Ф.М.Достоевский. Новые материалы и исследования.

Заметки к "Братьям Карамазовым" и "Дневнику писателя". Публикация Е. Н. Коншиной.

Публикуемые ниже черновые наброски к главе IV седьмой книги "Братьев Карамазовых" относятся к той же стадии работы писателя, которая представлена рукописями, находящимися в ИРЛИ и напечатанными в 1935 г. А. С. Долининым в сб. "Ф. М. Достоевский. Материалы и исследования". Продолжая работу над романом осенью 1880 г., после речи о Пушкине, Достоевский одновременно готовил к печати свой ответ критикам речи для нового выпуска "Дневника писателя". Характерно, что в этой короткой записи Достоевский особо отмечает "примирительный" пафос своего выступления на Пушкинском празднике: "Пришел с прощением всех увлечений и крайностей. (Это я усиленно подчеркиваю.)".

Печатается по автографу, хранящемуся в ЛБ.

А она собирается простить, она простить едет, это слышно, видно. Она не возьмет ножа. —

— Я ей одно только доброе слово сказал.

— Мне, может, еще и Митя нравится.

— А, может, и в тебя влюблена, Алеша, прав Ракитка.

"На смерть еду" — боялся, что у Грушеньки замысел.

И у Грушеньки счастье.

Прячет горе в тихую умиленную радость.

А и сколько таких, как она, господи, за всех, за все —

Кана Галилейская.

Ракитин ушел в переулок.

Пока Ракитин о своей обиде будет думать, всегда уйдет в переулок.

И матери Иисусовой — странно эта Кана.

Не горе, а радость людскую посетил Христос, в первый раз сотворяя чудо, радости помог. Кто любит человечество, тот радость его любит.

Без радости жить нельзя, — говорит Митя.

Так и надо.

(Чтение) что это такое? Господи, откуда же пир? Где это?

Да это пир.

И тихо, безгласно совершилось радостное первое <?> чудо —

К нему.

Знаю другое великое сердце другого великого существа, бывшего тут же, матери его, что не для милости и для тихой радости людей сошел сын ее, что не доступ<на> <1 нрзбр.> сердцу его безгрешная простодушная радость каких-то бедных нищих, может быть, людей, позвавших его на убогий брак свой: "Вина нет у них." "Не пришел еще час мой", — отвечает он с тихою улыбкою, однако же пошел и сделал по просьбе ее. Прелестная повесть… Грушенька поехала — там, пожалуй, веселье, она не возьмет ножа. "На смерть еду!" Это так только крик.

— Секрет, какой такой это секрет?

— Знаешь, жест этот его, я знаю.

— Иван (Алеша стал серьезен).

— Нет, тут она, тут она, что хочешь, тут она! Все втроем против меня замышляют.

— Это она, это она. Это Катька!

— Ну, что он завтра будет говорить. Алеша, как это судят? Расскажи ты мне как? Кто судит — ведь это лакей, лакей убил, лакей! Господи, неужто же его за лакея осудят?

— Показания умножились.

— Приди рассказать.

— Сумасшедший он или нет?

(Письмо от поляков: ну вот опять!).

Ты говоришь: им пироги посылаешь.

Послать полякам пирогов.

— Глупый ты, Алеша, не то обидно, что ревнует, а обидно, коль не ревнует. Я такова, только меня-то он не любит. Он это нарочно. Потому он ее любит так <?> во мне вину <?> сыскать.

Под конец.

Максимов — Нет-с, супруга меня очень ревновала.

— Тебя-то, да к кому тебя ревновать-то?

— К горничным девушкам-с.

— Да вот что, Алеша, что это он все такое говорит! Точно помешанный. Думаю, ну все у меня что-нибудь. (Ракитка слушает.) А потом и сомнение: да не с ума ли сошел?

— Знаешь: погубит она его на суде! Вот помяни мое слово, погубит — Нет, она что-то готовит.

Настоящая.

— Секрет. Да сегодня сказал, ведь он добрый, только ты, Алеша, не говори, слышишь, не говори, когда пальцами начнет за висок себя теребить.

— А я и сказал, да нет <?> положись <?>

— Это не то, это у них с Катериной Ивановной.

— Это они втроем что <-то> против меня положили подвести, научили. Зимой она хочет за ним в Сибирь ехать, сама говорит. Она, дескать, зимою в Сибирь поедет.

— Вы были у адвоката. Что такое аффект? Новое это слово, или старое? Я в восторге, таким образом вашего брата оправдают.

— Но не он убил.

— Нет, нет, пусть лучше он убил, это было бы лучше.

Аффект.

Григорий.

— Что у ней? И скажите мне.

— Тем более что я так рассердилась, что и сама хотела ему отказать.

— Я должен к брату.

— Но нет, нет, это все не главное, постойте, что бишь самое-то главное.

— Как мне теперь поступить?

Икс или Хохлакова —

— У Лизы вздор, я вам доверяю Лизу, она ведь взяла назад свое обещание. Милая фантазия больной девочки, игрушки, Алексей Федорович.

Иван и Катя.

Одни уходят в каторгу, другие женятся. И все это быстро, быстро, быстро и все меняется и ничего не вменяется. А тут вдруг старость, и все старики и смотрят в гроб. И все прощают друг другу. В этом жизнь. Это очень хорошо, Алексей Федорович (вздохнула).

Но об Иване Федоровиче и о Кате потом. [Тут н] у меня тут свои ужасные наблюдения. Тут не только роман, тут сто романов. Катерина Ивановна пойдет за тем в каторгу, не любя его, а любя Ивана Федоровича. Иван Федорович поедет за ней и будет жить в соседнем городе и мучиться тоской. Тут десять поэм. Алексей Федорович. Но это все потом, потом. Я не знаю, что такое <?>. Представьте, она прибила служанку.

Пришел с прощением всех увлечений и крайностей.

(Это я усиленно подчеркиваю.).

Но не моя речь составила, таким образом, событие, а то, что славянофилы приняли вполне их главный вывод о законности наших стремлений в Европе.

ЛВ. — Ф. 93.1.2.1/22.