему дальнему потомку. – Друг мой Антуан, не могли бы вы объяснить мне вот эти надписи?

Юноша внимательно вгляделся в карту.

– Мокрая пустыня. Это осушенная часть, которая была затоплена одним из летних паводков. Там ничего нет, только лужи.

Привидение задумалось.

– А когда ее осушали, там не нашли каких-нибудь развалин? Мне, кажется, что именно там мог располагаться мой летний дворец.

Брат и сестра переглянулись.

– Мы никогда не интересовались историей…

Вильгельм пригорюнился. Что ж, я подозревал, что наши шансы не так уж и велики. Семейство Снорлдинсонс наверняка подготовилось к своей экспедиции. То есть нашло специалиста, который смог приложить старую карту к новым реалиям. А мы… что ж. Развалины говорите? Древние? Сколько угодно!

Я прочистил горло:

– Что ж, пожалуй, я знаю парочку интересных мест, которые могут оказаться древними развалинами…

Болото – странное место. Пока ты находишься снаружи, оно кажется тебе чем-то зыбким и неинтересным. Но, когда ты оказываешь посреди бесчисленных островков, зарослей тростника, маленьких озер, ям с грязью, то вдруг понимаешь, что вот здесь и сосредоточена жизнь. Та самая – настоящая. Не нуждающаяся ни в какой послежизни, принесенной добрыми эльфами.

Я никогда не был философом, но сутки на болоте – самое то для просветления. Солнце уже приближалось к закату, так что надежды осмотреть развалины сегодня почти не оставалось. Антуан и Вильгельмина аккуратно гребли в указанном направлении, а я улегся посреди вещей и предавался бессмысленному созерцанию. Хорошо все-таки, что шериф отравился в Путешествие! И хорошо, что он там все еще жив, так что его приказы все еще имеют силу. А то, что возвращаться не хочет, – ну так мало ли тех, кто уплыл на родину эльфов и решил там остаться? Это только эльфам кажется, что там стало «ужасно грустно», а обычным людям вполне сойдет. Особенно, если в качестве альтернативы тебе светит исключительно работа шерифа забытой богом Атлантиды. Хотя мне вот светит исключительно работа помощника шерифа этой самой Атлантиды, а я ж никуда не уезжаю…

– Вряд ли это когда-то было дворцом.

Голос Антуана вырвал меня из раздумий. Я внимательно вгляделся в груду камней.

– Почему же. Вон там ворота, там вход в здание, вот эти линии – остатки стены… внутренней похоже. Господин Император, вы ничего не вспомина…

Вильгельм с диким криком сорвался с места, и ринулся к острову, не обращая внимания на нас внимания.

– О мой свет, о мой дом! – вопил мертвый Император.

Мы, воодушевленные, двинулись следом.

– Господин Император, это ваш дворец? – я с интересом смотрел на устроившееся на колоне облачко.

– Да. Это он. Как хорошо! – Вильгельм Глупый гордо оглядел развалины.

– Летний дворец? – с надеждой спросила Вильгельмина.

Облачко будто сдулось:

– Нет. Это главный.

– Тогда чего вы там радуетесь? На столбе?

– Это не столб! Это мой трон. Видели бы вы, как я на него… воспарял.

Мы почтительно помолчали. Император смутился.

– Может, тут поискать? Не Корону, так что-то другое.

Антуан с интересом огляделся.

– Сокровищница? Она же была здесь?

Следующие несколько часов я с интересом наблюдал, как будущие спасители мира от злобной тетушки превращались в обычных искателей сокровищ. Правда, стоит признать, искателей веселых и честных. Все найденные предметы (два возможно драгоценных камня и кусок цепочки с обломком амулета) были разделены «по справедливости», то есть отданы мертвому Императору. Он притрагивался к ним костью и что-то мурлыкал себе под нос.

Так мы и уснули – под мурлыканье мертвого Императора. Охрану я решил не ставить – воровать у нас было откровенно нечего, да и смысла в воровстве давно нет.

* * *

Наутро мы развернули карту и попробовали сличить две реальности – ту, что была до Волны, и окружающую нас сейчас.

Казалось бы, что проще – там, где мы находимся сейчас, когда-то был Главный дворец. Осталось только определить, где относительно него находился дворец Летний и…

Вот только наш главный специалист по древности имел очень смутное представление о дороге из одного своего дворца в другой.

– Полтора дня! Обычно мы ехали полтора дня!

Я терпеливо улыбался.

– Хорошо, господин Император, хорошо. На чем вы ехали?

– На мамонтах, конечно. Приличный Император обязательно должен был уметь оседлать мамонта!

Призрак даже как-то снисходительно покивал черепом.

Наследники переглянулись.

– Мамонты? Они же медленные, как люди! Разве у вас не было динозавров?

– На динозавра только простолюдин сядет!

– Мамонты теплые!

– Динозавры быстрые!

Не слушая странную перепалку, я углубился в карту. Попробуем пойти от простого. После Волны южный полюс уплыл на тридцать четыре градуса на восток. А восток при этом почти поменялся местами с западом, но Отлив потянул его обратно. Правда, не дотянул.

Итак, если вокруг нас столица, а мамонты движутся со скоростью пешехода, но не нуждаются в отдыхе…

– В какое время суток вы обычно выезжали из дворца?

Бесцеремонно перебитый Император вдруг стал почти прозрачным.

– На закате. Мы ехали прямо в черный диск Солнца!

Вильгельмина хмыкнула:

– Черное? Солнце же было синим! Это все знают!

Призрак отмолчался. Он вообще далеко не так много рассказывал о допотопном времени, как я ожидал. То ли наговорился раньше, то ли, столкнувшись несколько раз с классическим «это все знают», перестал пытаться что-то доказывать.

Наследница же не успокаивалась.

– Ведь синим же! Правда, Ричард? Так во всех книгах написано!

Меня открыто втягивали в семейные разборки. Обычно я не велся на подобные маневры, но с некоторых пор понял, что именно простые вопросы больше всего нуждаются в ответах.

– Книги изменились.

– Что?

– После Волны все изменилось. В том числе книги. Ты не знаешь, что было написано в них раньше.

– Но мемуары переживших…

– Память изменилась.

Но девушка не хотела сдаваться.

– Так, может, это его память изменилась! – торжествующе предположила она.

– Нет. Он умер до Волны. Он ее не пережил. Он помнит все, как было, – я еще раз внимательно просмотрел пометки на карте. – Я вижу два места, хоть как-то похожие на развалины дворца. И еще одно, точно являющееся остатками небольшого поселка. Господин Император, выберите две точки из эти трех, пожалуйста.

Растерянный Император аккуратно коснулся костью карты.

– Вот эта и эта. А зачем…

– Значит, поселок. С него и начнем.

Развалин нам предстояло достичь через сутки. В этой части Болота присутствовали течения, так что время от времени я забирал у Антуана шест и прокладывал дорогу. Мы почти уже продрались сквозь линию камышей, когда я увидел его.

Некто, очень похожий на непричесанного кота, сидел прямо на воде и играл на флейте, придерживая инструмент кончиками крыльев.

Музыку я еще не услышал, но прекрасно оценил происходящее – эльфийский вестник просто так никогда не появляется. Кому-то из нас предстояло услышать новости из Альвхейма. Других эти странные создания не приносят.

Я чуть изменил направление и поплыл в сторону музыканта. Мои спутники мирно спали. Даже император тихонечко посапывал на тюке. Что ж, похоже вестник приплыл именно ко мне.

Насладиться музыкой не довелось – водный кот опустил флейту в воду, достал уже в виде развернутого свитка и голосом шерифа произнес.

– Света тебе, Ричард!

Это было первое письмо, полученное мной от начальника за все время его отсутствия. Стало понятно, почему был выбран такой способ связи.

– Вижу, у тебя все хорошо. У меня тоже неплохо – последние несколько месяцев таможне просто нечем заняться. Никто ничего не вывозит, а завозят то, что декларируют.

Я машинально кивнул. Эльфы в наш мир отправляются с пустыми руками – только так у них выходит пересечь границу.

В обратную сторону везти можно все, но мало что человеческое может пригодиться в мире эльфов.

Единственное, зачем вообще нужна таможня – багаж людей, возвращающихся домой. Вот они могли провезти ВСЕ. И везли. Но, видно, шериф вполне справился с этой проблемой.

– Так я о чем. Не нужна ли тебе моя помощь?

Времени на раздумье было не так много. Паузы в разговоре вестник держать не умел.

– Нужна – решился я. – Шеф, что вы знаете о серафидах?

– Они противные – спокойно ответил шериф. – Любят сидеть на шкафах и устраивать сквозняк.

– Но разве они существуют?! – я буквально кричал. Будь этот разговор настоящим, мои спутники с гарантией проснулись бы.

– Иногда существуют. Иногда им это надоедает, и тогда все знатоки скажут тебе, что никаких серафид нет. А залежи перьев на шкафу – детские шалости.

Мне стало смешно. Вот это спутнички!

– А как у них с послежизнью? Есть какие-то ограничения?

Где-то там, в далеком Альвхейме, шериф пошуршал бумагами.

– Никто не знает. Не факт, что они вообще умирают.

– Как так?

– Если они демоны, то и не должны умирать. А зачем ты спрашиваешь?

Я заколебался, но решил пока не раскрывать карты:

– А могут у серафидов и людей быть потомки?

Шериф хмыкнул.

– Теоретически да. Когда они существуют, то мало чем отличаются от эльфов. Но сам знаешь – не так часто люди настолько интересны, чтобы… ну сам понимаешь. Так что за вопросы? Ты нашел потомка серафид?

Я решился:

– Даже нескольких. И серафида, живущего послежизнь. Он когда-то был Императором Атлантиды, и у него была очень интересная Корона…

Шериф помолчал.

– То-то мне с утра так захотелось с тобой поговорить, что я даже имя твое вспомнил. Как зовут твоего серафида?

– Вильгельм Глупый. Последний Император Атлантиды!

Эту фразу сказал не я. Призрак, непонятно как прорвавшийся сквозь магический дурман, парил прямо над головой вестника. Кот радостно мяукнул и попробовал достать облачко крылом.

– Добрый день, Ваше Величество, – шериф очень быстро вник в ситуацию. – Что ж, вы действительно серафид, раз смогли вмешаться в разговор. А зачем вам послежизнь?

– Не мне. Мои наследники решили за меня.

– Это с ними вы путешествуете?

– Нет, это другие. Тоже наследники.

Шериф помолчал.

– Они живые?

– Эти – да, – я опередил Призрака с ответом. – Другие – нет.

Повисла пауза. Нетерпеливый вестник принялся сворачивать свиток, шериф успел буркнуть что-то вроде «еще поговорим!» и письмо закончилось.

– Вильгельмина пропала! – Антуан отчаянно тряс меня за плечо. – Вильгельмина пропала!

– Как пропала? – я попытался сесть.

– Не знаю. Сказала, что хочет искупаться, пока вы спите, и пропала.

Я посмотрел на воду и застонал. Демоны ее возьми! Искупаться. В звездную ночь на Болоте. И в каких мирах ее теперь искать?!

Болото – не граница. Но, если светят звезды, то вода Болота становится границей. Когда-то именно так к нам пришли первые эльфы – сквозь звездную воду. Именно так ушел однажды шериф. Именно в такие ночи контрабандисты могут попробовать обойти таможенные законы.

Теперь вот Вильгельмина. Искупалась.

А нам теперь предстояло решить, кого искать – девушку или Корону.

Как легко догадаться, страшный и ужасный артефакт мгновенно отошел на задний план. Я даже позавидовал такой семейной привязанности. За меня так разве что шериф бы встал. Если б вспомнил вовремя, как меня зовут.

– О чем вы разговаривали, пока я спал?

– О лени. О том, что люди все время придумывают, как облегчить себе жизнь.

Я важно кивнул. Ни хрена непонятно, какие из этого вырисовываются маячки. Лень. В каких мирах есть лень? Или, может, в каких ее нет?..

– А как люди облегчают себе жизнь?

Антуан всхлипнул:

– Ножи придумали, пистолеты, лекарства всякие.

– Еще? – маячков не добавилось.

Юноша выдохся и почти плакал:

– Еще она говорила, что не понимает, как можно оседлать мамонта! И что динозавры – самые лучшие создания на свете и вот бы они были разумными!

Ох! Когда думаешь, что все уже плохо, внезапно оказывается что все намного хуже! Потому что мир с разумными динозаврами существовал. И дорога в него открывалась очень и очень просто. Вот только людям там весьма редко радовались.

– Господин Император, посветите, пожалуйста.

Облачко послушно опустилась ко мне на плечо. Я раскрыл пакет с документами. Со всемидокументами, положенными помощнику шерифа.

Итак, что я могу, там, за границей Диноволд? Могу сопровождать к ним приговоренных преступников – тюрем у хвостатых очень много. Могу возвращать украденное, но что-то не припомню, чтобы кто-то смог что-то у динозавров украсть и сбежать. Могу искать случайно забредших людей – при наличии заявления этих людей, что они потерялись. Как это возможно? Никто не знает. Но без заявления взрослого человека я не могу его искать! Взрослого. А если…

– Антуан, сколько Вильгельмине лет?

– Двадцать.

Многовато. Но, если вспомнить о странном происхождении девушки, и том, что серафиды считаются эльфами, то может, к ней применимы все законы эльфов?

– Антуан, тебе придется остаться одному. Постарайся остаться на месте. Господин Император, вы со мной.

Я решительно шагнул в воду. Призрак скользил рядом.

* * *

– Младенца?! От вас сбежал младенец? С внешностью человеческой девушки? – работники пограничной службы Диноволда никогда не отличались понятливостью.

– Да. Младенец двадцати лет, потомок человека и серафида, выглядит, как…

– Это я уже слышал. Кто такие серафиды? – в голосе служащего я услышал сомнение и слегка успокоился. Перед тем как войти в кабинет, я попросил Вильгельма очень захотеть быть. Так, как никогда не хотел.

И, если верить шерифу, сейчас в окружающую реальность проникало знание о серафидах.

– Разновидность эльфов. Крылатая. Живет минимум в двух мирах. Представители народности, одно время бывшей императорами Атлантиды.

– И почему вы считаете, что ваш ребенок отправился к нам?

Ребенок – это хорошо. Это уж о-го-го! По сравнению со взрослым человеком, на поиски которого у меня нет никаких прав.

– Неразумный младенец наслушался сказок о разумных динозаврах и захотел познакомиться…

Служащий захохотал. Я вежливо улыбнулся. Не люблю холоднокровных. Особенно недоверчивых и злых. Впрочем, других динозавров не бывает.

– Ладно, – отсмеявшийся пограничник занес печать над бумагами, – но как вы собираетесь искать своего младенца? Если она хорошо передвигается и производит впечатление взрослой, то даже не знаю, где ее искать!

Да, уж, конечно, ты не знаешь. Кто бы объяснил этим животным, что врать – нехорошо!

– У меня есть некоторое количество соответствующего генетического материала. Господин Император, разрешите?

В облачке что-то звякнуло, и кость серафида оказалась у меня в руках. Пограничник нервно сглотнул.

Динозавры не признают существования послежизни. По каким-то причинам эльфы отказали им в этом виде посмертия, так что в Диноволде постановили считать, что все живые покойники – обман и должны быть разоблачены и закопаны. Вот только это не самый правильный способ обращения с мертвыми. Будучи закопанными против своей воли, они могут создать проблемы. И создают, не стесняются.

После срытой на корню городской стены правительство Диноволда решило, что некоторые вещи лучше вообще не замечать. Так что все время нашего разговора пограничник делал вид, что я пришел к нему один. Но кость ему пришлось взять.

– Ддда. Это выход. Это поможет найти вашего… младенца, – заикающийся динозавр вдруг очень захотел, чтобы мы ушли.

Я удовлетворенно кивнул:

– Спасибо. Когда нам зайти?

– Ззавтра?

Вильгельм прокашлялся.

– Понимаете, у нас дела, а Вильгельмина такая непоседа…

– Сегодня! Вечером! Приходите!

Мы откланялись.

– Нет, они не едят людей. И не занимаются с ними сексом, – второй раз за неделю я обедал в обществе призрака. – Они их разглядывают.

– Что, прости? – на этом столе не было цветов, так что облачко Императора расположилось на месте второго прибора.

– Разглядывают. Как в зоопарке. Или в цирке уродов. Ужасаются и поражаются. Экскурсии проводят.

Мне показалось, что призрак разочаровался. Спасение жизни юной наследницы превратилось в плохую шутку. Но я еще не закончил.

– Забирают всю одежду. Плохо кормят. Хорошее содержание только в частных зоопарках. Думаю, Вильгельмина где-то там.

– А выглядят такими… цивилизованными.

Я пожал плечами:

– Может, и цивилизованные. В рамках своего мира. А из-за границы они ждут только плохого.

Призрак приподнялся над столом и деликатно понюхал блюдо, принесенное официантом.

– А эти зоопарки? Что такое зоопарки?

Я даже перестал есть.

– Ты никогда не был в зоопарке?

– Не знаю. Слово незнакомое.

Ко мне стремительно возвращалось хорошее настроение.

– Сейчас сходим. Посиди, подумай – чего ты ждешь от зоопарка!

Нужное заведение мы нашли довольно быстро. Небольшой муниципальный зоопарк. На шестнадцать… людей. Мы были не единственными посетителями. Группа местных подростков сгрудилась возле крайнего бокса. Нас они не заметили.

В первой клетке сидел немолодой мужчина. Был он замотан в какую-то странную хламиду и мертвецки пьян. Я деликатно постучал по прозрачной стене.

– Милейший! Вам там удобно?

Мужчина приоткрыл один глаз.

– Да. Никуда не хочу. Всем доволен. Зарплата хорошая, платят вовремя.

Судя по странным звукам, призрак уронил челюсть.

– Зарплату? Я думал, он в плену!

– Посмотри на дверь.

Император подлетел поближе и, кажется, расстроился еще больше – дверь бокса была закрыта изнутри.

– Но как? Почему он соглашается? Как ему не стыдно?

– Никак, – в этот раз житель клетки не стал открывать глаза. – Кормят, поят, платят. Что еще нужно человеку для счастья?

Призрак только вздохнул. Мы медленно пошли вдоль боксов. В некоторых комнатах было пусто, в одной компания людей в тех же дурацких хламидах играла в карты.

В крайнем боксе я обнаружил эльфа в бессознательном состоянии.

На клетке было написано «Человек лесной, ушастый».

А вот это было плохо. Очень плохо.

Эльфы не любят насилие. И закрытые пространства. Если б они были агрессивными, то первым делом разломали бы все встреченные стены. Преступникам, осужденным на несколько лет заключения, эльфы предлагают переселиться в Альвхейм. Там нет тюрем. И вообще нет помещений с четырьмя стенами. Там другие способы ограничения свободы.

На самом первом семинаре по межрасовой коммуникации нас попросили уяснить две вещи:

«Если вы встретите эльфа в затруднительных обстоятельствах – спросите, не нужна ли ему помощь».

«Если вы увидите эльфа, закрытого в помещении, – спасайте его».

Наверное, обычные люди могут игнорировать эти правила. Если их не интересует послежизнь, конечно. А мне просто по долгу службы было положено спасать. Но я совершенно не понимал, как.

В вопросе коммуникаций с эльфами динозавры были в своем репертуаре: они решили, что раз эльфы пришли к ним вместе с людьми, то это такие странные люди. Которые, в общем-то, могут быть полезны. Но лучше – в качестве жителей зоопарка. А почему нет? Люди ж не отказались от ездовых динозавров, когда обнаружили Диноволд? Значит, и динозавры не обязаны…

Если бы я, предположим, обнаружил в зоопарке человека, который желал бы быть спасенным, я бы должен был попросить его написать заявление о том, что он потерялся, потом я бы пошел к соответствующему чиновнику, предъявил ему заявление, оформил разрешение на поиск… Все это время динозавры уговаривали бы человека не спасаться. Они бы предложили ему лучшие условия, больше зарплату, внеочередной отпуск. Да все что угодно! А если бы он не согласился, то его бы просто перевезли в другой зоопарк. Аккурат за десять минут до моего возвращения.

Со всем этим вполне можно бороться, но не тогда, когда спасаемый «человек» находится в глубоком обмороке. И от того, что я сейчас начну громко кричать про умирающего эльфа, ничего не изменится. Разве что охрана попросит меня покинуть помещение зоопарка. Вон уже и так косится – не нравится им, что я долго возле бокса торчу. Если б не призрак – уже бы документами поинтересовались.

Украсть недвижимое тело?.. Я помощник шерифа, а не вор! Так что на прямое нарушение закона пойду, только если другого выхода не останется.

– Он что, дурак? Зачем он туда залез?

Императора явно расстраивало состояние собрата. Меня, признаться, тоже. Нужно было быстро что-то придумать. Очень быстро.

– Думаю, он не сам. Господин император, скажите, а вам нравится это… заведение?

Призрак фыркнул:

– Отвратительное место. И отвратительная идея!

– Хорошо, – я постарался сдержать воодушевление – а не согласились бы вы на некоторое время вернуться под землю? Совсем ненадолго?

Мертвый император неожиданно хихикнул.

Если того, кто живет послежизнь, закопать в землю, – он выберется наружу. Очень быстро выберется. Никто не знает, почему. Впрочем, эльфы могут знать.

Если выкапываться он станет из-под здания – здания больше не будет. Все, кто в это не верит, могут пойти посмотреть на то место, где была городская стена Диноволда. Хорошая такая стена. В сто кирпичей шириной.

Там, конечно, было много мертвых, почти полсотни. А здесь только один. Но так и здание – это не стена! А обычный барак. Не факт, что фундамент есть. Вот канализация – да, есть.

И именно оттуда мертвый император начал повторную дорогу к свету.

Я даже не стал пробираться в трубы сам – просто открыл для призрака колодец и убедился, что он хорошо представляет направление. А сам уселся на террасе небольшого кафе. По моим прикидкам, буквально через полтора часа со зданием зоопарка должна была произойти беда.

Я просидел в кафе около часа и так углубился в свои мысли, что не сразу заметил подростка-динозавра, с интересом меня разглядывающего. Пришлось приглашающе кивнуть на соседнее сидение. Заодно меньше внимания привлекать буду. Чешуйчатый юноша мгновенно взгромоздился рядом.

– Вы человек?

– Да.

– А тот в зоопарке кто?

Мне стало не по себе. Ну, конечно, там же были дети на экскурсии. Надеюсь, Последний Император будет выбираться на поверхность достаточно медленно, и все успеют сбежать из здания. Ну, кроме эльфа. Которого я вытащу.

– Тот в зоопарке – эльф.

У динозаврика нервно задергался хвост.

– Эльфы – лесные люди. Или нет?

Я пожал плечами:

– Или нет.

Меня с детства учили, что врать нехорошо. А нелегкая жизнь помощника шерифа только подтвердила эту простую истину. Можешь сказать правду и выжить – говори правду. Тем более, я не стал бы врать ребенку. Даже если он в чешуе и с хвостом.

– Он болен?

Вот тут я задумался. Динозавр, обративший внимание на состояние жителя зоопарка? Что-то меняется в Диноволде, или мне просто повезло?

– Экскурсия уже закончилась?

– Да, все ушли.

– А ты?

Юноша помолчал.

– А вы не знаете, где найти эльфийского врача?

Мне стало весело. Он не просто заметил, что ушастенький болен, он еще и хочет его спасти!

– Знаю. Можешь считать, что я – врач.

В этот момент на соседней улице загрохотало. Я мельком глянул на часы. Похоже, пора.

Динозаврик явно нервничал, но злобы от него не исходило. Это было странно, но что в этой ситуации вообще было обычным?

– Хочешь помочь спасти эльфа?

– А как?

– По дороге объясню.

Впрочем, объяснять ничего не пришлось. Когда мы подбежали к зданию зоопарка, оттуда с визгом и кряканьем вываливалась толпа людей и динозавров. Я переждал пару минут и проскользнул внутрь. Динозаврик увязался следом.

Здание разваливалось. Последний Император веселился от души, стены аккуратно ломались в трех-четырех местах и ссыпались наружу. Любого непонимающего, что происходит, это должно было очень напугать, но я просто воспользовался ситуацией.

Все блоки в основном зале уже были пустыми. Кроме крайнего – эльф так и не пришел в себя. Впрочем, ничего другого я не ожидал.

Его бокс был закрыт снаружи (почему-то я не удивился). Открыв дверцу, я вытащил тело наружу. Теперь предстояла сложная задача – одеть бессознательное существо. Потому что, оставь я эльфа в этой хламиде, больше двух шагов на улице он бы не сделал. Достав из рюкзака брюки и рубашку (хорош бы я был, отправившись через границу без сменного комплекта!) я попытался быстро натянуть это все на эльфа.

А динозаврик принялся мне помогать. Управились мы достаточно быстро. Вокруг нас валились стены, ломались перегородки, падали куски потолочных перекрытий. Но кусок вокруг бокса оставался нетронутым.

– Господин Император, ближнюю стену, пожалуйста!

Рядом загрохотало. Будто какой-то великан поднимался с корточек в полный рост, держа на плечах здание зоопарка. Вот только великаном было небольшое облачко с черепом и двумя (кажется) костями.

В образовавшийся просвет мы увидели улицу и, подхватив тело эльфа, выбрались наружу. Спасенный оставался босым, но в остальном вполне соответствовал заготовленной мной легенде – как мы с другом бродили по зоопарку, а тут!..

Я уже собирался положить эльфа на землю и дождаться, когда он придет в себя, но тут вмешался мой юный помощник:

– Я на машине. Может, увезем его?

Я не колебался ни минуты. К счастью, машины у динозавров были без крыши.

– Господин Император, догоняйте! – крикнул я в сторону развалившегося здания, и, перекинув тело через плечо, направился за динозавриком.

Почему я поверил ему? Вот так, сразу? Может, из-за молодости. А может, потому, что эта раса вообще не умела хитрить. И если мне посчастливилось встретить незлобного и сочувствующего динозавра, – почему бы этим не воспользоваться.

Призрак догнал нас уже в машине. При виде его динозаврик тихонько икнул, но довольно быстро взял себя в руки:

– Куда поедем? Тут недалеко есть парк…

Эльф тихонько застонал.

– Да, поехали в парк, – я вдруг сообразил, что еще удивило меня в происходящем. – Кстати, откуда машина? Сколько тебе лет?

Юноша обиженно покосился на меня.

– Три дня назад было мое совершеннолетие.

Оставалось только кивнуть. Интересно, во сколько динозавры становятся совершеннолетними?

Стоило нам выгрузить тело эльфа на траву, он пришел в себя.

Сначала он долго дышал.

Потом попросил воды.

Потом еды.

Потом спросил наши имена, и что это за место.

Оказалось, что динозавра зовут Эврасиус. Мы с призраком тоже представились.

После этого эльф уснул. А мы начали думать, что делать дальше. По-хорошему, его надо было вывозить из Диноволда. Но как это сделать? Динозавры охраняли все пути к границе, у них никто так просто не мог искупаться в звездной воде. Вставал вопрос документов. И разрешения на выезд.

– У меня есть разрешение, – Эвра сказал это тихо, будто ожидал от нас порицания. – Но оно именное.

Удивляться я уже устал, но еще раз отметил, насколько необычный спутник у нас образовался. Динозавр, который по собственному желанию собирается пересечь границу?

– Покажи.

Кажется, юноша решил, что я ему не поверил. Но дело было не в этом, просто я очень хорошо знал, какая странная штука – бюрократия. И сколько открытий чудных и разных готовит нам внимательноепрочтение документа!

К моменту, когда эльф проснулся, мы уже составили примерный план действий.

Во-первых нам нужно было решить, какую обувь ему купить. А во-вторых – узнать, как его зовут.

Через час мы отправились на таможню – я, мертвый император, юный Эврасиус Нутто и Франциск, лесной человек, слуга означенного Эврасиуса…

Бюрократия – страшная сила! Главное, уметь ее применять.

* * *

Вильгельмина ждала нас на границе. Выглядела она на удивление неплохо – из страшной хламиды девушка соорудила подобие туники, волосы заплела в десяток косичек, а ноги обернула в куски той же хламиды. Даже веселость не покинула юную наследницу – по ее словам, она, когда поняла, что происходит, решила видеть в этом приключение.

А уж как ее обрадовал знакомство с Эвра – наконец-то она нашла действительно доброго динозавра!

Мрачный таможенник попытался рассказать, что кость Императора, используемая для поиска Вильгельмины, не может быть возвращена – мол, инструмент, и внесена в реестр, и еще используется, но Последний Император радостно согласился, что хорошо, он вернется за своей частью тела попозже, и обязательно найдет трудолюбивого таможенника… Кость принесли через минуту. Эвра предположил, что ее просто хотели продать.

Проверив, работает ли оставленный в лодке маячок, я дал сигнал к пересечению границы.

На Болоте вечерело. Лодка стояла возле небольшого островка. Антуан играл в карты с эльфийским вестником. Можно сказать, идиллия.

Брат и сестра бросились друг другу в объятия, а я повернулся к водному коту, но тот только развел руками – слишком длинное ожидание. Что ж, в другой раз.

– Мне надо в лес. Как я могу туда попасть? – эльф улегся на траву и, не отрываясь, смотрел в небо.

– Мы плывем в другую сторону, но можем сделать тебе плот. До побережья сутки пути.

Эльф кивнул.

– Ты собираешься плыть один? – Эврасиус тревожно смотрел на Франциска. Его можно было понять – эльф то и дело засыпал и явно чувствовал себя не так хорошо, как выглядел.

Если бы у нас в лодке хватило места, я бы предложил спасенному присоединиться к нам, но пятерых плоскодонка не выдержала бы. А раз так, то все равно надо строить плот.

И, в конце концов, кто я такой, чтобы становиться между эльфом и лесом?

Они уплыли на рассвете – эльф и динозавр. Два чужестранца, которым что-то было нужно от нашего мира. Когда плот был доделан, я вдруг вспомнил, почему, собственно, мы оказались на Болоте, и рассказал Франциску о Короне и тех, кто ее ищет. Признаться, я рассказал даже больше чем собирался – любопытный Эвра вытащил из меня подробности. Эльф согласился, что данный артефакт нужно найти и… тут даже он задумался. Что с ним делать дальше? После некоторых раздумий мы договорились о небольшой помощи в будущем и, наконец, расстались.

Наша лодка медленно отплыла в сторону намеченной два дня назад цели – будто ничего и не случилось.

* * *

За следующий день мы успели осмотреть одно из подозрительных мест и как раз приближались ко второму.

Плоскодонка во что-то уперлась и остановилась. Вокруг нас возвышался тростник (как странно!), вдалеке виднелись пара островков. А на них копошились люди.

Я рывком уселся. Люди? Здесь? А что это за крик?

– Нет! – донеслось до меня вполне отчетливо. – Мне нужно открыть это сегодня!

Что ж, похоже, леди Эльза таки успела раньше. Впрочем, сложно ли – с картой. И наверняка проводника наняла.

– Я ее чувствую, – Последний Император тоскливо вздохнул. – Они ее уже достали и сейчас откроют…

– Не откроют.

– Откроют, – это уже Вильгельмина вмешалась, – какие бы засовы там ни были, им ужас сколько лет, наверняка поломались.

– Не откроют.

Глядя на пригорюнившихся спутников, я почувствовал себя героем.

– Или вы думаете, что я просто так вон ту бумажку подписывал и у нее никакой силы нет? И это после того, как мы этими бумажками Вильгельмину спасли, и даже эльфа из Диноволда вытащили! Закон штата гласит, что прежде, чем получить доступ к добытому имуществу, кладоискатель обязан согласовать свои действия с властями и получить соответствующую бумагу.

– А если бумаги нет? – Антуан, кажется, начал что-то понимать.

– А если бумаги нет, то в течение двадцати четырех часов найденное будет утеряно.

– Как утеряно?

– Не знаю, – я пожал плечами, – но таков закон. Всегда теряется.

– Так что же мы будем делать? – Последний Император поднялся в воздух и пытливо заглядывал мне в лицо проглядывающим через дымку черепом.

– Преследовать. Сейчас кто-нибудь из проводников объяснит леди Эльзе, как она ошиблась, отправившись на поиски Короны без соответствующего документа, и они начнут очень быстро двигаться в сторону города. А мы поплывем за ними.

И завтра вечером можно будет начинать поиски заново. Это понятно?

– Да! – Вильгемина чуть не хлопала в ладоши – Какие хорошие законы в вашем штате! Только знаете, прежде, чем плыть обратно, они еще немножко побудут здесь.

– Зачем? – удивился я.

– А вы послушайте.

И я послушал.

Леди Эльза ругалась. На Марикия, на Императора (бедный Вильгельм приобрел еще множество прозвищ), на меня (я тоже оказался не подарок), на потомков, которые мешали отобрать у себя честно полученное наследство, на проводников, которые не могли сказать раньше, на шерифа, который где-то там путешествовал, на эльфов, которые воплотили в жизнь такие дурацкие законы. И еще немножко на Марикия и Вильгельма. Видимо, именно эти два персонажа больше других испортили жизнь бедной маленькой леди.

Примерно через час наши противники таки сдвинулись с места. Еще через несколько минут, мы отправились за ними. Глядя на карту, я пытался представить, где же мы окажемся через сутки пути, когда незаконно найденный артефакт решит потеряться.

* * *

Как легко догадаться, мы оказались в болоте. Леди Эльза не соизволила остановиться на ночевку, так что за день ее работники проплыли совсем мало. Мертвым вообще свойственно забывать, каково это – быть живыми. Так что к тому моменту, как сутки были на исходе, посудины семейства Снорлдинсонс причалили к небольшому островку. Дождавшись, когда стемнеет, я отправился на разведку.

За годы работы помощником шерифа я неоднократно участвовал в законных и незаконных поисках имущества. Так что и предстоящую ситуацию знал как нельзя лучше. Засев в тростнике, справа от лагеря леди Эльзы, я приготовился ждать. Ближе к полуночи раздался дикий крик, и все забегали. Конечно же, дама решила, что кто-то ее ограбил. И первым делом устроила всем обыск. За это время я успел подобраться к границе лагеря и пошарить в ближней лужице. Выловив что-то, слегка похожее на шкатулку, я быстро отполз на дальний край острова и дал сигнал висевшему в воздухе Императору.

Стараясь не шуметь, Антуан подвел нашу плоскодонку ближе, и я аккуратно шагнул на ставшую уже привычной поверхность.

– А теперь – быстро отсюда! Ориентир – Большой скорпион.

Юноша кивнул. Нам оставалось надеяться, что леди Эльза уже так достала проводников, что они хотя бы до утра не станут объяснять ей, куда делась Корона.

Брат с сестрой гребли, что было сил, а я принялся всерьез допрашивать Императора. Теперь, когда мы заполучили артефакт, неплохо было бы и разобраться, за чем же я гоняюсь четвертый день по двум мирам.

– Как действует ваша Корона? Она обязывает людей подчиняться вам?

– Нет. – Вильгельм махнул костью. – Она вынуждает всех, кто принес присягу, соблюдать мои интересы. Даже если меня нет рядом. Даже если я сошел с ума или лежу при смерти – каждый, кто видел меня в короне, будет верен моим интересам.

– Интересам вас, как человека, или вас, как монарха?

Вильгельм задумался.

– Знаете, я никогда не разделял… Наверное, как монарха. Ведь после отречения присяга перестала действовать, и меня в итоге смогли даже убить!

Я кивнул. Ну что ж, возможно, в этой вещице и нет ничего страшного. Ведь нельзя просто так объявить себя королем. Или можно? Как сложно-то…

Через два часа я сменил уставших гребцов. Мне не хотелось останавливаться, так что я продлил свое дежурство до утра. Что-то подсказывало, что день выдастся жарким.

Лодки леди Эльзы показались сразу после полудня. Были они далеко, да и направление выдерживали не очень точное, но то, что проводники объяснили даме, куда делась ее находка, представлялась очевидным.

– Сэр, а можно задать вопрос? – Антуан, явно очень волновался.

– Да, конечно. И я не сэр, зови меня Ричард.

– А куда мы плывем?

Я пожал плечами:

– В факторию, конечно. Вашу находку надо показать эльфам, а там кто-то из них всегда есть.

Юноша с тоской посмотрел на мелькающие вдалеке лодки.

– Они нас скоро догонят.

– Да. Но местные не будут со мной спорить, а нехорошая леди может кричать, сколько ей вздумается. Никакого толку от этого не будет. Корона останется у меня.

И ведь я был совершенно уверен в своих словах!

На ночевку мы остановились на маленьком островке и даже смогли развести костер. Преследователи были где-то рядом, но я их не боялся – мало дураков связываться с человеком, который олицетворяет собой закон.

Ближе к полуночи мои спутники уснули, даже Вильгельм оказался под одеялом. А я решил проверить, как там наш артефакт.

И не нашел его. Ни там, где я его положил, ни где-либо еще. Он потерялся. А это значило только одно – что мы нашли его незаконно. А это значило, что…

– Вильгельм! Какого черта! Что было в завещании?!

Антуан и Вильгельмина, наверное, подумали, что я сошел с ума, но мне было все равно.

– Что было в завещании?

Последний Император плавал надо мной безмолвным облачком.

– Кому вы завещали Корону?

– Никому. Я подарил ее жене.

Я уселся на землю и обхватил голову руками. Вот так вот. Подарил. И то, что нет никаких письменных доказательств, – неважно. Корона знает, что у нее сменился владелец, и точка.

– А почему тогда спрятали ее?

Призрак понурился:

– Я не прятал. Она просто оставалась в Летнем дворце, когда меня убили. Ну и я подумал, что наверняка ее там и бросили – ведь никто не верил, что это всерьез.

Да. Тогда это могло быть не всерьез. Но теперь пришли эльфы…

– Все ваши наследники являются также наследниками вашей жены?

– Нет. У нас не было детей. У серафидов с этим вообще сложно. Они все наследники моего сводного брата.

Вильгельмина завозилась. Лунный луч упал на ее лохматую шевелюру и высветлил острое ушко.

– Говорите, – я в упор смотрел на девушку, – говорите!

Она поморщилась:

– Это только легенда…

– Ты не права, – это вмешался Антуан, – мы же находили документы, помнишь? Пока леди Эльза не разнесла в пух и прах библиотеку.

– Что за документы?

– Там говорилось, что вдовствующая Императрица вышла замуж за одного из родственников покойного мужа. И родила нескольких детей. Кто-то из них умер, но некоторые могли и выжить!

– И где вы нашли эти записи?

– В дневнике леди Эльзы.

Я кивнул им и себе. Наверняка все потомки имеют право на Корону. А вот Император уже не имеет. Он свое право подарил…

– А что тогда за карта была у вас под головой?

– Столицы. После отречения только этот город оставался моим.

Хотелось ругаться, но я не стал. Условия изменились, а значит, надо переписать документы и попробовать что-то придумать.

Откуда-то издалека донесся крик ужаса и восторга. Я поморщился. Что ж, приходится признать, что нехорошая леди опять нашла свою вожделенную Корону. Но она все еще не могла до нее добраться. И обязательно потеряет ее через сутки.

Так что просто начнем все заново.

* * *

Полдня мы прятались по тростникам, а потом мне это надоело. В конце концов, кто здесь власть? Документы я переписал, правильные формулировки подобрал. Еще полдня, и Корона опять потеряется – надо просто пойти и забрать ее сейчас!

Так что мы выплыли на открытое пространство и, старательно отталкиваясь от дна, двинулись в сторону растянувшегося каравана леди Эльзы.

– Помощник шерифа! Какая встреча!

– И вам хорошего дня, мэм.

– Мне кажется, или вы нас преследуете, помощник?

– Преследую, мэм, – согласился я.

Дама слегка удивилась:

– И зачем же?

– Хочу попросить вас отдать мне незаконно найденную вещь.

Мертвая леди заулыбалась. Я мужественно повторил ее оскал. Блин, ну в зеркало посмотрелась бы! Куда с таким лицом улыбаться!

– Я имею право на эту вещь! По праву наследования. По прямой линии!

Я кивнул.

– Имеете. Но не только вы. К тому же вы не оформили разрешение на поиски, так что нашли ее в любом случае незаконно. И в конце дня обязательно опять потеряете. А мне потом искать…

– А вот и нет! – леди Эльза даже подпрыгнула. – А вот и не потеряю! Я вот что сделала!

И она распахнула плащ.

Господитыбожемой! Дорогие будущие мертвецы! Если вдруг вас однажды похоронят лет на триста, а потом предоставят послежизнь, то подумайте – стоит ли показывать свои… кости и то, что на них осталось, живому человеку. Даже если он представитель власти.

Даже если к этим самым костям вы примотали самое дорогое, что у вас есть – шкатулку с Короной Последнего Императора.

Который, кстати, не выдержал представившегося нам зрелища и тихонько уполз мне за спину. И, кажется, там икал. Или призраки не могут икать?

В общем, зрелище было отвратительное. Но я опять улыбнулся:

– Нет, леди Эльза, это не поможет. Артефакт все равно потеряется.

Но дама только подпрыгивала, размахивая полами плаща. Кажется, она решила, что я говорю это лишь потому, что сказать мне больше нечего.

Я пожал плечами и, поклонившись, перепрыгнул обратно на свою плоскодонку. Мы отплыли в сторону, но все равно продолжали преследовать противников.

Время покажет, кто прав.

Время показало.

После полуночи к нам приплыл Марикий Снорлдинсонс и сообщил, что леди Эльза потерялась. Вместе с артефактом.

Признаться, муж взбалмошной дамы понравился мне намного больше, чем она. У него были приличные манеры джентльмена старой школы, он не злоупотреблял руганью и, более того, искренне беспокоился за жену, а не за пропавший артефакт. На который, как оказалось, тоже имел право – они с Эльзой были довольно близкими родственниками. Впрочем, среди аристократов подобные браки не редкость даже сейчас.

Леди Эльза нашлась перед рассветом. Она сидела на верхушке единственного на все болото дерева и в упор смотрела на шкатулку, находящуюся от нее в паре метров. Разжать руки и дотянуться до вожделенного приза леди, естественно, не могла – в десяти метрах над землей-то!

* * *

В Атлантиду мы возвращались общей группой. Франциск успел добраться до берега раньше нас, так что по прибытии на место меня ждал эскорт и обещание разъяснений. Отправив неожиданно помирившихся наследников в гостиницу, я полночи просидел над бумагами.

Утро выдалось жарким. Посетителей у меня оказалось много, и все такие настойчивые!

– Но Ричард, это наша Корона!

– Нет, Вильгельмина. Это не ваша Корона.

– Значит, это наша Корона!

– Нет, леди Снорлдинсонс, это не ваша Корона.

– Может, она все же моя?

– Нет, господин Император, вы ее подарили еще при жизни, она не ваша никак.

– Тогда чья же она? – мертвый Император был самым спокойным из всех моих сегодняшних посетителей, только иногда дергался. У меня даже промелькнула мысль, что вот та дымка, которая проникла в мое окно этой ночью и зависла над бумагами, была неспроста.

– Она принадлежит вашей жене Лишии.

– Но она черти когда умерла! – это, не выдержав, закричал сэр Марикий.

Я виновато развел руками:

– Видите ли, сэр, по законам этого штата данное утверждение может быть оспорено кем угодно и в какой угодно момент. А так как речь идет об очень древней и дорогой реликвии, возможно, обладающей неизученными возможностями, я не могу объявить ее ничьей собственностью. А вдруг кто-то вернет Императрицу Лишию к послежизни? И она потребует свое имущество? Я не могу так рисковать!

Леди Эльза грозно насупилась:

– Мы подадим на вас в суд!

– Да, – кивнул я. – И если суд признает, что это ваша вещь – я отдам ее вам. Но суд этого не признает. Так что извините, господа, вам пора.

Они еще немножко поспорили, но, в конце концов, ушли.

И я остался наедине с бесценным артефактом. Это происходило со мной не впервые в жизни, но такой вещи в моих руках еще не было.

Впрочем, и не будет. Защелка, даже поломанная, вполне надежно скрывала Корону. Наверное, с помощью инструментов я мог бы открыть шкатулку, но понимал, что и в этот раз не стану.

Задержавшийся призрак снова дернулся.

– Да что с тобой?

Живого человека я спросил бы, не заболел ли он.

– Не знаю. – Призрак помолчал. – Зубы чешутся!

– Какие зубы? У тебя ж их нет!

В просвет выглянул череп.

– Нет! Но чешутся.

Я лихорадочно соображал. Память подсовывала только одну ситуацию, в которой могут чесаться зубы. Вот только касалась она отнюдь не мертвых!

– Хочешь, открою? – Вильгельм Глупый, Последний Император Атлантиды, кивнул на шкатулку. – Это не сложно.

– Нет, – я покачал головой. – Было бы любопытно, но нет.

– Хорошо. – Призрак почему-то нервничал.

Он покружил по комнате и опять завис над шкатулкой.

– А скажи, если бы нашелся кто-то, кто знает, где похоронена Лишия, и если бы там осталось хоть что-то, это можно было бы осуществить?

– Да, конечно. Но почти наверняка никто не знает.

Вильгельм грустно кивнул и улетел. Я отнес Корону в дальнюю кладовку к другим, не имеющим хозяев артефактам, и сел писать отчет.

Вечером ко мне прилетел вестник. Глядя на спускающуюся фигурку крылатого кота, я лихорадочно передирал гору бумаг, соображая, что из всего случившегося за годы отсутствия надо рассказать шерифу. Последнее дело – да, но что еще?

– Здравствуй, Ричард. Вижу, у тебя все хорошо.

– Да, шеф. Как на счет вопросов?

Кот важно кивнул:

– Задавай.

– Когда вы вернетесь?!!

Я сам от себя не ожидал такого крика, но, похоже, это путешествие меня доконало.

– Извините, шеф. Итак…

Вопреки моим стразам, разговор не превратился в монолог. На каждый мой вопрос шериф находил ответ, убеждался, что я все понял правильно, и только тогда я переходил к следующему отчету. К концу отведенного на письмо времени кот уже сипел. Или это шериф сипел, а вестник просто точно передавал звуки? Но из выуженного материала я мог бы написать диссертацию! Если бы собирался это делать.

– Хватит на сегодня. Ты меня умучил. В ближайшие десять лет не жди письма!

Я машинально кивнул. Что-то еще было, что-то странное… вот буквально сегодня…

– Шеф, а что означает, если у мертвого серафида чешутся зубы?

Кот, почти свернувший свиток, взмахнул крыльями:

– Ну, Ричард. Я думал, ты сам догадался. Ты же попросил его захотеть быть. Думаю, твой Глупый Император очень захотел…

Александр Шакилов.Моя прелесть.

– Слышь, сосед, давай по пятьдесят? – На пороге стоял изрядно поддавший Арагорн.

Внушительный живот его оттопыривал не столько полосатую, сколько пятнистую от жира тельняшку с обрезанными рукавами. На левом плече у соседа красовалась наколка следопыта с рунами, на правом – череп с парашютом.

После Войны Арагорн требовал выделить ему хотя бы пятнадцать соток под королевство, но получил от мэрии лишь двушку в панельной высотке на окраине. Он завел себе самогонный аппарат, привычку в нетрезвом виде мочиться с балкона и допотопную пишущую машинку. Последнюю – чтобы рассказать потомкам о героическом прошлом, однополчанах и вообще. Иногда отдельные щелчки доносились из-за стены после очередного его скандала с Арвен, все грозящейся уйти от мужа-алкоголика. Детей у них не было.

– По полрюмки, да? – Арагорн сунул папиросу в губы и принялся усиленно лупить себя по карманам треников. Карманы – оба – отвечали ему недовольным треском спичек в картонных коробках. – Первачку? Еще теплого?

Я только рот приоткрыл, а он уже, обиженно дохнув перегаром, исчез в недрах своей двушки. Гордый, не захотел слушать отказ. Брагу в бадье он Нарсилом замешивает. Говорит, что из-за этого конечный продукт получается «как слеза». Но я думаю, этим он оправдывает наличие оружия в доме – Арвен трижды на моей памяти спускала меч в мусоропровод…

Я вернулся к внуку.

Тот как раз включил телевизор. «Эльфийские бритвы с плавающей головкой и пятью лезвиями – им сносу нет, потому что созданы для вечных!» – утверждал с экрана знойный мачо. Загар у него был правильный, такие ожоги только на побережье Валинора можно получить, а вот уши – явно накладные. Дешевка. Интересно, жив ли его отец? Вот взял бы армейский ремень с доброй латунной бляхой да надрал отпрыску задницу, чтоб уважал свое, а не брызгал слюной при виде импорта, переправленного к нам контейнеровозами по Прямому пути… Я нажал на кнопку пульта, экран погас.

Где были ушастые, когда мы сражались с полчищами Саурона?

Да знаю я, знаю. Лендлиз, тушенка и драконы, оснащенные по последнему слову техники и заговоренные лучшими Истари. Да только на фронте я много брани слышал в адрес тех драконов. И особенно костерили выращенных на фермах некого Гэндальфа. Вот уж серость была, неспособная даже брюхо от бетонки оторвать, не то что задействовать блок огнеметов над пехотной ротой орков. Гномов, что гнали в бой тех ящеров, иначе как камикадзе не называли – из полета и половина не возвращалась.

Об этом в книжках не пишут…

– Выхватив Гламдринг, король Гондолина нанес мощный рубящий удар. «Молотящий Врагов», как всегда, не подвел Тургона, перерубив лапу мерзкого орка…

Я зевнул. Ну и чушь эти якобы исторические романы. Но – Мишаньке нравятся, а раз так…

– Дед, читай еще, – потребовал внук.

Однако моим мучениям не суждено было продолжиться.

В дверь опять настойчиво позвонили.

Вздохнув, я отложил пухлый томик и потопал в прихожую открывать.

М-да, Дар Смерти жестоко обошелся с Арвен. Эта ходячая гора жира больше ничем не напоминала ту ослепительно величавую красотку, с которой я познакомился еще во время Войны. Лишь глаза ее не состарились – смотрели на мир все так же надменно, по-хозяйски.

– Твоя дома? – Она так и не научилась здороваться.

Я мотнул головой:

– На даче. Картошку копает, пока я тут с внуком… э-э…

Арвен недовольно поджала губы. Как так – ей понадобилась моя благоверная, а ее нет на месте? Непорядок!

– Соль нужна и быстро, – просить эльфийка не умела принципиально. – А впрочем…

Она скрылась в недрах двушки, из-за двери которой доносилось надрывно-пьяное «А волны бушуют и плачут». Ну и семейка. Дал же бог соседей…

С Арагорном и его эльфийкой я почти три недели кис под дождем в окопах.

Операция «Глейпнир» была первой моей в составе спецгруппы. Тогда нас в Геленджике догнала армия маршала Фенрира. Бои шли изнурительные. И у нас и у орков закончились провиант и боеприпасы. Дошло до того, что мы сражались уже по старинке – но не мечами и копьями, а палками и арматурными прутами. А потом командование перебросило к нам дивизион новейших молот-ракет «Мьеллнир». После обстрела ими позиций врага, нам оставалось только зачистить территорию. Особо тогда отличился батальон нибелунгов – ох и свирепые были парни!..

От нахлынувших воспоминаний закололо в груди.

Все началось с того, что реальности – наша и описанная Профессором, – наложились, слились воедино. Помню, сколько шуму наделал многовековой дуб в Центральном Парке, когда вдруг выдрал из земли корни и, протяжно гудя, что ему тут не нравится, отправился на поиски более уютного места. Теперь-то энтом не удивишь и грудничка, а вестрон преподают в каждой школе, и он давно стал вторым государственным языком чуть ли не во всех странах. А тогда…

Вместе с чужой реальностью к нам пожаловала и Война Кольца с ее армиями, интригами и хоббитами. Эльфы, не будь дураки, полным составом – к сожалению, без Арвен – в Одессе погрузились на захваченные сухогрузы и рванули за океан – Майами в качестве Валинора их вполне устраивал. А отдуваться за всех пришлось, как обычно, нам – бои шли от Минска и до Урала, от Львова и до Ялты. И союзники что-то не спешили открыть второй фронт…

Потери поначалу, конечно, были жуткие. Представьте всадников Рохана с шашками, с мечами то есть, наголо – против орков, захвативших имущество механизированной дивизии и быстро разобравшихся с управлением БМП-2. Кое-кто до сих пор считает, что орки – тупые, кровожадные и жрут своих раненых. Ну так парни из масс-медиа не зря едят черную икру половниками. Информационную войну мы выиграли раньше, чем выкололи Всевидящее Око. Увы, те урук-хаи, с которыми мне пришлось сражаться, были сплошь хитрыми бестиями, и своих они хоронили с почестями – я повидал сотни высоких курганов.

Тогда, в начале Войны, мы сдавали город за городом.

После первых поражений Объединенной Армии много народу перешло на сторону Темного Властелина. И я говорю вовсе не о дунландцах…

Но потом как-то все наладилось. Вместо доспехов – бронежилеты. Наплевав на вековые традиции, следопыты Арагорна пересели с лошадей на внедорожники и бэтээры. Неизменной осталась лишь железная дисциплина и привычка скупо отмерять слова… Старички-ветераны до сих пор ходят в серых плащах с капюшоном. Специальным указом Короля-Президента им разрешается носить длинный меч, лук и копье. В действительности же никто не обременяет себя такими раритетами. Другое дело – газовые пистолеты, травматики и даже огнестрел…

Очередной звонок в дверь выдернул меня из гущи сражений.

– Деда, звонят, открой! – послышалось из комнаты.

Пользуясь моим отсутствием, внук прыгал по натужно скрипящему дивану.

Я открыл.

И непроизвольно попятился.

Визитер ростом был за два метра. Это меня сразу насторожило. Как и белые вязаные перчатки на его руках, хотя на улице вовсе не холодно. Да и низко, на самые брови натянутая лыжная шапка никак не соответствовала почти июльской жаре, наступившей вдруг в середине сентября. Глаза свои гость прятал под солнцезащитными очками – это в девять-то вечера, когда солнце уже зашло. Ну-ну…

Уверен, сорви я с него шапку – и взору моему откроются длинные (но не такие, как у эльфов) уши. А если заставить его снять очки… Хотя лучше не надо. Люди делятся на тех, кто может смотреть в глаза подобным бестиям, и тех, кому это не по силам. Меня вот оторопь берет от одной только мысли, что между моими карими радужками и зрачками точно у пумы не будет никакой преграды.

Если сильно не вглядываться, то орк, застывший на порог