Ф.М.Достоевский. Новые материалы и исследования.

Черновые наброски к "Речи о Пушкине". Предисловие и публикация И. В. Иваньо.

Произнесенная Достоевским 8 июня 1880 г. на заседании Общества любителей российской словесности "Речь о Пушкине" произвела на слушателей поистине потрясающее впечатление. Как представители либерального западничества, так и славянофилы, и даже часть народнической молодежи, увидели в ней событие исторической важности. В какой-то степени речь своим успехом обязана ораторскому мастерству Достоевского. Оратор не только раскрывал национальное и всемирное значение поэзии Пушкина, но и связывал художественные открытия Пушкина с историческими задачами русского общества, на долю которого, по мысли Достоевского, выпала миссия выступить в качестве примирителя всеевропейских противоречий. "Примирительная" речь Достоевского была явлением глубоко противоречивым, — только этим можно объяснить тот факт, что она, на короткое время, примирила с Достоевским представителей таких различных взглядов, как Аксаков, Тургенев и Глеб Успенский. Не случайно после появления в газетах речь Достоевского вызвала их возражения, ибо ни взгляда Достоевского на значение Пушкина, ни его взгляда на современные задачи русского общества они не разделяли.

Для самого Достоевского идеи знаменитой речи были выстраданными: она подводила итог многолетним духовным исканиям писателя.

Новая система убеждений внутренне подготовлялась еще в годы каторги и частично сказалась уже в творчестве 60-х годов.

Не случайным было и то, что свои новые взгляды Достоевский связывал именно с творчеством Пушкина. Творчество Пушкина было предметом постоянных раздумий писателя. Рассуждения об этом занимают большое место в программных литературно-критических статьях Достоевского во "Времени" и в "Эпохе" (ср. "Г-бов и вопрос об искусстве", "Книжность и грамотность", "Ответ "Русскому вестнику"" и др.).

В 70-е годы в "Дневнике писателя" Достоевский опять неоднократно возвращался к этому вопросу. Рассуждения о крупнейших литературных явлениях — о Некрасове, о Толстом, он сводит к утверждению, что всем лучшим в своем творчестве они обязаны Пушкину (ср., например, статью ""Анна Каренина" как факт особого значения" или декабрьский номер "Дневника писателя" 1877 г.).

Однако законченное выражение эти мысли нашли только в последнем литературном выступлении Достоевского — в "Речи о Пушкине".

Но, несмотря на то, что идеи, легшие в основу этого выступления, долго вынашивались писателем, они не сразу обрели ту полноту, сжатость, простоту выражения, какими отмечена речь о Пушкине, являющаяся вершиной критико-публицистического мастерства Достоевского. Речь его художественна по построению и очень убедительна по чувству.

Недаром Аксаков назвал речь Достоевского "гениальной". Даже Тургенев, идейный антипод Достоевского, в письме к Стасюлевичу (см. с. 600) признал, что "это очень умная, блестящая и хитроискусная, при всей страстности, речь".

Творческая история речи любопытна во многих отношениях, но прежде всего она свидетельствует, что эта законченность далась Достоевскому только в результате длительного и упорного труда. По количеству рукописей, наиболее полно отражающих различные этапы работы над произведением, из всех сочинений Достоевского (публицистических и художественных) с "Речью о Пушкине" может соперничать только роман "Подросток".

Самый ранний период работы запечатлен в различных черновых набросках на отдельных листах. Два этапа отражает черновик речи, переплетенный А. Г. Достоевской вместе с черновиками "Объяснительного слова" и "Ответа Градовскому" (I и III главы "Дневника писателя" 1880 г.) в общую тетрадь, которая была подарена в 1891 г. Публичной библиотеке в Петербурге, где и хранится в фонде рукописей. Центральная ее часть — очерк о Пушкине — опубликована В. Б. Враской под ред. Д. И. Абрамовича с указанием на те поправки, которые явились результатом вторичного обращения к рукописи (ср.: Ф. М. Достоевский. Статьи и материалы / Под ред. А. С. Долинина. — Сб. 2. — Л.-М., 1924. — С. 509-536). Публикация лишена каких-либо других текстологических примечаний и историко-литературных комментариев.

Наборная рукопись, также переплетенная в общую тетрадь "Дневника писателя" 1880 г., написанная рукой А. Г. Достоевской, находится в ЛБ. Ее расхождения с черновиком очень незначительны.

Наконец, сохранилась даже часть корректурных листов с авторской правкой.

Таким образом, все этапы работы Достоевского над речью о Пушкине отражены весьма полно.

Очень интересен самый ранний этап работы. Несколько черновых набросков хранится в рукописном отделе ИРЛИ (Ф. 100. — № 29502. — ССХб. 22). Часть их (2 листка in folio), была опубликована В. Б. Враской (Вестник литературы. — 1921. — № 2. — С. 5-6; а также "Радуга". Альманах Пушкинского Дома. — Пб., 1922. — С. 260-270).

Предлагаемые наброски из того же собрания ИРЛИ (из той же папки) представляют собой три небольших рукописи размером в 20,5×13,1; 20,6×13,1; 20,6×13,1 и объемом в 2,2 и 4 страницы соответственно — всего 8 страниц текста (ср.: Описание рукописей Ф. М. Достоевского. — М., 1957. — С. 85-86), написанного мелким почерком в разных направлениях. Все поля, а также свободные места между первоначальными набросками заполнены записями более позднего времени. На некоторых страницах второй и третьей рукописи имеются пометки и цифры, сделанные с целью установить последовательность текста.

Записи на рукописях не единовременны. Они отражают по крайней мере троекратное обращение к ним автора. Об этом свидетельствуют как различные чернила, так и само расположение более поздних записей, вставленных в промежутках между более ранними, или вынесенных на поля.

Как известно, 2 мая 1880 г. Общество любителей российской словесности обратилось к Достоевскому с просьбой произнести речь по случаю открытия памятника Пушкину. Достоевский был внутренне давно подготовлен связать с творчеством Пушкина судьбу самых дорогих для него убеждений. Надо полагать, что он сразу принялся за работу, и тут же набросал основные мысли, которые он желал высказать. 19 мая в письме Победоносцеву Достоевский сообщал о том, что речь свою о Пушкине он подготовил. Следовательно, основная часть очерка о Пушкине была написана между 2 и 19 мая 1880 г.

Итак, рукописи отражают самый ранний этап работы. Они предшествуют черновику речи, хранящемуся в ГПБ. Однако в первой рукописи содержится запись, сделанная, вероятно, несколько ранее и, может быть, вне связи с речью о Пушкине. Она расположена в конце второй страницы в направлении, обратном основному тексту. Все остальные записи в трех рукописях объединены общей темой и единой целевой установкой. Некоторые записи повторяются на нескольких страницах с той или иной степенью различия.

В первой, наиболее фрагментарной рукописи, можно встретить в тезисной форме главные мысли всей речи, но большинство записей относится к характеристике народности Пушкина, как самой существенной черты его таланта. Здесь приведен ряд образов и сцен, в которых эта особенность Пушкина сказалась наиболее полно. Среди них обращает на себя внимание пересказ Достоевским содержания небольшого отрывка из "Капитанской дочки". В сцене расправы Пугачева над защитниками Белогорской крепости, по мнению Достоевского, Пушкин глубоко верен народности. Достоевский восхищается тем, что писатель раскрыл типичные черты русского человека, например, то удивительное простодушие, с которым казаки подбадривают обреченного на виселицу. Достоевский ставит в заслугу Пушкину то, что он, верный дворянским традициям, тем не менее не лишил человечности образ "озверевшего" Пугачева и увидел в нем не только "русского плута", но и "добродушную русскую душу".

Любопытно здесь упоминание в этом же контексте "великой государыни". Говоря о лишенном всякого высокомерия взгляде поэта на русского человека и на явления русской жизни, Достоевский проводит параллель между рассказчиком Белкиным и повествователем в "Капитанской дочке": "Это Белкин посмотрел на Капитанскую дочку…" По мнению Достоевского, Пушкин до такой степени перевоплотился, что "всякая мысль о подделке, об идеализации исчезает, стушевывается", что "не подпишись Пушкин" под произведением, "можно подумать, что рукопись действительно найдена".

Относительно много внимания Достоевским уделено здесь "иноку-летописцу". Записи позволяют предполагать, что Достоевский думал сначала обосновать свое понимание народности Пушкина, анализируя этот образ. О том, что эта мысль не лишена оснований, говорят и фрагменты из двух других рукописей. В них упоминается о подвигах христианских подвижников, "побеждавших свою плоть" и овладевавших "духом своим до высочайших размеров свободы и нравственной силы".

Представляет интерес и уже упоминавшаяся запись (самая ранняя). Она касается очень интересного вопроса об отношении Пушкина к своему дворянскому происхождению, которое нашло выражение в "Моей родословной" и "Родословной моего героя". Может быть, эта запись возникла как впечатление от опубликованного в "Русской старине" (1879 г., декабрь) автографа "Моей родословной". Возможно, она представляет собой осколок каких-нибудь неизвестных записей. Но несомненна ее тематическая связь с теми двумя отрывками, которые были опубликованы В. Б. Враской. Подобно им, он не вошел в содержание речи. В этом отрывке Достоевский, развивающий тезис о народности Пушкина, берет под свою защиту произведения, за которые поэт подвергался "нападкам" в демократической критике, в частности в статьях Белинского. Достоевский оправдывает гордость Пушкина своим происхождением, говоря, что поэт восхищался "доблестью" предков.

По словам Достоевского, стихи Пушкина вызваны раздражением против Булгарина и других "писак русских", дразнивших его. Однако отрывок не позволяет судить, к какому окончательному выводу пришел бы Достоевский. Вторая рукопись носит менее фрагментарный характер.

Посредством вставок, пометок и цифр устанавливается хронология текста, целые куски которого почти без изменения были перенесены в последующие черновики речи, а потом и в самую речь.

Во многом содержание записей в третьей рукописи повторяет мысли предыдущей. Интересны записи, вскрывающие связь между сегодняшней позицией писателя и его прошлым политическим опытом. Характеризуя Алеко, Достоевский вскользь упоминает о Фурье: "Укажите ему тогда систему Фурье, который еще тогда был не известен, и он c радостью бы поверил в нее и бросился бы работать для нее, и если б его сослали за это куда-нибудь — почел бы себя счастливым…". К той же мысли Достоевский возвращался в "Ответе Градовскому" (ср. черновик ЛБ. — Ф. 93.11.16/2).

Интересно отметить и оказавшееся зашифрованным в окончательном тексте указание на то, что "этого страдальца, в котором отразился век и современный человек", Пушкин отыскал в себе гораздо более чем у Байрона, а это значит, что Достоевский признавал духовное родство Пушкина с образом скитальца.

Вместе с тем образ скитальца сближается Достоевским с типом современного революционера-нигилиста:

"Наши фантазеры, наши скитальцы продолжают и до сих пор свою деятельность и если не ходят в цыганские таборы, то ходят в народ, ибо тот же в них недуг, что в Алеко и Онегине, — все тот же человек, только в разное время явившийся и в разных видах осуществившийся. Это общий русский тип, во весь теперешний век".

Если сравнить приведенные слова с соответствующим местом окончательного текста, то можно легко обнаружить, что Достоевский смягчил свою мысль. Откровенно враждебный тон по отношению к "фантазерам" заменяется более сдержанной характеристикой. По поводу "общего русского типа" появляются оговорки, которые преуменьшают образ скитальца как типично русского человека (XII. — 378).

Наброски речи о Пушкине свидетельствуют о том, что, прежде чем приняться за ее написание, Достоевский обратился к текстам пушкинских произведений. Следы чтения Пушкина обнаруживаются во всех набросках, включая и те, которые были опубликованы Враской. Во фрагментах содержится около пятнадцати скрытых или явных цитат из произведений Пушкина. Перечитывая Пушкина заново, Достоевский стремился найти среди пушкинских образов такие, которые, по его мнению, наиболее полно и ярко иллюстрировали бы его нравственные идеи. Достоевский затрагивал весьма обширный круг произведений Пушкина, могущих "подтвердить" правильность выдвигаемой им концепции. Записи в виде отдельных фраз или просто упоминаний образов и произведений убеждают в том, что в самом начале речь о Пушкине мыслилась Достоевским на широком фоне критического разбора пушкинского творчества. Очевидно, предполагалось дать анализ даже тех произведений, которые могли быть выдвинуты в качестве возражений против его понимания народности Пушкина. Такова цель критического разбора стихотворения "Поэт и чернь" в рукописи, опубликованной Враской, характеристика героев "Капитанской дочки" и др. Многие из этих отрывков или вовсе не вошли даже в черновик или, будучи включенными в черновик и в наборную рукопись (по которой произносилась речь), не были произнесены, и Достоевский исключил их при печатании как в "Московских ведомостях", так и в отдельном издании "Дневника писателя" 1880 г. Из художественных произведений Пушкина в речи был оставлен только анализ "Цыган" и "Евгения Онегина" с подробной характеристикой образов Алеко, Онегина, Татьяны, вокруг которых Достоевский и сосредоточил свои основные выводы. Надо полагать, что сокращение критических наблюдений над различными произведениями Пушкина и выбор указанных двух вызван не только стремлением к цельности впечатления от устного выступления, выигрывающего от краткости. Очевидно, Достоевский считал, что большее значение для проповеди его идей имеют "Цыганы" и "Евгений Онегин", где дан образ скитальца и воплощен народный идеал.

Разбор же произведений, подтверждающий и без того убедительную мысль о народности Пушкина, мог дать повод для недоумений. Характерно, что, дорожа впечатлением от своей речи, Достоевский напечатал ее в том же виде, в каком она была произнесена. Так, он исключил из нее упоминание о Наташе Ростовой, имя которой хотя и было произнесено, но не было услышано среди оваций.

Вопрос о связи творчества Пушкина с его предшественниками и современниками, литературная и общественная борьба того времени находились за пределами внимания Достоевского-оратора. Однако в ранних отрывках содержались сравнения Онегина с Чацким и Мироновых с Простаковыми. Эти параллели могли вызвать посторонние ассоциации и, возможно, поэтому были исключены. Ни о Фонвизине, ни о Грибоедове в речи не упоминается.

Из критиков Пушкина Достоевский ссылается на Гоголя. Имени Белинского он не упоминает, но в целом ряде записей ведет с ним полемику; вся его характеристика образа Татьяны построена на возражениях Белинскому.

Основная часть записей публикуемых рукописей, как в этом можно легко убедиться, составила основу всего очерка о Пушкине. Во фрагментарной, тезисной форме здесь содержится все то, что в более или менее развернутом виде, а иногда и без всяких изменений, было перенесено в окончательный текст.

Черновые наброски еще в большей степени, чем речь, опубликованная в "Дневнике писателя", отражают непримиримые противоречия мировоззрения Достоевского.

<1>

1. Понявший и правду его, что наметил уже в иноке-летописце.

Но ведь несчастен и Онегин? Позвольте тут другой вопрос, я вот как думаю.

Никогда еще ни один русский писатель не соединялся так духовно и родственно с народом.

До сих пор все это господа о народе пишущие.

И эта черта в Пушкине столь ярка, что ее нельзя не заметить и не отметить как главнейшую его особенность, какой ни у кого не бывало. Тут такая особенная черта, что ее нельзя не заметить.

Его умилительной любви к народу. Эти — казаки подталкивают его на виселицу: небось — нет, он не пропустил этой черты.

А сам Пугачев озверел и добродушная русская душа, русский плут.

Сама великая государыня.

Серьезно.

Эти все, эти все картины…[223].

Всемирная отзывчивость. Пушкин — положительное подтверждение этой мысли.

Отметив так этого скитальца гениальным чутьем своим, угадав его первый в русской действительности с исторической судьбой его, — отметив этот отрицательный тип, Пушкин дал начиная с Татьяны и типы положительные — инок[224].

Инок — не идеал, все ясно и осязательно, он есть, и не может не быть.

Даже и теперь как господа.

А главное в правду свою Пушкин верит, никогда не подпадет высокомер<ию>.

Это Белкин посмотрел на Капитанскую дочку. Один тот <?> рассказ.

Это рассказывает старинный человек, как будто тут и нет искусства, сам наивно написавший, не подпишись Пушкин, то можно подумать, что эта рукопись действительно найдена, можно ошибиться.

В этом сродстве духа с родною почвою и самое полное доказательство правды, пред которым всякая мысль о подделке, об идеализации исчезает, стушевывается. //

Небось, небось, — не пропустил же Пушкин этой черты.

Чуть соприкоснулся с почвой стал на великую дорогу. Великая дорога — это соприкосновение с великими идеалами общечеловеческими, это и есть назначение русское.

Славянофильство — и западничество.

Нет строгих разделений, организм.

NB. Это несет подражание, не усвоение. Это перерождение.

— NB. Дух народа — усвоение всего общечеловеческого. Позволительно думать, что природа или таинственная судьба, устроив так дух русский, устроила это с целью. С какой же?

А вот именно братского единения в апофеозе последнего слова любви, братства и равенства и высшей духовной свободы — лобызания друг друга в братском умилении.

И это нищая-то Россия.

Царь Небесный в рабском виде[225].

И Христос родился в яслях.

Это не мечта.

NВ. После Пушкина это не мечта — Пушкин — факт.

Если б умер кто, на Куликовом поле, право, было бы приятно.

И Пушкин именно таких разумел:

Мстислав, князь Курбский, иль Ермак[226].

Этот и потомков не оставил и не аристократ, стало быть, Пушкин именно — разумел доблесть, доблестных предков — не давить хотел он аристократическим происхождением.

Да и кого давил Пушкин, боже мой!

Но его раздражали, его дразнили аристократом писаки русские и между прочим Булгарин[227].

Почему не ответить хоть и Булгарину, хотя бы и в шуточных стихах?

[Дразнили его] Превозносились перед ним вельможеством и действительно происшедшие от Митюшки-целовальника.

Стихотворение могло и идти всем в ответ.

Во всяком случае гордиться [предка] происхождением от Мстислава, по крайней мере так же простительно, как и от Митюшки-целовальника, ибо есть гордившиеся демократизмом и происхождением от Митюшки-целовальника[228] — //

<2>

2) Слышится вера в русский характер, вера в его необъятную духовную силу, а коль вера, [стало быть, и надежда, великая надежда [в] на русского человека.

В надежде славы и добра.

Гляжу вперед я без боязни[229],

Сказал он сам потом —

Вся деятельность Пушкина в этом 2-м периоде есть… Но что поражает, это умилительное. Я не говорю о величавом образе инока.

— Посмотрим Медведя[230].

Сказка о Медведе: все это сокровища для будущих[231] художников, для будущих [творцов] работников, делателей[232] на этой ниве. Положительно можно сказать: не было бы Пушкина, не было бы и последующих талантов, которые не проявились бы и не выразились, несмотря на всю свою силу. Но и не в творчестве, не в поэзии лишь одной дело: не было бы Пушкина, не определилась бы, может быть, в такой самостоятельной силе, в какой это явилось потом, — наша вера в нашу русскую самобытность, наша сознательная уже теперь надежда в наши народные силы и в твердый грядущий путь нашей деятельности (наше отношение к европейскому гению, наше умение различать среди европейских гениев — духов добрых и злых).

Вот перед этим-то грядущим Пушкин и стоит перед нами как указание и пророчество. Но чтоб разъяснить эти силы, надо 3-й самостоятельный период.

Ибо назначение русского человека — есть всеевропейское и всемирное, оставаясь русским. Но что значит в этом смысле остаться самостоятельно русскими. Оно именно и значит внести примирение в европейские противоречия[233], дать исход европейской тоске, вместить с братской любовью в свою душу всех наших братьев великого арийского племени и, может быть, впоследствии, в конце концов изречь окончательное Слова всепримирения, всесоединения в великой и общей гармонии братства евангельского[234], единения людей. Вот какую надежду оставил нам Пушкин. И действительно: взгляните на третий период его деятельности: Коран, Древний Рим, Испания, Англия[235].

— И как подумать что деятельность эта только что начиналась[236]!

Мои слова могут показаться кому-нибудь теперь восторженно преувеличенными и фантастическими. Пусть, но я не раскаиваюсь, что я их высказал. Этому должно было быть высказанным. Я же сам твердо верю в правду мною высказанного.

Байрон. 1-й период. Говорят о каких-то подражаниях.

NB. "Цыганы".

Разве бывают с такой страстною духовною силою подражатели? В "Цыганах", например, поэме, бесспорно относящейся к первому периоду деятельности Пушкина.

Одно написано раньше, другое позже.

Навеки (?) оторвавшись от почвы, он не знает и не понимает никакой жизни.

Он не у себя, он не дома, он не знает, что ему делать [на своей ниве], и чувствует себя у себя же самого чужим, там, в тех счастливых, по его мнению, странах, где жизнь, кажется ему, кипит горячим стремительным ключом, полна, самостоятельна. Правда[237], он болен уже и вечным идеалом. Это тот же Алеко, искавший идеала, — правда, и он любит родную землю, но родной правде он не доверяет, верит в невозможность работы на родной ниве, а на верующих в эту возможность глядит с грустной насмешкой. Не такова Татьяна: У той инстинкт.