Фантастические рассказы.

Адское пламя.

* * *

Тяжелые грузовики раскачивались и глухо урчали в знойной пыли. Массивные баллоны с хрустом давили поросли колючек. Горячий ветер задувал под тенты, сохли и трескались губы людей, скучившихся на дне кузова, под надзором конвойных с автоматами.

Машины бросало из стороны в сторону на кочковатых песках, головы усталых людей вяло мотались. Лязгали и гремели замки бортов, назойливо колотились на ветру распахнутые брезентовые стенки, шестерни передач тянули безнадежно унылую песню.

На сотни миль вокруг простиралась Большая Песчаная Пустыня северо-западной Австралии. Машины пробирались к какой-то неведомой цели, скрывшейся за серой пылевой завесой тусклого горизонта. Озлобленные тяжелой дорогой и жарой, водители упрямо гнали, форсируя моторы, не обращая внимания на рытвины и бугры бездорожья и не церемонясь с живым грузом, плотно забитым в раскаленные железные кузова.

Ауробиндо сидел среди товарищей по несчастью в предпоследней машине, прижатый к горизонтальному ребру борта. Это ребро, точно осатанелый враг, беспрерывно толкало его в наболевшее плечо. Но мысли индуса были далеко. В тысячный раз перебирал он в памяти все, что привело его к этой участи. В тысячный раз спрашивал он себя, не допустил ли ошибки, согласившись променять тюрьму на родине, в Южной Африке, на работу здесь, в три раза сокращавшую срок его заключения.

Около двух месяцев прошло со времени суда, который, несмотря на благоприятные показания многих свидетелей, знавших Ауробиндо с пеленок, несмотря на умелую защиту опытных адвокатов, приговорил его к трем годам тюремного заключения. Ведь он был индус, и его защитники тоже были индусы...

В тюрьме, в тишине одиночной камеры, он мог без конца предаваться своим мыслям. Индус не думал о мести при воспоминании о подлом предательстве, бросившем его в тюрьму, опозорившем его имя, повергшем в отчаяние его родных. Ауробиндо понял, что жизнь столкнула его с огромной и безжалостной системой, составлявшей основу благополучия другого, обладавшего властью и силой, государства. Те подлецы были только частичками, неотвратимо включенными в ход всей машины... Он думал бороться с произволом властей оружием интеллигентного человека – противопоставить их уму и знаниям, их воле и философии свой ум и свою философию. А они в мгновение ока применили к нему грубую силу, обошлись с ним как с низким преступником. С глубокой печалью Ауробиндо прощался со своими юношескими мечтаниями. Он думал идти по жизни бесстрастным, чистым и далеким от всей ее мелочности, тоски и убожества, постепенно совершенствуя себя в духе великих установлений Веданты. Отстранясь от всего недостойного, не преследуя никаких личных целей, кроме самовоспитания, он думал быть неуязвимым для ударов судьбы. Но вся его жизнь сломилась от первого серьезного столкновения с судьбой, подобно вот этой веточке кустарника, только что вдавленной в песок тяжелым колесом автомобиля.

«Легко быть хорошим среди хороших, много труднее быть хорошим среди плохих» – так говорил новый его друг, зулус Инценга. Ауробиндо встретился с зулусом, тоже студентом, только другого, Блюмфонтейнского университета, в тюрьме, в которую тот попал по столь же подлому обвинению, как и он сам. Инценга сообщил ему, что среди заключенных производится набор на тяжелые работы в Австралийской пустыне, где белые не могут работать из-за жары, а цветные рабочие бегут вследствие трудных условий. За год работы там осужденным не за слишком тяжкие преступления засчитываются три года заключения. Зулус советовал Ауробиндо рискнуть и отработать год, зато быстро покинуть тюрьму и вернуться к жизни. Индус согласился и оказался вместе с двумя сотнями подобных ему заключенных – негров, индусов, малийцев – в Австралии. Но сейчас, несмотря на то, что неунывающий Инценга находился за несколько десятков метров от него, в другом грузовике, Ауробиндо терзался сомнениями. Тупое существование изнуренного рабочего скота среди таких же отупевших товарищей было очень тягостно нервному индусу. Ауробиндо начинал мечтать о покое тюремной камеры, где он мог хотя бы спокойно размышлять, погружаясь в философскую флегму. Но как только он начинал думать о сроке, то сразу ощущал прилив сил, угасавшая в душе надежда возрождалась снова...

Грузовик повернулся, солнце позолотило запыленные складки брезента, остро напомнив индусу складки занавесей в его родном доме. На мгновение Ауробиндо унесся мыслями в тот далекий и недоступный ему мир.

* * *

Ауробиндо шел, гордо неся голову в белоснежном тюрбане. Прямые улицы Иоганнесбурга были полны тяжелого зноя. Запах разогретого асфальта смешивался с перегаром бензина. Прохожие, редкие в этот час январского солнцепека, укрывались под рядами белых навесов, затенявших витрины магазинов.

В подъезде большого дома прятался пожилой газетчик, хрипло и вяло выкрикивавший последние новости. Ауробиндо, поравнявшись с ним, был выведен из задумчивости.

«Мэлан отстаивает свои позиции в комитете ЮНО с прямотой и твердостью истинного британца... Мы не позволим вмешиваться в наши внутренние дела... Долой коммунистическую пропаганду и слезливое сочувствие индусам!..» – хрипел газетчик, обмахиваясь пачкой свежих листов.

Молодой индус поспешил взять газету, стараясь не замечать лукавой гримасы старого пропойцы.

Худшие опасения оправдались. Ни полные истинно человеческой гуманности выступления лидеров Советского Союза, ни заявления делегатов Индии не имели результатов. Реакционеры в правительстве Южно-Африканского Союза продолжали неистовствовать, а Совет Безопасности не хотел вмешиваться... Смутное ощущение надвигающегося несчастья легло на душу Ауробиндо. Мысли индуса перенеслись к своим соплеменникам. Как по-разному воспринимают они полосу притеснений здесь, в этой стране, ставшей для многих второй родиной!.. Ауробиндо и не знал никакой другой родины. Да разве в Ориссе, где родился его отец, индусы в лучшем положении? Он вспомнил молодого Ананд-Наду с обогатительной фабрики де Бирса, посещавшего вечерние курсы, где преподавали студенты-добровольцы. Ауробиндо нередко беседовал с ним, отдавая должную дань силе его ума. Теперь Ананд-Наду в тюрьме, и с ним несколько сот индусов – тех, которые думали серьезно бороться с притеснениями... Вот и весь их короткий путь. Разве не более прав он, последователь Веданты, носящий имя величайшего философа Индии Ауробиндо Гоза? Внутренний путь усовершенствования – вот та единственная дорога, которая приведет его к торжеству над угнетателями, над их грубой силой и животными инстинктами. И все же он не мог не думать о тех, в тюрьме, без чувства невольного уважения. Много других покорно склонилось перед неизбежной судьбой. Одни – с отчаянием, другие, богатые, – с надеждой на продажность чиновников и судей. Но его путь – ни тот, ни другой.

Молодой индус незаметно дошел до своего дома. Длинный проход подворотни встретил его приятным полумраком. Домашние отсутствовали, и Ауробиндо быстро прошел в свою комнату, выходившую в глубину двора. За приоткрытой дверью послышались легкие шаги. Голос сестры окликнул его. Девушка быстро вошла, чем-то встревоженная, с гневными словами:

– Ты знаешь, Ауробиндо? Это становится нестерпимым!.. Отца вызывали в полицию и угрожали, что вышлют отсюда. Им не нравится, что ты студент, скоро уже будешь врачом. Ищут, к чему бы придраться... Будь осторожен! – Девушка подняла опущенную руку брата и прижала к своей щеке.

Ауробиндо повернулся к сестре и ласково посмотрел на нее. Черные глаза из-под длинных ресниц ответили ему преданным взглядом. Бронзовое лицо сестры, как всегда, обрадовало Ауробиндо своей нежной красотой, часто свойственной дочерям индусского народа. Ауробиндо нежно коснулся иссиня-черных волос, прикрытых голубой шелковой кисеей, и стал уверять сестру, что ему ничего не угрожает. Если бы он знал, что через два дня будет увезен в полицейском автомобиле как тяжкий преступник!..

* * *

На северной окраине пустыни Джибсона протянулась унылая гряда холмов красного песчаника. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось скопище бесчисленных бугров песка, поросших пучками редкой и высокой, неимоверно колючей травы – спинифекса. Резкий ветер почти не колебал ее жестко торчащих вверх серых побегов, но зато наполнял воздух тучами пыли, сквозь которую даже свет ослепительного солнца казался красноватым. Этот красноватый свет, красные пятна голого песка между редкими пучками спинифекса, красные скалы на склонах холмов подчеркивали безжизненность пустыни, казалось, затерявшейся на краю света. Высокие заросли малли-скреба – эвкалиптового кустарника – тянулись полосами среди песчанниковых гряд, но лишь усиливали безотрадное впечатление мертвым сизо-зеленым цветом своей жесткой, повернутой ребром к небу листвы.

На востоке горизонт был яснее, и там очень далеко едва выступала среди песчаного моря в призрачной голубой дымке острая вершина горы Разрушения. Но на западе в багровой дымке пыльного воздуха виднелись неожиданно четкие контуры каких-то построек, стальных вышек. Ночью зрелище было еще более поразительно. В непроглядной тьме горели, как большие звезды, яркие огни сторожевых вышек, разливалось общее сияние освещенных зданий, мастерских, строительных площадок...

Зулус Инценга, тщательно подбирая все крошки драгоценного табака, набивал самодельную трубку. Оба товарища лежали рядом на самом краю деревянного помоста, под низкой крышей без стен – месте ночного отдыха сотни рабочих. Сильные электрические лампочки на высоких столбах бросали резкий свет в глубину мрака пустынной ночи. Где-то направо, у колючей ограды, слышались ленивые шаги часового. Почему-то на всей территории строительства было много охраны, хотя бежать из лагеря в окружающую пустыню было то же самое, что попросту повеситься.

Слабое дуновение ветра чуть обвевало обнаженные тела – индус и зулус были в одних набедренных повязках. Черная кожа и бронзовая одинаково отблескивали в свете сторожевых фонарей, падавшем на край помоста. Ауробиндо растирал свои руки – они превратились в мозолистые, грубые лапы с исковерканными ногтями. Когда-то, бесконечно давно, он мечтал о тончайших операциях нервной хирургии. Представив себе такую операцию, производимую своими лапами, он горько улыбнулся. Инценга раскурил трубку и, как бы угадав мысли индуса, сказал:

– Забавно подумать, что тут вот, в этой безлюдной пустыне, лежат два студента, девять месяцев работавшие землекопами и каменщиками. Должно быть, мир очень богат медиками и гидрогеологами... – Зулус невесело рассмеялся. – И как зависит человек от своей жизненной обстановки!.. Вот мы с тобой в Австралии – такой интересной стране, когда-то называвшейся раем для белого человека. А что мы видели здесь, кроме пустыни? Даже высадить нас сумели в самом унылом порту... Где-то растут исполинские леса пятисотфутовых эвкалиптов, расстилаются цветущие просторы голубых трав, плавают черные лебеди... А как интересна Австралия для людей нашей науки – гидрогеологии! Огромные бассейны подземных напорных вод, очень древних по своему происхождению, – таковы и наши артезианы здесь, в этом гиблом месте. Большинство этих вод горячие – Австралийский материк таинственным образом более горяч в своих глубинах, чем все другие материки мира... Да, обо всем этом нужно сейчас забыть, – оборвал зулус, – иначе не вытерпишь и того, что осталось!!

Они замолчали, припоминая все испытанное ими за двести семьдесят дней отупляющего рабского труда. Они строили дорогу через пустыню, вырубали ужасные колючие кустарники акаций – мульга-скреб, – протянувшиеся бесконечными милями под безжалостным солнцем. Дробили щебень, ломали камни, вертелись, дрожа и задыхаясь от усталости, у ненасытной пасти машины, изготовлявшей бетон, и копали, копали и копали песок и затвердевшую красную глину, трещинноватую скальную почву... Тянули провода, ставили столбы, возводили стены и крыши...

Ауробиндо невольно повернул голову налево, туда, где слышался ровный, монотонный гул электростанции и разливалось в темноте сияние электрических ламп.

Там возвышались огромные массивы бетона, покрытые толстыми стальными плитами, – странные и чудовищные постройки неизвестного назначения. Поодаль вытянулись разборные белые дома – жилища только что приехавших сюда серьезных людей в безукоризненно белых костюмах, которым, казалось бы, вовсе не место в этой глухой безлюдной пустыне. Окруженные рвом, стояли низкие здания без окон, как бы наглухо замкнувшиеся от окружающего мира. Они намекали на недобрую и таинственную работу, которая должна была происходить внутри, работу, прятавшуюся от света дня и человеческих глаз.

Инценга и Ауробиндо давно уже пытались разгадать назначение этих таинственных построек, так поспешно возведенных в удаленном от всего мира и неудобном для жизни месте. Они понимали, что только соображения величайшей тайны и в то же время опасности могли заставить государство, взвешивающее каждый грош при экономике, хромающей на обе ноги после войны, проводить такую работу в сердце пустыни.

Зулус высказал предположение, что деньги, возможно, были даны другой страной, не обедневшей, а разбогатевшей от страшной войны. Это предположение, по-видимому, оправдывалось: Ауробиндо слышал обрывки разговоров недавно приехавших незнакомцев – их речь с характерным американским произношением.

Если бы оба осужденных студента принимали участие во внутренней отделке загадочных зданий, площадок и туннелей, то они смогли бы лучше понять их назначение. Однако, как только здания были вчерне закончены, цветные рабочие потеряли всякое право доступа в расположение городка. Теперь дела здесь больше не было. Позавчера большинство рабочих отправились на запад, к уединенной морской бухте у края бесплодных песков. Там, как узнали от партии прибывших оттуда арестантов, выстроились высокие мачты радиовышек.

Осужденным студентам оставалось около трех месяцев каторжного труда. Самое страшное было уже позади, и они с честью вышли из испытания. Когда-нибудь, много позднее, они смогут рассказать, чего стоило им быть безупречными рабами, терпеливыми и молча сносящими любой произвол начальствующих над ними людей, чтобы неосторожной вспышкой не свести на нет все усилия, сделанные для скорейшего освобождения.

Ауробиндо и Инценга остались людьми, но этого нельзя было сказать про всех заключенных. Лишь небольшое количество удержалось на моральной и духовной высоте. Это были по большей части скоро освобождавшиеся. Другие, срок терпения которых был гораздо большим, надламывались психически или теряли голову от отчаяния, пытаясь бессильно бунтовать. Проступки их неизбежно удлиняли сроки их заключения, и не было никакого выхода из мрачной бездны.

Ведущий инженер строительства приказал отобрать сорок лучших рабочих в какую-то отдаленную поездку на море. Ауробиндо и Инценга попали в их число, избежали переброски на железнодорожное строительство и получили три дня неожиданного отдыха. Завтра они должны были покинуть опустевший лагерь и направиться на грузовиках на «Восьмидесятимильное побережье», где предстояла посадка на судно.

Инценга давно докурил свою трубку. Больше табака не было, и зулус меланхолически сосал пустой чубук. Два дня товарищи почти непрерывно спали, и теперь освободившийся от тумана усталости мозг требовал деятельности. Зулус потянулся и сел, поджав под себя ноги.

– Я подслушал кое-что из разговора двух приехавших инженеров. Третьего дня меня послали вымыть их машину... – задумчиво начал Инценга.

– Неужели они разговаривали при тебе? – усомнился Ауробиндо.

– Да, это было так. Инженеры, американцы, не могли представить себе, что грязный и невежественный негр сможет понять что-либо из их разговора. Они не виноваты, ха-ха-ха! – рассмеялся зулус. – Откуда могли они знать, что этот негр едва не получил университетского диплома и только заботами их просвещенных сородичей вернулся к прежнему дикому состоянию! Англичане, безусловно, правы...

– В чем? – нетерпеливо спросил Ауробиндо.

– С дикарями им спокойнее. Легче чувствовать себя белыми богами, непогрешимыми и непонятными...

– Довольно шутить! Что же именно ты услышал от этих богов?

– Один сказал: «Вот мы и кончили здесь раньше срока». А другой ответил: «Осталось только мишень на Русалочьих рифах...».

– Мишень? – воскликнул Ауробиндо.

– Тише!! Да, именно мишень, я не ослышался. Но что это за Русалочьи рифы?

– Не знаю. Какие-нибудь мелкие островки в океане...

Зулус снова схватился за пустую трубку, ожесточенно грызя мундштук. Энергичное лицо его напряглось, твердые челюсти сжались.

– Тебе действительно удалось услышать нечто весьма важное, – сказал Ауробиндо после раздумья.

Инценга не отвечал, возбужденно раздувая ноздри. Он старался восстановить общую картину всего строительства по тем кусочкам его, в которых сам принимал участие, по отрывочным сообщениям других заключенных, попадавших в его отряд из соседних отделений. Огромные выемки в почве, обделанные в сталь и бетон, продолжавшиеся двумя толстыми стенами, были направлены на северо-запад. Дорога к побережью, пересекавшая пустыню, направлялась на северо-запад... Далеко в пустыню шли двумя параллельными рядами стальные мачты с какими-то антеннами наверху. Они шли на северо-запад и, вероятно, доходили до побережья. Да, все направлялось к северо-западу, по направлению к Русалочьим островам, по направлению к мишени. Зулус подскочил. Ему показалось, что он разгадал тайну этих странных работ. Поспешно, словно опасаясь, что пойманная догадка ускользнет, Инценга зашептал в ухо индусу свои соображения. Ауробиндо крепко сжал руку товарища:

– Ты прав, мой дорогой. Здесь должны стрелять чем-то в острова. Чем же иным, как не ракетами? Но если отсюда до побережья почти тысяча миль, сколько-то еще до островов, получается необычайный по длине полигон – больше тысячи миль. О таких ракетах я еще не слыхал, и это, наверно, атомные ракеты. Ужасную вещь узнали мы! Вот зачем тут, в скрытом от всего мира месте, идет такое дорогое строительство...

– Тсс!.. Кто-то идет, – прошептал зулус, заслышав приближающиеся шаги.

Оба бывших студента поспешно растянулись на помосте. Темная фигура медленно прошла в двадцати шагах от края помоста. Это был один из часовых, которые днем и ночью стерегли окрестности строительства. Ауробиндо и Инценга долго молчали. Индус заговорил первым.

– Помнишь годы войны? – зашептал Ауробиндо. – У всех нас было ожидание больших и хороших перемен...

Инценга усмехнулся и согласно кивнул.

– Сначала Атлантическая хартия, – продолжал индус, – прекрасные устремления Рузвельта... Затем показавшаяся чудом великая боевая мощь Советского Союза, растоптавшая чудовищную силу расистской коалиции. Все шло к тому, что Советский Союз с Америкой поведут мир к свободе, пресекут произвол и угнетение в колониях, больше того – уничтожат самые колонии... И что же? Вот мы тут свидетелями жестокой насмешки судьбы... Америка стала оплотом подавления колоний и маленьких стран, до конца порвав с мудрой политикой Рузвельта. Советский Союз, оставшийся нашей единственной надеждой, слишком далеко от нас, жителей южных стран. А здесь затеяно серьезное дело. Создают новое оружие против демократии и свободы народов, как в прежней Германии. И мы принимаем в этом участие! – Ауробиндо тоскливо вздохнул.

Инценга слушал печальную речь индуса, и странным образом в нем росла озорная бодрость, словно раскрытие этой вредоносной для человечества затеи придавало особую значимость его дальнейшему существованию. Теперь и близящееся освобождение имело совсем другой, больший смысл.

– О, мы еще многое можем узнать там, на островах! – шепнул он индусу, оставляя без ответа его думы, слишком созвучные его собственным.

Ауробиндо понял все, что стояло за этой короткой фразой. Глаза истинной мудрости человечества должны проникнуть в тайные дела, творимые в этих стенах. Но привычная настороженность индуса и тут не изменила ему.

– Нам нужно быть очень осторожными, – едва слышно сказал он зулусу. – Ведь если нас заподозрят хотя бы в небольшом интересе к тому, что мы делаем, все погибло.

– Конечно, конечно, – подхватил Инценга, – и так кто-то сделал большую ошибку, направив сюда нас, образованных людей. Должно быть, уж слишком велико презрение к нам. Мы для их чиновников всегда только глупые, невежественные цветные.

– И кто-то повторяет эту ошибку, направляя нас туда, на мишень. Впрочем, мы, должно быть, заслужили это старанием и тупостью, которые так усердно соблюдали. Но повторную ошибку легче заметить, – заключил индус.

– Ничего, осталось уже мало времени, – беспечно ответил Инценга.

* * *

За красными песчаными дюнами засветилась синева моря. Ауробиндо встрепенулся. После долгого пребывания в пустыне особенно отраден был запах морского простора, влажный и свежий, обещавший что-то новое и хорошее. И в самом деле, возвращение к морю было для Ауробиндо обещанием скорого освобождения. Так не похоже было оно на его отъезд из Кейптауна в ветреную погоду, в сыром и душном носовом трюме! Тогда море ничего не сулило, кроме тяжких испытаний в далекой стране, кроме позорного и униженного существования.

Все те же красные песчаные дюны шли до самой воды, уходили под нее, и прибрежная вода моря становилась мутной, приобретала суровый серый цвет. Лишь вдали от берега расстилались в своем великолепии сверкающие темно-голубые воды Индийского океана. Ветер шумел среди редких казаурин, древних деревьев с безлистными нитевидными побегами, похожих издалека на низкие сосны.

Грузовики остановились. Люди выбрались, отряхивая густую пыль и разминая кости. Сержант, командовавший рабочим отрядом, заговорил о чем-то с офицером, подъехавшим на белой военной машине. Затем партия заключенных рабочих быстро зашагала вниз по дороге к пристани. Едва только привезенные арестанты разместились на грузе, почти целиком заполнявшем все помещения небольшого парохода, как судно сразу же отвалило. По-видимому, с работами на островах очень торопились...

Океан встретил невольных путешественников тяжелой зыбью. Много рабочих, в том числе и Ауробиндо, заболели от качки. Индус валялся, безмолвный и неподвижный, на брезенте, брошенном поверх мешков с цементом, и почти не разговаривал с Инценгой за весь полуторасуточный переезд. Зулус был бодр и здоров. Целыми часами он сидел, поджав под себя ноги, подле Ауробиндо, тихонько напевал дико звучавшие зулусские военные песни. По временам Инценга погружался в глубокую задумчивость или вычерчивал ногтем на брезенте непонятные знаки.

К концу второго дня по суете на палубе арестанты угадали, что подходят к цели. Машина остановилась, и якорная цепь загремела уже в сумерках, когда тусклые лампочки трюма стали бросать заметный свет вокруг потемневшего отверстия открытого люка. Рабочий отряд вывели на палубу только утром. Шумели вокруг корабля и бежали к берегу посеревшие волны. Рассвет над рифом вставал во всем своем тропическом могуществе. Первые лучи пробили влажную мутноватую мглу, и внезапно появившееся солнце залило все ярким розовым светом. Легкий туман засеребрился над рифом, и тот засверкал перламутровыми переливами, точно вытянувшаяся вдаль створка чудовищной раковины. Русалочий риф... Да, в этот рассветный час казалось вполне возможным, что в чистой тишине острова, в дымке жемчужного тумана возникнут сказочные зеленоглазые девушки моря... Слева далеко в открытое море уходил широкий мыс – низкая скалистая площадка, выровненная приливами. Белая полоска прибоя виднелась в отдалении двух миль с западной стороны мыса. В глубине небольшой бухты, прямо перед носом судна, вздымалась небольшая гора. Ее обнаженные скалистые склоны спадали в мангровые заросли, темневшие у подошвы. Направо розовела широкая лента прибрежных песков. Арестанты принялись за разгрузку судна. По пояс в воде, шатаясь под ударами волн на ускользавшем из-под ног песке, люди до темноты таскали тяжелые ящики и мешки, железные полосы и большие катушки проводов из баркасов на прибрежный уступ. На следующее утро, еще в предрассветном сумраке, работа возобновилась снова. Так продолжалось три дня, пока наконец последние ящики и бочки с бензином не легли на берегу, перед горой нагроможденных правильными штабелями грузов. За все это время ни одно человеческое существо не приблизилось к месту выгрузки – остров был совершенно безлюден. Первобытная тишина нарушалась только грохотом лебедок да непрерывными воплями ворочавших тяжести людей, которым вторили резкие крики морских птиц и плещущие волны моря.

После неимоверно тяжелой работы в раскаленной пустыне арестанты вздохнули здесь свободнее. Свободой казалось и то, что здесь не было неотступно сопровождавших каждую рабочую группу часовых с автоматами, гранатами и пистолетами. Инценга и Ауробиндо скоро поняли причину такого «доверия» к арестантам.

Обоим друзьям было поручено установить прочный железный столб на самом краю рифа, там, где выровненная волнами плоскость кораллового известняка покрывалась почти на метр водой во время прилива. Партия рабочих притащила бочонок цемента, столб, железные костыли и молот и, оставив зулуса с Ауробиндо, направилась к другому уступу рифа. Друзья упорно долбили камень, меняясь у молота. Столб надо было поставить и зацементировать до прилива, и арестанты спешили изо всех сил.

Скважина подходила к концу. Решив освежиться купаньем, Инценга и Ауробиндо пошли к краю рифа, всего в двухстах футах от столба. Край рифа круто обрывался здесь в прозрачную воду до глубины около двадцати футов. Даже сквозь колыхание волн ясно виднелось серебрящееся песчаное дно. Еще не достигнув обрыва, друзья остановились в испуге. На них смотрело много глаз, без всякого выражения, но с пугающей настойчивостью. Косые хвосты, острые спинные плавники, морды конусом, угловатые щелястые рты, наполненные ужасными зубами, – это были акулы.

Ауробиндо знал из географии о поразительном обилии акул в водах Австралии, но реальная картина этого обилия наполнила его ужасом. Гигантские десятиметровые свинцово-серые тела хищных рыб сновали взад и вперед.

– Что это за мерзость, во имя всех чертей! – воскликнул оторопевший зулус.

– Так называемые белые акулы, или акулы-людоеды, – самая страшная их порода, – меланхолически отозвался индус. – Вот она, наша стража. Попробуй бежать отсюда на плоту или в шлюпке – перевернут и разорвут в клочья. Плыть нечего думать... Понятно, отчего наши начальники купались только на мелком песочке, у самого берега!..

Две страшные твари высоко подняли из воды огромные морды и пристально следили за людьми, балансируя хвостами. Зулус внезапно преисполнился ярости. Он отломил, пнув ногой, крупный кусок коралла и с силой бросил его в голову акулы. Камень ударил тварь около глаза, но акула не обратила на него никакого внимания, зато другая, плывшая под водой, в мгновение ока перевернулась и подхватила падающий на дно бесполезный снаряд Инценги.

Зулус злобно плюнул и поплелся назад.

Товарищи работали до самого прилива и, только когда первые всплески его зашумели на рифе, наконец установили столб по отвесу. Оставалось лишь зацементировать. Ауробиндо поспешно откачивал воду из ямки, в то время как зулус размешивал портландский цемент. Внезапный крик вырвался из груди Инценги. Индус поднял голову и увидел незабываемое. Прилив медленно поднимался, и на прибрежной плоскости рифа было уже около четверти метра воды; лишь небольшая выпуклость, где работали друзья, оставалась незатопленным островком. Десятиметровая акула подплыла к обрыву рифа, с ходу выскочила на его край, тяжко перевалилась боком и затем поползла, извиваясь всем телом, иногда перекатываясь с боку на бок, по направлению к столбу. Волосы стали дыбом на голове индуса, он схватил товарища за руку и ринулся к берегу. Но было уже поздно. Между берегом и краем рифа поверхность известняка была слегка углублена, всего на каких-нибудь полметра. Для акулы этого оказалось достаточно. Она скатилась в прибрежное углубление и стала двигаться быстрее. Секунда – и она оказалась между берегом и двумя товарищами. Друзья остановились...

Инценга бросился назад, к столбу, схватил молот.

– Бери бур! – крикнул он индусу. – Скорее, скорее, вода все прибывает, нельзя, чтобы тварь плавала свободно!

Ауробиндо оглянулся на море. Там, за набегающими пенящимися волнами, торчали вверх еще шесть конических рыл. Отчаяние придало индусу силы. Плечом к плечу с товарищем он поспешил вперед и вошел по пояс в замутневшую воду. Акула, подползая по дну, подобралась близко. Под тяжестью ее тела, одетого прочной шершавой кожей, скрипели и хрустели отростки кораллов. В раскрытую треугольную пасть заплескивали волны. Жаберные щели пульсировали позади головы, хвост бил по воде, и акула извивалась в усилиях схватить обреченную добычу. Инценга выжидал, рассчитывая расстояние...

– Ауробиндо, пасть! – крикнул зулус.

И индус, инстинктивно поняв, что надо делать, воткнул двухметровый стальной бур прямо в глотку страшной рыбы. Акула метнулась, бур вырвался из рук индуса, но в этот момент зулус, подскочивший сбоку, изо всех сил ударил тварь по голове. Двадцатикилограммовый молот на длинной ручке глубоко вмял твердую шкуру в хрящевой череп. Оглушенная рыба забилась, перекатываясь со спины на брюхо, но очень быстро пришла в себя и снова устремилась на людей. Однако товарищи уже миновали опасную зону и быстро выбрались на сушу, где проклинали мерзкую рыбу, пока не подбежали другие рабочие с солдатами. Треск автоматов раздавался в течение нескольких минут, но это мало подействовало на невероятно живучую рыбу. Лишь когда над морем пронеслись бухающие разрывы гранат, с акулой было покончено.

* * *

– Теперь, черти, можете отдыхать! – весело обратился к рабочим помощник инженера. – Вы славно поработали эти два месяца и получите хорошие отзывы... Завтра придет наш пароход, и мы поедем домой.

Помощник инженера произнес последнее слово с особенным удовольствием. Удачно выполненная работа сулила премию и, может быть, повышение по службе. Помощник инженера удовлетворенно окинул взглядом приготовленное к погрузке, теперь уже ненужное здесь оборудование и зашагал к домику отдать рапорт начальствующему инженеру. Рабочие проводили его взглядами – одни тоже веселыми, другие хмурыми – и разбрелись по берегу в ожидании обеда; большая часть поспешила растянуться в тени нескольких пальм, стоявших у полосы влажного песка. Этим людям возвращение сулило только новую подневольную работу, наверно, еще худшую, чем проделанная здесь. В конце концов, здесь было не так уж плохо по сравнению с пустыней. На кормежку начальство, очень торопившееся с выполнением задания, не скупилось: остатки военных запасов были еще велики.

Но для двадцати трех человек возвращение с острова должно было совпасть с освобождением. Конец заключения, и впереди – свободный путь к далекому дому, к миру прежних забот и жизненных планов, прежде казавшемуся канувшим в небытие. Инценга и Ауробиндо были в числе счастливцев.

Подтрунивая друг над другом, они присоединились к группе, спешившей к голубоватому дымку кухни. Молодость пробивалась в их унылом существовании, подобная ярким зеленым росткам, упрямо завоевывавшим солнечную радость в трещинах серых скал. А оба студента были очень молоды.

Помощник инженера вошел в затененный тентами домик, пропитанный запахом душистого табака. Инженер поднял на него вопросительный взгляд, задержал руку с вечным пером на раскрытой записной книжке.

– Все готово, сэр. Можно радировать, что завтра мы покидаем остров. Если судно не запоздает, то к полудню можем отойти.

– Отлично, Фредди! Я пробуду здесь до конца. Мой катер на подходе...

– Вы возьмете меня с собой, сэр? – взволнованно спросил помощник.

Инженер некоторое время размышлял, крутя автоматическую ручку своими толстыми пальцами.

– Хорошо, – наконец сказал он (и лицо помощника осветилось), – вы заслужили это. Завтра, отправив пароход, мы переедем с вами на риф Клерка. Наблюдательная станция там. Здесь останутся только приборы, автоматические фотоаппараты и радар.

– А в свинцовом блиндаже разве никого не будет, сэр? – осторожно спросил помощник.

– Конечно, нет, – усмехнулся инженер. – В момент выстрела... Блиндаж – для последующих наблюдений за излучением...

Помощник поднял брови в знак понимания и, помолчав, сказал:

– Наши цветные хорошо работали, сэр. Они заслужили отличные отзывы... Особенно удачными оказались один негр и один индус, понятливые молодцы. Я их приспособил даже к топографической работе...

Инженер внезапно встрепенулся, и помощник был встревожен озабоченностью своего патрона.

– Вы имеете в виду Ауробиндо и Инценгу, Фредди? Эти двое, конечно... – Инженер бросил ручку и потянулся за трубкой. – Скажите, вы не замечали у них явного интереса к производимым нами работам? Отвечайте обдумав, это очень важно!

– Нет, сэр... то есть они... – замялся не подготовленный к вопросу помощник, – они только показались мне способнее всех других. Но за ними ничего не замечено, и агент наблюдения ничего не доносил... Да и что могут они понять в нашей работе, эти цветные! Мозги не доросли... – успокоился помощник.

Инженер порылся в столе, извлек какую-то бумажку и задержал ее в руке.

– Для того мы и набрали цветную рабочую силу, чтобы обеспечить полную секретность, – подтвердил инженер. – Но иногда бывают ошибки. Сюда особенно опасно допустить каких-нибудь таких... понятливых, как эти двое... И я послал запрос в управление лагеря. Вот ответ, – инженер взмахнул бумажкой: – Ауробиндо и Инценга – студенты из южноафриканских университетов.

– Студенты! – ужаснулся помощник. – Но кто же допустил?..

– Кто бы там ни допустил, ошибка налицо. Вот вам ваши понятливые молодцы, Фредди. Вы сами еще очень молоды...

Помощник растерянно молчал.

– Еще полбеды, ведь оба не техники – медик и гидрогеолог, – проворчал инженер, которому стало жаль своего подчиненного, – следовательно, ничего не смыслят в наших делах. Но мы не можем рисковать ничем. Немедленно повидайте агента наблюдения и установите самый тщательный надзор за этими двумя. Хотя бы одно слово, свидетельствующее о понимании нашего дела, – и их придется изолировать.

– Слушаю, сэр! – Помощник заторопился к выходу.

* * *

Пароход ожидался после полудня, но уже на рассвете все было готово, даже палаточный городок свернут и увязан в тюки.

Арестанты лениво лежали на песке, когда помощник инженера вдруг позвал Инценгу и Ауробиндо: техник спохватился, что забыл поставить сигнальный фонарь на северо-западной стороне острова – временный маяк для судов наблюдения. Оба товарища были несколько встревожены тем пристальным вниманием, которое проявлял к ним в последний день молодой помощник, и поэтому вздохнули с облегчением, узнав о задаче. Навьюченные фонарем, батареями, тросом и блоками, они поспешили на северную сторону рифа. Товарищи скоро достигли мангровой заросли и тут поняли, что им досталось труднейшее дело. Бесчисленные корни, то густо переплетенные, то стоявшие частоколом, уходили глубоко в вонючий черный ил. На дне, под грязью, множество нагроможденных подгнивших столбов и корней образовывало опасные капканы. Товарищи углублялись все дальше в непролазную чащу, где померк дневной свет, и в темноте передвижение стало еще труднее. Балансируя с тяжелым грузом на скользких корнях, срываясь в вязкую топь, Ауробиндо и Инценга продвигались вперед очень медленно. В недрах зарослей пришлось зажечь электрический фонарь будущего маяка, чтобы найти проход. Чьи-то глаза загорелись красными огоньками из-под темного свода корней.

– Это крокодилы, у них глаза горят красным... – пробормотал зулус, вытягиваясь во весь свой шестифутовый рост и высоко поднимая фонарь.

Теперь падение с корней вниз угрожало смертью, но, к счастью, мангровая заросль, достигшая наибольшей густоты в этом месте, скоро окончилась, и товарищи добрались до намеченного мыска. Поспешно обтесав ствол самого высокого из деревьев, друзья прикрепили к нему толстую дюралевую трубку с гнездом для фонаря, установили фотоэлектрический выключатель и соединили контакты батарей. Все было кончено, и можно было идти назад – скорее, как можно скорее: солнце перевалило за полдень. Смутная тревога владела обоими товарищами: ведь пароход должен был уже подойти к острову. Их, конечно, подождут, но мало ли что может случиться!

* * *

Инженер быстро шел по опустевшему берегу.

– Как у вас, Фредди?

– Готово, сэр. Только нет двух рабочих. Знаете, тех, о которых мы вчера говорили. Я отправил их на ту сторону острова для установки временного маяка.

Инженер выставил растопыренные пальцы, как он делал всегда, когда хотел остановить своего помощника, немного подумал и спросил:

– Вы установили сигнал возвращения для отправившихся?

– Да, сэр, четыре гудка. Но они еще не могли окончить работу...

– Так дайте скорее гудки. Удобный случай... – Инженер криво усмехнулся, пряча глаза. – И заодно, поскольку поедете на судно, вот телеграмма, подписанная мной, о готовности острова!

– Но, сэр... – Помощник инженера замялся. – Это станет известно их... их товарищам.

– Оставьте, Фредди! Неужели вы хотите рискнуть своей репутацией, а может быть, и попасть на их место... ради двух цветных преступников? Ошибка не наша, но разве мы тоже не окажемся в ответе, если... Ну что там говорить! Сама судьба идет нам навстречу, и неумно отказываться. А другим скажите... скажите, что их заберет мой катер. Мы уедем после того, как скроется пароход. Не медлите, Фредди!

Помощник послушно повернулся и побежал к дожидавшейся на берегу шлюпке. Гудок всхлипнул, прервался и сейчас же громко заревел. Четыре раза рев уносился вдоль по пустынному берегу, отражаясь эхом от мрачных скал...

Инценга и Ауробиндо услышали гудки, едва успев установить фонарь. С головы до ног покрытые грязью, измученные, они пробивались назад сквозь громадное болото. Пот струился по их лицам, в глазах мутилось, ноги были изранены. Ауробиндо провалился в скрытую яму и ушел по плечи в черный вонючий ил. Зулус, напрягая последние силы, вытащил товарища и опустился на груду ослизлых корней, нагроможденных вдоль глубокой промоины. Товарищи поняли четыре гудка как сигнал скорого отхода, и все же еще целую вечность боролись они за каждый фут. Топь кончилась внезапно. Едва отдышавшись, Ауробиндо и Инценга прошли по воде, потом побежали, обогнули поворот берега и... замерли. Пароход виднелся маленькой черной лодочкой в нескольких милях от острова. Светлый дымок вился над его трубой – словно судно, издеваясь над оставшимися, махало им платком. Оглушенные случившимся, друзья недоуменно оглядывались и не сразу услышали стук мотора. Большой морской катер нырял и сверкал зеркальными стеклами в одной миле от берега, направляясь на юг, перпендикулярно курсу парохода. Инценга и Ауробиндо заскакали по берегу, размахивали руками и неистово вопили. За кормой катера поднялся белый бурун. Маленькое судно пронеслось тридцатиузловым ходом, не меняя курса. Еще немного, и катер исчез в сияющей синеве, там, где у самого горизонта едва виднелся маленький темный купол – соседний остров Клерка.

* * *

В Австралийской пустыне был предрассветный час. Мрак и тишина еще простирались над разрушенной солнцем, мертвой землей. Но в глухом каземате, за шестиметровой толщей бетона, свинца и стали, разливался яркий голубоватый свет. Четырнадцать человек нетерпеливо толкались в просторном помещении. Все с волнением ждали. Стены, заделанные блестящими черными панелями, были усеяны круглыми стеклами бесчисленных приборов. В центре одной стены против входа матово светилось небольшое квадратное окошечко, затемненное выступающей рамой. Под ним выдвигался широкий уступ. На его наклонной поверхности четырьмя рядами располагались белые шляпки регуляторов и реостатов, кнопки и стрелки. Все сооружение напоминало гигантский радиоприемник. В широком кресле перед центральным окошечком сидел седой человек, нервно приглаживавший волосы. Над ним склонился массивный американец в золотых очках – главный инженер строительства. Стоящие сзади люди представляли виднейших ученых, военных и инженеров двух англосаксонских стран. Среди военных и инженеров явно преобладали американцы, державшиеся очень уверенно, с видом хозяев. Англичане стояли несколько особняком и поглядывали по сторонам с оттенком робости, как будто им не по душе было то дело, ради которого они собрались здесь, в ночной пустыне. На круглом столике рядом с креслом в ящичке красного дерева под толстым стеклом бежала по кругу длинная тонкая стрелка хронометра. Главный инженер не отрывал от нее глаз.

– Заряжено три боевых гнезда, – полушепотом объяснял группе из четырех военных ведущий конструктор. – Честь пуска первой ракеты принадлежит... – Конструктор еще более понизил голос и назвал знаменитого физика, лауреата Нобелевской премии и члена Королевского общества. – Вторую ракету выпустит главный инженер, третью – я.

Главный инженер выпрямился:

– Осталось пятьдесят секунд, сэры. Сэр, включите экран и доску радиолокаторов...

Свет потух. Ярче выделилось квадратное окошечко и черное длинное стекло под ним. Стрелки бесчисленных указателей настороженно трепетали, как будто охваченные нервной дрожью.

– Ноль секунд! – прогремел голос главного инженера.

Тонкая рука, бледно выделявшаяся в отблеске освещенных циферблатов, нажала круглую кнопку.

Стрелки приборов прыгнули в разные стороны. Здание содрогнулось, глухой низкий рокот проник через толщу стен. Присутствовавшие замерли. Здание продолжало содрогаться, но тяжкий гул постепенно замирал, удаляясь. Физик, нажавший пусковую кнопку, невольно съежился, представив себе, что творится снаружи, на подъемной площадке ужасной машины. Раздался тихий звонок. На черном стекле осветился маленький квадрат с цифрой 1. Шумный вздох облегчения вырвался из груди главного инженера. Еще звонок – вспыхнул второй квадратик, за ним третий, четвертый... Это сигнализировали локаторы, установленные на столбах, двумя рядами протянутых до побережья. Они точно фиксировали момент прохождения ракеты над ними, когда ее металлический корпус пробивал незримую преграду радиоволн, протянутую на громадной высоте, отвесной плоскостью в небо.

– Она летит, сэры! Летит точно по заданному направлению! – гордо повернулся к присутствующим главный инженер.

Ведущий конструктор в это время возился с вычислительной машиной.

– Сигналы локатора дают увеличение скорости, – объявил он. – Еще через шесть минут можно будет сказать, какова максимальная. Тогда же установим момент, когда ракета должна достигнуть острова.

– Опыт исключительно удачен! – отозвался главный инженер. – Серия предварительных испытаний с меньшими снарядами обеспечила успех.

Взволнованные военные, ученые и конструкторы придвинулись к столу. Все глаза были устремлены на ленту черного стекла, освещенная часть которой быстро удлинялась. Прошло восемь минут. На самом конце ленты зажглась цифра 92, звонок прозвенел в последний раз, и прибор прекратил работу.

– Ракета над океаном, – объявил конструктор. – Через пять минут следите за локатором самой ракеты.

На экране возникло мутное, дрожащее пятно. Оно слегка двигалось в разные стороны, следуя колебаниям несущейся в бездонной глубине неба ракеты. Немного спустя пятно потемнело, края его обрисовались резче – на экране возник темный плоский холмик, увенчанный пирамидальным возвышением. Если бы в комнате мог присутствовать кто-либо из работавших на далеком острове, он без труда узнал бы очертания горы Русалочьего рифа.

* * *

Мрачные ребра горы заиграли красноватыми отблесками. Инценга и Ауробиндо проснулись. Жестокая тревога не давала им покоя. В надежде, что за ними вернется какое-нибудь судно, товарищи спали на берегу бухты – единственной, куда мог подойти корабль. Но восходящее солнце освещало все такое же пустынное море, без малейшего признака какого-либо судна.

– Нас бросили. И бросили с целью! – гневно заявил зулус. – Нужно спасаться самим, пока не поздно: ведь мы на мишени и сами тоже мишень. Должно быть, они заметили что-то... Эх, как глупо, что мы согласились идти устанавливать маяк!

– Если бы не согласились, тогда с нами расправились бы другим способом, – спокойно ответил Ауробиндо. – Но я все-таки думаю, что за нами приедут. Ведь тут установлено много приборов. Кто-нибудь должен наблюдать за ними...

– Наблюдать после обстрела, – мрачно возразил Инценга. – И боюсь, они скоро соберутся стрелять сюда. Вспомни, как торопились наши начальники. Это плохой признак для нас: это значит, что там все готово. Нет, нужно бежать отсюда немедленно! Пойдем опять на северную сторону острова – стрелять ведь будут оттуда. – Зулус показал на юго-восток. – Кажется, с той стороны у них был сторожевой пункт с лодками. А я что-то не видел, чтобы их грузили на пароход. Возможно, они забыли или нарочно оставили их. Еды наберем в поселке из разных отбросов и остатков в домике инженера – вчера мы там нашли достаточно – и переправимся на другой остров.

Ауробиндо колебался. Он очень хорошо помнил приключение с акулой. В глубине души индус надеялся на скорый приход катера, надеялся, что их оставили по ошибке. Слишком жестоко было бы намеренно оставить их здесь на смерть, их, невинно осужденных и отбывших свой срок, работавших старательно и безупречно.

– Идти на ту сторону нужно, но кому-нибудь одному. И один все узнает. А другой останется здесь на случай прихода катера.

Инценга согласился. Предложение индуса было разумно. Идти на север вызвался зулус – он был великолепным ходоком и бегуном, и путешествие должно было занять у него гораздо меньше времени, чем у индуса. Инценга немедленно пустился в путь, забыв о еде. Он вскарабкался на крутой склон, перевалил через гору и скрылся из глаз. Ауробиндо остался в одиночестве перед пустым морем, на берегу бухты. Солнце, поднявшееся уже высоко, стало жарким. Ауробиндо огляделся и заметил небольшую лощину, заросшую лесом. Лощина врезалась в юго-западный склон горы и уходила в глубь ее, за ребро западного отрога. Там не производилось никаких работ, и индус направился в лощину, надеясь найти тень и собрать каких-нибудь съедобных плодов. Устье лощины оказалось заваленным громадными камнями, и Ауробиндо с трудом перебрался через них. Позади глыб оказалось что-то вроде пещеры, на углубленном дне которой среди замшелых камней стояло небольшое озерцо. Впереди поднимались пологие скаты, поросшие густым кустарником. Ауробиндо забрался в прохладную пещеру, напился и стал на плоский камень, чтобы осмотреться и выбрать направление. Он не беспокоился о катере: стоило ему вскарабкаться на глыбы и выглянуть из-за ребра горы, как сразу же открывался вид на весь берег.

* * *

– Пора! – отрывисто крикнул главный инженер, и рука ученого послушно нажала вторую кнопку.

С невообразимой быстротой радиоволны догнали бешено несущееся стальное чудовище и произвели сложную работу в его механизме. Изображение на экране исчезло, и перед затаившими дыхание зрителями экран засветился ровным матовым светом.

– Ракета упала! – воскликнул главный инженер. – Сейчас поступят сообщения с наблюдательных судов и станций.

* * *

Ауробиндо заметил недалеко от себя маленькое дерево с темными круглыми листьями. Меж листьев покачивались мясистые плоды. Индус поднял голову вверх. Немыслимо яркий свет ударил в небо, мгновенно разлился по голубому куполу, погасив солнце. Краски чудесной чистоты и исполинской яркости сменяли друг друга, как несущиеся с быстротой мысли волны. Этот свет, в котором не было ничего земного, знакомого человеку, ударил в глаза Ауробиндо, проник в самую глубину мозга, вонзился в нервы раскаленным острием. Индус упал навзничь назад в пещеру, и в тот же момент громовой свистящий рев потряс все клеточки его тела, погасил сознание. Ауробиндо не видел, как за каменистым мысом взвился столб песка, воды и пара, подобный громадной колонне правильно круглой формы, встал на высоту трех миль над океаном и, как бы ударившись в небо, стал расплываться исполинским грибом. Ножка этого чудовищного гриба, толщиной в две мили, была плотной на вид, хотя по ее поверхности вихрились крутящиеся массы раскаленных газов и пыли. Индус не чувствовал, как над лощиной пронесся вал адского пламени, от дыхания которого испарился кустарник на склонах, треснули скалы и с грохотом обрушились каменные лавины. Неподвижное тело Ауробиндо распростерлось на дне мшистой пещеры, в воде озерка.

...Зулус был застигнут взрывом на той стороне горы. Адское пламя не ослепило чернокожего, укрытого зеленым покровом леса. Оно потеряло здесь свою все сжигающую силу, отброшенное в небо склоном горы. Только взрывная волна повалила деревья, сбила Инценгу с ног и осыпала дождем мелких камней. Неимоверный грохот оглушил зулуса, потоки горячей воды хлынули с неба. Счастье благоприятствовало Инценге. Он отделался незначительными царапинами и сильной головной болью. Зулус сразу понял, что в остров попал атомный снаряд, и первая его мысль была о товарище.

Индус находился с другой стороны горы, там, где проявилась вся адская сила атомного взрыва. Опомнившись от контузии, под непрекращавшимся горячим дождем зулус повернул обратно. Он читал в описаниях действия атомных бомб о смертоносном остаточном излучении на месте взрыва, но не думал об этом, спеша на помощь своему другу. Не думал он и о том, что мог последовать второй выстрел. Сильнее всех страхов и чувств сейчас была дружба. Она гнала его вперед, вверх по крутому склону, заставляла пробираться через груды поваленных деревьев, нагромождения остроугольных глыб.

Ауробиндо очнулся от страшной боли, терзавшей его внутренности. Абсолютный мрак и тишина окружали индуса. Ауробиндо не сразу понял, что он ослеп и оглох. Но когда ужасная истина проникла в сознание индуса, дикий, нерассуждающий, животный страх охватил его. Весь мир оказался где-то по ту сторону бытия, а он лежал, совершенно беспомощный, на дне черной бездны, откуда не было возврата, но не было и смерти. Почва палила снизу его тело, как раскаленная плита, и Ауробиндо пополз. Минуту назад он не мог двигаться сам, но теперь полз вперед и вперед, слепой и обезумевший, сдирая о камни сожженную кожу. Индус стонал и кричал, сам не сознавая этого. Так дополз он до моря. Теплая вода показалась холодной, набегавшие волны окатывали индуса с головой, мокрый песок был райским ложем после раскаленных камней, и мысли Ауробиндо стали проясняться...

Теперь он знал, что стал первой жертвой нового изобретения – атомной ракеты, – и знал, что ему немного осталось жить. Жгучая боль внутри переходила в лихорадку, странно возбуждавшую и обострявшую мысли. Мозг работал четко, с необыкновенной яркостью, быстротой и уверенностью заключений. Мысль Ауробиндо словно хотела вырваться из непроглядной темницы изувеченного тела и подняться на крыльях муки, перед тем как погаснуть навсегда.

Индусу казалось, что за несколько мгновений он просмотрел всю жизнь, побывал в звездных пространствах и вернулся, одаренный нечеловеческой мудростью. И эта мудрость властно приказывала ему во что бы то ни стало открыть людям глаза на тот тупик, куда заводит человечество дикая власть войны и наживы, наука, служащая войне, философия торжествующего капитала... Но кому он сможет передать свои мысли, полные великолепной ясности, мысли, которые помогут людям понять то великое, чего он достиг в момент необычайного взлета и напряжения его мозга, в последние часы жизни! Инценга погиб, а если и спасся, то найдет его уже мертвым. Вокруг него только вода и сожженные адским пламенем скалы. Но гордая мысль, раз взлетевшая, не признавала никаких препятствий. Индус стал писать на песке свое завещание миру, не сознавая, что всплески волн непрерывно смывают написанные строчки. Призывая к себе человечество, Ауробиндо упорно писал, борясь со смертью, уже всползавшей вверх по его ногам...

Инценга добрался до перевала. Но здесь герой-зулус вынужден был отступить. Дыхание колоссального пожарища было нестерпимым. Нечего было и думать пробраться через пепел сгоревшего леса и поля оплавленных камней. Вместо привычного зрелища рифа, с его перламутровой грядой кораллового известняка, с девственно зелеными склонами горы, с поразительно чистой, прозрачной водой, зулус увидел потрясающее разрушение. Серая грязь бухты, дымящиеся, абсолютно мертвые, спаленные камни, тусклый красный свет солнца, едва пробивающийся через завесу дыма и пара...

Острые глаза зулуса различили с высоты на узкой полосе песчаного берега крохотную фигурку. Неутомимый зулус снова пустился в путь, проделывая головокружительный спуск по северному отрогу, и достиг берега. Теперь он мог без труда пройти по мелкой воде до лощины на юго-западном склоне, против которой лежал Ауробиндо. Зулус увидел, что Ауробиндо шевелился, и громко позвал друга, но тот не откликался. Зулус подбежал и приподнял товарища, придя в ужас от его истерзанного и опаленного тела. Ауробиндо крепко схватил руки Инценги – он все еще находился в невероятном возбуждении. Зулус тревожно ощупывал индуса, пытался спрашивать. Не получая ответа, Инценга стал кричать Ауробиндо прямо в ухо, пока не убедился, что друг его ослеп и оглох... Ауробиндо поднял руку, как бы призывая к спокойствию, и заговорил, торопясь, пропуская отдельные слова, потому что речь не успевала за полетом мысли. Индус спешил передать товарищу все великие мысли, окрылившие его на пороге смерти, в слепой и безотчетной надежде, что зулус передаст их людям.

Инценга слушал, поддерживая друга за плечи, исполненный мрачного гнева.

* * *

Главный инженер отошел от телефона.

– Прошу внимания, джентльмены! Передали обобщенную сводку всех наблюдательных станций. Ракета не попала в гору, она взорвалась в двух милях от склона, на отмели. Мы поспешили на секунду... – Инженер помолчал и торжественно закончил: – Сила взрыва, как доносят, колоссальна! Ракета достигла острова. Значит, новое оружие создано. Я счастлив поздравить вас, сэры, с крупной победой нашей науки...

Аплодисменты, восторженные вопли наполнили помещение, прервав инженера. Важные генералы, серьезные ученые, озабоченные инженеры запрыгали, как ребята, обнимаясь и целуясь, неистово били друг друга по спинам и свистели. Можно было подумать, что все эти люди выдающегося ума и знания приветствуют великое, благодетельное открытие, несущее счастье человечеству. Главному инженеру с трудом удалось снова заговорить.

– Сэр Халлес считает, что нужно сейчас же выпустить вторую ракету. Погода благоприятна, и мы сможем в первый же день испытаний определить, насколько трудна корректировка прицела... Я приветствую это решение, тем более, – главный инженер широко улыбнулся, – что мне предоставлена честь второго выстрела...

Присутствующие одобрительно загудели.

– Дайте сигнал опасности наверх! – решительно бросил инженер и опустился в кресло перед экраном.

Зазвенели телефоны, раздались отрывистые распоряжения. Синяя лампочка вспыхнула над экраном. Главный инженер подождал у хронометра, затем уверенной рукой нажал кнопку. Снова задрожали толстые стены: там, на пусковой площадке, в оглушительном реве пламенного вихря взвилось в высоту второе чудовище. Сопровождаемое сигнальными звонками и вспышками на доске локаторов, оно помчалось опять к океану из глубины красной пустыни.

Там, на мокром песке у воды, умирал Ауробиндо. Голова его запрокинулась на колени зулуса, и широко открытые глаза вперились в глубину высокого неба, свет которого не мог проникнуть в бездну мрака, окутавшего умирающего. Руки Ауробиндо судорожно цеплялись за товарища.

Далекий грохот наполнил небо и мгновенно растаял вдали. Инценга изумленно осмотрелся. Море перед ним было по-прежнему тихо и пусто, ничто не нарушало грозного покоя опаленных утесов горы.

* * *

– Все наблюдательные станции сообщили, что ракеты нет, – хмуро возвестил главный инженер и с оттенком смущения добавил: – Непонятно, куда она девалась. Локаторы показали ее нормальный полет до девяносто второго номера, а над океаном ракета исчезла. Или она упала недалеко от берега вследствие какой-либо порчи?

– Я предупреждал о необыкновенной трудности точного прицела на такие расстояния, – вдруг проговорил маленький человечек с всклокоченными волосами, скромно стоявший поодаль у стены.

– Э, да ведь мы не дураки! – почти грубо отрезал главный инженер. – Восемьдесят опытов с меньшими моделями...

– Наш старый спор: я говорю, что между малой моделью и настоящей ракетой есть глубокое качественное различие, – перебил человечек. – Ваши прежние опыты...

– Пустое! Мы сейчас все выясним, – не сдавался главный инженер. – Сам создатель ракеты выпустит третью! Может быть, это я неудачлив, ха-ха!

Стоявший у стены скептически покачал головой, но отвернулся, поймав злобный взгляд главного инженера.

Снова сотряслась земля, раздались звонки локаторов. Сбившиеся в кучу люди затаили дыхание, следя за полетом ракеты. Она вышла на океан, но радарный экран не показал очертаний островной горки. Конструктор закусил губу, брови его сдвигались и раздвигались. Наконец, решившись, он нажал кнопку, обрушивающую снаряд на цель...

* * *

Передовой крейсер «Принцесса Шарлотта» бороздил двадцатиузловым ходом голубую воду. Грозные орудия прицеливались в морскую гладь океана. На траверсе корабля, в полумиле, шел второй крейсер того же класса, а далеко позади виднелся дымок третьего. Капитан-коммодор Чепин, сложив рот в брюзгливые складки, недовольно оглядывал с мостика спокойное море.

Командир корабля вышел из ходовой рубки и приблизился к коммодору, стараясь с высоты своего роста смотреть почтительно на коротконогого и толстого старшего начальника.

– Мы радировали миноносцам ваше приказание, сэр. Получено подтверждение приема.

– Хорошо, – угрюмо ответил коммодор, продолжая мерить капитана недовольным взглядом.

– Еще что-нибудь, сэр? – осторожно спросил тот, угадывая желание начальника поговорить.

– Нет! Эта старая калоша нас задерживает! – Коммодор кивнул назад, за корму, на дымок третьего крейсера. – И без того тошно: погнали зачем-то в Австралию встречать дружественную эскадру янки...

– Правда, сэр, – охотно подхватил капитан корабля, – после стоянки на острове Бали... – Лицо моряка приняло мечтательное выражение.

Начальник молчал, и капитан продолжал в том же тоне:

– Этот остров – мечта. Какая природа, какие красивые женщины!.. – Капитан смолк и испуганно покосился на начальника: всей эскадре стал известен его неудачный роман с красивой малайкой.

Коммодор покраснел и рассердился еще больше.

– Мне нет дела до ваших воспоминаний! Я говорю – поднимите сигнал с выговором этому размазне Уорбертону! Больше ход! – рявкнул коммодор, окончательно озлившись.

Капитан поднес руку к козырьку, но не успел повернуться. Случилось что-то невероятное. Вдали, на северо-западе, из моря встала мгновенно и бесшумно исполинская клубящаяся башня. Из башни вылетело гигантское белое облако, взвившееся в небо и одновременно широко раскинувшееся в стороны, как будто кто-то раскрыл невероятной величины белый зонт. Страшный рев, гул, свист – корабль рывком подбросил корму и повалился на бок. Ноги коммодора мелькнули через перила мостика – начальник полетел на палубу. Капитан ошалело ринулся вперед, но тут солнце затмилось, новый тупой толчок страшной силы потряс крейсер, и все же корабль выпрямился. Вой и вопли ужаса влились в гремящую кругом мглу, потом целый океан горячей воды хлынул с неба, и все замолкло. Капитан валялся на мостике оглушенный. Медленно, едва соображая, что он жив и цел, капитан поднялся на четвереньки. С палубы внизу несся пронзительный визг коммодора:

– Эй, сюда! Всех под суд! Сигнальщиков! Капитана!

Через несколько минут все опомнились. Коммодор был отнесен в рубку; зенитная артиллерия готова к бою. На весь мир загремело сильное радио крейсера, оповещая о чудовищном нападении. Сквозь облака тумана и пара сверкали вспышки выстрелов и доносился грохот орудий – второй крейсер бил по неведомому врагу.

* * *

В недрах бетонного каземата разрастался ученый спор. Третья ракета тоже не попала на остров и не была отмечена наблюдательными станциями. Главный инженер потерял значительную долю своего апломба, но беднягу ожидали еще более крупные неприятности. В разгар спора, когда скромный противник инженера убедил всех в том, что прицельность еще далеко не разрешена конструкторами ракеты, зазвенел телефон.

Конструктор схватил трубку, выругался и внезапно побелел. Отозвав в сторону главного инженера, он принялся, захлебываясь, шептать:

– Эскадра коммодора Чепина... близко... Кажется, утопили концевой корабль... двести миль от цели...

Главный инженер смяк. С минуту он стоял неподвижно, неопределенно вертя рукой, затем упавшим голосом объявил о конце испытаний.

* * *

Инценга осторожно снял голову индуса со своих колен и медленно поднялся, расправляя онемевшие ноги. Он отнес тело друга повыше на берег и стал на колени, прощаясь с верным товарищем.

– Бедный мой Ауробиндо, – тихо сказал чернокожий, – как торопился ты выразить мне свои предсмертные мысли!.. Ты не знал и не узнаешь больше, что то же самое, только гораздо яснее и подробнее, написал далеко на севере, в России, сорок лет назад Ленин...

Рокот мотора оборвал размышления Инценги. Катер шел полным ходом к скалистому мысу. Молниеносная догадка пронеслась в голове чернокожего. Он упал на песок, лежа выждал приближение судна, приподнялся, взмахнул руками, снова упал и пополз к воде, навстречу катеру.

* * *

«Заключенный Инценга, находившийся на острове вместе с другими осужденными, в момент разрыва ракеты подвергся тяжелой контузии, лишившей его слуха и речи. Кроме того, названный заключенный выказывает признаки поражения других мозговых центров, выражающиеся в частичной потере памяти и аграфии, хотя в остальном жизнеспособен. По всей вероятности, больной должен вскоре погибнуть от биологического действия излучения атомного взрыва, тем более что находившийся вместе с ним другой заключенный умер на острове еще до прихода судна. Вследствие своего состояния заключенный Инценга не представляет никакой опасности в отношении вашего секретного запроса №32-94-76/2. Инценга может быть освобожден и переведен в гражданскую больницу, пока не сможет вернуться на родину...».

Начальник лагеря отложил заключение врачебной комиссии и подписал лежавшую перед ним бумагу.

* * *

Инценга вышел на палубу и остановился у перил. Свежий ветер озорно и вольно носился над морем, рвал пену с гребней хмурых валов. Сильное тело зулуса переполняла энергия, он нетерпеливо ждал конца пути. Военные песни зулусского народа сами собой рвались из широкой груди, могучие руки крепко держались за поручни. Инценга овладел собой, закурил трубку и стал обдумывать свою речь на Конгрессе защитников мира.

Зулус ехал на съезд друзей человечества, простых людей – черных и белых, желтых и краснокожих. Ехал, чтобы поведать борцам за мир новую злобную затею врагов человечества.

1948.

Афанеор, дочь Ахархеллена.

Пламя убогого костра мерцало. Огромная равнина – рег Амадрор, обдутая, казалось, до последней пылинки, все же доставляла ветру достаточно песку, чтобы подпортить скромный ужин. Маленький лагерь геологов прижался к склонам песчаных холмов на краю сухого русла – уэда. Тонко шелестели, напевая звонкую и унылую песню, пучки сухого дрина – жесткого злака Сахары. По склонам дюн с заметным шуршанием скатывался песок, смешанный с кристалликами гипса. Шестеро людей растянулись вокруг костра в одинаковых позах, прикрыв лицо от ветра кольцом руки. Только один, закутанный в просторные складки темной одежды, лежал на животе в свободной позе, высоко подперев голову, и смотрел не мигая в темную даль над костром. Отблески слабого пламени плясали в его больших темных глазах, едва различимых под покрывалом, надвинутым на лоб и закрывавшим рот. Узкая рука с длинными пальцами лениво перебирала застежки седельной сумки, подложенной под голову. Другая небрежно держала сигарету высшего сорта.

Фантастические рассказы.

– Тирессуэн! – окликнул его низкорослый, плотный человек в защитной рубахе и шортах. – Будет ветер ночью? Надо ли ставить палатки?

– Не надо, капитан, – ответил Тирессуэн, – ветер утихнет через час.

Капитан удовлетворенно хмыкнул и щелкнул портсигаром.

– Почему ты так уверен? – спросил юноша, лежавший рядом, поднимая угловатые брови и щуря от пыли бледно-голубые глаза.

– Дрин прощается с ветром, – отвечал, не поворачивая головы, Тирессуэн, – он поет гуще тоном. Послушай сам!

Юноша приподнялся и громко обратился к капитану, перейдя с арабского языка на французский:

– Не могу поверить, что этот важный черт действительно прав! Очень он уверен и быстро находит на все ответ…

– Полегче, Мишель, туарег знает наш язык!

– Как бы не так! Он говорит с нами только по-арабски или на своем ужасающем тамашеке.

– Туарег без крайней необходимости не будет говорить на языке, которым плохо владеет. Гордость и застенчивость этих детей пустыни еще надо понять, – скороговоркой ответил капитан, искоса поглядывая на неподвижного, как темно-синяя статуя, туарега. – Наш проводник окончил начальную школу в Тидикельте и, без сомнения, знает французский. Новые веяния коснулись его – видишь, он курит сигареты и не таскается с вечным копьем и щитом. Но уж что касается Центральной Сахары, тут нам очень повезло. Для поисковой экспедиции такой проводник – клад! Знающий всю страну и много ходивший с экспедициями – следовательно, понимающий, где могут идти автомобили…

– Мне не верится, чтобы такую проклятую богом местность можно было помнить во всех ее подробностях, убийственно однообразных…

– Только на ваш взгляд, Мишель, но не для сахарского кочевника и даже не на мой. Здесь судьба каждого путника и каравана всегда зависит от точности следования по маршруту. Впрочем, устройте пробу, убедитесь.

– Каким образом?

– Ткните пальцем в первое попавшееся место карты и спросите о нем Тирессуэна.

– А! Интересно! Я сейчас! – Юноша пошел к машине, угрюмо черневшей силуэтом в стороне, и вернулся с кожаной сумкой.

Лежавшие у костра сели, поджав под себя скрещенные ноги.

– Тирессуэн, можно тебя спросить? – вкрадчиво начал по-арабски Мишель, прижимая указательный палец к смутному узору горизонталей, в то время как другой геолог подсвечивал карманным фонариком.

– Спроси, я отвечу, – не меняя позы, согласился туарег, – если смогу.

– Ты был в Анахаре?

– Был.

– Знаешь ли там гору Исседифен?

– Горы Исседифен там нет, – спокойно сказал Тирессуэн, – есть гора Исадифен против адрара Незубир, в центре Анахара, и есть гурд Исседифен южнее, в Хоггаре, на юге адрара Тенджидж…

Растерявшийся Мишель увидел широкие улыбки своих товарищей и вспыхнул от необъяснимой злобы.

– А дальше? – пробормотал он.

– Дальше на юг? – переспросил туарег. – Там будет широкое тассили…

– Какое тассили?

– Тассили Тин-Эгголе.

– Ты что, и там был?

– Был, шесть лет назад. С профессором Ка-По-Рэ… – Тирессуэн замолчал и замер, прислушиваясь.

Французские путешественники последовали его примеру.

– Мотор, – первым нарушил молчание Мишель.

За черным обрезом низкого плато на севере разлилось туманное облачко света, стало ярче и превратилось в два пучка желтых лучей, ударивших в звездное небо. Машина поднималась по крутому северному склону плато. Еще несколько минут – и глухое урчание мотора превратилось в звонкий гром. Лучи фар пронеслись над головами ожидавших, метнулись вниз и слепящим пятном пробили темноту. Огромный белый грузовик, завывая передачами и тяжело переваливаясь, всполз на бугристые пески, окружавшие лагерь. Он замер в полусотне шагов от костра, дыша жаром натруженного двигателя, запахом горячего масла и резины. В широкой кабине зажегся тусклый свет. Оттуда, устало потягиваясь, вылезли трое. Самый высокий и тучный бодро зашагал к костру, и к нему устремился капитан.

– Кто это? – на ходу спросил его Мишель.

– Археолог, профессор Ванедж, кто же еще! – вполголоса буркнул капитан.

– Кого ждали?

– Черт вас возьми, конечно! Скажите Жаку, чтобы он развертывал рацию. Сообщить о встрече наших отрядов… Рад встретить вас, господин профессор!..

– А я еще больше! – громко и весело заявил археолог. – Крутясь в лабиринте тассили, я боялся вас не найти. Но вы оказались точно в намеченном на карте пункте…

– Мы с Тирессуэном.

– Это очень важно. Вы говорили с ним… предварительно?

– Нет, ждал вашего прибытия. Успеем. Хотите ужинать? Но вода плохая…

– Благодарю, мы ели три часа назад. Могу вас угостить холодной содовой или лимонадом. Сегодня из отеля мосье Блэза!

– О, вы посланец небес!

– Всего лишь Сахарского комитета исследований!

Фантастические рассказы.

Долговязый радист Жак возился у станции, устроившись на широкой плите песчаника, наполовину погруженной в дно уэда. Разноязычный говор, треск, мгновенно обрывавшиеся музыкальные аккорды – вся сумятица эфира, пронизанного десятками тысяч передач, в суровом молчании пустыни, заглушенная рыхлыми обрывами сухого русла, казалась жалкой. До костра достигал лишь неясный шум. Профессор и капитан негромко разговаривали, прибывшие с археологом делились новостями. Туарег вытянул свое длинное тело поодаль от французов и, глубоко задумавшись, неторопливо курил, освободившись от лицевого покрывала и поднося ко рту сигарету плавными движениями обнаженной до плеча руки. Каменный браслет охватывал руку выше локтя – дань старине, прежде служившая защитой от сабельных ударов.

– Интересно, о чем он может думать? – спросил Мишель, глядя на проводника, когда новости и сплетни были исчерпаны.

– Что тебе за дело? – лениво ответил один из собеседников. – Мало ли о чем может думать туарег!

– Он молчит, пока едем, молчит на привалах. Но не спит и не дремлет – очевидно, о чем-то думает. Я наблюдаю за ним!

– Мишель, у вас странный интерес к Тирессуэну, – вмешался вдруг капитан. – И, мне кажется, с изрядной долей неприязни. Смотрите, чтоб дело не кончилось каким-либо конфликтом. Мне не хотелось бы лишиться… вас!

– Ах, вот как! – вспыхнул Мишель, но сдержался и, стараясь казаться спокойным, добавил: – Честное слово, мой капитан, я только любопытствую. Я впервые в Сахаре, и этот народ интересует меня: прежде знаменитые разбойники, рабовладельцы, говорящие на не ведомом никому языке, с тифинарской письменностью, которую хорошо знают у них только женщины. Женщины у них главенствуют в роде, свободны и не закрыты, как у окружающих мусульман. Туареги живут в самом сердце Сахары и, вместо того чтобы превратиться в дикарей, усвоили манеры под стать нашей аристократии – смотрите, сколько важности в Тирессуэне! А помните: там, на юге, юлемиддены, так, кажется, зовут это племя. У них, как у всех здесь, отняли рабов, так они – ха-ха! – пасут коз сами, подгоняя их своими длинными мечами. Смешно! А мне хочется знать, о чем все думает наш проводник! Об оставленной где-то в пустыне жене или о былом раздолье грабежей?

– Вы не представляете, молодой человек, – внезапно сказал высоким голосом археолог, – какой богатой фантазией обладают эти сыны пустыни. В их шатрах – кстати, у них не арабские шатры, а кожаные палатки – вы услышите такой букет сказок, легенд, притч и пословиц, какого нет, пожалуй, у всех других кочевников мира, тоже немалых фантазеров. Вот хорошее дело, если хотите послужить науке и сами прославиться… Изучите язык туарегов-тамашек и займитесь собиранием этого фольклора. Я писал в Академию наук, что надо немедля браться за это дело – туареги, по-моему, быстро исчезнут, отдельные племена уже сейчас насчитывают по нескольку десятков человек; например, кель-ахнет – их осталось двадцать три человека. И на каждого примерно по тысяче квадратных километров пустыни! Или вот Тирессуэн – он соседнего с ними племени тай-ток, их не более ста человек вместе с их имрадами – вроде вассалов, что ли. Они ненадолго переживут двадцатый век!

– Будь я проклят, если когда-нибудь… – начал Мишель и осекся под осуждающим взглядом ученого.

Тирессуэн не прислушивался к болтовне беспокойных и истеричных европейцев.

Он думал об Афанеор и о том, как совершить для нее невозможное. Афанеор – луна, богиня со странной властью над бесконечными просторами пустыни. Знакомые с детства места становятся какими-то другими с ее появлением на небе – она приближается к земле и сливается с ней. Холодный свет луны ложится покровом тайны на любую местность. Даже безрадостный Танезруфт кажется серебристым морем, а черный панцирь тенере становится призрачной сокровищницей – необозримой россыпью кусочков серебра. И Афанеор, девушка, его избранница, тоже обладает непонятной властью над ним, как луна над землей. В ее присутствии он изменяется, открывая в себе необузданные мечты, звучащие песнями, томящие жаждой прекрасного, не менее острой, чем жажда в пути сквозь песчаную бурю.

Не колдунья ли эта невысокая девушка? Она происходит из племени тиббу, родом из южного Феццана, но воспитана туарегами – злой старухой могущественного племени кель-аджеров. На юг от Феццана, не в душных оазисах, а среди низких разрушенных скал и в горах Тибести, живут «люди камней» – тиббу, потомки очень древнего народа гарамантов, не покорных никому волшебников и наездников, которых боялись и старательно истребляли древние римляне и арабы. Кель-аджеры тоже считают себя потомками гарамантов, но у них он не видел ни разу такого цвета кожи, как у Афанеор и ее соплеменниц, – светлой красно-коричневой с характерным металлическим отблеском.

Тирессуэн достал новую сигарету и покосился на своих французских спутников, следивших за действиями радиста, быстро стучавшего ключом позывные. Перед мысленным взором кочевника пустыни, цепко схватывающего малейшую подробность местности, пронеслась картина первой встречи с Афанеор.

В стороне от торных троп и дорог пустыни, в малоизвестной впадине, стоят развалины древнего города. На каменистой, окруженной изрытыми ветром холмами равнине неожиданным лесом поднимаются остатки колоннад и обрушенные стены. На окраине поля развалин находится большой, выложенный камнем квадрат, обрамленный белыми плитами. С северной стороны на плитах уцелели восемь колонн из белого камня – высоких, необыкновенно стройных и красивых. Некоторые колонны еще поднимают в бледное слепящее небо свои резные верхушки, подобные распускающимся вершинам молодых пальм.

Здесь, где съехались на ахаль – музыкальное собрание – окрестные туареги кель-аджер, случилось быть и ему, одинокому тай-току.

В ярком лунном свете между светившимися белизной колоннами расположились темные закутанные фигуры мужчин – зрителей и гостей, потому что собранием руководили женщины и они же начинали первые выступления. Мать Тирессуэна советовала ему при каждом удобном случае посещать эти собрания.

– Эти песни, музыка и танцы объединяют и поднимают женщин, – говорила она, – а вас, мужчин, учат любви. Туарегская женщина не проста, и, если ты хочешь долгого счастья, умей обращаться с ней, сделать совместную жизнь как сможешь легче и… интереснее. У нас, кочевников, много свободы, много времени на мечты, сказки и песни. И твоя подруга жизни должна быть товарищем в мечтах, а не только работницей или наложницей, как у других народов. Посещай же эти школы любви, где бы ты ни был!

Тирессуэн, как и всякий туарег, привык слушаться простой и доброй мудрости матери.

Женщины – благородные ихаггаренки, бедно одетые имрадки и даже темнокожие рабыни в своих белых одеждах – составляли немногочисленный оркестр, играя на амзатах – однострунных скрипках, флейтах и отбивая ритм на маленьких барабанах. На середину квадрата вышла высокая девушка. Ее гибкая фигура в синем плаще казалась черным силуэтом на серебряно-белых камнях плит и колонн.

«Песни дрина!» – подумал Тирессуэн, примащиваясь поудобнее и стараясь не шуршать своим жестким плащом о шероховатый ствол колонны. В самом деле, как в зарослях дрина, звенящих под ветром в уэдах, музыка казалась хором колокольчиков, то приближающихся, то удаляющихся. Звенел высокий и чистый голос девушки; как стебель дрина, гнулась ее тонкая фигура в темных складках свободной одежды. Медленно тянули флейта и скрипки грустную, монотонную мелодию. Изредка глухо ударял барабан. В ответ ему руки девушки вздымались плавными взмахами крыльев большой птицы, начинающей свой полет и еще плененной тягой земли. С надменной важностью переступали ноги в цветных, украшенных бусами сандалиях.

Ласковая, грустная песнь, медленные движения убаюкивали Тирессуэна. Он оперся затылком о колонну и впал в приятное оцепенение, следя за певицей из-под опущенных век. Четыре женщины сменили выступавшую. Они выстроились в ряд, то приближаясь к сидевшим у колонн зрителям, то пятясь спинами к хаосу белых плит и камней, оставшихся от римского города. Женщины пели в унисон ритмическую былину о небесных людях – звездах, слетающих ночью к бесстрашным воинам на их длинном и опасном пути через пустыню. Тирессуэн знал некоторые стихи с детства, и его сонливое состояние усилилось воспоминанием о матери, склонявшейся над его детской постелью в тихие вечерние часы, когда смолкает блеяние коз, удаляются от палаток верблюды и замирает на закате вечный спутник кочевника – ветер. Чтобы не вызвать насмешек соседей, Тирессуэн надвинул край покрывала пониже на глаза.

Должно быть, он проспал какое-то время и очнулся от наступившей тишины.

Произошла заминка – женщины кончили выступления, а мужчины еще не воодушевились на свои воинственные танцы. Там, в тени выступа обрушенной стены, где сидели женщины, послышалась возня. На залитую луной площадку была вытолкнута среднего роста девушка в одежде, не похожей ни на длинное темное одеяние благородной ихаггаренки, ни на светлое покрывало имрадки, оставляющее открытыми плечи, ни на тонкую дешевую хламиду рабыни-харатинки.

Грубое шерстяное одеяние, по-видимому, темно-голубого цвета, подхваченное на бедрах узкой перевязью, спадало широкими складками до щиколоток. Выше перевязи одежда разделялась на две широкие полосы, закрывавшие грудь и спину и соединенные на плечах большими серебряными кольцами-застежками. Руки и бока девушки оставались открытыми, маленькие, белые от пыли ноги были босы. Густейшие черные волосы, схваченные по темени шелковой головной повязкой, низко спускались на широкий лоб. Узкие, широко разделенные, прочерченные прямыми линиями брови, длинные, тоже узковатые глаза, прямой красивый нос, в котором не было ничего от сухости черт туарегов, небольшой рот, добрая округлость лица – да, девушка казалась чужеземкой. «Не арабка, не кабилка…» – заинтересованно думал Тирессуэн, разглядывая ее из-под покрывала. Девушка повернулась, отвечая кому-то позади себя, и подняла правую руку жестом шутливой мольбы, блеснув в лунном свете гладкой, как полированный металл, кожей, показавшейся Тирессуэну очень темной. Линии ее рук, очертания тела, сквозившие в разрезах одежды, были чеканны, как у французских бронзовых статуэток, виденных им в Таманрассете, и так красивы, что у Тирессуэна захватило дух. Он выпрямился. Дробно и неровно запели струны, казалось, ведомые смятенной рукой. Голос девушки, сильный и глубокий, заставил вздрогнуть туарега, потянул, повлек за собой. Песня – полная противоположность только что слышанным! Скачущая, мятущаяся, почти неуловимая мелодия, звенящие болью и тоской вскрики, угрюмо зовущие страстные и низкие переливы, тревожные замирания… Гулкий и зловещий грохот неведомо откуда взявшегося большого барабана, тупые и отрывистые удары маленьких. От этого странно замирает сердце, нарастает дикое желание вскочить, рвануться куда-то!

А волшебство звучного голоса все сильнее томило и волновало Тирессуэна. Песня металась, как преследуемый беглец в поисках выхода. Торжество, призыв, дикая радость сменялись яростными и тревожными вскриками, стихавшими в мелодии тихой беспомощностью, и опять нарастало яростное сопротивление в резкой смене высоких и низких нот. В такт этой бурной, мятежной и страстной песне девушка, не сдвинувшись с места, отвечала быстрым спадам и переходам мелодии такими же движениями рук, раскачиваниями и изгибами тела.

«Что это? – думал Тирессуэн. – Куда мчится эта песня юной жизни? Что хочет она, кого зовет с собой? Или, как вырвавшаяся в пустыню арабская лошадь, она несется, не разбирая куда и зачем, наслаждаясь своей силой и быстротой скачки?..».

Ошеломленные незнакомой песней, мужчины не успели опомниться, как певица исчезла в тени. С началом мужского танца Тирессуэн не мог более оставаться в неведении. Он незаметно скользнул за обрушенную стену…

– Тирессуэн, тебя зовет начальник! – С этими словами туарег снова очутился в действительности. Он оглянулся, приходя в себя, и спустился с пригорка.

Костер догорел. Капитан и профессор, сидевшие у замолкшего ящика радиостанции, казались суровыми и величественными в свете высокой поздней луны. Туарег уселся на предложенный складной стул и стал ждать. Что-то нужно французам! Они не звали бы его так торжественно сюда, в сторону, только для обсуждения завтрашнего пути.

– Тирессуэн, профессор Ванедж – знаменитый ученый не только в нашей стране, но и во всем мире… – Капитан сделал паузу, собираясь с мыслями.

Профессор оказался нетерпеливым, как того и ожидал туарег от европейца – новичка в Сахаре.

– Слушайте, Тирессуэн, – вмешался он на отличном арабском языке, – вы можете оказать большую услугу Франции и всему миру… науке. Как-то вы обмолвились капитану, что знаете в глубине Танезруфта, в месте, где не бывал никто из европейцев, древние развалины города. Надо думать – это ключ к древней истории Сахары, всей Северной Африки. Мы проверяли эти сведения, никто не смог подтвердить или отвергнуть их. Но такой знаток Центральной Сахары и такой проводник, как вы, Тирессуэн, не мог ошибиться, и мы хотим, чтобы вы провели нас туда. – Профессор выпалил всю тираду одним духом, словно боясь, что Тирессуэн не будет слушать, и выжидающе умолк.

– Мои знания Танезруфта малы, – спокойно возразил туарег. – Я не был там и не видел города. А по рассказам – есть остатки построек… Но где в Сахаре не говорят о развалинах?

– Но вы проведите нас к тому месту, о котором говорят! – настаивал археолог.

– Я не могу вести к месту, которого не знаю. Танезруфт – это слишком далеко, без воды. Опасно.

– Тогда покажите на карте, где эти развалины, мы… – Профессор осекся от резкого толчка капитана.

Наступило неловкое молчание.

– Теперь говорю я, – начал капитан на ахаггарском диалекте тамашека. – Пятую экспедицию мы делаем вместе, Тирессуэн. И до этого ты ходил с хорошими людьми, большими учеными моей страны. Ты проводил наши машины далеко на запад и на юг. У горы Таманат, близ гурда Дьявола, вы нашли залежи соды в стране Эль-Масс. Еще дальше от гурда Дьявола, в семистах километрах отсюда, ты прошел через опасную себхру Мекерране весной, когда страшные бури песка сменяются наводнениями. Вы тогда пересекли ее по всей длине до уэда Ин-Рарис. Со мной ты работал в Тифедесте от Тин-Фидияджа до Амсимассена. Мы с тобой четырежды пересекали Аретхум, и в сердце Ахаггара – Атакоре мы ходили в Тахат и Таэссу и нашли ценную руду всего в одном переходе от Таманрассета. А помнишь тяжелый путь в Танезруфт в прошлом году? У нас сломалась машина в Тассили-тан-Адрар, но мы на верблюдах пошли в Тахальру и потом на юг до уэда Танеруэльт… Ох и досталось нам тогда!

Улыбка осветила суровые глаза Тирессуэна в тени покрывала.

– В Танезруфте мы работали успешно лишь благодаря тебе, твоему опыту, уму и отваге. И ты не бывал до того в Танеруэльте. Скажу еще: ты взялся вести ученых в Тибести – крепость племени тиббу, и вы нашли эннери с красными землями и скелетами огромнейших слонов и этим открытием прославились на весь мир.

– И я тоже? – с оттенком наивности спросил туарег.

– И ты, конечно, – не сморгнув, солгал капитан. – О тебе написано в книгах.

– Я что-то не слыхал! – равнодушно сказал Тирессуэн. – Тогда мне обещали много: медаль, деньги… как это… выкуп… нет, по-другому. – Проводник запнулся по-детски беспомощно, и оба начальника увидели, что этот знаменитый водитель экспедиций еще очень молод. – Ничего не прислали, даже фотографий…

– Люди бывают разные и здесь, и у нас, – нахмурился капитан. – Я говорю и вспоминаю это потому, что ты сможешь, если захочешь, вести экспедицию туда, где сам не был. Ты понимаешь местность, ты знаешь, как идут автомобили, а не только верблюды. Тебе за это платят много денег, больше, чем другим проводникам. И мы хорошо заплатили бы… очень хорошо!

– Зачем мне много денег? – беспечно ответил туарег. – У моей матери есть все, что нам нужно.

– Действительно, чем их соблазнишь? – негромко спросил по-английски археолог. – Автомобиля или особняка с клочком земли им не надо… Если бы он был оседлым, тогда…

– Тогда он не знал бы Сахару!.. Но ты неправ, Тирессуэн, деньги всегда понадобятся. Знаю, у тебя нет жены, но будет… Может быть, ты хочешь поехать к нам, во Францию, Европу, посмотреть все чудеса нашего мира… увидеть Париж, театры, рестораны, миллионы красивых женщин, поехать на море!

Внезапно глаза туарега блеснули.

Капитан опять слабо толкнул профессора и, протягивая Тирессуэну сигареты, закончил:

– Подумай над этим, Тирессуэн, завтра скажешь свое решение. А сейчас надо пользоваться прохладой ночи, она – увы! – коротка.

Туарег закурил, слегка поклонился и в задумчивости пошел к холмику, где поодаль от лагеря он расстелил свою нехитрую постель.

Лукаво улыбаясь, капитан посмотрел ему вслед, а профессор радостно хлопнул начальника по плечу.

– Ну, кажется, вы проняли невозмутимого сахарца! Неужели им всем так хочется в Париж или Ниццу?

– Поверьте мне, никто из них не может устоять перед тягой города. Где здесь, в Сахаре, эти простодушные и симпатичные дикари смогут увидеть всю мощь соблазнов нашей цивилизации? Я изучил кочевников за десять лет скитаний по пустыне. Но действовать с ними надо осторожно – вы чуть не испортили дела. Они медленно живут и медленно соображают, а наша обычная спешка кажется им просто безумием. Вот почему я дал затравку и предложил подождать с решением. И нам, я думаю, тоже лучше отложить все остальное до завтра. Спокойной ночи…

Вопреки мнимой прозорливости капитана, туарег не думал мечтать о Париже и прелестях европейской культуры. Растянувшись на тонком тюфяке, положенном на коврик, тканный из жесткого верблюжьего волоса, защиту от «слюны злого духа» – скорпионов и фаланг, – Тирессуэн закрыл глаза. Волнение не дало ему заснуть, и он опять закурил. Как это он не догадался раньше! Слова капитана о жене, мгновенно вызвавшие образ Афанеор, совпали с предложением поездки в Европу. Только тогда Тирессуэн сообразил, что мечта Афанеор может быть не так уж невозможна. Ему следует попытаться. Ему следует попытаться. Ценой похода в безжизненный Танезруфт – гигантскую мертвую равнину в центре Сахары – он может поставить выполнение желания Афанеор.

В Танезруфт есть только два пути – автомобильный и караванный, пересекающие его с севера на юг почти рядом, и более ничего. Когда-то очень важная караванная дорога для вывозки соли из Тауденни в Судан ныне заброшена, как почти все важные караванные пути прошлого. Лишь тысячи скелетов погибших животных, а подчас и людей отмечают белыми пятнами эти занесенные песком старые дороги. Умерла слава азалаев – огромных сахарских караванов, снабжавших страну черных драгоценной солью и доставлявших хлеб и просо не знавшим земледелия кочевникам. Умерла и доблесть туарегов, защищавших караваны от своих же собратьев и облагавших данью купцов, караванщиков и оседлых жителей оазисов, добывающих в поте лица сладкие прозрачные финики. Теперь огромные автомобили привозят все нужное откуда угодно, а на долю верблюдов осталась лишь доставка товаров от торговых складов и баз поближе к временным стоянкам кочевых племен. В Сахаре появилось больше пищи, уже не грозят смертью пятые голодные годы, хотя по-прежнему женщины собирают мелкие беловатые зерна дрина и по-прежнему в Атакоре собирается чуть ли не весь народ Ахаггара в период созревания гауита – низкорослых пучков травянистого растения с мелкими, как манная крупа, зернами. Собирают и терфас – род подземного гриба, вырастающего ранней весной, после дождей. Хлеб из пшеницы гораздо вкуснее, чем даже просяная каша, но за это надо платить! Где возьмешь денег, если французские власти всячески препятствуют караванным перевозкам, справедливо видя в них объединяющее людей Сахары дело. Мир туарегов, суровый, бедный и свободный, умирает под пятой наступающего нового мира, непривычного и неприятного… Так говорила ему и Афанеор!

Вторая встреча с Афанеор произошла в исконных кочевьях племени кель-аджеров – необъятном лабиринте обрывов, ущелий, останцов и плоскогорий Тассили-дез-Аджер. Окончив экспедицию в Аире, он поехал на север по уэду Тафассасет. От палаток к палаткам нес его высокий белый мехари, нагруженный всем нехитрым скарбом путешественника пустыни. Чем ближе, по уверениям местных туарегов, становилось кочевье старухи Лемта, тем большее нетерпение охватывало Тирессуэна. Его мехари, по имени Агельхок, – один из знаменитых в Хоггаре бегунов – часами несся, мерно покачиваясь по плотным, как цемент, глинам солончаков-себхр, осторожно ступал по раскаленным черным камням и щебню, покрывающим плоскогорья, нырял и скользил по склонам песчаных холмов в узких проходах – таяртах. Жестокий пламень дней, режущие холодом ночные ветры, бесконечное одиночество странника, идущего напрямик не по проторенным путям, – все это, привычное туарегу, совсем не замечалось Тирессуэном. Он сетовал лишь, что верблюд не обладал неутомимостью автомобиля. Впрочем, какой автомобиль мог бы пройти здесь? Путь удлинился бы на тысячу километров, и в конечном итоге неизвестно, кто бы пришел к цели раньше.

Наконец он достиг впадины Тирхемир и указанных ему трех палаток у подножия горы Амарджан.

Какое вещее чувство предупредило Афанеор о его приезде? Он ехал так быстро, что устная почта пустыни не могла обогнать его. Но едва он завидел вдалеке черные точки палаток и верблюд стал подниматься на пологий каменистый склон, как девушка возникла перед ним из-за груды каменных глыб. В пламенном свете солнца ее блестящая кожа была теперь совсем светлой. Синие цветы камнеломки, воткнутые над ухом, оттеняли иссиня-черный цвет ее волос. Жемчужинки пота выступили над чертой бровей, когда Афанеор, учащенно дыша, подбежала ближе. Тирессуэн с удивлением заметил у нее в руках пучок мелких цветов горячего красно-оранжевого цвета. Мехари возвышался над девушкой, как боевая башня, и туарег сильно нагнулся с седла. С неизведанным удовольствием он принял редкие в Сахаре цветы из рук Афанеор – подносить их воинам было не в обычаях туарегов. Тирессуэн почувствовал, как запах цветов смешался с собственным запахом девушки – чистым и солнечным, жарким, как могучий полдень пустыни, заставляющий людей склонять головы и прятать глаза под навес покрывала.

Три недели оставался Тирессуэн гостем палаток Лемта. Все сильнее становилась его любовь к Афанеор, вспыхнувшая внезапно на музыкальном собрании у римских развалин. Женщины туарегов, владевшие языком и тайнами тифинарского письма лучше мужчин, свободные спутницы жизни, превосходные воспитательницы детей, были гораздо выше женщин арабов – все еще пленных узниц женского отделения шатра или половины дома, невежественных, придавленных тяжкой пятой военной религии.

Где плен и насилие, там становятся шатки устои морали. Только в свободе человек понимает необходимость строгих правил жизни. Сын Сахары женится на женщинах своего народа или дочерях родственных берберских племен – кабилов, но избегает женитьбы на чужеземках, инстинктивно чувствуя, что ему нужна взращенная пустыней ее неприхотливая дочь. Афанеор была чужеземкой из страны Тиббу. Однако Тирессуэн видел, что она ни в чем не уступает женщинам туарегов. Она даже превосходила их, эта наследница волшебников – гарамантов, – древних эфиопов эллинских мифов.

Откуда были ее познания, он не успел еще расспросить ее, больше рассказывая о своей жизни. Он родился в исконной земле тай-токов Ахенете. Потом, когда колодцы Ахенета иссякли и дыхание смерти пронеслось над страной, тай-токи ушли вместе со своими имрадами на юг – в Ахаггар и Адрар-Ифору. Но его родители, у которых он остался единственным сыном, переехали в Тидикельт, а маленького Тирессуэна выучили западной мудрости и языку в начальной школе. Едва подросши, Тирессуэн начал скитальческую жизнь вместе с отцом – проводником караванов, который научил его всей древней мудрости путей через пустыню. Отец так и погиб в пути, и Тирессуэн заступил на его место. Отец был из тех горных тайтоков, которые не считали себя ни владетельными ихаггаренами, ни подневольными имрадами. Таких бедных, свободных, трудно живущих туарегов насчитывалось по нескольку десятков в разных небольших племенах. Они добывали средства к существованию работой проводников или перегонщиков стад на новые далекие пастбища и становились самыми закаленными кочевниками Сахары, не уступавшими даже племени тиббу с их сказочной выносливостью в беге, езде и охоте.

– Но Тирессуэн не имя? – лукаво поглядела на него Афанеор.

– Не имя, название места, – признался он. – Это для французов.

– А настоящее имя? – настаивала девушка.

– Иферлиль.

– Мне нравится оно. Мое имя тоже мне нравится, и жаль, что это всего лишь прозвище… Его придумала старая Лемта, когда меня взяла.

– Она хотела назвать тебя древней богиней луны нашего народа?

– Вовсе нет. В честь Афанеор, дочери Ахархеллена.

– Ахархеллена, большого вождя кель-аджеров? Я слыхал о нем!

– Да, он правил здесь пятьдесят лет назад. И у него была дочь Афанеор, прекрасная и мудрая девушка. Первая женщина туарегов, которая стала думать о прекращении исконной вражды кель-аджеров и кель-ахаггаров и вообще всех племен туарегского народа, белых и черных…

– Разве это было возможно?

– Французы сделали это силой и унижением нас. А если бы мы сами? Нет нигде народа, подобного туарегам. Несмотря на войны, на древние обиды и кровь, разве не считают себя туареги потомками мудрой царицы Тин-Хинан, могила которой в уэде Абалесс и сейчас, полторы тысячи лет после ее смерти, священна для всех племен. Разве не считают себя и тай-токи, и юлемиддены одним народом? Туареги – путники и воины, не привязанные к домам и вещам, – глядят широко в мир; вот за что я люблю наш народ. Наша жизнь не сходится в одно место, где есть вода и растут пальмы или просо, где жили родители и предки.

– Ценой трудной жизни в пустыне, страдая от жары и холода, от жажды и малой еды, мы приобрели большую свободу, – ответил Тирессуэн, не понимая, куда клонит девушка.

– Да, ушли в сердце пустыни, чтобы сохранить свободу. Вокруг, будто волны моря, текли, сражались, покоряли один другого, избивали друг друга разные народы – на плодородных, удобных для жизни землях, на берегах моря и больших рек. Но, чтобы жить в пустыне, надо было воспитать себя для этого – вот в чем были преимущество и сила туарегов…

– Были? – быстро спросил Тирессуэн.

– Да, его теперь нет. Автомобили и самолеты дают возможность проникнуть в глубину Сахары любому европейцу. Изнеженные французские женщины посещают теперь страшный Тифедест, когда-то недоступное непосвященным обиталище духов, и пьют ледяные напитки у черных скал с загадочными рисунками и письменами. Чужая жизнь, совсем не похожая на нашу, властно ломится в пустыню, и ей нет преграды.

– Может быть, наша сила в том, что мы рассыпаны по необъятной пустыне, не зная болезней, тесноты и мелкодушья, как в оазисах. «Отдалите ваши шатры, приблизьте ваши сердца» – хорошая старая пословица, – рассмеялся Тирессуэн. – Все равно владеем пустыней мы.

– Напрасные слова! Рассеявшись, мы потеряли силу! Нас становится все меньше, а жизнь делается труднее детям, чем отцам. Теперь европейцы заразили нас желанием легкой жизни. Но, добывая деньги, мы потеряли половину стад. Даже топлива не стало в пустыне – сожгли, приготовляя дорогую пищу, на кухонных кострах…

– Плохое будущее! – нахмурился Тирессуэн. – Я тоже его вижу в своих скитаниях. Но зачем затеяли мы этот разговор? Будто нет слов о другом?

– Я вспомнила об Афанеор, дочери Ахархеллена.

– Зачем? Умерший человек – высохший агельман.

– Нет! Пройдут дожди – и агельман наполнится, придет нужда – и человека вспомнят! Старая Лемта сказала мне… – Девушка осеклась, чуть было не обмолвившись о тайном союзе женщин, который создавала Афанеор.

Женщины у туарегов – гораздо большая общественная сила, чем у других народов Сахары. С их помощью хотела умная дочь вождя возродить древнее единство туарегов времен царицы Тин-Хинан.

– Сказала тебе? – повторил Тирессуэн.

– Она рассказала мне об Эль-Иссей-Эфе, об Афанеор и о великой северной стране. И я решила, что всю жизнь буду искать человека, который может побывать там.

– И ты его нашла?

– Еще нет, – протянула Афанеор, отвернувшись от туарега.

Тому стало жарко под низкой палаткой.

– О какой стране говорила старуха? – нетерпеливо спросил Тирессуэн.

– Не одна она! Есть предание… Поедем на могилу Афанеор, к горе Атафайт-Афа. Хорошо? – Внезапно девушка обвила руками шею Тирессуэна и притянула к себе так сильно, что он уперся ладонью, чтобы не упасть.

Молодой туарег забыл про невзгоды и удачи. Все необъятное пространство пустыни исчезло в глубине темных глаз, широко раскрывшихся навстречу его взгляду…

Два верблюда мерили размашистой иноходью пустынное плато, начисто сожженное солнцем. Ярко-желтые песчаники, плитами и уступами выступавшие из-под крупного гравия и щебня, покрылись коричневой блестящей коркой. Мехари осторожно обегали эти уступы, скользкие для их широких мозолистых ступней. Афанеор, закутанная до глаз в темно-синий плащ, казалась незнакомой и отчужденной. Молча всматриваясь в какие-то ей одной известные приметы, она ни разу не заставила мехари замедлить свой бег. Гора приближалась. Верблюды пошли по твердому дну крутого уэда, лавируя между остроугольными обломками скал. Гора вознеслась под уэдом отвесной стеной, расщепленной посредине, будто врубом гигантского топора. Вздыбленные и отогнутые назад пласты плотного темного камня выступали на отвесной груди горы грубыми продольными ребрами, срезанными и стертыми наверху многими тысячелетиями песчаных бурь. Моряк сравнил бы выпуклую стену горы с надутым парусом, но туарегу она казалась крепостью злых духов, властвовавших здесь в незапамятные времена. Всадники на высоких верблюдах казались перед зловещей горой ничтожными букашками. Ветер ударял с разлету в накаленную беспощадным солнцем стену и упруго отскакивал назад, закручиваясь вихрем на дне уэда и усыпанной обвалом каменных глыб подошве. Гора отбивалась от людей, приближавшихся несмотря на вихри песка и раскаленное дыхание темной стены. Афанеор повернула мехари, поднялась со дна сухого русла и въехала на закругленный бугор. Отсюда пологий склон плавно спускался на северо-запад к просторному регу, границы которого тонули в зыбкой дымке горячего воздуха, струившегося по раскаленной щебнистой равнине. Холмик гладких, одинаковой величины камней, обнесенный овалом из синевато-серых плиток кварцита, увенчивал бугор.

Столообразная глыба базальта, несколько палок и сучков, украшенных выгоревшими, истрепанными ветром лентами, означали могилу Афанеор, дочери Ахархеллена. Живая Афанеор встала в седле, чтобы миновать очень высокую, украшенную крестом луку, и спрыгнула с верблюда, даже не заставляя его сгибать колени. Тирессуэн придавил поводья животных тяжелой глыбой и осторожно подошел к могиле. Девушка молча достала из-за пазухи пучок разноцветных лент и стала обновлять убранство. Туарег принялся помогать ей и получил полную любви улыбку.

– Теперь садись и слушай. – Афанеор ловко поднесла зажженную на ветру спичку к его сигарете.

И Тирессуэн узнал старинную легенду о путешественнике Эль-Иссей-Эфе, приезжавшем в страну туарегов более семидесяти лет назад из очень далекой и холодной северной страны России. Он был врачом и художником, жил в Гадамесе и оттуда совершал поездки по пустыне, где и подружился с туарегами кель-аджер. По их приглашению он совершил тайную поездку в глубь Сахары, и впервые кочевники пустыни увидели европейца, не преследовавшего никаких иных целей, помимо знакомства с народом пустыни и с ее природой.

Русский врач пришел, полный уважения к туарегам, их обычаям и суровой жизни. Он отличался удивительной в чужеземце глубиной понимания и чуткостью. С ясной и высокой душой, он, слабый и непривычный, одолевал трудности дорог через пустыню и завоевал путь к сердцам кочевников. Эль-Иссей-Эф скоро уехал в свою страну. Осталась легенда о том, что далеко на севере живут люди, не похожие на других европейцев, но обладающие всей их мудростью, более добрые к чужим народам, которых они считают равными. Память о русском враче сохранилась в народе, и неудивительно, что когда в гости к могущественному Ахархеллену прибыл другой русский путешественник, писатель, по имени, кажется, Немирдан, то Афанеор позвала его на ахаль и сама пела ему. После музыкального собрания Афанеор долго говорила с чужеземцем и окончательно уверилась в правоте легенды об Эль-Иссей-Эфе. Далекая и недоступная кочевникам пустыни страна стала для Афанеор и ее друзей той страной мечты, какая есть у каждого хоть сколько-нибудь знающего мир человека.

Дочь Ахархеллена и ее отец понимали, что прежняя жизнь кончается, что народ туарегов не сможет вечно скрываться в пустыне, избегая культуры Запада. Но помочь в овладении этой культурой могли бы лишь та страна и тот народ, намерения которого чисты и бескорыстны, иначе вместе с чужой культурой придет гибель туарегов как народа.

Афанеор мечтала сама увидеть Россию, но умерла, не выполнив намерения. Эта мечта продолжала увлекать тех женщин и девушек, которые знали легенду. Так же увлекла она и новую Афанеор.

– Известно, – закончила девушка, – что никто из туарегов или других народов Сахары еще не был в России. Но это нужно сделать! Я тоже поклялась в память дочери Ахархеллена просить своего будущего любимого побывать в этой стране. Мне посчастливилось – меня полюбил самый лучший путешественник Сахары. – В голосе девушки зазвучала гордость. Она подняла голову и сделала шаг к Тирессуэну. – Перед могилой Афанеор я прошу тебя – поезжай в страну русских, посмотри этот народ, расскажи нам, есть ли правда в легенде об Эль-Иссей-Эфе!

Необыкновенная сила убеждения была в словах девушки. Тирессуэн вздрогнул. Ему почудилось, что с ним говорит не его порывистая и задорная возлюбленная, а сама дочь Ахархеллена, вышедшая из могилы, чтобы заставить его исполнить ее желание. Туарег смущенно отступил и пробормотал:

– Никто из нас не был в этой стране. Даже если смогу я добраться туда, что я увижу и пойму в чужой жизни? Без знания языка, обычаев, природы я пройду там тенью, не в силах даже расспросить тех людей, ибо не знаю, что спрашивать…

Афанеор опустилась на землю перед Тирессуэном и обняла его ноги.

– Теперь не то, что было во времена дочери Ахархеллена. Люди летают быстро на большие расстояния, страны приблизились друг к другу. Приезжают из Франции люди, знающие не только арабский, но и наш язык. Может быть, и в России ты встретишь таких людей. Но главное, даже не владея языком и не зная обычаев, просто заглянуть в душу русских, почувствовать силу, знания, искусство этого народа! Я женщина, я не могу поехать, потому что бедна и невежественна, потому что это не в обычаях даже европейцев – они считают нас за темных затворниц ислама! – Слезы покатились по гладким щекам Афанеор, а глаза на поднятом вверх лице смотрели с такой мольбой, что сердце Тирессуэна сжалось.

Он сделал еще попытку образумить девушку:

– Но ты сама даже не принадлежишь к нашему народу. Что заставляет тебя страдать с ним вместе, думать о нем и посылать меня в такой путь, какого не проделывал еще ни один из туарегов?

Девушка медленно поднялась и опустила глаза.

– Я сирота, вскормленная туарегами, живущая одной с вами жизнью, одними стремлениями… Только, может быть… – голос девушки дрогнул, – мои чувства просто сильнее ваших. Как и моя тяга к широкому миру без вражды и невежества, к ласке и красоте…

– Я вижу, – ласково сказал Тирессуэн, – но я вспомнил, что мне говорили французы. Страна русских стала другой, там правят свирепые люди, захватившие власть и угнетающие народ. Эта страна грозит сейчас всем, и европейские страны должны вооружаться до зубов, чтобы не попасть под тиранию русских.

– Почему же ты веришь в этом французам? А говоришь, что тебя и нас всех часто обманывали. Может быть, обманывают и с Россией?

– Может быть, – согласился Тирессуэн и умолк.

– Ты, наверно, считаешь меня безумной, – воскликнула Афанеор. – Едем!

Девушка, сделав земной поклон могиле, поставила на колени своего мехари. Перед тем как взобраться на седло, девушка обернулась к Тирессуэну. Ее правая рука поправляла повод на шее верблюда, левая подбирала складки одежды. Спина прикоснулась к шелковистому белому боку мехари, голова откинулась назад. Туарег навсегда запомнил печальный и полный надежды взгляд Афанеор. Еще миг – и ее верблюд бешено рванулся с места. У Тирессуэна был превосходный мехари, но мехари девушки не уступал ему.

Тирессуэн вернулся сюда, в геологическую экспедицию капитана. И вот судьба сама идет ему навстречу! Недостойно воину прятать лицо и убегать от нее. Завтра он согласится вести ученого в Танезруфт.

Весь следующий день потратили капитан и профессор, чтобы уговорить туарега отказаться от его желания. Тирессуэн был непреклонен, требуя письменного условия. Капитан уверял, что в Алжире идет война, что власти не разрешат кочевнику Сахары ехать в страну смутьянов. Да и сами русские никого не впускают к себе без особенной надобности – какая же надобность у Тирессуэна? Угрюмый туарег спокойно говорил, что русские обязательно впустят его.

Истратив все красноречие, капитан зло плюнул и приказал радисту связаться с Таманрассетом, а туарег величественно удалился в тень под обрывом, не замечая насмешливых взглядов и оживления людей обеих экспедиций. Особенно ярился Мишель, предлагая арестовать Тирессуэна, доставить в Таманрассет и держать, пока не расскажет дорогу к развалинам.

Никто не знал, какой ответ пришел от больших начальников, только капитан заключил с проводником письменное соглашение, по которому Комитет сахарских исследований обязывался вознаградить туарега туристской поездкой в Советский Союз. Обе автомашины взяли курс на Таманрассет. Шоферы ехали по знакомой дороге, и машины уверенно ныряли в рытвины и сухие русла, вертелись между каменными глыбами, ускоряли ход на талаках – ровных площадках сцементированных солнцем глин.

Часами метались фары по бесконечному щебню и песку, вырывая из теплой тьмы скалистые, присыпанные песком холмы или заостренные скалы из отшлифованных ветром черных пород. В широких сухих руслах появились правильные ряды деревьев: тамариски и колючие акации – тальхи. На холмах торчали кустарники – машины углублялись в горную страну Ахаггар. Уныло завыли передачи на тяжелом подъеме по широкому уэду, стиснутому хаосом острых скал и осыпей растрескавшегося камня. В отдалении высились конические горы, как гигантские кучи угля. Черные хребты Хоггара становились все выше, все больше встречалось груд и полей каменных обломков, дорога извивалась, то спускаясь, то поднимаясь. Угольно-черные горы сливались с мраком ночи в единую бесконечность каменной бездны, поглотившей машины.

Внезапно с последнего перевала через очередной хребет сотни электрических огней вспыхнули впереди и внизу в огромной долине, окаймленной хребтами, отдельными пиками, плоскогорьями и острыми, как иглы, вершинами, обрисовывавшимися в отдалении на зареве поднимавшейся луны.

Тирессуэн постучал по кабине, подавая сигнал остановки.

Капитан распахнул дверцу и заглянул в кузов с подножки.

– Ты хочешь сойти, Тирессуэн?

– Да! – ответил туарег.

– Поедем с нами в город. Тебе дадут комнату в отеле, охлажденную льдом, где в самое жаркое время дня будет прохладно, как ночью. Ты сможешь пить ледяные напитки, есть много мяса, по-туарегски жаренного над углями в течение трех часов. Здесь готовят и отличный кус-кус со свежими овощами и крупной цельной пшеницей! Тебе не придется шагать в темноте несколько километров, пока найдешь палатку. Здешнее племя дагхали бедно, возможно, у них не окажется еды… Почему ты боишься города?

– Я не боюсь, капитан. Подумай сам: если я привыкну к охлажденной комнате, к обильной еде, как пойду я отсюда в зной и пламень Танезруфта? Я не смогу более делать длинные переходы, не выдержу знобящие зимние ночи. Мне не захочется больше возвращаться в пустыню, и тогда что я? Презренный бродяга, ничего не умеющий, живущий воровством или подачками в грязи городских стен. Воздержанность моего народа не суеверие и не прихоть – это его жизнь. Прощай!

– На рассвете третьего дня приходи в гостиницу! – крикнул капитан в темноту, в которой мгновенно исчез туарег…

Таманрассет – новый город в центре Сахары, на месте, где когда-то стояли маленький форт-бордж и часовня миссионера. Скопление красных и оранжевых построек выросло в кольце бесплодных гор, посреди искусственно орошенной долины. Зелень ее полей всегда свежая и поражает путника контрастом с морем черных скал Хоггара. Каждое строение, планированное военными архитекторами, вливается в общий ансамбль особенного модернизированного стиля старинных городов Судана. Широкие улицы чисто выметены и так же, как просторные дворы, обрамлены высокими красными зубчатыми стенами. Свежая поросль небольших акаций, обложенных кольцевыми решетчатыми стенками из больших кирпичей, подрастает в каждом дворе, на каждой площади. Но еще более разительна щедрая тень высоких деревьев, выросших за несколько лет под жарким солнцем, кажущаяся совсем черной на залитых ослепительным солнцем площадях. Этот городок – удобное и тщательно содержащееся жилище французских офицеров, просторные виллы которых составляют большую часть городских строений.

Вернувшись возрожденными из плавательного бассейна, профессор и капитан наслаждались отдыхом, едой, новостями широкого мира в отличном отеле. Археолог, попивая кофе и покуривая, в несчетный раз возвращался к загадочному желанию проводника.

– Туарег – и Советская Россия! Немыслимо! Откуда могло явиться у нашего Тирессуэна такое несуразное, а главное, настойчивое желание? Держу пари, что он не слыхал про Советскую Россию и кто такие коммунисты, да и русского-то не видел даже на картинке. Чушь какая-то, ха-ха-ха!

– Напрасно смеетесь! – сердито возражал капитан. – Это слишком нелепо и потому серьезно. Кто-то его распропагандировал!

– Агенты Кремля – в Сахаре! Капитан, вы образованный, умный человек, как же вы можете верить в эти сказки для новобранцев и фашиствующих юнцов?

– Э, не с того конца, профессор! Идеи самоопределения народов разносятся по всей Африке не хуже чумы. Пришло время, и с этим ничего не поделаешь – знамение века. А умная политика Советов делает так, что все они смотрят туда… И вот вам самое убедительное доказательство – туарег! А я бы голову дал на отсечение, что туареги меньше всех знают о том, что делается в мире. Знаменитая «почта пустыни» интересуется лишь делами племен.

– И потеряли бы голову!

– Не можем. Что-нибудь потом придумаем… неизвестно, какие там еще будут развалины. Да, по-моему, пусть едет, только ненадолго – ничего не сможет понять сахарский кочевник в столь чуждой стране. Скоро зима, пусть там промерзнет как следует… Войдите! – прервал он свою речь.

Щеголеватый адъютант вытянулся, шагнув за порог, и, козыряя, протянул пакет. Капитан извинился и вскрыл тщательно запечатанное короткое сообщение.

– Прошу передать – явлюсь в назначенное время!

Адъютант вышел.

– Что-нибудь важное? – спросил археолог.

– Не знаю. Через час буду знать, а пока давайте пить кофе, и черт с ним, с Тирессуэном. Есть интересные новости в «Ла трибюн де насьон».

Капитан вернулся через полтора часа другим человеком, угрюмым и встревоженным, и резко постучал в номер профессора.

– Так и знал, – упавшим голосом встретил его тот, – что-то случилось и мы не едем!

– Вы отгадали! Мне придется направить свою экспедицию в другое место. Выезд сегодня ночью, и я вынужден покинуть вас. Поверьте, я огорчен не меньше и еще более встревожен. У меня совсем отказала радиостанция, и я не смею не выполнить приказа, но и ехать без радио тоже нельзя!

– Может быть, возьмете мою?

– Черт возьми, это спасение для меня, профессор! Однако вам ехать в Танезруфт на одной машине, без радио рискованно. Не будь у вас такой хорошей машины и, главное, Тирессуэна, я ни за что не воспользовался бы вашей любезностью. Но с таким проводником есть возможность рискнуть, если хотите…

– Конечно, хочу! А что это за внезапное назначение… Простите за бестактность, я часто забываю, что вы военный геолог.

– Видите, теперь без Тирессуэна вовсе не обойтись, даже знай мы место развалин. Пусть едет хоть в Японию, хоть в Тибет, все равно! До свидания, профессор, я должен идти. Примите еще раз мои искреннейшие сожаления и самую горячую благодарность. За радиостанцией подъедет Жак.

Капитан вышел, проклиная все на свете отборными словами сахарских сержантов. Полученное из Парижа распоряжение не только нарушало все его собственные планы – оно было противно душе любителя природы, всем сердцем привязавшегося к пустыне. Его небольшая экспедиция получила сверхсекретное, почетное в глазах записных вояк поручение: наметить и предварительно обследовать место для ядерных испытаний, запроектированных в Сахаре французским правительством.

В разговоре с генералом уже определилось это место – рег Амадрор, огромная мертвая равнина в семь тысяч квадратных километров, к северу от Атакора, там, где он обрывается крутым уступом на тысячу метров. Но капитан предложил более изолированное, хотя и менее доступное место – пустыню Тенере. Это абсолютно голая и безжизненная равнина, простирающаяся на двести пятьдесят километров между Ахаггаром и Аиром. Даже в Танезруфте в руслах уэдов изредка встречаются тальхи или пучки чахлой травы и редкие антилопы, но на тысячах квадратных километров Тенере вряд ли найдется заметная растительность или признаки животных.

Тенере дальше от населенных мест и дорог, чем Амадрор, и гораздо больше его по площади – вот чем руководствовался капитан, предлагая перенести испытания в эту местность. Однако сила взрывов современных термоядерных бомб так велика, возникающая радиоактивность так сильна и распространение ядовитых продуктов распада так широко, что испытания безусловно нанесут вред всей Сахаре.

Это казалось капитану преступлением, недостойным человека высокой культуры – европейца, в миссию которого он верил. И сам он, выполняющий хотя бы самый начальный этап отвратительного дела, чувствовал себя предателем. Да, он тоже предаст этот свободный мир, широко раскинувшийся в горячем пламени солнца и мягкой ласке поразительно ярких звездных ночей. Мир, который он, как и все обитатели пустыни, чувствовал похожим на небо, близким вечному сиянию космоса. Капитан лихорадочно обдумывал возможность отказаться или саботировать поручение. И, как бесчисленное количество раз до этого, во все времена и во всех странах, услужливая мысль подсказала ему, что он не сможет задержать даже на день то, что совершается. Не он, так другой, третий, десятый, двадцатый – у военных начальников и у правительства было даже слишком много отважных и достаточно умных людей, готовых на все.

И еще задолго до зари машина геологической экспедиции покинула чистенькие улицы Таманрассета и направилась к юго-востоку, туда, где за горами Хоггара и оживленными растительностью долинами Аира распростерлась мертвая Тенере, скрытая крутящимися вихрями горячего воздуха и призрачными стенами миражей.

А еще через день большой белый автомобиль профессора, глухо ворча, одолевал длинный подъем на хребет к западу от Таманрассета. Тирессуэн беззаботно восседал на своем обычном во всякой экспедиции месте – у передней стенки кузова, над открытым окошком водителя, готовый в любой момент указывать направление.

Острые пики Хоггара медленно отступали назад, сменялись более светлыми, округлыми, будто гигантские валуны, горами. В ущельях прекратились каменные потоки с обрушенных крутых склонов. Твердое дно сухих русел стало рыхлым. Гулкое эхо сильного мотора загрохотало по всем направлениям, достигая отдаленных хребтов, чьи ощеренные скалы и пильчатые спины резко обрисовывались позади, на загоревшемся востоке.

Машина раскачивалась, ныряла, содрогалась всем корпусом на сыпучих песках, отчаянно колотилась и дрожала на мелких рытвинах. Пассажиров мотало, бросало и раскачивало, но это был привычный народ, с телами, приобретшими ту автоматическую способность приспособляться к любым рывкам машины, какая еще развивается у моряков с многолетней привычкой к качке.

Широкими ступенями спускалась к Танезруфту горная страна. Алый огонь восхода вспыхнул над стеной гор, и от него устремились вниз гигантские косые покровы розовых сумерек. Слоями, один над другим, чередовались разные оттенки розового света, розовато-пепельные внизу, на дне ущелий и у подножий уступов, все более яркие и чистые вверху. По мере того как поднималось солнце и уходила вниз машина, розовый свет, заливший пустыню, бледнел и как бы сдувался жарким дыханием дня. Совершенно черные плато из лав перемежались с утесами розовых гранитов. Темные вулканические пики горели фиолетовым светом в лучах зари. Путешествие всегда облегчается, если местность разнообразна. Скалы Атакора с причудливыми фигурами выветривания, фантастическими обрывами и утесами дают волю фантазии не занятого в медлительном пути ума. Странные лица, маски, враждебные лица глядят сверху, с обрывистых стен, на поворотах ущелий внезапно вырастают чудовищные звери; заколдованные башни и осыпающиеся склоны кажутся развалинами неведомых городов. В знойном солнце черные камни раскаляются, как чугунные котлы. Горячий воздух струится над ними синеватыми озерами-призраками, а его восходящие потоки заставляют предметы расплываться зыбкими, неверными очертаниями, в которых глаза, уставшие от слепящего света, могут увидеть невероятные вещи. И европейцы – те, которые приходят к кочевникам Сахары внимательными друзьями, – не перестают удивляться беспредельной фантазии туарегов, черпающих ее из природы своей страны – неиссякаемого источника вдохновения. Пески становились рыхлее, чаще попадались обширные конусы размывов глин, сцементированных жаром солнца. Понижались, отходя назад, горные кряжи; светло-желтые плащи песка всползали выше по их склонам. Казалось, что каменные щупальца горного массива, тянувшиеся вдогонку за путешественниками, бессильно погружаются в море рыхлых песков, мелкого щебня и пестрых глин со сверкающими выцветами горьких солей. Утопавшие в песке пустыни кряжи расходились всё шире, пока не разделились на отдельные увалы и останцы, каменными островами поднимавшиеся на равнине. Пояса рассыпавшегося в щебень камня окружали эти острова как свидетельство жестокой борьбы твердой формы с бесформенной рыхлой материей.

Жара усиливалась, высокое солнце изливало поток света, сиявшего так, что он казался серым и ощутимо тяжелым, как свинец. Свинцовой тяжестью он оседал на головы путешественников, сопротивлявшаяся ему кровь бурно стучала в виски, теснила череп нестерпимой болью. Глаза ощутимо вспухали в орбитах, яркие цветные пятна крутились за темными стеклами защитных очков. Водитель и профессор, овеваемые в кабине специальным вентилятором, были вынуждены с усилием прогонять этот цветовой бред перегретого мозга, чтобы следить за дорогой. Но страшная мощь солнца то застилала дали завесой горячего воздуха, то неправдоподобно приближала отдаленные холмы, гряды и песчаные дюны. Все мелкие рытвины, впадины и промоины казались однообразной серой поверхностью, стелившейся ровным ковром. Это затрудняло выбор пути. Машина моталась и завывала еще сильнее, а сила перегретого мотора падала с каждым часом пути, несмотря на радиатор двойной емкости и восьмилопастный вентилятор.

Вняв жалобам водителя, профессор обратился к Тирессуэну, как ни в чем не бывало покуривавшему на своем посту в кузове.

– Не пора ли остановиться и подождать спада жары?

Туарег покачал головой.

– Надо беречь машину! – воскликнул профессор. – Почему мы не можем ехать вечером?

– Вечером сюда придет сильная буря, – отвечал Тирессуэн. – Вода в бочках будет высыхать… и придется стоять на месте. Нужно сейчас ехать дальше!

– Почему ты знаешь, что будет буря?

– Здесь всегда бури. Такое место. Горы Ахаггара сражаются здесь с Танезруфтом.

Профессор приказал водителю ехать дальше.

Танезруфт – страна гибели, жажды и миражей – расстелился необъятной равниной. Когда-то доступный караванам не во всякое время года и лишь по единственной дороге через колодцы Ин Зиза и ярг Афараг, страшный Танезруфт оказался удобным путем для быстроходных автомобилей. Правда, автомобили в Судан ходили по той же старой караванной дороге, снабжаясь привозной водой на промежуточной станции Бидон-5. Одинокая машина археологической экспедиции везла в двух белых бочках солидный запас в триста литров воды и могла не заходить на станцию. В середине дня бензонасос грузовика стал отказываться подавать испаряющийся бензин. Пластмасса рулевого колеса стала обжигать руки водителя, и он обернул руль тряпкой. Пора было сделать остановку. Неглубокое сухое русло приютило путешественников, растянувшихся на песке под машиной. Это единственно возможная в Танезруфте тень – маленький прямоугольник, которого едва хватало на пять человек. Было жутко отойти на шаг от нее, в неистовствующий пламень солнца. Будто все живое исчезло с лица земли и пятеро путешественников остались последними людьми в море слепящего зноя на песке, сверху присыпанном мелким серым щебнем.

Пустыня огнем веяла в лица пришельцев, и от ее дыхания трескались губы, лопались кровеносные сосуды в глазах и в носу, становилось все труднее разлеплять отяжелевшие веки. Во рту появилось отвратительное ощущение – точно язык, покрытый ранами, касался сухой бумаги или ткани. От смачивания водой боль проходила, но вскоре появлялась снова. Люди были испуганы Танезруфтом, но слишком отупели и измучились, чтобы роптать на судьбу, как неминуемо делают европейцы во всех трудных случаях своей жизни.

Незаметно бесконечный день перешел в вечер, и ярость опустившегося солнца наконец ослабела. Машина выбросила длинную тень, в которой укрылось бы полсотни людей, но теперь в ней не было нужды. Все кругом приобрело отчетливость очертаний, стали видны и пологие волнообразные всхолмления пустыни, днем размытые в сероватом тумане раскаленного воздуха. Вялые и ослабевшие люди расселись по своим местам, водитель, проклиная день и час своего рождения, запустил мотор, и белый грузовик принялся покачиваться и нырять по пологим буграм. Проплыли мимо узкие уэды с одним-двумя пучками иссохших трав. Экспедиция углубилась в Танезруфт – вокруг не было ничего, кроме уплотненного бурями песка, иногда прикрытого полосами и клиньями темноватого гравия и дресвы. Насколько хватал орлиный взор туарега и даже десятикратный бинокль профессора, стелилась равнина, вдали, у горизонта, тонувшая в пылевой дымке.

Внезапно люди встрепенулись. Очень четкие, совершенно прямые линии прорезали равнину Танезруфта на всем ее видимом протяжении от северного края горизонта до южного. Ближе линии разбежались, разъехались, как пути на железнодорожной станции, и превратились в широкие следы могучих машин. Профессор остановил автомобиль. Путешественники невольно застыли перед величественным зрелищем. Что такое след автомашины на избитых дорогах между деревнями и заводами родной Франции? Совсем обычное дело, не привлекающее ничьего внимания. А на асфальтовых или бетонных шоссе след машины едва заметен и нужен разве лишь расследующему происшествие специалисту.

Но здесь, в глубине страшной пустыни, совсем другое! Вот главный след, глубоко раскатанный широкими шинами тяжелых автобусов и грузовиков, с четкими рисунками протектора. Он уносится вдаль, узорчатый, прямой и непреклонный. Две его колеи постепенно сближаются и наконец сливаются в одну узкую ленточку там, в мутнеющей ровной грани пустыни и неба. Рядом идут еще следы, более старые, частью уже сглаженные ветром, иногда перебрасывающиеся с одной стороны на другую, описывая красивые пологие кривые. Иногда неведомые водители предпочитали свой собственный путь – тогда, отделенный полосой нетронутого песка от главной дороги, рядом тянулся неглубокий, но отпечатанный во всех деталях протектора след, также прямо несущийся через Танезруфт к невидимой цели. Вся мощь нашего времени, казалось, сосредоточилась в этих стремительных, слишком прямых линиях, знаках победы машины над пустыней, над самой недоступной и опасной частью Сахары, которая не смогла ни задержать, ни замедлить бег железных верблюдов двадцатого века.

Отважные водители жарили яичницу прямо на капотах своих машин, раскалившихся под солнцем Танезруфта, и упорно пробивались вперед, борясь с пугающими миражами. Если туареги видели в зное страшной пустыни Деблиса – демона Танезруфта с пустыми глазницами, одетого в черное покрывало, восседавшего на скелете верблюда и кружившего около обреченных путников, – то шоферы рассказывали иное. У вехи 285, где на строительстве дороги погибло множество осужденных за бунт солдат Иностранного легиона, за автомобилями гнались их призраки – тонкие извивающиеся фигуры, вертевшиеся вокруг машины, с какой бы скоростью она ни шла. Они звали хриплыми голосами, и единственная возможность спасения от них заключалась в жертве бурдюка с водой. Его надо было бросить им, и тогда они отставали, а машина уходила на полной скорости.

Многое чудилось изнемогающим от зноя людям – перегретый мозг вызывал в глазах самые чудовищные видения. И все же прямые линии машинных следов чертили пустыню гигантской линейкой!

Машина археологической экспедиции, постояв немного, пересекла поперек путь транссахарских автомобилей и пошла печатать свой, здесь, на ровном участке, такой же прямой и отчетливый. Путешественники встретили дорогу между станцией Бидон-5 и вехой 540, далеко к северу от оазиса Тессалит – преддверия уже менее пустынных степей Судана и Нигерии. Одинокая машина долго шла в розовой мгле заката, затем по узкой дорожке света фар в однообразном море ночной тьмы. Короткий ночлег, и снова путь с остановкой задолго до наступления жаркого времени дня, под высоким обрывом у начала большого эрга Аземнези. Отсюда дорога сделалась тяжелой – рыхлые пески покрыли всю площадь эрга волнистой чередой. Машина продвигалась в ней на подстилаемых «лестницах» из связанных цепью деревянных плашек, сделав за вечер лишь несколько километров.

На утренней заре грузовик, словно отдохнувший за ночь, быстро вылез на сыпучий подъем окраины эрга. Дальше на запад местность была усеяна конусовидными холмами песка, тупо срезанными на верхушках и покрытыми удивительной рябью – сеткой чашеобразных углублений. Тирессуэн повел машину в обход этих холмов, на подъем к каменистой гряде, внезапно возникшей среди песчаного пространства.

– Далеко ли развалины, Тирессуэн? – окликнул проводника профессор, с тревогой подсчитывавший в уме, сколько литров бензина ушло на борьбу с песчаным дном эрга Аземнези.

– Уже близко, там. – Туарег показал на юго-запад, где на пологом скате гряды виднелось множество закругленных ветром черных глыб, издалека казавшихся толпой каких-то черепахообразных существ.

Ученый вздохнул с облегчением.

– Почему здесь такие странные холмы? – спросил он, указывая на конусы песка с их скульптурной поверхностью.

– Ветер, – лаконически сказал туарег, описывая рукой несколько кругов, и все поняли, что он говорит о крутящихся вихрях, вздымающих столбы песка на высоту в полкилометра и сокрушающих все, что не камень или не вросшее в землю двадцатиметровыми корнями растение пустыни.

Снова медленно ползущие, уподобляясь машине, часы. Опять свинцово-серая мгла тяжкого зноя, звонкий стук пальцев перегретого двигателя, едкий дым горящего масла. Но вот машина поднялась по твердому скату, лавируя между изъеденными ветром валунами. Круглые глыбы, пирамидальные навесы, острые выступы сменялись стенами, башнями, воротами… Острая, тревожная догадка заставила профессора встрепенуться. Невежественные и фантазирующие сыны пустыни иногда принимают эти причудливые скалы за развалины. Неужели и его экспедиция сделается жертвой подобной ошибки? Ох, ублюдок дьявола, так и есть!

Туарег властным жестом остановил машину в тот момент, когда водитель собирался заявить профессору о необходимости остановиться и переждать жару.

Вне себя от ярости, с помраченными жарой и тяжелой дорогой чувствами археолог выскочил из кабины.

– Куда мы приехали? Где развалины? – завопил он.

Ясные серые глаза Тирессуэна блеснули гневом под навесом головного покрывала. Неторопливо подняв левую руку с широким кожаным браслетом, за который был заткнут кинжал с крестообразной рукоятью, туарег показал вниз.

Машина остановилась на краю склона плато, заваленного сплошной каменной россыпью. Черными контрфорсами спускались вниз сглаженные ветром обрывы, прорезанные глубокими и короткими оврагами, придававшими всей скалистой стене фестончатый контур, будто выполненный руками человека в затейливом архитектурном замысле. Под обрывом стелился небольшой серир – равнина, покрытая обломками отглаженных ветром кремнистых сланцев с углублением древнего озера, от которого осталось круглое пятно островерхих дюн.

А на равнине, отчетливые даже в дымке горячего воздуха, виднелись обрушенные стены, сложенные из глыб красного камня, какие-то пересекающиеся выступы, проходы ворот и улиц. Вот и несомненные башни – только кретин может их спутать с нерукотворными созданиями ветра! Площадь развалин была невелика, но постройки очень массивны и обладали чертами большой древности, распознаваемой опытным взглядом археолога.

Французы закричали. Секунду назад готовые смотреть на Тирессуэна, как на идиота и преступника, они наперебой хвалили проводника.

– Зачем же стоять здесь? – воскликнул профессор. – Осталось несколько километров. Развалины совсем близко! – И археолог перевел свой вопрос на арабский для Тирессуэна.

Проводник объяснил, что дальше дорога очень плоха. Будет лучше пойти к развалинам пешком и осмотреть их.

– Нам не смотреть надо – изучать их, – возразил археолог. – Надо пробыть там дня три, сколько хватит воды.

– Лучше посмотреть, потом приезжать снова. Привозить запас воды, пищи…

– Сначала надо выяснить, стоит ли. Бессмыслица – ходить отсюда по жаре, будто мы на курорте… – Профессор спохватился, что туарег не понимает его и смотрит с вежливым, чуть снисходительным любопытством. – Надо подъехать. И сейчас же. Незачем терять время на остановку, а нужно окончательно расположиться на месте исследования! – настаивал археолог.

Туарег послушно полез на свое место у кабины. Машина долго заводилась и наконец тронулась. Проводник, умело выбирая путь, повел ее направо, где плато плавно понижалось и фестоны крутых ущелий превращались в широкие углубления промоин.

Визжа тормозами, машина спустилась по плитам песчаника в углубление, крупный щебень заскрежетал под массивными шинами. Грузовик пересек промоину. Форсируя мотор, водитель кинулся на штурм подъема. Гром мотора, вой низшей передачи и обычное раскатистое эхо. Вдруг стрелка масляного насоса упала налево, к нулю, слабый хруст послышался в недрах двигателя, и побелевший шофер выключил зажигание. Машина поехала вниз, скользя на крупном песке, катавшемся, как дробь, под неподвижными колесами. Все метнулись к бортам в опасении, что грузовик опрокинется. Но машина медленно сползла к промоине и задержалась, упершись в выступ каменной плиты.

– Что, что случилось? – выдавил из себя археолог. (Ответственность начальника, до сих пор существовавшая лишь в плане исследования, вдруг стала огромной перед лицом опасности.) – Попробуйте… – начал он.

Водитель мотнул головой и, запустив мотор, сразу же выключил его. В гнетущем молчании все сгрудились около машины, в то время как шофер полез под капот. Тирессуэн уселся на камнях и переводил взгляд с одного лица на другое, стараясь понять случившееся.

Скоро выявилась вся серьезность повреждения. Маленькая шестеренка масляного насоса разлетелась на куски, повредив вторую. Ошибка ли, небрежность изготовления или плохое качество материала, там, во Франции, угрожавшая лишь волочением на буксире или несколькими часами ожидания, здесь, в Сахаре, для одинокой машины стала смертным приговором. Только профессор и радист знали, что они отдали радиостанцию капитану, понадеявшись на прочность своей машины и обилие запасных частей. А среди всех этих частей не было нужной, ибо поломка масляного насоса – редкий случай для современного автомобиля.

Пока сотрудники экспедиции осознавали положение – с проклятиями, молчаливой тоской или в трусливом смятении, профессор и туарег, согнувшись над картой, старались как можно точнее установить место аварии. Самое близкое и самое надежное – линия транссахарской дороги, которую они пересекли. Это сто двадцать километров на восток. Если идти прямо в Бидон-5 – сто сорок пять километров. Зато там можно достать шестеренки или вызвать срочную помощь. Европеец в Танезруфте вряд ли пройдет и шестьдесят километров. Это значит: если за эту попытку не возьмется туарег, то все они погибли.

Европейцы резко изменились. Шумные и нетерпеливые, заносчивые и мелочные, они стали медлительны и суровы. Полные тревоги, они зорко следили за Тирессуэном.

Так мелкие хищники сидят вокруг льва в ожидании, какое решение примет могучий зверь. Так следят обвиняемые за судьей, вышедшим огласить приговор.

Туарег курил, бросая мимолетные взгляды на карту и снова уходя в неподвижное созерцание чего-то, проходящего перед внутренним взором. Все участники экспедиции знали, что Тирессуэн призвал на помощь всю свою колоссальную память и опыт, все рассказы товарищей и старинные предания, чтобы решить, куда идти. Сто сорок пять километров – это было слишком много и для тиббу, не только для туарега, но Тирессуэн считал себя равным этим замечательным властелинам пустыни. Властелинам, завоевавшим ее без технической мудрости европейцев – единственно с помощью своего выносливого тела и стойкой души!

День клонился к вечеру. Тирессуэн словно очнулся. Он откинул назад головное покрывало, тяжело вздохнул и застенчиво улыбнулся. И европейцы увидели, как еще молод и добр этот суровый кочевник, становившийся таким грозным с закутанным лицом, в своих темно-синих одеждах.

– Пойду на Бидон-5! – объявил туарег.

К нему бросились, пожимали руки, заискивающе хлопали по плечу, предлагали любые консервы, вино и сигареты.

Туареги не едят ни рыбы, ни яиц, ни птицы, и Тирессуэн опасался консервов. Он согласился взять флягу с водой, немного шоколада и соленых галет, а также набил пазуху сигаретами.

– Возьмите мой компас, Тирессуэн, – предложил шофер.

Но кочевник отказался и от карты, и от компаса.

Звезды и солнце – вот безошибочные путеводные маяки туарега, а небо пустыни почти никогда не бывает закрытым.

– Мы так благодарны тебе, Тирессуэн! – воскликнул растроганный профессор. – Мы, если спасемся, никогда не забудем, что ты делаешь для нас…

– Я еще ничего не сделал, – туарег снова стал суровым, – и не для вас – ведь я спасаю и самого себя. Если я буду ожидать счастливого случая, то погибну наравне со всеми. Воды – на пять дней… Что случится за это время?

– Да, да, конечно, – поспешно согласился археолог.

Сомнение метнулось в его следивших за Тирессуэном глазах, губы дрогнули. На лице стоявшего рядом шофера отразился еще более откровенный испуг. Тирессуэн понял. Как все мелкие люди, считающие себя проницательными, они думали прочесть в Тирессуэне собственные мысли и скрытые чувства. Они боялись, что туарег, спасая собственную шкуру, сбежит куда-нибудь.

Подозрение спутников рассердило Тирессуэна, но он поборол себя, сказав:

– Теперь надо спать – до наступления ночи!

Отойдя за каменный выступ, он принялся расстилать плащ на маленьком пятнышке тени. Не успел он сделать это, как услужливые руки раскинули брезент, положили мягкий тюфяк. Спутники ходили тихо, разговаривали шепотом. Туарег лежал и думал, почему европейцы могут действительно хорошо относиться к жителям пустыни, лишь когда приходит беда и необходимость в помощи. Европеец становится по-настоящему человечным в тисках жестокой нужды – это туарегу казалось низостью.

Тирессуэн проснулся, как назначил себе – в вечерних сумерках. После молитвы, напившись вволю и немного поев, он повернулся к востоку.

– Барак аллах фик! (Бог да хранит вас!) – сказал туарег и неторопливо зашагал, напутствуемый ободряющими криками оставшихся.

Профессор долго смотрел туда, где растворилась в прозрачной темноте высокая фигура проводника. Снедаемый опасениями, он в сотый раз клялся щедро наградить туарега, если тот вернется… Но ведь если он не вернется, некому и не за что будет награждать. Их найдут, конечно, но какое это будет иметь значение для всей его небольшой экспедиции! И снова археолог проклинал себя, что поддался на просьбу капитана. Никакая опытность не может противостоять случайности, и это он, как ученый, должен был бы знать! К дьяволу эти терзания – радиостанции-то нет!

Молодой ассистент профессора неслышно приблизился.

– Ваши распоряжения на завтра, шеф? – Ассистент был англофилом.

– Подъем до зари. Пойдем на развалины – надо же осмотреть это трижды проклятое место! Огюст, шофер, останется с машиной и приготовит обед. Отправимся мы трое – вы, я и Пьер.

Развалины отстояли дальше, чем показалось профессору. Они были к тому же захватывающе интересными, и, когда археолог спохватился, что пора возвращаться к машине, солнце поднялось уже высоко. Обратный путь показался профессору настоящей пыткой. Борясь с желанием выпить весь остаток воды во фляжке, грузно шагая по хрустящему грубому песку и перекатывавшемуся под ногами черному щебню, археолог чувствовал, что его тело ссыхается в палящей печи. Мысли мутились, назойливо возвращаясь то к ледяной шипучей воде отеля в Таманрассете, то к сказочному разнообразию напитков на любой из улиц Парижа, то просто к холодным ручьям и рекам, которыми он так пренебрегал в Европе, не подозревая, какую живительную силу таят в себе эти потоки обыкновенной воды…

– Воды! – Профессор громко произнес последнее слово, слегка всхлипнув от мысленного зрелища холодного и чистого горного потока, так невыносимо чудесно журчавшего по камням.

– Сюда, шеф, – окликнул его молодой помощник, указывая на небольшой песчаный холм с обрывистым восточным склоном. Растянувшись на земле, за этим склоном, можно было укрыть в спасительной тени голову и плечи.

Ассистент посмотрел через плечо на горный уступ, где засел автомобиль, взвесил на руке фляжку и со вздохом положил ее обратно под бок.

– Кажется, мы никогда не дойдем, – промямлил студент-радист Пьер, перехватив взгляд ассистента. – Время тянется так же медленно, как тащишься сам. И с каждым шагом теряешь силы. Знал бы, взял на плечи ведерный термос…

– И тащился бы с его тяжестью еще медленнее! – возразил ассистент.

– Зато пил бы! Пил! Представляешь, сейчас литра два холодной воды…

– Довольно! – оборвал его сердитый окрик профессора. Археолог лежал ничком, и его голос шел будто из-под земли. – Я запрещаю разговоры о воде, о лимонадах, о Париже с его кафе и пивными, где на каждом шагу можно пить сколько угодно. Хватит болтать о реках, о купании!

Молодые люди переглянулись. Никто из них и не думал говорить ничего подобного. Ассистент покрутил пальцем у своего виска.

– Где-то сейчас Тирессуэн? – вдруг спросил студент. – Что он делает? Нам идти осталось километров шесть, а сколько ему?

Профессор повернулся на бок. Он отчетливо представил себе высокую синюю фигуру, безмерно одинокую среди палящего океана Танезруфта, такую слабую перед чудовищной силой пустыни.

– Пойдемте, друзья, – твердо произнес он, вставая.

– А что там, профессор? – вдруг спросил студент, показывая на запад.

– Очень далеко до помощи! Огромные эрги и себхры, древняя караванная дорога в Тимбукту и знаменитые соляные копи Тауденни, в которых обитает кучка людей.

– Соляные копи в центре Сахары! Кто же копал там?

– Раньше рабы, а потом и свободные люди, согласившиеся прожить там от одного каравана до другого.

– А если караван опаздывал?

– Все погибали, что и случалось не один раз. Погибали и караваны в пути из Тимбукту в Тауденни. Например, в тысяча восемьсот пятом году караван из тысячи восьмисот верблюдов и двух тысяч людей погиб от жажды до последнего человека. Никто не спасся! Небольшая ошибка проводников или пересохшие от бурь колодцы – и все…

– Золотая соль доставляется в страну черных!

– Вы правы, соль прежде ценилась на вес серебра. Чернокожие люди защищены от ультрафиолетового излучения солнца, зато получают больше нагрева от инфракрасного и сильнее потеют, чем белые. Потребность в соли у них выше. Многие путешественники описывают страшный соляной голод, который мучил чернокожих земледельцев и в лесах, и в саваннах…

Ассистент, жадно прислушивавшийся к разговору, остановился.

– О, я понял важную штуку, шеф! Вот почему наш Тирессуэн и все туареги закутаны в свои темно-синие покрывала. Они белокожие, и им надо защищаться от вредного ультрафиолета сахарского солнца!

– Совершенно верно! И добавлю: знаете ли вы, что есть так называемые белые туареги? Это чернокожие, которые носят белые покрывала, проницаемые для ультрафиолета, который им не страшен, но отражающие инфракрасные тепловые лучи, которые слишком нагревают темную кожу. Прежде эти чернокожие были рабами. Им запрещалось законом носить синее, и они ходили в белом – то, что им и было нужно. Пусть-ка поразмыслят над этим господа медики – они мало думают о таких вещах…

Последние сотни метров по крупному булыжнику у подножия обрыва были настоящей мукой. Вода была выпита, и жажда терзала горло, заволакивала красным туманом глаза. Хватая ртом раскаленный воздух, три исследователя вскарабкались на обрыв, одолевая его на четвереньках, и повалились в тень машины, пока Огюст торопливо наливал большие суповые чашки. Жажда – не голод, и напившийся человек быстро оживает. Остается лишь клонящая в сон усталость. Охотники за древностями задремали в тени тента, который Огюст растянул у борта грузовика. Это была уже реальная защита от солнца Сахары, и европейцы скоро ободрились. По обе стороны промоины, в которой засела машина, выпячивались закругленные склоны утесов белого песчаника. Камень покрылся темно-коричневой, почти черной корой, блестевшей на солнце, как броня. Остывание скал в холодные ночи покрыло склоны широкими трещинами, по которым черная корка отслоилась исполинской шелухой. Ослепительно сверкали белые камни там, где отваливался черный покров. От резкого контраста блестящей, как черное зеркало, коры и слепящих белых пятен рябило в глазах. Бескрасочный серый свет над пустыней тоже не давал отдыха зрению. Только глетчерные очки спасали европейцев. Они лучше стали понимать, что обычай туарегов-мужчин чернить краской веки возник вовсе не как требование моды или своеобразной эстетики.

Каждая ночь оживляла путешественников после дневного отупения. Если день казался океаном зноя и слепящего света, необъятная звездная ночь Сахары становилась бездной бесконечного неба, уносившего человека в такие глубины и дали чистой прозрачной темноты, что невзгоды, опасности и даже сама смерть начинали странным образом мельчать, уподобляясь исчезнувшей во мраке грозной пустыне.

В Европе кончалась осень. Здесь это время выражалось лишь в наступлении холодных ночей, казавшихся ледяными после адского дневного жара.

Было невыразимо отрадно лежать на спине, закутавшись в шерстяное одеяло, и отдаваться гипнотизирующей власти бездонного неба, погружая свой взор в звездные рои Млечного Пути.

Украдкой подступали мысли о Тирессуэне. Туарег не взял с собой одеяла, и если он не сгорел в огненной печи дня, то неминуемо должен был замерзнуть ночью. А с ним и возможность легкого спасения для тех, кто остался у бочек с водой, под спасающим от убийственных копий солнца тентом, кто укрывался теплыми одеялами в знобящие ночи.

Только на третий день стоянки исследователи отважились на вторую экскурсию к развалинам. Двадцать километров пути туда и обратно были бы не страшны для ночного похода. Но изучать развалины ночью, как на грех безлунною, было невозможно. Волей-неволей археологи задерживались до знойного времени дня, и поход становился для них мучением. Решено было отправиться на развалины к вечеру, успеть там немного поработать, переночевать и воспользоваться всем временем от утренней зари до девяти часов, когда следовало быть у машины.

Никогда исследователи не решились бы повторить ночевки. На свет костра из развалин выползли тысячи скорпионов и ядовитых пауков – фаланг. Все это скопище ринулось к расположившимся на ночь людям. Костерок из жалких стеблей, принесенных с собою щепочек и бумаги быстро догорел, и люди остались во тьме в неравной борьбе с ползучей и ядовитой гадостью. Единственным спасением было поспешное бегство в серир, как можно дальше от развалин. Всю ночь в шорохах ветра людям чудились ползущие скорпионы. Опять не хватило питья, хотя Пьер и ассистент сдержали обещание и тащили в заплечных мешках большие термосы. В третьем походе, снова днем, профессор получил легкий тепловой удар, пренебрегши солевыми таблетками. Его молодые помощники ушли в четвертый поход на развалины, а ученый, ослабевший телом и духом, лежал под тентом. Молчаливый Огюст хмуро поил его бульоном из концентратов. Несколько раз археолог заставлял его измерять воду в последней бочке, с ужасом убеждаясь, что они израсходовали ее слишком много в походах сквозь палящий зной Танезруфта.

Профессор обратил взгляд на восток. Черная россыпь обточенных ветром пирамидальных камешков полого поднималась к серому, угрюмому, без единого облачка небу, сокращая видимость постоянного горизонта до нескольких километров. Туарег должен был появиться неожиданно через несколько минут или дней или не появиться совсем. Профессор вспомнил свои опасения, что Тирессуэн может бросить их на произвол судьбы, но все, что он знал об этих детях пустыни, противоречило такому предположению. Но Тирессуэн мог погибнуть, как, безусловно, погиб бы любой из них, отправившийся в подобный поход. Если туарег погиб, то все равно идти придется, идти всем! Это будет скоро. Если проводник не вернется через два дня, то надо бросать все, нагружаться водой и шагать по следу своей машины. Археолог представил себе этот безнадежный путь и внутренне содрогнулся.

Свинцовое небо душило его, угасавший после полудня ветер шумел по камням назойливо и безотрадно. Край тента размеренно хлопал по застывшей машине. Застывшей безнадежно, как эти источенные ветром и почерневшие от солнца скалы, как весь этот сожженный и мертвый мир, поймавший в западню его экспедицию.

Пятый день! Никто уже не ходил к развалинам, экономя воду. Люди валялись, курили, без охоты играли в карты. Профессор заметил, что во всех разговорах старательно избегалась одна тема – предположения о Тирессуэне. Видимо, слишком серьезен был этот вопрос для каждого из путешественников, чтобы обсуждать его в праздной болтовне. Лагерь, автомашина – все предметы кругом создавали привычную походную обстановку, ничем не напоминавшую о беде. Но пустыня вокруг, мертвая, угрюмо шуршавшая ветром, стояла настороженно враждебная, словно готовясь к решительной атаке на горсточку привязанных к машине людей. Будто они перенеслись на другую планету – настолько не похоже здесь было все на мир, с детства привычный европейцу. Пустыня воспринималась как некая нереальность, изменчиво проплывая мимо в быстрых автомобильных маршрутах. Но теперь, окружая маленький бивак уже несколько дней, она стояла неизменной, как вечная угроза всему живому, бесконечно удаленная от многообразного существования людей, от их трудов, развлечений, радостей и горя. Никак нельзя было поверить, что на востоке, всего в полутораста километрах от лагеря, бегут через пустыню быстрые машины. Любая из них перенесла бы всех путешественников туда, где их жизни не будут более качаться на зыбких весах неверной судьбы. Там пролетают аэропланы… Стоит любому из них немного отклониться от обычного пути, тогда их заметят с воздуха и помощь придет через несколько часов!

Шестой день – последний день возможного ожидания. Готовясь к гибельному походу, молодежь не выдержала. Люди напились вина, пытаясь успокоить напряженные нервы и легче свыкнуться с неизбежным.

Начавшийся день был особенно жарким, точно пустыня, предчувствуя наступающий период прохладных ночей, изливала днем весь запас своей огненной ярости. Профессор, еще не вполне оправившийся от теплового удара, лежал в полузабытьи. Медленно, точно увязая в жаркой смоле, ворочались мысли в болевшей голове. Лежавшие вокруг спутники противно храпели, сопели, тяжело вздыхали, беспокойно дергаясь во сне, измученные зноем и тяготевшим над ними сознанием обреченности. Мрачный Огюст изредка стонал, а Пьер жалобно всхлипывал, выдавая свои чувства в пьяном сне.

Профессор приподнял чугунную голову и механически огляделся по установившейся за пять дней привычке, ничего более не ожидая от изученного до отвращения ландшафта. Вдруг археолог дернулся, провел рукой по лицу, прогоняя сон. Поодаль от машины, на заваленном черными камнями плоском дне промоины, росла небольшая тальха. За ней виднелось нечто высокое, белое… Неужели? Да, это мехари! Громадный верблюд приближался к лагерю, неся закутанную в обычное темное одеяние фигуру. Переметные сумки из узорной кожи свисали с убранного серебром седла с лукой в форме креста. К левому боку верблюда была приторочена винтовка дулом вниз.

Комок, подступивший к горлу профессора, помешал ему закричать. Археолог вскочил на ноги. Мехари подошел вплотную. Никогда не думал археолог, что туарег на верблюде окажется таким гигантом. Величественная фигура рыцаря пустыни наклонилась с высоты мехари. Он, Тирессуэн!

Ужасный крик раздался над ухом археолога, заставив его пошатнуться: это увидел туарега проснувшийся ассистент. Его товарищи, не успев подняться, завопили, точно орда людоедов. Все побежали навстречу туарегу, который опустил верблюда и медленно, видимо, от большой усталости, слез с седла. На молчаливый вопрос путешественников Тирессуэн порылся за пазухой и протянул на раскрытой ладони две маленькие шестерни, завернутые в промасленную бумагу. Огюст схватил их, всхлипнул, потряс руку туарега и бросился к машине, так ничего и не сказав. За ним поспешил его всегдашний помощник Пьер. Минуту спустя они уже открыли капот и полезли под машину.

Тирессуэн устало потянулся, уселся под тентом и закурил обычную сигарету. Будто и не было серьезного несчастья, не было шести тяжких дней, полных тревоги и опасности. Туарег, по обыкновению, ожидал, пока его спросят.

– Бидон-5? – Профессор показал на восток.

– Да.

– Как дошел, тяжело было?

– Да. Много солнца. Торопился!

– Устал?

– Да.

– А верблюд откуда?

– Ездили со станции на машине в кочевье знакомого. Взял доехать.

Фантастические рассказы.

Археолог прекратил расспросы и предложил Тирессуэну отдохнуть. Через час Огюст и Пьер переминались на месте от нетерпения скорей завести машину, но профессор яростным жестом запретил их попытку. Только когда солнце склонилось к горизонту, проводник проснулся. В тот же миг заревел мотор, будто тоже очнувшийся от долгого сна. Все путешественники, не исключая профессора, принялись поспешно свертывать лагерь, а Тирессуэн долго пил теплый чай, заедая финиками, которые он отламывал от комка, извлеченного из седельной сумки, и совал, по обыкновению, под лицевое покрывало, чтобы не показывать рта. Французы подошли приласкать спасшее их животное – и отшатнулись: от мехари исходил отвратительный запах. Тирессуэн заметил недоумение спутников.

– Если верблюд долго идет по жаре и не пьет, он пахнет очень плохо! Я должен был ехать днем, зная, сколько у вас воды.

Профессор, так же как, наверно, и другие члены экспедиции, испытывал желание крепко обнять Тирессуэна, высказать ему горячую благодарность за выручку, за тяжелый, для европейца невыполнимый поход. Но туарег сидел с прежним спокойным достоинством, будто ничего не случилось. Археолог чувствовал перед ним смущение, заставлявшее его сдерживаться.

– А как же верблюд, Тирессуэн? – подошел к проводнику шофер.

– Да, совсем забыл, как же мехари? – спохватился профессор.

– Напоите верблюда, дайте мне запас воды и отправляйтесь, – ответил туарег.

Медленно, обходя каждую выбоинку, грузовик поднялся на плато и повернул на восток по собственным следам. Огюст ехал с предельной осторожностью, твердо решив ничем не рисковать, пока они не выберутся из этой западни и не наполнят водяные бочки. Сверху они еще раз увидели белого верблюда и едва заметную фигуру туарега, улегшегося в тени скалы в ожидании ночи. Тирессуэн явно находился на пределе усталости, и его европейские спутники опять ощутили угрызения совести за поспешность. Но после всего пережитого казалось невозможным остаться здесь лишний час. А туарег… что ж, для него пустыня – родной дом. Их женщины ездят в гости к подругам за двести-триста километров, а мужчинам ничего не стоит провести несколько суток в пути, чтобы услышать новости. Все это так, но, если бы это произошло в другом месте, а не в Танезруфте, тогда бы они уехали со спокойной совестью.

Но машина перевалила за гребень плато, проклятое место скрылось из виду, и оставшийся позади проводник перестал смущать европейцев. В конце концов, до Бидона-5, где они должны его дождаться, не так уж далеко для быстроходного мехари!

* * *

– Я прошу вас срочно связать меня с министерством, генерал!

– Полно, профессор, стоит ли вам так волноваться из-за какого-то туарега с его бешеными претензиями!

– Поймите, что я, вся моя экспедиция, мы обязаны этому вовсе не какому-то, а замечательному человеку жизнью!

– Он только выполнял свои обязательства!

– Я тоже только выполняю свои. Это для меня вопрос чести. У вас, военных, есть свой кодекс чести, у нас, ученых, свой. Позор, что проводник третью неделю ждет разрешения пустякового вопроса. Болтается где-то около Таманрассета. Хорошо еще, что туареги терпеливы, он не надоедает мне. Наш брат француз…

Генерал поморщился.

– Вопрос вовсе не пустяковый, профессор. Поймите, что у нас непопулярная война в Алжире, чуть ли не с родственниками Тирессуэна…

– Положим, арабы и туареги – мне ли вам говорить…

– Есть еще одно обстоятельство, неизвестное вам. Под честное слово, профессор! Ни одному человеку, ни при каких обстоятельствах!

Заинтересованный ученый согласно наклонил голову.

– В Центральной Сахаре проектируются испытания нашей, французской, водородной бомбы. Понимаете всю сложность обстановки, которая получится, как только секрет станет известным? И он неминуемо станет известен! А мы отправим туарега в Советскую Россию!

– Испытание… здесь… в Сахаре! – Археолог был ошеломлен и потерял все возобновленное после возвращения из Танезруфта достоинство. – Вы будете проводить испытания!

– Да где же еще нам найти столь подходящие условия, черт возьми! Ну вот, вы теперь сами убедились! Еще бокал, профессор?

Археолог молча выпил придвинутый ему аперитив, закурил и решительно выпрямился в кресле.

– Я все же буду настаивать, мой генерал!

– Что ж, я предупредил вас, мой профессор! – кисло усмехнулся генерал. – Я позвонил начальнику южных территорий генерал-губернаторства, директору Службы сахарских дел и военнослужащих, но…

– Очень сложный титул, – усмехнулся профессор. – И он отказал, конечно?

– Да!

– Что ж, одна надежда на Париж!

* * *

Профессор вернулся в свой комфортабельный номер с чувством досады, большим, чем того стоило упрямство генерала. На полированном столе лежали куски древней керамики из развалин в Танезруфте. Археолог задумчиво поднял тяжелый кусок изделия двадцатипятивековой давности, чтобы в сотый раз полюбоваться находкой, предвкушая сенсационное сообщение в печати. Но странное дело, победные результаты экспедиции, чуть было не оказавшейся роковой, как будто потускнели. Прежней светлой радости исследователя, открывшего для мира новое, не было у археолога. Ему показалось, что поездка туарега в Россию чем-то важнее для него, чем древности, извлеченные из забытья в глубине пустыни. Заинтересованный собственными ощущениями, ученый вытянулся в кресле и зажег сигарету. Может быть, дело в том, что подсознательная благодарность Тирессуэну еще очень сильна после пережитых испытаний? Нет, не в этом дело! И не в том, что совесть человека науки, поставившего целью жизни раскрытие и отстаивание истины, была более неуступчивой, чем у политикана и военного. Генерал пытался сыграть на его патриотизме. Он сын Франции, не меньше любящий ее, чем этот властный генерал! Но не к лицу ему, человеку мыслящему и к тому же историку культуры, дешевая военная демагогия, высокие слова о миссии европейца, несущего культуру дикарям-туземцам. Вторая четверть двадцатого века наглядно показала человечеству, что все это навоз для почвы, на которой пышно зреет фашизм. И тут еще эта бомба – подготовляется великое отравление Сахары! В этом случае судьба сахарских кочевников, и без того трагическая, станет попросту ужасной!.. К дьяволу эти мысли! Если он может помочь, то Тирессуэну, но не туарегам вообще. И тиббу, и западным берберам, и арабам севера. Он только археолог, не политик, не финансист, не военный… Ага, пожалуй, вот в чем дело – у него тоже была с детства лелеемая мечта, сказочная страна детских книг, потом романов и кинофильмов, потом и строгого научного интереса – Северная Африка. Родом из департамента Нор, он неудержимо стремился к заветной стране, казавшейся ему – что уж скрывать от самого себя – гораздо прекраснее, чем он нашел ее, впервые попав сюда тридцатипятилетним человеком… Может быть, потому, что он был не молод, получил уже от жизни изрядную долю усталости и скептицизма? Но туарег молод и тоже стремится в страну своей мечты. Чепуха, что он подвергся пропаганде каких-то таинственных коммунистов в центре Сахары! Как ни мало еще он знает туарегов, бессмыслица очевидна. Может быть, у Тирессуэна есть возлюбленная, такая же необузданная фантазерка, как и он сам? Она говорит ему о загадочных странах севера, о самой таинственной для Сахары далекой и холодной России… просит поехать туда… Она готова на разлуку, на опасность, на долгое ожидание… Все может быть, и он поможет Тирессуэну не только из-за данного обещания, не в благодарность за спасение, но прежде всего как человек, знающий, что такое мечта!

Судьба покровительствовала археологу (или, может быть, Тирессуэну). Министерские знакомства сделали свое дело. Профессор вручил туарегу билет на трансафриканский самолет Аулеф – Марсель и квитанционную книжку Международного союза сахарского туризма.

В зимнее время туристские группы в Россию ездили редко. Туарега должны были присоединить к торговой делегации, отправлявшейся в Ленинград на четыре дня для участия в пушном аукционе. «Хватит с него!» – так звучало решение власть имущих.

* * *

Мехари, сильно раскачиваясь, продолжал свой неутомимый бег, как будто Афанеор только что начала свой пятисоткилометровый путь. Это был лучший беговой верблюд старухи Лемты по прозвищу «Талак» – «Глина», отмечавшему светло-желтый цвет его короткой шерсти.

Незримая почта сахарских кочевников передала Афанеор зов Тирессуэна. Девушке предстояло разыскать его на окраине эрга Афараг. Она не знала, что заставило Тирессуэна не вернуться к ней после приезда из России.

Каменистое пустынное плоскогорье – тассили – было сплошь покрыто воронками, вырытыми хозяином пустыни – господином ветром. Дальше тассили, понижаясь, переходило в аукер – лабиринт обрывов, промоин, останцов и отдельных крутых, как стены, гребней. Это означало близость большой впадины – эрга. Афанеор никогда не бывала здесь, но выбирала дорогу, ориентируясь безошибочно, с тем почти бессознательным чувством, которое кажется европейцу чудом. На самом же деле кочевник Сахары, с детских лет странствуя по пустыне, научается выбирать наилучший путь при одном взгляде на местность. Этот путь выберут также и другие кочевники – вот почему туарег легко находит след другого туарега, не говоря уж о проходе целой семьи со стадами и вереницей груженых верблюдов. Нескольких самых общих указаний о местопребывании Тирессуэна было достаточно для девушки, выросшей в кочевье.

Фантастические рассказы.

Красными воротами, пробитыми в сияние солнца, потянулось впереди глубокое ущельице. Массивные каменные столбы, высеченные древними волшебниками, шли чередой по обе стороны ущелья и загораживали весь мир своим гигантским частоколом. Косые выступы почерневших твердых плит перерезали каждый столб примерно на середине его высоты. Девушке казалось, что это стоят арабские воины, одетые в красные бурнусы, с патронными перевязями через плечо… Заколдованные воины замерли в молчании – сюда, на дно ущелья, не доходил неизменно свистевший по пустыне ветер. На каждом повороте вставали новые воины, и в этом их обязательном появлении было что-то угрожающее, невольно действовавшее на Афанеор. Она возвращалась к мыслям о том, что же случилось с Тирессуэном, раз он не смог примчаться к ней на своем Агельхоке. Что-то случилось! Тирессуэну надо удалиться от людей и дорог… Может быть, он провинился перед властями? Может быть, не следовало ему ездить в Россию, а ей – просить его? Скорей бы! Чем ближе к указанному ей месту, тем длиннее кажется путь и тише бег верблюда.

На дне ущелья выступали плиты камня. При таком крутом спаде ущелье не может быть длинным… Это тинрерт – боковой «приток» уэда. Скоро красные стены сделалась серыми, понизились, разошлись в стороны, и Афанеор выехала в ираззер – главное «русло» уэда Тин-Халлен.

Уэд расстелился полосой плотного песка не меньше двух километров ширины, быстро расширявшейся к северо-западу, к впадине эрга Афараг. Весенние дожди пропитали песок водой – свежая трава, низкая и редкая, покрывала все просторное русло уэда. Издалека ее тонкие стебли придавали дну уэда вид пушистой шкуры, испещренной пятнышками синих, оранжевых и розоватых цветов. Ветер свободно разгуливал здесь, налетая могучим валом с запада. Нежная трава не могла просуществовать и недели под наливающимся злой силой весенним солнцем. Это эфемерное пастбище – ашеб – должно было исчезнуть раньше, чем к нему подошли бы стада. Солнце сильно склонилось к западу и теперь слепило глаза верблюду, по-прежнему бежавшему неторопливой широкой иноходью. Мехари сердился, вскидывал гордую голову с презрительно сложенными губами и, пронзительно вскрикивая, старался дать понять своей всаднице, что надо переменить направление. Но девушка, опустив покрывало на левый глаз, слегка дернула за поводную веревку, и желтошерстный бегун покорился. Ветер дул все сильнее, прижимая мягкую траву к почве. Казалось, что гигантская рука гладит зеленую шерстку уэда Тин-Халлен… Низкие, сильно разошедшиеся берега вдруг совсем потерялись – начался эрг Афараг. Несколько размашистых шагов верблюда – и, будто заколдованная, исчезла зеленеющая трава.

Занесенная песком, изрытая бурями поверхность эрга казалась на всем огромном пространстве совершенно мертвой. Ветер озлобленно ревел, обнажая кое-где иссохшие корни или переметывая трухлявые остатки стеблей – призраки когда-то зеленевших здесь растений. Ни кустика тамариска, ни пучка дрина, ни тальхи – ничего живого. Свирепая засуха умертвила эрг. Афанеор сообразила, что Афараг сейчас надежное убежище для человека, не желающего лишних встреч. Солнце садилось в красной пылевой дымке западного горизонта, длинные тени ползли по необитаемой равнине, чередуясь со вспышками красного света на острых гребешках песчаных дюн, еще невысоких тут, неподалеку от устья уэда.

Девушка устала и приуныла. Пугающим владычеством смерти веяло от громадного выжженного эрга, чувство одиночества стало гнетущим. Даже презрительный Талак замедлил свой бег, часто озираясь и сбиваясь на рывки. Ветер бросал в лицо горсти песчаной пыли, трепал одежду, бил по щеке краем покрывала. Тягостное предчувствие давило Афанеор. Чтобы отогнать невеселые думы, девушка отвернула лицо от ветра, стараясь перебить веселой песней его унылый свист. Афанеор не могла ехать ночью по незнакомому месту и разыскивать приметы, а ночлег тут одинок и уж очень печален… Что это с ней? Или пятисоткилометровый путь слишком утомил ее? Где-то здесь должна быть высокая, отдельно стоящая дюна – гурд… Надо ехать на нее и затем правее… О, аллах велик, то Тирессуэн!

Белый Агельхок был заметен на бледно-серой поверхности эрга только глазам кочевника. Девушка погнала своего верблюда. Талак, заметив собрата, понесся во весь опор, раскачиваясь так сильно, что моментами казалось, будто мехари свалится на бок. Ветер донес зов Тирессуэна. Радостно прозвучал звонкий отклик Афанеор. Не помня себя, девушка спрыгнула на землю, не опуская верблюда. Башней вознесся над ней подлетевший Агельхок. Ноги белого мехари зарылись в песок, и Тирессуэн соскочил с седла. Афанеор была поднята сильными руками и прижата к патронным сумкам на груди туарега.

Эхен – кожаный шатер из шкур диких баранов, со столбом в центре, по обыкновению, был обмазан изнутри и снаружи светлой глиной. Надежно укрытый на окраине эрга, шатер Тирессуэна был велик, и девушка сразу поняла, что ее любимый пользовался помощью друзей. Друзья Тирессуэна – кто они? Какие они? Афанеор только сейчас спохватилась, что она не знает никого из близких ее жениха. С кем живет ее Иферлиль – с матерью, родственниками? Девушка знала, что отец Тирессуэна умер, утонув во время внезапного наводнения, какие случаются в Сахаре после ливней…

Коротки были их свидания между поездками Тирессуэна. Она не успела ничего расспросить, слушая рассказы любимого и отвечая на его вопросы. И сейчас он вернулся из России… ему угрожает какая-то опасность! В конце концов, не все ли равно, какие есть у него родственники и где он живет! Ее Тирессуэну покорна вся пустыня, а для нее нужен только он сам…

Холодная ночь высыпала ворохом леденящие далекие звезды. Тусклый огонек маленького костра едва мог согреть скудную пищу. Темнота ночи побеждала жалкий красноватый свет, необъятная пустыня стала невидимой. Двое молодых людей сидели во мраке перед лицом великого нового мира, открывавшегося им в словах и памяти Тирессуэна, в ответном воображении Афанеор. Туарег сбросил свое покрывало. В широкой синей рубахе без рукавов, туго стянутой у пояса, знаменитый проводник казался совсем юным. Горячее возбуждение от воспоминаний об увиденном покрыло темным румянцем его бронзовые щеки, заставило засветиться, как у мальчика, его суровые серые глаза.

Туарег говорил о том, как он поехал через Тидикельт и Ин-Салу в Аулеф, где находился большой аэродром. Огромный самолет, перелетевший море, доставил его в Марсель. Потом его везли в большом автобусе, связанном с целым десятком таких же. Вся связка неслась с чудовищной скоростью и поразительным грохотом. Он был привезен в небольшую гостиницу на окраине города, превосходившего своими размерами всякое воображение, около поля с целый эрг величиной, на котором день и ночь ревели такие громадные самолеты, что в них поместился бы десяток самых больших сахарских грузовиков. Не в пример другим туарегам, считающим, что всякое закрытое помещение – местопребывание злых духов, Тирессуэн не боялся комнаты. Хотя жизнь в гостинице угнетала его, он ожидал там в уединении и молчании три дня. Потом его посадили в один из огромных самолетов, и он снова летел, глядя вниз, но ничего не увидел, кроме бесконечной равнины из белых облаков, в прорывах которых иногда блистала большая вода. Дважды садился самолет в каких-то неведомых странах, но Тирессуэна не отпускали далеко от самолета. После короткого отдыха снова ревели моторы, и самолет опять поднимался за облака. Путь был совсем недолог – меньше дневного перехода. Самолет опустился в туман и сел на гладкое, как талак, место, покрытое снегом. Стало очень холодно. Приветливо улыбавшиеся девушки, подобные служившим в самолете, только говорившие по-французски медленнее и понятнее, отвели его с пятью спутниками в холодный, как палатка, автобус и повезли в громаднейший город. Долго ехали они по улицам, покрытым снегом. Их привезли к большому серому дому на площади, украшенной статуей всадника на коне, а поодаль – неописуемо великолепным зданием из полированного серого камня с золотым куполом и высокими колоннами из цельных кусков красного гранита. Тирессуэн привык к домам и более не задыхался под потолками в клетке из каменных стен. Все же он не стал спать на мягкой кровати, вделанной в углубление стены, а улегся посреди комнаты, на ковре, где было прохладнее и больше воздуха. На следующий день его повезли через весь город к еще большему зданию, тоже серого цвета, с широкими лестницами, наполненному шкурами невиданных зверей. Покупать эти шкуры съехались купцы разных стран, в том числе и те, которые доставили его сюда. Тирессуэн молча сидел в зале такой величины, что туда вместился бы дом губернатора в Таманрассете, наблюдая, как на необъятные столы вываливались связки шкур и седовласый человек что-то кричал, стучал молотком, а купцы писали и тоже кричали. Разве за этим приехал Тирессуэн? Что увидит он здесь, в доме шкур? Туарег медленно встал, оглянулся и, видя, что на него никто не обращает внимания, вышел. На лестнице к нему подскочил какой-то человек, показывая на стоявший поодаль черный автомобиль. Туарег отмахнулся от него и пошел пешком, осторожно и недоверчиво разглядывая встречных. Тирессуэн старался запомнить дорогу между хмурыми громадами бесконечных каменных домов, таких высоких, что даже большие кипарисы в ущельях Тассили едва достали бы до крыш.

Прохожие встречали его изумленными взглядами – сразу видно было, что они никогда не видели туарегов. Но взгляды их были приветливы, молодые мужчины и женщины весело улыбались, мальчишки некоторое время бежали за ним, как это делают все мальчишки городов Сахары, Нигерии и Франции.

Его поразила одежда женщин – голову и шею они кутали в меха, оставляя обнаженными стройные, покрытые загаром ноги, не боявшиеся резкого, секущего сухим снегом ветра…

Тирессуэн дошел до огромной реки. Исполинские мосты горбились над ней, позади высилось необычайно красивое желто-белое здание с золотой иглой, вонзившейся в низкое, хмурое небо. Не обращая внимания на ветер, туарег пошел через мост и повернул по набережной. Река покрылась толстым льдом, местами изломанным и торчавшим остроугольными прозрачными глыбами, похожими на кристаллы горного хрусталя, которые находят в скалах Тифедеста. Ниже второго моста река была свободна во всю ширину и быстро несла свою чистую воду цвета стали, покрытую рябью под ветром. Туарег облокотился на загородку из глыб красного камня, закурил и начал раздумывать. Громадный город был прекрасен особенной, хмурой красотой. Люди, в нем жившие, казались приветливыми и несердитыми, но крепче всякого забора отделяло от них Тирессуэна незнание языка и обычаев. Кочевник Сахары, тысячи раз пускавшийся в одиночку в самые далекие поездки по мертвым пространствам пустыни, почувствовал себя здесь забытым, чуждым всем и никому не нужным. Даже мехари не было с ним, чтобы разделить его бесконечное одиночество…

Вот она перед ним, легендарная страна русских, мечта его Афанеор. Но что же он расскажет, вернувшись в Сахару? Бесполезен его сказочный путь по воздуху, бесполезны усилия, приложенные, чтобы попасть сюда.

Французы хитры – они сначала не хотели пускать его, потом разрешили поехать на четыре дня с купцами, засевшими в доме шкур. Они знали, что он ничего не поймет, не узнает, не поговорит ни с одним человеком. Афанеор просто сказала: «Поезжай, посмотри и расскажи, что увидел!» А что он увидел?

Тирессуэн осмотрелся. Город, стынувший на морозном ветру, был запорошен чистым белым снегом – праздничным цветом Сахары. Там, на юге, белое трудно сохранять таким безупречно чистым – это стоит дорого: белоснежные дворцы и дома, автомобили, ковры и циновки. Самые лучшие мехари тоже чисто белые… А здесь белый снег щедро сыплется с неба и не тает, придавая всему нарядный и богатый вид! Небо низкое, будто потолок в большом доме, – сплошная пелена серых туч. Поразительно, но небо здесь более темное, чем земля в ее праздничном наряде!

Нежный сумеречный свет, рассеянный, будто жемчужный, трогательно мягкий, ласкающий, а не убивающий человека, настраивающий его на тихое, грустное размышление. Ночь наступает здесь рано, тянется долго, но она гораздо светлее, чем ночи Сахары, хотя тяжелые облака лишают ее звезд и луны.

Эта страна – полная противоположность пламенной пустыне, сгорающей в неистовом буйстве солнца, сухой и каменистой, ночью тонущей в черной тьме бесконечного пространства под шатром серебристых звезд или сплошь залитой ярким светом луны, накладывающей на все кругом печать волшебства и несбыточных грез…

Тирессуэн закурил снова и повернул к гостинице близ храма с золотым куполом. Туарег закоченел: несмотря на всю его закаленность, одежда была слишком легкой для такой холодной страны. Кончился день – четверть всего срока его пребывания в России. Едва он появился в нижнем зале, как к нему подошла маленькая девушка, служившая переводчицей для приезжающих французов. Широко расставленными глазами и мелкими кудряшками светлых волос она напоминала туарегу молодую овечку. Кочевник, с молоком матери всосавший любовь к домашним животным, никогда не евший их мяса, может быть, потому относился к переводчице с симпатией. Волнуясь, девушка стала говорить Тирессуэну. Она заметила полную отрешенность туарега от торговых дел и поняла, что он приехал просто посмотреть ее страну. Однако он очень плохо знает французский язык, и, чтобы помочь ему в знакомстве со страной, нужен человек, знающий арабский. Языка туарегов, прибавила девушка, она думает, никто здесь не знает. Но ее друг изучает арабский язык, был в Египте и сможет быть полезным Тирессуэну. В тот же вечер явился молодой веселый человек с рыжими волосами и лицом, усеянным, несмотря на зиму, веснушками. Французские спутники туарега отнеслись к новому знакомству неодобрительно. После ухода студента они до ночи объясняли ему козни коммунистов и их умение обманывать и опутывать неопытных людей. Но, в конце концов, навязанный им туарег только мешал. Они были довольны, что его смогут занять осмотром Ленинграда и они избавятся на оставшиеся три дня от сурового чужака, который не пил вина, ничего не смыслил в еде и почти все время молчал. На следующее утро студент явился за Тирессуэном. Судьба помогла ему, одинокому и невежественному страннику, хоть немного узнать страну, в которую он попал по просьбе Афанеор…

Туарег замолчал и задумчиво стал подгребать несгоревшие стебли на середину костра. Ветер упал – подошел самый поздний, предрассветный час безлунной ночи, когда ложится лошадь и встает верблюд. Звезды померкли, будто стихший ветер перестал раздувать их огоньки, и на небе едва обозначилась уходящая за горизонт волнистая поверхность эрга. Афанеор воспользовалась задумчивостью Тирессуэна и задала ему вопрос, который сейчас интересовал ее больше всего.

– Это очень важно, – нахмурился Тирессуэн, – и я должен был бы пояснить тебе ранее, но увлекся рассказом. Большая беда надвигается на нас, худшая, чем голод, засуха или война!

– Что же может быть хуже всего этого?

– Помнишь, у могилы дочери Ахархеллена наши думы? Как мы, туареги, сделались владыками пустыни? Ценой отрешения от благ оседлой жизни, закаленным во множестве поколений, привычным к лишениям, скудной пище, жаре и холоду, нам удалось победить пустыню и сделать ее местом своей жизни, недоступным гораздо более многочисленным и могущественным народам. Сравни нас с жителями оазисов – те измождены нездоровым воздухом, поголовно больны лихорадкой, запуганы. В тесноте они начинают и кончают свою жизнь. То же я видел на берегах Нигера, и правы наши отцы, говорившие: «Бойся страны без скал, где растут большие деревья, – там ты умрешь, а с тобой твой верблюд». Теперь подходит расплата: отказавшись от оседлой жизни, мы отбросили и возможность получить большое знание и остались такими же простыми воинами и скотоводами, какими были предки наших предков…

– Но ты ведь учился во французской школе, усвоил их мудрость! – не сдержалась девушка.

Тирессуэн рассмеялся и ласково убрал со щеки Афанеор непослушный завиток ее иссиня-черных волос.

– Меня только выучили говорить на их языке, и то плохо. Может быть, я неспособный? Французы не верят нам, они следят за нами, всегда судят о нас с подозрением… По-своему они правы! Но все знания о мире и жизни были в их руках, ибо только через них мы узнавали дорогу к мудрости мира. Теперь я понял, какая большая беда, если дорога к знанию находится во власти военных начальников, преисполненных лжи и трусости! Мы можем знать лишь то, что разрешат нам! И мы живем на острове невежества среди громадного мира, в котором, как в пустыне после дождей, бурно растет могущество знания.

– Только в этом беда? – ласково усомнилась Афанеор. – Уйдем с тобой через Ливийскую пустыню к арабам – там, говорят, новые государства, освободившиеся из-под власти европейцев. Там ты получишь знания и… научишь меня. И мы вернемся, чтобы показать этот путь всем. Кто удержит верблюда в песках или туарега в пустыне?

– Беда в другом! Придумано небывалое оружие – бомба, которую сами европейцы называют адской. Взрыв ее может уничтожить в мгновение ока самый большой город, такой, как Париж или город Ленина, в котором я был в России. Мало того. После взрыва на сотни и даже тысячи километров разносится ужасная отрава. Она проникает в кости человека, заставляет его умирать в мучениях, лишает силы. Она делает мужчин и женщин бесплодными, а нерожденных детей – уродами. Никто не может спастись от яда – он в земле и воздухе, в огне и воде, в пище, даже в молоке матери!

Афанеор в испуге отшатнулась:

– Это так ужасно, что кажется сказкой о злобных джиннах!

– Горе, но это правда! Джинны действительно создали эту страшную штуку. Весь мир в большой опасности, а теперь эта опасность подошла и к нам. Чтобы сделать эти бомбы еще страшнее и ядовитее, они устраивают пробы. Для этого выбирают пустынные, не нужные им места, отдавая их в жертву отраве, и вот французы выбрали Сахару!

– Но ведь не будут делать пробу там, где есть люди?

– Нет, конечно. Я думаю, что они возьмут самую мертвую местность пустыни.

– Танезруфт?

– Нет, там проходит большая автомобильная дорога в страну черных. Они, наверно, выберут пустыню Тенере или рег Амадрор. Я не знаю, только думаю так!

– Но там и в самом деле никого нет!

– Но яд разнесется оттуда по всей Сахаре!

Афанеор опустила голову и молчала. Тирессуэн закурил, устремив взор в розовую мглу, заливавшую эрг с востока. Девушка, помолчав, сказала:

– И ты, узнав об этом, рассказал другим? И за это военные стали преследовать тебя?

Туарег кивнул, зорко взглянув на Афанеор.

– И ты чувствуешь, что обязан это делать… я то же сделала бы на твоем месте и… буду делать с тобой или одна!

Тирессуэн порывисто поднялся.

– Ты хочешь мне помочь? Ты будешь со мной? Это так хорошо, что даже трудно сказать! Французы – они думают, что наши женщины такие же пленницы мужчины, какими они представляют себе арабок! Поэтому ты не будешь у них на подозрении, а то, что знают женщины, будут знать все!

– Да, я постараюсь – и дети узнают от матерей, мужчины – от возлюбленных, внуки – от бабушек!

– Но ты будешь в большой опасности. Если узнают, то не пощадят тебя!

– А ты что хочешь делать? – упрямо нахмурилась девушка. – Расскажешь все… а потом? У французов – броневики, самолеты, они сотрут с лица земли горстку туарегов… Неужели возможно сопротивление?

– Сопротивляться безнадежно – пустыня вся открыта с воздуха, и мы на ней как на ладони для самолетов. Но весь народ уничтожить не дадут – это я тоже узнал! Теперь другое время, и каждая страна уже не может делать все, что хочет, в своих владениях. Есть собрание союза стран, есть твоя заветная Россия – она уже выступала на защиту арабов. А мы не дадим привезти ядовитую бомбу ни в Тенере, ни в Амадрор! В пустыне есть тайные источники, не отмеченные на французских картах, есть и хорошие убежища. Если Аллах судил нашему народу умереть, то он умрет с оружием в руках, а не подохнет от страшной отравы, как облезлый пес жителя оазиса!

Девушка прильнула к Тирессуэну, обвивая его шею своими смуглыми тонкими руками.

– Ты дашь мне, – горячее чистое дыхание ласково коснулось лица туарега, – это… – девушка показала на винтовку, прислоненную к опорному столбику шатра, – я умею стрелять!

– Потом! Сейчас нужнее твое слово и твои песни.

– Я поняла! Но как ты узнал о низком деле, задуманном французами? В России? «Поселитесь под крышей в городе, и низость войдет в ваши сердца!» – верна старая поговорка.

– Нет! Была верна для прадедов в маленьком нашем мире! Я узнал обо всем не в России – во Франции. И там есть люди, много людей с чистым сердцем. Они защищают нас, они пишут, кричат, рисуют – делают все, чтобы не дать отравить Сахару. И еще множество людей во всех странах…

– Тогда почему же не запретят совсем эти адские бомбы?

– Есть страны, где народ под гнетом власти, тем более сильной, чем выше стало могущество оружия. Когда-нибудь, если смертельная опасность наступит им на горло, народы поднимутся, презирая смерть, и никакое оружие не спасет зарвавшиеся власти. Найдут самую глубокую на земле пещеру и закопают там навсегда ужасное порождение злых джиннов.

– А сейчас?

– Прости их, они не воины! Еще очень плохо – людям так много лгали, что они не верят друг другу более, не верят никому, хотя бы тем, кто пришел открыть им глаза и спасти их. Это самая большая беда для народов Европы.

– О да! Лучше сто раз ошибиться, поверив в благородную сказку, чем отвергать все, стараясь быть умнее сердца! Но что же увидело твое сердце в России? Теперь я знаю о тебе, иду с тобой, но ты мне не сказал еще всего о путешествии…

– Очень поздно. Завтра мы поедем к ихаггаренам твоего племени. Путь длинен, и ты узнаешь все, что я видел!

Верблюды выбрались из уэда и пошли по длинной гряде над морем высоких дюн. Острые, изогнутые верхушки песчаных холмов были окрашены солнцем, как тысячи кривых сабель из сверкающего золота, разбросанные по равнине. Горячий ветер немного умерял зной солнечных лучей, лившихся на землю потоками огня. Мехари не любят бежать вплотную. Тирессуэну приходилось напрягать голос, продолжая свои рассказы. Под свист ветра пустыни он говорил о молодом друге из русского города, который не задавал ему назойливых вопросов, какими досаждали ему французские газетчики. Он охранял Тирессуэна от излишнего любопытства, вызываемого его необычным нарядом, и старался лишь показать ему побольше.

Туарег запомнил посещение громадного завода, где люди в промасленных костюмах ловко повелевали непонятными машинами. Металлическая пыль въелась в их лица и руки, отчего все они казались более черными, чем другие люди русского народа. Там, где плавили сталь, работа показалась туарегу достойной духов ада – джиннов. Но там были не джинны, а приветливые люди, которые встречали Тирессуэна так просто и открыто, что туарегу казалось, будто он давно знает их.

Тирессуэн запомнил также гигантский дворец, наполненный картинами. Туарег долго шел по бесконечным высоким залам, увешанным картинами от пола до потолка. Картины походили одна на другую, изображая темными, тусклыми красками людей громадных размеров, почему-то голых, некрасивых, с дряблыми и рыхлыми телами. Эти люди то убивали друг друга, то униженно валялись в ногах у свирепых владык, то объедались невероятным количеством пищи. Нередко на картинах, размерами больше эхена, была изображена только пища – отвратительные груды зарезанных животных, мерзких рыб и больших пауков, фрукты и хлебы…

Недоумевающий Тирессуэн попросился уйти отсюда скорее, но юноша, весело смеясь, повел его дальше. Они проходили по красивым, как в раю, мраморным белым лестницам, между высокими колоннами из розового или серого полированного камня. Он видел комнаты, сплошь отделанные темным деревом или пластинками прекрасного голубовато-зеленого камня, оправленного в золото (бронзу, как сказал его спутник-студент). Белые статуи нагих женщин чудесной красоты стояли и лежали в галереях и казались вылепленными из затвердевшего неяркого света, лившегося от серого неба через громадные, наглухо закрытые стеклами окна…

Фантастические рассказы.

Окончательно примирил Тирессуэна с дворцом северного города зал в самой глубине сказочного здания. Отделанные серебряной краской белые полированные стены казались жемчужными. Высоко вверх уходили круглые арки, с которых свисали сверкающие люстры из тысяч граненых кусочков хрусталя, переливавшихся всеми цветами радуги. Блестел гладкий пол из кругов серого и белого мрамора. В нишах справа и слева по резным из мрамора раковинам, вделанным в стены, прозрачными каплями спадала вода. Во всех стенах были вставлены большие зеркала не с обычным резким и мертвым блеском, а бледного, чуть сероватого отлива, который дает лишь настоящее серебро. Высокие окна выходили на широкую реку. Простор льда и снега и свет неба за окном соединялись в одно с серебряно-белым хрустально-зеркально-мраморным залом. Это было такое неописуемо чудесное зрелище, что туарег долго стоял в молчании, и его проводник забеспокоился. Тирессуэн почувствовал, что через этот зал он впервые вошел в душу северной страны. Туарег понял неведомых строителей и их великую любовь к этому прозрачному миру бессолнечного жемчужного света, холода и чистоты, такой высокой, что она казалась неземной…

Афанеор вскрикнула от восхищения, и Тирессуэн вернулся к действительности. Далеко вперед уходила золотисто-бурая пустыня, и двумя слепящими пятнами горели поодаль маленькие озерки.

– А наши мерайа, – воскликнула девушка, – отдают тот же могучий свет, какой низвергает солнце нашей страны! И в нем понятная нам красота и сила…

– У нас свет слишком беспокойный. Он не дает думать, сосредоточиться, чувствовать, так же как дышать – глубоко и долго. Здесь человек размышляет, поет, собирает мудрость и счастье по ночам, там, на севере, это делают днем, и времени на труд и мысли у них больше…

– И потому они достигли большей мудрости и искусства, чем мы! – добавила Афанеор.

Тирессуэн остановил мехари.

– Здесь надо повернуть на восток, туда. – Он показал на отдаленный горный уступ, один из северных отрогов Тифедеста, окутанный в дымку горячего воздуха, невероятно искажавшую его очертания. – Там проходит автомобильная дорога, – продолжал туарег, – и мы пересечем ее ночью. Сейчас найдем убежище на время полдневной жары. Поедем направо и спустимся в аукер.

…Афанеор лежала на жестком верблюжьем одеяле и слушала Тирессуэна под аккомпанемент стонов, вздохов и треска, похожего на хлопанье бича. Это звучали камни, лопавшиеся от солнечного нагрева, – хор жалоб мертвой материи на неумолимое разрушение.

Тирессуэн продолжал говорить о России. Мощь памяти человека побеждала природу и переносила Афанеор за тысячи километров, в страну, где впервые побывал человек Сахары.

В день посещения серебряного зала – третий, предпоследний день его пребывания – к проводнику Тирессуэна присоединились еще трое молодых людей. Они повели туарега вечером на ахаль – музыкальное собрание в особом храме, который был так же огромен, как и все, что встречалось Тирессуэну в городе Ленина. Тысячи людей участвовали в собрании, но только как зрители. На ахалях в России поют и танцуют тщательно обученные и особенно одаренные люди, которые живут на деньги, полученные за право присутствия на собрании.

За Тирессуэна заплатили его провожатые и усадили его в белом ящике, отделенном от всего зала обитой красным бархатом загородкой. Провожатые объяснили туарегу, что здесь собрался вовсе не весь город, а меньше тысячной части его взрослых жителей. Количество людей вселяло в Тирессуэна удивление, смешанное со страхом. Если бы собрать всех взрослых людей племени кель-ахаггаров, то они поместились бы в этом белом зале, отделанном резной позолотой и красным бархатом…

Спутник Тирессуэна стал объяснять представление – сказку о девушках, превращенных в лебедей злым волшебником и освобожденных любовью юноши к царице лебедей. Туарег понял из объяснений, что лебеди – это большие белые птицы, похожие на гусей, только более величественные и красивые. Тирессуэну приходилось слышать и видеть диких гусей, пролетавших над западной частью Сахары.

Потух свет. Оркестр из сотни людей с какими-то сильно и красиво звучащими инструментами начал пленившую туарега мелодию. Звонким призывом грянули серебряные трубы. Тревожные и тоскливые, потянулись в бесконечную даль зовы, будто в самом деле прощальные крики летящих гусей. Они слабели и становились всё более звенящими, теперь напоминая Тирессуэну те таинственные зачаровывающие звуки, означавшие для некоторых людей их смертный час, – пение песков перед сильной песчаной бурей. Слыхал их и Тирессуэн – звонкие вопли серебряных труб, несущие оцепенение и сознание обреченности. Здесь же могучие трубы подхватывали и несли, как на крыльях, томили ожиданием чего-то прекрасного и тревожного. Скрипки хором поддерживали их стремление и превращали его в вихрь бурных чувств – исканий и непокоя…

Туареги – музыкальный народ, и Тирессуэн, впервые узнав, что на свете есть такая музыка, забыл о самом себе.

Ожидавший несколько насмешливо европейского ахаля, думая, что европейцам несвойственно увлечение сказочными фантазиями, распространенными среди кочевников Сахары, туарег был захвачен врасплох и побежден русской музыкой.

Все было необыкновенно в поразительном представлении – и яркие сцены придворных балов, и замечательные декорации, делающие сказку действительностью. Но туарег весь превращался в слух и внимание и не мог отвести глаз от девушек-лебедей и их царицы. Раньше Тирессуэн видел в Бу-Сааде знаменитых танцовщиц племени улед-наиль с гор Любви – девушек, о которых по всей Африке говорят, что у них глаза, как огненные мухи, ноги газелей, а животы подвижнее и быстрее, чем язык хамелеона. Танец живота выражал неутомимость и гибкость, поразительную подвижность всех мышц тела, яростные, почти гневные порывы страсти и также удивлял поразительным искусством. Но туарег не мог представить, чтобы искусство танца могло быть доведено до такого совершенства. Стройные девические тела в тысячах отточенных движений выражали все оттенки чувств, владеющих человеком. Не надо было даже слышать музыки, чтобы понять происходящее. Тирессуэн видел, что красота человеческого тела может быть такой же чистой и светоносной, как беломраморные создания искусства, виденные им во дворце-музее. Нет, неверно, во сто раз более прекрасной, потому что здесь – сама жизнь в неисчерпаемом богатстве движения ее гибких форм!

Музыка и танец сливались воедино… Протяжное и грустное пение скрипки улетало ввысь, как луч одинокой звезды, и белая девушка-лебедь тоже стремилась унестись за ним в томлении пробуждающейся любви и тоске, что не сможет осуществиться запрещенная ей страсть…

И звенящая музыка, и прозрачный свет над ночным озером, и белые девушки-птицы сливались в такую же гармонию хрустально-серебряной белизны, как необыкновенный зал во дворце странных картин, как сам заснеженный северный город на широкой заледенелой реке.

Другая музыка, такая же певучая, но более глухая и низкая, остерегающая проскальзывавшими недобрыми нотами резкого диссонанса, сопровождала танец черного лебедя. Обтянутое черным бархатом точеное тело девушки изгибалось в призыве темных чувств, прорвавшихся в насмешливо-торжествующей музыке удавшегося обмана… Размеренно стонала и билась в отчаянии мелодия утраченной надежды и обреченности, легкие взлеты скрипок отражали певучие жалобы девушек-лебедей, склонявшихся перед судьбой в голубом лунном свете…

И возрождение былой любви в том же стремлении поющих скрипок, закончившееся победой над глухими диссонансами обмана и насилия…

Тирессуэн был потрясен невиданным музыкальным собранием. Кристально-чистую музыку сопровождал столь же совершенный, как граненый самоцвет, танец. Ритмически сменявшиеся позы царицы лебедей чудились туарегу буквами таинственного тифинара, вещавшими ему особенную, полную неожиданностей судьбу. Ему трудно было поверить, что девушки-лебеди – простые смертные, а не волшебницы или гурии, ниспосланные с неба в северную страну. Провожатые уверяли туарега, что единственным отличием танцовщиц от всех других людей было лишь долгое – с пятилетнего возраста – обучение искусству танца.

Тирессуэн попросил показать ему одну из этих девушек, а если бы это было возможно, то он мечтал бы поглядеть на саму царицу лебедей. Провожатые посовещались и обещали, что попросят ее об этом завтра, но не теперь, после трудного представления. Тирессуэн напомнил, что завтра – конец его пребывания в России. Но молодые люди не обманули его. Туарега пригласили на поездку в парк на острова, и сама царица лебедей согласилась принять в ней участие. Тирессуэн изумился, увидев невысокую светловолосую девушку, такую простую и скромную, что с первого взгляда он не мог найти в ней ничего общего со вчерашней волшебницей танца и красоты. Серое толстое пальто, перехваченное в талии широким поясом, задорная детская шапочка на густых светлых стриженых волосах, большие, чуть грустные серые глаза… Только необычайное изящество и легкость движений, какая-то не покидавшая девушку внутренняя сосредоточенность могли подсказать наблюдательному взору, что перед ним – выдающаяся артистка. Душевный огонь, сделавший девушку царицей лебедей, как бы просвечивал изнутри, выдавая долгие годы физической и духовной тренировки, воздержания в пище и удовольствиях – то, что было близким и понятным туарегу.

Автомобиль шел вдоль неоглядной снежной равнины, как сказали потом – замерзшего моря, под раскидистыми соснами с красно-лиловой корой. Потом они шли пешком по протоптанным в снегу тропинкам и попали в рощу огромных серебристо-белых деревьев. Всюду, куда только хватал взгляд, стояли белоснежные, украшенные черными штрихами стволы. Тонкие черные веточки наверху были без листьев. Они опали в долгое и суровое холодное время года…

Внезапно покров тяжелых туч распахнулся, открыв небо очень яркой голубизны. Солнце зажгло миллионами сверкающих искорок крупный, не тронутый ветрами снег.

– Смотрите, смотрите! – воскликнула царица лебедей.

И Тирессуэн обернулся, поняв восклицание чужого мелодичного языка. Девушка показывала вверх.

Заледенелые белые деревья начали оттаивать. Высоко в ясном голубом небе их ветви переплелись серебряной, унизанной жемчугом пряжей. На гибких веточках повисли капли воды – в солнце они горели алмазами над другими темными и колючими деревьями, покрытыми пухлыми тюрбанами снега.

Вдруг сверкающая, шатром раскинутая в бездонной голубизне жемчужно-серебряно-алмазная сеть угасла. Низко опустилось закрывшееся облаками небо, более темное, чем земля. Зелень колючих конических деревцев сделалась совсем черной. Призрачными полосами убегали вдаль голые кустарники. Крупные блестящие хлопья падали медленно, крутясь в безветренном воздухе, полные немыслимого в Сахаре покоя.

Но ярче созданного морозом алмазного шатра засветились серые, ясные девичьи глаза, поднятые к Тирессуэну. Снежинки блестящим венцом легли на выбившиеся из-под шапки волосы, таяли на кончиках длинных ресниц, на алом изгибе губ.

Свежий, особенный запах тающего снега шел от разрумянившегося лица, а напоенные морозным воздухом волосы издавали теплый аромат жизни. И туарег, любуясь этой чужой и бесконечно далекой девушкой, ощутил контраст холодной зимней красоты, сотканной бесплотным светом, и человеческой живой прелести. Теперь Тирессуэн понял все до конца. Бессолнечная и холодная страна, засыпанная снегом, скованная морозом, порождала таких же живых, горячих людей, полных стремления к прекрасному и способных создавать его, украшая жизнь, как и пламенная сухая земля юга. Права была дочь Ахархеллена, устремляя свои мечты вслед за Эль-Иссей-Эфом к России. Трудно было жить русским в такой суровой земле, но они не ушли никуда от своей доли, как то сделали и предки туарегов. Они закалили тело и душу в морозной белизне севера, как туареги – в пламенной черноте гор и равнин Сахары! Вот почему душа русского человека смотрит глубже в природу и чувствует богаче, чем душа европейца, вот почему Эль-Иссей-Эф так хорошо понимал кочевников пустыни, а те – его!

Четыре дня в России пролетели мгновенно, но он все же успел почувствовать, понять страну сердцем, а не разумом, как то и советовала ему Афанеор. Он вернулся вестником правоты дочери Ахархеллена!

И еще узнал Тирессуэн совсем странные вещи. Будто бы есть такие догадки или легенды, что народы тиббу и туарегов – близкие родичи и оба составляют самый конец тоненькой ветки, протянувшейся из ночи прошедших веков. Другой конец той же ветки тянется в обширные степи к северу от Черного моря – прародине русского народа. А оба конца сливаются в общем основании – общих предках где-то в степях Средней Азии и предгорьях громадных хребтов за Ираном.

Тирессуэн умолк и закурил, вновь переживая все врезавшееся в его острую память. Афанеор молчала, лежа у ног Тирессуэна, пока тот не погладил ее растрепавшиеся волосы. Девушка подняла к нему свои огненные глаза и смущенно спросила:

– Они очень красивы?

– Кто?

– Девушки-лебеди и она… их царица?

Туарег рассмеялся:

– Очень красивы. И в жизни, и в музыкальном собрании. Красивы так, что трудно поверить. Но мою черную, насквозь сожженную солнцем Афанеор я не отдам за всех них. Ты сама мое солнце, и такое же пламенное, какое оно здесь, на нашей с тобой земле. Ты моя избранница, а значит, лучше всех женщин на земле, хотя их очень много и все они разные. Но я люблю тебя и жизнь буду делить только с тобой!

Ночь была безлунной и безветренной, как там, на далеком севере. Но воздух пустыни был прозрачен, как темный свет, и вечно безоблачное небо приближало звезды к земле, отчего земля как будто сливалась с бесконечным пространством. Когда-то, очень давно, древние египтяне поклонялись всеобъемлющему пространству, называя его Пашт, и всепоглощающему времени – Шебек. Оба божества олицетворялись пустыней, как бы соединявшей их в одно целое, бездонное и молчаливое, в котором тонули все мысли, усилия, жертвы и сама жизнь бесчисленных и безымянных поколений людей. Современные обитатели Сахары не знали об этом, но, как и древние египтяне, чувствовали свою связь с бесконечностью пространства и времени, уносясь взором и мыслью в ночную пустыню. Только теперь пустыня уже не казалась им всеобъемлющей. Как озеро мертвенного покоя и молчания, она была окружена жизнью множества стран, стремившейся все заполнить и все подчинить себе.

Туареги знали теперь, что все грознее становится могущество человека и все больше – его слабость перед лицом им же созданных опасностей, каких еще не существовало в прежнем мире. Что на всей огромной планете идет борьба за справедливость и счастье, что непоборимая европейская цивилизация сама подтачивает себя изнутри и ее полный противоречий мир должен уступить место другому, более совершенному.

Белый и желтый мехари отдувались после долгого бега, медленно поднимаясь на широкий уступ отрога Тифедеста.

– Сегодня ночь холодного огня! – воскликнула Афанеор, проводя рукой по шее своего верблюда и вызывая этим множество голубых искр.

Электрические ночи нередки весной в горах Сахары. Чем выше поднимались всадники на гору, тем сильнее сыпались искры с шерсти животных и с их собственной одежды. Ущелье, служившее тропой на плоскогорье, вилось синеватой мерцающей речкой в непроглядном мраке среди черных стен.

Оно привело путников в небольшую циркообразную впадину со ступенчатыми краями, обставленную заостренными скалами отполированного ветрами и солнцем черного диорита. Каждая скала была окутана слабым голубым мерцанием, на острие верхушки уплотнявшимся в факел синего огня. Глубочайшая тишина нарушалась только легким шарканьем верблюжьих ног. Афанеор и Тирессуэн молчали, чувствуя себя в запретной стране заколдованного Тифедеста, принадлежащей иному миру, чем тревожная и мечтательная ширь Сахары.

Медленно поднялись они на плоскогорье, и в темном просторе мгновенно исчезло колдовство синих факелов. Тирессуэн остановил мехари, сбросил головное покрывало и прислушался. Издалека, с дороги, которую они только что пересекли, нарастал мерный грохот. Разлилось, приближаясь, сияние автомобильных фар. Девушка хотела спешиться и положить верблюда, но туарег остановил ее:

– Они ослеплены собственным светом!

Внизу, из-за поворота, вынырнула первая машина. Длинная, на шести высоких колесах, с низким корпусом из броневых плит, она отличалась от своих мирных собратий, как отличается крокодил от рабочего быка. Что-то рептильно-злобное и тупое было в ее плоской передней части с горящими, широко расставленными фарами и боковым прожектором. Броневая машина металась по извилистой дороге, хлеща фарами по сторонам, будто выслеживая кого-то. Следом один за другим появлялись такие же крокодилообразные броневики, так же метались из стороны в сторону и уносились к югу в клубах золотившейся в свете их фар пыли. Глухо, назойливо и упрямо ревели моторы, громко шуршали по щебню широкие шины, угрожающе торчали вперед дула пулеметов и скорострельных пушек. Сила Запада, непреклонная и безжалостная, тянулась стальной вереницей по пустыне. Афанеор тревожно посмотрела на Тирессуэна и замерла. Голубое холодное пламя обтекало туарега с головы до ног, струилось по верблюду, горело высокими огнями на ушах и носовой палочке мехари. Бронзовое лицо туарега в рамке голубого свечения казалось отлитым из чугуна и приобрело нечеловеческую четкость и твердость. Тирессуэн почувствовал взгляд девушки и положил на ее отставленный локоть свою сильную руку. Афанеор взглянула и поняла, что сама облита таким же голубым огнем.

«Не боишься?» – взглядом спросил ее туарег.

«Нет!» – так же ответила Афанеор.

Два всадника на высоких, как башни, верблюдах стояли меж черных скал над проползавшей внизу вереницей броневиков.

Атолл Факаофо.

* * *

Небольшой светлый зал был переполнен. Среди разнообразия штатских костюмов выделялись синие кители моряков. Неторопливо осмотрев зал, капитан-лейтенант Ганешин заметил чьи-то энергичные жесты из дальнего ряда – знакомые приглашали на свободное место. Ганешин стал пробираться к ним между рядами стульев.

– Даже вы прибыли! – сказал капитан второго ранга Исаченко, пожимая ему руку. – Весь флот, что ли, собирается?

– А что? – удивился Ганешин.

– Ткачев выступает с докладом.

– Это какой Ткачев? Тот, что по непотопляемости?

– Наоборот, по потопляемости, – сострил Исаченко. – Командир сторожевого корабля Северного флота.

– Вот как, – равнодушно отозвался Ганешин. – А что за доклад?

– Так он ни шута не знает! – воскликнул Исаченко.

Окружавшие собеседников моряки рассмеялись.

– Ну-ну, просветите, – добродушно улыбнулся Ганешин.

– Сегодня ведь заключительное заседание сессии Академии наук, посвященной морским делам. Ну а Ткачев выловил необыкновенного гада; командующий приказал ему обязательно довести об этом до сведения ученых. Ткачев – командир смелый, но насчет докладов не любитель... Впрочем, начинается, – оборвал разговор Исаченко, – следственно, сами узнаете.

Раздался звонок председательствующего. На кафедру решительно поднялся среднего роста светловолосый офицер с острым лицом. Орден Нахимова украшал его тщательно отглаженный китель. Моряк обвел глазами притихший зал и заговорил, в волнении часто и осторожно притрагиваясь к верхнему крючку воротника. Но вскоре докладчик овладел собой.

Ганешин не раз плавал в тех местах и поэтому слушал Ткачева с особенным интересом. Едва только Ткачев произнес: «Мой корабль пять суток патрулировал далеко в открытом море, около тридцать второго меридиана, по-нашему – в четвертом районе», как перед внутренним взором Ганешина встало хмурое, свинцовое море...

Водный простор не чувствовался в холодном, мутном от влажности воздухе. Горизонт был близок и потому таил в себе опасные неожиданности... Появление германской подводной лодки, шедшей полным ходом в надводном положении, было совершенно внезапным. Очевидно, немцы не предполагали встретить советский сторожевой корабль так далеко от берегов, и пока лодка погружалась, Ткачеву удалось сблизиться с неприятелем.

Над морем пронеслись подобные ударам в гигантский бубен выстрелы, и немного впереди того места, где только что скрылась рубка подводной лодки, встали столбы воды с проблесками красных молний и облачками черного дыма. Это рвались глубинные бомбы, поставленные на небольшое углубление. Опытный истребитель лодок, Ткачев мгновенно определил вероятный сектор нахождения врага и начал забрасывать его бомбами.

Тем временем корабль достиг места, где скрылась подводная лодка. Ткачев приказал прекратить сбрасывание бомб и застопорил машину. Лейтенант Малютин подал Ткачеву наушники гидрофонов, одной рукой продолжая поворачивать рычажок усилителя. Неопределенный шум моря, отдававшийся в гидрофонах, не выдавал присутствия подводного врага. Ткачев понял, что подводная лодка услышала прекращение работы винтов над собой и тоже застопорила моторы.

Кивнув лейтенанту, Ткачев рванул ручку машинного телеграфа, машина заработала полным ходом, винты зашумели в гидрофонах, как водопады. Снова раздался звонок телеграфа. Машина мгновенно остановилась, и в отзвуках движения корабля Ткачев уловил ускользающий, казалось, очень далекий шум винтов подводной лодки.

– Лево на борт!

По-прежнему из глубины неслись равномерные глухие шумы. Ткачев представил себе подводную лодку там, внизу, украдкой пытающуюся ускользнуть, виляя на ходу и стопоря свои электромоторы. Через несколько секунд подводная лодка опять остановила моторы. Шум винтов смолк. Но Ткачев уже знал пеленг, примерную глубину и направление бегства противника. Быстрые руки минеров установили гидростатические взрыватели на глубину девяноста метров: взрыв тяжелых глубинных бомб эффективнее по направлению вверх, чем в глубину. Ткачев поставил ручку телеграфа на «полный вперед», судно рванулось с места, мощные машины взбили за кормой огромный пенистый вал. Когда скорость корабля достигла пятнадцати узлов, Ткачев стал поочередно нажимать спусковые рычаги правого и левого лотков. Каждая глубинная бомба, похожая на бензиновую бочку, мягко шлепалась своей многопудовой тяжестью в пенящуюся за кормой воду, и на ее место важно и медленно подкатывалась другая. А сверху по лотку непрерывной цепью катились все новые черные гладкие бочки, такие безобидные с виду.

Сторожевой корабль прошелся по широкой дуге, оставляя за кормой зеленые водяные столбы, уже без огненных проблесков и более низкие. Ткачев следил за распределением взрывов, не переставая рассчитывать размеры завесы и площадь накрытия. «Еще одну, последнюю, для верности, – подумал Ткачев, нажимая правый рычаг бомбосбрасывателя. – Все равно никуда не денется. На дно ей не лечь, глубина здесь почти в километр. Попалась!».

Лейтенант, следивший по секундомеру, удивленно пожал плечами. Уже прошло необходимое для погружения бомбы время, а разрыва не было. Ткачев приказал повернуть корабль обратно, чтобы прослушать лодку в покрытой бомбами зоне.

– Гавриленко! – окликнул лейтенант минного старшину. – Вы как поставили взрыватель у последней?

– Точно как у всех: девяносто метров, товарищ лейтенант!

– Должно быть, взрыватель отказал. Странно, это у меня первый случай... – произнес удивленно Ткачев.

В этот момент в полукабельтове справа по носу встал низкий водяной бугор. Едва слышный удар донесся из глубины, сейчас же заглушенный громким всплеском накатившейся на нос волны. Корабль качнуло. Ткачев ухватился за поручень, отрывисто бросив:

– Время, лейтенант?

– Две минуты сорок пять секунд, – ответил Малютин.

– Ого! Значит, утонула чуть не на полкилометра, оттого и взрыв такой слабый. Ясно, во взрывателе дефект... Ага, попались! – вдруг вскричал Ткачев, впиваясь глазами туда, где по скатам невысоких волн расплывалось огромное масляное пятно.

Машина затихла, и снова чуткие подводные уши гидрофонов насторожились, следя за борьбой уже подбитой вражеской лодки. Послышался шум винтов, уже не ровный, а прерывистый, смолк, опять возник. «Ну и нырнули! Наверно, заклепки текут», – подумал Ткачев и послал по новому пеленгу еще две бомбы, продолжая следить в бинокль за вспененной поверхностью воды.

– Слева за кормой предмет! – раздался позади голос краснофлотца.

Изумленный несоответствием только что взятого пеленга и местом всплытия, Ткачев резко повернулся, направил бинокль на смутное красное пятно близ места падения последней бомбы и чуть не отшатнулся от неожиданности. Хрустальный круг бинокля в опаловой дымке приблизил к его глазам очертания гигантского красно-бурого тела среди равномерного колыхания волн. Это было какое-то животное невиданных размеров и цвета. Ткачеву показалось, что у него широкое тело, огромные плавники и могучая круглая шея: голову и хвост скрывали волны. Всего удивительнее была гладкая кожа, местами изборожденная морщинами и складками густо-красного цвета, переходившего в темно-бурый.

– Справа по носу пузыри!

Голос сигнальщика вернул командира к действительности, и Ткачев снова сосредоточился на борьбе с подводным врагом. Тысячи воздушных пузырьков усеяли поверхность волн. Минуту спустя корабль стоял уже над местом выхода воздуха, вслушиваясь в глубину.

Вдруг вода заклокотала от большого количества воздуха, сразу пришедшего снизу. Одновременно в гидрофонах возник короткий, тупой и невнятный гул. Люди молча смотрели. Корабль уже потерял ход и становился лагом к волне. Прошло несколько минут. Последние пузырьки воздуха исчезли. Ни одного звука не доносилось из глубины в гидрофон. Только масляное пятно расплывалось все шире, выравнивая заостренные гребни валов.

Где-то далеко внизу, под поверхностью моря, разбитая лодка, не смогшая всплыть, проваливалась все глубже в пучину, и беспомощное давление воды выжимало из нее воздух и масло. Ткачев дал ход кораблю и подошел к снимавшему наушники Малютину.

– Запишем еще одну, лейтенант, но чтобы окончательно убедиться, подождем немного, послушаем... Да, а как же чудовище? – вспомнил он. – Скорее к нему!

На месте всплытия неведомого животного моряков ожидало разочарование: никакого следа красного чудовища не было уже видно. Холодные волны были пустынны насколько хватало глаз.

Ткачев досадливо потер заслезившиеся от напряжения глаза: «Неужели почудилось? Ну нет...».

– Товарищи, кто еще видел этого... как его... ну всплывшего зверя? – обратился он к команде корабля.

Откликнулись сразу несколько краснофлотцев и старшина Гавриленко, который клялся, что это не что иное, как морской змей, оглушенный нашей бомбой.

– Нет, не змей, – перебил сигнальщик Епифанов, – я видел: туловище у него толстое, широкое, и ласты есть – какой же змей?

– Ну все равно не рыба и не зверь морской, а гад подводный, – стоял на своем Гавриленко.

Гавриленко предупредил собственную догадку Ткачева, что животное было оглушено или убито бомбой и всплыло на поверхность. «Эх, досадно, что потонул! Поймать бы такое чудо, – подумал Ткачев. – А теперь кто поверит?..».

Словно угадывая невысказанный вопрос командира, лейтенант Малютин отозвался:

– Этот гад из глубины – глубоководное животное, и хлопнула его наша последняя бомба, та, что с испорченным взрывателем. Она ушла на глубину метров в пятьсот, да и всплыл-то зверь около этого места. Может быть, он потонул, а может, и очнулся... Впрочем, я все-таки успел... – И Малютин вытащил из кармана «лейку». – За качество не ручаюсь, а пять раз щелкнул: уж очень занятная зверюга! Удачно, что телеобъектив был ввинчен.

Ткачев восхитился находчивостью лейтенанта, не подозревая, что из-за этих снимков ему придется выступать с докладом в Москве...

Снимки лейтенанта Малютина были проявлены со всей возможной тщательностью, но все же они не получились достаточно отчетливыми: серый день, малая выдержка и красный цвет гада были неблагоприятными совпадениями. Ткачев был вызван к командующему, изложил все обстоятельства дела, показал снимки и получил распоряжение ехать в Москву, на морскую сессию Академии наук.

– Это неважно, – возразил командующий на уверения Ткачева, что никто не поверит. – Мы должны изучать море, мы обязаны оповестить ученых о таком необыкновенном происшествии. Если же ученые не поверят тому, что целая группа моряков видела, нечего тогда на их авторитет полагаться...

Этими шутливыми словами адмирала, под одобрительный гул зала, закончил офицер свой короткий доклад и приступил к демонстрации снимков. Свет потух, и на высоком экране появилось неясное изображение.

Медленно прошли один за другим все пять снимков, но Ганешин так и не смог представить себе зверя: впечатление было ускользающим, неопределенным. Вспыхнул свет. Десятки людей, старавшихся определить животное в зыбких очертаниях снимков, шепотом делились впечатлениями. Исчезло живое, общее всем людям очарование неизвестного, но осталось что-то. Это что-то, как определил Ганешин, было сознание реальности происшедшего – схваченной, но ускользнувшей тайны моря. Ганешин с удовольствием отметил, как молодо заблестели глаза у сидевших в его ряду почтенных ученых и суровых командиров. Словно в зале пронеслась мечта, приподнявшая и соединившая самых различных людей.

В президиуме собрания произошло движение. На кафедру поднялся огромного роста старик с широкой седой бородой. Зал стих: многие узнали знаменитого океанографа, прославившего русскую науку о море.

Ученый нагнул голову, показав два глубоких зализа над массивным лбом, обрамленным серебром густых волос, и исподлобья оглядел зал. Затем положил здоровенный кулак на край кафедры, и мощный бас раскатился, достигнув самых отдаленных уголков зала.

– Вот он, наш Георгий Максимович! – шепнул Ганешину Исаченко. – С таким голосом линкором в шторм командовать, а не лекции читать.

– Так ведь он и командовал, – бросил Ганешин.

– Товарищи, – говорил тем временем океанограф, – я очень рад, что мне удалось услышать изумительное сообщение капитана Ткачева. Как нельзя более кстати его доклад пришелся на заключительное заседание нашей сессии. Мы слишком привыкли к существованию неразгаданных тайн моря, многие вопросы океанографии считаются пока неразрешенными. Но, я думаю, всем присутствующим знакомо сообщение отважного американца, профессора Биба, спускавшегося в стальном шаре – батисфере – на глубину километра. Биб наблюдал огромных животных, проплывавших в невообразимой тьме перед окнами его батисферы, слишком больших для ничтожного освещения, которое давал его прожектор, и для маленького поля зрения кварцевых иллюминаторов. Известно ли вам, что незадолго до войны у восточных берегов Африки была выловлена огромная рыба – латимерия – из породы, давно исчезнувшей с лица земли и считавшейся вымершей уже в древнюю геологическую эпоху, чуть ли не сто миллионов лет тому назад? И вот теперь неведомый гад, обнаруженный в Баренцевом море капитаном Ткачевым, дает нам еще одно подтверждение таинственной жизни морских глубин. Это еще тень, только мелькнувшая перед нами, но от реального, действительно существующего.

Несмотря на войну, флот и наши ученые продолжают расширять знания о море. Но победа уже близка, товарищи, и я надеюсь вскоре увидеть вас на послевоенной морской сессии, когда наши возможности неизмеримо возрастут...

Я обращаюсь к вам, товарищи моряки, от имени науки. Нашему флоту предстоит большое будущее. Вы, вооруженные техническими познаниями и огромной производственной мощью нашей страны, после войны, в спокойных условиях работы, можете оказать огромную по своему значению помощь науке... – Ученый остановился, шумно вздохнул и загремел сильнее прежнего: – Многие думают, что мы знаем море. О да, конечно, мы хорошо изучили его поверхность. Всем нам известно, например, что в Индийском океане встречаются наиболее крутые волны. Южный Ледовитый океан отличается гигантскими волнами с необычайно длинными фронтами, а Атлантический дает самую высокую волну. Мне незачем перечислять вам успехи океанографии – вы знаете их не хуже меня. Но как только от поверхности океана мы обращаемся к его глубинам, сразу же чувствуется наша слабость.

Конечно, мы знаем общее распределение осадков на дне океана. Изобретение эхолота сразу двинуло вперед изучение рельефа морского дна, и недалеко то время, когда мы будем знать этот рельеф не хуже рельефа суши. Но все дело в том, что само дно океана, строение и состав его коренных пород нам совершенно неизвестны. Я не преувеличу, если скажу, что поверхность Луны мы изучили гораздо лучше. Представьте себе океан в виде каменной чаши, налитой водой. Так вот, самую чашу мы совершенно не знаем и не в силах пока осуществить ее изучение.

Моря и океаны занимают семьдесят один процент поверхности нашей планеты. Поэтому геология в своем изучении земной коры вынуждена пока ограничиться только двадцатью девятью процентами этой поверхности. Неудивительно, что первейшие, основные вопросы геологии, познание которых даст нам подлинную власть над богатствами земных недр, не могут быть решены без исследования геологии морского дна. Нам нужны глаза и руки в самых страшных глубинах морей. Вы, молодые командиры и инженеры, подумайте над этим!

Я позволю себе задержать еще на пять минут ваше внимание. В центре Тихого океана, к северу от островов Самоа, есть группа коралловых островов Токелау, часть которых представлена низкими атоллами – кольцеобразными коралловыми островами, часто с лагуной в центре. Среди вас много молодежи, и я не думаю, чтобы ей приходилось видеть настоящие атоллы. А низкий атолл, то есть остров, очень мало выступающий над поверхностью моря, – это незабываемое зрелище. Как метко выразился один из старых капитанов, низкий атолл – это кольцо беспрерывного грохота, тумана и пены от волн, неистово бьющихся вокруг. Белое кольцо пены, накрытое радужной блистающей шапкой преломленных в водяной пыли солнечных лучей, удивительно красиво издали на сияющей голубой глади моря. Но поблизости такой атолл выглядит сурово, а в часы прилива, пожалуй, и страшно. Ровные волны, колеблющие вокруг поверхность океана, у самого атолла вдруг вырастают, с гулом мчатся и с потрясающим грохотом обрушиваются на атолл. Если же вам придется побывать на низких атоллах в ураган, запаситесь мужеством. Густые облака погасят солнечный свет, и море сразу станет темным и грозным, изборожденным, словно гневными морщинами, черными провалами огромных валов. Волны, поднимаясь все выше, ринутся на атолл, затопляя и сокрушая все на своем пути. Лишь один-два небольших участка кораллового кольца останутся незатопленными, и на них, полузадушенный ветром, оглушенный грохотом, ослепленный брызгами, человек будет искать спасения. Ужас наполняет и неробкие души при виде острова, словно тонущего в страшном одиночестве посреди беснующегося океана.

Так вот, среди низких атоллов Токелау есть атолл Факаофо – небольшой остров, около трехсот метров в диаметре; однако населения на нем шестьсот человек. В прилив от Факаофо над поверхностью моря виден только плотный серо-зеленый купол густой рощи кокосовых пальм. Атолл Факаофо лежит в девяти градусах к югу от экватора, на пути постоянных ураганов. В то время как ураганы затопляют соседние островки, обитатели Факаофо чувствуют себя в безопасности. Бронзовокожие прирожденные моряки-полинезийцы обнесли остров стеной из крупных кусков кораллового рифа и сделали насыпь в середине, подняв поверхность своего острова почти на пять метров над уровнем прилива. Таким образом, туземцы, лишенные всяких механизмов, создали себе безопасный приют. Какое бесстрашие и глубокое вековое знание океана нужно было иметь, чтобы противопоставить грозной мощи стихии слабые силы простых человеческих рук!

Атолл Факаофо всегда служит для меня примером могущества человека и его власти над морем. И я рассказал об этом атолле, чтобы показать, чего можно добиться самыми простыми средствами. Неужели же мы, вооруженные всей мощью современной науки и техники, не добьемся окончательной победы над океаном – власти над его глубинами!

Вот все, что я хотел вам сказать. Позвольте мне остаться с надеждой, что некоторые из вас унесут хотя бы мечту о покорении глубин океана. А мечта умного и сильного человека – это уже очень много...

* * *

Мелкий дождь, разгоняемый ветром, порывами налетал на корабль. Горизонт быстро приближался. Свет мерк, словно в воздух сразу вытряхнули огромное количество пепла. Наступала ночь.

Корабль плавно покачивался, равномерно вздрагивая от работы машины. Один из вахтенных задраивал иллюминаторы штурманской рубки. Ярко вспыхнул топовый огонь. Ганешин медленно расхаживал по мостику. Головная боль стихала, как бы растворяясь в сыром и холодном океанском ветре. Эти боли, последствия ранения в Великую Отечественную войну, повторялись еще и теперь, спустя несколько лет. Ганешин прислонился к поручням, вглядываясь в тьму. В неясном смешении мрака и судовых огней выступали белые надстройки корабля.

Стукнула дверь. Настил мостика рассекла широкая полоса света и исчезла. Вышедший из рубки, очевидно, приглядывался к темноте. Он нашел Ганешина и обратился к нему:

– Товарищ капитан первого ранга, опять острая зазубрина. Хотите посмотреть...

– Слушайте, капитан второго ранга, то есть Федор Григорьевич, – перебил Ганешин, – хватит тебе меня величать, говорил уже не раз!..

– Верно, Леонид Степанович, верно! – рассмеялся Щитов, командир гидрографического судна. – Все еще живы привычки военного времени...

Офицеры вошли в ярко освещенную рубку, блестевшую полированным деревом, приборами, зеркальными стеклами окон. Переход от холодной темноты и безграничности моря к теплому уюту помещения был приятен. Ощущение усиливалось тихими звуками скрипичной мелодии, доносившейся из репродуктора в углу рубки. Мичман, стоявший перед большим циферблатом эхолота, оглянулся на входивших и при виде Ганешина вытянулся. Ганешин опять усмехнулся: он никак не мог привыкнуть к почтительному вниманию к себе товарищей по работе. Теперь, в мирной обстановке, это казалось ему излишним.

– Продолжайте ваше дело, мичман! – Ганешин сбросил дождевик, зюйдвестку и вынул трубку.

Мичман смутился, тихо ответил:

– Я... я, собственно... просто любовался на него...

– Ага, так вам нравится наш новый эхолот, – одобрительно посмотрел на юношу Ганешин. – А чем, по-вашему, он лучше хьюзовского, последней модели?

– Да как же можно сравнивать! – воскликнул мичман. – Во-первых, диапазон глубин – наш берет любую без всяких угловых смещений; огромная чувствительность; очень точная автоматическая выборка поправок, а главное, главное... сухая запись эхографа и тут же на ленте курсовые отметки...

– Очень хорошо! Я вижу, что вы уже вполне ознакомились с нашим прибором.

– Товарищ Соколов – энтузиаст глубоководных измерений, – вмешался Щитов. – Однако зубчик нужно посмотреть, а то лента уйдет.

Ганешин вынул трубку изо рта и шагнул к большому диску, где в центре горел оранжевый глазок и дрожала тонкая стрелка, окруженная тройным кольцом делений и цифр. Это был указатель глубин эхолота, а под ним, в черной прямоугольной рамке, за блестящим стеклом, медленно, почти незаметно ползла голубоватая лента эхографа – прибора, вычерчивающего непрерывный профиль дна на пути следования корабля.

Звуковые колебания высокой частоты, излучаемые из днища судна, летели вниз, в недоступные глубины океана, и, возвращаясь через сложную систему усилителей, заставляли стрелку колебаться, вычерчивая профильную линию. Мичман поспешил указать соответствующее место ленты. Здесь, между толстой чертой дна судна и косыми жирными отметками пройденного расстояния и изменений курса, шла плавная линия пологого дна, вдруг прерывавшаяся резким изломом: заостренная подводная вершина поднималась почти на два километра из четырехкилометровой плоскодонной впадины океана.

Ганешин удовлетворенно улыбался:

– За рейс четырнадцать «зубчиков» уже нашли! Не зря я пошел с вами...

– Леонид Степанович, признайся мне по чистой совести, – начал командир судна, – эти подводные «зубчики» тебе для нового прибора нужны?

– Угадал, угадал, Федор Григорьевич! – обернулся к Щитову Ганешин. – Сядем-ка, а то я по мостику километров двадцать отшагал. Мой новый прибор уже прошел все испытания, и мы с тобой будем его пробовать на работе сразу как вернемся. Могу сейчас рассказать, пусть и мичман послушает – из принципа устройства прибора мы тайны не делаем. Мой прибор приспособлен для того, чтобы видеть под водой на самых больших глубинах, по принципу телевизора. Главная трудность задачи заключалась в освещении достаточно больших пространств, чтобы из-за огромного поглощения световых лучей в богатой кислородом глубинной воде телевизор не был подобен глазу очень близорукого человека. Я добился хороших результатов тем, что создал «ночной глаз» – прибор, который настолько чувствителен к световым лучам, что ничтожных количеств света ему достаточно для получения изображения. Далее я применил двойной прожектор с двумя совпадающими пучками лучей: одним – богатым красными и инфракрасными лучами, другим – синими и ультрафиолетовыми. Вы знаете, что вода скорее всего поглощает красные длинноволновые лучи; лучи коротковолновые идут значительно глубже (ультрафиолетовые доходят до тысячи метров от поверхности океана). Но зато вода с мутью рассеивает свет, и коротковолновые лучи в этом случае легко поглощаются, в то время как длинноволновые лучше пробивают толщу такой воды. Соответственные комбинации самых коротких и самых длинноволновых лучей в пучке света моего прожектора пригодны для разных условий, могущих встретиться на глубине. Такой аппарат, опущенный в глубину, передает по кабелю наверх электрическими волнами изображение, которое превращается в видимое на специальном экране. Угол освещения и угол зрения моего аппарата очень широки; двойные объективы, раздвигаемые, как в дальномере, дают глубокое стереоскопическое изображение. Прибор видит шире и резче человеческих глаз... Что-то у тебя вид разочарованный, Федор Григорьевич, – улыбнулся Ганешин. – Ты думал, мое изобретение в другом роде?

– Нет, нет! – с виноватым видом стал оправдываться Щитов. – Я только не совсем понимаю, что им можно сделать на больших глубинах. Для всяких спасательных работ такой «глаз», разумеется, важен, но в этих случаях глубины невелики и такая сложность ни к чему... Ну, опустили, посмотрели скалу какую-нибудь или рыбищу, и все.

– Для начала и этого много, Федор Григорьевич.

– Так-то так, а дальше?

– А дальше – руки.

– Что такое? – не понял капитан.

– Сперва глаза, а потом и руки, говорю, – повторил Ганешин.

– Но рук-то еще нет?

– Нет, есть, но пока в чертежах еще...

– Эге, – обрадовался Щитов, – хорошо иметь такой клотик, как твой! И я бы не отказался.

– Не знаю, Федор Григорьевич, иногда тяжело, когда бьешься годами над выполнением... – ответил Ганешин, вставая и потягиваясь. – Задумать – одно, а выполнить... Подчас пустяковина с ума сводит... Ну, я пошел. – Ганешин набросил высохший плащ.

– Минутку, Леонид Степанович! – остановил его Щитов. – Скоро Ближние острова, а ты хотел захватить западный край Алеутской пучины. Остров Агатту уже близко. Где же поворачивать?

– Сейчас не помню, – подумав, ответил Ганешин, – где у них береговой огонь. На мысе Дог, кажется? Видимость его...

– ...восемь миль, – подсказал Щитов.

– Ну, это близко. Тогда по счислению, не доходя двадцати пяти миль.

Дверь за Ганешиным захлопнулась. Щитов и мичман остались вдвоем. Прошло около часа. Лента эхолота неторопливо ползла. Дно постепенно понижалось: уже пять километров глубины было под килем судна. Механики с точностью часов держали ход, от равномерности которого зависела точность получаемого профиля дна.

Щитов долго курил, размышляя о личной судьбе группы людей, когда-то спаянных великой войной. То ли был слишком крепок табак, то ли он курил очень жестоко, но скоро Щитов ощутил знакомую боль в груди и вышел на мостик. Дождь все еще не кончался, порывы ветра по-прежнему срывали и вспенивали гребни волн. Вдруг Щитову показалось, что далеко впереди, прямо перед носом корабля, что-то блеснуло, мгновенно исчезнув. Почти одновременно послышался хриплый голос вахтенного: «Огонь прямо по носу!».

Понадобилось добрых пять минут, чтобы слабое мерцание превратилось в белую звездочку – встречное судно. Минуты шли, но никакого признака бортовых огней. Не больше двух миль разделяло сближающиеся корабли, когда Щитов скомандовал:

– Внимание, впереди гакабортный огонь!

– Будем обгонять, товарищ капитан второго ранга? – спросил вахтенный помощник.

– Обязательно. Оно едва плетется.

– А как же курс на промере?

– Не беда, немного отклонимся.

Корабли сближались, продолжая находиться в створе кильватера. Помощник взялся за цепочку гудка – два коротких, низких и сильных звука пронеслись над темным морем, рулевой привод застучал, и нос корабля покатился влево.

В просторной каюте Ганешина горела слабая ночная лампочка. Ганешин сбросил китель, сапоги и улегся на диван. Раздеваться и забираться на койку не хотелось, да и вставать скоро... Ганешин думал о своем новом аппарате. Глубинный телевизор готов, за результаты окончательных испытаний изобретатель не беспокоился. Этим выполнена первая часть когда-то поставленной им себе задачи. Несколько лет назад старый ученый, которого сейчас уже нет в живых, говорил о победе над океаном, об атолле Факаофо. Он говорил не только о «глазах», но и о «руках»; значит, теперь дело за «руками». Возник образ сложного механизма, всверливающегося, как буровой станок, в океанское дно под наблюдением телевизора и управляемого телемеханически. Основной принцип – работа без всяких герметических закупорок; уже давно изобретены низковольтные, высокоамперные электромоторы, прекрасно работающие в воде. Вода должна быть для этих механизмов такой же естественной средой, как воздух для наших земных машин: тогда не страшно огромное давление – вот в чем здесь секрет успеха!

Отрывистые гудки заставили задрожать переборку. Ганешин машинально прислушался: два коротких – поворот влево. «Кого-то обгоняем...» Встреча судов в открытом море всегда волнует душу моряка. Ганешин вскочил и стал натягивать сапоги.

На мостике Щитов и помощник увидели красный бортовой огонь и выше топового огня – еще более сильный красный свет.

– Тралящее судно, – негромко сказал помощник. – Это не гакабортный был огонь, а круговой топовый, и выше – трехцветный фонарь.

– Вижу, вижу, – отозвался Щитов. – А это видите?.. Вахтенный сигнальщик, ко мне!

На неразличимом еще борту неизвестного судна замелькал огонек. Короткие вспышки чередовались с острыми долгими лучами, вызывавшими ощущение протяжного крика «а-а-а-а».

– Вызывают нас, – буркнул Щитов. – Эге, вот оно в чем дело!

Три короткие вспышки сменились одной долгой: в темноту ночи летели одна за другой латинские буквы – просьба о помощи.

На мостике появился запыхавшийся сигнальщик с ратьеровским фонарем. Одновременно поднялся на мостик Ганешин.

– Скажите Соколову, чтобы остановил эхолот! – распорядился капитан.

Два корабля в океанской ночи некоторое время перемигивались световыми вспышками: «Риковери», Сан-Франциско – «Аметист», Владивосток.

– У меня есть километр троса кабельной свивки, – пробурчал Ганешину Щитов, – могу им одолжить...

– Очень хорошо! Давайте подходить, может быть, еще чем-нибудь полезны будем...

– Прожектор! – скомандовал Щитов.

По палубе затопали проворные ноги. Мощный прожектор «Аметиста» пробил в темноте широкий светящийся канал. В конце его возникло черное низкое судно с далеко отнесенной назад трубой. «Пусть стоит на месте, подходить буду я, – подумал капитан. – Не знаю, как они ловки...» Прожектор потух, сигнальщик быстро выполнил распоряжение, затем «Аметист» снова зажег свет и начал сближаться с неуклюжим на вид «американцем».

– Любопытно! Тоже океанографы, как и мы, – оживленно заговорил Ганешин («американец» передал световым сигналом, что на нем океанографическая экспедиция). – Что у них стряслось?

«Аметист» подошел к кораблю, насколько позволяло волнение, развернулся лагом, и хорошо говоривший по-английски Ганешин взялся за рупор. Из отрывистых слов, заглушаемых плеском волн в борта и подсвистом ветра, советские моряки быстро уяснили себе трагическую суть происшедшего. Батисфера – стальной шар, недавно построенный для изучения больших глубин, – с успехом сделала несколько спусков. При последнем спуске оборвался подъемный канат вместе с электрическим кабелем, и стальной шар остался на глубине около трех тысяч метров – наибольшей, на какую он был рассчитан. Батисфера снабжена парафиновым поплавком и должна всплыть самостоятельно при обрыве кабеля, как только прекратится ток, питающий электромагниты. Магниты перестают притягивать тяжелый железный груз, и батисфера всплывает. Но на этот раз не всплыла. В ней два человека: инженер, построивший батисферу, Джон Милльс, и ученый-зоолог Норман Нурс. Запас воздуха – на шестьдесят часов. Уже сорок восемь часов идут безуспешные попытки нащупать батисферу и зацепить гаками за специально сделанные на ней скобы. Если шар цел и исследователи в нем живы, им осталось воздуха только на двенадцать – пятнадцать часов...

Советские моряки молча стояли на мостике. Большая грузовая стрела американского судна, вынесенная за борт, кивала своим носом, как будто показывая на волны, поглотившие стальной шар.

– Похоже, их дело труба, Леонид Степанович, – тихо сказал Щитов. – Разве нащупаешь на трех километрах в открытом море! Без берегов пеленговать не на что... Да, не хотел бы я быть там...

Ганешин, не отвечая, хмурился, поглядывая на «Риковери».

– Федор Григорьевич, дайте мне шлюпку, – неожиданно сказал он.

Щитов увидел его тяжелый, настойчивый взгляд.

Американцы заметили танцующую на волнах шлюпку и быстро спустили трап. На мостике Ганешина окружили. Его спокойные и решительные глаза, смотревшие из-под козырька военной фуражки, прикрытой желтым капюшоном, притягивали к себе измученных борьбой людей.

– Кто начальник? – негромко спросил Ганешин.

– Я помощник начальника, капитан судна Пенланд, – ответил стоявший против Ганешина американец. – Начальник там. – Пенланд указал на море.

– Разрешите задать несколько вопросов, – продолжал Ганешин. – Извините за краткость, нужно спешить, если мы хотим...

– Вы хотите помочь нам? – звонким голосом спросил кто-то.

– Да. Но не перебивайте меня, – сухо добавил Ганешин, – я говорю с командиром.

– Слушаю вас, – быстро ответил американский капитан.

– Сколько у вас тралящих тросов?

– Два.

– Какой длины трос остался на батисфере?

– В том-то и несчастье, сэр, что канат оборвался около самого места своего прикрепления на шаре. Захватить за него нечего рассчитывать, только за скобы.

– На батисфере есть радио?

– Есть, но не работает, питание было только от кабеля.

– По вашим расчетам, у них воздуха еще на двенадцать часов?

– На двенадцать – пятнадцать. Это все, сколько они могут протянуть при самой жесткой экономии.

– Да, положение очень серьезное. А что вы думаете делать дальше?

– Продолжать теми же средствами – пока ничего не поделаешь. В бухту Макдональд, на Агатту, прилетят два самолета. Утром они будут здесь и привезут усовершенствованные захватные приспособления. В день катастрофы по радио вызвано военное судно, оборудованное тралом-индикатором для отыскания батисферы электромагнитным способом. Оно идет со всей возможной скоростью и может быть здесь завтра. Это, собственно, наша последняя надежда, – заключил капитан Пенланд, зачем-то понижая голос и приближаясь к Ганешину. – Вместе с нами тралили еще два военных судна, сейчас они ушли в бухту Макдональд.

– Благодарю вас, капитан. Надеюсь, нам удастся помочь вам. Будьте любезны показать ваши лебедки и подъемные приспособления.

Ганешин с Пенландом спустились на обширную палубу, загроможденную бухтами тросов, с огромной лебедкой в центре. Качающаяся вместе с мачтой электрическая лампа освещала нагромождение самых разнообразных предметов.

– Мне кажется, положение безнадежно, сэр, – быстро сказал капитан Пенланд, едва они удалились от мостика. – Посудите сами: чудовищная глубина, открытое море, никакой возможности ни пеленговать, ни бросить буек... Я делаю что могу, двое суток не уходил с палубы. Там, на мостике, жена Милльса, гидрохимик нашей экспедиции. Я не хотел при ней высказывать свое мнение.

Ганешин вспомнил стремительный вопрос, почти вскрик на мостике.

– Это она спрашивала меня? – И получив утвердительный ответ, пожалел о резкости, с которой оборвал говорившую. – Наметим с мостика примерный район нахождения батисферы, и я буду благодарен вам за полную информацию... Еще вопрос, капитан, – помолчав, сказал Ганешин, в то время как они осторожно пробирались по заваленной палубе: – Зачем вашим исследователям понадобилось опускаться здесь, в открытом море?

– Видите ли, здесь одно из редких мест, оно изобилует крутыми скалами, и коренные породы совершенно обнажены от наносов. Одной из задач наших исследований является изучение коренных пород в глубинах океана. Только пока что-то не получается.

Ганешин ничего не ответил. Он легко взбежал по ступенькам на мостик:

– Сейчас мы примемся искать, поставим буек...

– Как буек? – сразу послышалось несколько голосов.

– Увидите! – Ганешин скупо улыбнулся и поднял руку, но был остановлен маленькой рукой, притронувшейся к его рукаву.

Моряк обернулся и увидел огромные, сильно блестевшие глаза, смотревшие с мучительным напряжением.

– Сэр капитан, скажите мне прямо: есть надежда спасти их? Вы сможете это сделать?

Ганешин серьезно ответил:

– Если батисфера цела, надежда есть.

– Боже мой!.. – воскликнула американка.

Но Ганешин мягко перебил:

– Простите меня, время не ждет, – и обратился ко всем стоявшим на мостике: – Советское гидрографическое судно «Аметист» немедленно примет меры для спасения. Это, разумеется, не исключает вашей работы, но сейчас, если вы согласны довериться нам, я прошу на время отойти от места погружения батисферы. Я располагаю приборами, крайне важными для настоящего случая, однако основной прибор находится во Владивостоке. Я вызову скоростной самолет. Раньше чем через пять-шесть часов он не сможет прибыть – слишком велико расстояние. За это время попытаемся найти батисферу и отметить ее место буйком, что сильно облегчит спасательную работу по прибытии самолета, когда времени у нас будет всего семь часов. Поднимать батисферу придется вам, у нас нет таких мощных лебедок и тросов. Все. Дайте сигнал нашему судну, чтобы погасили прожектор, и зажгите свой. Я возвращаюсь на «Аметист».

В прожекторе «Риковери» невидимый раньше за ослепительным сиянием «Аметист» вдруг показался во всем своем белоснежном великолепии. Острый очерк корпуса, легкость надстроек сочетались с мощью отогнутых назад труб – признаком силы машины.

– Это гидрографическое судно? – вскричал капитан Пенланд. – Да это лебедь!

Действительно, белый, блестевший огнями корабль походил на громадного лебедя, распростершегося на воде перед взлетом.

– Это военное гидрографическое судно, – подчеркнул Ганешин, поднес руку к козырьку и пошел с мостика.

Его шлюпка быстро понеслась по широкому световому коридору. Американские моряки молча смотрели ей вслед, слегка озадаченные как появлением Ганешина, так и его уверенными распоряжениями.

– Это, должно быть, важное лицо у русских, сэр, – проговорил наконец помощник капитана. – И если он сумеет спасти батисферу...

– Не знаю, спасет ли, – ответил Пенланд. – Но вы посмотрите на их корабль!

Прежнее молчание воцарилось на «Риковери», только настроение было уже другим. Безотчетно верилось, что белый прекрасный корабль, так неожиданно выплывший из океанской ночи, и этот человек с умными, упрямыми глазами, дружески протянувший руку помощи, действительно сумеет помочь.

Между тем Ганешин, не теряя времени, вместе с Щитовым направился в радиорубку. Взвыл умформер, замелькали огоньки неоновых ламп, над тысячами километров океана понеслись условные позывные. Долго-долго стучал ключ, пока радист не повернул к офицерам вспотевшее лицо:

– Владивосток отвечает.

– Ну, сейчас решится судьба тех двух бедняг, – обернулся к Щитову Ганешин. – Если удастся вызвать командующего... А вдруг он в отъезде?

Ключ стучал, умолкал, в ответ слышался характерный треск морзе, снова радист работал ключом, и снова Ганешин напряженно прислушивался к скачущему сухому языку аппарата. Ждали и покачивающийся рядом корабль, и те двое, запертые в стальном гробу на дне океана, и уже загоревшийся желанием спасти американцев экипаж «Аметиста»...

В штабе сообщили, что адмирал в море, на своем корабле. В безмерную даль полетели позывные мощного нового линкора. Где-то в пространстве они нашли антенны грозного корабля.

– Наконец-то! – облегченно вздохнул Ганешин.

Ключ коротко, точно и ясно простучал просьбу и замолк. Несколько минут напряженного ожидания – и в треске тире и точек моряки услышали: «Даю распоряжение, желаю успеха».

Теперь все было просто.

Щитов повел свой корабль на противоположный край района предполагаемого нахождения батисферы.

– Приготовить глубоководный буй, две тысячи семьсот метров! – скомандовал помощник.

Мгновенно зацепили гак и вывалили за борт тускло блестевший снаряд, похожий на авиационную бомбу. Матрос дернул линь, гак выложился, и снаряд почти без всплеска исчез в зеленоватой черноте моря. Через четверть часа и пятьдесят секунд, по секундомеру помощника, над волнами в свете прожектора «Аметиста» выскочил слегка дымящийся предмет, раскрылся, подобно зонту, и маленький белый купол лег на воду. Советский корабль просигналил «американцу» просьбу держаться на плавучем якоре и застопорить машину.

– Я хочу избежать малейшего резонанса из винтов, – пояснил Ганешин мичману, становясь сам у эхолота и неторопливо поворачивая различные верньеры регулировки.

– Разрешите спросить... – робко начал мичман. – Неужели вы думаете эхолотом нащупать батисферу?

– Конечно. Разве вы не знаете, что еще довоенные чувствительные эхолоты обнаруживали потонувшие корабли? Например, хьюзовский эхолот так прямо и вычертил эхографом контур «Лузитании», даже вышло расположение надстроек. И это на глубине в пятьдесят фатомов... Размеры батисферы, сообщенные мне американцами, конечно, несравнимы с «Лузитанией»: шар три метра, сверху грибовидный поплавок двухметровой высоты. Но ведь наш эхолот гораздо чувствительнее и излучает поляризованно...

– А... глубина? – осторожно возразил мичман.

– А точность регулировки? – в тон ему ответил шутливо Ганешин и снова склонился над шкалой, заглядывая в таблицы океанографических разрезов.

Американцы, непрерывно следившие за советским кораблем, видели, как он то появлялся в полосе света, то снова исчезал, показывая красный или зеленый огонь.

– Смотрите, они ставят буйки! – оживленно заговорил помощник, когда на втором повороте «Аметиста» перед носом «Риковери» закачался белый грибок.

– Очевидно, изобрели буй для глубин. Такие штуки давно употреблялись в подводной войне, и тут все дело в прочности линя. Они добились этой прочности, вот и все. Очень просто.

– Все вещи просты, когда знаешь, как их сделать! – буркнул помощник в ответ своему капитану.

Час за часом белый корабль бороздил небольшую площадь моря между четырьмя накрест поставленными буйками. Ветер стих, поверхность воды стала маслянистой, гладкой. У запертых в батисфере осталось воздуха на десять часов. Снова тяжелая безнадежность нависла над американским кораблем. Но все собравшиеся на мостике и на палубе не отрывали глаз от «Аметиста», как будто само их горячее желание могло помочь ему в поисках. Вот «Аметист», показав зеленый огонь, опять повернулся к «Риковери» и пошел у самого левого края обозначенной буйками площади. Советский корабль все приближался, острый нос его вырастал, еще сотня метров – и опять безнадежный поворот к северу. Вдруг едва внятный шум машины на «Аметисте» прекратился. В безмолвии ночи было слышно даже, как прозвенел телеграф, донесся громкий голос капитана, отдавшего какую-то команду. В незнакомой плавности русской речи было понятно одно слово: «буй».

– Нашли... они нашли! – вскрикнула, вся затрепетав, жена инженера Милльса.

На американском судне заспорили, и это как нельзя лучше показывало оживление смертельно уставших людей. Но тут, поднимая, как на крыльях, и обещая так много, уже знакомый им голос с «Аметиста» спокойно сообщил в мегафон:

– Батисфера найдена!

Полсотни человек на палубе «Риковери» ответили радостным криком.

В штурманской рубке Ганешин набивал трубку, полузакрыв перенапряженные глаза. За четыре часа поисков лента эхографа покрылась серией кривых, сменявших одна другую, но ни один выступ не нарушал гладкой линии скального профиля. Корабль двигался очень медленно, однообразие получаемых результатов усыпляло внимание, и нужно было все время поддерживать бдительность волей. Недалеко от очередного поворота перо эхографа, до сих пор шедшее плавно, подскочило, и крошечная дужка едва приподнялась над ровной линией.

– Есть! – радостно вскрикнул Ганешин.

Помощник стрелой метнулся к мостику. Звякнул два раза телеграф – «стоп» и «назад». Щитов прокричал:

– Буй, две тысячи восемьсот метров!

И тяжелая бомба рухнула с левого борта.

– Ура, повезло! – поздравил изобретателя Щитов, зайдя несколько минут спустя в рубку.

– Ну, не очень, – устало отозвался Ганешин, – четыре часа крутились... Времени осталось мало, но нужно ждать. Я тут на диване поваляюсь, пока самолет...

В дверях появился помощник:

– Американцы спрашивают: может быть, им начать попытки зацепить батисферу сейчас же?

Щитов посмотрел на Ганешина. Тот, не открывая глаз, ответил:

– Конечно. В таком положении нельзя пренебрегать ни одним шансом.

«Аметист» уступил свое место у буя американскому судну. Отойдя на несколько кабельтовых, он плавно покачивался, будто отдыхая. И в самом деле, уставшие моряки разошлись по каютам, оба командира устроились в рубке. Только вахтенные смотрели в сторону американского судна. Там слышался лязг лебедок, свист пара и скрежет тросов: американцы снова действовали, зараженные удачей советских моряков.

Ганешин и Щитов проснулись одновременно от шума самолетов.

– Нет, не наш, – определил Щитов.

Светало. Сырость и холод забирались под одежду, подбодряя невыспавшегося капитана. С мостика море казалось необычайно оживленным: у бортов «Риковери» ныряли, качаясь, два самолета, а немного поодаль стояли два военных судна – длинный серый высоконосый крейсер и приземистый сторожевой корабль.

– Население увеличивается, – усмехнулся Ганешин. – Сейчас должны быть и наши. Проедусь-ка я к американцам, посмотрю, что и как...

На этот раз еще при подходе шлюпки с борта «Риковери» раздались приветственные крики. Однако лица встретивших Ганешина людей были серы и невеселы. В течение трех часов работы захватить батисферу так и не удалось, не удалось даже ни разу зацепить ее тросом. Для спасения находившихся в глубине океана осталось семь часов.

– Судно с тралом-индикатором еще не пришло, – говорил капитан Пенланд Ганешину, – но оно сейчас уже менее нужно после вашего замечательного вмешательства. Как захватить батисферу на этой проклятой, немыслимой глубине? Тросы, должно быть, отклоняются... возможно, какое-нибудь течение в глубоких слоях воды. Буек ведь тоже не дает точного места...

– Может отклоняться, – поддержал Ганешин, покосившись на приближавшуюся к нему жену Милльса.

Он повернулся к молодой женщине, приложив руку к фуражке. Глаза американки под страдальчески сдвинутыми бровями встретили его взгляд с такой надеждой, что Ганешин нахмурился.

– Мы работали все это время... – Слезы и боль звучали в словах молодой женщины. – Но ужасная глубина сильнее нас. Теперь я надеюсь только на ваше вмешательство... – Она тяжело перевела дыхание. – Когда же вы ждете ваш самолет?

Ганешин поднял руку, чтобы взглянуть на часы, и вдруг громко и весело сказал:

– Самолет? Он здесь!

Все подняли вверх головы. Самолет, вначале неслышный за грохотом работающей лебедки, снижался, потрясая небо и море ревом моторов. «Пикирует для скорости», – сообразил Ганешин.

Узкая машина, несшая высокие крылья, взбила водяную пыль, повернулась и вскоре, смирная и безмолвная, покачивалась возле «Аметиста». Утренний туман, словно испуганный самолетом, расходился. Высоко вознесся голубой небосвод. Солнце заиграло на тяжелых, маслянистых волнах, осветило белоснежный корпус «Аметиста», засверкало сотнями огоньков на медных, ослепительно надраенных частях. Ганешин перевел взгляд с самолета на «Аметист» и, улыбаясь, сказал американцам:

– Сейчас мы увидим батисферу.

Женщина, подавив восклицание, сделала шаг к Ганешину. Тот, угадывая ее мысли, добавил:

– Если хотите, я с большим удовольствием... Сейчас поедем.

Ганешин попросил капитана Пенланда подождать установки телевизора, а после нахождения батисферы немедленно сближаться с советским кораблем и действовать по его сигналам.

В это время на «Аметисте» механик, размахивая ключом, держал речь к машинистам и монтерам.

– От скорости установки привезенной машины, – говорил он, – зависит спасение людей, у которых на шесть часов воздуха. И еще: если мы их спасем – это будет чудо, сделанное руками советских моряков.

– Еще бы не чудо! Я водолазом работал, понимаю, что значит с трех километров такую козявку достать, – ответил один из машинистов. – Справимся, я так думаю...

Капитан Щитов не удивился появлению гостьи. Ее пригласили в рубку, и Щитов немедленно прикомандировал к ней мичмана, владевшего английским языком. Жена инженера Милльса рассеянно слушала его объяснения и часто поглядывала в окно рубки, откуда можно было видеть кипевшую на палубе работу: там свинчивали какие-то станины, тащили провода, выгружали из самолета ящики.

На минуту в рубку заглянул Ганешин. Молодая женщина сейчас же бросилась ему навстречу:

– О, простите меня, но ваш прибор, кажется, очень сложен. Его могут не успеть собрать, ведь... – И она молча показала на большие часы, ввинченные в переборку.

– Еще шесть с половиной часов в нашем распоряжении, – ответил Ганешин. – Прибор действительно сложен, но наши моряки, если захотят, сделают эту – не скрою – невероятно трудную работу. А они хотят... Верьте нашим морякам, миссис Милльс, вы можете им довериться.

Для молодой женщины снова потянулось мучительное ожидание. Если бы она могла помочь в приготовлении этого таинственного аппарата... Страшный рев оглушил ее. Для натянутых нервов молодой женщины это было слишком.

– Боже мой, что это такое? – В изнеможении она прислонилась к переборке.

– Гудок. Он у нас в самом деле очень силен, – деловито пояснил мичман. – Это «Аметист» дает сигнал, что аппарат готов и поиски начинаются.

Мичман не ошибся. Сейчас же явился Щитов и пригласил жену Милльса вниз. Телевизор был временно установлен в темной лаборатории. Глубоководная часть аппарата раскачивалась на вынесенной за борт стреле, огромная катушка троса и кабеля была вставлена в лебедку. Корабль медленно шел к буйку, обозначавшему место батисферы.

– Опускать? – обратился Щитов к показавшемуся на палубе Ганешину.

– Пожалуй, пора.

– А ты не боишься?

– Чего?

– Ну, мало ли чего... Аппарат только что собран, наскоро установлен – вдруг откажет! Я и то волнуюсь...

– Нет, много раз испробован, испытан. Спускай смело, побыстрее...

Телевизор быстро скрылся в волнах, а кабель сбегал еще долго через счетчик катушки, пока чудесный «глаз» не достиг, наконец, нужной глубины. Трос присоединили к амортизатору, смягчавшему качку судна, и в тот же момент в темноте лаборатории Ганешин включил ток. Жена Милльса, вне себя от волнения, смотрела на овальную пластинку экрана, которая вдруг из черной превратилась в прозрачную, пронизанную голубоватым сиянием. Ганешин бросал непонятные американке отрывистые слова Щитову, от него команда передавалась на палубу, к лебедке.

Как только телевизор был установлен на высоте пятнадцати метров над дном, Ганешин стал нажимать две белые кнопки справа от экрана. Там, внизу, маленькие винты заработали, поворачивая аппарат. В голубом свете экрана показалась черная тень, и сразу стало понятным, что эта светящаяся голубизна – прозрачная глубинная вода, в которой тончайшая муть осадка носилась роем крошечных серебристых точек, отражая и рассеивая свет. Вид океанского дна на экране телевизора был необычаен. Человек, попавший на другую планету, наверно, был бы так же поражен и не способен понимать видимое. Один Ганешин, освоившийся с видом океанских глубин при прежних испытаниях своего «глаза», осторожно направлял аппарат. Черный, слегка клубящийся от мути горб слева был плоским выступом скалистого дна. Дальше к северу дно чуть-чуть понижалось, потому что красноватый отсвет дна впереди исчезал, отрезанный тем же серебристым голубым сиянием.

Манипулируя разными рычажками, Ганешин менял границу резкого изображения, одновременно медленно поворачивая прибор, и соответственно менялось изображение на экране. Сначала вдали возникла черная стена, которая приобретала красный оттенок под усиленным светом прожектора, затем в ней начали выделяться подробности: косая огромная трещина, выпуклый выступ... Но тут телевизор повернулся, и мрачные скалы утонули в сияющей голубизне прежнего освещения. В глубине экрана показались туманные острые зубцы, они стали резче, но, приближаясь и становясь отчетливее, терялись своим основанием в сине-черной темноте заднего плана.

– Предел освещения, – пояснил Ганешин, – около километра.

Высокие зубцы подводной каменистой гряды смотрели мрачно, едва выделяясь среди вечной тьмы подводного мира. Телевизор обошел полный круг – везде простиралось бугристое скальное дно, прикрытое слоем ила, блестевшего в лучах осветителя, как алюминиевая пудра. Вид океанских глубин вызывал ощущение чего-то враждебного, таившегося в глубочайшем мраке, окружавшем поле зрения телевизора. Это был чуждый земной поверхности грозный мир безмолвия, тьмы и холода, неподвижный, неизменный, лишенный надежды и красоты.

Батисферы нигде не было видно. «Неужели промахнулись буем так сильно? – мелькнуло в голове Ганешина. – На полкилометра! Ясно же, она должна лежать в этой впадине!» Ганешин стал наклонять объективы аппарата вниз. Смутное темное пятно появилось с края рамки. Ганешин быстро повернул рычажок. Пятно передвинулось в середину, приблизилось и вытянулось. Неясные края его стали резкими. Черный цвет опять стал казаться красным... Молодая женщина за спиной Ганешина слабо вскрикнула, сейчас же зажав рот рукой. Яйцеобразный аппарат, наклонившись, стоял в центре рамки, казавшейся теперь прозрачным стеклом. Четкость изображения была настолько велика, что ясно виден был свисавший сверху кусок оборванного троса, толстые петли спасательных скоб и отсвет на иллюминаторе, который смотрел на моряков, как блестящий гранатово-красный загадочный глаз.

– Иллюминаторы у батисферы со всех четырех сторон, значит, они уже видят нас, – объяснил Ганешин жене Милльса. – Сейчас самое главное – посмотрим, живы ли... – Ганешин поспешно поправился: – ...попробуем поговорить с ними.

Он щелкнул чем-то и положил длинные пальцы на кнопку. Соответственно движениям пальцев экран гас и вспыхивал снова. Присутствующие сообразили, что, гася и вновь зажигая осветитель, Ганешин посылал в окно батисферы световые сигналы морзе. Много раз повторив один и тот же вопрос, Ганешин выключил свет и замер в ожидании ответа перед погасшим экраном. Все собравшиеся в тесной каюте затаили дыхание, сдерживая волнение решающей минуты. Она прошла – экран оставался черным. Медлительно и зловеще потянулась вторая минута, и тут в темноте экрана возник яркий бирюзовый огонек, исчез, вспыхнул ярче и разлился широким синим кругом – безмолвный ответ, принесенный светом со дна океана.

– Живы! Передайте на «Риковери», пусть подходят зацеплять батисферу! – радостно закричал Ганешин. В это время синий свет замигал подобно сигнальному фонарю. – Они говорят... – обернулся Ганешин к жене Милльса, но услышал вздох и мягкое падение тела.

– Отнесите в рубку, врача к ней! – обратился Щитов к подбежавшим людям. – Не выдержала, бедняжка. Почти трое суток... Ну, что там? – обратился он к Ганешину.

– Передают, что оба живы, экономят кислород как могут, но больше двух часов не протянут. Батисфера в порядке, не отделился груз... – читал мелькавшие на экране вспышки Ганешин. – «Не можем понять, как...» Не поймете, подождите, – вслух отозвался моряк и услышал гудок американского судна.

Спуск тросов с захватами уже начался. Синий круг на экране погас, и сейчас же замигал прожектор телевизора. Ганешин передал запертым в батисфере людям о принимаемых мерах к спасению.

Еще час прошел в беспрерывном наблюдении в окно телевизора. Свистки, крики в мегафон, шум машины американского судна, шипенье пара и грохот лебедок разносились над морем. А людям в батисфере оставался еще час жизни – шестьдесят минут, – когда уже почти шестьдесят часов усилий сотни людей не дали результата.

Незаметно и внезапно подошла победа. Огромные храпцы, опускавшиеся с «Риковери» по указаниям Ганешина, ухватили за боковую скобу, громко рявкнул гудок «Аметиста», и в тот же миг машинист на лебедке «Риковери» переставил муфту на обратный ход. Медленно вышла слабина громадного, в руку толщиной, троса, барабан заскрипел от напряжения: гибкий стальной канат, сплетенный из двухсот двадцати двух проволок, вместе с батисферой весил шестьдесят тонн – в три раза больше допустимой рабочей нагрузки.

Трос выдержал. В голубом сиянии экрана телевизора батисфера качнулась, выпрямилась, дернулась вверх и медленно начала подниматься. Ганешин, вращая объективы, некоторое время следил за ней, пока она не скрылась, выключил ток, зажег свет в лаборатории и, постояв немного, чтобы привыкли глаза, вышел на палубу. Телевизор был более не нужен. Все внимание сосредоточилось теперь на лебедке «Риковери», медленно извлекавшей из глубины непомерную тяжесть. Капитан Пенланд неотрывно смотрел на аккуратно ложившиеся на барабан витки, вычисляя в уме скорость подъема – сорок минут оставалось до рокового срока. «Не успеем, задохнутся...».

Взяв на свои плечи смертельный риск, Пенланд приказал ускорить подъем. В напряженном молчании лебедка застучала чаще, барабан стал вращаться быстрее. Прошло еще несколько минут. Острый свист пара рассек вдруг однообразный шум лебедки. Лебедка сделала несколько быстрых оборотов; мгновенно побледневший машинист перебросил рычаг на «стоп». «Трос!..» – испуганно выкрикнул кто-то. Ужас приковал людей на обоих судах к месту и заставил одним движением вытянуть шеи, вглядываясь за борт. Пенланд мгновенно вспотел, во рту пересохло, мысли разбежались. Он не мог командовать, да и не знал, что скомандовать. Но тут из медленного колыхания волн быстро выскочил огромный голубой яйцеобразный предмет, исчез в столбе брызг и через секунду плавно закачался в белом кольце пены.

Это внезапно отделился груз батисферы, она рванулась кверху, и храпцы автоматически раскрылись, освободив аппарат от тяжести троса. Люди разразились победными кликами, сейчас же покрытыми могучим ревом четырех гудков. Суда бросали в простор океана весть о новой победе человеческого разума и воли.

Ганешин стоял, расставив ноги, и пристально смотрел на спасенную им батисферу. Щитов положил свою тяжелую руку на его плечо:

– Леонид Степанович, адмирал запрашивает о результатах.

– Сейчас иду. Ты распорядись поднимать телевизор... А как наша гостья?

– Я отправил ее назад, там она нужнее, – улыбнулся Щитов. – Она так и смотрела во все стороны, видимо, искала тебя – благодарить.

Ганешин слабо махнул рукой и направился в радиорубку. Батисферу уже буксировали к «Риковери». Выходя из радиорубки, Ганешин снова увидел Щитова.

– Я тебе вот что хочу сказать, – строго и серьезно произнес Щитов, – насчет твоего телевизора. Я его напрасно ругал... – Дальнейшие слова его были заглушены ревом моторов нашего самолета, взмывшего в высоту.

Ганешин крепко пожал протянутую ему руку приятеля.

– Что дальше будем делать? – спросил Щитов.

– Как – что? – удивился Ганешин. – Закончим подъем телевизора и пойдем своей дорогой.

– А разве ты к ним не поедешь? – воскликнул капитан. – Я и шлюпку приказал не поднимать.

– Нет, не поеду.

– Вот диво! Разве не интересно посмотреть на спасенных, расспросить? Они ведь тоже изучают дно...

– Конечно, интересно, но, понимаешь... – Ганешин шутливо сморщился: – Ведь будут благодарить... Жена инженера смотрела такими глазами... А мы сейчас дадим ход и удерем.

На судне американской экспедиции были заняты подъемом и отрыванием батисферы и не заметили, как советский корабль быстро поднял шлюпку и телевизор. «Аметист» запросил о здоровье спасенных, получил ответ, что «слабы, но вне опасности», развернулся и начал набирать ход. Американцы с недоумением смотрели на действия «Аметиста» и только тогда, когда на фалах нашего судна взвился сигнал традиционного прощания, поняли, в чем дело. Сигнальщик с «Риковери» отчаянно замахал флажками, но «Аметист» увеличил ход, и только мощный гудок и махавшие бескозырками матросы посылали дружеский прощальный привет. Спасенные исследователи, офицеры и матросы, как один человек, смотрели вслед белому кораблю, становившемуся все меньше и меньше в солнечной дали. Внезапно гулкий грохот орудий раскатился над зелеными волнами: крейсер дал салют удалявшемуся «Аметисту». Опять и опять гремели орудия. В ответ на «Аметисте» взвились звезды и полосы Америки.

Советское судно как ни в чем не бывало шумело винтами, рассекая тихоокеанские волны. Ганешин наблюдал за уборкой телевизора, мечтая о мягкой койке: спасение американской батисферы далось ему не даром. С мостика послышался голос Щитова:

– Леонид Степанович, иди-ка, вызывают американцы. – В словах капитана звучала дружеская насмешка. – Техника тебя все равно достанет, даже из глубины океана.

Американцы вызывали «Аметист» по имени, без позывных, и название драгоценного камня настойчиво звучало в эфире. Радиоаппарат выстукивал любезные слова благодарности, просьбу сообщить фамилию командира, руководившего спасением, восхищение беспримерной работой русских моряков, чудесным изобретением. В сухое потрескиванье радио с «Риковери» вдруг вмешалось резкое щелканье позывных «Аметиста», характерное для мощной радиостанции нового линкора. Радист простучал ответ, и Ганешин выслушал четкие сигналы, славшие привет американской экспедиции и поздравления личному составу «Аметиста». Особенное удовольствие адмирал выражал Ганешину. Ответив командующему, Ганешин приказал радисту:

– Передайте на «Риковери» начальнику американской океанографической экспедиции Милльсу: «Командующий советским Тихоокеанским флотом только что передал вам поздравление со спасением и пожелания дальнейших успехов в вашей отважной работе».

Через пять минут Ганешин крепко спал у себя в каюте.

* * *

Осенний владивостокский дождь лил нескончаемыми потоками, хлестал в высокое окно кабинета Ганешина. Моряк перечитывал, собираясь отвечать, письмо от обоих спасенных им полтора месяца назад американских ученых. Догадливые люди направили письмо на имя командующего с просьбой передать Ганешину, разыскать которого не составило для адмирала затруднения.

«Только тот, кто провел в безнадежности и отчаянии шестьдесят часов на недоступном дне океана, может понять, что сделали вы, – писали ученые. – Несколько часов изо всех сил мы пытались отделить с помощью винтового пресса присосавшийся груз, задыхаясь и обливаясь потом в леденящем холоде батисферы. Нельзя передать, что пережили мы, уже впадая в тупое безразличие перед лицом неотвратимой судьбы, когда увидели свет в иллюминаторах и поняли ваши сигналы. С этой незабываемой минуты мы живем с твердой верой в безграничную силу человека, в его светлое будущее, в то, что нет одиночества даже в самых смелых, еще не понятых миром исканиях...».

Перечитав письмо, Ганешин начал писать ответ. «На вопрос, как я достиг таких результатов в завоевании океанских глубин, мне трудно ответить. Пожалуй, главное здесь было в точной направленности поставленных задач и, конечно, в огромных материальных возможностях. Первое дал мне наш старый ученый, который несколько лет назад призывал нас, моряков, помочь науке найти «глаза» и «руки», которые могли бы достать океанское дно. Он же показал нам, на что способен человек в борьбе с морем, рассказав о замечательном атолле Факаофо. Второе дала мне родная страна.

Я только развил идею, отказавшись пока от необходимости опускать человека в пучины океана и заменив его прибором, не нуждающимся в воздухе и не боящимся страшного давления. Так возник мой телевизор – «глаз» человека, опущенный на дно, таковы будут мои бурильные приборы для взятия коренных пород со дна океана – эти протянутые на дно «руки». Вспомните глубоководных животных. Некоторые из них обладают глазами на длинных стебельках; вот что натолкнуло меня на мысль использовать телевизор...».

Ганешин писал еще некоторое время, задумался, потом быстро закончил: «Поэтому я считаю, что ваша благодарность должна быть направлена не мне лично, а моей стране, моему народу. Поддержка, помощь правительства, огромного коллектива флота, разных людей, от ученого до слесаря, – всего, одним словом, что является для меня моей Родиной, – привели к тем достижениям, которые показались вам почти сверхъестественным могуществом. И это только начало, мы будем продолжать...».

Ганешин кончил письмо, встал и подошел к окну. По стеклам струилась вода, сквозь которую, будто очень далекий, виднелся поросший дубами скалистый мыс.

1944.

Бухта радужных струй.

Покинув библиотеку, профессор Кондрашев поднялся на следующий этаж и направился в свою лабораторию. Длинный коридор со множеством белых дверей по обеим сторонам был полуосвещен и тих. Лишь несколько сотрудников задержались, оканчивая срочную работу.

Профессор прошел к столу, втиснутому между двумя химическими стойками, и устало опустился в кресло. Газовые горелки едва слышно шипели, колба и стаканы сияли химической чистотой, наводящей трепет на непосвященных. Безупречность помещения, приспособленного к размышлениям и опытам, успокаивала, и горьковатый осадок в душе профессора исчез. Он еще раз мысленно перебрал основные положения своей последней опубликованной книги, стараясь беспристрастно оценить сделанные ему критические замечания.

В этой книге профессор Кондрашев отстаивал необходимость широкого изучения скрытых свойств различных растений, в особенности древних форм растений, являющихся пережитками, реликтами еще более древних эпох существования Земли. Подобные растения, живущие сейчас в тропических и субтропических странах, могут оказаться носителями очень важных и ценных свойств, выработавшихся в приспособлении к иным условиям существования десятки миллионов лет назад. В качестве примера профессор приводил растения, обладающие очень ценной древесиной и являющиеся пережитками древнетретичной эпохи (шестьдесят миллионов лет назад): у нас, в Закавказье, – самшит и «железняк», в южных странах – тик, гринхирт, черное африканское дерево, японское гингко с его еще не изученными целебными свойствами, существовавшее более ста миллионов лет назад. Женьшень, уцелевший от третичного периода…

Эта работа профессора Кондрашева подвергалась резкой критике со стороны авторитетных ученых, и сейчас в угрюмом молчании профессор признался себе, что его критики во многом правы. Положения работы основывались больше на горячем убеждении, а фактического материала, требуемого железными законами научного мышления, увы, было маловато.

В то же время профессор Кондрашев был уверен в правильности своих положений. Да, больше убедительных фактов…

Вот если бы иметь в руках доказательства действительного существования «дерева жизни» средних веков! В шестнадцатом и даже в семнадцатом веках еще было известно это дерево, обладавшее чудесными, необъяснимыми свойствами. Чаши или бокалы, сделанные из него, превращали налитую в них воду в чудесный голубой или огненно-золотистый напиток, излечивавший многие болезни. Происхождение этого дерева и вид растения оставались неясными. Тайной дерева владели иезуиты, дарившие волшебные деревянные чаши королям, добиваясь от них пожертвований и привилегий.

Фантастические рассказы.

Дерево это в старинных сочинениях Монардеса, изданных в Севилье в 1754 году, а также у Атаназиуса Кирхериуса называется по-латыни «лигнум вите» или «лигнум нефритикум», что по-русски значит «дерево жизни» или «почечное дерево».

По одним сведениям, оно происходило из Мексики, по другим – с Филиппинских островов. Действительно, у ацтеков было известно чудесное целебное дерево под названием «коатль» («змеиная вода»). Профессор вспомнил опубликованные опыты с чашей из почечного дерева, проделанные знаменитым Бойлем, описавшим явления голубого свечения налитой в чашу воды и тогда же отметившим, что это не краска, а какое-то еще необъяснимое физическое явление.

– Можно, Константин Аркадьевич? – раздался знакомый женский голос, и в двери мелькнули светлые кудряшки и вздернутый носик Жени Пановой.

Способный научный работник и в то же время хорошенькая женщина, Панова имела успех не только у молодежи, но и у более почтенных по возрасту сотрудников института. Профессор Кондрашев, сам не зная по каким обстоятельствам, пользовался ее особой симпатией.

– Послушайте, дорогой Константин Аркадьевич, не огорчайтесь… Я знаю, чем вы опечалены… Но, мне кажется, вы слишком обгоняете тот уровень науки, который определяется наличным фактическим материалом.

– Я знаю сам, что нетерпелив! – буркнул Кондрашев, слегка задетый замечанием и недовольный вмешательством. – Вы-то можете ждать, но мне уже маловато времени осталось. А чудес, внезапных открытий в мире не бывает. Только один медленный труд познавания, подчас тоскливый…

Желая переменить разговор, Панова вытащила из сумочки два билета.

– Константин Аркадьевич, поедемте в филармонию. Там сегодня Чайковский – моя любимая «Березка». Вы ее тоже любите. А Сергей Семенович нас подвезет, он сейчас едет. Я и побежала за вами… – Она дружески улыбнулась.

В девять часов они были в филармонии. Скрипки пели о русской беспредельной природе, о покое медленных и широких рек, обрамленных темными лесами, под низко стелющимися хмурыми облаками, о трепетании свежей, как радостное обещание, зелени стройных берез…

И Кондрашев, смирившись в своем нетерпении, думал о неотвратимой безудержности знания, которое все шире и дальше распространяется по бескрайним равнинам неизвестного, захватывая всё большие массы людей…

– Я всегда убегаю слушать музыку, если на душе нелегко, – шепнула Панова.

Профессор улыбнулся и уже с удовольствием посмотрел на нее. В антракте, когда они шли по коридору, из встречного потока людей выделился загорелый человек в морской форме. Кондрашев заметил необычный загар его энергичного лица и весело блестевшие глаза. Моряк – вернее, морской летчик, судя по крыльям, нашитым на его рукаве, – увидев Панову, мгновенно очутился перед ними, восклицая:

– Женя, Женя!

Девушка вспыхнула и рванулась к нему, но тут же сдержалась, подала ему обе руки:

– Борис! Откуда ты взялся?

Профессор почувствовал себя лишним и направился в курительную. Он успел докурить папиросу, прежде чем Панова с летчиком разыскали его.

– Познакомьтесь. Это Борис Андреевич, мой большой, большой друг. И знаете, Константин Аркадьевич, он летал очень далеко, только что вернулся и видел нечто необычайное. Как бы чудо, которое вы сегодня отрицали, действительно не случилось… Но это замечательно – разыскать меня здесь!.. Всего три часа, как приехал… – торопясь и несколько бессвязно говорила девушка.

Летчик прямо сиял от радости…

Профессор с удовольствием пожал руку моряку, приятный вид которого… да, он безусловно производил приятное впечатление.

Они обменялись обычными при первом знакомстве незначительными словами, но девушка нетерпеливо перебила:

– Борис, вы не понимаете… если есть у нас хоть один человек, который может объяснить ваше необыкновенное открытие, то это только Константин Аркадьевич!

Все трое оказались у профессора на квартире, и здесь летчик подробно и обстоятельно рассказал о своем путешествии. Уже начало рассказа заставило профессора радостно насторожиться.

Всего два с половиной месяца назад молодой, но уже занимающий крупный командный пост морской летчик Борис Андреевич Сергиевский получил очень важное задание. Позднее, когда станет возможным предать огласке то, что мы сейчас должны хранить в тайне, подобные предприятия войдут в историю как примеры беззаветного мужества исполнителей и мудрой дальновидности руководства.

Борис Андреевич был назначен в дальний беспосадочный полет для доставки ценного груза, от скорости прибытия которого зависело многое в сложных судьбах войны с фашистами.

Мутный день соответствовал унылой картине окружающего. Низенькие дома поселка терялись среди больших темных елей. Повсюду торчали свежеспиленные пни. Беспросветные облака застилали все кругом и, осаждаясь, расплывались у самых верхушек леса редкими бесформенными клочьями. Остро пахло лесной прелью, под ногами хлюпала размокшая болотистая почва и с неприятной бесшумной податливостью оседал толстый слой мха. Шаги приобретали четкость лишь на грязно-серой ленте бетонной дорожки, испещренной там и сям радужными кольцами масляных пятен.

Сергиевский с радостью окинул взглядом свою машину, уже вырулившую на старт. Самолет был высотный, пассажирского типа, по бокам его толстого фюзеляжа виднелись небольшие окна. Спереди фюзеляж заканчивался сплошным металлическим конусом, в верхней части перерезанным застекленной полосой. Длинные приподнятые крылья несли каждое по два мотора, защищенных широкими кольцами полированного дюраля. Их трехлопастные винты медленно вращались. Позади резко выделялся очень высокий руль. В своем обнаженном серебряном сверкании самолет был вызывающе красив, подобный дерзкому альбатросу.

Командование аэродрома явилось на проводы. Сергиевский оглянулся на торжественные и серьезные лица провожающих и с улыбкой посмотрел на часы. Все было готово. Последние, такие жадные затяжки – и папироса полетела в лужу. Сергиевский решительно подошел к самолету.

Тревожное напряжение долгой и тщательной подготовки отошло, настало время действовать. Облегченно вздохнув, летчик бросил взгляд на хмурое небо. Там, за тучами, на огромной высоте, на которой он поведет своего альбатроса, сияет яркое летнее солнце…

Несколько четких команд, и герметические двери захлопнулись, мягко зашипел проверяемый радистом кран уравнителя воздушного давления, затем все потонуло в оглушительном реве тысячесильных моторов.

Двадцатитонный серебряный альбатрос легко оторвался от земли, повинуясь едва заметному движению руки пилота, и почти мгновенно исчез в непроницаемой, облачной мгле. Гирогоризонт в матовой серой панели автопилота показал крутой наклон; стрелки альтиметров неуклонно ползли вверх. Застилавший окна туман вдруг начал розоветь, перешел в палевую дымку, и, наконец, голубой яркий свет хлынул через наклонные стекла. Пробитая толща облаков осталась под самолетом. Верхушки хаотических нагромождений облаков по белизне не уступали горному снегу, глубокие впадины и провалы тускло серели. На высоте семи тысяч метров Сергиевский лег на курс, перевел моторы на крейсерские обороты и включил автопилот.

Второй летчик, Емельянов, занимавший правое сиденье, снял наушники и, хмуря высокий залысый лоб, пытался ослабить слишком тугую пружину. Сидевший позади Емельянова штурман неторопливо шелестел справочником.

Сергиевский откинулся в мягком кресле, изредка взглядывая на приборы. Перед самолетом лежали тысячи миль пути над океаном, прежде чем снова ляжет под его крыльями чужая, но гостеприимная земля. Часы над просветом центрального стекла показывали восемь. Еще полчаса, и начнется опасный район. Там, в синеве безмятежного неба, рыскают немецкие воздушные хищники. Хотя высотный альбатрос и был оборудован четырьмя пулеметами, все же встреча с проворными «мессерами» представляла грозную опасность…

Сергиевский думал не о себе, а о драгоценном грузе, лежавшем за его спиной в кабине. Между тем товарищи Сергиевского спокойно занимались своими обязанностями, не разговаривая и даже не обмениваясь жестами. Все словно молчаливо условились, что до того, как опасный район останется позади, рассуждать, собственно, не о чем. Наиболее озабоченный вид был у механика, сосредоточенно следившего за бесчисленными стрелками своих приборов.

Серебряный альбатрос несся с огромной скоростью. Успокоительно и ровно гудели моторы. Толстый слой облаков по-прежнему висел между землей и самолетом. Изредка в нем темнели глубокие провалы с рваными краями. В них мелькала далекая и безразличная к людям в самолете земля, с высоты полета казавшаяся плоским темным полем без всяких подробностей.

Так прошел час, кончался второй. Самолет находился уже глубоко внутри опасного района, размеры которого были, увы, слишком велики. Стрелки до боли в глазах вглядывались в чистую синь неба и белизну облаков. В двадцать минут одиннадцатого Сергиевский резко выпрямился в кресле, твердо сжав штурвал:

– Внимание! Три неприятельских самолета!

Далеко впереди, перед кудрявившимся белым облачным скатом, возникли три маленькие черные черточки. Властная воля к борьбе соединила в одно целое маленькую группу людей, наглухо замкнутых в просторной кабине.

Емельянов, смотревший в бинокль, вдруг громко и презрительно сказал:

– Эти нам не страшны, Борис!

Снова тысячи сил и тысячи оборотов сотрясли самолет. Метнулась направо стрелка указателя скорости подъема, спидометр качнулся налево. Самолеты врага приблизились, расходясь в стороны. Сергиевский наконец прекратил подъем, и машина устремилась вперед с прежней скоростью, оставив внизу мрачных преследователей, напрасно пытавшихся достичь ее потолка.

Белая равнина облаков, сгладившаяся и оставшаяся далеко внизу, разорвалась на гигантские пухлые куски. Под ними тусклым оловянным листом лежало море, а налево такой же, только более темного оттенка, полосой с причудливыми вырезами виднелась земля.

Все дальше и дальше уходил самолет, пересекая опасную зону. Курс был изменен. Взяв к югу, Сергиевский увеличил скорость. Еще немного – и самолет углубится в океан, оставив за собой район действий противника. Беспредельная гладь океана как бы остановила летящий самолет своим подавляющим однообразием. Волны с семикилометровой высоты не были заметны, блестящая поверхность воды казалась выпуклой. Впереди виднелся облачный фронт, суливший перемену в спокойной обстановке полета. Однако перемена наступила раньше.

Число пройденных километров перевалило за три тысячи, когда в воздухе снова возникли угрожающие черные точки, а далеко-далеко внизу показались крошечные силуэты военных судов. Два вражеских самолета, задрав носы, начали набирать высоту, а третий держался поодаль впереди, у изогнутого края плотного длинного облака. Время словно прекратило свой размеренный бег.

Все последовавшее произошло как бы в одну секунду невероятного напряжения. Тупые хлопки пулеметных очередей, хлеставших самолет поперек фюзеляжа, едва донеслись сквозь шум моторов. Сергиевский наклонил машину и резко бросил ее влево. Одновременно заревели пулеметы обеих турелей. Еще поворот – на миг в окне мелькнул «мессершмит», углом падающий вниз; затем альбатрос понесся с нарастающим ревом вниз в пологом пике, быстро сближаясь с третьим вражеским самолетом. Снова взревели пулеметы – мимо лица Сергиевского пролетело что-то горячее, брызнули во все стороны осколки, и альбатрос нырнул в густую белесую мглу.

Сергиевский почувствовал почти твердую струю холодного воздуха, бившего в лицо, и понял, что в носу кабины пробоина. Самолет продолжал мчаться в непроницаемом облаке; моторы по-прежнему тянули свою победную песнь.

Вот, вызывая тревогу, блеснул яркий солнечный свет, но навстречу снова надвигалась облачная стена. Еще и еще вспыхивало и исчезало сияние солнца, пока самолет окончательно не зарылся в глубь многокилометровой толщи облаков, шедших с запада высоко над океаном. Ровный полет сменился ныряющим потряхиванием: воздух был неспокоен и словно старался сбросить многотонную тяжесть корабля.

Сжавшееся от напряжения тело Сергиевского ослабевало. Он выровнял самолет, бросил взгляд на гирокомпас и застыл от изумления: вся верхняя часть стойки с приборами представляла собой нагромождение истерзанного металла. Сергиевский обернулся. Поток бронебойных и разрывных пуль, разбив переднюю часть кабины, пронесся, видимо, дальше – между пилотами – и ударил в основание стойки турели, где была смонтирована радиоустановка. Радист лежал на разбитом аппарате, прижав руку к щеке. Механик, не обращая внимания на выступившую на плече кровь, с сосредоточенным видом тушил слабо горевшие обломки, а второй пилот Емельянов хмуро ощупывал руку сквозь разодранный рукав комбинезона. Уже стучало в ушах и не хватало дыхания – давление в пробитой кабине упало, сравнявшись с разреженным высотным воздухом, и без кислородных аппаратов долго удержаться на этой высоте было нельзя.

Пока товарищи забивали широкую пробоину в носу самолета и перевязывали раненых, Сергиевский, убедившись, что толщина облаков достигает такой высоты, на которой самолет с пробитой кабиной держаться не может, начал снижаться.

Положение самолета было тяжелым вследствие гибели основных ведущих приборов и повреждения радиоустановки. Без солнца лететь над лишенным ориентиров океаном было почти все равно, что лететь слепым полетом.

Пока налаживали уцелевший магнитный компас, Сергиевский мечтал о птичьем чувстве направления. Каким особым чутьем руководятся птицы при своих долгих полетах в дождь и туман над морем? Выработается ли это чувство у человека, тоже ставшего птицей?

Магнитный компас, несмотря на очевидно изменившуюся после такого сотрясения и смещения девиацию, все же давал, хотя бы в пределах четверти горизонта, ту линию направления, без которой самое совершенное искусство слепого полета становится опасной и неверной игрой…

Вокруг темнело. Начинался шторм. Вот по окнам заструилась вода; потоки ее хлестали по самолету, легкая пена тумана уступила место мутной, серой водяной пелене. Емельянов со штурманом, отчаявшись привести в порядок радиоустановку, принялись извлекать и налаживать аварийную. Механик, балансируя на правом кресле, пытался исправить не работавшие, но уцелевшие приборы.

Тьма сгущалась. Самолет вздрагивал от резких толчков. На высоте двухсот метров окна посветлели; машина выходила из облаков. Еще пятьдесят метров – и внизу показались извилистые белые гребни волн. Океан продолжал бушевать. Под угрюмо нависшими тучами, в узкой щели между облаками и громадными волнами, самолет, подобно настоящему буревестнику, прокладывал свой путь со стремительной силой. Машину бросало и покачивало, обломки и незакрепленные вещи перекатывались по кабине.

Порывы ветра, заглушаемые гулом моторов, с яростной силой набрасывались на самолет и бессильно скользили по гладким полированным, заметно вибрировавшим крыльям. Замечательная конструкция самолета позволяла ему садиться и на воду; но вынужденный спуск в безумном метании вздыбленных вод был гибельным даже и для летающей лодки. Впрочем, летчиков занимали сейчас совсем другие мысли: сложные расчеты возможных ошибок ненадежного магнитного компаса, дрейф воздушного корабля, расход горючего…

Сергиевский передал управление Емельянову (рана второго пилота была пустяковой), а сам вместе со штурманом склонился над развернутыми картами. Аварийная радиоустановка почему-то никак не хотела действовать, и серьезно раненный радист не мог помочь летчикам. День угасал, туман над океаном густел, а все еще ни один радиопеленг не зазвучал в наушниках.

– Давайте английскую карту две тысячи девятьсот двадцать семь! – распорядился Сергиевский.

Зубчатые голубые, красные линии штормов и пассатов перекрещивались со стрелками на квадратной сетке карты. Вычисления были недостаточно точны – слишком мало давали показания уцелевших навигационных приборов. Однако гостеприимный берег – там, далеко впереди, – простирался на тысячи миль. Отклониться настолько сильно на юг и на север, чтобы миновать его, было невозможно. Взвесив все, Сергиевский успокоился.

Две лампочки в потолке кабины ярко освещали разбитые щитки приборов. Океан скрылся, отступив в темноту, в которой лишь угадывалось его опасное присутствие. Уже тысячи километров водной пустыни остались позади, но внизу по-прежнему были одни волны, только волны – вечное дыхание необъятной массы воды.

Полет продолжался более полусуток, и далекая цель, несмотря на задержку самолета в бою и штормовые условия полета, должна была значительно придвинуться.

Время ползло медленно, гораздо медленнее, чем стрелки указателей расхода горючего. Больше трех тонн бензина еще находилось в баках самолета, но это было уже много меньше половины первоначального запаса. Расход горючего был чересчур высок: встречный ветер мешал самолету двигаться с нужной скоростью.

Сергиевский пытался успокоить себя разумными рассуждениями, что все равно ничего не поделаешь – нужно лететь и лететь, а там видно будет. Погода не благоприятствовала определению места самолета: область циклона осталась позади, но высокие облака закрывали звезды. Ночь тянулась бесконечно, времени для тревожных мыслей оставалось утомительно много. Девятнадцать часов полета – и все еще никаких признаков береговых огней!

Теперь было ясно, что не только шторм задержал самолет, но еще и отклонение от нужного курса. Сергиевский повернул немного к северу, пытаясь выправить предполагаемое отклонение к югу.

Безупречные моторы работали, как в первый час полета, хотя сделали уже три с половиной миллиона оборотов. Оставалось всего полтонны бензина, а берега все нет.

Рассвет наступил быстро. Солнечный багрянец залил половину океана позади самолета. Прозрачное утро, казалось, несло надежду и радость. А стрелки бензиномеров всё ползли и ползли налево, к грозной для пилота цифре – белому кружку нуля с толстой чертой, подчеркивающей страшный символ: горючего больше нет!

Отсутствие земли казалось невероятным и тем не менее было совершенной реальностью. Еще немного – и могучая сила моторов погаснет, бешено крутящиеся воздушные винты остановятся и воздушный корабль беспомощно рухнет в волны. Волны словно ждали своей добычи – плавно и мерно вздымались они из глубин океана, застывая на миг, перед тем как сникнуть, будто пытаясь достать низко летевший над ними самолет.

Появление солнца наконец дало возможность определиться.

– Двадцать семь градусов широты! – воскликнул Сергиевский. – Мы взяли порядочно к югу… Самое важное для нас долгота, а с ней-то хуже – примерно семьдесят девять западной… Ну, товарищи, должна быть видна земля.

Пилот набрал высоту. Действительно, едва заметная, похожая на неподвижный гребешок высокой волны темная полоска возникла на горизонте. К ней жадно устремились взгляды воспаленных, усталых глаз. Емельянов поднял бинокль, и Сергиевский увидел, как летчик облегченно вздохнул. Полоска темнела и утолщалась. Вот ее верхний край стал неровным – обнаружились закругленные вершины гор или холмов.

Еще двадцать минут – и белая пена прибоя стала отчетливо видна. Моторы, черпая последние литры бензина, гулко ревели, набирая высоту для решающей минуты вынужденного спуска. Сесть на воду у берега было нельзя – мощные волны бились о тупые выступы темных камней; крутясь в провалах и трещинах, отбегали назад извивы пенящихся струй.

Выше полосы прибоя берег вздымался гранеными уступами с густым зеленым ковром по распахнутым вверх склонам ущелий и неглубоких долин. Здесь тоже ничто не указывало на возможность благополучной посадки.

За прибрежными горами местность понижалась и, насколько хватал глаз, была покрыта сплошным лесом. Местами блестели на солнце зеркальные пятна болотной воды. Направо, в отблесках моря, очень далеко на севере, выступал узкий мыс, на котором угадывалось белое возвышение, сделанное человеческими руками, – возможно, башня маяка.

Сергиевский заметил уже ясно вырисовывавшиеся на берегу деревья. Это были пальмы. Стрелки бензиномеров трепетали на нуле – товарищи Сергиевского изо всех сил качали ручные насосы, не отрывая взгляда от своего командира. Слева берег заворачивал внутрь суши и отклонялся на запад. Самолет перелетел гребнистый и длинный, покрытый пальмами мыс, и в этот момент неожиданно наступила тишина. Моторы остановились. Только крайний левый еще издал несколько стреляющих вспышек, перед крыльями замахали лопасти пропеллеров, словно предупреждая о том, что больше держать корабль в воздухе они не могут.

– Прыгать по очереди через левую дверь. Емельянов, распорядись! – приказал Сергиевский, толкнул штурвал вперед и повел тяжелую машину вниз по пологой линии, стараясь протянуть спуск как можно дольше и в то же время избежать роковой потери скорости.

В грозной тишине спускался самолет. Он покачнулся. Справа взвились вверх зеленые выступы гор. Еще немного – и блестящий металл красивой птицы сомнется, разлетится на бесформенные куски вместе с исковерканными трупами летчиков. Но экипаж самолета безмолвствовал, затаив дыхание, не решаясь расстаться с прекрасной машиной и надеясь на искусство пилота. А Сергиевский, отдав приказ, уже не думал о людях, весь уйдя в полное надежды усилие сохранить самолет и его груз. Две-три секунды земля приближалась…

Но тут пилот заметил небольшую спокойную бухту, загражденную лесистыми выступами берега от ударов прибоя. Решение вспыхнуло мгновенно: поворот, еще больший наклон самолета вниз – и земля помчалась навстречу…

Сергиевский резко рванул штурвал на себя, осадив огромную машину, как послушного коня. Не выпуская шасси, самолет задел низкий лесок на выступе берега в грохоте ударов и треске ломающихся деревьев. Обессиленная серебряная птица смяла деревья, как траву, тяжело плюхнулась в воду бухты и скользнула по ней среди брызг. Пробежав полторы сотни метров, она остановилась совсем близко от высокого противоположного берега. В последнюю секунду движения Сергиевский еще успел выпустить шасси, чтобы использовать малейшую возможность задержать инерцию тяжелого корабля. Маневр удался: огромная машина легла на прозрачную голубоватую воду, слегка накренившись на правое крыло.

Самолет еще покачивался и вздрагивал, когда летчики выбрались на крыло. Гнетущая тяжесть ответственности свалилась с души Сергиевского. Он расправил плечи, радуясь ослепительному солнцу, ласковой воде и буйной тропической зелени. Глубина воды под самолетом не превышала трех метров, колеса шасси уперлись в плотный песок постепенно поднимавшегося дна. Герметическая кабина не пропускала воды, а носовая пробоина находилась выше уровня осадки самолета.

– С прибытием, товарищи! – весело сказал Сергиевский. – Правда, не совсем к месту назначения, но это не беда. Могло быть и хуже. А сейчас мы где-то во Флориде…

Зной, причудливые формы незнакомых растений и без пояснений говорили о далеком юге.

Все происшедшее за последние сутки казалось быстро промелькнувшим сном.

– Ну, Робинзоны, еще раз осмотрим самолет и поспим немного. Рекомендую раздеться, не то сваримся в комбинезонах.

Посоветовавшись с механиком и вторым пилотом, Сергиевский решил после отдыха подпереть хвостовую часть и правое крыло какими-нибудь стойками для обеспечения полной безопасности машины от увязания в грунте во время отлива.

Полдневное солнце нагрело самолет, ослепительно отражаясь от его полированной поверхности. Летчики вылезли, отдуваясь, наружу. Раненому радисту стало лучше, и он был удобно устроен на сквозняке между двумя вынутыми окнами.

Летчики разложили складную резиновую лодку, готовясь отправиться на берег за подпорками для машины. Сергиевский оставил одного из стрелков дежурить в самолете и, поднявшись на верхнюю часть левого крыла, оглядел бухту, выбирая наиболее подходящие деревья.

Гладкая вода бухты имела сердцевидный контур. В середине берегового выступа возвышалась крутая скала с тонкими, изогнутыми пальмами. Направо когтеобразный мыс порос перистыми деревьями, сплошь покрытыми белыми цветами. Мыс пересекала широкая дорога, проложенная самолетом. Обломанные вершины, вывороченные с корнем деревья и нагроможденные у края воды свежерасщепленные стволы привлекли внимание Сергиевского. «Много материала для стоек наготовили», – усмехнувшись, подумал летчик. Некоторые обломки деревьев были отброшены далеко в глубь бухты – такова была сила удара самолета, прочность его корпуса.

– Да, если бы не этот пружинящий забор… – вслух сказал сам себе Сергиевский и, не докончив мысли, поглядел на противоположный берег бухты, о который неминуемо бы разлетелась вдребезги длиннокрылая машина.

Погрузившись в лодку, летчики медленно двинулись по зеркальной воде, нехотя морщившейся вокруг. Там, где в прозрачной воде громоздились расщепленные обломки деревьев, придавленные сверху целым лесным завалом, летчиков поразила невероятная, незабываемая картина.

Ровный, плотный песок на дне давал однотонную, казавшуюся бурой поверхность сквозь голубеющую воду. Над ней во всех направлениях в пронизывающих воду солнечных лучах изгибались и двигались, переплетались и перемешивались струи глубочайшего синего и огненно-золотистого цвета.

Небольшой песчаный бугорок на дне, под грудой изломанных стволов, был окаймлен светло-синим полукольцом, заполненным клубами искрящегося золота и чистейшей сини. Временами между золотом и синью мелькали извивы алых, пылающе-пурпурных и изумрудно-зеленых струй. Сказочная симфония сверкающих красок переливалась, отсвечивала, клубилась и струилась, приковывая взгляд своим почти гипнотическим очарованием.

Ошеломленные невиданным зрелищем, летчики долго не могли отвести взгляд, пока наконец Сергиевский решительным толчком не ввел лодку прямо в клубящееся золото.

Налево два обломка, отброшенные в глубину бухты и воткнувшиеся в дно, стояли почти вертикально, и вокруг них извивались те же струи золота с синью, только более узкие и прозрачные.

Сладкое благоухание таинственных деревьев распространялось в воздухе, усиливая впечатление чудесного. Вода в этом уголке бухты опалесцировала слабыми, как бы разведенными во много раз, но такими же безупречно чистыми красками золота, сини и пурпура.

Сергиевский и его товарищи вошли в мелкую воду у берега и принялись выбирать подходящие для стоек обломки деревьев. Стволы не были толстыми – всего шесть-семь сантиметров в диаметре, – с очень плотной и тяжелой древесиной. Сердцевина дерева была темно-бурого цвета и окаймлялась почти белым наружным слоем.

Механик, найдя расщепленный пополам ствол, погрузил его для опыта в воду. Сначала – первые две-три минуты – в воде медленно распространилось едва заметное голубое опалесцирующее облачко, затем от ствола начали отделяться маленькие радужные струйки. Они заворачивались спиралями, распространяя сияние.

Так вот разгадка чудесных красок в воде бухты – присутствие расщепленной древесины загадочного дерева! Сергиевский внимательно смотрел на берег, стараясь запомнить очертания деревьев. Ничего особенного не было в их раскидистых ветвях, перистых листьях и гроздьях белых цветов.

Вдруг откуда-то из-за мыса донесся слабый, но отчетливый шум, который нельзя было спутать ни с каким другим звуком, – мотор! Далекое гудение было ровным и сильным, несомненно приближавшимся к бухте.

– К самолету! Скорее! – скомандовал Сергиевский.

С левого крыла, приподнявшегося над водой, виднелись волны, размеренно и непрерывно катившиеся на берег. Обогнув длинный восточный мыс, серый моторный катер неожиданно рассек плавные волны белым пенящимся буруном. Нос, высоко поднявшийся над водой, слабо покачивался, под ним лежала черная тень, а металлические части орудийной и прожекторной установок горели туманными огоньками.

Катер повернул, моторы стихли, и маленькое судно подлетело к самолету. На носу его выросли крупные фигуры моряков береговой охраны в белых куртках и широких трусах, казавшихся легкомысленным нарушением необходимой суровости военной формы.

Переговоры не затянулись, и катер исчез так же быстро, как появился, а спустя некоторое время два куцых гидросамолета тяжело опустились на воду большой бухты, в километре к западу от «бухты радужных струй». Раненый и часть груза были взяты на гидросамолеты, в баки советской машины влито две тонны бензина. Оставалось ждать прибытия двух судов, для того чтобы во время отлива отбуксировать самолет из маленькой бухты через узкий проход между рифами.

Короткие сумерки сменились густой темнотой. Сергиевский спохватился, что нужно взять с собой образец волшебного дерева, иначе все виденное в бухте скоро покажется невероятным сном. В ожидании восхода луны летчик поднялся на крыло самолета и увидел отчетливое голубое сияние, распространившееся в воде вокруг стоек, подпиравших крыло и хвост самолета. Удивленный новым проявлением чудес бухты, пилот поглядел в сторону сокрушенного самолетом леса. Окруженное темной водой, яркое голубое пятно горело там, где днем сверкали извивы радужных струй.

Сергиевский опустился в лодку и поплыл к светящемуся пятну. Вокруг расщепленных стволов вода казалась облаком светящегося голубого газа, бросавшим серебристый отблеск на лицо и руки Сергиевского. Света, испускаемого водой, было достаточно, для того чтобы ориентироваться, и летчик быстро отобрал несколько кусков древесины, не забыв прихватить и ветки с листьями и цветами.

Во время работы по буксировке самолета из бухты Сергиевскому было не до расспросов, а потом, когда «бухта радужных струй» осталась позади, летчику уже не удалось узнать ничего вразумительного. Дерево, о котором он рассказывал, было знакомо местным жителям под названием «сладкое дерево». Оно встречалось здесь редко, и никто не слыхал о чудесных свойствах его древесины.

Медленно и осторожно, вместе с отливом, серебряный корабль был выведен на простор спокойного моря, и рев моторов потряс безмятежный тропический берег.

Альбатрос покинул навсегда чудесную бухту и вскоре перенес обратно через океан всю маленькую группу людей, удостоенных судьбой увидеть одно из неизвестных чудес природы.

* * *

Профессор Кондрашев повернулся на высоком стуле к входившему в лабораторию Сергиевскому и молча протянул ему стойку с пробирками, на дне которых лежали маленькие кусочки волшебного дерева, привезенного летчиком. В воде переливались и блестели струйки и облачка огненно-желтого и прозрачно-синего цветов, иногда переходившие в зеленовато-желтые или сверкающие голубые тона.

– Похоже на вашу бухту? – вопросительно улыбнулся профессор.

– Не совсем, – серьезно ответил летчик. – Там краски и свечение были куда ярче.

– А, конечно, – спохватился Кондрашев, – ведь в бухте вода-то морская! – И капнул в пробирки по нескольку капель какого-то раствора.

Синь тотчас сгустилась и из прозрачной стала почти непроницаемой для глаза, а желтые облачка показались отлитыми из червонного золота.

– Оказывается, – пояснил профессор, – добавление в пресную воду небольшого количества щелочей резко усиливает способность дерева окрашивать воду. Впрочем, это не краска, а какое-то особое вещество, еще не разгаданное наукой. Его способность светиться и опалесцировать может оказаться весьма ценной. Дерево мне удалось определить – оно сродни обыкновенным серым орехам, но является очень древним представителем этой группы и называется «эйзенгартия». Эйзенгартия существовала не менее шестидесяти миллионов лет назад. Сейчас это кустарник, широко распространенный на юге Соединенных Штатов и не обладающий никакими чудесными свойствами – очевидно, выродившийся в неблагоприятных условиях жизни. И вот оказывается, что в Южной Мексике, на Юкатане, и очень редко там, где вы были, эта же самая эйзенгартия сохранилась в виде небольшого дерева, так же как в древние эпохи своего существования. Это дерево обладает особыми, уже знакомыми вам свойствами. Именно оно и представляет собою «коатль» ацтеков, или «дерево жизни» средневековых ученых. Вам, дорогой, принадлежит честь открытия – вернее, возобновления открытия этого ценного растения.

Профессор встал и торжественно извлек из стеклянного шкафчика небольшой бокал из темной древесины эйзенгартии.

– Вам, – продолжал он, наливая в бокал чистую воду из колбы, – по праву надлежит первому выпить волшебный напиток, сохранявший здоровье средневековых владык…

Вода в темном бокале казалась зеркальцем глубочайшей синевы. Сергиевский, смущенно улыбаясь, принял бокал из рук профессора и, не колеблясь, осушил до дна.

Эллинский секрет.

* * *

«Эллинский секрет» – второе литературное произведение в моей жизни, написанное сразу после первого моего рассказа «Встреча над Тускаророй». Он был написан в 1942 году в серии «Рассказов о необыкновенном», под общим заглавием «Семь румбов», но не был опубликован. В то время, еще не знавшее кибернетики и молекулярной биологии, идея «генной» памяти, лежавшая в основе рассказа, производила мистическое впечатление. Однако она не оставляла меня все последующие двадцать лет, и в конце концов мысли, еще неясно очерченные в «Эллинском секрете», были реализованы в романе «Лезвие бритвы» (1959-1963 гг.). Я намеренно оставил рассказ в его первоначальном виде, чтобы показать читателям, как первоначальные замыслы, в существе оставшиеся теми же, обросли плотью после гигантских достижений науки в середине нашего века.

* * *

«Я очень благодарен всем вам, – тихо обратился к собравшимся профессор Израиль Абрамович Файнциммер, и огромные темные глаза его засветились. – В наши трудные дни вы не забыли о моем скромном юбилее... В благодарность я расскажу вам одну замечательную повесть недавнего времени. Мы, ученые, не очень любим раскрывать еще не подтвержденные многими фактами наблюдения, – примите это как знак моего уважения и доверия к вам.

Вы знаете, что я посвятил свою жизнь исследованию человеческого мозга и работы психики. Но не с одной стороны, не в рамках одной узкой специальности подходил я к этому интереснейшему разделу науки, а старался охватить деятельность и строение мозга во всей его сложности, как мыслительного аппарата. Был я прилежным анатомом, физиологом, психиатром и прочая, пока не основал своего направления – психофизиология мозга. Последние годы я усиленно работал над выяснением природы памяти и, должен сознаться, для выяснения вопроса сделал еще мало: уж очень тяжелая это задача. Пробираясь ощупью среди хаоса необъяснимых фактов, бродя, как в потемках, в сложнейших взаимосвязях нервных клеток мозга, я собрал лишь отдельные, ставшие ясными крупицы, стараясь создать из них достоверный, опытом проверенный фундамент учения о памяти. Но не об этом я хочу говорить сейчас, а о том, что попутно натолкнулся на ряд особенных явлений, которые еще очень темны, и я даже не пытался ничего сообщить о них в печати. Эти явления я назвал памятью поколений, или генной памятью. Я не буду давать вам научные доказательства, а скажу только, что по наследству передается ряд довольно сложных бессознательных, иногда вполне автоматических действий нервного механизма животного. Инстинкты и сложные рефлексы не могут, по-моему, быть только в подкорковых, низших, центрах мозга. Здесь обязательно принимает участие кора – следовательно, весь механизм гораздо сложнее, чем это предполагали до сих пор. Упрощение механизма инстинктов и есть крупнейшая ошибка современной физиологии. Но это еще не память – память стоит много выше в цепи все усложняющихся организаций, ведающих восприятием и осмысливанием окружающего мира. Как и принято современной наукой, память не наследственна, то есть те отпечатки внешнего мира, которые хранит в себе мозг и накапливает во все время жизни индивида, навсегда исчезают со смертью его и никак не обогащают, ничего не передают возникшему от этого индивида потомству.

Суть моего открытия заключается в том, что я нашел факты, доказывающие передачу некоторых отпечатков памяти по наследству из поколения в поколение. Вы уж извините меня за длинное вступление, но вопрос настолько сложен, что я должен подвести к нему вас подготовленными, иначе мое необычайное вы без мистики и чертовщины себе никак не объясните. Не стоит усмехаться, это общая для всех или для очень многих слабость человеческой природы. Не вы первые, не вы последние факт достоверный, но совершенно для вас необъяснимый посчитаете сверхъестественным.

Продолжаю. Все вы замечали, но ни с чем не связывали факт, что, например, красота форм, будь то архитектурных, будь то местности какой-нибудь, будь то человеческого тела и так далее, чувствуется и, в общем, одинаково оценивается всеми людьми самых различных категорий, развития и воспитания. А дайте вы проанализировать эту красоту соответствующему специалисту: здание – архитектору, ландшафт – географу, тело – анатому, тот сразу скажет, что красота есть совершенство в исполняемом назначении, совершенство целесообразности, экономии материала, прочности, силы, быстроты. Я и думаю, что опыт бесчисленных поколений дал нам бессознательное понимание совершенства, воспринимаемого в виде красоты, и это понятие отпечатывается уже в памяти – той бессознательной памяти, которая передается по наследству из поколения в поколение. Есть и другие примеры этой бессознательной памяти поколений, но о них говорить сейчас не буду. И без того проблема памяти – одна из самых еще неясных.

В представлении современной науки память гнездится как бы в ячейках, создаваемых сложнейшими переплетами отростков нервных клеток мозга в течение индивидуальной жизни, жизни одного человека. Я добавляю, что некоторые из этих ячеек, поскольку окружающая нас природа в течение сотен веков в основных своих чертах остается одинаковой, одинаково возникали у всех людей из поколения в поколение и, наконец, стали передаваться по наследству. Вот эта бессознательная или подсознательная память поколений составляет общую всем нам канву нашего мышления, вне зависимости от образования и воспитания. Исследования в этом направлении очень трудны, и я еще не имею ни одного опытом доказанного факта.

Однако я иду еще дальше и допускаю, что в редких случаях комбинации ячеек памяти из особых связей нервных клеток могут передаваться по наследству, сохраняя из жизни прошлых поколений некоторые кусочки из области уже сознательной памяти – памяти, реализуемой сознательным мышлением.

Это известные, но обычно считающиеся недостоверными факты совершенно точного описания людьми тех мест, в которых они никогда не были; сны, воспроизводящие точную обстановку прошедших событий, никогда тоже не виданных и не слыханных, и многое такое же. Все подобные явления верующими мистиками и другими чудаками считаются доказательством переселения душ, а ученые только пожимают плечами, по известной пословице об обезьяне, которой нечего сказать. Вероятно, есть люди с более обостренной памятью поколений, также и, наоборот, с полным ее отсутствием.

Так вот, дорогие мои, недавно, в тяжелые дни великой войны, я неожиданно получил новые доказательства действительного существования памяти поколений, да еще сразу из области сознательной памяти. Война вынудила меня оторваться от чисто научной работы. Я не мог по своему характеру не принять непосредственного участия в медицинской работе Советской Армии и начал работать сразу в нескольких крупных госпиталях, где многочисленные контузии, шоки, психозы и другие травмы мозга требовали применения всех моих познаний.

Домой я попадал только к ночи. В своей квартире на Сретенском бульваре я обычно просиживал часа два в кресле перед письменным столом, отдыхая и в то же время размышляя о способах излечения особо трудных раненых. Иногда записывал важные факты или рылся в литературе, охотясь за описаниями сходных клинических случаев.

Такое времяпрепровождение вошло у меня в привычку. С друзьями и товарищами-учеными я виделся редко – поздние возвращения домой не оставляли совсем времени, а телефонных разговоров я очень не люблю и пользуюсь этим прибором только в самых крайних случаях. Мое необычайное подошло ко мне совсем незаметно в такой обычный тихий вечер. В тишине, время от времени нарушаемой привычным мерзким лязгом трамвая, стройно шли одна за другой четкие мысли. Я думал о случае потери речи у одного старшего лейтенанта, контуженного миной. Когда только что начало вырисовываться будущее заключение, зазвонил телефон. Я не ждал звонка; в тишине и сосредоточенности вечера он показался мне настолько громким, что я быстро сдернул трубку, морщась от досады. Ухо врача отметило взволнованную напряженность голоса, осведомившегося, квартира ли это профессора Файнциммера. Затем произошел следующий диалог.

– Вы профессор Файнциммер?

– Я.

– Простите, пожалуйста, за поздний звонок. Я звонил пять раз днем, пока мне не сказали, что вы раньше одиннадцати не приходите.

– Ничего, я раньше часу не ложусь. Чем могу служить?

– Видите ли, меня направил к вам профессор Новгородцев. Он сказал, что вы единственный, кто может мне помочь. Он сказал еще, что я буду для вас интересным объектом. Я и подумал...

– Хорошо, кто вы?

– Я лейтенант, раненый, недавно из госпиталя, и мне нужно...

– Вам нужно повидаться со мной. Завтра в два часа в первом отделении Второй хирургической клиники спецгоспиталя. А, вы знаете адрес... Хорошо, спросите меня, и вас проведут.

Голос, застенчиво бормочущий благодарности, угас в трубке. Имя моего друга-хирурга, не раз находившего очень важные для меня случаи заболеваний, говорило об интересном больном. Я постарался догадаться, что это может быть, потом закурил и возобновил прерванный ход размышлений.

Спецгоспиталь занимал прекрасное помещение, и я часто пользовался кабинетом главного хирурга для ответственных консультаций. В два часа я шел по широкому коридору клиники, вдоль огромных окон по мягкой дорожке, прекрасно заглушавшей шаги. В конце коридора у последнего окна стоял человек с рукой на перевязи. Подойдя поближе, я разглядел красивое, измученное молодое лицо. Военная гимнастерка с отпечатками недавно снятых лейтенантских кубиков очень шла к подтянутой, стройной, атлетической фигуре. Раненый поспешно подошел ко мне и сказал:

– Вы профессор Файнциммер. Я сразу почувствовал, что это вы. А я тот, кто звонил к вам вчера.

– Очень хорошо, идемте...

Я отпер дверь и провел его в кабинет.

– Давайте познакомимся, молодой человек, – по своей обычной привычке я протянул ему руку.

Раненый лейтенант, смущаясь, подал мне левую руку – правая беспомощно висела на широкой перевязи защитного цвета – и назвал себя Виктором Филипповичем Леонтьевым.

Закурив сам, я предложил ему папиросу, но он отказался и сидел, наклонившись грудью вперед, в то время как длинные гибкие пальцы его здоровой руки нервно ощупывали резные украшения массивного стола. Я с профессиональной тщательностью внимательно изучал его внешность. Безусловно красивое, правильное лицо, с тонким носом, густыми четкими бровями и маленькими ушами. Приятный рисунок губ, темные волосы и темно-карие глаза.

«Впечатлительная и страстная натура», – подумал я и отметил виновато-смущенное выражение его лица, характерное для очень нервных или больных людей. Пока я выжидательно смотрел на него, он взглянул раза два мне в глаза, сейчас же отвел их и сделал несколько движений горлом, как бы проглатывая что-то. «Ваготоник», – мелькнуло в моем мозгу.

Раненый лейтенант заговорил, заметно волнуясь, тихим голосом, иногда слегка задыхаясь. Он улыбнулся, и я был очарован этой беглой, но какой-то особенно радостной и ясной улыбкой, совершенно снявшей вымученную хмурость с его очень молодого лица.

– Профессор Новгородцев сказал мне, что вы много изучали разные трудно объяснимые мозговые заболевания. Это, знаете, очень чуткий человек, – всю жизнь буду помнить о нем с благодарностью... Я сейчас в плохом состоянии – меня преследуют галлюцинации, и нарастает какое-то дикое напряжение; кажется, что я вот-вот сойду с ума. Вдобавок бессонница и сильные боли в голове – вот тут, – и он показал на верхнюю часть затылка. – Разные врачи по-разному пробовали меня лечить – не помогло.

– Расскажите-ка мне историю вашего ранения, – потребовал я, и снова очаровательная беглая улыбка переродила его лицо.

– О, это вряд ли может иметь отношение к моей болезни. Я ранен осколком мины в сустав правой руки, но контузии никакой не было. Осколок разбил кость, ее вынули, потом будут делать пересадку кости, а пока рука болтается как плеть.

– Значит, ни при ранении, ни после никаких явлений контузии у вас не замечали?

– Нет, никаких.

– А когда у вас началось такое особое психическое состояние?

– Недавно, так месяца полтора... Да, пожалуй, еще в госпитале, где я лежал, у меня вместе с выздоровлением шло все увеличивающееся ощущение беспокойства, потом прошло, а теперь вот что получилось. Из госпиталя я уже два месяца с лишним как вышел.

– А теперь расскажите, почему, как вы сами считаете, возникло ваше заболевание? Какие ощущения и галлюцинации у вас происходят?

Лейтенант боролся с нарастающим смущением. Я поспешил ему помочь, строго заявив, что, если он хочет моей помощи, он должен дать мне в руки как можно больше сведений. Я не пророк и не знахарь, а ученый, которому для решения любого вопроса нужна определенная фактическая основа. Пусть не стесняется – у меня сегодня есть время – и расскажет все подробнее. Раненый справился постепенно с застенчивостью и начал рассказывать, вначале запинаясь и с усилием подбирая выражения, но потом привык к моему спокойному вниманию и изложил всю свою историю даже, я сказал бы, с художественным вкусом.

До войны лейтенант Леонтьев был скульптором, и я действительно вспомнил, что видел некоторые его работы на одной из выставок на Кузнецком. Это были преимущественно небольшие статуэтки спортсменов, танцовщиц и детей, выполненные просто, но с таким глубоким знанием природы движения и тела, которые присущи лишь подлинному таланту.

Художник и сам был порядочным спортсменом – пловцом. На одном из состязаний по плаванию он встретился с Ириной – девушкой, поразившей художника совершенной красотой тела. Любовь была взаимной. Ирина, в противоположность многим красивым девушкам, была простой и чуткой. Глаза лейтенанта сияли глубоким внутренним восторгом в то время, как он рассказывал о своей возлюбленной, и я очень живо, даже с каким-то намеком на зависть, представил себе эту прекрасную молодую пару. Нужно иметь сердце влюбленного и душу художника, чтобы так живо, скромно и коротко рассказать о любимой девушке и передать всю ясность и силу своей любви. Короче говоря, лейтенант совсем покорил меня и заодно очаровал своей Ириной.

С этой любовью, где гармонически сочетались восторг художника и радость влюбленного, к Леонтьеву пришло властное желание работы – приобщения всех людей к тому прекрасному чувству, которое было создано Ириной и им. Он решил сделать статую своей любимой и передать в ней весь блеск ее очарования, весь огонь бьющей ключом жизни, а не только создать холодный, отточенный символ прекрасного тела, подобный классическим образцам. Это вначале смутное желание постепенно оформилось и окрепло, пока наконец художник не был всецело захвачен своей идеей.

– Вы понимаете, профессор, – сказал он, наклоняясь ко мне, – в этой статуе было бы не только служение миру, не только моя идея, но и великая благодарность Ирине.

И я понял его.

Замысел художника оформился очень скоро: его любимая не разлучалась с ним, но Леонтьев долго не мог решить, какой материал взять ему для статуи. Призрачная белизна мрамора не годилась, так же не соответствовала его идее резкая смуглость бронзы. Другие сплавы или мертвили воображение, или были недолговечны, – художник же хотел сохранить векам расцвет красоты своей Ирины.

Решение пришло, когда художник познакомился с описаниями древнегреческих авторов, в которых упоминались не дошедшие до нашего времени статуи из слоновой кости. Слоновая кость – вот нужный ему материал, плотный, позволяющий выполнить мельчайшие детали – те детали, которые волшебством искусства создают впечатление живого тела. Наконец, цвет, совершенство поверхности и долговечная прочность, – слоновая кость стоила того, чтобы ее искать.

Зная, что отдельные куски кости могут быть склеены без следов соединений, художник посвятил около года на приобретение и подбор нужных кусков слоновой кости. Нужно сказать, что это был очень упорный труд: у нас в стране слоновая кость не в ходу. Возможно, что весь материал так и не был бы собран, если бы Леонтьев не добивался разрешения получить слоновую кость из-за границы. Побывав на обширном аукционе слоновой кости в Африка-Хауз в Лондоне, он быстро подобрал все нужное количество превосходного материала и вернулся в Москву, полный желания немедленно приступить к работе, однако сильная болезнь не позволила ему сразу сделать это, а затем разразилась война.

Война увела его далеко и от любимой, и от мира его чувств и идей. Он честно выполнил свой долг, храбро боролся за все дорогое ему в родной стране, но через два месяца снова очутился в Москве после тяжелого ранения. Здесь его встретила та же Ирина: ничего не изменилось в ней, только глубокая нежность к нему, раненному, еще ярче светилась в ее облике.

Прежние мечты с новой силой охватили художника, но теперь к ним примешивалась горечь сознания, что он с одной рукой не сможет создать статуи, а если и сможет, то, наверное, весь огонь его творческого порыва растворится в трудностях техники исполнения – исполнения убийственно медленного. Вместе с горечью этой беспомощности был и страх – грозная разрушающая сила современной войны только теперь по-настоящему была осознана. Страх не успеть выполнить своего замысла, не уловить, не остановить момента расцвета сияющей красоты Ирины уже в госпитале заставлял его часто беспокойно метаться по постели или не спать ночами в цепях бесконечных дум.

Мысль металась в поисках выхода, беспокойство все дальше проникало в глубину души, и росло нервное напряжение. Недели шли, и психическое возбуждение все развивалось, что-то поднималось со дна души, заставляя мозг напрягаться, и билось в поисках выхода, неосознанное, большое. Леонтьеву казалось, что он должен что-то вспомнить, и сразу откроется выход для бьющейся внутри силы, – тогда вернется прежняя ясная стройность мира. Он мало спал, мало ел, ему было трудно общаться с людьми. Сон был не настоящий – напряжение натянутой в мозгу струны и тут не покидало художника. Чаще вместо сна в полузабытьи скользили вереницы туманных мыслей-образов. Казалось, что еще немного – лопнет струна, вибрирующая в мозгу, и придет полное сумасшествие. Так после нескольких неудачных попыток с другими врачами Леонтьев пришел ко мне.

Я спросил, не было ли повторяющихся галлюцинаций, или, как он их называл, мыслеобразов. Лейтенант только покачал головой и сказал, что этот же вопрос ему задавали все другие врачи.

– Ну и что же из этого, – возразил я, – опорные точки у всех нас должны быть одинаковы, раз мы пользуемся одной наукой. Но я задам вам этот же вопрос по-другому: постарайтесь вспомнить, нет ли чего-нибудь во всех ваших видениях общего, какой-нибудь основной, связующей их идеи?

Леонтьев, недолго подумав, оживился и ответил коротко:

– Да, безусловно.

– Что же это?

– Мне кажется. Древняя Эллада.

– То есть вы хотите сказать, что все картины, проходящие в мыслях перед вами, как-то связаны с вашими представлениями об Элладе?

– Да, это верно, профессор.

– Хорошо, сосредоточьтесь, дайте спокойно течь вашим мыслям и расскажите мне для примера две-три из ваших галлюцинаций, постарайтесь наиболее яркие и законченные.

– Ярких много, а вот законченных нет, профессор. В том-то и дело, что любое видение для меня постепенно как бы растворяется в тумане, ускользает и обрывается.

– Это очень важно – то, что вы сказали, но об этом потом, а сейчас мне нужны примеры ваших мыслеобразов.

– Вот одно из особенно ярких: берег спокойного моря в ярком солнце. Топазовые волны медленно набегают на зеленоватый песок, и верхушки их почти достигают опушки небольшой рощицы темно-зеленых деревьев с густыми и широкими кронами. Налево низкая прибрежная равнина, расширяясь, уходит в синеватую даль, в которой смутно вырисовываются контуры множества небольших зданий. Направо от рощи круто поднимается высокий скалистый склон. На него, извиваясь, поднимается дорога, и эта же дорога чувствуется за деревьями рощи, позади нее... – Лейтенант замолк и посмотрел на меня с прежним виноватым выражением. – Видите, это все, что я могу сказать вам, профессор.

– Отлично, отлично, но, во-первых, откуда вы знаете, что это Эллада, а во-вторых, не похожи ли видения, подобные только что рассказанному, на картины художников, воспроизводящих Элладу и ее воображаемую жизнь?

– Я не могу сказать, почему я знаю, что это Эллада, но я знаю это твердо. И ни одно из этих видений не является отражением виденных мною картин на темы древнегреческой жизни. А в деталях есть и похожее, есть и не похожее на общие всем нам представления, сложившиеся по излюбленным художественным произведениям.

– Ну, сегодня не стоит больше утомлять вас. Расскажите еще какой-нибудь другой мыслеобраз ваших галлюцинаций, и довольно.

– Опять каменистый высокий склон, пышущий зноем. По нему поднимается узкая дорога, усыпанная горячей белой пылью. Ослепительный свет в мерцающей дымке нагретого воздуха. Высоко на ребре склона выделяются деревья, а за ними высится белое здание, охваченное поясом стройных колонн, как бы выпрямившихся гордо над кручей обрыва. И больше ничего.

Рассказы лейтенанта не дали мне ни одной трещины в стене неизвестного, за которую можно было бы зацепиться мыслью. Я распрощался с моим новым пациентом без чувства уверенности в том, что я действительно смогу ему помочь, и обещал дня через два, обдумав сообщенное им, позвонить ему.

Следующие два дня я был очень занят, и то ли вследствие усталости мозга, то ли потому, что заключение еще не созрело, я не имел никакого суждения о болезни Леонтьева. Однако назначенный срок кончился, и вечером я с чувством вины взялся за трубку телефона. Леонтьев был дома, и мне досадно было слышать, какая надежда сквозила в тоне его вопроса. Я сказал, что не мог еще в куче других дел как следует подумать, а потому позвоню еще через несколько дней, и спросил, видел ли он еще что-нибудь.

– Конечно, очень многое, профессор, – ответил Леонтьев.

Я попросил передать тут же по телефону наиболее яркое видение. И вот что он рассказал:

– Высоко над морем находится большое белое здание, и кажется, что портик его с шестью высокими колоннами опасно выдвинут вперед над обрывом. В стороны от портика разбегаются белые колоннады, полускрытые яркой зеленью деревьев. К портику ведет широкая белая лестница, обрамленная парапетом из мраморных глыб, пригнанных с геометрической точностью. Верхний край парапета плавно закруглен, и под ним бегут четкие барельефы движущихся обнаженных фигур. На каждом уступе широкая площадка, обсаженная кипарисами, и на ней статуи. Я не могу разглядеть эти статуи: глаза режет блеск ослепительного солнца на мраморных ступенях, резкие тени деревьев пересекают площадку...

Кончив разговор, я откинулся в кресле, размышляя, и долго думал над странным случаем, представшим передо мной. Не нужно передавать вам всех моих попыток разрешения задачи. Они так же неинтересны, как и обычная цепь фактов нашего повседневного существования; неинтересны, пока не случится что-то яркое, вдруг изменяющее все.

Яркое и случилось. Ток мыслей замкнулся мгновенной вспышкой, в которой пришло сознание, что виденные художником в его бредовых картинах отрывки представляют собою кусочки одного целого в его постепенном развитии... А если это так, то... неужели я встретился с примером памяти поколений, сохранившейся и выступившей из веков именно в этом человеке? Весь захваченный своим предположением, я продолжал нанизывать известные мне факты на внезапно появившуюся нить. Леонтьев жаловался на боли в верхней части затылка, а именно там, по моим представлениям, в задних областях больших полушарий, гнездятся наиболее древние связи – ячейки памяти. Очевидно, под влиянием огромного душевного напряжения из недр мозга начали проступать древние отпечатки, скрытые под всем богатством памяти его личной жизни. И его навязчивое ощущение усилия вспомнить что-то, без сомнения, было отзвуком подсознательного скольжения мысли по непроявленным отпечаткам памяти. Как у художника, зрительная память у него была необыкновенно сильно развита, следовательно, проявляющиеся кусочки отражались в мышлении в виде картин.

Найдя себе точку опоры, я продолжал еще и еще подкреплять свою догадку, но прервал рассуждения и с волнением взялся снова за телефон. Если мои рассуждения верны, то я сейчас услышу от Леонтьева именно то, что и нужно услышать. Если не услышу, все неверно и снова впереди гладкая, непроницаемая стена неизвестного. Я забыл даже о позднем времени. Леонтьев по обыкновению не спал и сразу подошел к телефону.

– Это вы, профессор, – услышал я в трубку его по-обычному напряженный голос, – значит, вы что-то решили?

– Вот что, дорогой мой, известна ли вам ваша родословная?

– О, сколько раз меня уже спрашивали об этом! Насколько я знаю, у нас в роду нет сумасшедших и пьяниц.

– Бросьте сумасшедших, мне совсем не то требуется. Знаете ли вы, кто по национальности были ваши предки, откуда они, из какой страны? Вы, должно быть, южанин!

– Это так, профессор, но я не могу понять, как...

– Объясню потом, не перебивайте меня! Так кто же у вас в роду южанин?

– Я не знатная персона и точной генеалогии не имею. Знаю только, что родители моего деда оба были родом с острова Кипра. Но это было очень давно, а дед переселился в Грецию, а оттуда в Россию, в Крым. Я и сам крымчак по месту рождения. Но зачем это вам нужно, профессор?

– Увидите, если моя догадка верна, – не скрывая своей радости, ответил я, договорился с Леонтьевым о приеме на завтра и повесил трубку.

Лежа в постели, я еще долго размышлял. Задача была ясна, и диагноз верен, теперь нужно было усилить и продолжить проявление памяти поколений до какого-то важного для Леонтьева предела. Но что это за предел, Леонтьев, конечно, не знал, и я тоже не мог догадаться. Уже засыпая, я решил, что будущее само покажет. На следующий день в том же кабинете и в прежней позе сидел Леонтьев. Его бледное лицо уже не было хмурым, и он безотрывно следил глазами за мной, пока я расхаживал по кабинету и посвящал его в свою теорию. Кончив, я опустился в кресло за столом, а он сидел в глубокой задумчивости. Я пошевелился, и он вздрогнул, затем, упорно глядя мне в глаза, спросил:

– А не думаете ли вы, профессор, что и самая идея статуи из слоновой кости не случайно возникла именно у меня?

– Что ж, может быть, – коротко ответил я, не желая отвлекаться от пришедшего мне в голову способа дальнейшего выяснения воспоминаний Леонтьева.

– А не имеет ли то, что я должен вспомнить, отношения к моей статуе? – продолжал настаивать художник.

– О, вот это очень вероятно, – сразу отозвался я, так как слова художника как бы поставили точку в мыслях.

Загоревшиеся глаза Леонтьева показали, как сильно подействовала на него моя догадка. Может быть, он инстинктивно чувствовал правильность пути к разрешению загадки и сам уже помогал мне в поисках.

Мы условились, что художник постарается немедленно изолироваться от всех внешних воздействий. Запершись в своей квартире, он в полутьме будет стараться сосредоточиться на своих видениях, а когда картины будут исчезать, попробует их снова вызвать мыслями о своей статуе. Не бороться с ощущением необходимости что-то вспомнить, а, наоборот, усиливать его, возбуждая память некоторыми особыми приемами по моим указаниям. В усилиях вспомнить нервное возбуждение может достичь опасного предела, но на этот риск придется пойти. О видениях и о своем состоянии Леонтьев будет сообщать мне по телефону вечером.

На этот раз лейтенант заторопился домой. Провожая глазами его стройную фигуру, я еще раз подумал о редкой привлекательности этого человека, который неведомо как стал мне дорог. Вечером, против ожидания, звонка не последовало. Слегка беспокоясь, я собирался уже позвонить сам, но раздумал, решив не мешать одинокому сосредоточению своего пациента. Однако где-то внутри меня грызло сомнение в безопасности изобретенной мной системы лечения, и, когда на следующий вечер зазвонил телефон, я посмотрел на противный аппарат с облегчением.

– Дорогой профессор, вы, наверное, правы... Я вошел, – без предисловия сообщил мне Леонтьев, и в голосе его как будто не чувствовалось нездоровой напряженности.

– Что такое, куда вошли? – не понял я.

– Да в этот дом или дворец, ну, в то белое здание на обрыве, – торопясь, говорил художник. – Конечно, все эти запомнившиеся мне так отчетливо картины постепенно вводят одна в другую. Теперь я вижу, что внутри этого здания. Это большая комната или зал. Вместо двери – широко распахнутая медная решетка. Медные же листы выстилают пол. Окон нет, вместо них широкие аркады вверху. Через них струится ровный свет без теней. Здесь много статуй и других каких-то вещей, но я не мог их разглядеть: ясно они не видны. У стены, противоположной решетке, в центре главной оси зала – низкая широкая аркада, в которую видны густые верхушки сосен и сверкающее через них небо. У этой аркады еще белая статуя, и рядом какие-то столики и сосуды... О бог мой, сейчас понял: ведь это мастерская скульпторов! До свидания, профессор!

Трубка глухо щелкнула. Я, пожалуй, не меньше самого художника горел нетерпением узнать побольше, отчетливо сознавая необычайность встреченного мною. Но как ученый я был обучен терпению и мог по-прежнему заниматься своими делами, несмотря на то что телефон молчал два следующих вечера. Звонок раздался рано утром, когда я только еще собирался начинать трудовой день и не ждал никакого сообщения от Леонтьева. Художник устало попросил меня сразу же приехать к нему, если смогу.

– Я, кажется, кончил свои странствования по древнему миру, ничего не могу понять, профессор, и очень боюсь... – Он не договорил.

– Хорошо, постараюсь, ждите: или приеду, или позвоню, – поспешно согласился я.

Обеспечив себе свободное утро, я поехал на Таганку и не без труда разыскал красивый небольшой дом с башенкой, расположившийся на бугре, в садике, глубоко запрятанном в изломе улицы.

Я позвонил и сейчас же был радостно встречен самим Леонтьевым. Художник быстро ввел меня в свою комнату, весьма простую, без всякого нарочитого беспорядка во вкусах и привычках, почему-то принятого людьми искусства.

Окно, завешенное толстым ковром, не давало света. Маленькая лампочка, закрытая чем-то голубым, едва давала возможность различать предметы. Я усмехнулся, увидев, с какой точностью были выполнены все мои указания.

– Зажгите же свет, ни черта не видно.

– Если можно, то не нужно зажигать, профессор, – робко попросил мой пациент, – я боюсь, вдруг опять не то, боюсь потерять свою сосредоточенность. Сосредоточиться заново у меня уже не хватит сил.

Я, разумеется, согласился, и Леонтьев, откинув голубое покрывало с лампочки, усадил меня на широкой тахте и сел сам. Даже в скудном свете я мог увидеть, как ввалились и бледны его щеки и увеличились блестящие глаза.

– Ну, рассказывайте, – подбодрил я художника, вытаскивая папиросы и внимательно следя за его лицом.

Леонтьев медленно потянулся к столику, взял с него лист бумаги и молча подал мне. Большой лист был покрыт неровными строчками непонятных знаков. Какие-то крестики, уголки, дуги и восьмерки, не написанные, а скорее старательно зарисованные, шли группами, очевидно, образуя отдельные слова. Я в общих чертах имел представление о разных алфавитах, как древних, так и современных, но никогда ничего похожего не видел. Сверху были написаны две короткие строчки, по-видимому обозначавшие заглавие.

Я долго смотрел на страницу неведомых письмен, и предчувствие необыкновенного и интересного постепенно охватывало меня, то замечательное ощущение порога неизвестности, знакомое всякому, сделавшему какое-либо большое открытие. Вскинув глаза на художника, я увидел, что он безотрывно следит за мной, – даже губы его полуоткрылись, придавая лицу ребячески внимательное выражение.

– Вы – понимаете что-нибудь, профессор? – тревожно спросил Леонтьев.

– Конечно, ничего, – прямо ответил я, – но надеюсь понять после ваших разъяснений.

– О, это все та же цепь видений. Помните, я звонил вам и рассказывал о внутренности здания? Во время разговора с вами я сообразил, что это мастерская скульптора или художественная школа. Еще лишняя связь с моей мечтой поразила меня, и я поспешил снова вернуться к галлюцинациям, уже понимая в них какую-то определенную линию, какой-то смысл, который я и должен был, наверное, разгадать.

Еще и еще я поддавался своим видениям, усиливая их и сосредоточиваясь по вашим указаниям, но все остальные картины, ранее мелькавшие передо мной, или снова исчезали, или как-то стушевались, сделались невнятными. Как только наступал момент появления самых отчетливых и долгих видений, неизменно возвращался зал в белом здании, художественная мастерская. Больше ничего я не мог увидеть и начал уже приходить в отчаяние. Ощущение замкнутости воспоминания, о котором вы говорили, не приходило.

Вдруг я подметил, что одна часть комнаты постепенно, с каждым новым видением, становится все отчетливее, и понял: продолжение мысленных картин нужно было искать только внутри скульптурной мастерской – дальше мои видения уже не шли. Как я ни старался, так сказать, выйти из пределов мастерской скульптора, ничего другого не мог увидеть.

Но все отчетливее становилась правая сторона стены против решетки, там, где было широкое и низкое окно – арка. Видение гасло, снова появлялось, и с каждым разом я мог увидеть все больше подробностей.

Слева четким силуэтом на фоне сосен и неба, видимых сквозь аркаду, выделялась небольшая статуя, в половину человеческого роста, сделанная из слоновой кости. Я очень старался ее рассмотреть, но она не становилась постепенно яснее, а, наоборот, гасла. Так же угасла новая подробность, сначала ставшая более отчетливой, чем статуя, – низкая и длинная ванна из серого камня, налитая почти до краев какой-то темной жидкостью. В этой ванне смутно виднелись очертания скульптурной фигуры, как бы обнаженного тела, утопленного в темной жидкости.

Но и эта деталь стушевалась, а рядом с ванной выявился широкий стол с толстой каменной плитой сверху и длинным сиденьем вроде лавки перед ним из желтого, гладко отполированного дерева. На столе в беспорядке лежали палочки, свертки и другие предметы, в которых, я могу поручиться за это, узнал некоторые скульптурные инструменты, похожие на те, которыми сам привык пользоваться. Ближе к правому углу стола лежала квадратная плита или толстый лист из гладкой меди без всяких украшений, покрытый какими-то знаками.

Этот лист становился все отчетливее, и, наконец, все видение сосредоточилось на этом листе меди. Отчетливо стояла передо мной его позеленевшая поверхность с вырезанными на ней значками. Ничего не понимая, я все-таки чутьем, интуитивно сообразил, что в этом месте конец серии мысленных картин, замыкание цепи видений, по вашему предположению. Томимый неясной тревогой, я стал зарисовывать знаки медной плиты. Вот видите, профессор, – гибкие его пальцы перебрали целый ворох листков, – нужно было снова и снова начинать. Видение потухло и иногда часами не возвращалось вновь, но я терпеливо ждал, пока не смог составить вот этот лист, который у вас в руках. Левая рука у меня еще не совсем приспособилась, и дело шло медленно. А сейчас я больше ничего не вижу, усталость, стало все безразлично... Только уснуть никак не могу, боюсь смутно и упорно какой-то ошибки. Я не вижу связи с собой в этих замысловатых знаках. Раньше я чувствовал ее очень резко – скульптуры, статуя из слоновой кости, – а сейчас опять ничего не понимаю. Что же это все, профессор?

– Вот что, – отвечал я, весь дрожа от сильного волнения, – примите-ка дозу снотворного – я приготовил на случай, если вы переборщите с вашими видениями. Вы заснете – это вам больше всего нужно, – а я заберу лист, и к вечеру мы получим представление, что все это значит. Действительно, ваши галлюцинации пришли к концу. Я не понимаю еще всего, но думаю, что вы вспомнили наконец то, что вам нужно... Вот только неожиданные диковинные письмена... Еще раз спрошу: совершенно ли вы уверены, что ваши видения – Эллада или, скажем, только как-то с ней связаны?

– Я говорил вам, профессор, я не могу объяснить почему, но уверен: видел Элладу, или, правильнее сказать, кусочки ее.

– Отлично, теперь старайтесь уснуть, а потом долой все эти затворнические шторы, милый мой, вы вернетесь в жизнь! Ну, довольно, довольно! – прервал я дальнейшие вопросы художника и быстро вышел, унося таинственный лист.

Еще немного терпения, соображал я, направляясь к трамваю, и все должно решиться. Или это действительно вырванная из глубины прошлого запись чего-то важного, или... бредовая чепуха. Нет, на последнее не похоже. Одни и те же знаки часто повторяются, группы неравного количества знаков разделены промежутками, вверху, очевидно, заголовок. Нет, в бреду такой штуки не напишешь. «Итак, раз художник уверен, что это Эллада, нужно к эллинисту. Кто у нас в Москве самый крупный спец по этой части?» – продолжал я свои рассуждения, но никак не мог никого вспомнить. У себя дома с помощью справочника научных работников, календаря академии и презренного телефона я узнал нужного мне человека и немедленно позвонил ему. Повезло, он оказался дома.

Не далее как через сорок минут я раскуривал очередную папиросу в его кабинете, в то время как ученый впился взглядом в поданный мною лист с таинственными знаками.

– Где вы взяли, вернее, списали это? – воскликнул эллинист, пронизывая меня прищуренными блестящими глазками.

– Я все расскажу вам без утайки, только прежде, ради всего святого, объясните мне, что это такое?

Ученый нетерпеливо вздохнул и снова склонился над листом, говоря размеренным, без интонации голосом:

– Принесенный вами отрывок написан так называемыми кипрскими письменами, слоговой азбукой, справа налево, как раньше писали в Элладе. Этими письменами написано на эолийском наречии древнегреческого языка. Поэтому я затрудняюсь быстро перевести весь отрывок. Вот заглавная строчка – да, это интересно! – состоит из трех слов: вверху – малактер элефантос. Под ними внизу – зитос. Первые два слова означают буквально «смягчитель слоновой кости», а в переносном значении: мастер слоновой кости. Наше название «мастер» тоже происходит от этого корня. Зитос – особая неизвестная жидкость – средство для размягчения слоновой кости. Вы знаете, что в Древней Элладе художники знали секрет делать слоновую кость мягкой, как воск, и благодаря этому лепили из нее весьма совершенные произведения, которые после затвердевали, опять становясь обычной слоновой костью? Этот секрет потом был безвозвратно утрачен, и никто до сих пор...

– О черт побери, все понял! – вскочив со стула, закричал я. Увидев испуганно-недоумевающее лицо ученого, спохватился и поспешно добавил: – Простите, бога ради, но это очень важно для меня, а главное – для моего пациента. Не можете ли вы мне сейчас же передать, хотя бы в самых общих чертах, содержание дальнейшего?

Эллинист пожал плечами и не ответил. Однако я видел, что его глаза бегают по строчкам листа, и постарался застыть в кресле, сдерживая волнение и накипавшую бешеную радость. После нескольких, казавшихся очень долгими минут ученый сказал:

– Насколько я могу разобрать без специальных справок, здесь записан химический рецепт, но названия веществ нужно будет особо истолковать. Ну, тут сказано о морской воде, затем о порошке цинны и каком-то масле Посейдона и так далее. Наверное, это и есть рецепт того средства, о котором я сейчас вам говорил. Это очень важно, – заключил эллинист.

Тон его голоса показался мне слишком сухим при громадном значении его слов. Но так или иначе, все было ясно. На медной плите, то есть здесь, на листе, был записан рецепт средства для размягчения слоновой кости. Художник вспомнил наконец его через десятки поколений, и действительно теперь он сможет создать статую Ирины, просто вылепив ее!

Ученый выжидательно смотрел на меня. Полный торжества и волнения, я поднялся и тут же рассказал ему историю своего пациента и кое-что из своей теории. Когда я кончил, выражение недоверчивого изумления окончательно исчезло с лица эллиниста. Маленькие глазки стали совсем добрыми и, пожалуй, слишком влажными. Выходя из его кабинета, я увидел, как ученый уже рылся в книжных шкафах, быстро извлекая книгу за книгой. Спокойный, что обещанный перевод листа будет сделан так быстро, как это только будет возможно, я с ощущением праздничной радости мира отправился по своим обычным делам.

Ощущение покоя и счастье одержавшего победу разума не оставляли меня и в привычной тишине моего кабинета. Но нетерпение скорее сообщить все ставшее таким ясным художнику заставило меня сразу же позвонить ему. Он, видимо, дожидался моего звонка и на мое приглашение немедленно приехать ко мне быстро ответил:

– Сейчас еду!

Мне очень живо запомнилось в этот вечер изможденное лицо Леонтьева с резкими тенями от настольной лампы и его внимательные глаза, с пробегающими в них искрами изумления, радости и торжества.

– Так я открыл, нет, вспомнил, утраченный секрет древних мастеров? – взволнованно воскликнул художник, все еще не веря случившемуся. – Но как я мог это сделать?

Я объяснил ему, что точных данных наука еще не имеет, но, по-видимому, в предыдущих поколениях его предков были мастера, знавшие этот секрет. Долгая работа и важное значение этого рецепта обусловили то, что в памяти одного из его предков образовались какие-то очень прочные связи, закрепившиеся для передачи в механизме наследственности.

Эти связи, хранясь под спудом его личной памяти, возникли и у него, Леонтьева. Таким образом, здесь чудесно только одно – замечательное совпадение проявления древней памяти и важности эллинского секрета именно для него, тоже ставшего скульптором, как и его предки. Очень большое желание создать статую Ирины, воля и напряжение всех сил помогли ему вызвать из области подсознательного картины древней зрительной памяти. Сам того не зная, он все время чувствовал, что знает именно то, что так для него необходимо. Конец разъяснения художник слушал уже рассеянно, кивая головой и как бы стараясь дать мне понять, что он уже все понял. Едва я кончил, как последовал быстрый вопрос:

– Значит, когда ученый сделает перевод, у меня будет рецепт этого средства, профессор? Вы вполне уверены в этом?

Мне трудно передать радость и волнение художника после моего утвердительного ответа.

– Подумайте только! Теперь я и с одной рукой выполню свою мечту, свою цель... – И его длинные пальцы зашевелились, как бы уже обрабатывая волшебный материал мягкой слоновой кости. – Теперь, завтра... – Голос его задрожал. – И это дали мне вы, профессор, ваша наука...

Художник вскочил и схватил меня за руку, потянулся ко мне, как ребенок к отцу, но устыдился своего порыва, отвернулся, сел и опустил голову на здоровую руку, на стол. Плечи его слегка вздрагивали. Я вышел в другую комнату, сам взволнованный до глубины души, и сел там, покуривая...

На следующий день я снова увиделся с художником у эллиниста, сделавшего перевод записи, содержавшей точный рецепт утерянного секрета. После этого я расстался со своим пациентом и принялся наверстывать некоторые упущенные за это время дела, стараясь вместе с тем составить полный отчет со всеми возможными объяснениями о встреченном необычайном случае.

Дни шли, весенние сменились летними, незаметно подошла осень. Я сильно устал от большой нагрузки, годы как-никак давали себя знать; немного прихворнул и отсиживался дома. Неожиданно ко мне явились двое молодых людей. Я сразу узнал Леонтьева и угадал его Ирину. Рука художника еще висела на перевязи, но это был уже совсем другой человек, и я редко встречал на чьем-либо лице столько ясности и доброты. Про Ирину я скажу только, что она стоила безумной любви художника и всех наших трудов в поисках эллинского секрета.

Ирина крепко поцеловала меня, молча глядя мне в глаза, и, право же, я был больше тронут этой безмолвной благодарностью, чем тысячей дифирамбов.

Леонтьев, волнуясь, сказал, что статуя уже готова, он посвящает ее науке и мне как дань спасенного спасителю, чувства – разуму и очень хочет показать ее мне. Ну, статую я видел. Описывать ее не берусь – это будет сделано специалистами. Как анатом, я увидел в ней то самое высшее совершенство целесообразности, что все вы назовете красотой, в которую любовь автора вложила радостное и легкое движение. Словом, от статуи не хотелось уходить. Долго еще перед глазами стояла эта изумительно прекрасная женщина как доказательство всей силы власти Формы – тонкого счастья красоты, общего для всех людей».

1942-1943 гг.

Пять картин.

Фантастические рассказы.

Крес – оператор головной антарктической станции ППВ – склонился над графиком, когда голос друга позвал его из глубины экрана. Обрадованный и немного ошеломленный внезапностью, он всматривался в лицо школьного товарища. Такой же – и не такой… Они всегда в чем-то изменяются, возвращаясь из далей космоса. Это не штрихи резца времени, неизбежно оттеняющие лица оседлых жителей Земли.

Что-то как бы оттиснутое на самой сущности человека, отчего иначе складывается улыбка и смотрят глаза.

– Не ждал тебя так скоро. Всего два дня, как показывали ваше прибытие. Почему вы сели на старинный космодром Байконур вместо Эль-Хомры?

– Расскажу после. Меня включили на четыре минуты – узнать шифр твоего гостевого канала.

Крес назвал необходимые цифры и добавил:

– Мы можем увидеться сегодня же в двадцать часов по среднепланетному Восточного полушария. Подошла моя очередь посмотреть пять картин, а ты их тоже не видел. Мне откроют гостевой канал, хоть это и совпало с дежурством в направляющей башне. Кстати, увидишь еще двух старых друзей. Я пригласил нашего Алька – он так и остался художником. И еще будет Та…

– Она уже вернулась с Пяти Темных Звезд? И ты все еще продолжаешь называть ее по-школьному? А где же Не Та?

– И ее увидишь, потому что она, ее группа, нашла пять картин. Она даст объяснения на выставке в Совете звездоплавания.

Скупо отмеренные минуты истекли. Крес вернулся к графику транспортировки. Громадность задачи не смущала его, участвовавшего в затоплении пустынь Калахари и Намиб в Южной Африке. Теперь предстояло перебросить целое море пресной воды на материк Австралии. Там сотни лет назад нерасчетливое орошение пустынь подземными водами привело к массовому засолению почв, а недра материка могли дать лишь сильно минерализованный кипяток.

Опреснение морской воды не составляло проблемы, но ядовитая дистиллированная вода должна была подвергаться сложной химической обработке. Давно стало известно, как много веществ, хоть и в самых ничтожных количествах, было растворено в сложной структуре воды – минерала, когда-то считавшегося самым простым. Без этих веществ вода не могла служить жизни, а колоссальные ее количества, нужные для орошения целого материка, требовали столько труда, что не оправдывались ни земледелием, ни скотоводством Австралии.

Как всегда, выход из тупика нашелся раньше, чем думали, и в неожиданном направлении. Изобрели способ переноса водяных молекул в потоках заряженных частиц. Создавалось нечто вроде ураганного ветра, поднимавшегося исполинской дугой в стратосферу и переносившего любые количества воды. А здесь, на ледяном щите антарктического материка, небольшая термоядерная станция давала кубические километры пресной воды.

Совет экономики планеты торжествовал, что отказался в свое время от проекта растопления антарктических льдов и повышения уровня океанов. Незачем было мешать пресную воду с соленой, когда теперь стало возможным излить любое ее количество в любую точку планеты. После промывки засоленной почвы Австралии предстояло затопление Сахары, промывка Большой Соляной пустыни Ирана, создание пресноводных озер-морей в Центральной Азии.

Крес соединился со станцией, запрятанной глубоко в толще льда. Все было готово для создания заряженного потока. Непередаваемо низкое гудение излучателей затрудняло разговор даже в хорошо изолированном помещении главного пульта. Крес включил сигналы предупреждения.

Через пятнадцать минут полоса атмосферы между Антарктикой и Австралией в две тысячи километров шириной станет опасной для самолетов на высоте теплой зоны стратосферы. Западная часть австралийского материка, и без того обезлюдевшая, была эвакуирована несколько дней назад.

Крес еще раз проверил настройку и вошел в крохотную кабинку, молниеносно взвившуюся на 1600-метровую башню наблюдения. Некогда люди старались упрятать все наиболее важное под землю – отголосок эпох опасностей и войн. Теперь большинство наблюдательных и управленческих постов находилось на высоких башнях. Считалось, что человек, вознесенный над землей, лучше чувствует себя и как бы стягивается в узел напряжения и внимания.

Комната на башне раскачивалась, но не дрожала под нескончаемым ветром Антарктики. Гасители вибраций надежно охраняли человека и его приборы. Крес удобно уселся, окинув взглядом четыре больших экрана. В двух крайних виднелись похожие на медленно качавшиеся цветы направляющие башни на островах Макуори и Принца Эдуарда. Их отделяло от Креса больше четырех тысяч километров. Кривизна земной поверхности не позволяла на таком расстоянии увидеть даже высочайшую гору мира – Джомолунгму, но сеть спутников-реле, вращавшихся синхронно с планетой, обеспечивала любую дальность телепередач.

Долгий вибрирующий сигнал, и башня все же вздрогнула. Крес всем существом почувствовал, как ураганный поток воздуха понесся над голубым озером растопленного льда, подхватывая воду и взмывая вверх с нарастающей скоростью.

Через несколько минут животворный ливень обрушится на пустыни Западной Австралии. Одна за другой башни сообщали о прохождении потока. Макуори, Тасмания, Балларат, Мосгрейв… Замыкающая башня на Гранитах докладывает о разрядке потока. Непрерывный каскад льет с неба над половиной материка. Лишь в конце дежурства можно будет снизить интенсивность наполовину, меньше нельзя. Еще не достигнута возможность работы на любом режиме.

Крес оглядел ленты графиков, медленно проползавшие в окошечках приборов. Мелодично и ритмически пели охранители-автоматы. Все хорошо! И оператор переключил боковые экраны на свой личный канал. Ровно в двадцать часов его приветствовали возникшие на экранах друзья.

Только что вернувшийся звездолетчик Ниокан, художник Альк со своей ласковой и беспомощной повадкой удивленного ребенка. Круглолицая Та с контрастом смешливо приподнятых уголков губ и тревожно сосредоточенных глаз. Едва успели они рассмотреть друг друга и обменяться несколькими словами, как на четвертом экране появилась Не Та. Она стояла в круглом помещении под сверкавшим тысячегранником многоканального приемника ТВФ. Это была запись, сделанная около двух месяцев тому назад, и Не Та, конечно, не могла увидеть своих друзей. Она не изменилась. Может быть, стали немного резче ее аскетические черты и ярче горящие глаза библейской пророчицы.

Исследовательница древнего искусства не скрывала своего счастья. Действительно, найти среди миллиардов произведений живописи, накопившихся за столетия всеобщего мира на планете, когда ничто не могло разрушить творения искусства, нужные картины было исключительной удачей.

В прошлом искусство сильно отставало от жизни. Было поразительно, с каким упорством художники на пороге выхода людей в космос продолжали писать свои ландшафты и натюрморты или забавлялись пустяковыми открытиями в перспективе или игре цветов, которые временами достигали полного отрицания содержания и формы. Годы поисков не помогли найти даже одной-единственной космической картины, написанной по канонам того времени – на холсте, прочными минеральными красками на масляной основе.

Было известно множество черно-белых графических изображений, служивших иллюстрациями древних книг о будущем, которые считались второсортной беллетристикой и печатались на самой скверной бумаге, не позволявшей давать хорошие репродукции и рассыпавшейся в прах через тридцать лет. Только обложки этих дешевых книг печатались в красках, и для них создавались цветные иллюстрации – видимо, единственный вид спроса на фантазии о далеких мирах.

Ни музеи, ни специальные художественные издания не занимались подобными картинами, очевидно, весьма низко оценивая этот круг человеческих мечтаний. Это было тем более поразительно, что как раз в этот период истории художники создали колоссальное количество нелепых произведений. Орнаментальное искусство, соответственно распространившимся психосдвигам, вдруг стало расцениваться как выражение глубочайших идей под названием абстрактной живописи или скульптуры. В подобную же форму облекалось множество подделок под искусство, ибо в те времена жило множество людей с плохо развитым вкусом, но гнавшихся за так называемой модой, то есть массовыми увлечениями в музыке, одежде, искусстве и даже облике человека.

Не сразу было понято, что дробление и искажение формы, перспективы и цветопереходов представляют собою закономерное в шизоидной психике стремление к извращению окружающей реальности. За это время миллионы нелепейших картин и чудовищных скульптур, больше похожих на обломки утилитарных деталей, заполонили музеи наравне с произведениями противоположных направлений – ничем не прошибаемого натуралистического плана. Среди них потонули картины и скульптуры подлинных художников, искателей новых выражений человеческого духа в наступающую новую историческую эру.

Наконец, перебирая микрофильмы старых альбомов, исследователи нашли художника, специально посвятившего себя космосу.

Эксперты разошлись во мнениях относительно его имени. Некоторые думали, что это был «сокол» – русское название хищной птицы. Другие основывали имя на другом русском слове – «сок», означавшем жидкость из растений или плодов.

Не Та упорно продолжала поиски, и так были найдены пять картин.

Находка вызвала живейший интерес – был найден единственный русский художник космоса, творивший в самом начале космической эры.

Ему дали нежное прозвище «Сокол Русский», и планета смотрела теперь на цветные электронные репродукции пяти картин.

Сопровожденные объяснениями Не Той пять картин явились на экран во всем блеске своих красок.

На первой картине белый след быстро несущегося звездолета прорезал угрожающе фиолетовое, исчерченное пурпуром небо планеты Венеры. Бледные зелено-голубые огни электрических бурь неистовствовали над фиолетовым океаном.

Вторая и третья картины изображали различные аспекты планеты двойной звезды – красного гиганта и голубого карлика.

Резкие колебания температуры делали невозможной жизнь земного типа, но она тем не менее существовала в виде кремневых кристаллов. Одна картина показывала красное солнце, другая – голубое и дисковидный звездолет с Земли, проникший в мир двойного солнца и кристаллической жизни.

Четвертая картина была посвящена первой встрече земных людей и мыслящих существ другого мира.

Художник не попытался изобразить эти существа, вероятно, потому, что тогда господствовали взгляды о множественности форм мыслящей материи. Он написал встречу с творением инопланетной цивилизации – гигантским электронным мозгом, управляющим работой автоматических устройств планеты.

Пятая, и последняя, картина изображала автоматическую станцию, заброшенную на пробу атмосферы Сатурна, на кольцо планеты среди осколков скал – остатков спутников, разорванных ее притяжением.

Медленная череда древних картин повторилась еще раз. Затем экран показал отдельные детали живописи и угас, предоставив зрителям по-своему пережить встречу с картинами русского художника.

– Что поразило меня больше всего – это буйство воображения! – воскликнула Та. – Ведь они еще ничего на могли видеть в космосе, исключая своей собственной планеты, конечно, да еще Луны. Но смотрите, как многое здесь передано верно. Какое вдохновение мог получить этот землянин, который не был никогда на других планетах, и он мог написать на картине то, что реально люди увидели лишь сотни лет спустя!

– Я также удивлен, – присоединился Альк. – Особенно когда я понял, что это было тогда, когда человек уже потерял свое первобытное чувство восприятия… И в то же время еще не достиг синтеза эмоций и интеллекта.

– Но я могу понять, – возразил Крес. – Человеческий мозг, отражая необъятные просторы космоса, инстинктивно схватывал его законы, воспроизводя их в изобразительном искусстве. Вот и вышло, что художник предугадал изумрудные оттенки дисперсного сияния ледяных просторов Сатурна, так же как лиловое небо Венеры и ее электрические бури.

– Научная фантастика того времени показала еще более поразительную способность видеть то, что еще не видели тогда, – задумчиво заметил Ниокан.

– И все же ни одна из пяти картин не передает ощущения первой высадки на неизвестную планету. Я подразумеваю восторг ожидания плюс тревогу возможной опасности, вероятность ужасного разочарования.

– Особенно если ожидаете встречу с разумной жизнью, – вмешалась Та.

– О да, когда вам мерещатся строения и мосты в горах и оврагах или каналы и поля на равнинах. И чем ближе вы подходите, тем яснее становится, что эти дела рук человеческих – иллюзия, игра перенапряженного воображения.

– Или вспомните особенные, странные планеты, на которых даже облака кажутся угрожающе нацеленными на вас копьями. Плотный туман вьется гигантским драконом и смотрит на вас упорно и слепо, скрывая под собой мрачные, зловеще выглядевшие горы. – И Та опустила голову, как бы вспомнив темные планеты, впечатления от которых еще не стерла сияющая, прекрасная Земля.

– Главное все же, – заметил Ниокан, – это общее чувство бесконечности космоса тут, рядом, за порогом нашего земного дома.

– Действительно, нет предела нашему желанию исследовать его бездны, ни границ этого исследования. Разнообразие Вселенной неисчерпаемо! – спокойно заметил Крес.

Его три друга ответили жестом согласия.

– Очевидно, наши предки в начале Космической эры еще не развили то очень реальное восприятие невероятного, которое простирается повсюду в необъятных просторах Вселенной, – начал Ниокан, – даже у нас оно подавляет слабовольных, причиняя агорафобию.

– Я не думаю, – возразила Та. – Вспомните наших пещерных предков, которые смотрели на бесконечную непознанную планету, в которой исчезали и растворялись индивидуальные жизни. Где тогда была для них граница мира? Лишь тысячелетия позднее древние греки изобрели их, заключили в них свой мир и определили тем самым его познаваемость…

Последние слова потонули в громовом эхе резкого звука.

– До свидания, друзья! – закричал Крес, выключая гостевой канал.

Башня задрожала, а на боковых экранах возникли озабоченные лица тасманского и кергуэленского операторов.

– Внезапный ураган? – поспешно предположил Крес.

– Да, на высоте около пяти километров, – ответил тасманец.

– Отлично! Это не нарушит режим операции, – удовлетворенно сказал Крес.

– Надо снять жесткость башен. – И тасманец закрепил свои предохранительные лямки.

Крес повторил его действия и нажал на большой красный рычаг.

Вибрация прекратилась.

Подобно спелому колосу ржи, башня нагнулась, припадая к земле, качаясь упруго надо льдами, смутно белевшими сквозь мглу бури. Оператор приспособил свое сиденье к наклону башни. На неукрощенной ледяной шапке Антарктики такие внезапные бури продолжались недолго.

* * *

Крес усилил подачу направляющего тока и терпеливо ждал окончания бури, стараясь представить себе людей прошлого, первыми проложивших дороги в космическое пространство, и тех первых устроителей общества, которые начали предвидеть и покорять до этого неустойчивую и неопределенную судьбу человечества Земли.

Юрта Ворона.

Посвящается инженеру А.В. Селиванову.

* * *

Поздняя тувинская весна уступала место лету. Койка стояла у западного окна полупустой палаты. Солнце глядело сюда с каждым днем все дольше. Новенькая больница белела свежим деревом, сладковатый аромат лиственничной смолы проникал всюду – им пахли подушки, одеяло и даже хлеб.

Инженер Александров лежал, отвернувшись к окну, глядя сквозь прозрачную черноту металлической сетки на голубые дали лесистых сопок и слушая глухой шум влажного весеннего ветра.

Четыре дня назад здесь побывал знаменитый хирург из Красноярска и погасил последний огонек надежды, еще теплившийся у Александрова после полугода страданий. Никогда больше крепкие ноги с широкими ступнями, с узлами верных мышц не понесут его по горам и болотам, через бурелом и каменные россыпи к заманчивым и непостоянным целям геолога – на поиски новых горных богатств. Так сказал хирург после изучения рентгеновских снимков, мучительных осмотров и совещаний с местными врачами. Александров и сам это чувствовал, доверяя врачам больницы и вызванному из Кызыла специалисту-невропатологу. Но человеческая вера в необычайное неистребима, и... почему бы известному хирургу не знать нечто новое, только что открытое, что смогло бы вернуть его неподвижным, расслабленным, как тряпка, ногам былую неутомимую силу?..

Хирург – небольшой, быстрый, суховатый, с острым лицом и острым взглядом – не понравился геологу. Может быть, потому, что, прощупывая позвоночник и сверяясь со снимками, которые высоко поднимал, закидывая голову с вызывающе торчавшим подбородком, хирург вяло спросил стандартными «докторскими» словами:

– И как это вас угораздило?

Александров, скрывая раздражение, рассказал, как он осенью проверял разведку интересного месторождения, увлекся и забыл, что запоздалые проливные дожди размочили пласт мылкой глины в старом шурфе. Туда ему понадобилось спуститься испытанным горняцким способом – врасклинку. Но глина подвела, и он рухнул на дно шурфа, на глубину двадцать два метра, сломав ноги и переломив позвоночник.

Геолог повторял эту историю уже много раз и говорил сухо и равнодушно, как будто речь шла о ком-то совершенно ему безразличном. Он лишь не мог вспоминать о пережитом ужасе на мокром и темном дне шурфа, когда, очнувшись, он понял, что ноги у него парализованы и сломана спина. При этом воспоминании он и сейчас содрогнулся. Хирург, положив ему на плечо твердую руку, тем же «докторским» тоном посоветовал не волноваться.

– Давно перестал, – с досадой ответил геолог. – Только зачем вы расспрашиваете? Я вижу, что вам неинтересно.

– А я не для праздного интереса, – сухо возразил хирург. – Мы, врачи, не должны упускать ни малейшей подробности, когда даем ответственное заключение. Вы понимаете, к чему я вас должен приговорить?

Александрову стало жарко.

– Кое-что с годами восстановится, – продолжал, помолчав, хирург, – но ходить не придется... А мне нужно, чтобы вы ходили, и потому каждая деталь важна, даже то, в каком настроении вы упали: да, не удивляйтесь. Если, например, вы просто свалились на улице, оступившись, но бодрый, подтянутый, с крепкими мускулами, – ничего не случится. Но если в тот момент вы шли удрученный, больной, расслабленный – грохнулись, как дрова, – вот, по пословице, много дров и получится. И чтобы разбираться во внутренних повреждениях, наблюдать заживление которых трудно, то ваше состояние в момент падения немаловажно.

– Ну, так я именно свалился, а не грохнулся, а бодрости было хоть отбавляй! Вспомнил вдруг, что этот сорок первый шурф пересек край порфиритовой дайки, и поспешил за контрольным образцом... проверить свою догадку!

– Так, так! А лет вам сколько?

– Сорок один.

– Ого, сорок один год, и шурф тоже сорок первый – для суеверного человека тут...

– А я не суеверен! – ответил геолог с едкой насмешкой, встретил проницательный взгляд врача и понял, что хирург изучает его психологически, вероятно, чтобы убедиться в отсутствии мнительности или истерии. Александрову стало неловко, и он угрюмо отвернулся.

В последующие два дня повторялись рентген, спинномозговая пункция, надоевшие поиски чувствительных точек на пояснице и омерзительно недвижных ногах. Настал час, который запомнился геологу на всю жизнь. Хирург пришел вместе с тремя врачами больницы. Низко склонившись над распростертым на спине геологом, он взял его за руку. Александров почувствовал, что рука хирурга чуть заметно дрожит. Сердце замерло в ощущении непоправимого. Как ни готовился геолог к этому удару, он оказался слишком тяжел. Ему пришлось долго лежать, отвернувшись к окну, борясь с душившим его комом в горле, а четверо врачей молча сидели, избегая взглядов друг друга.

– И это... навсегда? – еле слышно произнес геолог.

– Я не могу вас обманывать, – угрюмо сказал хирург, – однако наука развивается сейчас быстро! Мы спасаем от таких болезней, в которые двадцать лет назад даже не смели вмешиваться...

– Двадцать лет... – беззвучно шепнул Александров.

Но хирург расслышал.

– Почему обязательно двадцать? Может быть, пять. Но если вы хотите, мы отправим вас в Москву, в институт Бурденко...

– Вы же считаете это напрасным, я вижу.

– Собственно, да! Операция и повторная операция были проведены правильно. Повреждение нервного ствола – куда денешься, если раздроблен один позвонок и второй сместился. Счастье еще, что так! Одним позвонком выше, и... вряд ли бы удалось вас спасти!

– Счастье? – звенящим от боли голосом спросил геолог. – Вы считаете – это счастье?

Врачи переглянулись, и тотчас за ними возникла медсестра со шприцем в руках. Оглушенный морфием, Александров смирился.

И теперь улетел хирург, и с ним – все былые надежды. Геолог молча лежал, пытаясь найти свое место в жизни, которая предстояла ему. Точно громадная пропасть отделила от него прежний мир увлекательного и нелегкого труда, уверенной силы ума и тела в борьбе с бесчисленными препятствиями, радости мелких и крупных побед, огорчений и последующих утешений, жизни, согласной с природой человека и природой сурового таежного края, поэтому полной и здоровой. Никогда Александров не задавался мыслями о перемене профессии – она была интересна и в голых горах Средней Азии, и в болотистых лесах Якутии, или здесь, в Туве, где он закрепился еще до войны. Он был прирожденным геологом, полевым исследователем и так упорно отказывался от всех предложений переехать в крупный центр и занять руководящий пост, как надлежало ему по опыту и заслугам, что начальство перестало его тревожить.

И вдруг нелепый случай, неверный расчет, один миг отчаянной борьбы – и вот шестой месяц он лежит на койке и никак не может привыкнуть к своей ужасной беспомощности, к нечувствительным, неподвижным ногам. Испытанные верные друзья – ноги... Какие они жалкие, как беспомощно волочатся они мертвым грузом, когда он учится ходить! Нет, кощунство назвать это ползание на костылях ходьбой! И это будет всегда, до конца жизни, если то, что будет дальше, можно назвать жизнью. Жизнь, которая хуже смерти... Как найти в ней себя?

Его утешали примером Николая Островского. Действительно, положение этого стального коммуниста было гораздо тяжелее. Слепой, с окостеневшими, неподвижными суставами, он боролся до конца и создал бессмертную книгу, а своим примером – неумирающий образ комсомольца-героя. Но Александров, простой геолог, был силен лишь в борьбе с природой выносливостью и сноровкой опытного путешественника. А на борьбу с ужасом вечной постели, с ничего не чувствующими, точно чужими, ногами у него не хватает мужества. Нет никакой зацепки, опоры, будто летит он в черноту бездны и нет ей конца! Написать книгу – о чем? Даже если бы у него вдруг оказался талант, его жизнь так же проста, как у многих сотен тысяч жителей Сибири. Хорошо было Николаю Островскому, вся жизнь которого – непрерывный революционный подвиг. Впрочем, как это хорошо? Что за глупость лезет в голову! Слепота – что могло быть страшнее для него, сильного, жизнелюбивого человека!..

Стискивая зубы, Александров старался прервать думы, клубок которых ощутимо душил, давил его. Не мигая, геолог смотрел в окно, гипнотизируя себя видом меркнущей на закате горной дали, и наконец заснул.

Александров очнулся в сумерках и почувствовал присутствие жены. Почти каждый день в эти бесконечные полгода, едва окончив работу, Люда прибегала сюда, сидела у его изголовья, страдающая и молчаливая.

Веселая и здоровая, яркая спортсменка, Люда привыкла на все в мире смотреть с уверенным эгоизмом красивой молодости. Она оказалась совсем не подготовленной к удару, поразившему ее умного и сильного друга – мужа. Катастрофа надломила ее. Люда растерялась, не зная, как лучше ей поддержать любимого в тяжелом несчастье. Проливая потоки слез от жалости к нему и к себе, она продолжала искать в нем прежнюю верную опору, не ощущая или не понимая, что он нуждается или в уверенной поддержке, или хотя бы в покое от ее страданий и забот. Люда мучилась сама и терзала мужа, полного острой жалости к своей подруге, хорошей и верной, только лишь оказавшейся неумелой и слабой в час испытания. Но постепенно геолог привык к тому, что Люда приходила то наигранно-бодрая, невольно раздражавшая его своим цветущим здоровьем, то печальная, очевидно решив, что показная бодрость не дает нужного результата и лучше быть самой собой. И сейчас она тихо сидела на белом табурете, не сводя грустных голубых глаз с постаревшего лица мужа.

Александрову не хотелось расставаться со сновидением. Он увидел себя молодым студентом третьего курса, приехавшим на Урал для геологической съемки. Неутомимо лазал он по обрывам холодной Чусовой, ночевал или прямо на берегу реки, или поднимался по шатким лестницам на душистые сеновалы. Засыпал накрепко, полный беспричинной радости и ожидания всего интересного, что обещал ему следующий день. Хозяйки встречали его приветливо, пригожие девушки улыбались, когда, усталый, он появлялся в той или другой деревне, прося ночлега и пищи. Захватывающе развертывалось перед ним давнее прошлое Уральских гор – тема его будущей дипломной работы. Как всегда бывает во сне, этот кусочек прошлой жизни казался особенно легким, светлым, и он отчаянно цеплялся за него, чтобы не очутиться в безрадостном настоящем.

Жена встревожилась, коснулась губами его лба, определяя жар, и шепнула осторожно:

– Что с тобой, мой Кир?

Юной практиканткой Люда приехала в его партию. Александров показался Люде похожим на древнего владыку и тайно назывался царем Киром. Прозвище сделалось нежным именем мужа.

– Я видел хороший сон, – тоска заставила дрогнуть его голос, – как будто я молодой, и лазаю по обрывам Чусовой, и брожу сам по себе от села до села, и... – Геолог умолк и лежал молча, не глядя на жену, слыша лишь ее участившееся дыхание.

Слеза капнула на подушку рядом с его ухом, потом и на ухо. Жалость, горькая в своей беспомощности, стеснила его грудь. Александров открыл глаза и положил руку на плечо жены.

– Не плачь, мне было хорошо. Почаще видеть сны и подольше бы спать – время шло бы скорее...

Люда заплакала навзрыд, и он смущенно улыбнулся.

– Ну вот, хотел тебя утешить, а ты – что ж? Кстати, я сегодня думал о тебе и...

Жена настороженно выпрямилась, утирая слезы.

– Я никуда не поеду, я тебе сказала раз навсегда.

– Если ты хочешь, чтобы мне было еще тяжелее, – безжалостно сказал Александров. – Надеяться больше не на что. Перевезешь меня домой, Феня будет присматривать, а я... учиться жить по-новому. Время уходит, твоя партия в поле, и ты теряешь драгоценные дни! Нечего скрывать, я ведь знаю, что в этом году надо защищать запасы твоего Чамбэ, разведки которого ты добивалась шесть лет...

Люда упрямо мотала головой, всем видом показывая, что не хочет слушать.

Александров рассердился:

– Смотри, я ведь могу и прогнать тебя!

– Нет! Я уеду, но не сейчас. А сейчас я нужна тебе. Ты еще должен поехать в санаторий под Кызылом...

– Нужен мне этот санаторий!

– Только для перемены обстановки, милый! Уйти от всего, что здесь выстрадано, найти себя снова...

– Меня, геолога Кирилла Александрова, уже полгода как нет и не будет больше... не будет и твоего Кира, таежного владыки. Оба умерли, будет теперь кто-то другой, обитающий в четырех стенах...

Люда резким движением откинула со лба волосы.

Дверь палаты распахнулась, и дюжие санитарки внесли носилки с больным. Сестра обогнала их при входе и приблизилась к койке Александрова.

– Не возражаете, если положим рядом с вами? Больной стал просить, как только узнал, что вы здесь.

– Кто это? Впрочем, конечно, не возражаю. У окон лучше!

С носилок поднялась голова с взлохмаченными седыми волосами.

– Кирилл Григорьевич, вот где пришлось встретиться!

– Фомин, Иван Иванович! Как хорошо! Но что же это с вами? – обрадованно и встревоженно воскликнул Александров.

– Со мной малая беда – ревматизм одолел, – ответил старик, подпирая голову согнутой в локте рукой, – а вот с вами, я слыхал, большая. Да, большая... Сколько мы не виделись? Скоро уж лет двадцать?

– Двадцать, точно. Люда, это Иван Иванович Фомин, мой старый забойщик, с которым я сделал свои первые таежные экспедиции. Сразу же после окончания института...

– О, я много о вас слышала! Кирилл любит про вас вспоминать. Первая геологическая экспедиция – первая любовь!

Сестра сделала Люде знак, и та заторопилась.

– Ухожу! Действительно, поздно. Но сегодня я спокойней тебя оставляю.

Приветливые серые глаза старого горняка чем-то успокоили Люду.

* * *

– Это что же за специальность такая – забойщик? – спросил скептически молодой сосед по палате, радист, сломавший руку при падении с верхового оленя. – Шахтер, что ли, по углю или по руде?

– По старому счету – горняк на все руки: и по углю, и по руде, хоть по соли, а золота-то не миновать стать! – весело ответил старик, с кряхтеньем поворачиваясь к собеседнику.

– На все руки – это хорошо. А разряд какой?

– Что тебе? – не понял Фомин.

– Разряд, спрашиваю, какой? Ну, ставка тарифной сетки.

– Вот ты про что, – протянул старик. – Ставки бывали разные, и малые и большие, только интерес непременно большой.

– И много ты заработал с этого интереса – койку в больнице?

– Между прочим, и Ленинскую премию, – спокойно сказал Фомин.

– Как это – Ленинскую? – остолбенел молодой радист. – За что это?

– Стало быть, есть за что, – не скрывая насмешки, ответил Фомин.

– Погодите-ка, Иван Иванович, – вмешался Александров, – я припомнил, читал в приказе по министерству. Вас представили к премии за открытие важного месторождения вместе с инженером... забыл, как его...

– Васильев Семен Петрович. Это точно, мы с ним вместе!

– Пофартило, значит, в тайге, – с завистью сказал радист. – Конечно, горняку лучше, не то что нашему брату. Больше десятипроцентной надбавки не выслужишь!

– Фарт – не то слово, паря, – недовольно возразил забойщик. – Фарт – когда дуром наскочишь на шальное счастье. Как назвать его, если долго ищешь, ниточку найдешь, потеряешь, обратно найдешь, и так не один год. Да и не в тайге вовсе, на угольных шахтах это было!

Александров, по-настоящему заинтересованный, попросил Фомина рассказать, и старик охотно согласился.

– Встань-ка, паря, – обратился он к радисту, – да окошко отвори. Продух будет, я покурю тишком.

Старик молниеносно свернул самокрутку, чиркнул спичкой и выпустил густую струю дыма. Радист последовал его примеру, извлек из-под тюфяка измятую пачку сигарет и уселся на койку в ногах у Фомина. Тот поморщился и пробормотал:

– Сел бы ты, паря, лучше к себе...

– А чем я тебе помешаю? – оскорбился радист.

– Не то дело, паря, уважения в тебе к старшим нету: не спросясь – плюх на чужую койку. А мне с тобой панибратствовать ни к чему: еще невесть какой ты человек.

Молодой радист обиделся, отошел к окну и стал выдувать дым сквозь сетку, внося панику в ломящуюся снаружи тучу комаров. После утреннего обхода и процедур в больнице стало тихо. Во дворе негромко переговаривались няни.

– Рассказывать тут долго нечего, – начал Фомин. – Утомился я от таежного поиска, ребята подросли, надо было учить их в хорошем месте. Словом, я вышел в жилуху и стал работать на угольных шахтах, да не год, не два, а девять кряду. Сначала вроде в тайге вольнее казалось, а потом попривык, обзавелся домом, детей выучил и сам умнее стал – книжек-то побольше, чем в тайге, читать довелось. Кирилл Григорьевич знает: такая у меня манера – доходить до корня, везде интерес иметь, к чему, казалось бы, нашему брату и не положено. Узнал я много преудивительного: как столь давно, что и представить не можно, был на нашей земле сибирской климат вроде африканского и повсюду громадные болота, а в них леса, тайги нашей густее. Росли тогда деревья скоро, пропадали тоже скоро, и гнили они тыщи лет. Торфа из них пласт за пластом впереслойку с глинами накладывались, прессовались, уплотнялись – так угли наши и получились. Сам я стал присматриваться к углю и находить то отпечатки невиданных листьев, как перья павлиньи, то стволы с корой точно в косую клетку, то плоды какие-то. Иногда встречались нам в подошве пласта высоченные пни с корнями, прямо в ряд стоят, будто заплот. А в кровле то рыбки попадутся, то покрупнее звери, вроде зубастые крокодилы, только кости расплюснуты и тоже углем стали. Меня уж стали знать на шахте. Сначала смешки, горным шаманом прозвали, а потом стали мне диковины приносить и расспрашивать. Я, конечно, писал о находках в Академию наук, оттуда приезжал молодой парень. Видит-то плоховато, а все досконально знает, наперед говорит, что где должно быть. Подружился я с ученым, он мне книжки, опять же как приедет – лекции для всей шахты. Куда как интересней стало работать, как понимать начал я эту угольную геологию...

– За это и премию сгреб? – недоверчиво хмыкнул радист.

– Заполошный ты какой! – рассердился Фомин. – Это я свой путь рассказываю, чтоб тебе легче понять, откуда что взялось... Ну вот, пошел в эксплуатацию западный участок – там угли длиннопламенные, хороши для отопления, их в город больше брали. Заметил я, что уголь местами изменился. Конечно, ежели без внимания, то, как ни смотри, все такой же он. Знаешь, если длиннопламенный, то на изломе восковатый и не так в черноту ударяет, но и металлом не блестит, как сухой металлургический. Приметил я в угле светлые жилки, короткие и тоненькие совсем, иногда и частые. В котором слое словно сеткой подернуто. Этот уголь по всему западному участку, на втором и третьем горизонте, в разных лавах. Только слойки с жилками где потоньше, а где и во весь пласт. Чем-то поманили меня эти светлые жилки, собрал я изо всех забоев, нашел такие, что не как волоски или сосновые хвоинки, а будто тоненькие веревочки. Дознавался я, что это такое, да наш штейгер и начальник участка только мычали: бывает, мол, в угле всякое и раз угля не портит, то какое нам дело.

Стал я жечь этот уголек у себя в печке и на дворе. Уголь как уголь, только от него дымок голубоватый, с белесым поддымком и запах другой, нежели у простого угля. На вьюшках от него налет тоже сизый. Покрутился я со светлыми жилками – нет ходу, не пробьюсь. Знанья нет, чтобы определить, что не годится, и чтобы доказать, что годится. Решил рукой махнуть. Светлые жилки эти мне покоя года полтора не давали. Металлургический уголь стали работать на северном, тут бы всему и конец, не вмешайся инженер Васильев как снег на голову.

– Это кто же, новый какой назначенный? – спросил радист, заслушавшийся старика так, что забыл про папиросу.

– Вовсе нет! Никакого отношения он к шахтам не имел, жил в городе, за триста верст от наших шахт, и не горняк он, а химик.

– Как же это он сквозь землю смотрел?

– Сквозь землю это я смотрел, на подземной работе, а он, наоборот, в небо и там второй конец моим светлым жилкам нашел.

– Ого, как интересно! – воскликнул Александров. – И меня забрало!

– Инженер Васильев, – продолжал Фомин, ободренный вниманием слушателей, – хоть и городской житель, но по зоркости не хуже любого таежника. Живет он в большом доме, на десятом этаже, из его окон – весь город как на ладони. На отдыхе сиживал он у окна, любуясь городом и раздумывая о том о сем. И вот как мне светлые жилки, так и Васильеву приметилась дымка над городом, белесая или голубоватая; когда она есть, а когда и нет. И запах тоже в воздухе, когда дымка, особенный, не сильный, а заметный. Помогло Васильеву, что он химик, знал: такой дымки ни от какого завода в городе быть не могло. Раз так, то, значит, дело в угле. Инженер рассудил, что дымка похожа на окисел какого-то металла, и решил дознаться, нет ли чего в угле. Собрал он налет с трубы какой-то – и под прибор. А прибор такой, что, будь там самая малейшая крошка какого металла или состава, такая малость, что ни на вкус, ни на запах, не говоря уж про химию, никак не возьмешь, – прибор берет. Инженер Васильев мне показал. Что нужно разведать, то в пламени жгут, пламя в трубу зрительную смотрят, а в трубе какие-то там линии...

– Да как он называется, твой прибор? – не утерпел радист.

– Это тебе знать, небось десятилетку кончил, а у меня нет памяти на мудреные слова. Постой-ка, записал я его название: думаю, не раз еще пригодится! – И забойщик с кряхтеньем полез в тумбочку у постели.

– Не трудись, Иван Иванович, – вмешался Александров, – прибор этот – спектроскоп, а то, что сделал Васильев, – это спектральный анализ.

– Ну, точно, – успокоился старик, – я и говорю. Пехтоскоп показал: есть признаки металла, и не одного, а трех. Васильев Семен Петрович стал дознаваться, с каких шахт, с каких участков уголь в те дни, когда дымка. Сейчас вам рассказать – оно быстро, а потратил он, пока дошел, тоже, почитай, два года: ведь занятой человек, когда не додумал, а когда и упустил... Ну, короче, приехал он на нашу шахту и стал дознаваться насчет угля. А у нас западный участок давно прикрыли. Показывают ему металлургический с северного. Он анализ за анализом берет – ничего. Да и не могло быть. Так и не вышло бы, да тут один молодой парень присоветовал ему со мной потолковать. И пяти минут мы не проговорили, как понял я, куда мои светлые жилки ведут. Полезли с ним в западный участок – к тому времени я все свои образцы уже извел. А там и крепь вынута, и кровля обрушена. Повертелись туда-сюда. Вижу, что и человека могу погубить, и времени у него не хватит. Отправил его в город, а сам думал неделю, пока не сообразил. С третьего, незатопленного горизонта спустились мы – ребят у меня подручных набралось чуть не вся шахта – по восстающим на пятый, прошли совсем маленький ходок и добрались до пласта со светлыми жилками. Набрал я образцов – и в первый же выходной в город. Васильева дома не оказалось. Я пакет в два пуда ему оставил и расписал, откуда взято. Не прошло и недели – телеграмма мне, чтоб немедленно приезжал. Поехал. Васильев встречает и прямо облапил меня, крепко стиснул и в обе щеки целует.

«Ну, если бы не вы, Иван Иванович, все бы пропало!» – «А теперь?» – спрашиваю. «А теперь сделали мы Советскому Союзу и нашей стороне сибирской пребольшущий подарок: в угле-то, в светлых жилках ваших, – целое месторождение». Три металла – германий и ванадий, это я точно запомнил, – добавил Фомин, как будто опасаясь, что собеседники усомнятся в его знаниях, – а вот третьего никак не помню и не записал сдуру, на радостях. Спрашиваю: «Для чего они, металлы эти?» Васильев объясняет, что очень важные металлы. Нужны они для самых что ни на есть сложных машин. «И много этого германию?» – спрашиваю. «Не так чтобы очень, даже совсем мало. Но угля количество огромное, миллионы тонн, и германий с ванадием пойдут как попутные продукты, когда уголь начнем на химическое сырье перерабатывать. А эти попутные продукты сами по себе всю стоимость добычи окупают... Теперь без германия ни один телевизор или радиоприемник не обходится».

– Слыхали, – важно сказал радист, – из него полупроводники делают.

– Полупроводника или даже целый – не в этом дело, а в том, что этот металл сейчас самый нужный, а ведь с ним еще и ванадий. Но вот для чего ванадий, запамятовал.

– Я подскажу, – откликнулся Александров. – Сталь ванадиевая – самая нужная для автомобилей и вообще тех машин, где требуется высокая прочность. Жаль, что забыли третий металл, – тоже, наверно, полезный.

– И очень даже нужный, но хоть убейте – не помню. Названия все мудреные...

– Как, такое добро – и в простом угле оказалось? – Тон радиста стал гораздо более уважительным.

– Это самое и я спросил у инженера Васильева. Тот мне объяснил так: когда угли эти еще были в незапамятные времена как огромаднейшее торфяное болото, то сквозь них сочились воды. Воды, ручьи или речки, что ли, размывали горы, где залегали металлы, растворяли их понемногу и переносили в торфа. Торфа гнили, и металлы эти осаждались на них, накапливались. Целые тысячелетия прошли, воды все протекали и протекали, и так исподволь накопилось и германия, и ванадия, и того третьего.

– А потом как?

– Потом торфа заносило песками и глиной, они затвердели, оборотились в уголь, получился диковинный уголь со светлыми жилками.

– За это премию Ленинскую получили? Вдвоем, что ли?

– Вдвоем, пополам, потому один без другого ничего не нашел бы. Как сказал уже: я под землею смотрел, а он – по небу.

Три собеседника в палате долго молчали. Фомин взялся было за самокрутку, но, заслышав голос дежурного врача, спрятал свои приспособления. После короткого обхода принесли обед, и разговор возобновился лишь во время мертвого часа, когда больница опять притихла.

– Да, хорошо светлые жилки найти, – мечтательно произнес радист, поднимая глаза к потолку. – И как это вам удалось уцепиться?

– Светлые жилки должны быть у каждого, – ответил Фомин, – без них и жить-то вроде принудительно. Не ты своей жизни хозяин, а она тебя заседлает и гнет куда захочет.

– Вот и я про то же, – подхватил радист, – схватишь полста тысяч, ну, пусть вы тридцать семь получили, тут жизни можно не так опасаться, не согнет!

Старик даже сел, с минуту мерил глазами невозмутимо лежавшего радиста и упал на подушку.

– Подсчитал уже, сколько я получил, уголовная твоя душа! – вымолвил он с горьким негодованием.

Настала очередь подскочить радисту.

– Как – уголовная душа? – завопил он, поворачиваясь то к Фомину, то к Александрову, будто призывая геолога в свидетели. – За что же вы оскорбляете меня, дядя? Я что, блатюк, что ли?!

Старый горняк уже остыл.

– Не знаю я тебя и никаких прав блатюком счесть не имею. Однако сам ты меня обидел... Все на деньги да на фарт меряешь. А я тебе про интерес, про заветные думки, без которых человеку жить – будто скоту неосмысленному...

– Дак разве интереса к фарту быть не должно? Что я, на счастье прав не имею? Мудрите, дядя... Конечно, жизнь ваша уже недолга осталась и заботы меньше. А мне еще жить и жить, и что плохого, если лучшего хочется?

– Кому не хочется, – уже спокойно отвечал Фомин, – дело не в этом. Ежели ты себя в жизни так направил, чтобы вместе со всеми лучше жить, и на то ударяешь, тогда ты человек настоящий. А мне сдается: ты как есть только о себе думаешь, себе одному фарту ждешь – тогда тебе всегда к старой жизни лепиться, на отрыв от всякого нового дела. Может, и сам того не осмыслив, ты хочешь перед другими выделиться, не имея за душой еще ничего. Вот тут и приходится о фарте мечтать. Встречал я вашего брата. Уголовными душами их зову – сообрази-ка, в чем сходство с блатюками.

– Никакого сходства не вижу, выдумки одни! – зло ответил радист.

– Самое прямое. Уголовник почему на преступление идет? Да потому, что хочет хватануть куда как больше, чем ему по труду, да по риску, да и по соображению полагается. Человечишко самый негодный, а туда же: хочу того да сего. Опять же, другой и способность имеет, и силу, и риск, а запсиховал – работать скучно, не для меня это, не желаю. Однако деньги-то, и побольше, между прочим, подай. Вот в чем уголовная-то суть. Ты хочешь себе не по заслугам, не по работе, а о фарте мечтаешь – тот же уголовник ты! Только закону боишься и хочешь, чтоб само свалилось.

– Один я, что ли, так? – уже тише отвечал радист.

– Горе, что не один. Таких, как ты, есть еще повсюду и середь нашего брата рабочего, и середь кого хошь – инженеров, артистов, ученых... Эту уголовную болезнь и надо лечить в первую очередь, чтоб скорей в коммунизм войти...

– А лечить чем?

– Ну, «чем, чем»... Сызмальства воспитанием настоящим, учением, а потом знанием. Только знание жизни настоящую цену дает и широкий в ней простор открывает. А то бьешься, бьешься, чтоб понять, как я со своими жилками!

– Это вы правильно, – покорно согласился радист, – с образованием куда легче. Диплом – он цену человеку поднимает, разряд, так сказать.

– Кто тебе так мозги повернул? – снова начал сердиться старый горняк. – Только разряд у тебя в голове. Книг, что ли, таких начитался, было их раньше много. Вывели те писатели так, что без высшего диплома и не человек вроде... девку замуж не возьмут без диплома. А для какого лешего ей диплом, ежели она к науке склонности не имеет? Вот и явились теперь такие, с порчеными мозгами. Какая ни на есть работа через силу вами делается, а почему, ты мне ответь!

– Не могу ответить, только верно, есть люди без интересу к своей работе.

– А все потому, что не на месте они: один в науку ударился, как баран в чужой двор, другая – инженер, электрик или химик по диплому, а по душе – самая хозяйка толковая, и мужа бы ей хорошего да ребятишек пяток и по сельскому хозяйству фрукты какие сажать да птицу разводить. Вот оно и получается, что работа не мила, а немилая работа хуже каторги, если ты век свой должен на ней стоять. За дипломом погонятся, а себя вроде как к каторге приговорят, несмышленыши. Писатели, опять же, – где бы добрый совет подать – лупят без разбору: гони диплом, а то и герой не герой, и женщина не женщина, а вроде быдло отсталое. Неправильно это, и ты неправильно рассуждаешь со своим дипломом!

– А как же правильно?

– По-моему, вот как: знание – это не то, что тебе в голову в обязательном порядке набьют, а что ты сам в нее положишь с любовью, не спеша, выбирая, как цветы или камни красивые. Тогда ты и начнешь глядеть кругом и с интересом и поймешь, как она, жизнь-то, широка, да пестра, да пресложна. И житьишко твое станет не куриное, а человечье, потому человек – он силен только дружбой да знанием и без них давно бы уже пропал. Житья бы не стало от дураков, что ничего, кроме своего двора да животишка, не понимают...

Радист умолк и долго не подавал голоса. Старый забойщик удовлетворенно усмехался, поглядывая в сторону Александрова, как бы призывая его в свидетели своей победы. Геолог кивнул ему, слегка улыбаясь. Он смотрел мимо старика и ничего не сказал.

– Вот, Кирилл Григорьевич, верно я говорю? Каждому надо свои светлые жилки искать...

– Это так. Только всегда ли найдешь? Да и каждому ли дано?

– Знаю, о чем думаете, Кирилл Григорьевич! Как вам теперь быть без тайги, без гор... Оно понятно! Только найдете вы свои жилки непременно, другие, но найдете.

– Других не хочу, не верю! А если не верю, то как пойму я, что другие – настоящие? И где искать, куда кинуться... мне? – Геолог кивком показал на свои ноги, аккуратно уложенные под одеялом.

– Конечно, трудно, особо если подумать куда. Ну а насчет того, настоящие или нет, на то есть верная указка, и вы ее знаете...

– Нет, не знаю!

– Указка одна – красота. Это я хорошо понимаю, да объяснить не сумею, однако вам надо ли... разве ему... – И забойщик ткнул пальцем в радиста, ничем не отозвавшегося на выпад.

– Красота... правильно. Но мне... ползучий я, будто гад!.. Сейчас для меня все серым кажется, потому что внутри серо!

– Неправильно, Кирилл Григорьевич! Вспомните, как шли мы в тридцать девятом от шиферной горы сквозь тайгу голодом. Припозднились на разведке, продукты кончились, снег застал...

– Конечно, помню! Тогда мы лунный камень нашли.

– Так я насчет его. Помните, перевалили мы Юрту Ворона и двое суток шли падью. Мокрый снег с дождем бесперечь, ватники насквозь, жрать нечего...

– Да, да, и вечером... – встрепенулся геолог. – Расскажите, Иван Иванович, я не сумею. А наш Алеша пусть послушает, – кивнул он радисту. Скептически настроенный юноша старался скрыть свой интерес.

– Точно, вечером поперли мы из пади через сопку. Крута, ичиги размокли, по багульнику осклизаешься, а тут еще навстречу стланик разрогатился, хоть реви. На гребнюшке ветер монгольский морозом хватанул. Покатились мы вниз едва живы. Тут место попалось, жила или дайка стоячая, вдоль нее склон отвалился, и получилась приступка, а далее, в глубь склона, пещерка не пещерка, а так, вроде навесу. Забились мы туда, дрожим, огонь развести – силов нету, дальше идти – тоже, и отдыхать невозможно – холодно. Тут уж мы не серые ли, по вашему слову, были? Куда серее, насквозь. Оно получилось наоборот. Помните, Кирилл Григорьевич?

Геолог, ушедший в прошлое, кивнул забойщику:

– Все помню, рассказывайте!

– Холод потому сильней прихватывал, что разъясневать стало. Тучи разошлись, и над дальним западным хребтом солнышко брызнуло прямиком в наш склон. Глаза у меня заслезились, я отвернулся – и обмер. Нора наша продолжалась узкой щелью, а в той щели, на выступе, будто на подставке какой, громаднейший кристалл лунного камня, с голову... да нет, побольше! Засветился огнем изнутри и пошел играть переливами, струйками, разводами... Будто всамделе взяли лунный свет, из него комок слепили, огранили, отполировали да еще намешали туда огней разноцветных: синих, сиреневых, бирюзовых, багряных, зеленых – не перечесть. И не просто светит, а переливается, гасится да снова вспыхивает. Тут мы – шестеро нас было разного народу, молодого и старого, ученого и неученого, – как есть голодные и мокрые, про все забыли и перед кристаллом замерли. Будто теплее стало и есть не так хочется, когда глядишь на такую вот вещь... – Фомин заволновался и ухватился за свою жестянку для махорочного курева.

Александров прикрыл глаза, так остро возникло перед ним воспоминание о редчайшей находке – огромном кристалле особой разновидности прозрачного ортоклаза, внезапно представшего перед ними в расщелине обвалившейся жилы пегматита.

– И что дальше? – понукнул радист.

– Дальше вот что. Откуда силы взялись – собрали топливо, развели костер, обсушились да обогрелись, чайник кипятку выдудили. Топор да молоток геологический изломали; как сумели из крепчайшей породы волшебный кристалл вырубить целехоньким, до сих пор не пойму! Поволокли его в заплечном мешке попеременке, а он весом поболе чем полтора пуда. Судьба переменилась – конечно, это мы ее переменили, как приободрились. К ночи доперли мы до зимовья, кое-какие продуктишки там нашли, а лучше всего – положила там добрая чья-то душа пачку махорки. По гроб буду того человека добром поминать!

– А потом?

– Потом все! В зимовье день отдохнули и через сутки пришли в жилое место.

– А камень?

– Камень там, где надлежит ему быть: в музее московском альбо ленинградском. Может, вещь драгоценная из него сделана и цены ей нет! Вот никогда не говори: красота – пустяк. Вовсе она не пустяк, а сила большая, через нее и жизнь в правильное русло устремляется!

Александров приподнялся на локте. Воспоминания давно забытого таежного похода, стертые множеством последующих впечатлений, встали перед ним остро и ярко. Забракованное месторождение шиферной горы, странное место – перевал Юрта Ворона... Юрта Ворона – «Хюндустыйн Эг» по-тувински... Это широкое болотистое плоскогорье на голом хребте, использовавшееся как перевал аратами, перегонявшими стада из монгольских степей и обратно в конце июня – начале июля, в период гроз. Перевал издавна известен по необычайно частым и мощным грозам. Много скота попало здесь от молний. Трупы, валявшиеся постоянно на перевале, служили пищей целой колонии обитавших тут же воронов. Вот откуда возникло странное название местности. Александров отчетливо вспомнил унылую вершину перевала с белесоватыми глыбами камней, выступавших там и сям среди редкой зелени мхов подобно костям и черепам погибших чудовищ. В пологих промоинах, спадавших на юго-восточную сторону хребта, росли корявые, полузасохшие деревья, побелевшие от помета птиц. Дальше вниз, к долине, болотистый купол полумесяцем охватывала темная тайга – вековые ели с древним буреломом, покрывшимся светлым и пухлым покровом мха. Там, должно быть, гнездились вороны, если только они не прилетали из скалистых монгольских гор на время гроз, когда появлялась добыча.

Двадцать лет назад молодой геолог долго ломал голову над вопросом, почему это место, казалось, ничем не выделявшееся среди тысяч таких же в море сопок и хребтов тувинской тайги, разрезанной клиньями монгольской лесостепи, странным образом притягивало грозовые разряды – молнии. В полевой книжке – дневнике того времени – Александров вычертил план Юрты Ворона и записал родившиеся в пути догадки. И в памяти возникли не мысли, не ощущения, а страницы дневника. У геологов обычно хорошо тренирована зрительная память, и Александров не составлял исключения. На плане перевала Александров обозначил направления летних ветров – гигантских потоков нагретого воздуха, прилетавших из Монголии. Среди десятка хребтов, загораживавших им путь на север, был выбран именно этот, не выделявшийся высотой. Уже двадцать лет назад Александров понял, что если скопище гроз над Юртой Ворона не вызвано географическими причинами, то должны быть другие, так сказать, внутренние или геологические причины. В составе пород, или геологической структуре района перевала, крылась сила, заставлявшая грозовые облака, прилетавшие из далеких пустынь, отдавать свои колоссальные электрические заряды только здесь, на этом пологом перевале, а не рассеиваться по бесчисленным толпам тувинских гор.

Большое скопление минералов с хорошей электропроводностью – металлических руд, скорее всего железа, – могло скрываться под покровом обширного болота, редких кустов и замшелых каменных россыпей. Состав горных пород хребта, в общих чертах известный, не противоречил такой возможности. Накануне войны по заявке Александрова и просьбе Тувинской Народной Республики – тогда Тува еще не входила в состав Советского Союза – была произведена магнитометрическая авиаразведка хребта новыми, только что созданными приборами. Полнейшее отсутствие признаков железных руд дало повод к недовольству геологического начальства и дружеским насмешкам товарищей-геологов. Но напряжение военной работы сразу отбросило в далекое прошлое все удачи и ошибки довоенного времени. Забыли о Юрте Ворона и неверных догадках и сам фантазер-исследователь, и его товарищи.

А теперь, в особенной обостренности воспоминаний о счастливом, здоровом прошлом, Александров вспомнил еще одно соображение тех времен, заставившее его сжать кулаки в напряжении раздумья. «Если бы кто-то, не побоявшийся смертельной опасности, смог в разгар сильной грозы проследить места непосредственных и наиболее частых ударов молний и остаться в живых, то, пожалуй, так можно было бы добиться разгадки Юрты Ворона дешевым и простым способом. Ведь, кроме железа, там могли залегать немагнитные руды цветных металлов, особенно такие электропроводные сульфидиды, как галенит – свинцовый блеск, аргентит – серебряный блеск, сфалерит – руда цинка. Мощные жилы этих руд должны притягивать молнии тем сильнее, чем больше масса руд, залегающая под землей, чем длиннее и глубже жилы. Что-то похожее сохранилось в глубине памяти из старинной истории свинцовых месторождений и горных разведок в Германии». Геолог закрыл глаза, сосредоточиваясь.

«Свинец... поверхностное и большое месторождение свинца... этого столь необходимого в эпоху атомной энергии металла... Если бы свинец! Давно уже выработаны его мировые поверхностные месторождения, а потребность в нем все растет... Впрочем, и цинк или серебро тоже неплохо, но лучше всего свинец!» Александров представил тяжелые слитки-чушки серого мягкого металла, сверкающе-синеватые на разрубе, – металла, так хорошо знакомого каждому промышленнику Сибири, каждому охотнику, вселяющего уверенность в успехе охоты, в борьбе с опасными зверями, добыче сторожкой дичи. Ленты и диски пулеметных патронов, готовые к отражению врага... детали для технических приборов и аппаратов, приготовляющих и исследующих ядерную энергию. С ними дело обстояло хуже: геолог смог вообразить лишь толстые листы и пластины свинца – могучую броню от вредного излучения.

– Кирилл Григорьевич, чего задумались? Застыли, будто на подсидке... Небось вспоминали тот поход? Растравил я вас, каюсь. Вот в окно вижу: жена ваша идет и с ней еще кто-то.

– Один мой сотрудник, – ответил геолог, – бывший мой, – поправился он, нахмурившись.

Привычка все замечать и мгновенно отдавать себе отчет в увиденном помогла разглядеть усталую походку и опущенную голову Люды. Она шла медленно, будто обремененная заботами старая женщина. Снова жалость больно уколола геолога. Не только забота, хуже – обреченная безнадежность, бесплодные усилия помочь любимому человеку. Нет, кажется, он начинает нащупывать почву в дне безысходного болота, в котором барахтается уже много месяцев.

Старый забойщик по-своему понял хмурую сосредоточенность Александрова.

– Мало ли, что теперь не с вами работают, небось часто бегают за советом?

– Ходят, а что?

– Я к тому, что советами тоже можно большую пользу принести... у вас опыт-то вон какой!

– Эх, Иван Иванович, добрая душа! – улыбнулся геолог. – Только советами не проживешь. Может, будь я очень старым, когда душе и телу мало чего нужно, тогда бы я жил... Посоветую дельное – и доволен! А сейчас хоть половина меня мертвая, зато другая – полна жизни по-прежнему... Да что говорить, ревматизм вас скрутил, а разве вы думаете на пенсию? Вы-то сами советами проживете?

Фомин насупился, вздохнул и, чтобы перевести разговор, спросил:

– Жена ваша, она тоже геологом работает?

– Да, – улыбнулся Александров, – настоящая геологиня!

– Как это вы сказали – геологиня? – переспросил Фомин.

– Это я выучился называть от студентов. Мне нравится, и, кажется, так правильнее.

– Почему правильнее?

– Да потому, что в царское время у женщин не было профессий, и все специальности и профессии назывались в мужском роде, для мужчин. Женщинам оставались уменьшительные, я считаю – полупрезрительные названия: курсистка, машинистка, медичка. И до сих пор мы старыми пережитками дышим, говорим: врач, геолог, инженер, агроном. Женщин-специалистов почти столько же, сколько мужчин, и получается языковая бессмыслица: агроном пошла в поле, врач сделала операцию, или приходится добавлять: женщина-врач, женщина-геолог, будто специалист второго сорта, что ли...

– А ведь занятно придумал, Кирилл Григорьевич! Мне в голову не приходило...

– Не я, а молодежь нас учит. У них верное чутье: называют геологиня, агрономиня, докториня, шофериня.

– Так и раньше называли, к примеру: врачиха, кондукторша...

– Это неправильно. Так исстари называли жен по специальности или чину их мужей. Вот и были мельничиха, кузнечиха, генеральша. Тоже отражается второстепенная роль женщины!

Старый горняк расплывался в улыбке.

– Геологиня – это как в старину княгиня!

– В точку попали, Иван Иванович! Княгиня, графиня, богиня, царица – это женщина сама по себе, ее собственное звание или титул. Почему, например, красавица учительница – это почтительное, а красотка – так... полегче словцо, с меньшим уважением!

– Как же тогда – крестьянка, гражданка?

– Опять правильно! Мы привыкли издавна к этому самому «ка», а в нем, точно жало скрытое, отмечается неполноценность женщины. Это ведь уменьшительная приставка. И женщины сами за тысячи лет привыкли... Разве вам так не покажется – прислушайтесь внимательно, как звучит уважительное – гражданин и уменьшительное – гражданка. А если правильно и с уважением, надо гражданиня или гражданица!

– Верно, бес его возьми! Чего же смотрят писатели или кто там со словами орудовать обязан? Выходит, что они о новом не думают, какие настоящие слова при коммунизме должны быть.

– Думать-то думают... да неглубоко, пожалуй, – вздохнул Александров.

В этот момент дверь палаты раскрылась и вошли посетители.

По обыкновению Люда уселась поближе к голове Александрова, предоставив товарищу стул в ногах постели. Пришедший геолог развернул профиль, и они занялись обсуждением наиболее экономичной разведки недавно найденного месторождения «железной шляпы».

Когда молодой геолог ушел с извинениями, Александров откинулся на подушку, чтобы дать отдых уставшей шее. Люда воспользовалась этим, чтобы уловить взгляд мужа.

– Кир, ты сегодня другой, я это услышала, когда ты говорил с Петровым.

– Не слишком ли ты изучаешь меня? – деланно усмехнулся Александров.

Молодая женщина глубоко вздохнула:

– Родной мой! Я чувствую у тебя в глубине глаз твердую точку, этого давно не было. Что случилось? Или этот славный старик, – она перешла на шепот и оглянулась на койку Фомина, – сумел чем-то подействовать на тебя? Почему у него вышло так легко? Я не могла...

– Фомин тут ни при чем, хотя он гораздо больше, чем просто славный... Но я думал, думал и понял, что должен сделать все, что могу... – Геолог умолк, подбирая слова.

– Что можешь, чтобы поправиться?.. – Голос жены дрогнул.

– Ну, хоть не поправиться, но нервы привести в порядок – это прежде всего! Я слишком много бился о непроходимую стену... слишком долго переживал свое несчастье. Это не могло не сказаться, и я калека не только физически, но и духовно. Так надо попробовать вылечиться духовно, если уж физически нельзя!

Люда низко опустила голову, и слезы часто закапали на край подушки геолога. Александров погладил жену по горячей щеке.

– Не горюй, Людик! Как врачи отпустят, поеду в санаторий. Еще недельки две... Хорошо будет переменить место.

– Я не от горя, Кир. Я оттого... – жена громко всхлипнула и сдержалась отчаянным усилием, – что ты как прежний, не сломанный.

– Вот и хорошо. Теперь ты тоже можешь поехать...

Люда с острым подозрением посмотрела на мужа. Тот спокойно встретил ее испытующий взгляд. Жена молчала так долго, что Александров заговорил первым:

– Люда! Обмана нет, сама видишь, все чисто.

– Д-да... у тебя твердые глаза и вот морщинка, – Люда провела мизинцем около рта мужа, – горькая, усталая, но больше не жалобная... Все так внезапно...

– Всякий перелом внезапен. Но ты ничем не рискуешь – я буду в санатории, никуда не денусь, если что – приедешь.

– Будто ты не знаешь, что там у меня со связью неважно. Пока туда и назад – целый месяц.

– А я в санатории должен быть три месяца!

– Хорошо, поговорим потом. – В тоне жены Александров уловил нотку неуверенного согласия. – Я хочу расспросить Ивана Ивановича, чем он на тебя подействовал.

– Светлыми жилками! Еще, Люда, чтобы не позабыть: в моем столе в нижнем ящике – знаешь, где старые материалы, – мои дневники тридцать девятого года. Принеси, будь добра!

– Хорошо. Что-нибудь вспомнилось?

– Иван Иванович напомнил насчет лунного камня... Надо найти характеристику пегматитов той жилы...

* * *

– Значит, уезжаете, Кирилл Григорьевич?

– Завтра! Вы что-то задержались здесь, Алеша!

Унылый радист по-детски обиженно сложил губы.

– Черт, не зарастает рука, и держат и держат... Иван Иванович уехал в прошлую среду, завтра – вы. Совсем пропаду тут один. Привык я к вам, а Иван Иванович уехал – так что-то оборвалось во мне, будто отца проводил.

– А сначала-то спорили!

– Так ведь от неосмыслия. Какой старикан хороший! Около него и жизнь полегче кажется. Было бы таких людей побольше, и мы побыстрей до настоящей жизни доходили...

– Это вы правильно, Алеша! Молодец, что поняли...

– За вами кто приедет, тетя Валя?

Александров представил себе маленькую, очень молодо выглядевшую женщину-шофера и улыбнулся. Валя всегда казалась ему девчонкой по первой их встрече.

– Какая же она тетя? Разве вы ее не видели?

– Видел. Кто ее не знает! Она, как вы, еще в республике начала работать. Только ведь женщина на возрасте, неудобно Валей называть. Это для вас – другое дело, уважает она вас очень здорово, сама говорила. Чем-то вы ей помогли.

– Да ерунда, ничем не помог. А возраст ее разве такой большой?

– Тетя Валя и не скрывает: она двадцать четвертого года рождения.

– Ну, понял теперь! Если вы – сорокового года, тогда она для вас тетя.

– Точно, сорокового. Как вы угадали?

– По разговорам вашим с Иваном Ивановичем.

Радист хотел что-то спросить, но вошедшая сестра позвала его на рентген.

Александров, оставшись один, с удовольствием подумал о завтрашней встрече с Валей. Геолога и шофера связывала крепкая дружба, не ослабевавшая, несмотря на годы и редкие встречи. В разгар Отечественной войны в далекой тайге они встретились – девятнадцатилетняя девушка, ставшая шофером, чтобы заменить ушедших на фронт, и геолог, исполнявший правительственный приказ: найти нужное для войны сырье. С тех пор прошло шестнадцать лет, очень многое изменилось в жизни и в республике, теперь ставшей областью Советского Союза. Валя – твердый и верный человек, и она вспомнит, как когда-то сказала, что все бы сделала для него. Теперь пусть сделает!

* * *

Валя согласилась. Весь персонал больницы вышел провожать геолога, когда тот, неуклюже переставляя костыли, влачил свое огрузшее и ослабевшее тело через залитый солнцем двор, наотрез отказавшись от предложения внести его в машину. Опечаленный радист нес в здоровой руке небогатый скарб Александрова. Короткое сердечное прощание, и зеленый «ГАЗ-69» понесся по гладкому шоссе в направлении поселка. Александрову надо было заехать на квартиру, чтобы взять нужные вещи. Никто не мог помешать ему: Люда уже около двух недель находилась в тайге. Валя отвезет геолога вместо санатория... так близко к Юрте Ворона, как сможет подойти машина. Александров помнил избушку промышленника, стоявшего всего в шести километрах от перевала. Правда, это было в тридцать девятом и зимовье давно могло разрушиться, но наверняка появились новые. Конец не близкий. Пока он будет собираться на квартире, Валя договорится с начальством. А санаторий получит телеграмму с извещением, что больной приедет с опозданием недели на три из-за большой слабости.

Простой план удался, как был задуман. Асфальтовое шоссе сменилось гудроном, гудрон – серой щебенкой, а «газик» бежал и бежал, взвивая редкую пыль, на юг, к желтоватому небу Монголии, переваливал хребет за хребтом. Геолог молчал, сидя в неудобной позе. Сильно согнувшись, он вцепился в дужку на переднем щитке и смотрел на дорогу. После шестимесячного заключения в постели ход машины казался полетом, а таежные сопки, оголенные хребты и степные долины – родным домом, более приветливым, чем удобная квартира в городке.

Александров не замечал, что Валя искоса следила за ним, насколько позволяла дорога. В серых добрых глазах молодой женщины иногда показывались слезы. Слишком велик был контраст прежнего, мужественного, полного веселой энергии геолога и молчаливого беспомощного человека с бледным, одутловатым лицом и рыхлым, располневшим от лежания телом. Где он, тот сильный друг, к поддержке которого она прибегала в такие минуты жизни, когда каждый, а женщина в особенности, нуждается в ощущении верной руки, в надежной помощи и правильном совете? Никогда не забудет Валя их первой встречи. Она вызвалась сама в далекий рейс по глухой таежной дороге – прииск нуждался в муке, но больше одной машины по военным условиям не смогли выделить. Старенький «ЗИС» нагрузили добросовестно – едва не четырьмя тоннами, и Валя пустилась в пятисоткилометровый путь с бодрой независимостью своих девятнадцати лет и годового стажа. Мороз свободно проникал в щелястую, расхлябанную кабину. Солнце яркого зимнего дня пригревало, сгоняя серебристый узор изморози с пожелтевших от времени триплексных стекол. Лишь потом Валя поняла, что подобный рейс зимой на старой и одиночной машине был нелегок и для опытного шофера. Видимо, уж очень был умучен и задерган их больной завгар, что уступил Вале и согласился отправить ее одну. Выносливый «ЗИС» старательно преодолевал подъем за подъемом, и только гулкий треск мотора и надсадный вой передач свидетельствовали о том, как тяжко трудится машина. С перевалов машина мчалась бесшумно, но Валя, понимая, что не сможет удержать «ЗИС» его ненадежными тормозами, опасалась давать машине сильный разгон. И снова выла первая или вторая передача с самого начала следующего подъема, грелся и дымил старый мотор и требовал добавочной порции масла. Валя проехала двести восемьдесят километров. Кончились последние придорожные избушки – зимовья, где у обитавших в них охотников или лесных объездчиков можно было обогреться и напиться чаю, перекусив простецким шоферским запасом. Солнце село, глубокие синие тени стали заполнять пади и распадки, огоньки звезд зажглись над почерневшими хребтами справа. Мороз крепчал, тонкая пленка ледяных кристаллов стала затягивать стекла кабины, вынудив Валю приоткрыть ветровое стекло. Ветер резал как нож, глаза слезились, лицо ломило, и застывали руки в вытертых меховых варежках. Дорога скрылась в сумерках, и Валя зажгла фары. Фары и тормоза – два недостатка старой, во всем остальном превосходной машины. Слабый желтый свет не доставал до изгибов дороги – казалось, что накат исчезает в неведомом направлении, сливаясь на ровных участках с поверхностью снега. Откосы вставали внезапными чернеющими громадами, склоны долин вдруг обрывались в загадочную глубину. Ели, покрытые толстыми снежными шапками, стояли, будто не тронутые веками. Опасение стало закрадываться в отважную душу девушки. Как никогда, отчетливо почувствовала она полную зависимость от исправности своей машины. Она прошла уже много десятков тысяч километров, много раз ремонтировалась. Кто может определить, какая часть мотора или шасси сейчас находится на пределе износа или усталости металла? Любое повреждение грозит тяжелыми последствиями. Валя не думала о себе, а о людях, которые ждут муки на затерянном в тайге, среди жестокой стужи и снега, прииске. Она старалась представить себе суровых приискателей, их озабоченных женщин, в ожидании слушающих машину – звук мотора в молчаливой зимней тайге разносится на десятки километров. Валя знала, что транспорт муки запаздывал – нередкое событие во время военных трудностей. И если могучая сила ее машины застынет на зверском морозе здесь, где сто пятьдесят километров от жилья в ту и в другую сторону, найдутся ли у нее силы дойти до прииска за помощью? Девушка почувствовала настоящий страх – впервые ответственность водителя в дальнем зимнем рейсе представилась ей с полной ясностью.

Валя остановила машину. Не выключая мотора, она долго прыгала и бегала по узкой дороге, чтобы хорошенько согреться. Потом зажгла переноску и тщательно осмотрела машину. Мотор тихо урчал на малых оборотах, будто радуясь отдыху.

Валя с нежностью погладила облезлый широкий капот, укутанный двойным утеплителем. Бензина оставалось не больше полубака, и девушка решила заправиться. Чтобы скорее налить ведро, она попыталась повернуть бочку в задке машины, открыла борт и упустила ее. Бочка слетела на дорогу, и девушка оказалась не в силах поставить ее обратно без накатных жердей. Идти далеко по глубокому снегу за жердями девушка не решилась, боясь оставить работающую машину. Однако Валя быстро сообразила, что, залив полный бак, она может оставить бочку у дороги, с тем чтобы взять ее на обратном пути. После второй заправки Валя смогла бы втащить ее в машину. Ободренная найденным выходом, девушка тронулась в путь. Недавний снег, рыхлый и крупный, покрыл дорогу неглубоким слоем, искрившимся в свете фар, предательски скрывая границу твердого наката. Чуть в сторону – и машину цепко захватит мягкий снег, потащит с дороги. Для одинокого водителя это будет равносильно серьезной поломке. Валя крепко сжала негладкий черный руль, удерживая тяжелую машину по углубленным канавкам наката, намечавшимся под пушистым сверкающим одеялом. Рыхлый снег скрадывал звуки, машина будто погружалась в бездну молчания, и даже громкий сухой треск, столь характерный для «ЗИСа» с его легким глушителем, не разносился более по распадкам и склонам. Свет фар низко стелился по широкой канаве дороги, точно стекая по ней в чернеющую впереди пропасть. Над этой световой речкой нависало угольно-черное от контраста небо, вызвездившееся от свирепого мороза, крепчавшего с каждым часом. Ни огонька, ни дымка, никакой жизни в оцепенелой череде лесистых сопок и заметенных ущелий!

Час-другой машина упорно шла. Спидометр давно был испорчен, и Валя могла лишь приблизительно оценивать пройденное расстояние по времени. Увы, оно не могло быть велико – необходимость осторожности на узком накате горной дороги заставляла ехать со скоростью около тридцати километров. Но и такая скорость требовала большого напряжения. Стекла кабины покрылись слоем наморози, но Вале было жарко от волнения и тревоги. Темное чувство близкой беды не отступало, а усиливалось, как будто на этом перегоне машиной владела не она, а недобрые силы горных высот, снегов и мороза. Но машину одолели не силы таежных просторов, а крохотные частицы воды и грязи в плохом горючем военного времени. Оно выдержало сотни переливов, прежде чем попало в старую бензобочку в кузове Валиной машины. Уронив бочку на дорогу, девушка взболтала отстой, прибавив еще ржавчины со дна бочки.

Когда лучи фар уперлись в очередной подъем, сократив видимость, ближе придвинулась стена темноты. Мотор дал первый перебой. Неровные, резкие выхлопы учащались, сила двигателя падала, машина начала дергаться, будто спотыкаясь. Валя включила первую передачу, вытянула подсос и прибавила оборотов, надеясь прочистить подачу собственной тягой мотора. Несколько минут, закусив губы, девушка маневрировала скоростями и оборотами, надеясь дотянуть хотя бы до вершины перевала. Если бы дойти туда, тогда не страшно остановить мотор и прочистить подачу: потом, на спуске, легко завести мотор накатом машины. Старый, разваливающийся аккумулятор обладал малым запасом электрического заряда, а старый мотор с подношенными контактами заводится нелегко – это девушка хорошо знала и знала еще, что для ручной заводки «ЗИСа» надо иметь мужскую силу.

Худшие опасения Вали оправдались. Мотор окончательно заглох, так и не подняв машину на перевал. Валя выскочила и подбросила под колеса поленья, которые возила с собой вместо горного упора. Экономя заряд, она, не пользуясь переноской, сняла отстойник, продула бензопровод и как бешеная скакала на темной дороге, хлопая себя застывшими руками. Потом, забравшись в заледеневшую кабину, Валя с замирающим сердцем нажала на стартер. «В-ввв... В-ввввв...» – лениво, точно спросонок, завращался двигатель, другой, третий раз. Валя скупилась расходовать драгоценную зарядку. Мотор не пошел. Девушка прижала кнопку подольше, глухо зашумел набирающий обороты двигатель, но даже не чихнул. А свирепый мороз старался забраться под накрытый Валиной шубой капот и сделать двигатель таким же недвижным и застылым, как все на огромном пространстве в зимней ночи, среди тувинских гор.

Девушка действовала с быстротой отчаяния, думая лишь о том, как успеть в состязании с жестоким холодом. Чтобы не рисковать больше, продула карбюратор, еще раз проверила бензопередачу, прочистила контакты прерывателя. И опять попытка завести мотор кончилась протяжным звоном отказавшего стартера. Еще раз... еще... Больше нельзя было рисковать разряжать аккумулятор на морозе, и оставалась надежда только на ручку.

Напрягая все силы, обливаясь потом, замерзавшим по краю шапки, с растрепавшимися и заиндевевшими волосами, девушка вращала рукояткой неподатливый шестицилиндровый двигатель, упрямо не заводившийся. Только один раз он слегка фыркнул и осторожно повернулся, как поворачивается, пытаясь подняться, тяжко упавший человек, но тут же затих, уступая цепенящему холоду.

Валя выбилась из сил. Где ей, самонадеянной, слабой девчонке, завести могучий мотор! Где ей выполнить важное назначение – доставить муку голодным работникам прииска! Как глупо было браться за это суровое дело! Вот что получилось – она наедине с застывающей машиной, без сил, без настоящего уменья. Придется сливать воду и масло, разводить костер, греть то и другое, а у нее лишь одно ведро. Затем снова пробовать крутить двигатель, задыхаясь и надсаживаясь, а он поворачивается так медленно! Будь сила, рванула бы рукоятку покрепче, завертела быстро-быстро, как это делают товарищи-шоферы. Нет сомнения, что мотор уступил бы и налился теплом, дал заряд в чуть живой аккумулятор... Почему мало силы у нас, женщин? Есть же такие, которые не уступят любому мужчине... Почему она так постыдно слаба?! И почему это должно было случиться тут, где нет ни одной живой души на сотню километров? Как злобна судьба! Мог бы встретиться охотник, проезжать другой водитель или любой путник-мужчина...

Валя вытерла затвердевшим рукавом слезы и пот с лица, зябко вздрогнула всем телом. Мороз одолевал ее, обессилевшую, а шуба лежала на моторе, спасая последние крохи оставшегося в нем тепла.

Опасное оцепенение вкрадчиво охватывало девушку, такую маленькую, бессильную, бесконечно одинокую в грозную зимнюю ночь у замерзающей машины.

Опомнившись, Валя стряхнула забытье и, едва дыша, заметалась перед машиной в попытке согреться. Она хотела только одного: чтобы сейчас здесь оказался путник. Он помог бы ей, и она исполнила бы свой долг!

Невозможная мечта, неисполнимое желание! Здесь, далеко от всякого жилья, даже от избушек охотников, ночью, в такой мороз, кто мог быть он, тот безумный путник? Что могло заставить его появиться, откуда?

Но девушка, загипнотизированная своим желанием, сжимала остро болевшие, засунутые под мышки кулаки, твердя: «Приди, приди сюда, помоги...» Она громко повторяла свой призыв, и ей показалось, что тягостно молчавшая тайга откликнулась. Валя замерла, вслушиваясь в тишину звездной безветренной ночи. Но безмолвие чащи голых лиственниц и заснеженных камней убило ничтожную искорку надежды. Валя умолкла, порыв ее угас. Несколько минут девушка еще вслушивалась в ночь, затем повернулась и понуро пошла к мрачно черневшему грузовику. Достала ведро, сдернула шубу, закуталась в нее и стала открывать капот, чтобы добраться до спускных краников радиаторов. Внезапно едва слышный звук привлек ее внимание. Слева, откуда в долину, по которой вилась дорога, впадал широкий распадок, раздалось слабое пощелкивание. Вне себя девушка отпрянула от машины. Да, слабое пощелкивание!.. Сердце Вали остановилось. Задыхаясь, она втянула ртом жгучий морозный воздух и снова вслушалась.

Легкий хруст и пощелкивание, хруст и пощелкивание... Тупой деревянный удар! Валя достаточно долго работала в Туве, чтобы понять эти звуки – приближение оленьих нарт. Езда на нартах мало принята у местных охотников, предпочитающих зимой и летом верховой способ передвижения. Нартовая езда практиковалась работниками Севера: геологами, приискателями, геодезистами.

Сдавленный вопль вырвался у девушки. Боясь, что неведомый ездок свернет куда-либо в сторону, она закричала испуганно и дико. Совсем близко, за темной стеной леса, громкий мужской голос ответил ей. Высокие беговые нарты вылетели из распадка и раскатились по непривычно широкой для них дороге. Белый беговой олень шарахнулся от черневшей на дороге машины. На таких оленях ездили в одиночной запряжке. Трудно было подобрать пару этим сказочным пожирателям таежных пространств, легко проделывавшим по сто двадцать километров в день сквозь тайгу, замерзшие реки и ледопады, крутые горные тропы.

Крупная фигура в собачьей дохе вывалилась из нарт, проворно ухватившись за задние копылья. Первобытный тормоз действовал надежно. Еще минута – и ездок приблизился к девушке, держа за спиной повод и загораживая путь рвущемуся вперед оленю, нетерпеливо толкавшему его мордой. Это был геолог Александров, тогда двадцатитрехлетний начальник партии, бешено мчавшийся сквозь тайгу с важными пробами из только что пройденной разведочной штольни. С полуслова геолог понял, что случилось. Александров умел водить машины и действовал быстро. Белый бегун, по имени Высокий Лес (все беговые олени имели собственные имена, в отличие от безыменных трудяг, ничем не выделявшихся из общей массы), был отведен подальше и крепко привязан. Остывший мотор еще не успел замерзнуть, и Александров не стал терять время на его разогревание. Пользуясь своей незаурядной силой, геолог принялся неистово крутить рукоятку, едва только убедился в исправности подачи и зажигания. Все было так, как представлялось Вале в ее мечте. Могучая, широкоплечая фигура, свободно и быстро вращавшая заводную ручку, такую неподатливую для слабых рук девушки. Мотор сначала не отзывался даже силе геолога, но потом, как бы очнувшись, фыркнул раз, другой, громко чихнул и вдруг бодро пошел. Работа двигателя выравнивалась, и, пока он разогревался, геолог заставил измученную девушку выпить немного спирту и поесть. Александров отвернул пробку бензобака и слил весь нечистый бензин с иголками льда, скопившийся на дне бака, чтобы исключить повторение инцидента. Геолог действовал так уверенно, говорил так весело, что все происходившее полчаса назад показалось девушке приснившимся кошмаром. А сейчас разогретый мотор ласково журчал на малых оборотах, путь до прииска был для исправной машины не столь уж велик, и поздняя ущербная луна поднималась из-за хребтов.

Валя совершенно ободрилась, даже усталость прошла под спокойным и приветливым взглядом геолога. Тот обтер руки поданными Валей концами и протянул девушке крепкую горячую ладонь. Валя схватила ее и, волнуясь, не зная, как выразить переполнившее ее чувство, негромко сказала:

– Нет такого, чего я бы не сделала для вас! Спасибо вам, хороший!

– Зачем, Валя! А вы? Разнес бы меня Высокий Лес, и сидел бы я на дороге со сломанными нартами... и тут вы с вашей машинкой! – Геолог обвел взглядом девушку, такую маленькую, хрупкую рядом с огромной машиной, заразительно рассмеялся. – Будете трогаться – не забудьте, что мост застыл, да и коротка...

При лунном свете Валя видела, как он отвязал оленя, и тот сразу же понесся с места, взяв размашистой иноходью. Геолог едва успел укрепиться на сиденье, как нарты скользнули за гребень увала и скрылись в темноте.

– Счастливой дороги! – донесся из мрака голос, абсолютно уверенный, что никакой другой дороги и не будет, только счастливая.

Этот одинокий геолог с похожим на белый призрак высоким оленем, как сказочный герой, несущийся в царстве снега и гор, через сотни километров замерзшей тайги, передал девушке свою уверенность. Крикнув что-то прощальное, Валя влезла в кабину. С минуту она вращала мотором застывшую коробку, потом осторожно включила скорость, дав побольше оборотов. Медленно стронулась тяжелая машина, раза два буксанула на подъеме и пошла послушно преодолевать перевал за перевалом. Угрюмая луна освещала такую же мертвую тайгу, но все было уже по-другому. Сзади мчался, удаляясь, приветливый сильный геолог, а впереди с каждым перевалом близился прииск. Еще не погасли звезды, а Валя явилась туда в облаках пара и, несмотря на крепчайший предрассветный мороз, была встречена всем населением прииска. Сердечное спасибо суровых приискателей и ласковое гостеприимство явились наградой за пережитое...

...Валя очнулась от воспоминаний. Дорога свернула в широкую степную долину, и машина выбросила налево хвост густой пыли. Жаркий день морил духотой, предвещая дождь, и Валя с тревогой посмотрела на Александрова. Он совсем навалился на скобу, почти прижимаясь к ветровому стеклу мокрым от пота лицом. Валя сообразила, что геолог удерживается на сиденье лишь руками, потому что вся нижняя часть его туловища лежит, как неживой тюк.

– Может быть, остановимся? – предложила Валя.

– Как хотите... Вы устали?

– Немного, – солгала Валя.

Александров вздохнул с облегчением. Машина остановилась на сухой просторной поляне, под сенью темных кедров. Валя поставила кипятить чайник, а геолог, шатаясь и вихляясь на костылях, углубился в заросли кустов. Его неважное состояние усугублялось тем, что некоторые естественные потребности превращались в нечто сложное и постыдное из-за тягостной беспомощности.

Валя украдкой посмотрела ему вслед, и жалость снова резнула ее по сердцу. Стараясь отвлечься от невольного сопоставления двух обликов Александрова, она захлопотала с едой. Геолог вернулся багровый от усилий и почти упал на траву у костерка. Валя постелила пальто, положила под голову мягкий вещевой мешок, и геолог, полежав на спине, постепенно ожил. Чашка крепкого чая – и Александров закурил папиросу.

– Вы раньше не курили вроде? – спросила Валя, чтобы как-нибудь нарушить непривычное для нее молчание.

– Всего месяц, как курю... раньше не требовалось, – натянуто усмехнулся Александров.

– Вы зачем едете так далеко? Поискать что-нибудь по вашей части?

– Вы угадали, Валя!

– Я так и знала, что вы иначе не сможете... Только как теперь-то?..

– А ползком! – улыбнулся геолог, и в его лице мелькнула прежняя непобедимая уверенность хозяина тайги.

Сердце Вали радостно екнуло. Сквозь незнакомую маску она распознала дорогие черты старого друга.

– Но так ведь нельзя!

– Всем нельзя, мне можно, – в прежнем тоне продолжал геолог. – Сейчас все зависит от вас! Довезите и помогите разыскать промышленника или лесника поблизости от Юрты Ворона.

– Чего вам дался этот перевал? Там, говорят, грозы страшные, нынче как раз время...

– Дело не в перевале, – уклонился Александров. – Ну, это впереди, а мы еще не поговорили о вас. Как вы, Валя?

– У меня по-старому, Кирилл Григорьевич! Работаю, много читаю, опять же общественные дела... Словом... без перемен, – ответила Валя на недосказанный вопрос геолога.

– Жаль! Очень вы хорошая, Валя... и хорошенькая, – грустно и серьезно сказал Александров.

– А мне не жаль – я вам раньше объясняла. Друзья и товарищи мужчины, кто по возрасту бы мне соответствовал, – двадцать второго, двадцать третьего, двадцать четвертого года рождения. Это те самые годы, что приняли на себя в войну первый страшный удар врага. Мало их осталось в живых, ну а нас, их подруг, слишком много...

– Ну, а если постарше, разве плохо?

– Кто постарше, вот как вы, например... – Валя вдруг покраснела, – они давно женаты, кто порядочный, а кто меж двор шатается, за тех и идти ни к чему. Как иначе? Хороший, да женатый, да с детьми – я так не могу. Свое счастье с чужого несчастья начинать – не выйдет у меня, а уж если детишки, то и говорить не о чем. Выходит, на нашу долю, кто одного со мной возраста, остались мальчишки – тьфу, ерунда! – либо кто неприкаянный, пьяница да бабник остался! Сами видите, получается такое замужество... только себя уронишь...

– Но ведь может же встретиться подходящий и... не женатый еще, а то и вдовец хороший.

– Может, само собой, да не встретился. Ну что говорить, судьба не привела, – лицо молодой женщины посуровело, – но впереди большая радость намечается. Жду ее нетерпеливо!..

– Что же такое? – даже приподнялся на локте Александров.

– Решило наше государство важнейшее дело: чтобы каждый мог получить знания, какие хочет, по собственному желанию и вкусу, – я про народные университеты. Это дело громадное, и тяга у народа к тому, чтобы искусство, книги, науку понимать, несказанная. Не для звания там какого, а для себя, чтобы жизнь интересней стала...

– Эх, Валя, вам бы с Фоминым повстречаться, есть такой старый горняк, вы ему прямо родная душа... я в больнице лежал с ним.

– С горняком вашим когда встретимся, а в университет этот мне поступить сейчас – самая большая забота. Говорят, заявлений столько, что надо еще десять других открывать...

– Я могу написать письмо в Кызыл, чтобы вам помогли. Не помогут поступить, так посоветуют, где добиваться, а это уже полдела, самое важное – знать, куда правильно удариться!

– Ой, Кирилл Григорьевич, дорогой, напишите! У меня есть всякие рекомендации, но у вас будет по ученой линии.

– Напишу сейчас! – Геолог извлек из полевой сумки конверт и бумагу и принялся писать.

Валя с загоревшимися глазами следила за размеренным движением его руки.

* * *

Машина вырвалась наконец из зарослей после долгого мотанья на ослизлых корнях, буксовки в чернеющих торфяной грязью мочажниках. Прекратилось тарахтенье веток по кузову, замолк и мотор. В наступившей тишине стал слышен слабый шум перегретого радиатора.

Александров, едва живой после езды по бездорожью, с облегчением увидел дымок, поднимавшийся из железной трубы низкого, добротно срубленного зимовья. Кочковатая поляна с севера точно забором огораживалась «флажными» лиственницами – толстыми деревьями, лишенными веток с одной, наветренной, стороны.

На жердинной лавке у входа в зимовье сидел, видимо, давно поджидавший машину пожилой тувинец. Едва «ГАЗ-69» остановился, как, собрав в приветливой улыбке все морщины обветренного лица, хозяин поспешил навстречу гостям.

– Хорош машина, куда заехал... их! Баба-шофер... хорош! А я чай готовил. – Тут он увидел тяжко вылезавшего на своих костылях Александрова и замолк от удивления.

– Ну, Валя, дорогая, спасибо вам! Жив буду – век не забуду! – Растроганный тон геолога был несозвучен полушутливым словам. – Только вы это смогли сделать. Теперь мое дело выйдет: отсюда до Юрты Ворона не больше десяти километров...

Молодая женщина смутилась, покраснела и, ласково взявшись за локоть геолога, сказала:

– Я так рада! Только не понимаю я, что вы тут будете делать, не вижу, чего задумали. Скрываете вы от меня серьезное что-то... Раньше вы так не делали! Значит, дружба дружбой, а табачок – врозь?

– Ладно, Валя, вам я скажу... Но никому ни слова! – И геолог рассказал о своем плане поисков месторождения на перевале Хюндустыйн Эг.

– А вы-то сами?.. Как решились! – В тоне молодой женщины звучал явный испуг.

– Ну, что я? А ваши сверстники, что лежат в украинских степях и лесах Прибалтики, – они могли, если нужно!

– Я не о том. Если это так сильно нужно, то почему же раньше...

– А, понял! Раньше простой расчет, да, расчет, а не чрезмерная осторожность. Результат очень сомнителен, риск безусловно велик, а другого, не менее важного дела – невпроворот.

– Ясно, – протянула Валя. – Теперь вам такому можно идти на очень сомнительный результат. Какой угодно риск, пусть все сто против одного – вдруг да выйдет. Вот как вы себя цените. А о близких вам людях – о жене, о друзьях – подумали?

– Подумал. Жена, друзья – это геолога Александрова, которого уже нет, и только вопрос времени, на сколько у кого хватит памяти.

Валя, словно подхлестнутая, отстранилась от геолога:

– Вот как! Спасибо, отблагодарили! А я сейчас кто? И впредь буду то же, не беспокойтесь!..

– Поймите меня верно, Валя. Если я выиграю этот один шанс... тогда... Ведь я человек самый обыкновенный, со слабостями, и мне нужно выздороветь... душевно. Посмотрите на меня – разве вы не видите, после какой я передряги?

Валя опять залилась краской и вдруг обняла Александрова, всхлипнула и, стыдясь своего порыва, бросилась в машину.

– Я приеду... когда дадите знать... Только, только... берегите себя, как сможете... Я хочу сказать, чтобы вы не смели нарочно...

– Обещаю вам, Валя! – твердо ответил геолог. – Только куда же вы? Сейчас будем чай пить, потом отдохнуть надо.

– Не надо! Боюсь, что просрочила я путевку. И... я, я... реветь буду! – заключила молодая женщина, прикрывая глаза; на руль закапали слезы.

Зафырчал мотор, и не успел геолог двинуться, как машина развернулась и умчалась по извилистой тропе в заросли. Александров долго смотрел ей вслед, слушая замирающий вдали шум мотора.

Хозяин зимовья решился нарушить этикет, заговорив первым:

– Зачем ссорились? Шибко худо получилось – машина уехал, ты остался... Что делать будем? А я чай готовил! Почему не приказал бабе оставайся?

Геолог успокоил лесника. Выпив положенный чай, Александров повалился на нары и забылся тяжелым сном. Он проснулся, когда солнце уже садилось. Дверь в зимовье была открыта. Пучок багульника, тлевший на угольях в старом тазу, распространял резкий аромат, оборонявший спавшего геолога от комаров. Хозяин сидел на пороге с деревянной, окованной медью трубкой в зубах и смотрел на юг. Там громоздились тяжелые тучи, густо-лиловые в свете зари. Сеть далеких молний внезапно зазмеилась в лиловых громадах. Как будто из-под земли донесся дальний раскат, и в нем было столько угрозы, что Александров вздрогнул. Устремленное вдаль лицо лесника было бесстрастно и так неподвижно, что казалось в сумерках деревянным. Даже трубка не дымилась, крепко зажатая в лежавшей на колене руке. Александров подполз к двери. Хозяин зажег погасшую трубку и поднес спичку к папиросе геолога. Оба молча курили, пока Александров не решился наконец задать важный вопрос о коне для поездки к перевалу. Непроницаемо-темные глаза хозяина тщательно оглядели гостя.

– Не понимай я, кто пускал?

– Как – кто пускал? – переспросил геолог.

– Тебя кто сюда пускал? Совсем не можешь ходить, совсем плохой, ай-ай! Зачем приехал? Пропадать приехал, однако!

Геолог стал объяснять цель своего приезда, не говоря правды. Ему надо наблюдать грозу на перевале Юрта Ворона, чтобы понять, откуда приходят тучи и как предсказывать непогоду для путников. Он двигаться не может, но сидеть в шалаше, смотреть и писать может...

Хозяин слушал, не перебивая.

– Кто тебя посылал, все путал, – заговорил тувинец, когда геолог кончил свою речь. – Теперь через Хюндустыйн Эг десять лет скот не ходит. Наша республика, как в Союз вошел, тогда и кончал. Такой опасный дело напрасно получается. Почему так, какой дурак думал?

Александров сообразил, что этот мифический дурак – он сам. Обмануть сына природы с его серьезным отношением к жизни и вдумчивости таежника оказалось делом не столь простым, как сначала представилось Александрову. Стыдясь своей ненужной лжи, геолог сказал леснику все, как старшему брату или отцу, не утаивая более ни своей болезни, ни конечной цели.

В сгустившейся темноте он не мог разглядеть лица тувинца. Хозяин долго набивал трубку и возился с отсыревшей спичкой, потом курил длинными и резкими затяжками. Вспышки трубки освещали его нахмуренный в усилии мысли лоб и опущенные в землю, прикрытые веками глаза.

– Я тебе помогать буду, – спокойно произнес он, и Александров облегченно вздохнул. – Я думай, ты правильно живешь. Сам тебе помогал бы... да вот один только сынка у меня был, да помер, баба оставил и два ребята. Теперь мне думать надо, опасное дело ходи! Еще сколько лет помогай им надо.

Александров протянул руку и положил ее на костистое, со сморщенной, шероховатой кожей запястье хозяина. Тот понял этот жест безмолвной благодарности и торопливо сказал:

– Теперь чай пьем, потом спи надо. Утром рано пойду за конем. Вещей тебе мало, продукты и тебя сразу свезем, конь сильный. Устал, однако, давай ложись!

Хозяин ловко устроил для геолога удобное ложе, настелив на дощатые нары толстый слой душистых ветвей.

Лесник быстро уснул, а геолог еще долго лежал в темноте, с благодарностью думая об исполненной уважения к чужим чувствам и думам бескорыстной помощи.

Ни Валя, ни лесник не произнесли сакраментальных слов «Потом отвечай за тебя», – слов, которые так часто попадались в книгах, что он начал думать, будто фальшивый страх ответственности составляет чуть ли не главное ощущение многих людей. А в жизни случилось как раз наоборот. Никто не старался приписать ему свои случайные домыслы и, заподозрив его в нелепых намерениях, обнаружить свою мнимую проницательность. Даже хозяин, который имел бы на это право после того, как геолог пытался солгать ему, сразу же поверил настоящему объяснению. Александров понял, что чуткость помогавших ему людей выработалась в суровой жизни, где каждый немедленно отвечает за свои личные промахи перед самим собой и ближайшими товарищами. Эти люди привыкли полагаться прежде всего на себя и, главное, доверять себе. Геологу привиделась поддержка не двух, а тысяч таких людей, готовых ежеминутно прийти на помощь. Уверенность в невиданной силе коллективов, способных выполнить любую сказочную задачу и составить опору нашего общества, как-то ободрила Александрова. Нервная усталость последних двух дней от огромного напряжения бессильного тела и тревоги за выполнение намеченного отошла, сменилась покоем, растворилась в крепком сне.

* * *

– Э-эээй, э-ээээй! – Надрывный крик разносился по пустому плоскогорью Юрты Ворона.

Александров узнал хозяина, выполз из растрепанного ветром шалаша и попытался откликнуться. Простуженное горло издавало лишь сиплые, слабые звуки, но слух таежного охотника не упустил их. Скоро тувинец показался у шалаша Александрова. Он внимательно оглядел обросшего геолога, закопченного, в отсыревшей и прожженной одежде, изорванной судорожным ползанием по кочкам и багульнику.

– Плохо тут тебе, инженер. Я продукты привези, еще вот – куртка мой. Смотри, совсем рваный стал. Табак вот... Ой, какой ты, паря! – сморщился он от огорчения, когда геолог подполз к уступу, где стояли прислоненные костыли, и поднялся, цепляясь руками за кустарник.

– Ничего, – бодрился Александров, – все в порядке...

За этими незначащими словами стояли две недели жизни на перевале Хюндустыйн Эг, настолько странной, что Александров вряд ли смог бы рассказать о ней.

В знойные дни и душные ночи геолог бодрствовал, поджидая очередное полчище грозовых туч, уже издали возвещавших свой приход тяжелым, вибрирующим грохотом. Днем тучи ползли, как стада воздушных китов, набрасывая на горы серую тень тревожного ожидания. Ночью нечто бесформенное закрывало звезды, словно подкрадываясь для нанесения внезапного и свирепого удара. Страшные удары раскалывали воздух, горы и весь мир, слепящие вспышки учащались, переходили в непрерывное полыхание извилистых полос огня, бороздивших небо по всем направлениям. Иногда гроза была настолько сильной, что от грома и сотрясения почвы мутилось в голове, уши переставали слышать.

Вертикальные столбы молний стояли повсюду, огораживая перевал, как страшную западню. Александров полз туга, где сверкание и грохот превращались в сплошной огонь и рев. Странное покалывание пронизывало все тело, в ноздри бил резкий, кружащий голову запах озона, тело, поливаемое потоками ливня, коченело под порывами ветра. Скоро геолог понял, что его, казалось бы, простая задача очень трудна. Он передвигался ползком слишком медленно, несмотря на лихорадочные усилия. Костыли не держали на скользких камнях и кочках, зацеплялись в путанице жестких веточек багульника, травы и корней. Он подбрасывал свое полуживое тело резкими толчками рук, устремляясь навстречу молниям. Словно по заговору обернувшейся против него природы, скопление молний оказывалось в таком отдалении, что он не успевал доползти, или близкие разряды прекращались слишком скоро. Александров сам себе напоминал черепаху, гоняющуюся за быстрыми птицами. Насмешливо и свободно молнии уносились вдаль в тот самый миг, когда он, казалось, уже приблизился к месту их страшного буйного танца. Много раз геолог, совершенно выбившийся из сил, впадал в полубеспамятство и лежал, поливаемый холодным грозовым дождем, пока резкий ветер не приводил его в себя. Александров полз к своему шалашу, разжигал дымный костер и кое-как сушился. Несмотря на тучи комаров, он забывался лихорадочным сном, пока грохотанье, от которого содрогалась земля, не возвещало ему о прибытии нового отряда туч. Воля к борьбе не иссякала, но, может быть, только насыщенная электричеством атмосфера гор спасала геолога, когда, казалось, он обязательно должен погибнуть от холода, сырости, переутомления и недоедания. Три-четыре раза молнии ударяли так близко от него, что Александров на время слеп и глох. Окружающее неистовство грома и слепящего огня ускользало из его сознания. В этих случаях Александров упускал возможность проследить за повторными ударами молний и заметить место колышками, связка которых висела у него на шее. Назревала трагедия, сулившая бесплодный конец его усилиям. Близкая молния лишала возможности наблюдать, а только с помощью близких молний геолог мог нащупать место залегания рудного тела.

Наступили ясные, солнечные дни. Александров отдохнул от полубредового напряжения и преодолел странный гипноз горной грозы. Он смог поразмыслить над результатами своего двухнедельного житья среди молний. Геолог уверился, что под болотистыми кочками Юрты Ворона залегают металлические руды. Почти не было сомнения в большом количестве рудных жил, рассекавших в глубине плоскогорье, слабо выпуклым куполом протянувшееся далеко на запад по направлению широкой складки метаморфических сланцев, слагавших хребет перевала. Пляска молний, метавшихся между отдаленными друг от друга участками, внешне абсолютно неотличимыми друг от друга, показывала широкое распространение рудных жил. Возможно, главная масса руды залегала в ядре складки, как в некогда знаменитом богатейшем месторождении свинца Брокен-Хилл в Австралии. Александров покончил с зарисовкой распределения частых ударов молний на площади перевала. Постепенно, день за днем, ночь за ночью, нащупывалось место наибольшего скопления молний при всякой грозе. Там можно было рассчитывать на самое неглубокое залегание воображаемых жил. Геолог переносил свой шалаш поближе к молниевому центру и с каждой грозой приближался к нему. Но дни шли, период гроз мог внезапно окончиться – Александров жил во все увеличивающемся нервном напряжении. Четвертый день не было настоящей грозы, а мелкий моросящий дождь только порождал тревогу, свидетельствуя, что время гроз проходит. В таком состоянии и нашел геолога хозяин, разыскавший новое место его шалаша, в двух километрах к западу от прежнего.

– Ничего, – повторил геолог, избегая укоризненного взгляда лесника, – теперь уже скоро!

– Почему скоро? – оживился тувинец. – Нашел чего?

– Нет, не нашел, скоро грозы кончаются.

– Да-а, – разочарованно протянул лесник. – Скоро, неделя, я думаю.

– Ну, вот, через неделю и приезжай за мной. Еще смотреть буду.

– Пх, пх! – качал головой тувинец, ожесточенно затягиваясь из трубки, но ничего не возразил геологу.

Они выпили чаю с лепешками и медом, привезенными из селения как подарок лесника. Затем тувинец взгромоздился на коня, и Александров остался снова наедине с шелестом ветра на пустынном перевале, с неотвязной болью в пояснице и привычными невеселыми мыслями.

Прошло еще два дня – солнечных, сухих и ветреных.

Александров уныло отлеживался в шалаше, поддаваясь гнетущей усталости, не покидавшей его со времени отъезда лесника. Боль в сломанной спине не давала спать, бессонница усиливала дикое нервное напряжение, Александрову казалось, что, если только на секунду он даст себе волю, тогда мрачное душевное угнетение одолеет. Он закричит, завоет, начнет кататься, кусать и царапать землю, поддавшись темному чувству ярости и бессмысленного отвращения к себе и всему миру, не выдержав отчаянной, безысходной тоски. Геолог вцепился пальцами в кочку под головой, чтобы не поддаться накипавшему в душе жуткому желанию, и замер, не обращая внимания на комаров и залепившую глаза и уши мошкару. Александров не знал, сколько времени прошло, когда услышал знакомый грохот. Судьба оказывала ему маленькую милость. Как корка, брошенная умирающему от голода, поможет лишь отдалить смерть и тем продлить ненужные мучения, так и приближающаяся гроза уведет его от тоски. Еще два-три часа он будет жить полно и радостно, в стремлениях и борьбе исследователя, в напряжении поиска, этого могучего, глубокого и древнего инстинкта, всегда живущего в человеческой душе!

Александров выполз из шалаша. Тусклая серая пелена затянула восточную половину неба и погасила утреннюю зарю. Ее краски померкли, ветер взвыл, покатился по плоскогорью и вдруг утих. Остановленная ночь стала безмолвной, прекратился отдаленный гром. Железное небо тяжко навалилось на придвинувшиеся к перевалу чугунные хребты. Давящая тишина заставила геолога содрогнуться. Надежда на грозу, на возможность забыться в борьбе покидала его в момент, когда дальнейшая жизнь казалась безнадежной и невыносимой. Он отвернулся и хотел заползти в свою сырую нору, как умирающий зверь, для которого отвратительны зовы жизни и свободный простор природы. Чудовищная вспышка и сразу же последовавший за нею оглушительный удар пришпорили его, как смертельная опасность выбившегося из сил коня. Александров рванулся навстречу зеленоватым слепящим столбам, которые встали там, где он ожидал. Гроза была особенно сильной, или он сразу попал в ее центр. Непрерывный грохот будто вдавливал Александрова в землю. Он крепко зажмуривал глаза, чтобы не ослепнуть от встававших перед ним гремящих столбов электрического огня, плясавших, извивавшихся исполинскими бичами, хлеставших по всем направлениям, сотрясая небо и горы. Казалось, все дрожит в ужасе перед силой этих многокилометровых электрических искр.

Геолог упорно полз, обливаясь потом под струйками холодного дождя. Оглушительный треск разодрал окружающий мир, и Александров перестал слышать, ощущая раскаты грома лишь по сотрясению тела. В глазах за плотно сжатыми веками струилась светящаяся пелена. Он потряс головой, раскрыл глаза, но пелена не проходила, и геолог лишился ориентировки. Это был конец. Как мог он теперь достигнуть своей цели? Детская обида на нелепую несправедливость судьбы, продолжавшей бить его, нанося удар за ударом, потрясла до глубины души. Александров всхлипнул, опуская отяжелевшую голову на мокрую землю, вжимаясь в глинистую почву пылающим лбом. Прикосновение к земле исцелило его, струящаяся пелена неожиданно отошла от глаз. Геолог поднял взор и увидел совсем близко целый пучок зеленых молний, ударивших в ничтожный бугор, заметный по тонкому пруту засохшей лиственницы. Там! Ловя ртом воздух пополам с пахнущей озоном водой, охая и всхлипывая от усилий, геолог рывками бросал свое гнусно тяжелое тело, цепляясь за кочки, щебень, кустарник ободранными в кровь руками. Гремящий и светоносный удар отшвырнул Александрова прочь от желанной цели, но не причинил ему ощутимого вреда. Пусть, ничего не страшно! Стена за стеной огня вставала перед геологом, земля непрерывно тряслась, ночь качалась между нестерпимым сверканием и мгновенной глухой чернотой. Но он достиг заветного холмика, разорвал шнурок на колышках и глубоко вонзил один в почему-то теплую мокрую землю. Сознание мутилось. Медленно ворочая мыслями, геолог подумал о совершенной им ошибке. Где же записка на случай, если он не переживет этой рассветной грозы? Едва он полез негнущимися пальцами за отворот куртки, как оно случилось... Все его тело до кончиков пальцев пронзило ужасающее ощущение – обжигающее, рвущее и в то же время оглушившее смертным покоем. Он не увидел и не услышал ничего, а только вытянулся в сильнейшей судороге, когда десятикилометровый искровой разряд ударил в почву рядом с ним, может быть, прямо в него. Геолог застыл ничком, обхватив обеими руками заветный колышек...

Но молния в несчетный раз пощадила его. Александров очнулся под теплым высоким солнцем. Ветер, высушивший одежду на спине, нес свежесть монгольской степной полыни. Пригретое плоскогорье расстилалось под голубым небом. Невозможно было поверить в безумный разгул космических сил, пылавших и грохотавших здесь несколько часов назад. Но колышек торчал тут, воткнутый косо и неуклюже под самым носом геолога. Александров пошевелился, приподнялся и посмотрел вокруг. Слева, всего в километре, виднелся его шалаш. Кто сможет поверить случившемуся, почувствовать бесконечный путь, который привел его сюда в грозовом мраке?

Тупая боль в левом колене удивила его. Посмотрев вниз, геолог потерял дыхание. Приподнимаясь, он сделал то же, что и всякий нормальный человек, но чего не мог сделать парализованный калека! Он подогнул под себя ногу и уперся коленом в землю! Острый камешек под ним дал знать, что нога чувствует! Хрипя разом пересохшим горлом, Александров попытался снова пошевелить ногами. Они работали, двигались! Безмерно слабые, с болтающимися, как тряпки, мышцами, они жили! Александров боялся поверить себе. Прошло с четверть часа, прежде чем он решился на вторую попытку двинуть ногами, и она опять удалась! Смутное понимание вселило робкую уверенность в потрясенную душу геолога. Один ли убийственный разряд, или неоднократные удары молний, или страшное нервное напряжение, но что-то сделало свое дело – поврежденные нервы ожили. Внезапно Александров попробовал встать, не смог и тяжело упал на бок. Но секунду ему удалось постоять на коленях... постоять на коленях... Мысли оборвались, и прерывистые рыдания огласили безлюдное плоскогорье. Безлюдное?.. Нет, там, вдали, – всадник, это едет лесник. Почему на три дня раньше? Как он узнал?..

– Утром такой гроза был... я подумал, ехать надо, тебя смотреть. Живой ты, инженер, хорошо...

– Живой я, живой! – так закричал Александров, что тувинец вздрогнул.

– Больной, что ли? Собирайся, повезу наш поселок!

– Повези, только сначала прошу: копай тут. – Геолог показал на колышек.

– Нашел? – широко осклабился лесник.

– Нашел! – с непобедимой уверенностью ответил геолог, и тувинец поехал к шалашу за лопатой.

* * *

Александров, опираясь на палку, приковылял к столу и достал из заплечного мешка тяжелый блестящий кусок свинцовой руды – галенита.

– Из жилы нового месторождения «Юрта Ворона», – с торжеством сказал он начальнику управления. – Есть смысл ставить там основательную разведку.

1958 – 1959.

ЦИТАТЫ ИЗ ПРОИЗВЕДЕНИЙ ИВАНА ЕФРЕМОВА.

Приводимые ниже цитаты представляют собой квинтэссенцию
социальных и философских размышлений Ивана Ефремова.
ИЗ РАННИХ РАССКАЗОВ
Поучительно для отъ­яв­лен­ных скеп­ти­ков, что все яв­ле­ния при­ро­ды, не под­да­ющи­еся объ­яс­не­нию на сов­ре­мен­ном уров­не на­уки, ка­жут­ся нам мис­ти­кой. Од­на­ко они сра­зу те­ря­ют свое свер­хъ­ес­тес­т­вен­ное оде­яние, ед­ва на­ука под­ни­ма­ет­ся до их по­ни­ма­ния и объ­яс­не­ния.
Красота есть со­вер­шен­с­т­во в ис­пол­ня­емом наз­на­че­нии, со­вер­шен­с­т­во це­ле­со­об­раз­нос­ти, эко­но­мии ма­те­ри­ала, проч­нос­ти, си­лы, быс­т­ро­ты.
Только упор­ный труд мно­гих по­ко­ле­ний при­но­сит по­бе­ду над жес­то­кой при­ро­дой. Ид­ти нап­ро­лом в страс­т­ном по­ры­ве нель­зя – этот путь не при­ве­дет здесь к це­ли. Нуж­но мед­лен­но, тер­пе­ли­во и вер­но прод­ви­гать­ся впе­ред, быть всег­да на­го­то­ве для борь­бы с но­вы­ми и но­вы­ми труд­нос­тя­ми, по­дав­ляя во­лей свой­с­т­вен­ную каж­до­му че­ло­ве­ку жаж­ду чу­дес­но­го, вне­зап­но­го счас­тья…
Наступила ночь. Мы улег­лись у кос­т­ра. В зе­ни­те чер­но­го ку­по­ла над на­ми си­яла го­лу­бая Ве­га; с за­па­да, как со­ви­ный глаз, го­рел зо­ло­той Ар­к­тур. Звез­д­ная пыль Млеч­но­го Пу­ти све­ти­лась рас­ка­лен­ным се­реб­ром. Вот там, низ­ко над го­ри­зон­том, све­тит крас­ный Ан­та­рес, а пра­вее ед­ва обоз­на­ча­ет­ся тус­к­лый Стре­лец. Там ле­жит центр чу­до­вищ­но­го звез­д­но­го ко­ле­са Га­лак­ти­ки – цен­т­раль­ное "сол­н­це" на­шей Все­лен­ной. Мы ни­ког­да не уви­дим его – ги­ган­т­с­кая за­ве­са чер­но­го ве­щес­т­ва скры­ва­ет ось Га­лак­ти­ки. В этих бес­чис­лен­ных ми­рах, на­вер­но, то­же су­щес­т­ву­ет жизнь, чу­жая, мно­го­об­раз­ная. И там оби­та­ют по­доб­ные нам су­щес­т­ва, вла­де­ющие мо­гу­щес­т­вом мыс­ли, там, в не­дос­туп­ной да­ли… И я здесь, ни­че­го не по­доз­ре­вая, смот­рю на эти ми­ры, тос­куя, взвол­но­ван­ный смут­ным пред­чув­с­т­ви­ем гря­ду­щей ве­ли­кой судь­бы че­ло­ве­чес­ко­го ро­да. Ве­ли­кой, да, ког­да удас­т­ся спра­вить­ся с тем­ны­ми зве­ри­ны­ми си­ла­ми, еще влас­т­ву­ющи­ми на зем­ле, ту­по, по-скот­с­ки раз­ру­ша­ющи­ми, унич­то­жа­ющи­ми дра­го­цен­ные за­во­ева­ния че­ло­ве­чес­кой мыс­ли и меч­ты.
Где плен и на­си­лие, там ста­но­вят­ся шат­ки ус­тои мо­ра­ли. Толь­ко в сво­бо­де че­ло­век по­ни­ма­ет не­об­хо­ди­мость стро­гих пра­вил жиз­ни.
Туареги зна­ли те­перь, что все гроз­нее ста­но­вит­ся мо­гу­щес­т­во че­ло­ве­ка и все боль­ше – его сла­бость пе­ред ли­цом им же соз­дан­ных опас­нос­тей, ка­ких еще не су­щес­т­во­ва­ло в преж­нем ми­ре. Что на всей ог­ром­ной пла­не­те идет борь­ба за спра­вед­ли­вость и счас­тье, что не­по­бо­ри­мая ев­ро­пей­с­кая ци­ви­ли­за­ция са­ма под­та­чи­ва­ет се­бя из­нут­ри и ее пол­ный про­ти­во­ре­чий мир дол­жен ус­ту­пить мес­то дру­го­му, бо­лее со­вер­шен­но­му.
Разнообразие Вселенной неисчерпаемо!
ИЗ КНИГИ "ДОРОГА ВЕТРОВ"
Ученый должен помнить, что самые лучшие планы изменяются
неучтенными обстоятельствами.
У знания нет вершины.
Бродя по бес­ко­неч­ным ла­би­рин­там крас­ных уще­лий, из­в­ле­кая из-под тя­же­лых плас­тов пес­ча­ни­ков, глин и кон­г­ло­ме­ра­тов ос­тат­ки жиз­ни прош­ло­го, мы все глуб­же про­ни­ка­ли в ве­ли­кую кни­гу ге­оло­ги­чес­кой ле­то­пи­си. Труд­но пе­ре­дать ощу­ще­ние, ох­ва­ты­ва­ющее те­бя, ког­да кла­дешь паль­цы на же­лоб­ки в ис­тер­тых зу­бах ди­но­це­ра­та, мас­то­дон­та или ди­но­зав­ра, сде­лан­ные пи­щей, съеден­ной де­сят­ки мил­ли­онов лет на­зад. Или сто­ишь пе­ред рас­ко­пан­ным ске­ле­том чу­до­вищ­но­го яще­ра, ста­ра­ясь раз­га­дать при­чи­ну его ги­бе­ли по по­ло­же­нию, в ко­то­ром за­хо­ро­ни­лось жи­вот­ное. Или от­чет­ли­во ви­дишь на ока­ме­не­лых кос­тях сле­ды за­жив­ших ран – сло­ман­ных и срос­ших­ся пе­ре­ло­мов, от­ме­ти­ны стран­ных за­бо­ле­ва­ний. Ка­жет­ся, что с глаз спа­да­ет ка­кая-то пе­ле­на и они гля­дят пря­мо в глу­би­ну вре­ме­ни, а сов­ре­мен­ная че­ло­ве­чес­кая жизнь соп­ри­ка­са­ет­ся с прош­лым, дав­но ис­чез­нув­шим, но со­вер­шен­но ре­аль­но ося­за­емым. И тог­да при­хо­дит от­чет­ли­вое по­ни­ма­ние, нас­коль­ко важ­но поз­на­ние прош­ло­го. Без это­го зна­ния мы ни­ког­да не пой­мем, как по­яви­лись, как ис­то­ри­чес­ки сло­жи­лись сре­ди всей ос­таль­ной жиз­ни мыс­ля­щие су­щес­т­ва – мы, лю­ди! Только при­кос­нув­шись к поз­на­нию прош­ло­го, мы мо­жем по-нас­то­яще­му по­нять ис­тин­ную цен­ность жиз­ни. Ве­ли­кая ис­то­рия воз­ник­но­ве­ния че­ло­ве­ка преж­де все­го по­ра­жа­ет не­обы­чай­ной жес­то­кос­тью. Сот­ни мил­ли­онов лет в сме­не не­ис­чис­ли­мых по­ко­ле­ний плес­кал­ся на на­шей пла­не­те оке­ан бес­смыс­лен­ной, не­рас­суж­да­ющей жиз­ни. Не­во­об­ра­зи­мое чис­ло са­мых раз­ных жи­вот­ных гиб­ло, ис­т­реб­ля­емое го­ло­дом, мик­ро­ба­ми, хищ­ни­ка­ми, сти­хи­ями. В пос­ле­до­ва­тель­ной сме­не по­ко­ле­ний про­ис­хо­ди­ло прис­по­соб­ле­ние ор­га­низ­мов к ус­ло­ви­ям су­щес­т­во­ва­ния, соз­да­ние все бо­лее со­вер­шен­ных энер­ге­ти­чес­ких сис­тем жиз­ни, при­об­ре­те­ние час­тич­ной не­за­ви­си­мос­ти от воз­дей­с­т­вия ок­ру­жа­ющей фи­зи­чес­кой сре­ды. Как не­об­хо­ди­мость про­яв­ля­ет­ся че­рез сум­му бес­чис­лен­ных слу­чай­нос­тей, так и выс­шие ор­га­низ­мы – мле­ко­пи­та­ющие – пос­те­пен­но вы­ра­ба­ты­ва­лись из мел­ких, час­т­ных прис­по­соб­ле­ний. На­ко­нец, ор­га­низм жи­вот­но­го со слож­ней­ши­ми сис­те­ма­ми хи­ми­чес­кой, фи­зи­чес­кой и нер­в­ной ре­гу­ля­ции, би­оло­ги­чес­кой за­щи­ты, пи­ще­ва­ре­ния, вос­п­ро­из­ве­де­ния по­том­с­т­ва ока­зал­ся в сос­то­янии нес­ти наг­руз­ку в ви­де боль­шо­го моз­га. Это раз­ви­тие на на­шей пла­не­те пот­ре­бо­ва­ло семь­сот мил­ли­онов лет. Толь­ко за это вре­мя ис­то­ри­чес­ки сло­жи­лись жи­вот­ные, из ко­то­рых труд и речь соз­да­ли лю­дей. Са­мый пос­лед­ний этап ста­нов­ле­ния че­ло­ве­ка про­дол­жал­ся око­ло двух мил­ли­онов лет. Убогими и на­ив­ны­ми ка­жут­ся пе­ред этой ве­ли­чес­т­вен­ной кар­ти­ной ре­ли­ги­оз­ные ле­ген­ды о мгно­вен­ном сот­во­ре­нии че­ло­ве­ка и жи­вот­ных. Од­на­ко не ме­нее на­ив­ны и пред­по­ло­же­ния сов­ре­мен­ных "уче­ных"-метафизиков о быс­т­ром, вне­зап­ном по­яв­ле­нии раз­ных ви­дов, воз­ни­ка­ющих по ма­но­ве­нию ока из со­вер­шен­но дру­гих ор­га­низ­мов. Драгоценным соз­да­ни­ем ма­те­рии яв­ля­ет­ся че­ло­ве­чес­т­во, по­явив­ше­еся в ре­зуль­та­те без­мер­но ог­ром­но­го и труд­но­го ис­то­ри­чес­ко­го пу­ти. По­это­му неп­рос­ти­тель­но прес­туп­ны все при­зы­вы к ис­т­ре­би­тель­ной атом­ной вой­не, гро­зя­щей ги­белью все­му жи­во­му. Толь­ко от­в­ра­ти­тель­ное не­ве­жес­т­во, по­ро­див­шее фа­шис­т­с­кий ра­сизм, толь­ко без­род­ная им­пе­ри­алис­ти­чес­кая иде­оло­гия в бе­зот­вет­с­т­вен­ном са­мо­до­воль­с­т­ве мо­жет не ду­мать о гроз­ной ис­то­рии воз­ник­но­ве­ния че­ло­ве­ка, не­от­в­ра­ти­мо оп­ре­де­ля­ющей его даль­ней­шие судь­бы.
ИЗ КНИГИ "НА КРАЮ ОЙКУМЕНЫ"
Нужны ве­ка жиз­ни в дос­тат­ке, что­бы сот­ни лю­дей мог­ли пос­вя­тить се­бя вы­со­ко­му мас­тер­с­т­ву ху­дож­ни­ка, сот­ни лю­дей мог­ли пре­дать­ся изу­че­нию кра­со­ты че­ло­ве­ка и ми­ра.
ИЗ КНИГИ "ТУМАННОСТЬ АНДРОМЕДЫ"
Веда Конг сжа­то и яс­но рас­ска­зы­ва­ла про ос­нов­ные ве­хи ис­то­рии че­ло­ве­чес­т­ва. О древ­них эпо­хах су­щес­т­во­ва­ния че­ло­ве­чес­т­ва, о ра­зоб­щен­нос­ти боль­ших и ма­лых на­ро­дов, стал­ки­вав­ших­ся в эко­но­ми­чес­кой и идей­ной враж­де, раз­де­ляв­шей их стра­ны, она го­во­ри­ла очень ко­рот­ко. Эти эпо­хи по­лу­чи­ли со­би­ра­тель­ное наз­ва­ние ЭРМ – эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра. Но не пе­ре­чис­ле­ние ис­т­ре­би­тель­ных войн, ужас­ных стра­да­ний или яко­бы ве­ли­ких пра­ви­те­лей, на­пол­няв­шее древ­ние ис­то­ри­чес­кие кни­ги, ос­тав­ши­еся от Ан­тич­ных ве­ков, Тем­ных ве­ков, или ве­ков Ка­пи­та­лиз­ма, ин­те­ре­со­ва­ло лю­дей эры Ве­ли­ко­го Коль­ца. Го­раз­до важ­нее бы­ла про­ти­во­ре­чи­вая ис­то­рия раз­ви­тия про­из­во­ди­тель­ных сил вмес­те с фор­ми­ро­ва­ни­ем идей, ис­кус­ства, зна­ния, ду­хов­ной борь­бы за нас­то­яще­го че­ло­ве­ка и че­ло­ве­чес­т­во. Раз­ви­тие пот­реб­нос­ти со­зи­да­ния но­вых пред­с­тав­ле­ний о ми­ре и об­щес­т­вен­ных от­но­ше­ни­ях, дол­ге, пра­вах и счас­тье че­ло­ве­ка, из ко­то­рых вы­рос­ло и рас­ц­ве­ло на всей пла­не­те мо­гу­чее де­ре­во ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва. В пос­лед­ний век ЭРМ, так на­зы­ва­емый век Рас­щеп­ле­ния, лю­ди на­ко­нец по­ня­ли, что все их бед­с­т­вия про­ис­хо­дят от сти­хий­но сло­жив­ше­го­ся еще с ди­ких вре­мен ус­т­рой­с­т­ва об­щес­т­ва, по­ня­ли, что вся си­ла, все бу­ду­щее че­ло­ве­чес­т­ва – в тру­де, в со­еди­нен­ных уси­ли­ях мил­ли­онов сво­бод­ных от уг­не­те­ния лю­дей, в на­уке и пе­ре­ус­т­рой­с­т­ве жиз­ни на на­уч­ных ос­но­вах. Бы­ли по­ня­ты ос­нов­ные за­ко­ны об­щес­т­вен­но­го раз­ви­тия, ди­алек­ти­чес­ки про­ти­во­ре­чи­вый ход ис­то­рии, не­об­хо­ди­мость вос­пи­та­ния стро­гой об­щес­т­вен­ной дис­цип­ли­ны, тем бо­лее важ­ной, чем боль­ше уве­ли­чи­ва­лось на­се­ле­ние пла­не­ты. Борьба ста­рых и но­вых идей обос­т­ри­лась в век Рас­щеп­ле­ния и при­ве­ла к то­му, что весь мир рас­ко­лол­ся на два ла­ге­ря – ста­рых – ка­пи­та­лис­ти­чес­ких и но­вых – со­ци­алис­ти­чес­ких – го­су­дарств с раз­лич­ны­ми эко­но­ми­чес­ки­ми ус­т­рой­с­т­ва­ми. От­к­ры­тие к то­му вре­ме­ни пер­вых ви­дов атом­ной энер­гии и упор­с­т­во за­щит­ни­ков ста­ро­го ми­ра ед­ва не при­ве­ло к круп­ней­шей ка­тас­т­ро­фе все че­ло­ве­чес­т­во. Но но­вое об­щес­т­вен­ное ус­т­рой­с­т­во не мог­ло не по­бе­дить, хо­тя эта по­бе­да за­дер­жа­лась из-за от­с­та­лос­ти вос­пи­та­ния об­щес­т­вен­но­го соз­на­ния. Пе­ре­ус­т­рой­с­т­во ми­ра не­мыс­ли­мо без ко­рен­но­го из­ме­не­ния эко­но­ми­ки, без ис­чез­но­ве­ния ни­ще­ты, го­ло­да и тя­же­ло­го, из­ну­ри­тель­но­го тру­да. Но из­ме­не­ние эко­но­ми­ки пот­ре­бо­ва­ло очень слож­но­го уп­рав­ле­ния про­из­вод­с­т­вом и рас­п­ре­де­ле­ни­ем и бы­ло не­воз­мож­но без вос­пи­та­ния об­щес­т­вен­но­го соз­на­ния каж­до­го че­ло­ве­ка. Коммунистическое об­щес­т­во не сра­зу ох­ва­ти­ло все на­ро­ды и стра­ны. Ис­ко­ре­не­ние враж­ды и осо­бен­но лжи, на­ко­пив­шей­ся от враж­деб­ной про­па­ган­ды во вре­мя идей­ной борь­бы ве­ка Рас­щеп­ле­ния, пот­ре­бо­ва­ло раз­ви­тия но­вых че­ло­ве­чес­ких от­но­ше­ний. Кое-где слу­ча­лись вос­ста­ния, под­ни­мав­ши­еся от­с­та­лы­ми при­вер­жен­ца­ми ста­ро­го, ко­то­рые по не­ве­жес­т­ву пы­та­лись най­ти в вос­к­ре­ше­нии прош­ло­го лег­кие вы­хо­ды из труд­нос­тей, сто­яв­ших пе­ред че­ло­ве­чес­т­вом. Но не­из­беж­но и не­ук­лон­но но­вое ус­т­рой­с­т­во жиз­ни рас­п­рос­т­ра­ни­лось на всю Зем­лю, и са­мые раз­лич­ные на­ро­ды и ра­сы ста­ли еди­ной, друж­ной и муд­рой семь­ей. Так на­ча­лась ЭМВ – эра Ми­ро­во­го Вос­со­еди­не­ния, сос­то­яв­шая из ве­ков Со­юза Стран, Раз­ных Язы­ков, Борь­бы за Энер­гию и Об­ще­го Язы­ка. Общественное раз­ви­тие все ус­ко­ря­лось, и каж­дая но­вая эпо­ха про­хо­ди­ла быс­т­рее пре­ды­ду­щей. Власть че­ло­ве­ка над при­ро­дой ста­ла рас­ти ги­ган­т­с­ки­ми ша­га­ми. В древ­них уто­пи­чес­ких фан­та­зи­ях о прек­рас­ном бу­ду­щем лю­ди меч­та­ли о пос­те­пен­ном ос­во­бож­де­нии че­ло­ве­ка от тру­да. Пи­са­те­ли обе­ща­ли, что за ко­рот­кий труд – два-три ча­са на об­щее бла­го – че­ло­ве­чес­т­во смо­жет обес­пе­чить се­бя всем не­об­хо­ди­мым, а в ос­таль­ное вре­мя пре­да­вать­ся счас­т­ли­во­му ни­че­го­не­де­ла­нию. Эти пред­с­тав­ле­ния воз­ник­ли из от­в­ра­ще­ния к тя­же­ло­му и вы­нуж­ден­но­му тру­ду древ­нос­ти. Скоро лю­ди по­ня­ли, что труд – счас­тье, так же как и неп­рес­тан­ная борь­ба с при­ро­дой, пре­одо­ле­ние пре­пят­с­т­вий, ре­ше­ние но­вых и но­вых за­дач раз­ви­тия на­уки и эко­но­ми­ки. Труд в пол­ную ме­ру сил, толь­ко твор­чес­кий, со­от­вет­с­т­ву­ющий врож­ден­ным спо­соб­нос­тям и вку­сам, мно­го­об­раз­ный и вре­мя от вре­ме­ни пе­ре­ме­ня­ющий­ся – вот что нуж­но че­ло­ве­ку. Раз­ви­тие ки­бер­не­ти­ки – тех­ни­ки ав­то­ма­ти­чес­ко­го уп­рав­ле­ния, ши­ро­кое об­ра­зо­ва­ние и ин­тел­ли­ген­т­ность, от­лич­ное фи­зи­чес­кое вос­пи­та­ние каж­до­го че­ло­ве­ка поз­во­ли­ли ме­нять про­фес­сии, быс­т­ро ов­ла­де­вать дру­ги­ми и без кон­ца раз­но­об­ра­зить тру­до­вую де­ятель­ность, на­хо­дя в ней все боль­шее удов­лет­во­ре­ние. Все ши­ре раз­ви­вав­ша­яся на­ука ох­ва­ти­ла всю че­ло­ве­чес­кую жизнь, и твор­чес­кие ра­дос­ти от­к­ры­ва­те­ля но­вых тайн при­ро­ды ста­ли дос­туп­ны ог­ром­но­му чис­лу лю­дей. Ис­кус­ство взя­ло на се­бя очень боль­шую до­лю в де­ле об­щес­т­вен­но­го вос­пи­та­ния и ус­т­рой­с­т­ва жиз­ни. Приш­ла са­мая ве­ли­ко­леп­ная во всей ис­то­рии че­ло­ве­чес­т­ва ЭОТ – эра Об­ще­го Тру­да с ее ве­ка­ми Уп­ро­ще­ния Ве­щей, Пе­ре­ус­т­рой­с­т­ва, Пер­во­го Изо­би­лия и Кос­мо­са. Изобретение уп­лот­не­ния элек­т­ри­чес­т­ва, при­вед­шее к соз­да­нию ак­ку­му­ля­то­ров ог­ром­ной ем­кос­ти и ком­пак­т­ных, но мощ­ных элек­т­ро­мо­то­ров, бы­ло круп­ней­шей тех­ни­чес­кой ре­во­лю­ци­ей но­во­го вре­ме­ни. Еще рань­ше на­учи­лись с по­мощью по­луп­ро­вод­ни­ков вя­зать слож­ней­шие се­ти сла­бых то­ков и соз­да­вать са­мо­уп­рав­ля­ющи­еся ки­бер­не­ти­чес­кие ма­ши­ны. Тех­ни­ка ста­ла тон­чай­шей, юве­лир­ной, вы­со­ким ис­кус­ством и вмес­те с тем под­чи­ни­ла се­бе мощ­нос­ти кос­ми­чес­ко­го мас­ш­та­ба. Но тре­бо­ва­ние дать каж­до­му все выз­ва­ло не­об­хо­ди­мость су­щес­т­вен­но уп­рос­тить оби­ход че­ло­ве­ка. Че­ло­век пе­рес­тал быть ра­бом ве­щей, а раз­ра­бот­ка де­таль­ных стан­дар­тов поз­во­ли­ла соз­да­вать лю­бые ве­щи и ма­ши­ны из срав­ни­тель­но нем­но­гих ос­нов­ных кон­с­т­рук­тив­ных эле­мен­тов по­доб­но то­му, как все ве­ли­кое раз­но­об­ра­зие жи­вых ор­га­низ­мов стро­ит­ся из не­боль­шо­го раз­но­об­ра­зия кле­ток, клет­ка – из бел­ков, бел­ки – из про­те­инов и т.д. Од­но толь­ко прек­ра­ще­ние не­ве­ро­ят­ной рас­то­чи­тель­нос­ти пи­та­ния преж­них ве­ков обес­пе­чи­ло пи­щей мил­ли­ар­ды лю­дей. Все си­лы об­щес­т­ва, рас­хо­до­вав­ши­еся в древ­нос­ти на соз­да­ние во­ен­ных ма­шин, со­дер­жа­ние не за­ня­тых по­лез­ным тру­дом ог­ром­ных ар­мий, по­ли­ти­чес­кую про­па­ган­ду и по­каз­ную ми­шу­ру, бы­ли бро­ше­ны на ус­т­рой­с­т­во жиз­ни и раз­ви­тие на­уч­ных зна­ний. По зна­ку Ве­ды Конг Дар Ве­тер на­жал кноп­ку, и ря­дом с прек­рас­ным ис­то­ри­ком вы­рос боль­шой гло­бус.

- Мы на­ча­ли, – про­дол­жа­ла Ве­да, – с пол­но­го пе­ре­рас­п­ре­де­ле­ния жи­лых и про­мыш­лен­ных зон пла­не­ты… Ко­рич­не­вые по­ло­сы на гло­бу­се вдоль трид­ца­тых гра­ду­сов ши­ро­ты в се­вер­ном и юж­ном по­лу­ша­ри­ях оз­на­ча­ли неп­ре­рыв­ную цепь го­род­с­ких по­се­ле­ний, сос­ре­до­то­чен­ных у бе­ре­гов теп­лых мо­рей, в зо­не мяг­ко­го кли­ма­та, без зи­мы. Че­ло­ве­чес­т­во пе­рес­та­ло рас­хо­до­вать ко­лос­саль­ную энер­гию на обог­ре­ва­ние жи­лищ в зим­ние пе­ри­оды, на из­го­тов­ле­ние гро­моз­д­кой одеж­ды. На­ибо­лее плот­ное на­се­ле­ние сос­ре­до­то­чи­лось у ко­лы­бе­ли че­ло­ве­чес­кой куль­ту­ры – Сре­ди­зем­но­го мо­ря. Суб­т­ро­пи­чес­кий по­яс рас­ши­рил­ся втрое пос­ле рас­топ­ле­ния по­ляр­ных ша­пок.

На се­ве­ре от се­вер­но­го жи­ло­го по­яса прос­ти­ра­ет­ся ги­ган­т­с­кая зо­на лу­гов и сте­пей, где па­сут­ся бес­чис­лен­ные ста­да до­маш­них жи­вот­ных. К югу (в се­вер­ном по­лу­ша­рии) и к се­ве­ру (в юж­ном) бы­ли по­яса су­хих и жар­ких пус­тынь, ны­не прев­ра­щен­ные в са­ды. Здесь преж­де на­хо­ди­лись по­ля тер­мо­элек­т­ри­чес­ких стан­ций, со­би­рав­ших сол­неч­ную энер­гию. В зо­не тро­пи­ков сос­ре­до­то­че­но про­из­вод­с­т­во рас­ти­тель­но­го пи­та­ния и дре­ве­си­ны, в ты­ся­чи раз бо­лее вы­год­ное, чем в хо­лод­ных кли­ма­ти­чес­ких зо­нах. Дав­но уже, пос­ле от­к­ры­тия ис­кус­ствен­но­го по­лу­че­ния уг­ле­во­дов – са­ха­ров – из сол­неч­но­го све­та и уг­ле­кис­ло­ты, мы пе­рес­та­ли воз­де­лы­вать са­ха­ро­нос­ные рас­те­ния. Де­ше­вое про­мыш­лен­ное про­из­ве­де­ние пол­но­цен­ных пи­та­тель­ных бел­ков нам еще не под си­лу, по­это­му мы раз­во­дим бо­га­тые бел­ком куль­тур­ные рас­те­ния и гриб­ки на су­ше и ко­лос­саль­ные по­ля во­до­рос­лей в оке­анах. Прос­той спо­соб ис­кус­ствен­но­го про­из­вод­с­т­ва пи­ще­вых жи­ров по­лу­чен на­ми че­рез ин­фор­ма­цию Ве­ли­ко­го Коль­ца: лю­бые ви­та­ми­ны и гор­мо­ны мы де­ла­ем в лю­бом ко­ли­чес­т­во из ка­мен­но­го уг­ля. Сель­с­кое хо­зяй­с­т­во но­во­го ми­ра ос­во­бо­ди­лось от не­об­хо­ди­мос­ти до­бы­вать все без ис­к­лю­че­ния пи­та­тель­ные про­дук­ты, как это бы­ло в ста­ри­ну. Пре­де­лов про­из­вод­с­т­ва са­ха­ров, жи­ров и ви­та­ми­нов для нас прак­ти­чес­ки нет. Для про­из­вод­с­т­ва од­них лишь бел­ков име­ют­ся ги­ган­т­с­кие пло­ща­ди су­ши и мо­ря. Че­ло­ве­чес­т­во дав­но ос­во­бо­ди­лось от стра­ха го­ло­да, де­сят­ки ты­ся­че­ле­тий гос­под­с­т­во­вав­ше­го над людь­ми. Одна из глав­ных ра­дос­тей че­ло­ве­ка – стрем­ле­ние пу­те­шес­т­во­вать, пе­ред­ви­гать­ся с мес­та на мес­то – унас­ле­до­ва­на от на­ших пред­ков – бро­дя­чих охот­ни­ков, со­би­ра­те­лей скуд­ной пи­щи. Те­перь всю пла­не­ту об­ви­ва­ет Спи­раль­ная До­ро­га, ис­по­лин­с­ки­ми мос­та­ми со­еди­ня­ющая че­рез про­ли­вы все ма­те­ри­ки. – Ве­да про­ве­ла паль­цем по се­реб­рис­той ни­ти и по­вер­ну­ла гло­бус. – По Спи­раль­ной До­ро­ге бес­п­ре­рыв­но дви­жут­ся элек­т­ро­по­ез­да. Сотни ты­сяч лю­дей мо­гут очень быс­т­ро пе­ре­нес­тись из жи­лой зо­ны в степ­ную, по­ле­вую, гор­ную, где нет пос­то­ян­ных го­ро­дов, а лишь вре­мен­ные ла­ге­ря мас­те­ров жи­вот­но­вод­с­т­ва, по­се­вов, лес­ной и гор­ной про­мыш­лен­нос­ти. Пол­ная ав­то­ма­ти­за­ция всех за­во­дов и энер­гос­тан­ций сде­ла­ла не­нуж­ным стро­итель­с­т­во при них го­ро­дов или боль­ших се­ле­ний – там на­хо­дят­ся лишь до­ма для нем­но­гих де­жур­ных: наб­лю­да­те­лей, ме­ха­ни­ков и мон­те­ров. Планомерная ор­га­ни­за­ция жиз­ни на­ко­нец прек­ра­ти­ла убий­с­т­вен­ную гон­ку ско­рос­ти – стро­итель­с­т­во все бо­лее и бо­лее быс­т­рых тран­с­пор­т­ных ма­шин. По Спи­раль­ной До­ро­ге по­ез­да про­хо­дят двес­ти ки­ло­мет­ров в час. Толь­ко в слу­чае ка­ко­го-ли­бо нес­час­тья поль­зу­ют­ся ско­рос­т­ны­ми ко­раб­ля­ми, мча­щи­ми­ся ты­ся­чи ки­ло­мет­ров в час. Несколько сот лет на­зад мы силь­но улуч­ши­ли лик на­шей пла­не­ты. Еще в век Рас­щеп­ле­ния со­вер­ши­лось от­к­ры­тие внут­ри­атом­ной энер­гии. Тог­да же на­учи­лись ос­во­бож­дать не­кую нич­тож­ную до­лю ее и прев­ра­щать в теп­ло­вую вспыш­ку, убий­с­т­вен­ные свой­с­т­ва ко­то­рой бы­ли не­мед­лен­но ис­поль­зо­ва­ны в ка­чес­т­ве во­ен­но­го ору­жия. На­ко­пи­лись боль­шие за­па­сы ужас­ных бомб, ко­то­рые по­том пы­та­лись ис­поль­зо­вать для про­из­вод­с­т­ва энер­гии. Гу­би­тель­ное вли­яние из­лу­че­ния на жизнь зас­та­ви­ло от­ка­зать­ся от ста­рой ядер­ной энер­ге­ти­ки. Ас­т­ро­но­мы от­к­ры­ли пу­тем изу­че­ния фи­зи­ки да­ле­ких звезд два но­вых пу­ти по­лу­че­ния внут­ри­атом­ной энер­гии – Ку и Ф, го­раз­до бо­лее дей­с­т­вен­ные и не ос­тав­ля­ющие опас­ных про­дук­тов рас­па­да. Оба эти спо­со­ба ис­поль­зу­ют­ся на­ми и те­перь, хо­тя для звез­до­лет­ных дви­га­те­лей при­ме­ня­ет­ся еще один вид ядер­ной энер­гии – ана­ме­зон­ный, став­ший из­вес­т­ным при наб­лю­де­нии боль­ших звезд Га­лак­ти­ки че­рез Ве­ли­кое Коль­цо. Все на­коп­лен­ные из­дав­на за­па­сы ста­рых тер­мо­ядер­ных ма­те­ри­алов – ра­ди­о­ак­тив­ных изо­то­пов ура­на, то­рия, во­до­ро­да, ко­баль­та, ли­тия – бы­ло ре­ше­но унич­то­жить, как толь­ко до­ду­ма­лись до спо­со­ба выб­ро­сить про­дук­ты их рас­па­да за пре­де­лы зем­ной ат­мос­фе­ры. Тог­да в век Пе­ре­ус­т­рой­с­т­ва бы­ли сде­ла­ны ис­кус­ствен­ные сол­н­ца, "под­ве­шен­ные" над по­ляр­ны­ми об­лас­тя­ми. Мы силь­но умень­ши­ли ле­дя­ные шап­ки, об­ра­зо­вав­ши­еся на по­лю­сах Зем­ли в чет­вер­тич­ную эпо­ху оле­де­не­ния, и из­ме­ни­ли кли­мат всей пла­не­ты. Во­да в оке­анах под­ня­лась на семь мет­ров, в ат­мос­фер­ной цир­ку­ля­ции рез­ко сок­ра­ти­лись по­ляр­ные фрон­ты и ос­лаб­ли коль­ца пас­сат­ных вет­ров, вы­су­ши­вав­шие зо­ны пус­тынь на гра­ни­це тро­пи­ков. Поч­ти прек­ра­ти­лись и ура­ган­ные вет­ры, во­об­ще вся­кие бур­ные на­ру­ше­ния по­го­ды. До шес­ти­де­ся­тых па­рал­ле­лей дош­ли теп­лые сте­пи, а лу­га и ле­са уме­рен­но­го по­яса пе­ре­сек­ли се­ми­де­ся­тую ши­ро­ту. Антарктический ма­те­рик, на три чет­вер­ти ос­во­бож­ден­ный ото льда, ока­зал­ся руд­ной сок­ро­вищ­ни­цей че­ло­ве­чес­т­ва – там сох­ра­ни­лись нет­ро­ну­ты­ми гор­ные бо­гат­с­т­ва на всех дру­гих ма­те­ри­ках, силь­но вы­ра­бо­тан­ные пос­ле без­рас­суд­но­го рас­пы­ле­ния ме­тал­лов в пов­се­мес­т­ных и сок­ру­ши­тель­ных вой­нах прош­ло­го. Че­рез Ан­тар­к­ти­ду же уда­лось зам­к­нуть Спи­раль­ную До­ро­гу. Еще до это­го ка­пи­таль­но­го из­ме­не­ния кли­ма­та бы­ли про­ры­ты ог­ром­ные ка­на­лы и про­ре­за­ны гор­ные хреб­ты для урав­но­ве­ши­ва­ния цир­ку­ля­ции вод­ных и воз­душ­ных масс пла­не­ты. Веч­ные ди­элек­т­ри­чес­кие на­со­сы по­мог­ли об­вод­нить да­же вы­со­ко­гор­ные пус­ты­ни Азии. Возможности про­из­вод­с­т­ва про­дук­тов пи­та­ния вы­рос­ли во мно­го раз, но­вые зем­ли ста­ли удоб­ны­ми для жиз­ни. Теп­лые внут­рен­ние мо­ря ста­ли ис­поль­зо­вать­ся для вы­ра­щи­ва­ния бо­га­тых бел­ком во­до­рос­лей. Старые, опас­ные и хруп­кие пла­не­то­ле­ты все же да­ли воз­мож­ность дос­тиг­нуть бли­жай­ших пла­нет на­шей сис­те­мы. Зем­лю ох­ва­тил по­яс ис­кус­ствен­ных спут­ни­ков, с ко­то­рых лю­ди вплот­ную оз­на­ко­ми­лись с кос­мо­сом. И тут че­ты­рес­та во­семь лет на­зад слу­чи­лось со­бы­тие нас­толь­ко важ­ное, что оз­на­ме­но­ва­ло но­вую эру в су­щес­т­во­ва­нии че­ло­ве­чес­т­ва – ЭВК, эру Ве­ли­ко­го Коль­ца. Давно мысль лю­дей би­лась над пе­ре­да­чей на даль­нее рас­сто­яние изоб­ра­же­ний, зву­ков, энер­гии. Сот­ни ты­сяч та­лан­т­ли­вей­ших уче­ных ра­бо­та­ли в осо­бой ор­га­ни­за­ции, на­зы­ва­ющей­ся и до сих пор Ака­де­ми­ей Нап­рав­лен­ных Из­лу­че­ний, по­ка не до­би­лись воз­мож­нос­ти даль­них нап­рав­лен­ных пе­ре­дач энер­гии без ка­ких-ли­бо про­вод­ни­ков. Это ста­ло воз­мож­ным, ког­да наш­ли об­ход­ный путь за­ко­на – по­ток энер­гии про­пор­ци­она­лен си­ну­су уг­ла рас­хож­де­ния лу­чей. Тог­да па­рал­лель­ные пуч­ки из­лу­че­ний обес­пе­чи­ли пос­то­ян­ное со­об­ще­ние с ис­кус­ствен­ны­ми спут­ни­ка­ми, а сле­до­ва­тель­но, и со всем кос­мо­сом. За­щи­ща­ющий жизнь эк­ран иони­зи­ро­ван­ной ат­мос­фе­ры слу­жил веч­ным пре­пят­с­т­ви­ем к пе­ре­да­чам и при­емам из прос­т­ран­с­т­ва. Дав­но-дав­но, еще в кон­це эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра, на­ши уче­ные ус­та­но­ви­ли, что по­то­ки мощ­ных ра­ди­о­из­лу­че­ний из­ли­ва­ют­ся на Зем­лю из кос­мо­са. Вмес­те с об­щим из­лу­че­ни­ем соз­вез­дий и га­лак­тик до нас до­хо­ди­ли при­зы­вы из кос­мо­са и пе­ре­да­чи по Ве­ли­ко­му Коль­цу, ис­ка­жен­ные и по­лу­по­гас­шие в ат­мос­фе­ре. Мы тог­да не по­ни­ма­ли их, хо­тя уже на­учи­лись улав­ли­вать эти та­ин­с­т­вен­ные сиг­на­лы, счи­тая их за из­лу­че­ния мер­т­вой ма­те­рии. Ученый Кам Амат, ин­ди­ец по про­ис­хож­де­нию, до­га­дал­ся про­вес­ти на ис­кус­ствен­ных спут­ни­ках опы­ты с при­ем­ни­ка­ми изоб­ра­же­ний, с бес­ко­неч­ным тер­пе­ни­ем де­сят­ки лет ос­ва­ивая все но­вые ком­би­на­ции ди­апа­зо­нов. Кам Амат уло­вил пе­ре­да­чу с пла­нет­ной сис­те­мы двой­ной звез­ды, на­зы­вав­шей­ся из­дав­на 61 Ле­бе­дя. На эк­ра­не по­явил­ся не по­хо­жий на нас, но, не­сом­нен­но, че­ло­век и ука­зал на над­пись, сде­лан­ную сим­во­ла­ми Ве­ли­ко­го Коль­ца. Над­пись су­ме­ли про­честь толь­ко че­рез де­вя­нос­то лет, и она ук­ра­ша­ет на на­шем зем­ном язы­ке па­мят­ник Ка­му Ама­ту: "При­вет вам, братья, всту­пив­шие в на­шу семью! Раз­де­лен­ные прос­т­ран­с­т­вом и вре­ме­нем, мы со­еди­ни­лись ра­зу­мом в коль­це ве­ли­кой си­лы". Язык сим­во­лов, чер­те­жей и карт Ве­ли­ко­го Коль­ца ока­зал­ся лег­ко пос­ти­га­емым на дос­тиг­ну­том че­ло­ве­чес­т­вом уров­не раз­ви­тия. Че­рез двес­ти лет мы мог­ли уже пе­ре­го­ва­ри­вать­ся при по­мо­щи пе­ре­вод­ных ма­шин с пла­нет­ны­ми сис­те­ма­ми бли­жай­ших звезд, по­лу­чать и пе­ре­да­вать це­лые кар­ти­ны раз­но­об­раз­ной жиз­ни раз­ных ми­ров. Толь­ко не­дав­но мы при­ня­ли весть с че­тыр­над­ца­ти пла­нет боль­шо­го цен­т­ра жиз­ни Де­не­ба в Ле­бе­де – ко­лос­саль­ной звез­ды све­ти­мос­тью в че­ты­ре ты­ся­чи во­семь­сот солнц, на­хо­дя­щей­ся от нас на рас­сто­янии в сто двад­цать два пар­се­ка. Раз­ви­тие мыс­ли там шло иным пу­тем, но дос­тиг­ло на­ше­го уров­ня. А с древ­них ми­ров – ша­ро­вых скоп­ле­ний на­шей Га­лак­ти­ки и ко­лос­саль­ной оби­та­емой об­лас­ти вок­руг га­лак­ти­чес­ко­го цен­т­ра – идут из без­мер­ной да­ли стран­ные кар­ти­ны и зре­ли­ща, еще не по­ня­тые, не рас­шиф­ро­ван­ные на­ми. За­пи­сан­ные па­мят­ны­ми ма­ши­на­ми, они пе­ре­да­ют­ся в Ака­де­мию Пре­де­лов Зна­ния – так на­зы­ва­ет­ся на­уч­ная ор­га­ни­за­ция, ра­бо­та­ющая над проб­ле­ма­ми, ед­ва-ед­ва на­ме­ча­ющи­ми­ся на­шей на­укой. Мы пы­та­ем­ся по­нять да­ле­ко ушед­шую от нас за мил­ли­оны лет мысль, нем­но­гим от­ли­ча­ющу­юся от на­шей бла­го­да­ря един­с­т­ву пу­тей ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия жиз­ни от низ­ших ор­га­ни­чес­ких форм к выс­шим, мыс­ля­щим су­щес­т­вам. Веда Конг от­вер­ну­лась от эк­ра­на, в ко­то­рый смот­ре­ла слов­но за­гип­но­ти­зи­ро­ван­ная, и бро­си­ла воп­ро­си­тель­ный взгляд на Дар Вет­ра. Тот улыб­нул­ся и одоб­ри­тель­но кив­нул го­ло­вой. Ве­да гор­до под­ня­ла ли­цо, про­тя­ну­ла впе­ред ру­ки и об­ра­ти­лась к тем не­ви­ди­мым и не­ве­до­мым, ко­то­рые че­рез три­над­цать лет по­лу­чат ее сло­ва и уви­дят ее об­лик:

- Такова на­ша ис­то­рия, труд­ная, слож­ная и дол­гая до­ро­га вос­хож­де­ния к вы­со­там зна­ния. Мы зо­вем вас – сли­вай­тесь с на­ми в Ве­ли­ком Коль­це, что­бы нес­ти во все кон­цы не­объ­ят­ной Все­лен­ной мо­гу­чую си­лу ра­зу­ма, по­беж­дая кос­ную не­жи­вую ма­те­рию!

Голос Ве­ды тор­жес­т­ву­юще заз­ве­нел, об­ре­тя си­лу всех по­ко­ле­ний зем­ных лю­дей, ны­не под­няв­ших­ся так, что их по­мыс­лы об­ра­ща­лись уже за пре­де­лы соб­с­т­вен­ной Га­лак­ти­ки к дру­гим звез­д­ным ос­т­ро­вам Все­лен­ной.
"Чем труд­нее и доль­ше был путь сле­пой жи­вот­ной эво­лю­ции до мыс­ля­ще­го су­щес­т­ва, тем це­ле­со­об­раз­нее и раз­ра­бо­тан­ное выс­шие фор­мы жиз­ни и, сле­до­ва­тель­но, тем прек­рас­нее, – ду­мал Дар Ве­тер. – Дав­но уже лю­ди Зем­ли по­ня­ли, что кра­со­та – это ин­с­тин­к­тив­но вос­п­ри­ни­ма­емая це­ле­со­об­раз­ность стро­ения, прис­по­соб­ле­ния к оп­ре­де­лен­но­му наз­на­че­нию. Чем раз­но­об­раз­нее наз­на­че­ние, тем кра­си­вее фор­ма – эти крас­ные лю­ди, ве­ро­ят­но, бо­лее раз­нос­то­рон­ни и лов­ки, чем мы. Мо­жет быть, их ци­ви­ли­за­ция шла боль­ше за счет раз­ви­тия са­мо­го че­ло­ве­ка, его ду­хов­но­го и фи­зи­чес­ко­го мо­гу­щес­т­ва и мень­ше за счет тех­ни­ки? На­ша куль­ту­ра дол­го ос­та­ва­лась нас­к­возь тех­ни­чес­кой и толь­ко с при­хо­дом ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва окон­ча­тель­но вста­ла на путь со­вер­шен­с­т­во­ва­ния са­мо­го че­ло­ве­ка, а не толь­ко его ма­шин, до­мов, еды и раз­в­ле­че­ний".
Мне ви­дят­ся мил­ли­ар­ды про­шед­ших че­ло­ве­чес­ких жиз­ней, у ко­то­рых как пе­сок меж­ду паль­цев мгно­вен­но утек­ла мо­ло­дость, кра­со­та и ра­дос­ти жиз­ни, – они тре­бу­ют рас­к­рыть ве­ли­кую за­гад­ку вре­ме­ни, всту­пить в борь­бу с ним! По­бе­да над прос­т­ран­с­т­вом и есть по­бе­да над вре­ме­нем – вот по­че­му я уве­рен в сво­ей пра­во­те и в ве­ли­чии за­ду­ман­но­го де­ла!
Смелая меч­та, а не скеп­ти­чес­кое ра­зо­ча­ро­ва­ние по­беж­да­ет в жиз­ни!
Эрг Ho­op впер­вые по­ду­мал о прек­рас­ной род­ной пла­не­те как о не­ис­чер­па­емом бо­гат­с­т­ве че­ло­ве­чес­ких душ, утон­чен­ных и лю­боз­на­тель­ных, ос­во­бож­ден­ных от тяж­ких за­бот и опас­нос­тей при­ро­ды или при­ми­тив­но­го об­щес­т­ва. Преж­ние стра­да­ния, по­ис­ки, не­уда­чи, ошиб­ки и ра­зо­ча­ро­ва­ния ос­та­лись и те­перь, в эпо­ху Коль­ца, но они пе­ре­не­се­ны в выс­ший план твор­чес­т­ва в зна­нии, ис­кус­стве, стро­итель­с­т­ве. Толь­ко бла­го­да­ря зна­нию и твор­чес­ко­му тру­ду Зем­ля из­бав­ле­на от ужа­сов го­ло­да, пе­ре­на­се­ле­ния, за­раз­ных бо­лез­ней, вред­ных жи­вот­ных. Спа­се­на от ис­то­ще­ния топ­ли­ва, нех­ват­ки по­лез­ных хи­ми­чес­ких эле­мен­тов, преж­дев­ре­мен­ной смер­ти и сла­бос­ти лю­дей.
Противоречие – мать истины!
Ничто не продолжается вечно в этом изменчивом мире.
Самая ве­ли­кая борь­ба че­ло­ве­ка – это борь­ба с эго­из­мом! Не сен­ти­мен­таль­ны­ми пра­ви­ла­ми и кра­си­вой, но бес­по­мощ­ной мо­ралью, а ди­алек­ти­чес­ким по­ни­ма­ни­ем, что эго­изм – это не по­рож­де­ние ка­ких-то сил зла, а ес­тес­т­вен­ный ин­с­тинкт пер­во­быт­но­го че­ло­ве­ка, иг­рав­ший очень боль­шую роль в ди­кой жиз­ни и нап­рав­лен­ный к са­мо­сох­ра­не­нию. Вот по­че­му у яр­ких, силь­ных ин­ди­ви­ду­аль­нос­тей не­ред­ко си­лен и эго­изм и его труд­нее по­бе­дить. Но та­кая по­бе­да – не­об­хо­ди­мость, по­жа­луй, важ­ней­шая в сов­ре­мен­ном об­щес­т­ве. По­это­му так мно­го сил и вре­ме­ни уде­ля­ет­ся вос­пи­та­нию, так тща­тель­но изу­ча­ет­ся струк­ту­ра нас­лед­с­т­вен­нос­ти каж­до­го. В ве­ли­ком сме­ше­нии рас и на­ро­дов, соз­дав­шем еди­ную семью пла­не­ты, вне­зап­но от­ку­да-то из глу­бин нас­лед­с­т­вен­нос­ти про­яв­ля­ют­ся са­мые не­ожи­дан­ные чер­ты ха­рак­те­ра да­ле­ких пред­ков. Слу­ча­ют­ся по­ра­зи­тель­ные ук­ло­не­ния пси­хи­ки, по­лу­чен­ные еще во вре­ме­на ве­ли­ких бед­с­т­вий эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра, ког­да лю­ди не соб­лю­да­ли ос­то­рож­нос­ти в опы­тах и ис­поль­зо­ва­нии ядер­ной энер­гии и на­нес­ли пов­реж­де­ния нас­лед­с­т­вен­нос­ти мно­жес­т­ва лю­дей…
Мвен Мас по­ду­мал, что соз­да­ние Ве­ли­ко­го Коль­ца, свя­зав­ше­го на­се­лен­ные ра­зум­ны­ми су­щес­т­ва­ми ми­ры, бы­ло круп­ней­шей ре­во­лю­ци­ей для Зем­ли и со­от­вет­с­т­вен­но для каж­дой оби­та­емой пла­не­ты. Преж­де все­го – это по­бе­да над вре­ме­нем, над крат­кос­тью сро­ка жиз­ни, не поз­во­ля­ющей ни нам, ни дру­гим брать­ям по мыс­ли про­ни­кать в от­да­лен­ные глу­би­ны прос­т­ран­с­т­ва. По­сыл­ка со­об­ще­ния по Коль­цу – это по­сыл­ка в лю­бое гря­ду­щее, по­то­му что мысль че­ло­ве­ка, оп­рав­лен­ная в та­кую фор­му, бу­дет про­дол­жать про­ни­зы­вать прос­т­ран­с­т­во, по­ка не дос­тиг­нет са­мых от­да­лен­ных его об­лас­тей. Воз­мож­ность ис­сле­до­вать очень да­ле­кие звез­ды ста­ла ре­аль­ной, это толь­ко воп­рос вре­ме­ни. Не­дав­но нас дос­тиг­ло со­об­ще­ние от гро­мад­ной, но очень да­ле­кой звез­ды, на­зы­вав­шей­ся Гам­мой Ле­бе­дя. До нее две ты­ся­чи во­семь­сот пар­сек, и со­об­ще­ние идет боль­ше де­вя­ти ты­сяч лет, но оно по­нят­но нам и мог­ло быть рас­шиф­ро­ва­но близ­ки­ми по ха­рак­те­ру мыш­ле­ния чле­на­ми Коль­ца. Сов­сем дру­гое, ес­ли со­об­ще­ние идет с ша­ро­вых звез­д­ных сис­тем и скоп­ле­ний, ко­то­рые древ­нее на­ших плос­ких сис­тем. То же са­мое с цен­т­ром Га­лак­ти­ки – в ее осе­вом звез­д­ном об­ла­ке есть ко­лос­саль­ная зо­на жиз­ни на мил­ли­онах пла­нет­ных сис­тем, не зна­ющих ноч­ной тьмы, ос­ве­ща­емых из­лу­че­ни­ем цен­т­ра Га­лак­ти­ки. От­ту­да по­лу­че­ны не­по­нят­ные со­об­ще­ния – кар­ти­ны слож­ных, не­вы­ра­зи­мых на­ши­ми по­ня­ти­ями струк­тур. Ака­де­мия Пре­де­лов Зна­ния уже че­ты­рес­та лет ни­че­го не мо­жет рас­шиф­ро­вать. А мо­жет быть… У аф­ри­кан­ца зах­ва­ти­ло дух от вне­зап­ной мыс­ли. С близ­ких пла­нет­ных сис­тем – чле­нов Коль­ца при­хо­дят со­об­ще­ния внут­рен­ней жиз­ни каж­дой из на­се­лен­ных пла­нет – ее на­уки, тех­ни­ки, ее про­из­ве­де­ний ис­кус­ства, в то вре­мя как даль­ние древ­ние ми­ры Га­лак­ти­ки по­ка­зы­ва­ют внеш­нее, кос­ми­чес­кое дви­же­ние сво­ей на­уки и жиз­ни? Как пе­ре­ус­т­ра­ива­ют пла­нет­ные сис­те­мы по сво­ему ус­мот­ре­нию? "Под­ме­та­ют" прос­т­ран­с­т­во от ме­ша­ющих звез­до­ле­там ме­те­ори­тов, сва­ли­ва­ют их, а за­од­но и не­удоб­ные для жиз­ни хо­лод­ные внеш­ние пла­не­ты в цен­т­раль­ное све­ти­ло, прод­ле­вая его из­лу­че­ние или на­ме­рен­но по­вы­шая тем­пе­ра­ту­ру обог­ре­ва сво­их солнц. Мо­жет быть, и это­го ма­ло – пе­ре­ус­т­ра­ива­ют­ся со­сед­ние пла­нет­ные сис­те­мы, где соз­да­ют­ся на­илуч­шие ус­ло­вия для жиз­ни ги­ган­т­с­ких ци­ви­ли­за­ций.
Вечные за­гад­ки и бе­зот­вет­ные воп­ро­сы прев­ра­ти­лись бы в нич­то, ес­ли бы ему уда­лось со­вер­шить еще од­ну ве­ли­чай­шую из на­уч­ных ре­во­лю­ций – по­бе­дить вре­мя, на­учить­ся пре­одо­ле­вать лю­бое прос­т­ран­с­т­во в лю­бой про­ме­жу­ток вре­ме­ни, нас­ту­пить но­гой влас­те­ли­на на бес­ко­неч­ные прос­то­ры кос­мо­са. Тог­да не толь­ко на­ша Га­лак­ти­ка, но и дру­гие звез­д­ные ос­т­ро­ва ста­нут от нас не даль­ше мел­ких ос­т­ров­ков Сре­ди­зем­но­го мо­ря, что пле­щет­ся сей­час вни­зу в ноч­ном мра­ке.
Огромная ра­бо­тос­по­соб­ность, в прош­лом из­вес­т­ная лишь у осо­бо вы­нос­ли­вых лю­дей, на­зы­вав­ших­ся ге­ни­ями, пол­нос­тью за­ви­се­ла от фи­зи­чес­кой кре­пос­ти те­ла и оби­лия гор­мо­нов-сти­му­ля­то­ров. За­бо­та о фи­зи­чес­кой мо­щи за ты­ся­че­ле­тия сде­ла­ла то, что ря­до­вой че­ло­век пла­не­ты стал по­до­бен древ­ним ге­ро­ям, не­на­сыт­ным в под­ви­ге, люб­ви и поз­на­нии.

- Школа всег­да да­ет уче­ни­кам са­мое но­вое, пос­то­ян­но от­б­ра­сы­вая ста­рое. Ес­ли но­вое по­ко­ле­ние бу­дет пов­то­рять ус­та­ре­лые по­ня­тия, то как мы обес­пе­чим быс­т­рое дви­же­ние впе­ред? И без то­го на пе­ре­да­чу эс­та­фе­ты зна­ния де­тям ухо­дит так бес­ко­неч­но мно­го вре­ме­ни. Де­сят­ки лет прой­дут, по­ка ре­бе­нок ста­нет пол­но­цен­но об­ра­зо­ван­ным, год­ным к ис­пол­не­нию ги­ган­т­с­ких дел. Эта пуль­са­ция по­ко­ле­ний, где шаг впе­ред и де­вять де­ся­тых на­зад – на­зад, по­ка рас­тет и обу­ча­ет­ся сме­на, – са­мый тя­же­лый для че­ло­ве­ка би­оло­ги­чес­кий за­кон смер­ти и воз­рож­де­ния.

- Мы, че­ло­ве­чес­т­во, прош­ли че­рез ве­ли­чай­шие ис­пы­та­ния. – Го­лос учи­тель­ни­цы зве­нел вол­не­ни­ем. – И до сих пор глав­ное в школь­ной ис­то­рии – изу­че­ние ис­то­ри­чес­ких оши­бок че­ло­ве­чес­т­ва и их пос­лед­с­т­вий. Мы прош­ли че­рез не­по­силь­ное ус­лож­не­ние жиз­ни и пред­ме­тов бы­та, что­бы прий­ти к на­иболь­шей уп­ро­щен­нос­ти. Ус­лож­не­ние бы­та при­во­ди­ло к уп­ро­ще­нию ду­хов­ной куль­ту­ры. Не дол­ж­но быть ни­ка­ких лиш­них ве­щей, свя­зы­ва­ющих че­ло­ве­ка, пе­ре­жи­ва­ния и вос­п­ри­ятия ко­то­ро­го го­раз­до тонь­ше и слож­нее в прос­той жиз­ни. Все, что от­но­сит­ся к об­с­лу­жи­ва­нию пов­сед­нев­ной жиз­ни, так же об­ду­мы­ва­ет­ся луч­ши­ми ума­ми, как и важ­ней­шие проб­ле­мы на­уки. Мы пос­ле­до­ва­ли об­ще­му пу­ти эво­лю­ции жи­вот­но­го ми­ра, ко­то­рое бы­ло нап­рав­ле­но на ос­во­бож­де­ние вни­ма­ния пу­тем ав­то­ма­ти­за­ции дви­же­ний, раз­ви­тия реф­лек­сов в ра­бо­те нер­в­ной сис­те­мы ор­га­низ­ма. Ав­то­ма­ти­за­ция про­из­во­ди­тель­ных сил об­щес­т­ва соз­да­ла ана­ло­гич­ную реф­лек­тор­ную сис­те­му уп­рав­ле­ния в эко­но­ми­чес­ком про­из­вод­с­т­ве и поз­во­ли­ла мно­жес­т­ву лю­дей за­ни­мать­ся тем, что яв­ля­ет­ся ос­нов­ным де­лом че­ло­ве­ка, – на­уч­ны­ми ис­сле­до­ва­ни­ями. Мы по­лу­чи­ли от при­ро­ды боль­шой ис­сле­до­ва­тель­с­кий мозг, хо­тя вна­ча­ле он был пред­наз­на­чен толь­ко для по­ис­ков пи­щи и ис­сле­до­ва­ния ее съедоб­нос­ти.

Учитель – в его ру­ках бу­ду­щее уче­ни­ка, ибо толь­ко его уси­ли­ями че­ло­век под­ни­ма­ет­ся все вы­ше и де­ла­ет­ся все мо­гу­щес­т­вен­нее, вы­пол­няя са­мую труд­ную за­да­чу пре­одо­ле­ние са­мо­го се­бя, са­мо­лю­би­вой жад­нос­ти и не­обуз­дан­ных же­ла­ний.

- Семнадцать лет – пе­ре­лом жиз­ни. Ско­ро вы про­из­не­се­те тра­ди­ци­он­ные сло­ва в соб­ра­нии Ир­лан­д­с­ко­го ок­ру­га: "Вы, стар­шие, поз­вав­шие ме­ня на путь тру­да, при­ми­те мое уме­ние и же­ла­ние, при­ми­те мой труд и учи­те ме­ня сре­ди дня и сре­ди но­чи. Дай­те мне ру­ку по­мо­щи, ибо тру­ден путь, и я пой­ду за ва­ми". В этой древ­ней фор­му­ле меж­ду строк зак­лю­че­но очень мно­гое, и се­год­ня мне сле­ду­ет ска­зать вам об этом.

Вас с дет­с­т­ва учат ди­алек­ти­чес­кой фи­ло­со­фии, ког­да-то в сек­рет­ных кни­гах ан­тич­ной древ­нос­ти на­зы­вав­шей­ся "Тай­ной Двой­но­го". Счи­та­лось, что ее мо­гу­щес­т­вом мо­гут вла­деть лишь "пос­вя­щен­ные" – силь­ные, ум­с­т­вен­но и мо­раль­но вы­со­кие лю­ди. Те­перь вы с юнос­ти по­ни­ма­ете мир че­рез за­ко­ны ди­алек­ти­ки, и ее мо­гу­чая си­ла слу­жит каж­до­му. Вы приш­ли в жизнь в хо­ро­шо ус­т­ро­ен­ном об­щес­т­ве, соз­дан­ном по­ко­ле­ни­ями мил­ли­ар­дов из­вес­т­ных тру­же­ни­ков и бор­цов за луч­шую жизнь. Пять­сот по­ко­ле­ний прош­ло со вре­ме­ни об­ра­зо­ва­ния пер­вых об­ществ с раз­де­ле­ни­ем тру­да. За это вре­мя сме­ша­лись раз­лич­ные ра­сы и на­род­нос­ти. Кап­ля кро­ви, как го­во­ри­ли в ста­ри­ну, – нас­лед­с­т­вен­ные ме­ха­низ­мы, ска­жем мы те­перь, – есть в каж­дом из вас от каж­до­го на­ро­да. Бы­ла про­де­ла­на ги­ган­т­с­кая ра­бо­та по очи­ще­нию нас­лед­с­т­вен­нос­ти от пос­лед­с­т­вий не­ос­то­рож­но­го поль­зо­ва­ния из­лу­че­ни­ями и от рас­п­рос­т­ра­нен­ных преж­де бо­лез­ней, про­ни­кав­ших в ее ме­ха­низ­мы. Воспитание но­во­го че­ло­ве­ка – это тон­кая ра­бо­та с ин­ди­ви­ду­аль­ным ана­ли­зом и очень ос­то­рож­ным под­хо­дом. Без­воз­в­рат­но прош­ло вре­мя, ког­да об­щес­т­во удов­лет­во­ря­лось кое-как, слу­чай­но вос­пи­тан­ны­ми людь­ми, не­дос­тат­ки ко­то­рых оп­рав­ды­ва­лись нас­лед­с­т­вен­нос­тью, врож­ден­ной при­ро­дой че­ло­ве­ка. Те­перь каж­дый дур­но вос­пи­тан­ный че­ло­век – укор для все­го об­щес­т­ва, тя­гос­т­ная ошиб­ка боль­шо­го кол­лек­ти­ва лю­дей. Но вам, еще не ос­во­бо­див­шим­ся от воз­рас­т­но­го эго­цен­т­риз­ма и пе­ре­оцен­ки сво­его "я", сле­ду­ет яс­но пред­с­та­вить, как мно­го за­ви­сит от вас са­мих, нас­коль­ко вы са­ми – твор­цы сво­ей сво­бо­ды и ин­те­ре­са сво­ей жиз­ни. Вы­бор пу­тей у вас очень ши­рок, но эта сво­бо­да вы­бо­ра вмес­те с тем и пол­ная от­вет­с­т­вен­ность за вы­бор. Дав­но ис­чез­ли меч­ты не­куль­тур­но­го че­ло­ве­ка о воз­в­ра­ще­нии к ди­кой при­ро­де, о сво­бо­де пер­во­быт­ных об­ществ и от­но­ше­ний. Пе­ред че­ло­ве­чес­т­вом, объ­еди­нив­шим ко­лос­саль­ные мас­сы лю­дей, сто­ял ре­аль­ный вы­бор: или под­чи­нить се­бя об­щес­т­вен­ной дис­цип­ли­не, дол­го­му вос­пи­та­нию и обу­че­нию, или по­гиб­нуть – дру­гих пу­тей для то­го, что­бы про­жить на на­шей пла­не­те, хо­тя ее при­ро­да до­воль­но щед­ра, нет! Го­ре-фи­ло­со­фы, меч­тав­шие о воз­в­ра­ще­нии на­зад, к пер­во­быт­ной при­ро­де, не по­ни­ма­ли и не лю­би­ли при­ро­ду по-нас­то­яще­му, ина­че они зна­ли бы ее бес­по­щад­ную жес­то­кость и не­из­беж­ное унич­то­же­ние все­го, не под­чи­нив­ше­го­ся ее за­ко­нам. Перед че­ло­ве­ком но­во­го об­щес­т­ва вста­ла не­из­беж­ная не­об­хо­ди­мость дис­цип­ли­ны же­ла­ний, во­ли и мыс­ли. Этот путь вос­пи­та­ния ума и во­ли те­перь так же обя­за­те­лен для каж­до­го из нас, как и вос­пи­та­ние те­ла. Изу­че­ние за­ко­нов при­ро­ды и об­щес­т­ва, его эко­но­ми­ки за­ме­ни­ло лич­ное же­ла­ние на ос­мыс­лен­ное зна­ние. Ког­да мы го­во­рим: "Хо­чу", – мы под­ра­зу­ме­ва­ем: "Знаю, что так мож­но". Еще ты­ся­че­ле­тия то­му на­зад древ­ние эл­ли­ны го­во­ри­ли: мет­рон – арис­тон, то есть са­мое выс­шее – это ме­ра. И мы про­дол­жа­ем го­во­рить, что ос­но­ва куль­ту­ры – это по­ни­ма­ние ме­ры во всем. С воз­рас­та­ни­ем уров­ня куль­ту­ры ос­ла­бе­ва­ло стрем­ле­ние к гру­бо­му счас­тью соб­с­т­вен­нос­ти, жад­но­му ко­ли­чес­т­вен­но­му уве­ли­че­нию об­ла­да­ния, быс­т­ро при­туп­ля­юще­му­ся и ос­тав­ля­юще­му тем­ную не­удов­лет­во­рен­ность. Мы учим вас го­раз­до боль­ше­му счас­тью от­ка­за, счас­тью по­мо­щи дру­го­му, ис­тин­ной ра­дос­ти ра­бо­ты, за­жи­га­ющей ду­шу. Мы по­мо­га­ли вам ос­во­бо­дить­ся от влас­ти мел­ких стрем­ле­ний и мел­ких ве­щей и пе­ре­нес­ти свои ра­дос­ти и огор­че­ния в выс­шую об­ласть – твор­чес­т­во. Забота о фи­зи­чес­ком вос­пи­та­нии, чис­тая, пра­виль­ная жизнь де­сят­ков по­ко­ле­ний из­ба­ви­ли вас от треть­его страш­но­го вра­га че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ки – рав­но­ду­шия пус­той и ле­ни­вой ду­ши. За­ря­жен­ные энер­ги­ей, с урав­но­ве­шен­ной, здо­ро­вой пси­хи­кой, в ко­то­рой в си­лу ес­тес­т­вен­но­го со­от­но­ше­ния эмо­ций боль­ше доб­ро­ты, чем зла, вы всту­па­ете в мир на ра­бо­ту. Чем луч­ше бу­де­те вы, тем луч­ше и вы­ше бу­дет все об­щес­т­во, ибо тут вза­им­ная за­ви­си­мость. Вы соз­да­ди­те вы­со­кую ду­хов­ную сре­ду как сос­тав­ля­ющие час­ти­цы об­щес­т­ва, и оно воз­вы­сит вас са­мих. Об­щес­т­вен­ная сре­да – са­мый важ­ный фак­тор для вос­пи­та­ния и уче­ния че­ло­ве­ка. Ны­не че­ло­век вос­пи­ты­ва­ет­ся и учит­ся всю жизнь, и вос­хож­де­ние об­щес­т­ва идет быс­т­ро. Эвда Наль при­ос­та­но­ви­лась, приг­ла­ди­ла во­ло­сы тем же жес­том, что и си­дев­шая, не сво­дя с нее глаз, Pea, за­тем сно­ва за­го­во­ри­ла:

- Когда-то лю­ди на­зы­ва­ли меч­та­ми стрем­ле­ние к поз­на­нию дей­с­т­ви­тель­нос­ти ми­ра. Вы бу­де­те так меч­тать всю жизнь и бу­де­те ра­дос­т­ны в поз­на­нии, дви­же­нии, в борь­бе и тру­де. Не об­ра­щай­те вни­ма­ния на спа­ды пос­ле взле­тов ду­ши, по­то­му что это та­кие же за­ко­но­мер­ные по­во­ро­ты спи­ра­ли дви­же­ния, как и во всей ос­таль­ной ма­те­рии. Дей­с­т­ви­тель­ность сво­бо­ды су­ро­ва, но вы под­го­тов­ле­ны к ней дис­цип­ли­ной ва­ше­го вос­пи­та­ния и уче­ния. По­это­му вам, соз­на­ющим от­вет­с­т­вен­ность, доз­во­ле­ны все те пе­ре­ме­ны де­ятель­нос­ти, ко­то­рые и сос­тав­ля­ют лич­ное счас­тье. Меч­ты о ти­хой без­де­ятель­нос­ти рая не оп­рав­да­лись ис­то­ри­ей, ибо они про­тив­ны при­ро­де че­ло­ве­ка-бор­ца. Бы­ли и ос­та­лись свои труд­нос­ти для каж­дой эпо­хи, но счас­ть­ем для все­го че­ло­ве­чес­т­ва ста­ло не­ук­лон­ное и быс­т­рое вос­хож­де­ние к все боль­шей вы­со­те зна­ния и чувств, на­уки и ис­кус­ства.

Войны и не­ор­га­ни­зо­ван­ное хо­зяй­с­т­во эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра при­ве­ли к раз­г­раб­ле­нию пла­не­ты. Тог­да вы­ру­би­ли ле­са, сож­г­ли на­кап­ли­вав­ши­еся сот­ня­ми мил­ли­онов лет за­па­сы уг­ля и неф­ти, заг­ряз­ни­ли воз­дух уг­ле­кис­ло­той и смрад­ной гарью за­во­дов, пе­ре­би­ли кра­си­вых и без­в­ред­ных зве­рей – жи­ра­фов, зебр, сло­нов, по­ка мир ус­пел дой­ти до ком­му­нис­ти­чес­ко­го ус­т­рой­с­т­ва об­щес­т­ва. Зем­ля бы­ла за­со­ре­на, ре­ки и бе­ре­га мо­рей заг­ряз­не­ны сто­ка­ми неф­ти и хи­ми­чес­ких от­б­ро­сов. Толь­ко пос­ле серь­ез­ной очис­т­ки во­ды, воз­ду­ха и зем­ли че­ло­ве­чес­т­во приш­ло к сов­ре­мен­но­му ви­ду сво­ей пла­не­ты, по ко­то­рой мож­но всю­ду прой­ти бо­сым, ниг­де не пов­ре­див ног.
Двойственность жиз­ни всег­да ста­ви­ла пе­ред людь­ми свои про­ти­во­ре­чия. В древ­нем ми­ре, сре­ди опас­нос­тей и уни­же­ния, си­ла люб­ви, пре­дан­нос­ти и неж­нос­ти не­обы­чай­но воз­рас­та­ла имен­но на краю ги­бе­ли, во враж­деб­ном и гру­бом ок­ру­же­нии. Под­чи­не­ние при­хо­ти гру­бой си­лы де­ла­ло все ми­мо­лет­ным и не­ус­той­чи­вым. Судь­ба от­дель­но­го че­ло­ве­ка мог­ла в лю­бой мо­мент из­ме­нить­ся са­мым рез­ким об­ра­зом, об­ре­кая на кру­ше­ние его пла­ны, на­деж­ды и по­мыс­лы, по­то­му что в пло­хо ус­т­ро­ен­ном об­щес­т­ве древ­нос­ти слиш­ком мно­гое за­ви­се­ло от слу­чай­ных лю­дей. Но эта древ­няя ми­мо­лет­ность на­дежд, люб­ви и счас­тья, вмес­то то­го что­бы ос­лаб­лять, уси­ли­ва­ла чув­с­т­во. Вот по­че­му луч­шее в че­ло­ве­ке не мог­ло по­гиб­нуть, нес­мот­ря на тяж­кие ис­пы­та­ния раб­с­т­ва Тем­ных ве­ков или эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра.

- Когда-то на­ши пред­ки в сво­их ро­ма­нах о бу­ду­щем пред­с­тав­ля­ли нас по­лу­жи­вы­ми ра­хи­ти­ка­ми с пе­ре­раз­ви­тым че­ре­пом. Нес­мот­ря на мил­ли­оны за­ре­зан­ных и за­му­чен­ных жи­вот­ных, они дол­го не по­ни­ма­ли моз­го­вой ма­ши­ны че­ло­ве­ка, по­то­му что лез­ли с но­жом ту­да, где нуж­ны бы­ли тон­чай­шие из­ме­ри­те­ли мо­ле­ку­ляр­ных и атом­ных мас­ш­та­бов. Те­перь мы зна­ем, что силь­ная де­ятель­ность ра­зу­ма тре­бу­ет мо­гу­че­го те­ла, пол­но­го жиз­нен­ной энер­гии, но это же те­ло по­рож­да­ет силь­ные эмо­ции.

Океан – проз­рач­ный, си­я­ющий, не заг­ряз­ня­емый бо­лее от­б­ро­са­ми, очи­щен­ный от хищ­ных акул, ядо­ви­тых рыб, мол­люс­ков и опас­ных ме­дуз, как очи­ще­на жизнь сов­ре­мен­но­го че­ло­ве­ка от зло­бы и стра­ха преж­них ве­ков. Но где-то в не­объ­ят­ных прос­то­рах оке­ана есть тай­ные угол­ки, в ко­то­рых про­рас­та­ют уце­лев­шие се­ме­на вред­ной жиз­ни, и толь­ко бди­тель­нос­ти ис­т­ре­би­тель­ных от­ря­дов мы обя­за­ны бе­зо­пас­нос­тью и чис­то­той оке­ан­с­ких вод. Разве не так же в проз­рач­ной юной ду­ше вдруг вы­рас­та­ют злоб­ное упор­с­т­во, са­мо­уве­рен­ность кре­ти­на, эго­изм жи­вот­но­го? Тог­да, ес­ли че­ло­век не под­чи­ня­ет­ся ав­то­ри­те­ту об­щес­т­ва, нап­рав­лен­но­го к муд­рос­ти и доб­ру, а ру­ко­во­дит­ся сво­им слу­чай­ным чес­то­лю­би­ем и лич­ны­ми страс­тя­ми, му­жес­т­во об­ра­ща­ет­ся в звер­с­т­во, твор­чес­т­во – в жес­то­кую хит­рость, а пре­дан­ность и са­мо­по­жер­т­во­ва­ние ста­но­вят­ся оп­ло­том ти­ра­нии, жес­то­кой эк­с­п­лу­ата­ции и над­ру­га­тель­с­т­ва… Лег­ко сры­ва­ет­ся пок­ров дис­цип­ли­ны и об­щес­т­вен­ной куль­ту­ры – все­го од­но-два по­ко­ле­ния пло­хой жиз­ни. Мвен Мас заг­ля­нул в этот лик зве­ря здесь, на ос­т­ро­ве Заб­ве­ния. Ес­ли не сдер­жать его, а дать во­лю – рас­ц­ве­тет чу­до­вищ­ный дес­по­тизм, все топ­чу­щий под со­бой и столь­ко ве­ков на­вя­зы­вав­ший че­ло­ве­чес­т­ву бес­со­вес­т­ный про­из­вол. Самое по­ра­зи­тель­ное в ис­то­рии Зем­ли – это воз­ник­но­ве­ние не­уга­си­мой не­на­вис­ти к зна­нию и кра­со­те, обя­за­тель­ное в злоб­ных не­веж­дах. Эти не­до­ве­рие, страх и не­на­висть про­хо­дят че­рез все че­ло­ве­чес­кие об­щес­т­ва, на­чи­ная от стра­ха пе­ред пер­во­быт­ны­ми кол­ду­на­ми и ведь­ма­ми и кон­чая из­би­ени­ями опе­ре­жав­ших свое вре­мя мыс­ли­те­лей в эру Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра. Это бы­ло и на дру­гих пла­не­тах с вы­со­ко­раз­ви­ты­ми ци­ви­ли­за­ци­ями, но еще не су­мев­ших убе­речь свой об­щес­т­вен­ный строй от про­из­во­ла ма­лень­ких групп лю­дей – оли­гар­хии, воз­ни­кав­шей вне­зап­но и ко­вар­но в са­мых раз­лич­ных ви­дах… Мвен Мас вспом­нил со­об­ще­ния по Коль­цу о на­се­лен­ных ми­рах, где выс­шие дос­ти­же­ния на­уки при­ме­ня­лись для за­пу­ги­ва­ния, пы­ток и на­ка­за­ний, чте­ния мыс­лей, прев­ра­ще­ния масс в по­кор­ных по­лу­иди­отов, го­то­вых ис­пол­нять лю­бые чу­до­вищ­ные при­ка­зы. Вопль о по­мо­щи с та­кой пла­не­ты прор­вал­ся в Коль­цо и ле­тел в прос­т­ран­с­т­ве уже мно­гие сот­ни лет пос­ле то­го, как по­гиб­ли и пос­лав­шие его лю­ди, и жес­то­кие их пра­ви­те­ли. Наша пла­не­та на­хо­дит­ся уже на та­кой ста­дии раз­ви­тия, что по­доб­ные ужа­сы нав­сег­да ста­ли не­мыс­ли­мы­ми. Но все еще не­дос­та­точ­но ду­хов­ное раз­ви­тие че­ло­ве­ка, о ко­то­ром не­усып­но пе­кут­ся лю­ди, по­доб­ные Эв­де Наль…
"Смотрите, как пов­сю­ду ок­ру­жа­ют нас не­по­нят­ные фак­ты, как ле­зут в гла­за, кри­чат в уши, но мы не ви­дим и не слы­шим, ка­кие боль­шие от­к­ры­тия та­ят­ся в их смут­ных очер­та­ни­ях". В дру­гом мес­те бы­ла еще од­на над­пись: "Нель­зя прос­то под­нять за­ве­су не­из­вес­т­но­го – толь­ко пос­ле упор­но­го тру­да, от­хо­дов, бо­ко­вых ук­ло­не­ний мы на­чи­на­ем ло­вить ис­тин­ный смысл, и но­вые не­объ­ят­ные пер­с­пек­ти­вы рас­к­ры­ва­ют­ся пе­ред на­ми. Не из­бе­гай­те ни­ког­да то­го, что ка­жет­ся сна­ча­ла бес­по­лез­ным и не­объ­яс­ни­мым".

- Каждая звез­д­ная эк­с­пе­ди­ция – по­дол­гу ле­ле­емая меч­та, но­вая на­деж­да, бе­реж­но вы­на­ши­ва­емая мно­го лет, но­вая сту­пень в лес­т­ни­це ве­ли­ко­го вос­хож­де­ния. С дру­гой сто­ро­ны, это труд мил­ли­онов, ко­то­рый не мо­жет прой­ти без от­да­чи, без круп­но­го на­уч­но­го или эко­но­ми­чес­ко­го эф­фек­та, ина­че ос­та­но­вит­ся на­ше дви­же­ние впе­ред и даль­ней­шее за­во­ева­ние при­ро­ды. По­то­му мы так тща­тель­но об­суж­да­ем, об­ду­мы­ва­ем, вы­чис­ля­ем, преж­де чем в меж­з­вез­д­ные да­ли взовь­ет­ся но­вый ко­рабль.

- Человеческая пси­хи­ка ус­т­ро­ена так, что не прис­по­соб­ле­на к дли­тель­но­му воз­буж­де­нию и мно­гок­рат­но­му пов­то­ре­нию воз­буж­де­ния, – это за­щи­та от быс­т­ро­го из­но­са нер­в­ной сис­те­мы. На­ши да­ле­кие пред­ки ед­ва не по­гу­би­ли че­ло­ве­чес­т­во, не счи­та­ясь с тем, что че­ло­век в сво­ей фи­зи­оло­ги­чес­кой ос­но­ве тре­бу­ет час­то­го от­ды­ха. Но мы, на­пу­ган­ные этим, преж­де слиш­ком бе­рег­ли пси­хи­ку, не по­ни­мая, что ос­нов­ным сред­с­т­вом рас­к­лю­че­ния и от­ды­ха от впе­чат­ле­ний яв­ля­ет­ся труд. Не­об­хо­ди­ма не толь­ко пе­ре­ме­на ро­да за­ня­тий, но и ре­гу­ляр­ное че­ре­до­ва­ние тру­да и от­ды­ха. Чем тя­же­лее труд, тем дли­тель­нее от­дых, и тог­да чем труд­нее, тем ра­дос­т­нее, тем боль­ше зах­ва­чен че­ло­век весь, пол­нос­тью.

Можно го­во­рить о счас­тье, как о пос­то­ян­ной пе­ре­ме­не тру­да и от­ды­ха, труд­нос­тей и удо­воль­с­т­вий. Дол­го­ле­тие че­ло­ве­ка рас­ши­ри­ло пре­де­лы его ми­ра, и он ус­т­ре­мил­ся в кос­мос. Борь­ба за но­вое – вот нас­то­ящее счас­тье!

- Одна из ве­ли­чай­ших за­дач че­ло­ве­чес­т­ва – это по­бе­да над сле­пым ма­те­рин­с­ким ин­с­тин­к­том. По­ни­ма­ние, что толь­ко кол­лек­тив­ное вос­пи­та­ние де­тей спе­ци­аль­но отоб­ран­ны­ми и обу­чен­ны­ми людь­ми мо­жет соз­дать че­ло­ве­ка на­ше­го об­щес­т­ва. Те­перь нет поч­ти бе­зум­ной, как в древ­нос­ти, ма­те­рин­с­кой люб­ви. Каж­дая мать зна­ет, что весь мир лас­ков к ее ре­бен­ку. Вот и ис­чез­ла ин­с­тин­к­тив­ная лю­бовь вол­чи­цы, воз­ник­шая из жи­вот­но­го стра­ха за свое де­ти­ще.

- Я это по­ни­маю, – ска­за­ла Ни­за, – но как-то умом.

- А я вся, до кон­ца, чув­с­т­вую, что ве­ли­чай­шее счас­тье – дос­тав­лять ра­дость дру­го­му су­щес­т­ву – те­перь дос­туп­но лю­бо­му че­ло­ве­ку лю­бо­го воз­рас­та. То, что в преж­них об­щес­т­вах бы­ло воз­мож­но лишь для ро­ди­те­лей, ба­бу­шек и де­ду­шек, а бо­лее все­го для ма­те­рей… За­чем обя­за­тель­но все вре­мя быть с ма­лень­ким – ведь это то­же пе­ре­жи­ток тех вре­мен, ког­да жен­щи­ны вы­нуж­ден­но ве­ли уз­кую жизнь и не мог­ли быть вмес­те со сво­ими воз­люб­лен­ны­ми. А вы бу­де­те всег­да вмес­те, по­ка лю­би­те…

ИЗ КНИГИ "ЗВЕЗДНЫЕ КОРАБЛИ"
Звезды – эти ог­ром­ные скоп­ле­ния ма­те­рии, сдав­ли­ва­емой си­лой тя­го­те­ния и под дей­с­т­ви­ем не­по­мер­но­го дав­ле­ния раз­ви­ва­ющей вы­со­кую тем­пе­ра­ту­ру. Вы­со­кая тем­пе­ра­ту­ра вы­зы­ва­ет дей­с­т­вие атом­ных ре­ак­ций, уси­ли­ва­ющих вы­де­ле­ния энер­гии. Что­бы звез­ды мог­ли су­щес­т­во­вать, не взры­ва­ясь, в рав­но­ве­сии, энер­гия дол­ж­на в ко­лос­саль­ных ко­ли­чес­т­вах выб­ра­сы­вать­ся в прос­т­ран­с­т­во в ви­де теп­ла, све­та, кос­ми­чес­ких лу­чей. И вок­руг этих звезд, слов­но вок­руг си­ло­вых стан­ций, ра­бо­та­ющих на ядер­ной энер­гии, вра­ща­ют­ся сог­ре­ва­емые ими пла­не­ты. В чу­до­вищ­ных глу­би­нах прос­т­ран­с­т­ва не­сут­ся эти пла­нет­ные сис­те­мы, вмес­те с ми­ри­ада­ми оди­ноч­ных звезд и тем­ной, ос­тыв­шей ма­те­ри­ей сос­тав­ля­ющие ог­ром­ную, по­хо­жую на ко­ле­со сис­те­му – га­лак­ти­ку. Иног­да звез­ды сбли­жа­ют­ся и сно­ва рас­хо­дят­ся на мил­ли­ар­ды лет, точ­но ко­раб­ли од­ной га­лак­ти­ки. А в еще бо­лее ог­ром­ном прос­т­ран­с­т­ве от­дель­ные га­лак­ти­ки так­же по­доб­ны еще боль­шим ко­раб­лям, све­тя­щим друг дру­гу сво­ими ог­ня­ми в не­из­ме­ри­мом оке­ане тьмы и хо­ло­да. Неведомое до сих пор чув­с­т­во ов­ла­де­ло Шат­ро­вым, ког­да он жи­во и яр­ко пред­с­та­вил се­бе Все­лен­ную с ее ужа­са­ющим хо­ло­дом пус­то­ты, с рас­се­ян­ны­ми в ней мас­са­ми ма­те­рии, рас­ка­лен­ной до не­во­об­ра­зи­мых тем­пе­ра­тур; пред­с­та­вил се­бе не дос­туп­ные ни­ка­ким си­лам рас­сто­яния, не­имо­вер­ную дли­тель­ность со­вер­ша­ющих­ся про­цес­сов, в ко­то­рых пы­лин­ки, по­доб­ные Зем­ле, име­ют со­вер­шен­но нич­тож­ное зна­че­ние. И в то же вре­мя гор­дое вос­хи­ще­ние жиз­нью и ее выс­шим дос­ти­же­ни­ем – умом че­ло­ве­ка – про­го­ня­ло страш­ный об­лик звез­д­ной Все­лен­ной. Жизнь, ско­ро­теч­ная, нас­толь­ко хруп­кая, что мо­жет су­щес­т­во­вать толь­ко на пла­не­тах, по­хо­жих на Зем­лю, го­рит кро­хот­ны­ми огонь­ка­ми где-то в чер­ных и мер­т­вых глу­би­нах прос­т­ран­с­т­ва. Вся стой­кость и си­ла жиз­ни – в ее слож­ней­шей ор­га­ни­за­ции, ко­то­рую мы ед­ва на­ча­ли по­ни­мать, ор­га­ни­за­ции, при­об­ре­тен­ной мил­ли­она­ми лет ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия, борь­бы внут­рен­них про­ти­во­ре­чий, бес­ко­неч­ной сме­ны ус­та­рев­ших форм но­вы­ми, бо­лее со­вер­шен­ны­ми. В этом си­ла жиз­ни, ее пре­иму­щес­т­во пе­ред не­жи­вой ма­те­ри­ей. Гроз­ная враж­деб­ность кос­ми­чес­ких сил не мо­жет по­ме­шать жиз­ни, ко­то­рая, в свою оче­редь, рож­да­ет мысль, ана­ли­зи­ру­ющую за­ко­ны при­ро­ды и с их же по­мощью по­беж­да­ющую ее си­лы. У нас на Зем­ле и там, в глу­би­нах прос­т­ран­с­т­ва, рас­ц­ве­та­ет жизнь – мо­гу­чий ис­точ­ник мыс­ли и во­ли, ко­то­рый впос­лед­с­т­вии прев­ра­тит­ся в по­ток, ши­ро­ко раз­лив­ший­ся по Все­лен­ной. По­ток, ко­то­рый со­еди­нит от­дель­ные ру­чей­ки в мо­гу­чий оке­ан мыс­ли.
Мгновенное раз­ру­ше­ние прек­рас­но­го ос­т­ро­ва ос­та­ви­ло глу­бо­кий след в ду­ше уче­но­го. И поч­ти все воп­ро­сы, за­дан­ные ему мо­ря­ка­ми, как-то сов­па­да­ли с нап­рав­ле­ни­ем его соб­с­т­вен­ных мыс­лей. Нуж­но знать не толь­ко, как идет это ти­хо­оке­ан­с­кое склад­ко­об­ра­зо­ва­ние, но и по­че­му раз­ви­ва­ет­ся этот про­цесс. Ка­кие при­чи­ны там, в глу­би­не Зем­ли, вы­зы­ва­ют эти мед­лен­ные мо­гу­чие дви­же­ния, сжи­ма­ющие ог­ром­ные тол­щи по­род в склад­ки, вы­пя­чи­ва­ющие их все вы­ше на по­вер­х­ность Зем­ли? Ка­ки­ми нич­тож­ны­ми све­де­ни­ями рас­по­ла­га­ем мы о глу­би­нах на­шей пла­не­ты, о сос­то­янии ве­щес­т­ва там, о фи­зи­чес­ких или хи­ми­чес­ких про­цес­сах, со­вер­ша­ющих­ся под дав­ле­ни­ем в мил­ли­оны ат­мос­фер, под ты­ся­че­ки­ло­мет­ро­вы­ми тол­ща­ми не­из­вес­т­но­го сос­та­ва! Достаточно нез­на­чи­тель­ных мо­ле­ку­ляр­ных пе­рег­руп­пи­ро­вок, нич­тож­но­го уве­ли­че­ния объ­ема этих не­во­об­ра­зи­мых масс, что­бы на тон­кой плен­ке из­вес­т­ной нам зем­ной ко­ры про­изош­ли гро­мад­ные сдви­ги, что­бы ко­ра, раз­ло­ман­ная на кус­ки, бы­ла под­ня­та на де­сят­ки ки­ло­мет­ром в вы­со­ту. Од­на­ко мы зна­ем, что та­ких силь­ных сдви­гов и пот­ря­се­ний не бы­ва­ет, зна­чит, ве­щес­т­во внут­ри пла­не­ты на­хо­дит­ся в спо­кой­ном, урав­но­ве­шен­ном сос­то­янии. Только вре­мя от вре­ме­ни, с про­ме­жут­ка­ми в мил­ли­оны лет, ка­ки­ми-то по­ло­са­ми, по­яса­ми гор­ные по­ро­ды раз­мяг­ча­ют­ся, сми­на­ют­ся в склад­ки, час­тич­но рас­п­лав­ля­ясь и из­ли­ва­ясь в вул­ка­ни­чес­ких из­вер­же­ни­ях. И по­том все это, смя­тое и раз­дав­лен­ное, вы­пи­ра­ет на по­вер­х­ность ог­ром­ным ва­лом. Действие во­ды и ат­мос­фе­ры рас­ч­ле­ня­ет вал на сис­те­мы реч­ных до­лин и гор­ных хреб­тов, об­ра­зуя то, что мы на­зы­ва­ем гор­ны­ми стра­на­ми. Самое уди­ви­тель­ное, что вул­ка­ни­чес­кие оча­ги и эти зо­ны смя­тия по­род за­ле­га­ют срав­ни­тель­но нег­лу­бо­ко – на нес­коль­ко де­сят­ков ки­ло­мет­ров от зем­ной по­вер­х­нос­ти, в то вре­мя как цен­т­раль­ные час­ти пла­не­ты скры­ты под сло­ем ве­щес­т­ва в три ты­ся­чи ки­ло­мет­ров тол­щи­ны, по-ви­ди­мо­му на­хо­дя­ще­го­ся в дли­тель­ном по­кое… Давыдов по­до­шел к бор­ту, как бы ста­ра­ясь мыс­лен­но про­ни­зать тол­щу во­ды оке­ана и его дно, что­бы раз­га­дать про­ис­хо­дя­щее на глу­би­не шес­ти­де­ся­ти ки­ло­мет­ров… Твердое, ос­тыв­шее ве­щес­т­во на­шей пла­не­ты об­ле­че­но в фор­му ус­той­чи­вых хи­ми­чес­ких эле­мен­тов – тех де­вя­нос­та двух кир­пи­чей, из ко­то­рых сос­то­ит вся Все­лен­ная. Эти эле­мен­ты здесь, на Зем­ле, поч­ти все ус­той­чи­вы и не­из­мен­ны, за ис­к­лю­че­ни­ем нем­но­гих ра­ди­о­ак­тив­ных – са­мо­рас­па­да­ющих­ся – эле­мен­тов, к ко­то­рым от­но­сит­ся при­об­рет­ший столь ши­ро­кую из­вес­т­ность уран, а так­же то­рий, ра­дий, по­ло­ний. Сю­да же на­до от­нес­ти, по-ви­ди­мо­му, пол­нос­тью рас­пав­ши­еся 43-й, 61-й, 85-й и 87-й эле­мен­ты мен­де­ле­ев­с­кой таб­ли­цы (тех­не­ций, про­ме­тий, ас­та­тин и фран­ций). Другое де­ло в звез­дах, где под воз­дей­с­т­ви­ем ги­ган­т­с­ких дав­ле­ний и тем­пе­ра­тур идут ре­ак­ции пе­ре­хо­да од­но­го эле­мен­та в дру­гой: во­до­ро­да, ли­тия, бе­рил­лия в ге­лий или уг­ле­ро­да в кис­ло­род и сно­ва в уг­ле­род, – ре­ак­ции с вы­де­ле­ни­ем ко­лос­саль­ных ко­ли­честв энер­гии: теп­ла, све­та и дру­гих не ме­нее мощ­ных из­лу­че­ний. Но ка­кую бы ги­по­те­зу об­ра­зо­ва­ния на­шей пла­не­ты ни при­ни­мать, яс­но, что бы­ла эпо­ха, ког­да ве­щес­т­во Зем­ли на­хо­ди­лось в силь­но ра­зог­ре­том сос­то­янии, бы­ло сгус­т­ком рас­ка­лен­ной ма­те­рии, по­хо­жей на звез­д­ную. А что, ес­ли в мас­се ос­тыв­ше­го ве­щес­т­ва пла­не­ты ос­та­лись еще не­из­вес­т­ные нам не­ус­той­чи­вые эле­мен­ты, ос­тат­ки атом­ных про­цес­сов той эпо­хи, по­доб­ные ис­кус­ствен­но из­го­тов­ля­емым в на­ших ла­бо­ра­то­ри­ях за­ура­но­вым эле­мен­там неп­ту­ни­евой груп­пы? Очевидно, что эле­мен­ты эти, как это име­ет мес­то с ура­ном, рас­се­яны в срав­ни­тель­но по­вер­х­нос­т­ных сло­ях Зем­ли и по­то­му без­дей­с­т­ву­ют до то­го вре­ме­ни, по­ка в бес­ко­неч­ных пе­ре­ме­ще­ни­ях и пе­рег­руп­пи­ров­ках ве­щес­т­ва не соз­да­ют­ся дос­та­точ­но круп­ные их скоп­ле­ния очень боль­шо­го атом­но­го ве­са, как уран или то­рий. Тогда мо­гут, как мы зна­ем те­перь, раз­ви­вать­ся мощ­ные цеп­ные ре­ак­ции рас­па­да, вы­де­ля­ющие мас­су энер­гии. Значит, не­из­вес­т­ные нам си­лы дви­же­ний зем­ной ко­ры яв­ля­ют­ся от­го­лос­ком бес­ко­неч­но дав­но за­тух­ших атом­ных прев­ра­ще­ний эле­мен­тов груп­пы неп­ту­ния. Но ес­ли это так, ес­ли го­ро­об­ра­зо­ва­ние на Зем­ле обя­за­но глу­бин­ным атом­ным ре­ак­ци­ям, то у нас есть на­деж­да в бу­ду­щем ов­ла­деть их оча­га­ми. Ис­кать их на­до воз­ле под­ни­ма­ющих­ся склад­ча­тых гор и вул­ка­ни­чес­ких об­лас­тей, вот как здесь, на Ти­хом оке­ане… Воз­мож­но, что в мо­мен­ты на­иболь­ше­го раз­ви­тия глу­бин­ных цеп­ных ре­ак­ций на по­вер­х­ность про­ры­ва­ют­ся силь­ные из­лу­че­ния, по ко­то­рым мож­но на­щу­пать об­ласть атом­но­го рас­па­да. Но в та­ком слу­чае в прош­лые ге­оло­ги­чес­кие эпо­хи эти из­лу­че­ния мог­ли ока­зы­вать боль­шое воз­дей­с­т­вие на жи­вое на­се­ле­ние пла­нет в мес­тах, где про­ис­хо­ди­ло об­ра­зо­ва­ние скла­док и гор… Давыдов вспом­нил про ги­ган­т­с­кие скоп­ле­ния кос­тей вы­мер­ших яще­ров, изу­че­ни­ем ко­то­рых за­ни­мал­ся в Сред­ней Азии, тщет­но пы­та­ясь дать удов­лет­во­ри­тель­ное объ­яс­не­ние на­коп­ле­нию ос­тат­ков мил­ли­онов яще­ров в од­них и тех же мес­тах. Ин­с­тин­к­том уче­но­го он чув­с­т­во­вал важ­ность сво­их до­га­док. Весь уй­дя в мыс­ли, он не за­ме­тил вре­ме­ни и, толь­ко слу­чай­но взгля­нув на ча­сы, по­нял, что про­пус­тил обед, и креп­ко вы­ру­гал­ся.

- Конечно, за­да­ча труд­на, по­то­му что нет фак­тов, на­до ид­ти толь­ко умоз­ри­тель­но. Вся на­деж­да на мощь ума. Про­ло­мить сте­ну. Но ес­ли ва­ша го­ло­ва не со­об­ра­зит ни­че­го пут­но­го, то кто же еще из на­ше­го на­лич­но­го сос­та­ва одо­ле­ет это? А по­том, о раз­ных фор­мах жиз­ни – вся­ких там ка­мен­ных или ме­тал­ли­чес­ких су­щес­т­вах, – это вы ос­тавь­те пи­са­те­лям. Нам не к ли­цу. Пом­ни­те об энер­ге­ти­ки жиз­ни – она сло­жи­лась не слу­чай­но, а впол­не за­ко­но­мер­но. Ос­нов­ные по­ло­же­ния, по-мо­ему, сле­ду­ющие, и из них нам и на­до ис­хо­дить, что­бы ос­та­вать­ся уче­ны­ми до кон­ца. Стро­ение жи­вых су­ществ не слу­чай­но. Во-пер­вых, един­с­т­во ма­те­рии Все­лен­ной до­ка­за­но – всю­ду и вез­де де­вя­нос­то два ос­нов­ных эле­мен­та, как и на на­шей Зем­ле. До­ка­за­на об­щ­ность хи­ми­чес­ких и фи­зи­чес­ких за­ко­нов во всех глу­би­нах ми­ро­во­го прос­т­ран­с­т­ва. А ес­ли так, то, – Да­вы­дов стук­нул ку­ла­ком по сто­лу, – жи­вое ве­щес­т­во, сос­то­ящее из на­ибо­лее слож­ных мо­ле­кул, в ос­но­ве сво­ей дол­ж­но иметь уг­ле­род – эле­мент, спо­соб­ный об­ра­зо­вы­вать слож­ные со­еди­не­ния. Во-вто­рых, ос­но­ва жиз­ни есть ис­поль­зо­ва­ние энер­гии из­лу­че­ния Сол­н­ца, ис­поль­зо­ва­ние на­ибо­лее рас­п­рос­т­ра­нен­ных и эф­фек­тив­ных хи­ми­чес­ких кис­ло­род­ных ре­ак­ций. Так?

- Все вер­но, – кив­нул Шат­ров, – но по­ка…

- Одну ми­ну­ту. Чем слож­нее стро­ение мо­ле­кул, тем лег­че они рас­па­да­ют­ся при по­вы­ше­нии тем­пе­ра­ту­ры. В ве­щес­т­ве рас­ка­лен­ных звезд во­об­ще нет хи­ми­чес­ких со­еди­не­ний. В ме­нее силь­но наг­ре­тых звез­дах, как, нап­ри­мер, в спек­т­рах хо­лод­ных крас­ных звезд, в сол­неч­ных пят­нах, мы об­на­ру­жи­ва­ем лишь прос­тей­шие хи­ми­чес­кие со­еди­не­ния. По­это­му мож­но ут­вер­ж­дать, что по­яв­ле­ние жиз­ни в лю­бой, са­мой не­обыч­ной ее фор­ме мо­жет быть толь­ко при срав­ни­тель­но низ­кой тем­пе­ра­ту­ре. Но не очень низ­кой, ина­че дви­же­ние мо­ле­кул за­мед­лит­ся че­рес­чур силь­но, хи­ми­чес­кие ре­ак­ции пе­рес­та­нут про­ис­хо­дить и энер­гия, нуж­ная для жиз­ни, не бу­дет про­из­во­дить­ся. Сле­до­ва­тель­но, за­ра­нее, без вся­ких осо­бых до­пу­ще­ний мож­но го­во­рить об уз­ких тем­пе­ра­тур­ных пре­де­лах су­щес­т­во­ва­ния жи­вых ор­га­низ­мов. Не бу­ду ут­руж­дать вас дли­тель­ны­ми рас­суж­де­ни­ями, вы и так лег­ко пой­ме­те, ког­да я ска­жу, что эти тем­пе­ра­тур­ные пре­де­лы оп­ре­де­ля­ют­ся еще точ­нее: это те пре­де­лы, в ко­то­рых су­щес­т­ву­ет жид­кая во­да. Во­да – но­си­тель ос­нов­ных рас­т­во­ров, пос­ред­с­т­вом ко­то­рых осу­щес­т­в­ля­ет­ся жиз­не­де­ятель­ность ор­га­низ­ма.

Жизнь для сво­его по­яв­ле­ния и пос­те­пен­но на­рас­та­юще­го ус­лож­не­ния тре­бу­ет дли­тель­но­го ис­то­ри­чес­ко­го, эво­лю­ци­он­но­го раз­ви­тия. Сле­до­ва­тель­но, ус­ло­вия, не­об­хо­ди­мые для ее су­щес­т­во­ва­ния, дол­ж­ны быть ус­той­чи­вы­ми, дли­тель­ны­ми во вре­ме­ни, в уз­ких пре­де­лах тем­пе­ра­ту­ры, дав­ле­ния, из­лу­че­ния и все­го то­го, что мы по­ни­ма­ем под фи­зи­чес­ки­ми ус­ло­ви­ями на по­вер­х­нос­ти Зем­ли. А что ка­са­ет­ся мыс­ли, она мо­жет по­явить­ся толь­ко у весь­ма слож­но­го ор­га­низ­ма, с вы­со­кой энер­ге­ти­кой, ор­га­низ­ма, в из­вес­т­ной ме­ре не­за­ви­си­мо­го от ок­ру­жа­ющей сре­ды. Зна­чит, для по­яв­ле­ния мыс­ля­щих су­ществ пре­де­лы еще уже – это как бы уз­кий ко­ри­дор, про­хо­дя­щий че­рез вре­мя и прос­т­ран­с­т­во. Возьмите, нап­ри­мер, рас­те­ния с их син­те­зом уг­ле­ро­да при по­мо­щи све­та. Это энер­ге­ти­ка бо­лее низ­ко­го по­ряд­ка, чем у жи­вот­ных с их кис­ло­род­ным го­ре­ни­ем. По­это­му рас­те­ния хо­тя и дос­ти­га­ют ко­лос­саль­ных раз­ме­ров, но при ус­ло­вии не­под­виж­нос­ти. Дви­же­ния мо­гу­че­го и быс­т­ро­го, как у жи­вот­но­го, у боль­ших рас­те­ний быть не мо­жет. Не та ма­ши­на, гру­бо го­во­ря. Итак, жизнь в той же об­щей фор­ме и тех же ус­ло­ви­ях, как на Зем­ле, не слу­чай­на, а за­ко­но­мер­на. Толь­ко та­кая жизнь мо­жет про­хо­дить дли­тель­ный путь ис­то­ри­чес­ко­го усо­вер­шен­с­т­во­ва­ния, эво­лю­ции. Сле­до­ва­тель­но, воп­рос сво­дит­ся к оцен­ке воз­мож­ных эво­лю­ци­он­ных пу­тей от прос­тей­ших су­ществ до мыс­ля­ще­го жи­вот­но­го. Все дру­гие ре­ше­ния – бред, бес­поч­вен­ное фан­та­зи­ро­ва­ние не­вежд!

- Я не бу­ду чи­тать все­го, не тер­пит­ся, – соз­нал­ся он. – Прос­мот­рим лишь об­щие вы­во­ды. Пом­ни­те, мы сог­ла­си­лись, что схе­ма жи­вот­ной жиз­ни, ос­но­ван­ная на бел­ко­вой мо­ле­ку­ле и энер­гии кис­ло­ро­да, дол­ж­на быть об­щей для всей Все­лен­ной. Мы сог­ла­си­лись на том, что ве­щес­т­ва, сла­га­ющие ор­га­низм, ис­поль­зо­ва­ны нес­лу­чай­но, а в си­лу сво­ей рас­п­рос­т­ра­нен­нос­ти и сво­их хи­ми­чес­ких свойств. Мы сог­ла­си­лись так­же, что пла­не­та, на­ибо­лее при­год­ная для жиз­ни в лю­бой пла­нет­ной сис­те­ме, дол­ж­на быть сход­на с на­шей Зем­лей. Во-пер­вых, в смыс­ле теп­ло­вой энер­гии, по­лу­ча­емой от сво­его сол­н­ца; ес­ли оно боль­ше и яр­че на­ше­го, эта пла­не­та дол­ж­на быть даль­ше; ес­ли сол­н­це мень­ше и хо­лод­нее, ус­ло­вия наг­ре­ва, по­доб­ные Зем­ле, мо­гут быть на бо­лее близ­кой к не­му пла­не­те.

Во-вторых, эта пла­не­та дол­ж­на быть дос­та­точ­но ве­ли­ка, что­бы при­тя­же­ни­ем сво­ей мас­сы удер­жать вок­руг се­бя дос­та­точ­но мощ­ную ат­мос­фе­ру, за­щи­ща­ющую от хо­ло­да ми­ро­во­го прос­т­ран­с­т­ва и кос­ми­чес­ких из­лу­че­ний. И не слиш­ком ве­ли­ка, что­бы она мог­ла по­те­рять во вре­мя да­ле­кой ста­дии сво­его су­щес­т­во­ва­ния, еще в рас­ка­лен­ном ви­де, зна­чи­тель­ную часть га­зов, мо­ле­ку­лы ко­то­рых рас­се­ялись бы в ми­ро­вом прос­т­ран­с­т­ве, ина­че вок­руг пла­не­ты по­лу­чит­ся слиш­ком гус­тая ат­мос­фе­ра, неп­ро­ни­ца­емая для сол­н­ца и пол­ная вред­ных га­зов. В-третьих, ско­рость вра­ще­ния вок­руг сво­ей оси так­же дол­ж­на быть близ­кой к ско­рос­ти вра­ще­ния Зем­ли. Ес­ли вра­ще­ние очень мед­лен­ное, по­лу­чит­ся убий­с­т­вен­ный для жиз­ни пе­рег­рев од­ной сто­ро­ны и силь­ное ох­лаж­де­ние дру­гой; ес­ли очень быс­т­рое – на­ру­шат­ся ус­ло­вия рав­но­ве­сия пла­не­ты та­кой ве­ли­чи­ны, она по­те­ря­ет ат­мос­фе­ру, сплю­щит­ся и в кон­це кон­цов раз­ле­тит­ся на кус­ки. Ergo – си­ла тя­жес­ти, тем­пе­ра­ту­ра и дав­ле­ние ат­мос­фе­ры на по­вер­х­ность та­кой пла­не­ты дол­ж­ны быть, по су­щес­т­ву, приб­ли­зи­тель­но оди­на­ко­вы­ми с на­шей Зем­лей. Таковы ос­нов­ные пред­по­сыл­ки. Сле­до­ва­тель­но, воп­рос в ос­нов­ных пу­тях эво­лю­ции, соз­да­ющих мыс­ля­щее су­щес­т­во. Ка­ко­во оно? Что тре­бу­ет­ся для раз­ви­тия боль­шо­го моз­га, для его не­за­ви­си­мой ра­бо­ты, для мыш­ле­ния? Преж­де все­го дол­ж­ны быть раз­ви­ты мощ­ные ор­га­ны чувств, и из них на­ибо­лее – зре­ние, зре­ние двуг­ла­зое, сте­ре­ос­ко­пи­чес­кое, мо­гу­щее ох­ва­ты­вать прос­т­ран­с­т­во, точ­но фик­си­ро­вать на­хо­дя­щи­еся в нем пред­ме­ты, сос­тав­лять точ­ное пред­с­тав­ле­ние об их фор­ме и рас­по­ло­же­нии. Из­лиш­не го­во­рить, что го­ло­ва дол­ж­на на­хо­дить­ся на пе­ред­нем кон­це те­ла, не­су­щем ор­га­ны чувств, ко­то­рые опять-та­ки дол­ж­ны быть в на­иболь­шей бли­зос­ти к моз­гу для эко­но­мии в пе­ре­да­че раз­д­ра­же­ния. Да­лее, мыс­ля­щее су­щес­т­во дол­ж­но хо­ро­шо пе­ред­ви­гать­ся, иметь слож­ные ко­неч­нос­ти, спо­соб­ные вы­пол­нять ра­бо­ту, ибо толь­ко че­рез ра­бо­ту, че­рез тру­до­вые на­вы­ки про­ис­хо­дит ос­мыс­ли­ва­ние ок­ру­жа­юще­го ми­ра и прев­ра­ще­ние жи­вот­но­го в че­ло­ве­ка. При этом раз­ме­ры мыс­ля­ще­го су­щес­т­ва не мо­гут быть ма­лень­ки­ми, по­то­му что в ма­лень­ком ор­га­низ­ме не име­ет­ся ус­ло­вий для раз­ви­тия мощ­но­го моз­га, нет нуж­ных за­па­сов энер­гии. Вдо­ба­вок ма­лень­кое жи­вот­ное слиш­ком за­ви­сит от пус­тя­ко­вых слу­чай­нос­тей на по­вер­х­нос­ти пла­не­ты: ве­тер, дождь и то­му по­доб­ное – для не­го уже ка­тас­т­ро­фи­чес­кие бед­с­т­вия. А для то­го, что­бы ос­мыс­ли­вать мир, нуж­но быть в из­вес­т­ной сте­пе­ни не­за­ви­си­мым от сил при­ро­ды. По­это­му мыс­ля­щее жи­вот­ное дол­ж­но иметь под­виж­ность, дос­та­точ­ные раз­ме­ры и си­лу, er­go – об­ла­дать внут­рен­ним ске­ле­том, по­доб­ным на­шим поз­во­ноч­ным жи­вот­ным. Слиш­ком боль­шим оно так­же быть не мо­жет: тог­да на­ру­шат­ся оп­ти­маль­ные ус­ло­вия стой­кос­ти и со­раз­мер­нос­ти ор­га­низ­ма, не­об­хо­ди­мые для не­се­ния ко­лос­саль­ной до­пол­ни­тель­ной наг­руз­ки – моз­га. Я слиш­ком рас­п­рос­т­ра­нил­ся… Ко­ро­че, мыс­ля­щее жи­вот­ное дол­ж­но быть поз­во­ноч­ным, иметь го­ло­ву и быть ве­ли­чи­ной при­мер­но с нас. Все эти чер­ты че­ло­ве­ка не слу­чай­ны. Но ведь мозг мо­жет раз­ви­вать­ся тог­да, ког­да го­ло­ва не яв­ля­ет­ся ору­ди­ем, не отя­го­ще­на ро­га­ми, зу­ба­ми, мощ­ны­ми че­люс­тя­ми, не ро­ет зем­лю, не хва­та­ет до­бы­чу. Это воз­мож­но, ес­ли в при­ро­де име­ет­ся дос­та­точ­но пи­та­тель­ная рас­ти­тель­ная еда; нап­ри­мер, для на­ше­го че­ло­ве­ка боль­шую роль сыг­ра­ло по­яв­ле­ние пло­до­вых рас­те­ний. Это ос­во­бо­ди­ло его ор­га­низм от бес­ко­неч­но­го по­жи­ра­ния рас­ти­тель­ной мас­сы, на что бы­ли об­ре­че­ны тра­во­яд­ные, а так­же от уде­ла хищ­ни­ков – по­го­ни и уби­ва­ния жи­вой до­бы­чи. Хищ­ное жи­вот­ное хо­тя и ест пи­та­тель­ное мя­со, но дол­ж­но об­ла­дать ору­ди­ями на­па­де­ния и убий­с­т­ва, ме­ша­ющи­ми раз­ви­тию моз­га. Ког­да есть пло­ды, тог­да че­люс­ти мо­гут быть срав­ни­тель­но сла­бы­ми, мо­жет раз­вить­ся ог­ром­ный ку­пол моз­го­во­го че­ре­па, по­дав­ля­ющий со­бой мор­ду. Тут мож­но еще очень мно­го ска­зать о том, ка­ко­вы дол­ж­ны быть ко­неч­нос­ти, но это яс­но и так: сво­бо­да дви­же­ний и спо­соб­ность дер­жать ору­дие, поль­зо­вать­ся ору­ди­ем, из­го­тов­лять ору­дие. Без ору­дия нет и не мо­жет быть че­ло­ве­ка. От­сю­да пос­лед­нее. Наз­на­че­ние ко­неч­нос­тей дол­ж­но быть раз­дель­ным: од­ни дол­ж­ны вы­пол­нять фун­к­цию пе­ред­ви­же­ния но­ги, дру­гие быть ор­га­на­ми хва­та­ния – ру­ки. Все это свя­за­но с тем, что го­ло­ва дол­ж­на быть под­ня­та от зем­ли, ина­че ос­лаб­нет спо­соб­ность вос­п­ри­ятия ок­ру­жа­юще­го ми­ра. Вывод: фор­ма че­ло­ве­ка, его об­лик как мыс­ля­ще­го жи­вот­но­го не слу­ча­ен, он на­ибо­лее со­от­вет­с­т­ву­ет ор­га­низ­му, об­ла­да­юще­му ог­ром­ным мыс­ля­щим моз­гом. Меж­ду враж­деб­ны­ми жиз­ни си­ла­ми Кос­мо­са есть лишь уз­кие ко­ри­до­ры, ко­то­рые ис­поль­зу­ет жизнь, и эти ко­ри­до­ры стро­го оп­ре­де­ля­ют ее об­лик. По­это­му вся­кое дру­гое мыс­ля­щее су­щес­т­во дол­ж­но об­ла­дать мно­ги­ми чер­та­ми стро­ения, сход­ны­ми с че­ло­ве­чес­ки­ми, осо­бен­но в че­ре­пе.
Мысль, пусть раз­б­ро­сан­ная на не­дос­туп­но да­ле­ких друг от дру­га ми­рах, не по­гиб­ла без сле­да во вре­ме­ни и прос­т­ран­с­т­ве. Нет, са­мо су­щес­т­во­ва­ние жиз­ни бы­ло за­ло­гом ко­неч­ной по­бе­ды мыс­ли над Все­лен­ной, за­ло­гом то­го, что в раз­ных угол­ках ми­ро­во­го прос­т­ран­с­т­ва идет ве­ли­кий про­цесс эво­лю­ции, ста­нов­ле­ния выс­шей фор­мы ма­те­рии и твор­чес­кая ра­бо­та поз­на­ния…
И преж­де все­го нуж­но объ­еди­нить на­ро­ды соб­с­т­вен­ной пла­не­ты в од­ну брат­с­кую семью, унич­то­жить не­ра­вен­с­т­во, уг­не­те­ние и ра­со­вые пред­рас­суд­ки, а по­том уже уве­рен­но ид­ти к объ­еди­не­нию раз­ных ми­ров. Ина­че че­ло­ве­чес­т­во бу­дет не в си­лах со­вер­шить ве­ли­чай­ший под­виг по­ко­ре­ния гроз­ных меж­з­вез­д­ных прос­т­ранств не смо­жет спра­вить­ся с убий­с­т­вен­ны­ми си­ла­ми Кос­мо­са гро­зя­щи­ми жи­вой ма­те­рии, ос­ме­лив­шей­ся по­ки­нуть свою за­щи­щен­ную ат­мос­фе­рой пла­не­ту. Во имя этой пер­вой сту­пе­ни нуж­но ра­бо­тать, от­да­вая все си­лы ду­ши и те­ла осу­щес­т­в­ле­нию это­го не­об­хо­ди­мо­го ус­ло­вия для ве­ли­ко­го бу­ду­ще­го лю­дей Зем­ли!
ИЗ КНИГИ "СЕРДЦЕ ЗМЕИ"
Далеко-далеко, на рас­сто­янии се­ми­де­ся­ти вось­ми све­то­вых лет, ос­та­лась Зем­ля – прек­рас­ная, ус­т­ро­ен­ная че­ло­ве­чес­т­вом для свет­лой жиз­ни и вдох­но­вен­но­го твор­чес­ко­го тру­да. В этом об­щес­т­ве без клас­сов каж­дый че­ло­век хо­ро­шо знал всю пла­не­ту. Не толь­ко ее за­во­ды, руд­ни­ки, план­та­ции и мор­с­кие про­мыс­лы, учеб­ные и ис­сле­до­ва­тель­с­кие цен­т­ры, му­зеи и за­по­вед­ни­ки, но и ми­лые сер­д­цу угол­ки от­ды­ха, оди­но­чес­т­ва или уеди­не­ния с лю­би­мым че­ло­ве­ком. И от это­го чу­дес­но­го ми­ра че­ло­век, предъ­яв­ляя к се­бе вы­со­кие тре­бо­ва­ния, уг­луб­лял­ся все даль­ше в кос­ми­чес­кие ле­дя­ные без­д­ны в по­го­не за но­вы­ми зна­ни­ями, за раз­гад­кой тайн при­ро­ды, не по­ко­ряв­шей­ся без жес­то­ко­го соп­ро­тив­ле­ния.

- Сколько же борь­бы, тру­да и смер­тей вы­нес­ло че­ло­ве­чес­т­во, а до не­го трил­ли­оны по­ко­ле­ний жи­вот­ных на сле­пом пу­ти ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия из-за вот этих за­ро­ды­шей бу­ду­ще­го! – с азар­том воз­ра­зил Тэй Эрон.

- Все так для ума. А для чув­с­т­ва мне ва­жен толь­ко че­ло­век – един­с­т­вен­ная ра­зум­ная си­ла в кос­мо­се, ко­то­рая мо­жет ис­поль­зо­вать сти­хий­ное раз­ви­тие ма­те­рии, ов­ла­деть им. Но мы, лю­ди, так оди­но­ки, бес­ко­неч­но оди­но­ки! У нас есть не­сом­нен­ные до­ка­за­тель­с­т­ва су­щес­т­во­ва­ния мно­жес­т­ва на­се­лен­ных ми­ров, но ни­ка­кое дру­гое мыс­ля­щее су­щес­т­во еще не скрес­ти­ло сво­его взгля­да с гла­за­ми лю­дей Зем­ли! Сколь­ко меч­та­ний, ска­зок, книг, пе­сен, кар­тин в пред­чув­с­т­вии та­ко­го ве­ли­ко­го со­бы­тия, и оно не сбы­лось! Не сбы­лась ве­ли­кая, сме­лая и свет­лая меч­та че­ло­ве­чес­т­ва, рож­ден­ная дав­ным-дав­но, ед­ва рас­се­ялась ре­ли­ги­оз­ная сле­по­та!

- Слепота! – вме­шал­ся Мут Анг. – А зна­ете, как на­ши не­дав­ние пред­ки уже в эпо­ху пер­во­го вы­хо­да в кос­мос пред­с­тав­ля­ли осу­щес­т­в­ле­ние этой ве­ли­кой меч­ты? Во­ен­ное стол­к­но­ве­ние, звер­с­кое раз­ру­ше­ние ко­раб­лей, унич­то­же­ние друг дру­га в пер­вой же встре­че.

- Немыслимо! – го­ря­чо вос­к­лик­ну­ли Ка­ри Рам и Тэй Эрон.

- Наши сов­ре­мен­ные пи­са­те­ли не лю­бят пи­сать о мрач­ном пе­ри­оде кон­ца ка­пи­та­лиз­ма, – воз­ра­зил Мут Анг. – Вы зна­ете из школь­ной ис­то­рии, что на­ше че­ло­ве­чес­т­во в свое вре­мя прош­ло весь­ма кри­ти­чес­кую точ­ку раз­ви­тия.

- О да! – под­х­ва­тил Ка­ри. – Ког­да уже от­к­ры­лось лю­дям мо­гу­щес­т­во ов­ла­де­ния ма­те­ри­ей и кос­мо­сом, а фор­мы об­щес­т­вен­ных от­но­ше­ний еще ос­та­ва­лись преж­ни­ми и раз­ви­тие об­щес­т­вен­но­го соз­на­ния то­же от­с­та­ло от ус­пе­хов на­уки.

- Почти точ­ная фор­му­ли­ров­ка. У вас хо­ро­шая па­мять, Ка­ри! Но ска­жем ина­че: кос­ми­чес­кое поз­на­ние и кос­ми­чес­кое мо­гу­щес­т­во приш­ли в про­ти­во­ре­чие с при­ми­тив­ной иде­оло­ги­ей соб­с­т­вен­ни­ка-ин­ди­ви­ду­алис­та. Здо­ровье и бу­дущ­ность че­ло­ве­чес­т­ва нес­коль­ко лет ка­ча­лись на ве­сах судь­бы, по­ка не по­бе­ди­ло но­вое и че­ло­ве­чес­т­во в бес­к­лас­со­вом об­щес­т­ве не со­еди­ни­лось в од­ну семью… Там, в ка­пи­та­лис­ти­чес­кой по­ло­ви­не ми­ра, не ви­де­ли но­вых пу­тей и рас­смат­ри­ва­ли свое об­щес­т­во как не­зыб­ле­мое и не­из­мен­ное, пред­ви­дя и в бу­ду­щем не­из­беж­ность войн и са­мо­ис­т­реб­ле­ния.

- Как мог­ли они на­зы­вать это меч­та­ми? – не­доб­ро ус­мех­нул­ся Ка­ри.

- Но они на­зы­ва­ли.

- Может быть, кри­ти­чес­кие точ­ки про­хо­дит каж­дая ци­ви­ли­за­ция вез­де, где фор­ми­ру­ет­ся че­ло­ве­чес­т­во на пла­не­тах иных солнц, – мед­лен­но ска­зал Тэй Эрон, бро­сая бег­лый взгляд на вер­х­ние ци­фер­б­ла­ты хо­до­вых при­бо­ров. – Мы зна­ем уже две не­оби­та­емые пла­не­ты с во­дой, ат­мос­фе­рой, с ос­тат­ка­ми кис­ло­ро­да, где вет­ры взды­ма­ют лишь мер­т­вые пес­ки и вол­ны та­ких же мер­т­вых мо­рей. На­ши ко­раб­ли сфо­тог­ра­фи­ро­ва­ли…

- Нет, – по­ка­чал го­ло­вой Ка­ри Рам, – не мо­гу по­ве­рить, что­бы лю­ди, уже поз­нав­шие без­г­ра­нич­ность кос­мо­са и то мо­гу­щес­т­во, ко­то­рое им не­сет на­ука, мог­ли…

- …рассуждать, как зве­ри, толь­ко ов­ла­дев­шие ло­ги­кой? Но ведь ста­рое об­щес­т­во скла­ды­ва­лось сти­хий­но, без за­ра­нее за­дан­ной це­ле­со­об­раз­нос­ти, ко­то­рая от­ли­ча­ет выс­шие фор­мы об­щес­т­ва, пос­т­ро­ен­ные людь­ми. И ра­зум че­ло­ве­ка, ха­рак­тер его мыш­ле­ния то­же бы­ли еще на пер­вич­ной ста­дии пря­мой или ма­те­ма­ти­чес­кой ло­ги­ки, от­ра­жав­шей ло­ги­ку за­ко­нов раз­ви­тия ма­те­рии, при­ро­ды по не­пос­ред­с­т­вен­ным наб­лю­де­ни­ям. Как толь­ко че­ло­ве­чес­т­во на­ко­пи­ло ис­то­ри­чес­кий опыт, поз­на­ло ис­то­ри­чес­кое раз­ви­тие ок­ру­жа­юще­го ми­ра, воз­ник­ла ди­алек­ти­чес­кая ло­ги­ка как выс­шая ста­дия раз­ви­тия мыш­ле­ния. Че­ло­век по­нял двой­с­т­вен­ность яв­ле­ний при­ро­ды и соб­с­т­вен­но­го су­щес­т­во­ва­ния. Осоз­нал, что, с од­ной сто­ро­ны, он как ин­ди­ви­ду­аль­ность очень мал и мгно­ве­нен в жиз­ни, по­до­бен кап­ле в оке­ане или ма­лень­кой ис­кор­ке, гас­ну­щей на вет­ру. А с дру­гой – не­объ­ят­но ве­лик, как Все­лен­ная, об­ни­ма­емая его рас­суд­ком и чув­с­т­ва­ми во всей бес­ко­неч­нос­ти вре­ме­ни и прос­т­ран­с­т­ва.

Тогда впер­вые за всю ис­то­рию че­ло­век соп­ри­кос­нет­ся с брать­ями по мыс­ли, си­лам и стрем­ле­ни­ям. С те­ми, чье при­сут­с­т­вие дав­но уже бы­ло пре­ду­га­да­но, до­ка­за­но, под­т­вер­ж­де­но бес­ко­неч­но про­зор­ли­вым умом че­ло­ве­ка. Чу­до­вищ­ные про­пас­ти вре­ме­ни и прос­т­ран­с­т­ва, раз­де­ляв­шие оби­та­емые ми­ры, до сих пор ос­та­ва­лись неп­ре­одо­ли­мы­ми. Но вот лю­ди Зем­ли по­да­дут ру­ку дру­гим мыс­ля­щим су­щес­т­вам кос­мо­са, а от них – еще даль­ше, но­вым брать­ям с дру­гих звезд. Цепь мыс­ли и тру­да про­тя­нет­ся че­рез без­д­ны прос­т­ран­с­т­ва как окон­ча­тель­ная по­бе­да над сти­хий­ны­ми си­ла­ми при­ро­ды. Миллиарды лет на­до бы­ло ко­по­шить­ся в тем­ных и теп­лых угол­ках мор­с­ких за­ли­вов кро­хот­ным ко­моч­кам жи­вой сли­зи, еще сот­ни мил­ли­онов лет из них фор­ми­ро­ва­лись бо­лее слож­ные су­щес­т­ва, на­ко­нец вы­шед­шие на су­шу. В пол­ной за­ви­си­мос­ти от ок­ру­жа­ющих сил, в тем­ной борь­бе за жизнь, за про­дол­же­ние ро­да прош­ли еще мил­ли­оны ве­ков, по­ка не раз­вил­ся боль­шой мозг – на­исиль­ней­ший ин­с­т­ру­мент по­ис­ков пи­щи, борь­бы за су­щес­т­во­ва­ние. Темпы раз­ви­тия жиз­ни все ус­ко­ря­лись, борь­ба за су­щес­т­во­ва­ние ста­но­ви­лась ос­т­рее, и убыс­т­рял­ся ес­тес­т­вен­ный от­бор. Жер­т­вы, жер­т­вы, жер­т­вы – по­жи­ра­емые тра­во­яд­ные, уми­ра­ющие от го­ло­да хищ­ни­ки, по­ги­ба­ющие сла­бые, за­бо­лев­шие, сос­та­рив­ши­еся жи­вот­ные, уби­тые в борь­бе за сам­ку, во вре­мя за­щи­ты по­том­с­т­ва, по­губ­лен­ные сти­хий­ны­ми ка­тас­т­ро­фа­ми. Так бы­ло на всем про­тя­же­нии сле­по­го пу­ти эво­лю­ции, по­ка в тя­же­лых жиз­нен­ных ус­ло­ви­ях эпо­хи ве­ли­ко­го оле­де­не­ния даль­ний ро­дич обезь­яны не за­ме­нил ос­мыс­лен­ным тру­дом зве­ри­ный по­иск пи­щи. Тог­да он прев­ра­тил­ся в че­ло­ве­ка, поз­нав ве­ли­чай­шую си­лу в кол­лек­тив­ном тру­де, в ос­мыс­лен­ном опы­те. Но и пос­ле то­го про­тек­ло еще мно­го ты­ся­че­ле­тий, на­пол­нен­ных вой­на­ми и стра­да­ни­ем, го­ло­дом и уг­не­те­ни­ем, не­ве­жес­т­вом и на­деж­дой на луч­шее бу­ду­щее. Потомки не об­ма­ну­ли сво­их пред­ков: луч­шее бу­ду­щее нас­ту­пи­ло, че­ло­ве­чес­т­во, объ­еди­нен­ное в бес­к­лас­со­вом об­щес­т­ве, ос­во­бож­ден­ное от стра­ха и гне­та, под­ня­лось к не­ви­дан­ным вы­со­там зна­ний и ис­кус­ства. Ему под си­лу ока­за­лось и са­мое труд­ное – по­ко­ре­ние кос­ми­чес­ких прос­т­ранств. И вот на­ко­нец вся тяж­кая лес­т­ни­ца ис­то­рии жиз­ни и че­ло­ве­ка, вся мощь на­коп­лен­но­го зна­ния и без­мер­ных уси­лий тру­да за­вер­ши­лась изоб­ре­те­ни­ем звез­до­ле­та даль­не­го дей­с­т­вия "Тел­лур", заб­ро­шен­но­го в глу­бо­кую пу­чи­ну Га­лак­ти­ки. Вер­ши­на раз­ви­тия ма­те­рии на Зем­ле и в Сол­неч­ной сис­те­ме соп­ри­кос­нет­ся че­рез "Тел­лур" с дру­гой вер­ши­ной, ве­ро­ят­но, не ме­нее труд­но­го пу­ти, про­хо­див­ше­го так­же мил­ли­ар­ды лет в дру­гом угол­ке Все­лен­ной.
Афра го­во­ри­ла, что че­ло­ве­чес­т­во дав­но от­ре­ши­лось от ког­да-то рас­п­рос­т­ра­нен­ных те­орий, что мыс­ля­щие су­щес­т­ва мо­гут быть лю­бо­го ви­да, са­мо­го раз­но­об­раз­но­го стро­ения. Пе­ре­жит­ки ре­ли­ги­оз­ных су­еве­рий зас­тав­ля­ли да­же серь­ез­ных уче­ных не­об­ду­ман­но до­пус­кать, что мыс­ля­щий мозг мо­жет раз­ви­вать­ся в лю­бом те­ле, как преж­де ве­ри­ли в бо­гов, яв­ляв­ших­ся в лю­бом об­ли­ке. На са­мом де­ле об­лик че­ло­ве­ка, един­с­т­вен­но­го на Зем­ле су­щес­т­ва с мыс­ля­щим моз­гом, не был, ко­неч­но, слу­ча­ен и от­ве­чал на­иболь­шей раз­нос­то­рон­нос­ти прис­по­соб­ле­ния та­ко­го жи­вот­но­го, его воз­мож­нос­ти нес­ти гро­мад­ную наг­руз­ку моз­га и чрез­вы­чай­ной ак­тив­нос­ти нер­в­ной сис­те­мы. Наше по­ня­тие че­ло­ве­чес­кой кра­со­ты и кра­со­ты во­об­ще ро­ди­лось из ты­ся­че­лет­не­го опы­та – бес­соз­на­тель­но­го вос­п­ри­ятия кон­с­т­рук­тив­ной це­ле­со­об­раз­нос­ти и со­вер­шен­с­т­ва прис­по­соб­лен­нос­ти к то­му или дру­го­му дей­с­т­вию. Вот по­че­му кра­си­вы и мо­гу­чи ма­ши­ны, и мор­с­кие вол­ны, и де­ревья, и ло­ша­ди, хо­тя все это рез­ко от­ли­ча­ет­ся от че­ло­ве­чес­ко­го об­ли­ка. А сам че­ло­век еще в жи­вот­ном сос­то­янии бла­го­да­ря раз­ви­тию моз­га из­ба­вил­ся от не­об­хо­ди­мос­ти уз­кой спе­ци­али­за­ции, прис­по­соб­ле­ния толь­ко к од­но­му об­ра­зу жиз­ни, как свой­с­т­вен­но боль­шин­с­т­ву жи­вот­ных. Ноги че­ло­ве­ка не го­дят­ся для бес­п­ре­рыв­но­го бе­га на твер­дой, тем бо­лее на вяз­кой поч­ве и, од­на­ко, мо­гут ему обес­пе­чить дли­тель­ное и быс­т­рое пе­ред­ви­же­ние, по­мо­га­ют взби­рать­ся на де­ревья и ла­зить по ска­лам. А ру­ка че­ло­ве­ка – на­ибо­лее уни­вер­саль­ный ор­ган, она мо­жет вы­пол­нять мил­ли­оны дел, и, соб­с­т­вен­но, она вы­ве­ла пер­во­быт­но­го зве­ря в лю­ди. Человек еще на ран­них ста­ди­ях сво­его фор­ми­ро­ва­ния раз­вил­ся как уни­вер­саль­ный ор­га­низм, прис­по­соб­лен­ный к раз­но­об­раз­ным ус­ло­ви­ям. С даль­ней­шим пе­ре­хо­дом к об­щес­т­вен­ной жиз­ни эта мно­гог­ран­ность че­ло­ве­чес­ко­го ор­га­низ­ма ста­ла еще боль­ше, еще раз­но­об­раз­нее, как и его де­ятель­ность. И кра­со­та че­ло­ве­ка в срав­не­нии со все­ми дру­ги­ми на­ибо­лее це­ле­со­об­раз­но ус­т­ро­ен­ны­ми жи­вот­ны­ми – это, кро­ме со­вер­шен­с­т­ва, еще и уни­вер­саль­ность наз­на­че­ния, уси­лен­ная и от­то­чен­ная ум­с­т­вен­ной де­ятель­нос­тью, ду­хов­ным вос­пи­та­ни­ем.

- Мыслящее су­щес­т­во из дру­го­го ми­ра, ес­ли оно дос­тиг­ло кос­мо­са, так­же вы­со­ко со­вер­шен­но, уни­вер­саль­но, то есть прек­рас­но! Ни­ка­ких мыс­ля­щих чу­до­вищ, че­ло­ве­ко-гри­бов, лю­дей-ось­ми­но­гов не дол­ж­но быть! Не знаю, как это выг­ля­дит в дей­с­т­ви­тель­нос­ти, встре­тим­ся ли мы со сход­с­т­вом фор­мы или кра­со­той в ка­ком-то дру­гом от­но­ше­нии, но это не­из­беж­но! – за­кон­чи­ла свое выс­туп­ле­ние Аф­ра Де­ви.

Я лин­г­вист-лю­би­тель и изу­чал про­цесс ста­нов­ле­ния пер­во­го ми­ро­во­го язы­ка. Ан­г­лий­с­кий язык – один из на­ибо­лее рас­п­рос­т­ра­нен­ных в прош­лом. Пи­са­тель от­ра­зил, как в зер­ка­ле, не­ле­пую ве­ру в не­зыб­ле­мость, вер­нее, бес­ко­неч­ную дли­тель­ность об­щес­т­вен­ных форм. За­мед­лен­ное раз­ви­тие ан­тич­но­го ра­бов­ла­дель­чес­ко­го ми­ра или эпо­хи фе­ода­лиз­ма, вы­нуж­ден­ное дол­го­тер­пе­ние древ­них на­ро­дов бы­ли оши­боч­но при­ня­ты за ста­биль­ность во­об­ще всех форм об­щес­т­вен­ных от­но­ше­ний: язы­ков, ре­ли­гий и, на­ко­нец, пос­лед­не­го сти­хий­но­го об­щес­т­ва, ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го. Опас­ное об­щес­т­вен­ное не­рав­но­ве­сие кон­ца ка­пи­та­лиз­ма счи­та­лось не­из­мен­ным. Ан­г­лий­с­кий язык уже тог­да был ар­ха­ичес­ким пе­ре­жит­ком, по­то­му что в нем бы­ло фак­ти­чес­ки два язы­ка – пись­мен­ный и фо­не­ти­чес­кий, и он пол­нос­тью неп­ри­го­ден для пе­ре­вод­ных ма­шин. Уди­ви­тель­но, как ав­тор не со­об­ра­зил, что язык ме­ня­ет­ся тем силь­нее и ско­рее, чем быс­т­рее идет из­ме­не­ние че­ло­ве­чес­ких от­но­ше­ний и пред­с­тав­ле­ний о ми­ре! По­лу­за­бы­тый древ­ний язык сан­с­к­рит ока­зал­ся пос­т­ро­ен­ным на­ибо­лее ло­ги­чес­ки и по­то­му стал ос­но­вой язы­ка-пос­ред­ни­ка для пе­ре­вод­ных ма­шин. Прош­ло нем­но­го вре­ме­ни, и из язы­ка-пос­ред­ни­ка сфор­ми­ро­вал­ся пер­вый ми­ро­вой язык на­шей пла­не­ты, с тех пор еще пре­тер­пев­ший мно­го из­ме­не­ний. За­пад­ные язы­ки ока­за­лись не­дол­го­веч­ны­ми. Еще мень­ше про­жи­ли взя­тые от ре­ли­ги­оз­ных пре­да­ний, из сов­сем чуж­дых и дав­но умер­ших язы­ков име­на лю­дей.

- Яс Тин за­ме­тил са­мое глав­ное, – всту­пил в раз­го­вор Мут Анг. – Страш­нее, чем на­уч­ное нез­на­ние или не­вер­ная ме­то­ди­ка, – кос­ность, упор­с­т­во в за­щи­те тех форм об­щес­т­вен­но­го ус­т­рой­с­т­ва, ко­то­рые со­вер­шен­но оче­вид­но не оп­рав­да­ли се­бя да­же в гла­зах сов­ре­мен­ни­ков. В ос­но­ве этой кос­нос­ти, за ис­к­лю­че­ни­ем ме­нее час­тых слу­ча­ев прос­то­го не­ве­жес­т­ва, ле­жа­ла, ко­неч­но, лич­ная за­ин­те­ре­со­ван­ность в сох­ра­не­нии то­го об­щес­т­вен­но­го строя, при ко­то­ром этим за­щит­ни­кам жи­лось луч­ше, чем боль­шин­с­т­ву лю­дей. А ес­ли так, то что за де­ло бы­ло им до че­ло­ве­чес­т­ва, до судь­бы всей пла­не­ты, ее энер­ге­ти­чес­ких за­па­сов, здо­ровья ее оби­та­те­лей!

Неразумное рас­хо­до­ва­ние за­па­сов го­рю­чих ис­ко­па­емых, ле­сов, ис­то­ще­ние рек и почв, опас­ней­шие опы­ты по соз­да­нию убий­с­т­вен­ных ви­дов атом­но­го ору­жия – все это, вмес­те взя­тое, оп­ре­де­ля­ло дей­с­т­вия и ми­ро­воз­зре­ние тех, кто ста­рал­ся во что бы то ни ста­ло сох­ра­нить от­жив­шее и ухо­дя­щее в прош­лое, при­чи­няя стра­да­ния и вну­шая страх боль­шин­с­т­ву лю­дей. Имен­но здесь за­рож­да­лось и про­рас­та­ло ядо­ви­тое се­мя ис­к­лю­чи­тель­ных при­ви­ле­гий, вы­ду­мок о пре­вос­ход­с­т­ве од­ной груп­пы, клас­са или ра­сы лю­дей над дру­ги­ми, оп­рав­да­ние на­си­лия и войн – все то, что по­лу­чи­ло в дав­ние вре­ме­на наз­ва­ние фа­шиз­ма. Им обыч­но за­кан­чи­ва­лись на­ци­она­лис­ти­чес­кие рас­п­ри. Привилегированная груп­па не­из­беж­но бу­дет тор­мо­зить раз­ви­тие, ста­ра­ясь, что­бы для нее ос­та­ва­лось все по-преж­не­му, а уни­жен­ная часть об­щес­т­ва бу­дет вес­ти борь­бу про­тив это­го тор­мо­же­ния и за соб­с­т­вен­ные при­ви­ле­гии. Чем силь­нее бы­ло дав­ле­ние при­ви­ле­ги­ро­ван­ной груп­пы, тем силь­нее ста­но­ви­лось соп­ро­тив­ле­ние, жес­т­че фор­мы борь­бы, и раз­ви­ва­лась обо­юд­ная жес­то­кость, и, сле­до­ва­тель­но, дег­ра­ди­ро­ва­ло мо­раль­ное сос­то­яние лю­дей. Пе­ре­не­си­те это с борь­бы клас­сов в од­ной стра­не на борь­бу при­ви­ле­ги­ро­ван­ных и уг­не­тен­ных стран меж­ду со­бою. Вспом­ни­те из ис­то­рии борь­бу меж­ду стра­на­ми но­во­го, со­ци­алис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва и ста­ро­го, ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го, и вы пой­ме­те при­чи­ну рож­де­ния во­ен­ной иде­оло­гии, про­па­ган­ды не­из­беж­нос­ти войн, их веч­нос­ти и кос­ми­чес­ком рас­п­рос­т­ра­не­нии. Я ви­жу здесь сер­д­це зла, ту змею, ко­то­рая, как ее ни прячь, обя­за­тель­но уку­сит, по­то­му что не ку­сать она не мо­жет. Пом­ни­те, ка­ким не­доб­рым крас­но-жел­тым све­том го­ре­ла звез­да, ми­мо ко­то­рой мы нап­ра­ви­лись к на­шей це­ли…

- Сердце Змеи! – вос­к­лик­ну­ла Тай­на.

- Сердце Змеи! И сер­д­це ли­те­ра­ту­ры за­щит­ни­ков ста­ро­го об­щес­т­ва, про­па­ган­ди­ро­вав­шей не­из­беж­ность вой­ны и ка­пи­та­лиз­ма, – это сер­д­це ядо­ви­то­го прес­мы­ка­юще­го­ся.

- Следовательно, на­ши опа­се­ния – то­же от­го­лос­ки зме­ино­го сер­д­ца, еще ос­тав­ши­еся от древ­них! – серь­ез­но и пе­чаль­но ска­зал Ка­ри. – Но я, на­вер­но, са­мый зме­иный че­ло­век из всех нас, по­то­му что у ме­ня еще есть опа­се­ния… сом­не­ния, как там их наз­вать.

- Кари! – с уко­ром вос­к­лик­ну­ла Тай­на.

Но тот уп­ря­мо про­дол­жал:

- Командир хо­ро­шо го­во­рил нам о смер­т­ных кри­зи­сах выс­ших ци­ви­ли­за­ций. Все мы зна­ем по­гиб­шие пла­не­ты, где жизнь унич­то­же­на из-за то­го, что лю­ди на них не ус­пе­ли спра­вить­ся с во­ен­ной атом­ной опас­нос­тью, соз­дать но­вое об­щес­т­во по на­уч­ным за­ко­нам и нав­сег­да по­ло­жить ко­нец жаж­де ис­т­реб­ле­ния, выр­вать это зме­иное сер­д­це! Зна­ем, что на­ша пла­не­та ед­ва ус­пе­ла из­бе­жать по­доб­ной учас­ти. Не по­явись в Рос­сии пер­вое со­ци­алис­ти­чес­кое го­су­дар­с­т­во, по­ло­жив­шее на­ча­ло ве­ли­ким из­ме­не­ни­ям в жиз­ни пла­не­ты, рас­ц­вел бы фа­шизм, и с ним – убий­с­т­вен­ные ядер­ные вой­ны! Но ес­ли они там, – мо­ло­дой ас­т­ро­на­ви­га­тор по­ка­зал в сто­ро­ну, с ко­то­рой ожи­дал­ся чу­жой звез­до­лет, – ес­ли они еще не прош­ли опас­но­го пи­ка?

- Исключено, Ка­ри, – спо­кой­но от­ве­тил Мут Анг. – Воз­мож­на не­кая ана­ло­гия в ста­нов­ле­нии выс­ших форм жиз­ни и выс­ших форм об­щес­т­ва. Че­ло­век мог раз­ви­вать­ся лишь в срав­ни­тель­но ста­биль­ных, дол­го су­щес­т­ву­ющих бла­гоп­ри­ят­ных ус­ло­ви­ях ок­ру­жа­ющей при­ро­ды. Это не зна­чит, что из­ме­не­ния сов­сем от­сут­с­т­во­ва­ли, на­обо­рот – они бы­ли да­же до­воль­но рез­кие, но лишь в от­но­ше­нии че­ло­ве­ка, а не при­ро­ды в це­лом. Ка­тас­т­ро­фы, боль­шие пот­ря­се­ния и из­ме­не­ния не поз­во­ли­ли бы раз­вить­ся выс­ше­му мыс­ля­ще­му су­щес­т­ву. Так и выс­шая фор­ма об­щес­т­ва, ко­то­рая смог­ла по­бе­дить кос­мос, стро­ить звез­до­ле­ты, про­ник­нуть в без­дон­ные глу­би­ны прос­т­ран­с­т­ва, смог­ла все это дать толь­ко пос­ле всеп­ла­нет­ной ста­би­ли­за­ции ус­ло­вий жиз­ни че­ло­ве­чес­т­ва и, уж ко­неч­но, без ка­тас­т­ро­фи­чес­ких войн ка­пи­та­лиз­ма… Нет, те, что идут нам нав­с­т­ре­чу, то­же прош­ли кри­ти­чес­кую точ­ку, то­же стра­да­ли и гиб­ли, по­ка не пос­т­ро­или нас­то­ящее, муд­рое об­щес­т­во!

- Мне ка­жет­ся, есть ка­кая-то сти­хий­ная муд­рость в ис­то­ри­ях ци­ви­ли­за­ций раз­ных пла­нет, – ска­зал с за­го­рев­ши­ми­ся гла­за­ми Тэй Эрон. – Че­ло­ве­чес­т­во не мо­жет по­ко­рить кос­мос, по­ка не дос­тиг­нет выс­шей жиз­ни, без войн, с вы­со­кой от­вет­с­т­вен­нос­тью каж­до­го че­ло­ве­ка за всех сво­их соб­рать­ев!

- Совершив подъ­ем на выс­шую сту­пень ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва, че­ло­ве­чес­т­во об­ре­ло кос­ми­чес­кую си­лу, и оно мог­ло об­рес­ти ее толь­ко этим пу­тем, дру­го­го не да­но! – вос­к­лик­нул Ка­ри. – И не да­но ни­ка­ко­му дру­го­му че­ло­ве­чес­т­ву, ес­ли так на­зы­вать выс­шие фор­мы ор­га­ни­зо­ван­ной, мыс­ля­щей жиз­ни.

Знания, ос­во­бо­див­шие че­ло­ве­ка сна­ча­ла от влас­ти ди­кой при­ро­ды, за­тем от про­из­во­ла ди­ко­го об­щес­т­вен­но­го строя, бо­лез­ней и преж­дев­ре­мен­ной ста­рос­ти, под­няв­шие лю­дей к без­дон­ным вы­со­там кос­мо­са.
Может быть, толь­ко те­перь ас­т­ро­лет­чи­ки пол­нос­тью, всем су­щес­т­вом по­ня­ли, что са­мое важ­ное во всех по­ис­ках, стрем­ле­ни­ях, меч­тах и борь­бе – это че­ло­век. Для лю­бой ци­ви­ли­за­ции, лю­бой звез­ды, це­лой га­лак­ти­ки и всей бес­ко­неч­ной Все­лен­ной глав­ное – это че­ло­век, его ум, чув­с­т­ва, си­ла, кра­со­та, его жизнь! В счас­тье, сох­ра­не­нии, раз­ви­тии че­ло­ве­ка – глав­ная за­да­ча не­объ­ят­но­го бу­ду­ще­го пос­ле по­бе­ды над Сер­д­цем Змеи, пос­ле бе­зум­ной, не­ве­жес­т­вен­ной и злоб­ной рас­то­чи­тель­нос­ти жиз­нен­ной энер­гии в низ­ко­ор­га­ни­зо­ван­ных че­ло­ве­чес­ких об­щес­т­вах. Человек – это един­с­т­вен­ная си­ла в кос­мо­се, мо­гу­щая дей­с­т­во­вать ра­зум­но и, пре­одо­ле­вая са­мые чу­до­вищ­ные пре­пят­с­т­вия, ид­ти к це­ле­со­об­раз­но­му и всес­то­рон­не­му пе­ре­ус­т­рой­с­т­ву ми­ра, то есть к кра­со­те ос­мыс­лен­ной и мо­гу­чей жиз­ни, пол­ной щед­рых и яр­ких чувств.
ИЗ КНИГИ "ЛЕЗВИЕ БРИТВЫ"
Все быс­т­рее на­рас­та­ет поз­на­ние в сов­ре­мен­ном ми­ре. Об­ри­со­вы­ва­ет­ся точ­ней­шая вза­имос­вязь, обус­лов­лен­ность ка­жу­щих­ся раз­лич­ны­ми яв­ле­ний ми­ра и жиз­ни. Все­об­щее пе­реп­ле­те­ние от­да­лен­ных слу­чай­нос­тей, вы­рас­та­ющее в не­об­хо­ди­мость, то есть в за­ко­ны при­ро­ды, по­жа­луй, са­мое важ­ное проз­ре­ние сов­ре­мен­но­го че­ло­ве­ка. И в че­ло­ве­чес­ком су­щес­т­во­ва­нии не­за­мет­ные сов­па­де­ния, дав­но на­ме­тив­ши­еся сцеп­ле­ния об­с­то­ятельств, тон­кие ни­ти, со­еди­ня­ющие те или дру­гие слу­чай­нос­ти, вы­рас­та­ют в нак­реп­ко спа­ян­ную ло­ги­чес­кую цепь, вле­ку­щую за со­бой по­пав­шие в ее ор­би­ту че­ло­ве­чес­кие жиз­ни. Мы, не зная дос­та­точ­но глу­бо­ко при­чин­ную связь, не по­ни­мая ис­тин­ных мо­ти­вов, на­зы­ва­ем это судь­бой. Если прос­ле­дить всю цепь, а за­тем рас­пу­тать на­чаль­ные ее ни­ти, мож­но прий­ти к не­ко­ему от­п­рав­но­му мо­мен­ту, пос­лу­жив­ше­му как бы спус­ко­вым крюч­ком или за­мы­ка­ющей кноп­кой. От­сю­да на­чи­на­ет­ся дол­гий ряд со­бы­тий, не­из­беж­но дол­жен­с­т­ву­ющих сбли­зить со­вер­шен­но чу­жих лю­дей, жи­ву­щих в раз­ных мес­тах на­шей пла­не­ты, и зас­та­вить их дей­с­т­во­вать сов­мес­т­но, враж­дуя или дру­жа, лю­бя или не­на­ви­дя, в об­щих ис­ка­ни­ях од­ной и той же це­ли.

- Есть ве­щи, ко­то­ры­ми нель­зя за­ни­мать­ся, по­ка не бу­дет луч­ше ус­т­ро­ено об­щес­т­во на всей на­шей пла­не­те, – и уче­ным сле­ду­ет ду­мать об этом.

Каждому ста­ло яс­но, что на­ука по­мо­жет обес­пе­чить бу­ду­щее его де­тей, соз­даст все нуж­ное для то­го, что­бы про­кор­мить, одеть и пре­дох­ра­нить от бо­лез­ней всю мас­су рас­ту­ще­го на­се­ле­ния. Ста­ло оче­вид­но, что мы дол­ж­ны стро­ить бу­ду­щее по за­ко­нам на­уки, ина­че…
Если уп­рос­тить оп­ре­де­ле­ние, ко­то­рое на са­мом де­ле го­раз­до слож­нее, как и во­об­ще все в ми­ре, то на­до ска­зать преж­де все­го, что кра­со­та су­щес­т­ву­ет как объ­ек­тив­ная ре­аль­ность, а не соз­да­ет­ся в мыс­лях и чув­с­т­вах че­ло­ве­ка. По­ра от­ре­шить­ся от иде­ализ­ма, скры­то­го и яв­но­го, в ис­кус­стве и его те­ории. По­ра пе­ре­вес­ти по­ня­тия ис­кус­ства на об­ще­дос­туп­ный язык зна­ния и поль­зо­вать­ся на­уч­ны­ми оп­ре­де­ле­ни­ями. Го­во­ря этим об­щим язы­ком, кра­со­та – это на­ивыс­шая сте­пень це­ле­со­об­раз­нос­ти, сте­пень гар­мо­ни­чес­ко­го со­от­вет­с­т­вия и со­че­та­ния про­ти­во­ре­чи­вых эле­мен­тов во вся­ком ус­т­рой­с­т­ве, во вся­кой ве­щи, вся­ком ор­га­низ­ме. А вос­п­ри­ятие кра­со­ты нель­зя ни­как ина­че се­бе пред­с­та­вить, как ин­с­тин­к­тив­ное. Ина­че го­во­ря, зак­ре­пив­ше­еся в под­соз­на­тель­ной па­мя­ти че­ло­ве­ка бла­го­да­ря мил­ли­ар­дам по­ко­ле­ний с их бес­соз­на­тель­ным опы­том и ты­ся­чам по­ко­ле­ний – с опы­том осоз­на­ва­емым. По­это­му каж­дая кра­си­вая ли­ния, фор­ма, со­че­та­ние – это це­ле­со­об­раз­ное ре­ше­ние, вы­ра­бо­тан­ное при­ро­дой за мил­ли­оны лет ес­тес­т­вен­но­го от­бо­ра или най­ден­ное че­ло­ве­ком в его по­ис­ках прек­рас­но­го, то есть на­ибо­лее пра­виль­но­го для дан­ной ве­щи. Кра­со­та и есть та вы­рав­ни­ва­ющая ха­ос об­щая за­ко­но­мер­ность, ве­ли­кая се­ре­ди­на в це­ле­со­об­раз­ной уни­вер­саль­нос­ти, всес­то­рон­не прив­ле­ка­тель­ная, как ста­туя. Нетрудно, зная ма­те­ри­алис­ти­чес­кую ди­алек­ти­ку, уви­деть, что кра­со­та – это пра­виль­ная ли­ния в един­с­т­ве и борь­бе про­ти­во­по­лож­нос­тей, та са­мая се­ре­ди­на меж­ду дву­мя сто­ро­на­ми вся­ко­го яв­ле­ния, вся­кой ве­щи, ко­то­рую ви­де­ли еще древ­ние гре­ки и наз­ва­ли арис­тон – на­илуч­шим, счи­тая си­но­ни­мом это­го сло­ва ме­ру, точ­нее – чув­с­т­во ме­ры. Я пред­с­тав­ляю се­бе эту ме­ру чем-то край­не тон­ким – лез­ви­ем брит­вы, по­то­му что най­ти ее, осу­щес­т­вить, соб­люс­ти не­ред­ко так же труд­но, как прой­ти по лез­вию брит­вы, поч­ти не ви­ди­мо­му из-за чрез­вы­чай­ной ос­т­ро­ты. Но это уже дру­гой воп­рос. Глав­ное, что я хо­тел ска­зать, это то, что су­щес­т­ву­ет объ­ек­тив­ная ре­аль­ность, вос­п­ри­ни­ма­емая на­ми как бе­зус­лов­ная кра­со­та. Вос­п­ри­ни­ма­емая каж­дым, без раз­ли­чия по­ла, воз­рас­та и про­фес­сии, об­ра­зо­ва­тель­но­го цен­за и то­му по­доб­ных ус­лов­ных де­ле­ний лю­дей. Есть и дру­гая кра­со­та – это уже лич­ные вку­сы каж­до­го. Мне ка­жет­ся, что вы, ху­дож­ни­ки, боль­ше все­го на­де­етесь имен­но на эту кра­со­ту вто­ро­го ро­да, пы­та­ясь вы­да­вать ее, воль­но или не­воль­но, за ту под­лин­ную кра­со­ту, ко­то­рая, соб­с­т­вен­но, и дол­ж­на быть целью нас­то­яще­го ху­дож­ни­ка. Тот, кто вла­де­ет ею, ста­но­вит­ся клас­си­ком, ге­ни­ем или как там еще зо­вут по­доб­ных лю­дей. Он бли­зок и по­ня­тен всем и каж­до­му, он дей­с­т­ви­тель­но яв­ля­ет­ся со­би­ра­те­лем кра­со­ты, ис­пол­няя са­мую ве­ли­кую за­да­чу че­ло­ве­чес­т­ва пос­ле то­го, как оно на­кор­м­ле­но, оде­то и вы­ле­че­но… да­же, и на­рав­не с эти­ми пер­вы­ми за­да­ча­ми! Тай­на кра­со­ты ле­жит в са­мой глу­би­не на­ше­го су­щес­т­ва, и по­то­му для ее раз­гад­ки нуж­на би­оло­ги­чес­кая ос­но­ва пси­хо­ло­гии – пси­хо­фи­зи­оло­гия.
Мы за­по­ми­на­ем пре­иму­щес­т­вен­но хо­ро­шее, яр­кое, силь­ное, а длин­ные кус­ки нез­на­ча­щей жиз­ни то­нут в оди­на­ко­вой че­ре­де дней. Всег­да и вез­де с ос­то­рож­нос­тью от­но­си­тесь к вос­по­ми­на­ни­ям лю­дей стар­ше­го по­ко­ле­ния. Они вов­се не ду­ма­ют об­ма­ны­вать се­бя и дру­гих, но са­ми ви­дят вмес­то про­шед­шей жиз­ни ми­раж отоб­ран­ных па­мятью ощу­ще­ний и об­ра­зов, ок­ра­шен­ных вдо­ба­вок тос­к­ли­вым со­жа­ле­ни­ем о днях вы­нос­ли­вой и здо­ро­вой мо­ло­дос­ти, быс­т­ро от­ды­ха­ющей, креп­ко спя­щей. И по­ла­га­ющей, что так бу­дет всег­да, что ес­тес­т­вен­ный ко­нец все­го жи­во­го ее или не ка­са­ет­ся, или скрыт в не­ве­до­мой да­ли. В об­щем, по­лу­ча­ет­ся, как в ли­те­ра­тур­ном про­из­ве­де­нии. Жизнь как буд­то и нас­то­ящая, ре­аль­ная, но в то же вре­мя кон­цен­т­ри­ро­ван­ная – боль­шие пе­ре­жи­ва­ния и впе­чат­ле­ния зас­ло­ня­ют со­бой мед­лен­ные тос­к­ли­вые дни с их мел­ки­ми ра­зо­ча­ро­ва­ни­ями.
Мозг че­ло­ве­ка – ко­лос­саль­ная над­с­т­рой­ка, пог­ру­жен­ная в при­ро­ду мил­ли­ар­да­ми щу­па­лец, от­ра­жа­ющая всю слож­ней­шую не­об­хо­ди­мость при­ро­ды и по­то­му об­ла­да­ющая мно­гос­то­рон­нос­тью кос­мо­са. Че­ло­век – та же все­лен­ная, глу­бо­кая, та­ин­с­т­вен­ная, не­ис­чер­па­емая. Са­мое глав­ное – это най­ти в че­ло­ве­ке все, что ему нуж­но те­перь же, не от­к­ла­ды­вая это­го на сот­ни лет в бу­ду­щее и не апел­ли­руя к выс­шим су­щес­т­вам из кос­мо­са, все рав­но под ви­дом ли ас­т­ро­нав­тов с дру­гих звезд или бо­гов.
Все де­ло в том, что мы, лю­ди ви­да са­пи­енс, бе­зус­лов­ные сес­т­ры и братья по са­мо­му нас­то­яще­му род­с­т­ву. Все­го пять­де­сят ты­ся­че­ле­тий на­зад нас бы­ла лишь гор­с­точ­ка, и эта гор­с­точ­ка по­ро­ди­ла все ве­ли­кое раз­но­об­ра­зие на­ро­дов, пле­мен, язы­ков, иног­да во­об­ра­жав­ших се­бя един­с­т­вен­ны­ми, из­б­ран­ны­ми пред­с­та­ви­те­ля­ми ро­да че­ло­ве­чес­ко­го.

- В про­цес­се эво­лю­ции че­ло­век под­вер­гал­ся су­ро­вым ис­пы­та­ни­ям и вы­шел из них по­бе­ди­те­лем. Но вто­рая, обо­рот­ная, сто­ро­на этой по­бе­ды в том, что его ор­га­низм рас­счи­тан на ис­пы­та­ния и боль­шие наг­руз­ки. Он нуж­да­ет­ся в них, и ес­ли мы не бу­дем зас­тав­лять его ра­бо­тать, да­же ког­да это не тре­бу­ет­ся го­род­с­кой жиз­нью, а так­же не бу­дем ус­та­нав­ли­вать ему пе­ри­ода­ми ог­ра­ни­че­ние в пи­ще, не­из­беж­ны не­по­лад­ки и пря­мые за­бо­ле­ва­ния. Ес­ли вы унас­ле­до­ва­ли от пред­ков, жив­ших здо­ро­вой и су­ро­вой жиз­нью, от­лич­ный ор­га­низм, он не­из­беж­но ис­пор­тит­ся у ва­ших де­тей или вну­ков, ко­ли не за­бо­тить­ся о его нор­маль­ной де­ятель­нос­ти. А это зна­чит – ра­бо­та, в том чис­ле и фи­зи­чес­кая, спорт, пи­ще­вой ре­жим. Ком­пен­са­ция за это – кра­со­та и здо­ровье, раз­ве ма­ло? Прак­ти­чес­ки каж­дый мо­жет до­бить­ся, что­бы его те­ло ста­ло кра­си­вым, так плас­тич­но ис­п­рав­ля­ют­ся на­ши не­дос­тат­ки, ес­ли они еще нег­лу­бо­ки и ес­ли мы сво­ев­ре­мен­но по­за­бо­тим­ся о них.

Мы ав­то­ма­ти­чес­ки ут­ри­ру­ем то, что нам не нра­вит­ся, но ма­ло кто это по­ни­ма­ет. Ина­че мень­ше бы­ло бы вни­ма­ния то­му ху­до­му, что го­во­рят про лю­дей. Не знаю, за­ме­ча­ли ли вы, что пло­хое мне­ние всег­да пред­с­тав­ля­ет­ся нам ве­со­мее хо­ро­ше­го, хо­тя бы к то­му не бы­ло ни ма­лей­ше­го ос­но­ва­ния. В ос­но­ве это­го ле­жит тот же пси­хо­ло­ги­чес­кий эф­фект, ко­то­рый зас­тав­ля­ет нас пу­гать­ся не­ожи­дан­но­го зву­ка: опа­се­ние и нас­то­ро­жен­ность зве­ря в ди­ком ми­ре или ин­ди­ви­ду­алис­та-соб­с­т­вен­ни­ка в ци­ви­ли­зо­ван­ном.

- Христианство пол­нос­тью взя­ло из древ­не­ев­рей­с­кой ре­ли­гии уче­ние о гре­хе и не­чис­то­те жен­щи­ны. От­ку­да оно взя­лось у древ­них ев­ре­ев – са­мо­го ар­ха­ичес­ко­го на­ро­да на пла­не­те, пе­ре­жив­ше­го всех ос­таль­ных сво­их сов­ре­мен­ни­ков, кро­ме раз­ве ки­тай­цев, – это нет­руд­но ус­та­но­вить, ес­ли по­ду­мать о бы­то­вых ус­ло­ви­ях их жиз­ни на краю пус­ты­ни, под еже­час­ной уг­ро­зой на­па­де­ния со­се­дей. Но сей­час не об этом речь. Де­ло в том, что эти мо­раль­ные прин­ци­пы вош­ли пол­нос­тью в хрис­ти­ан­с­кую ре­ли­гию и за­тем проч­но ус­во­ились цер­ковью. Ос­но­ва­тель рим­с­кой цер­к­ви апос­тол Па­вел, с сов­ре­мен­ной точ­ки зре­ния – яв­ный па­ра­но­ик с ус­той­чи­вы­ми гал­лю­ци­на­ци­ями, осо­бен­но кру­то ут­вер­дил ан­ти­жен­с­кую ли­нию цер­к­ви.

Церковь к кон­цу сред­не­ве­ковья раз­рос­лась в мощ­ную ор­га­ни­за­цию с ши­ро­кой и не­ог­ра­ни­чен­ной влас­тью, и по за­ко­нам ди­алек­ти­чес­ко­го раз­ви­тия зер­на оши­бок, по­се­ян­ных при ее ос­но­ва­нии, раз­рос­лись до не­из­беж­но­го про­ти­во­ре­чия с са­мим су­щес­т­вом хрис­ти­ан­с­кой ре­ли­гии – до чу­до­вищ­но­го по кро­во­жад­нос­ти и жес­то­кос­ти прес­ле­до­ва­ния ведьм, а за­од­но и вся­ко­го сво­бо­до­мыс­лия, на ве­ка от­б­ро­сив­ше­го на­зад че­ло­ве­чес­т­во – вер­нее, на­шу ев­ро­пей­с­кую ци­ви­ли­за­цию – и пос­та­вив­ше­го Ев­ро­пу на грань пол­но­го эко­но­ми­чес­ко­го кра­ха. Ес­ли бы не по­дос­пе­ло ог­раб­ле­ние Азии и Аф­ри­ки, то вряд ли Ев­ро­па вы­дер­жа­ла бы та­кой крах сво­ей куль­ту­ры и вос­пи­та­ния. Дош­ло до то­го, что кра­си­вые жен­щи­ны в Гер­ма­нии, Ис­па­нии и дру­гих стра­нах ста­ли ред­кос­тью!
Церковь не спра­ви­лась со взя­той на се­бя ролью мо­раль­но­го вос­пи­та­те­ля че­ло­ве­чес­т­ва. Са­ма ор­га­ни­за­ция цер­к­ви ста­ла смер­тель­но опас­на для нор­маль­но­го раз­ви­тия куль­ту­ры. Ко­неч­но, ее мо­гу­щес­т­во да­же на За­па­де сей­час очень ос­лаб­ло. Но и рим­с­кая цер­ковь, и про­тес­тан­ты, и лю­те­ра­не – все по­ка­за­ли се­бя в сред­не­ве­ковье оди­на­ко­во, что еще раз под­т­вер­ж­да­ет: в са­мой ос­но­ве хрис­ти­ан­с­кой цер­к­ви ко­ре­нят­ся ги­бель­ные се­ме­на не­тер­пи­мос­ти, мра­ко­бе­сия и ти­ра­нии, то есть фа­шиз­ма.
Считая, что с цер­ковью все по­кон­че­но и она уже ни­ког­да не бу­дет вли­ять на умы со­вет­с­ких лю­дей, мы пре­неб­рег­ли жи­ву­чес­тью ста­рых по­ня­тий и не пос­та­ра­лись тща­тель­но их ис­ко­ре­нить. То там, то сям под­ни­ма­ют го­ло­ву эти тай­ные, глу­бо­ко зап­ря­тан­ные в ду­шах пе­ре­жит­ки сред­не­ве­ковья.

- Нужна борь­ба, соз­на­тель­ная, ос­ве­щен­ная зна­ни­ем.

Получить луч­шее, соз­дать со­вер­шен­с­т­во при­ро­да мо­жет лишь че­рез бой, убий­с­т­во, смерть де­тей и сла­бых, то есть че­рез стра­да­ние, – на­ра­щи­вая его по ме­ре ус­лож­не­ния и усо­вер­шен­с­т­во­ва­ния жи­вых су­ществ. Это пер­вич­ный, из­на­чаль­ный прин­цип всей при­род­ной ис­то­ри­чес­кой эво­лю­ции, и он из­на­чаль­но по­ро­чен. По­это­му по­ня­тие о пер­во­род­ном гре­хе, из­д­рев­ле об­ру­шен­ное на жен­щи­ну, дол­ж­но быть пе­ре­не­се­но на не­лад­ную кон­с­т­рук­цию ми­ра и жиз­ни, и, ес­ли бы был соз­да­тель все­го су­ще­го, тог­да это – его грех. Ибо мыс­ля­ще­му су­щес­т­ву нель­зя бы­ло не по­ду­мать об об­лег­че­нии стра­да­ния, а не уве­ли­че­нии его, ка­кая бы цель ни ста­ви­лась, по­то­му что все це­ли – нич­то пе­ред мил­ли­ар­дом лет стра­данья.
А ведь для ком­му­низ­ма са­мое глав­ное – че­ло­век и, сле­до­ва­тель­но, все от­но­ся­ще­еся к не­му. Тех­ни­ка – что она без лю­дей: звез­до­лет с ав­то­ма­ти­чес­ким уп­рав­ле­ни­ем мо­жет вес­ти и ди­кий в дру­гих от­но­ше­ни­ях че­ло­век. Ле­та­ли же фа­шис­т­с­кие не­го­дяи на са­мых слож­ных са­мо­ле­тах, и не так уж пло­хо ле­та­ли!
Мы слиш­ком но­сим­ся с опа­се­ни­ями пе­рег­ру­зить мозг. Пус­тое, мозг спо­со­бен ус­во­ить не­по­мер­но боль­ше то­го, что мы ему да­ем. На­до толь­ко уметь учить, а ем­кость моз­га та­ко­ва, что она вмес­тит не­ве­ро­ят­ное ко­ли­чес­т­во зна­ний. Сле­ду­ет ус­во­ить, что мож­но и на­до под­вер­гать и весь ор­га­низм пе­рег­руз­кам страш­ней­шей ра­бо­той, но толь­ко де­лать по­том дол­гие от­ды­хи. Так мы ус­т­ро­ены, та­ки­ми мы по­лу­чи­лись в дли­тель­ной эво­лю­ции, и с этим нель­зя не счи­тать­ся.

- Что идея пер­во­быт­но­го рая, про­ни­зы­ва­ющая все на­ши меч­ты, ре­ли­гию и да­же бо­лее серь­ез­ные на­уч­ные изыс­ка­ния… она, эта идея, и есть та пер­вич­ная ошиб­ка, ко­то­рую сде­лал че­ло­век ког­да-то в сво­ей ре­ли­гии и фи­ло­со­фии и упор­но про­дол­жа­ет цеп­лять­ся за нее. Уже пять ты­сяч лет, как мы, ев­ро­пей­цы, впи­ты­ва­ем из ев­рей­с­ких ре­ли­ги­оз­ных пре­да­ний сказ­ку о рае, ко­то­рый был дан че­ло­ве­ку бо­гом, дан так, ни за что, бес­п­лат­но… и по­том от­нят за гре­хо­па­де­ние с ма­терью все­го зла – жен­щи­ной! Это проч­но вош­ло в хрис­ти­ан­с­т­во, в про­по­ве­ди Рус­со, в не­мец­кую иде­алис­ти­чес­кую фи­ло­со­фию…

- А на са­мом де­ле?

- Никогда ни­ка­ко­го рая не бы­ло, всег­да бы­ла труд­ная и жес­то­кая борь­ба, где уми­ра­ли сла­бые и вы­жи­ва­ли силь­ные, по­то­му что в ми­ре ни­че­го не да­ет­ся и ни­ког­да не да­ва­лось да­ром. В при­ро­де или об­щес­т­ве – все рав­но. А ка­кой-то бе­зум­ный по­эт или жрец по­ро­дил ле­ген­ду о та­ком вре­ме­ни и мес­те, где все бы­ло пре­дос­тав­ле­но че­ло­ве­ку из­на­ча­ла без уси­лий, жертв и борь­бы с его сто­ро­ны, без вся­ких обя­за­тельств!

Разгромлены три фа­шис­т­с­ких го­су­дар­с­т­ва, а зре­ют но­вые, в дру­гом об­личье, под дру­ги­ми по­ли­ти­чес­ки­ми ло­зун­га­ми. Но вез­де од­но и то же: ка­кие-то гос­под­с­т­ву­ющие клас­сы, груп­пы, слои, как их там ни на­зы­вай­те, зах­ва­тив­шие пра­во по­дав­лять мне­ния и же­ла­ния всех ос­таль­ных, на­вя­зы­вать им под ви­дом за­ко­нов и по­ли­ти­чес­ких прог­рамм низ­кий уро­вень жиз­ни, чи­нить лю­бой про­из­вол…

- Там на ули­цах – бе­шен­с­т­во ав­то­мо­би­лей, и мне ка­жет­ся, что все они ды­шат зло­бой к пе­ше­хо­дам, а пе­ше­хо­ды злят­ся на них. В спеш­ке су­етят­ся тол­пы бе­зы­мен­ные и без­ли­кие, ог­ром­ные до­ма на­би­ты людь­ми, ску­чен­ны­ми в низ­ких душ­ных ком­на­тах, сог­нув­ши­ми­ся над сто­ла­ми и стан­ка­ми в мо­но­тон­ной и нуд­ной ра­бо­те. А ве­че­ром нач­нет­ся по­го­ня за раз­в­ле­че­ни­ями, раз­дас­т­ся гро­хот во­ющей и сту­ча­щей рит­ми­чес­кой му­зы­ки, приз­ра­ки ки­но, эк­ра­ны те­ле­ви­зо­ров, со­ча­щи­еся го­лу­бым ядом. И вы­пив­ка за вы­пив­кой, сот­ни ты­сяч лю­дей про­пи­та­ны ал­ко­го­лем, уме­ря­ющим нер­в­ный спазм не­тер­пе­ния, ожи­да­ния че­го-то луч­ше­го, что не при­хо­дит, да и не мо­жет прий­ти. И не­за­мет­но жизнь ухуд­ша­ет­ся и ни­ща­ет, че­ло­век, стре­мя­щий­ся к ус­пе­ху, ви­дит, что он об­ма­нут. Квар­ти­ра, ко­то­рую он ждал нес­коль­ко лет, ока­зы­ва­ет­ся де­ше­вой кле­туш­кой, за­ра­бо­ток по-преж­не­му не обес­пе­чи­ва­ет ис­пол­не­ния да­же скром­ных же­ла­ний, де­ти ста­но­вят­ся, не ра­дос­тью и опо­рой, а обу­зой и оби­дой. И тог­да пе­ред че­ло­ве­ком вста­ет ко­лос­саль­ный воп­ро­си­тель­ный знак – за­чем?

- И мы с ва­ми жи­вем в этих ог­ром­ных го­ро­дах!

- И зна­ете по­че­му?

- Нет!

- Что-то в са­мой ат­мос­фе­ре го­ро­да под­го­ня­ет нас и не да­ет за­ле­нить­ся, мо­жет быть, воз­мож­нос­ти, скры­тые в куль­тур­ных цен­нос­тях на­ше­го ми­ра, скон­цен­т­ри­ро­ван­ных, ра­зу­ме­ет­ся, толь­ко в боль­ших го­ро­дах.

- Видимо, вы пра­вы, но ме­ня, как во­ен­но­го, пу­га­ют ги­ган­т­с­кие го­ро­да. Они ведь чу­до­вищ­ные мы­ше­лов­ки на слу­чай ядер­ной вой­ны, и пра­ви­тель­с­т­вам не ме­ша­ло бы это пред­ви­деть. Я не го­во­рю о пря­мом по­ра­же­нии ядер­ны­ми ра­ке­та­ми или бом­ба­ми. Каж­до­му оче­вид­но, что лю­ди, как на­роч­но, соб­ра­ны, что­бы стать пе­ред все­об­щей и быс­т­рой смер­тью. Нет, пусть не бу­дет та­ко­го! И все же каж­дый ко­лос­саль­ный го­род – Па­риж, То­кио, Нью-Йорк, Лон­дон, – как во­до­во­рот, вби­ра­ет в се­бя мас­сы во­ды, пи­щи, топ­ли­ва в ко­ли­чес­т­вах, ка­кие мы с ва­ми да­же не пред­с­та­вим. И ес­ли хоть ма­лень­кий, сов­сем ко­рот­кий пе­ре­бой, раз­ру­ха в тран­с­пор­те, ра­бо­те ком­му­ни­ка­ций, тог­да го­род ста­нет ис­по­лин­с­кой ло­вуш­кой го­лод­ной смер­ти. Или ги­бе­ли от жаж­ды бо­лее вер­ной, чем в пус­ты­не.

- Это хо­ро­ший об­раз – во­до­во­рот. Или во­рон­ка мель­ни­цы, все пе­ре­ма­лы­ва­ющей и про­из­во­дя­щей нер­в­но­боль­ное, ху­до­соч­ное пле­мя, все даль­ше ухо­дя­щее от преж­не­го иде­ала че­ло­ве­ка, ка­ким мы его при­вык­ли ви­деть в про­из­ве­де­ни­ях ис­кус­ства и мыс­ли прош­лых сто­ле­тий. Нет, нас­то­ящие го­ро­да бу­ду­ще­го дол­ж­ны быть по­хо­жи­ми на та­кие вот не­боль­шие до­ма в ма­лень­ких са­дах, ка­кое бы прос­т­ран­с­т­во они ни за­ни­ма­ли. И ес­ли мы не ре­шим за­да­чи с го­ро­да­ми и тран­с­пор­том, то вся на­ша ци­ви­ли­за­ция по­ле­тит к чер­ту, по­ро­див по­ко­ле­ния лю­дей, не­год­ных для серь­ез­ной ра­бо­ты, в чем бы эта ра­бо­та ни зак­лю­ча­лась! За го­род­с­кую жизнь к че­ло­ве­ку прис­ту­па­ют че­ты­ре не­ми­ну­емые рас­п­ла­ты. За без­делье, ма­лость лич­но­го тру­да – ши­зоф­ре­ния, за из­лиш­ний ком­форт, ле­ность и жад­ную еду – скле­роз, ин­фаркт, за пе­ре­жи­ва­ние сро­ка, на ка­кой рас­счи­тан нас­лед­с­т­вен­нос­тью дан­ный ин­ди­вид, – рак, за де­то­рож­де­ние как по­па­ло, за бес­по­ря­доч­ные бра­ки по ми­нут­ной при­хо­ти, за бе­зот­вет­с­т­вен­ность в та­ком важ­ней­шем воп­ро­се, как бу­дущ­ность соб­с­т­вен­ных де­тей, – рас­п­ла­та – пло­хая стой­кость де­тей к за­бо­ле­ва­ни­ям, нас­лед­с­т­вен­ные бо­лез­ни, кре­ти­низм, умень­ше­ние ум­с­т­вен­ных и фи­зи­чес­ких сил по­том­с­т­ва.

- Начальник – тот, кто в труд­ные мо­мен­ты не толь­ко на­рав­не, а впе­ре­ди всех. Пер­вое пле­чо под зас­т­ряв­шую ма­ши­ну – на­чаль­ни­ка, пер­вый в ле­дя­ную во­ду – на­чаль­ник, пер­вая лод­ка че­рез по­рог – на­чаль­ни­ка; по­то­му-то он и на­чаль­ник, что ум, му­жес­т­во, си­ла, здо­ровье поз­во­ля­ют быть впе­ре­ди. А ес­ли не поз­во­ля­ют – не­че­го и брать­ся.

Успехи на­уки по­ка­зы­ва­ют, что она ста­но­вит­ся един­с­т­вен­ной ре­аль­ной си­лой в судь­бе че­ло­ве­чес­т­ва. Од­на­ко уче­ные не­ор­га­ни­зо­ван­ны и на­ив­ны. Власть на­хо­дит­ся в ру­ках по­ли­ти­ков, бе­ру­щих­ся уп­рав­лять не умея и по­то­му гро­моз­дя­щих пи­ра­ми­ды оши­бок и не­ле­пос­тей. Ус­лож­ня­юща­яся жизнь все­го ми­ра нас­той­чи­во тре­бу­ет проч­нос­ти всех без ис­к­лю­че­ния звень­ев, че­го по­ли­ти­ки дос­тиг­нуть не мо­гут. В ре­зуль­та­те ткань об­щес­т­вен­но­го ус­т­рой­с­т­ва пос­то­ян­но рвет­ся. Лю­ди ста­но­вят­ся без­за­щит­ны­ми жер­т­ва­ми не­уме­ло­го и ус­та­ре­ло­го по­ли­ти­чес­ко­го уп­рав­ле­ния. Стре­мясь обес­пе­чить ус­той­чи­вость влас­ти, по­ли­ти­ки ор­га­ни­зу­ют пос­ле­до­ва­тель­ную иерар­хию при­ви­ле­гий, очень по­хо­жую на иерар­хию бан­дит­с­ких ша­ек, зам­к­ну­то су­жа­ющих свои кру­ги со все боль­ши­ми при­ви­ле­ги­ями для оли­гар­хи­чес­кой вер­ши­ны. Об­ра­зец гит­ле­ров­с­кий рейх – ти­пич­ная ти­ра­ния по­ли­ти­чес­ких бан­ди­тов, очень проч­ная, скру­тив­шая весь гер­ман­с­кий на­род сталь­ной сетью тер­ро­ра, пы­ток и смер­ти. Но бан­ди­ты уда­ри­лись в боль­шую по­ли­ти­ку и по не­ве­жес­т­ву не су­ме­ли при­ду­мать ни­че­го, кро­ме во­ен­ной си­лы и мас­со­вых из­би­ений. Ес­тес­т­вен­но, они по­гиб­ли ско­рее, чем мог­ли бы, ес­ли бы дей­с­т­во­ва­ли с умом.
"Это так, – мыс­лен­но воз­ра­зи­ла Ги­ри­ну Си­ма, – и все же нель­зя прос­тить да­же од­ной-един­с­т­вен­ной ис­ка­ле­чен­ной жиз­ни. Нез­ри­мая цепь про­тя­ги­ва­ет­ся меж­ду мно­ги­ми людь­ми, свя­зы­вая их пос­туп­ки и их судь­бы, и каж­дый пус­тяч­ный слу­чай мо­жет иметь да­ле­кие пос­лед­с­т­вия".
Служи ему си­лой та­лан­та, бес­ко­рыс­т­но и без­за­вет­но, не да­вая влас­т­во­вать над со­бой зло­бе, за­вис­ти и жад­нос­ти, но пом­ни, что сле­пая доб­ро­та мо­жет при­чи­нить не­ма­ло пло­хо­го. Знай, ко­му и за­чем ты де­ла­ешь доб­ро!
Воспитать че­ло­ве­ка – это глав­ная за­да­ча для все­го бу­ду­ще­го Зем­ли, бо­лее важ­ная, чем дос­ти­же­ние ма­те­ри­аль­но­го бла­го­по­лу­чия. И в этой за­да­че кра­со­та – од­на из глав­ных сил, ес­ли толь­ко лю­ди на­учат­ся пра­виль­но по­ни­мать и це­нить ее, так­же и поль­зо­вать­ся ею.
Достижения тех­ни­ки без доб­рой и ум­ной нап­рав­лен­нос­ти не толь­ко ни дьяво­ла не сто­ят, а го­раз­до ху­же ка­мен­но­го то­по­ра!
Ошибка Фрей­да и его пос­ле­до­ва­те­лей в том, что они пред­с­та­ви­ли се­бе на­шу пси­хи­ку рас­щеп­лен­ной на соз­на­ние и под­соз­на­ние. На де­ле это ди­алек­ти­чес­кое един­с­т­во, двой­с­т­вен­ность, две сто­ро­ны од­но­го про­цес­са, на­зы­ва­емо­го мыш­ле­ни­ем. Это как бы два по­то­ка, па­рал­лель­ных и неп­ре­рыв­но вза­имо­дей­с­т­ву­ющих меж­ду со­бой, вза­им­но кон­т­ро­ли­ру­ющих­ся и ин­дук­ти­ру­ющих­ся. Шаг бли­же к по­ни­ма­нию пси­хи­чес­ких сил че­ло­ве­ка сде­лал Юнг. Его "кол­лек­тив­ное под­соз­на­тель­ное" го­раз­до ши­ре ох­ва­ты­ва­ет яв­ле­ния, чем фрей­дов­с­кое под­соз­на­ние, и приб­ли­жа­ет­ся уже к сов­ре­мен­но­му по­ня­тию но­ос­фе­ры. Юн­гов­с­кое под­соз­на­тель­ное объ­ем­лет и то, что у дру­гих ав­то­ров на­зы­ва­ет­ся свер­х­соз­на­ни­ем и сос­то­ит из рав­но­го со­от­но­ше­ния тем­ных и доб­рых сил, го­во­ря об­раз­но – ан­ге­лов и дьяво­лов. У Фрей­да все это, мас­ки­ру­емое тер­ми­ном "гре­за", на­се­ле­но толь­ко дьяво­ла­ми. Возь­ми­те его ин­тер­п­ре­та­цию "Сна в лет­нюю ночь". Из "гре­зы" Ти­та­нии Фрейд сде­лал звер­с­кое ис­ка­же­ние. Бук­валь­но: "я бы­ла лю­бов­ни­цей ос­ла!" Жаж­да ис­к­лю­чи­тель­нос­ти в пси­хо­ло­ги­чес­кой струк­ту­ре Фрей­да ко­вар­но ве­дет его к по­пыт­кам при­ки­ды­вать­ся все­мо­гу­щим бо­гом… Не муд­ре­но, что пси­хо­ана­лиз, ко­то­рым, на ос­но­ве Фрей­да, ув­ле­ка­лись на За­па­де вплоть до пос­лед­них лет, в кон­це кон­цов по­тер­пел пол­ный про­вал. Он ос­тал­ся лишь для уте­ше­ния пси­хо­па­тов, не­пол­но­цен­ных в по­ло­вом от­но­ше­нии лю­дей, и сред­с­т­вом к су­щес­т­во­ва­нию ог­ром­но­го чис­ла "вра­чей"-психоаналитиков.

- Ясно, яс­но, – пос­лы­шал­ся не­тер­пе­ли­вый го­лос. – Прош­ло вре­мя, ког­да го­ре-уче­ные от­де­ля­ли пси­хи­ку от фи­зи­оло­гии, а дру­гие, на­обо­рот, ста­ра­лись объ­яс­нить все при­ми­тив­ным ма­те­ри­ализ­мом реф­лек­сов, – вот и по­лу­чил­ся ту­пик. Из не­го мы вы­лез­ли толь­ко с по­мощью ки­бер­не­ти­ки. А ведь сам Пав­лов меч­тал о "за­кон­ном бра­ке фи­зи­оло­гии с пси­хо­ло­ги­ей" – его соб­с­т­вен­ные сло­ва. До­воль­но пре­ам­бул!

- Не так ка­те­го­ри­чес­ки, мои друзья! Час­то не­вер­ная пред­по­сыл­ка при­во­дит к удач­но­му опы­ту и не­вер­ная те­ория спо­соб­с­т­ву­ет рас­к­ры­тию ис­ти­ны, ина­че ле­жав­шей бы под спу­дом наг­ро­мож­ден­ных без смыс­ла наб­лю­де­ний и фак­тов. В на­уке и ис­кус­стве на­до спо­рить ра­бо­той, ид­ти впе­ред, пусть спо­ты­ка­ясь, но ид­ти, а не иг­рать сло­ва­ми. Ве­ли­кий Вер­над­с­кий, вво­дя по­ня­тие но­ос­фе­ры – ду­хов­ной сфе­ры кол­лек­тив­но­го зна­ния и твор­чес­ко­го ис­кус­ства, на­коп­лен­но­го че­ло­ве­чес­т­вом всей пла­не­ты, не смог пред­ви­деть из­в­ра­ще­ния, до­пу­щен­но­го на­укой, ког­да она вмес­то сод­ру­жес­т­ва ис­ка­те­лей ис­ти­ны ста­ла прев­ра­щать­ся в клан жре­цов-ав­гу­ров, пос­тиг­ших неп­ре­лож­ные ис­ти­ны пос­лед­них пре­де­лов все­лен­ной. Эта тен­ден­ция на­уки на­ча­ла ве­ка бро­си­ла нас не­под­го­тов­лен­ны­ми в бес­п­ре­дель­ное мо­ре ин­фор­ма­ции, ко­то­рой ока­за­лось ку­да боль­ше, чем пред­ви­де­ли ав­гу­ры, хо­тя Ле­нин еще в на­ча­ле ве­ка пре­дос­те­ре­гал уче­ных. Ма­ло то­го, на­ука поп­рос­ту от­б­ро­си­ла и да­ла уто­нуть в без­д­не ин­фор­ма­ции всем не­объ­яс­ни­мым на дан­ном уров­не поз­на­ния фак­там. Я ви­жу свою за­да­чу в том, что­бы в час­т­ном слу­чае ген­ной па­мя­ти из­в­лечь на свет точ­но­го ис­сле­до­ва­ния эти выб­ро­шен­ные за борт яв­ле­ния. Ведь имен­но для ди­алек­ти­ки поз­на­ния важ­но, что­бы не бы­ло се­рой по­вер­х­нос­ти утоп­лен­ной ин­фор­ма­ции и, с дру­гой сто­ро­ны, Ва­ви­лон­с­кой баш­ни наг­ро­мож­де­ния не­ис­поль­зу­емых на­уч­ных дан­ных, под­ры­ва­емой из­нут­ри не­ве­жес­т­вом уз­ких спе­ци­алис­тов… – По­мол­чав, Ги­рин про­дол­жал: – Нас­лед­с­т­вен­ная па­мять че­ло­ве­чес­ко­го ор­га­низ­ма – ре­зуль­тат жиз­нен­но­го опы­та не­ис­чис­ли­мых по­ко­ле­ний, от на­ших пред­ков – древ­них рыб до че­ло­ве­ка, от па­ле­озой­с­кой эры до на­ших дней. Эта ин­с­тин­к­тив­ная па­мять кле­ток и ор­га­низ­ма в це­лом есть тот ав­то­пи­лот, ко­то­рый ав­то­ма­ти­чес­ки ве­дет нас че­рез все про­яв­ле­ния жиз­ни, бо­рясь с бо­лез­ня­ми, зас­тав­ляя дей­с­т­во­вать слож­ней­шие ав­то­ма­ти­чес­кие сис­те­мы нер­в­ной, хи­ми­чес­кой, элек­т­ри­чес­кой и не­весть еще ка­кой ре­гу­ли­ров­ки. Чем боль­ше мы уз­на­ем би­оло­гию че­ло­ве­ка, тем бо­лее слож­ные сис­те­мы мы в нем от­к­ры­ва­ем. Все они ве­дут к глав­ной це­ли – не­за­ви­си­мос­ти ор­га­низ­ма от не­пос­ред­с­т­вен­но­го воз­дей­с­т­вия ок­ру­жа­юще­го, сле­до­ва­тель­но, к ус­той­чи­вос­ти и не­за­ви­си­мос­ти мыш­ле­ния пу­тем соз­да­ния пос­то­ян­с­т­ва ус­ло­вий внут­ри те­ла че­ло­ве­ка, так на­зы­ва­емо­го го­ме­ос­та­зи­са. Кро­ме то­го, для ус­пеш­но­го вы­жи­ва­ния ну­жен опыт вер­но­го вы­бо­ра. Это под­соз­на­тель­но ве­дет че­ло­ве­ка к чув­с­т­ву кра­со­ты, ощу­ще­нию вред­нос­ти мес­та или пи­щи – все­му то­му, что в на­ибо­лее яр­ких про­яв­ле­ни­ях рань­ше при­пи­сы­ва­лось бо­жес­т­вен­но­му на­итию. На­коп­ле­ние ин­ди­ви­ду­аль­но­го опы­та в под­соз­на­тель­ном час­то ве­дет уче­ных к вне­зап­ным, ин­ту­итив­ным от­к­ры­ти­ям, на де­ле же это ре­зуль­тат очень дли­тель­но­го, но под­соз­на­тель­но­го вы­бо­ра фак­тов и ре­ше­ний. Иног­да ка­кие-то ощу­ще­ния из на­коп­лен­ной па­мя­ти прош­ло­го опы­та по­ко­ле­ний ве­дут к воз­ник­но­ве­нию гал­лю­ци­на­ций, хо­тя, как пра­ви­ло, гал­лю­ци­на­ции воз­ни­ка­ют при бо­лез­нен­ном рас­щеп­ле­нии нор­маль­ной моз­го­вой де­ятель­нос­ти. Но я имею в ви­ду лишь ин­вер­т­ные, об­ра­ти­мые гал­лю­ци­на­ции, воз­буж­ден­ные в соз­на­нии ка­ки­ми-то выс­ко­чив­ши­ми из не­обоз­ри­мо­го фон­да па­мя­ти час­ти­ца­ми. Они ве­дут нас к го­ло­вок­ру­жи­тель­ной воз­мож­нос­ти – заг­ля­нуть че­рез са­мо­го че­ло­ве­ка в без­д­ну мил­ли­онов про­шед­ших ве­ков его ис­то­рии, про­буж­дая в его соз­на­нии за­ко­ди­ро­ван­ный па­мят­ный фонд. Пер­вая по вре­ме­ни на­уч­ная пос­та­нов­ка проб­ле­мы ген­ной па­мя­ти в на­ча­ле на­ше­го ве­ка при­над­ле­жит пи­са­те­лю Ан­д­рею Бе­ло­му. Он фор­му­ли­ро­вал воз­мож­ность "па­ле­он­то­ло­ги­чес­кой пси­хо­ло­гии" и го­во­рил об от­но­ше­нии к сло­ям под­соз­на­ния, впи­сан­ным в на­шу пси­хо­ло­ги­чес­кую струк­ту­ру как к ис­ко­па­емым плас­там в ге­оло­гии. Бе­се­до­вав­ший с пи­са­те­лем ге­олог Алек­сей Пет­ро­вич Пав­лов при­нял эту воз­мож­ность и внес свои кор­рек­ти­вы. Он так­же мо­жет счи­тать­ся по­соб­ни­ком пер­вых ша­гов на пу­ти к по­ни­ма­нию ог­ром­ной и слож­ной па­мя­ти по­ко­ле­ний. На­ша за­да­ча не толь­ко рас­ще­пить соз­на­ние и под­соз­на­ние, но вскрыть под­соз­на­тель­ную па­мять и, от­ра­зив ее в соз­на­нии, по­лу­чить рас­шиф­ров­ку.

Надо пом­нить о жес­то­кой борь­бе с при­ро­дой, ос­во­ении рас­ти­тель­но­го ми­ра, по­ис­ках но­вых мест, пи­щи, соз­да­нии тех­ни­ки, ис­кус­ства, ме­ди­ци­ны, ре­ли­гии, на­коп­ле­нии ги­ган­т­с­ко­го опы­та ре­чи и пись­мен­нос­ти. Раз­ве все это да­лось так прос­то? Де­сят­ки ты­ся­че­ле­тий сла­га­лись из ко­рот­кой, на­сы­щен­ной жиз­ни от­дель­ных лю­дей, ког­да все си­лы ума и те­ла тре­бо­ва­лись, что­бы про­жить и вос­пи­тать но­вое по­ко­ле­ние. Гро­мад­ная мощь че­ло­ве­чес­ко­го те­ла и моз­га впол­не от­ве­ча­ет этой ве­ли­кой жиз­нен­ной борь­бе, хо­тя неб­ла­го­дар­ные по­том­ки, си­дя в сво­их теп­лых ка­мен­ных клет­ках, пы­та­ют­ся пред­с­та­вить ее бес­ц­вет­ной, ту­пой и на­пу­ган­ной жиз­нью.
Беспричинный враг – это па­то­ло­гия, са­дизм, ко­то­рые лег­ко рас­поз­нать, осо­бен­но нам, пси­хо­ло­гам, и все же это ред­кое яв­ле­ние. Сле­до­ва­тель­но, на­до счи­тать­ся с вра­га­ми, яв­ны­ми или тай­ны­ми, ко­то­рые име­ют при­чи­ну быть ими. Глав­ная при­чи­на враж­деб­нос­ти меж­ду людь­ми, не­пос­ред­с­т­вен­но не свя­зан­ны­ми, а тем бо­лее свя­зан­ны­ми, – за­висть. Увы, са­мая при­ми­тив­ная, ме­щан­с­кая, бур­жу­аз­ная, как хо­ти­те ее на­зы­вай­те, но за­висть ос­та­ет­ся ос­нов­ным би­чом в че­ло­ве­чес­ких от­но­ше­ни­ях.
Но вы, пол­ков­ник, ни­че­го не зна­ете о гро­мад­ной и мут­ной вол­не псев­до­на­уки, под­няв­шей­ся во всех стра­нах. Че­го толь­ко нет – и осо­бые спо­со­бы пи­та­ния, уп­раж­не­ния глаз, что­бы об­хо­дить­ся без оч­ков в ста­рос­ти, ка­кие-то маг­нит­ные вол­ны, ди­ане­ти­ка – пси­хи­чес­кое вос­пи­та­ние че­ло­ве­ка с ма­те­рин­с­кой ут­ро­бы, псев­до­йо­га на вся­кие ла­ды, хи­роп­рак­ти­ка – осо­бый мас­саж, вправ­ля­ющий ка­кие-то не­су­щес­т­ву­ющие эле­мен­ты ске­ле­та, – раз­ве все пе­ре­чис­лишь. О вся­ких там ле­кар­с­т­вах я уже и не го­во­рю. К счас­тью, сей­час во мно­гих стра­нах, а не толь­ко у нас, вве­ден го­су­дар­с­т­вен­ный над­зор за ни­ми, ко­то­рый бу­дет еще уси­лен пос­ле слу­чая с та­ли­до­ми­дом – не­мец­ким снот­вор­ным, ис­ка­ле­чив­шим сот­ни де­тей в чре­ве ма­те­ри, или аме­ри­кан­с­ким ле­кар­с­т­вом, не пом­ню наз­ва­ния, рас­т­во­ря­ющим хо­лес­те­рин при скле­ро­зе, ко­то­рое вы­зы­ва­ет преж­дев­ре­мен­ную ка­та­рак­ту – по­мут­не­ние хрус­та­ли­ков глаз. Не ду­май­те, что это, так ска­зать, еди­нич­ные ув­ле­че­ния, крат­ков­ре­мен­ные сен­са­ции, ка­кие иног­да по­яв­ля­ют­ся и ис­че­за­ют у нас. Нет, на За­па­де есть це­лые мни­мо­на­уч­ные ин­с­ти­ту­ты, с мил­ли­она­ми пос­ле­до­ва­те­лей, с круп­ны­ми сред­с­т­ва­ми. Аме­ри­ка сто­ит на пер­вом мес­те, да и дру­гие стра­ны не от­с­та­ют.
Наука с каж­дым го­дом все боль­ше ста­но­вит­ся мас­со­вой про­фес­си­ей, поль­зу­ющей­ся боль­шим ува­же­ни­ем и неп­ло­хо оп­ла­чи­ва­емой, но по­ка еще не вы­ра­бо­тав­шей спо­со­бов быс­т­ро рас­поз­на­вать без­дель­ни­ков, хал­тур­щи­ков и об­ман­щи­ков, мас­ки­ру­ющих­ся под уче­ных. Вот по­че­му имен­но в на­ше вре­мя уче­ные дол­ж­ны быть осо­бен­но ос­то­рож­ны­ми и не ос­тав­лять пе­ны на чис­той во­де на­уч­ных ис­ка­ний.

- Ух, как я не­на­ви­жу эту, как вы хо­ро­шо ска­за­ли, за­уголь­ную па­кость, – взвол­но­ван­но ска­за­ла Си­ма, – под­лых тру­сов, ос­кор­б­ля­ющих и му­ча­ющих сна­ча­ла дев­чо­нок, по­том де­ву­шек, по­том сво­их жен. Под­ле­цов, ночью прок­ра­ды­ва­ющих­ся в парк, что­бы от­бить нос или ру­ку у прек­рас­ной ста­туи, на­пи­сать гвоз­дем на чис­том мра­мо­ре гнус­ное сло­во. Ло­ма­ющих, тру­дясь до по­та, ка­кую-ни­будь бе­сед­ку, под­пи­ли­ва­ющих дет­с­кие ка­че­ли. Ска­жи­те, Иван Ро­ди­оно­вич, что это, пси­хо­па­ты или нор­маль­ные лю­ди?

- Критерий нор­маль­нос­ти – пред­мет боль­ших спо­ров на За­па­де! Где грань меж­ду нор­маль­ным и не­нор­маль­ным че­ло­ве­ком? Мне ка­жет­ся, что от­вет тут прос­той и не на­до пе­ча­тать то­ма док­ла­дов. Важ­ней­ший кри­те­рий нор­маль­нос­ти – об­щес­т­вен­ное по­ве­де­ние че­ло­ве­ка. Все на­ру­ше­ния ес­тес­т­вен­ной дис­цип­ли­ны, ко­то­рую тре­бу­ет от че­ло­ве­ка сов­мес­т­ная жизнь с дру­ги­ми людь­ми, ис­к­рив­ле­ния и ис­ка­же­ния доб­рых, то­ва­ри­щес­ких и за­бот­ли­вых от­но­ше­ний, ве­ро­ят­но, обя­за­ны ка­ким-то пси­хи­чес­ким де­фек­там, под­ле­жа­щим ис­сле­до­ва­нию. Я го­во­рю, ес­тес­т­вен­но, не о слу­чай­ных про­ма­хах по­ве­де­ния, а сис­те­ма­ти­чес­ки пов­то­ря­ющих­ся пос­туп­ках.

Параноидальная пси­хи­ка вы­ка­зы­ва­ет се­бя так­же, ког­да лю­ди на­роч­но вы­тап­ты­ва­ют цве­ты и тра­ву, оп­ро­ки­ды­ва­ют ска­мей­ки, прут по­пе­рек дви­же­ния имен­но по­то­му, что это­го нель­зя де­лать. Са­мый опас­ный для со­ци­алис­ти­чес­ко­го и ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­ще­жи­тия вид пси­хо­за. Меж­ду про­чим, уси­лен­ные за­ня­тия ма­те­ма­ти­кой, с ее пря­мо­ли­ней­ной и аб­с­т­ра­ги­ро­ван­ной ло­ги­кой, соз­да­ют склон­ность к па­ра­но­ид­ной пси­хи­ке. По­это­му я про­тив спе­ци­аль­ных ма­те­ма­ти­чес­ких сред­них школ… и про­тив за­вы­шен­ных тре­бо­ва­ний по ма­те­ма­ти­ке и на кон­кур­сах да­же по тем спе­ци­аль­нос­тям, где она не нуж­на.

- Если бы вы зна­ли, сколь­ко в би­оло­гии псев­до­на­уч­ных "те­орий", лож­ных ги­по­тез, вы­ду­ман­ных шар­ла­та­на­ми и па­ра­но­ика­ми, иног­да с блес­тя­щи­ми спо­соб­нос­тя­ми, тог­да вы не су­ди­ли бы стро­го лю­дей, воз­д­ви­га­ющих барь­еры и филь­т­ры в этих от­рас­лях би­оло­гий и ме­ди­ци­ны. На За­па­де опуб­ли­ко­ва­ны ты­ся­чи книг с бре­до­вы­ми те­ори­ями, за­во­евав­ши­ми сре­ди не­ве­жес­т­вен­ных лю­дей мил­ли­оны пос­ле­до­ва­те­лей, фа­на­ти­ков – ина­че их труд­но наз­вать. Да­же ког­да на­ука ус­т­ра­ива­ет оче­ред­ной раз­г­ром ка­кой-ли­бо лже­на­уч­ной шко­лы, пос­ле­до­ва­те­ли про­дол­жа­ют дер­жать­ся ее еще мно­го лет. Неп­рос­то все это. Слиш­ком силь­на у лю­дей жаж­да чу­да, тя­га к ве­ре в ка­ко­го-ни­будь про­ро­ка. Те­перь, ког­да все убе­ди­лись в мо­гу­щес­т­ве на­уки, про­ро­ки ста­ли воз­ни­кать на ее поч­ве, а не на ре­ли­ги­оз­ной, как рань­ше.

- Мы при­вык­ли к ме­ня­ющей­ся и со­вер­шен­с­т­ву­ющей­ся тех­ни­ке. По­жа­луй, нам по­ка­за­лось бы тос­к­ли­во без еже­год­ных на­уч­ных от­к­ры­тий, по­ра­жа­ющих на­ше во­об­ра­же­ние.

Нарастание от­к­ры­тий, тем­пов раз­ви­тия на­уки, а за ней и тех­ни­ки идет, как ска­зал бы ин­же­нер, по эк­с­по­нен­ци­аль­ной кри­вой. Мне, че­ло­ве­ку об­раз­но­го, а не аб­с­т­рак­т­но­го мыш­ле­ния, раз­ви­тие на­шей на­уч­но-тех­ни­чес­кой ци­ви­ли­за­ции пред­с­тав­ля­ет­ся ва­лом, взды­ма­ющим­ся над на­ши­ми го­ло­ва­ми на ги­ган­т­с­кую, поч­ти зло­ве­щую вы­со­ту. Зло­ве­щую – это, по­жа­луй, силь­но ска­за­но, но пе­ре­да­ет опа­се­ние, что пси­хи­ка че­ло­ве­ка не под­го­тов­ле­на к та­ким тем­пам и мы еще ни­че­го не сде­ла­ли для этой под­го­тов­ки. Наши пред­с­тав­ле­ния о че­ло­ве­ке бу­ду­ще­го ис­хо­дят из ка­те­го­рий прош­ло­го, но лю­ди нас­то­яще­го – хо­тим мы это­го или не хо­тим – они сов­сем дру­гие. Взлет на­уки тре­бу­ет все боль­ше и боль­ше пси­хо­ло­ги­чес­ких сил. Еще боль­ше их по­на­до­бит­ся для вы­пол­не­ния ко­лос­саль­ной за­да­чи пе­рес­т­рой­ки лю­дей и эко­но­ми­ки в соз­да­нии ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва. Но рас­тут ли эти си­лы, вос­пи­ты­ва­ют­ся ли нуж­ны­ми тем­па­ми в че­ло­ве­ке? Что сде­ла­но, что­бы соз­дать все­об­щее по­ни­ма­ние за­ко­нов пси­хи­чес­кой жиз­ни че­ло­ве­ка? Бо­юсь, что мы серь­ез­но еще не ду­ма­ли об этом! По­лу­ча­ет­ся раз­рыв меж­ду под­го­тов­кой и не­умо­ли­мы­ми тре­бо­ва­ни­ями эпо­хи, жиз­ни, на­шей пе­ре­до­вой ро­ли в аван­гар­де че­ло­ве­чес­т­ва. Смотрите прав­де в гла­за: не­из­беж­ная в на­ше вре­мя кон­цен­т­ра­ция на­се­ле­ния в боль­ших го­ро­дах, осо­бен­но в ка­пи­та­лис­ти­чес­ких стра­нах, ухуд­ша­ет ин­ди­ви­ду­аль­ное здо­ровье и фи­зи­чес­кую кре­пость, хо­тя ус­пе­хи ме­ди­ци­ны обус­лов­ли­ва­ют боль­шую про­дол­жи­тель­ность жиз­ни и мень­шую смер­т­ность от эпи­де­ми­чес­ких за­бо­ле­ва­ний. Мень­шая фи­зи­чес­кая кре­пость и по­вы­ша­юща­яся нер­в­ная нап­ря­жен­ность жиз­ни ос­лаб­ля­ют пси­хи­чес­кую урав­но­ве­шен­ность че­ло­ве­ка. По­лу­ча­ет­ся мно­жес­т­во пси­хо­ло­ги­чес­ких сдви­гов, в боль­шин­с­т­ве сво­ем ма­ло­за­мет­ных и бе­зо­бид­ных, но иног­да обо­ра­чи­ва­ющих­ся вред­ны­ми для об­щес­т­ва пос­лед­с­т­ви­ями. Ин­те­рес­но, что в стра­нах с вы­со­ким уров­нем жиз­ни обыч­но эти пси­хо­ло­ги­чес­кие сдви­ги раз­ви­ты силь­нее. Преж­де все­го пьян­с­т­во и нар­ко­ма­ния, как по­пыт­ки дать от­дых пе­рег­ру­жен­ной нер­в­ной сис­те­ме, уй­ти от дав­ле­ния ус­ло­вий жиз­ни, по­ни­зить уро­вень вос­п­ри­ятия ми­ра до ту­пос­ти жи­вот­но­го. За­тем ди­кие взры­вы ху­ли­ган­с­т­ва в ре­зуль­та­те ос­лаб­ле­ния тор­мо­зя­щих цен­т­ров моз­га и преж­де все­го са­мо­дис­цип­ли­ны. И, на­ко­нец, то, что на За­па­де зо­вет­ся эс­ка­пиз­мом – стрем­ле­ни­ем уй­ти ку­да по­па­ло от жиз­ни не­по­силь­ной и тре­вож­ной. Кто спа­са­ет­ся кол­лек­ци­они­ро­ва­ни­ем пус­тя­ков, вро­де ма­рок, спи­чеч­ных ко­роб­ков или приг­ла­си­тель­ных би­ле­тов, кто со­би­ра­ет джа­зо­вые плас­тин­ки, упи­ва­ясь шум­ной рит­ми­кой. В пос­лед­ней есть осо­бый смысл. С не­за­па­мят­ной древ­нос­ти из­вес­т­но, что да­же прос­тые ба­ра­ба­ны бук­валь­но гип­но­ти­зи­ру­ют че­ло­ве­ка. Более тон­кий вид эс­ка­пиз­ма – меч­та о дру­гих ми­рах, с прек­рас­ны­ми прин­цес­са­ми, ожи­да­ющи­ми от­важ­ных зем­лян в са­дах не­мыс­ли­мой кра­со­ты. От­сю­да гро­мад­ный ус­пех фан­тас­ти­чес­ких про­из­ве­де­ний о кос­мо­се…

- Как, вы про­тив ус­т­рем­ле­ния в кос­мос? – выс­ко­чи­ла Ри­та и ук­ры­лась за пле­чом Ири­ны.

- Какой же ин­тел­ли­ген­т­ный че­ло­век мо­жет быть про­тив ве­ли­ко­леп­ной меч­ты че­ло­ве­чес­т­ва? – спо­кой­но воз­ра­зил Ги­рин. – Но со­вер­шен­но не­об­хо­ди­мо, что­бы эта меч­та не вы­рож­да­лась в стрем­ле­ние убе­жать с Зем­ли, где че­ло­век яко­бы ока­зал­ся не в си­лах ус­т­ро­ить жизнь. Уй­ти на по­ис­ки луч­ших ми­ров, вы­со­ких ци­ви­ли­за­ций или же на гра­беж их, что­бы раз­бо­га­тев­шим пи­ра­том вер­нуть­ся на Зем­лю, как это слиш­ком час­то изоб­ра­жа­ет­ся в аме­ри­кан­с­кой фан­тас­ти­чес­кой ли­те­ра­ту­ре. Есть толь­ко один нас­то­ящий путь в кос­мос – от из­быт­ка сил, с ус­т­ро­ен­ной пла­не­ты на по­ис­ки брать­ев по ра­зу­му и куль­ту­ре. А для это­го че­ло­век дол­жен обе­ими но­га­ми креп­ко сто­ять на Зем­ле, пе­ре­де­лы­вая ее ра­дос­т­ным тру­дом и ста­но­вясь все бо­га­че и креп­че ду­хов­но. Что­бы быть спо­соб­ным к ти­та­ни­чес­ким уси­ли­ям, ка­кие пот­ре­бу­ют­ся для ре­аль­но­го по­ко­ре­ния меж­з­вез­д­ных прос­т­ранств. Все это воз­мож­но лишь при выс­ших фор­мах об­щес­т­ва – со­ци­ализ­ме и ком­му­низ­ме. Но ведь выс­шие фор­мы об­щес­т­ва мо­гут быть соз­да­ны лишь вос­пи­тан­ны­ми и дис­цип­ли­ни­ро­ван­ны­ми, вы­со­ко­соз­на­тель­ны­ми людь­ми – та­ко­ва не­из­беж­ная ди­алек­ти­чес­кая вза­имо­за­ви­си­мость, не­ус­тан­но под­чер­ки­вав­ша­яся Ле­ни­ным.

Время идет, и ка­чес­т­во че­ло­ве­ка как ин­тег­раль­ной еди­ни­цы об­щес­т­ва ста­но­вит­ся нас­толь­ко важ­ным для ком­му­нис­ти­чес­ко­го зав­т­ра, что уже те­перь сле­ду­ет счи­тать вос­пи­та­ние, об­ра­зо­ван­ность, пси­хо­ло­ги­чес­кую под­го­тов­ку лю­дей не чем-то над­с­т­ро­еч­ным, как рань­ше, а ба­зис­ным эле­мен­том про­из­во­ди­тель­ных сил. В са­мом де­ле, вза­имос­вя­зан­ность сов­мес­т­ных дей­с­т­вий лю­дей в об­щес­т­ве все уве­ли­чи­ва­ет­ся и ус­лож­ня­ет­ся, де­ла­ет­ся все от­вет­с­т­вен­нее. По­лу­ча­ет­ся длин­ней­шая цепь, и ес­ли от­дель­ные звенья в ней бу­дут сла­бы­ми, не­год­ны­ми, то час­тые раз­ры­вы це­пи све­дут на нет уси­лия бо­лее стой­ких эле­мен­тов. Стро­жай­шая вни­ма­тель­ность и от­вет­с­т­вен­ность при уп­рав­ле­нии слож­ны­ми и опас­ны­ми ма­ши­на­ми, из­го­тов­ле­нии чу­дес­ных ле­карств и хи­ми­чес­ких со­еди­не­ний, ве­де­ние тон­чай­ших опе­ра­ций с очень точ­ным ре­жи­мом и до­пус­ка­ми, на­ко­нец, об­ра­ще­ние с убий­с­т­вен­ны­ми ви­да­ми во­ору­же­ния – вез­де тре­бу­ет­ся ве­ли­чай­шая вни­ма­тель­ность и от­вет­с­т­вен­ность, ос­но­вы­ва­юща­яся на здо­ро­вой пси­хи­ке и те­лес­ной кре­пос­ти. Но в от­ли­чие от те­ла че­ло­ве­ка пси­хи­ка, не вос­пи­тан­ная или не раз­ви­тая с дет­с­т­ва, лег­ко под­да­ет­ся нев­з­го­дам су­щес­т­во­ва­ния или во­об­ще вред­ным вли­яни­ям, по­то­му что на­ше соз­на­ние фор­ми­ру­ет­ся ус­ло­ви­ями жиз­ни не в мень­шей сте­пе­ни, чем нас­лед­с­т­вен­нос­тью, и по­это­му-то пси­хи­ка и бо­лее хруп­ка. Неумелое вос­пи­та­ние жес­то­ко трав­ми­ру­ет пси­хи­ку. Жес­то­кие и дес­по­тич­ные ро­ди­те­ли, сквер­ное ок­ру­же­ние по­рож­да­ют лю­дей с па­ра­но­идаль­ным ук­ло­ном – по­доз­ри­тель­ных, аг­рес­сив­ных и жес­то­ких. Та­кие же лю­ди в мас­се по­яв­ля­ют­ся в дес­по­ти­чес­ких ус­ло­ви­ях го­су­дар­с­т­вен­но­го уп­рав­ле­ния, с тер­ро­ром и нес­п­ра­вед­ли­вос­тью. Очень тон­кая это вещь – пси­хи­ка! Мож­но де­сять лет знать че­ло­ве­ка и не по­доз­ре­вать, что вы име­ете де­ло с ши­зоф­ре­ни­ком или па­ра­но­иком, как вдруг ка­кое-ни­будь пот­ря­се­ние, лег­ко пе­ре­но­си­мое аб­со­лют­но здо­ро­вым че­ло­ве­ком, прев­ра­тит ста­ро­го зна­ко­мо­го в мань­яка или убий­цу, тем бо­лее опас­но­го, что ему впол­не мо­жет быть до­ве­ре­на важ­ная де­ятель­ность. Вот по­че­му раз­ви­тие пси­хо­ло­гии и пси­хи­ат­рии, наб­лю­де­ние и изу­че­ние пси­хо­фи­зи­оло­гии че­ло­ве­ка – важ­ней­шее де­ло для бу­ду­ще­го, я не ус­та­ну до сво­его кон­ца твер­дить об этом. По­ра взять­ся по-серь­ез­но­му за это де­ло. По­ра, нап­ри­мер, ку­да бо­лее тща­тель­но от­де­лять в шко­лах де­тей с де­фек­та­ми пси­хи­ки или с ис­пор­чен­ной не­год­ным вос­пи­та­ни­ем пси­хи­кой от со­вер­шен­но здо­ро­вых, нор­маль­ных де­тей. В ря­де про­фес­сий… Впро­чем, не бу­ду пе­ре­чис­лять, слиш­ком мно­го на­ко­пи­лось дав­но не­об­хо­ди­мых ме­роп­ри­ятий. Ги­рин про­шел­ся нес­коль­ко раз вдоль сто­ла. – Не поз­во­ляй­те се­бе во­об­ра­зить, что мир ка­тит­ся в про­пасть бе­зу­мия. Все эти про­по­ве­ди врож­ден­но­го зла и уси­ли­ва­ющей­ся не­нор­маль­нос­ти, из­в­ра­ще­ний и са­диз­ма, яко­бы свой­с­т­вен­ных че­ло­ве­ку и без кон­ца пе­ре­же­вы­ва­емых за­пад­ным ис­кус­ством но­во­го вре­ме­ни, ос­но­ва­ны на глу­бо­ком не­по­ни­ма­нии би­оло­ги­чес­ких за­ко­нов, на не­ве­жес­т­ве, не­да­ле­ко ушед­шем от сред­не­ве­ко­вых ре­ли­ги­оз­ных изу­ве­ров. На са­мом де­ле, ес­ли вы стал­ки­ва­етесь с не­объ­яс­ни­мой зло­бой, са­дис­ти­чес­ким же­ла­ни­ем му­чить, уни­зить, нав­ре­дить – знай­те, что пе­ред ва­ми поч­ти на­вер­ня­ка пси­хи­чес­кий де­фект и что это­го че­ло­ве­ка на­до сроч­но и неп­рек­лон­но пе­ре­мес­тить в та­кую сфе­ру де­ятель­нос­ти, где он не мог бы раз­ви­вать свои вред­ные нак­лон­нос­ти. Будьте со­вер­шен­но спо­кой­ны – доб­рое, гу­ма­нис­ти­чес­кое в че­ло­ве­ке не­по­бе­ди­мо и не­из­беж­но, по­то­му что оно по­ко­ит­ся на фун­да­мен­те ро­ди­тель­с­кой за­бо­ты о по­том­с­т­ве. Толь­ко креп­чай­ши­ми пот­реб­нос­тя­ми в доб­ро­те, жа­лос­ти, по­мо­щи мож­но бы­ло из­ме­нить пси­хи­ку тем­но­го зве­ря, что­бы зас­та­вить его ох­ра­нять и вос­пи­ты­вать сво­его де­те­ны­ша в те­че­ние мно­гих лет, пол­ных тру­дов и опас­нос­тей, ка­кие тре­бу­ет ди­тя че­ло­ве­чес­кое преж­де, чем ста­нет пол­но­цен­ным чле­ном ста­да, не то что об­щес­т­ва. И так­же очень древ­ни со­ци­аль­ные ин­с­тин­к­ты: аль­т­ру­изм, вза­имо­по­мощь, друж­ба и за­бо­та. Ес­тес­т­вен­ный от­бор дей­с­т­во­вал так, что вы­жи­ва­ли на­ибо­лее друж­ные семьи, по­том ро­ды, по­том пле­ме­на. Известный по­пу­ля­ри­за­тор би­оло­гии Жан Рос­тан в сво­ей кни­ге "Сущ­ность че­ло­ве­ка" та­ким об­ра­зом вы­ра­зил взгляд ге­не­ти­ка на мо­раль­ную струк­ту­ру че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ки: "зло до­ми­нан­т­но, а доб­ро ре­цес­сив­но". Ины­ми сло­ва­ми, в нас­лед­с­т­вен­нос­ти че­ло­ве­ка преж­де все­го бу­дут воз­ни­кать злые чув­с­т­ва, а доб­рые – на вто­ром пла­не, со склон­нос­тью к ис­чез­но­ве­нию во­об­ще. Нет­руд­но ви­деть, что это не ге­не­ти­ка, а пе­ре­не­се­ние тех же фрей­дис­т­с­ких пред­с­тав­ле­ний в при­ду­ман­ную схе­му ге­нов. Дей­с­т­ви­тель­но, ос­нов­ные мо­ти­вы са­мо­сох­ра­не­ния с их эго­из­мом, жес­то­кос­тью и жад­нос­тью до­ми­ни­ро­ва­ли бы в че­ло­ве­ке и, ве­ро­ят­но, уже унич­то­жи­ли бы че­ло­ве­чес­т­во пол­нос­тью, ес­ли бы не сот­ни ты­ся­че­ле­тий, ког­да по­лу­лю­ди уже жи­ли друж­ным кол­лек­ти­вом: все за од­но­го, один за всех. За это вре­мя в пси­хи­чес­кую нас­лед­с­т­вен­ность глу­бо­ко внед­ри­лись эле­мен­ты вза­имо­по­мо­щи, ро­ди­тель­с­кой люб­ви, жа­лос­ти и са­мо­по­жер­т­во­ва­ния. Так же мил­ли­оны ве­ков вы­ра­ба­ты­ва­лись нас­лед­с­т­вен­ные ме­ха­низ­мы че­ло­ве­ка, об­щий фонд ко­то­рых со­дер­жит оке­ан здо­ровья и си­лы. Вот по­че­му, ед­ва лишь улуч­ша­ют­ся об­щие ус­ло­вия жиз­ни, так сра­зу же лю­ди ста­но­вят­ся рос­лы­ми и кра­си­вы­ми си­ла­ча­ми, а доб­ро­та, лю­бовь к прек­рас­но­му и спра­вед­ли­вость про­ла­мы­ва­ют­ся че­рез ты­ся­че­ле­тия уг­не­те­ния, жес­то­кос­ти и лжи.

- Ну и мо­ло­дец! – не­ожи­дан­но про­гу­дел Ан­д­ре­ев.

- При чем тут я? Я рас­ска­зы­ваю вам о прос­тых ве­щах, но они бы­ли за­бы­ты – на­ме­рен­но или слу­чай­но, – пусть раз­би­ра­ют­ся в этом бу­ду­щие ис­сле­до­ва­те­ли. Бо­юсь зло­упот­ре­бить ва­шим вни­ма­ни­ем, но мне на­до еще кое-что ска­зать вам. Еще нес­коль­ко ми­нут.

Сомнение в хо­ро­ших ка­чес­т­вах че­ло­ве­ка по­ро­ди­ло не­ве­рие в его спо­соб­нос­ти и си­лы, а не­ве­рие это при­ве­ло к тя­гос­т­но­му пес­си­миз­му, опа­се­нию, что че­ло­век не вы­дер­жит бе­ше­но­го тем­па ци­ви­ли­за­ции и сор­вет­ся в про­пасть. И опять в ос­но­ве – нез­на­ние би­оло­гии и пси­хо­фи­зи­оло­гии, не­ве­жес­т­во в ис­то­рии раз­ви­тия жи­вот­ных и ста­нов­ле­ния мыс­ля­ще­го су­щес­т­ва. Чем боль­ше мы поз­на­ем всю ве­ли­чай­шую слож­ность на­ше­го ор­га­низ­ма, тем яс­нее гро­мад­ней­шие ре­зер­вы и са­мые не­ожи­дан­ные воз­мож­нос­ти, в нем за­ло­жен­ные. Да­же ес­ли бы мы не дос­тиг­ли сов­ре­мен­ных вы­сот би­оло­гии, мож­но бы­ло по­чер­п­нуть эту уве­рен­ность прос­то из ис­то­рии и наб­лю­де­ний в сов­ре­мен­ном ми­ре. На­до бы­ло толь­ко от­ре­шить­ся от не­ле­по­го пред­рас­суд­ка, худ­ше­го, чем су­еве­рия, мни­мо при­ни­ма­емо­го за на­уч­ный скеп­сис, а на де­ле яв­ля­юще­го­ся тем же не­ве­жес­т­вом. С ус­лож­не­ни­ем жиз­ни и об­щес­т­ва прос­тые и яс­ные це­ли прош­ло­го для от­дель­но­го че­ло­ве­ка все бо­лее от­да­ля­ют­ся и рас­т­во­ря­ют­ся в этой слож­нос­ти. Вот по­че­му сов­ре­мен­ным лю­дям уже прос­то нель­зя быть не­об­ра­зо­ван­ны­ми. Те­ря­ет­ся связь яв­ле­ний и не­об­хо­ди­мых дей­с­т­вий че­ло­ве­ка как чле­на об­щес­т­ва. Мы поп­рос­ту от­вер­г­ли из­вес­т­ные воз­мож­нос­ти ин­дий­с­ких йо­гов из стра­ха, что они мо­гут быть соч­те­ны свер­хъ­ес­тес­т­вен­ны­ми. Тем са­мым мы от­ка­за­лись от на­уч­но­го объ­яс­не­ния этих фак­тов, пре­дос­та­вив их ис­тол­ко­ва­ние ве­ру­ющим в чу­де­са иде­алис­там. На са­мом де­ле есть ре­аль­ные воз­мож­нос­ти для че­ло­ве­ка нас­толь­ко за­мед­лить би­ение сво­его сер­д­ца, что он ока­жет­ся в сос­то­янии про­быть дол­го под зем­лей с ми­ни­му­мом ды­ха­ния. Один мой то­ва­рищ, офи­цер Со­вет­с­кой Ар­мии, об­ла­дал та­кой врож­ден­ной спо­соб­нос­тью. Он за­мед­лял при мне уда­ры сер­д­ца до двад­ца­ти в ми­ну­ту и го­во­рил, что мог бы сов­сем ос­та­но­вить сер­д­це, но бо­ит­ся по­те­рять соз­на­ние и уме­реть. Я объ­яс­нил ему, что не­ко­то­рые лю­ди в гер­ман­с­ких кон­ц­ла­ге­рях, до­ве­ден­ные до от­ча­яния пыт­ка­ми, пос­ти­га­ли ис­кус­ство за­мед­ле­ния сер­д­ца, зас­тав­ляя се­бя без­бо­лез­нен­но и быс­т­ро уми­рать. Известно, что ти­бет­с­кие мо­на­хи по­дол­гу сто­ят го­лы­ми в мо­роз­ные но­чи, при­том сма­чи­вая се­бя еще во­дой. Ин­дий­с­кие йо­ги, на­обо­рот, спа­са­ют­ся от жа­ры, вну­шая се­бе ви­де­ния прох­лад­ных гор­ных рек и пок­ры­тых сне­гом вер­шин Ги­ма­ла­ев. Известно, что лю­ди ми­кен­с­кой и крит­с­кой эпох хо­ди­ли в очень лег­ких одеж­дах, а их жен­щи­ны зас­лу­жи­ли проз­ви­ще "ба­тил­кол­пос" (глу­бо­ког­ру­дые) по одеж­де с та­ким вы­ре­зом спе­ре­ди, ко­то­рый ос­тав­лял об­на­жен­ны­ми обе гру­ди. Спар­тан­цам во­об­ще бы­ло зап­ре­ще­но до ста­рос­ти хо­дить в теп­лой одеж­де, а толь­ко в льня­ной зи­мой и ле­том. Жен­щи­ны и де­вуш­ки хо­ди­ли в хи­то­нах, не сши­тых по бо­кам, по­че­му и про­зы­ва­лись у афи­нян "фай­но­ме­рес" – по­ка­зы­ва­ющи­ми бед­ра. Хо­дить с об­на­жен­ны­ми бо­ка­ми в не слиш­ком-то мяг­кую зи­му Гре­ции – это бы­ла та­кая серь­ез­ная за­кал­ка, что спар­тан­ки дей­с­т­ви­тель­но не бо­ялись хо­ло­да, а их гус­тые во­ло­сы вош­ли в по­го­вор­ку. При­ме­ров бла­гот­вор­но­го вли­яния су­ро­вой за­кал­ки из­вес­т­но мно­го, но в пос­лед­нее вре­мя мы как-то за­бы­ли про них, так же как и о том, что че­ло­ве­ку во­об­ще свой­с­т­вен­на го­раз­до боль­шая фи­зи­чес­кая си­ла и вы­нос­ли­вость, чем та, ка­кую мы сей­час при­вык­ли счи­тать нор­мой. Дервиши сек­ты "Ри­фа-и" в Ка­ире, пос­ле­до­ва­те­ли "свя­то­го" Са­ди, ус­т­ра­ива­ют иног­да пред­с­тав­ле­ние, име­ну­емое "до­сех". Глава сек­ты про­ез­жа­ет на ко­лес­ни­це по рас­п­рос­тер­тым те­лам сво­их дер­ви­шей, не при­чи­няя им вре­да. Со­вер­шен­но оче­вид­но, что здесь нет ни­ка­ко­го чу­да. Осо­бая гим­нас­ти­ка и ды­ха­тель­ные уп­раж­не­ния так раз­ви­ва­ют лес­т­нич­ные мыш­цы ре­бер, лег­кие и брюш­ной пресс этих лю­дей, что они без вся­ко­го вре­да мо­гут вы­дер­жи­вать вес, не­пос­ти­жи­мый для обыч­но­го, тем бо­лее ос­лаб­лен­но­го го­род­с­кой ци­ви­ли­за­ци­ей ев­ро­пей­ца. Я сам по сис­те­ме Мюл­ле­ра раз­ви­вал спе­ци­аль­но брюш­ные мыш­цы, и, – Ги­рин ог­ля­дел ком­на­ту, – здесь нет ни­че­го та­ко­го, что я не смог бы вы­дер­жать на сво­ем жи­во­те. А те гре­чес­кие юно­ши, ко­то­рые пос­лу­жи­ли мо­де­ля­ми для из­вес­т­ных ста­туй Ли­сип­па и По­лик­ле­та "Апок­си­омен" и "До­ри­фор", мог­ли бы спо­кой­но лечь под трех­тон­ный ав­то­мо­биль, ес­ли не под пя­ти­тон­ку. Когда мыш­цы хо­ро­шо раз­ви­ты, а ко­жа креп­ка и уп­ру­га от фи­зи­чес­ких уп­раж­не­ний на от­к­ры­том воз­ду­хе и ку­па­ний, то че­ло­ве­ку дос­туп­ны и дру­гие "чу­де­са", вро­де ле­жа­ния на гвоз­дях и но­жах. Он мо­жет ка­тать­ся по би­тым стек­лам так, что они хрус­тят и ло­ма­ют­ся, а ко­жа ос­та­ет­ся не­пов­реж­ден­ной. Нормальная кре­пость зу­бов че­ло­ве­ка сей­час мо­жет по­ка­зать­ся не­бы­ли­цей, но я сам ви­дел в де­рев­не, как сми­на­ли зу­ба­ми тол­с­тые мед­ные мо­не­ты или но­си­ли в зу­бах швей­ные ма­ши­ны за тон­кий и глад­кий вер­ти­каль­ный шпе­нек для ка­туш­ки, так, что на креп­кой ста­ли ос­та­ва­лись вмя­ти­ны. Не­че­го и го­во­рить, что не вся­кая ло­шадь срав­ня­ет­ся в вы­нос­ли­вос­ти с че­ло­ве­ком. Ле­онид Ки­рил­ло­вич – он пе­ред ва­ми – в мо­ло­дые го­ды для пос­рам­ле­ния сво­их ны­ти­ков-кол­лек­то­ров раз сде­лал нем­но­го боль­ше чем за сут­ки пеш­ком сто двад­цать ки­ло­мет­ров по сте­пи. Я встре­чал лю­дей, как, без сом­не­ния, и вы, ге­оло­ги, для ко­то­рых прой­ти ки­ло­мет­ров де­вя­нос­то в сут­ки не сос­тав­ля­ло ни­че­го свер­хъ­ес­тес­т­вен­но­го, хо­тя путь про­ле­гал по гор­ным та­еж­ным тро­пам. Дав­но из­вес­т­но, что во­ины зу­лу­сов в Аф­ри­ке со­пер­ни­ча­ли с луч­ши­ми ло­шадь­ми в бе­ге на даль­ние рас­сто­яния. В Япо­нии са­му­раи из­дав­на раз­ви­ва­ли осо­бую тех­ни­ку борь­бы без ору­жия. Реб­ром ла­до­ни они ло­ма­ют твер­дые дос­ки или поз­во­ноч­ник че­ло­ве­ка и да­же мо­гут снес­ти ему че­реп. Я уже не го­во­рю о "чу­де­сах", всем вам из­вес­т­ных, прос­то по­то­му, что мы к ним при­вык­ли и они вов­се не ка­жут­ся нам свер­хъ­ес­тес­т­вен­ны­ми. Но раз­ве цир­ко­вые ар­тис­ты не по­ка­зы­ва­ют нам по­ра­зи­тель­ней­шие при­ме­ры рав­но­ве­сия, точ­нос­ти рас­че­та, фе­но­ме­наль­но­го вла­де­ния все­ми мыш­ца­ми те­ла? Раз­ве толь­ко что про­де­лан­ное пе­ред на­ми на эк­ра­не Се­ра­фи­мой Юрь­ев­ной не яв­ля­ет­ся та­ким же чу­дом без чу­да, ве­ли­ко­леп­ным со­вер­шен­с­т­вом че­ло­ве­чес­ко­го те­ла? Помню, в трид­ца­тых го­дах мы все бы­ли по­ра­же­ны под­ви­гом аме­ри­кан­с­ко­го зо­оло­га Би­ба, опус­тив­ше­го­ся в ба­тис­фе­ре на глу­би­ну по­лу­ми­ли. Жут­ко бы­ло чи­тать под­роб­нос­ти спус­ка в чер­ную без­д­ну. Как тре­щал и скри­пел сталь­ной трос под тя­жес­тью мас­сив­но­го ша­ра, как уг­ро­жа­ла смер­тью ма­лей­шая неп­лот­ность квар­це­вых окон, как за эти­ми ок­на­ми ви­дел­ся ус­т­ра­ша­ющий, не­дос­туп­ный че­ло­ве­ку мир глу­бин оке­ана! А те­перь ста­но­вит­ся ре­аль­нос­тью спуск че­ло­ве­ка без вся­кой ба­тис­фе­ры и да­же без ска­фан­д­ра на та­кую же и еще боль­шую глу­би­ну – с ак­ва­лан­гом! На­до толь­ко по­доб­рать под­хо­дя­щую смесь га­зов вмес­то азо­та воз­ду­ха. Даль­ше – боль­ше. Все ча­ще у сов­ре­мен­ных де­тей и мо­ло­дых лю­дей по­яв­ля­ет­ся так на­зы­ва­емое шес­тое чув­с­т­во – воз­мож­ность раз­ли­чать цве­та и чи­тать паль­ца­ми, да­же не при­ка­са­ясь к на­пи­сан­но­му или на­ри­со­ван­но­му. Ви­ди­те, воз­мож­нос­ти че­ло­ве­ка все бо­лее рас­ши­ря­ют­ся, чем боль­ше он поз­на­ет са­мо­го се­бя! Известно ли вам, что тигр или лев раз­ви­ва­ют в мо­мент прыж­ка до пя­ти­де­ся­ти ло­ша­ди­ных сил, пе­ре­но­ся круп­ную до­бы­чу че­рез вы­со­кую за­го­род­ку? Меж­ду тем раз­ме­ры мус­ку­лов этих ко­шек вов­се не так уж ве­ли­ки, и сек­рет их ог­ром­ной си­лы в той нер­в­но-гор­мо­наль­ной ре­гу­ли­ров­ке, ко­то­рая поз­во­ля­ет им брать от мышц пол­ную от­да­чу. Че­ло­век об­ла­да­ет не ме­нее мо­гу­чей нер­в­ной сис­те­мой и то­же мо­жет брать от сво­его те­ла очень вы­со­кую от­да­чу, но это­му на­до учить­ся тре­ни­ров­кой и уп­раж­не­ни­ями. Мы, жи­те­ли го­ро­да, бо­им­ся прос­той со­ба­ки, в то вре­мя как наш ди­кий пре­док мог спра­вить­ся в оди­ноч­ку с нес­коль­ки­ми боль­ши­ми пса­ми. Сре­ди аф­ри­кан­с­ких охот­ни­ков из­вес­т­ны мно­гие слу­чаи еди­но­бор­с­т­ва с ле­опар­да­ми, ког­да мо­гу­чие пред­с­та­ви­те­ли че­ло­ве­чес­ко­го ро­да, по­доб­но Мцы­ри, одо­ле­ва­ли страш­ных ко­шек го­лы­ми ру­ка­ми. Чарльз Кот­тэр, один из зна­ме­ни­тых охот­ни­ков Вос­точ­ной Аф­ри­ки, спра­вил­ся с дву­мя од­нов­ре­мен­но на­пав­ши­ми на не­го ле­опар­да­ми, при­ду­шил обо­их и, пе­ре­вя­зав ра­ны, про­дол­жал охо­ту. А в то же вре­мя в Ин­дии ле­опар­ды-лю­до­еды унич­то­жа­ли лю­дей сот­ня­ми, на­во­дя ужас на це­лые ок­ру­га, по­то­му что лю­ди по­кор­но скло­ня­лись пе­ред ни­ми без борь­бы. Итак, ог­ром­ны, поч­ти не­ве­ро­ят­ны воз­мож­нос­ти че­ло­ве­ка как в ду­хов­ном, так и в фи­зи­чес­ком от­но­ше­нии, и нет ни­ка­ких ос­но­ва­ний пе­ча­лить­ся о его бу­ду­щем, ес­ли мы су­ме­ем сох­ра­нить и раз­вить рав­но­ве­сие на­шей пси­хи­ки и те­лес­ной си­лы! Гирин умолк, опус­тил­ся на стул и про­тя­нул свой ста­кан Ри­те, раз­ли­вав­шей чай.

- Иван Ро­ди­оно­вич, – пер­вой за­го­во­ри­ла Си­ма, – мне приш­лось быть на ва­шей лек­ции ху­дож­ни­кам, ког­да вы так яс­но по­ка­за­ли, что чув­с­т­во и пот­реб­ность прек­рас­но­го за­ло­же­ны в нас как не­об­хо­ди­мость. По­том с по­мощью Ин­но­кен­тия Ефи­мы­ча вы убе­ди­ли дру­гих в той без­д­не па­мя­ти, ко­то­рая так­же та­ит­ся в глу­би­нах на­шей пси­хи­ки…

- Вернее, фи­зи­оло­гии, – поп­ра­вил ее Ги­рин, – по­то­му что она – из прош­ло­го, а на­ша пси­хи­ка – это ре­зуль­тат фи­зи­оло­гии во вза­имо­дей­с­т­вии с нас­то­ящим.

- Я знаю ва­шу стро­гость уче­но­го, – улыб­ну­лась Си­ма, – но вы уж дол­ж­ны прос­тить мне не­точ­ность вы­ра­же­ний. Про­дол­жаю. Се­год­ня вы рас­ска­за­ли нам о зна­че­нии пси­хо­ло­гии… пси­хо­фи­зи­оло­гии для обес­пе­че­ния бу­ду­ще­го. А вот ес­ли сум­ми­ро­вать все это? Сде­лай­те это для нас, что­бы не по­лу­чи­лось не­точ­нос­тей.

- Понял. Хо­ро­шо, поп­ро­бую! Из все­го пре­ды­ду­ще­го вам дол­ж­но быть яс­но, что фи­зи­чес­кое со­вер­шен­с­т­во, здо­ровье и си­ла и есть кра­со­та. Вся­кое раз­ви­тие в этом нап­рав­ле­нии, ес­ли оно не уз­ко, а мно­гос­то­рон­не, не­ми­ну­емо ве­дет к ук­ра­ше­нию че­ло­ве­ка. Не на­до опа­сать­ся труд­ных ус­ло­вий жиз­ни – ес­ли они не чрез­мер­ны, с дос­та­точ­ным пи­та­ни­ем и здо­ро­вой об­с­та­нов­кой, то они слу­жат вы­ко­вы­ва­нию кра­си­во­го и здо­ро­во­го че­ло­ве­ка.

Не слу­чай­но в пос­лед­нее вре­мя учас­ти­лись "на­ход­ки" лю­дей по­ра­зи­тель­ной кра­со­ты, жи­ву­щих в при­ро­де, в су­ро­вых ус­ло­ви­ях гор и джун­г­лей, при­чем кра­со­та эта – удел не еди­ниц, а мас­со­вая. Та­ко­вы, нап­ри­мер, да­яки Ин­до­не­зии. Не­дав­но сде­ла­но еще от­к­ры­тие: фран­цуз­с­кие ге­оло­ги в Та­илан­де нат­к­ну­лись в го­рах Чан­та­бу­ри на древ­нее пле­мя, изо­ли­ро­ван­но жив­шее в гор­ных джун­г­лях. По со­об­ще­нию га­зет, лю­бая жен­щи­на это­го пле­ме­ни мог­ла бы по­бе­дить на кон­кур­се кра­са­виц. Можно ска­зать, что на гра­ни меж­ду су­ро­вы­ми и бла­гоп­ри­ят­ны­ми ус­ло­ви­ями вы­ра­ба­ты­ва­ет­ся фи­зи­чес­кое со­вер­шен­с­т­во. Подобно это­му, со­вер­шен­с­т­во пси­хи­чес­кое на­хо­дит­ся на гра­ни меж­ду про­ти­во­по­лож­ны­ми дей­с­т­ви­ями и по­буж­де­ни­ями – это пси­хи­чес­кая урав­но­ве­шен­ность. Нормальная, "бла­го­род­ная" пси­хи­ка всег­да бу­дет из­би­рать и чув­с­т­во­вать тот вер­ный путь, не­об­хо­ди­мый в об­щес­т­ве выс­ше­го ти­па – ком­му­нис­ти­чес­ком, ко­то­рое не мо­жет сос­то­ять ни из фа­на­ти­ков, ни из обы­ва­те­лей. Ра­бо­тать, но так, что­бы не за­бы­вать о всех дру­гих сво­их обя­зан­нос­тях как граж­да­ни­на, вос­пи­та­те­ля де­тей и са­мо­го се­бя. Об­щес­т­во очень слож­ный ор­га­низм, и при ком­му­низ­ме оно бу­дет сос­то­ять из всес­то­рон­не раз­ви­тых, мно­гог­ран­ных лю­дей – от­сю­да обя­за­тель­ная мно­гос­то­рон­ность пси­хи­ки. Без раз­нос­то­рон­них ин­те­ре­сов че­ло­век быс­т­ро сде­ла­ет­ся рав­но­душ­ным ко все­му эго­ис­том. Это страш­ное рав­но­ду­шие бы­ло из­вес­т­но еще в древ­нем Ри­ме под гре­чес­ким наз­ва­ни­ем "аце­дия". Оно рас­п­рос­т­ра­ня­ет­ся сей­час в раз­ных стра­нах и очень вред­но для лю­бо­го об­щес­т­ва, что же го­во­рить о на­шем! – Хо­зя­ин до­ма улыб­нул­ся.

- Следовательно, дис­цип­ли­на и дис­цип­ли­на?

- Ни в ко­ем слу­чае! Нель­зя пол­нос­тью кон­ди­ци­они­ро­вать, прис­по­соб­лять че­ло­ве­ка к ок­ру­жа­ющим ус­ло­ви­ям, по­то­му что эти ус­ло­вия неп­ре­рыв­но ме­ня­ют­ся.

"Человек, по­дав­ля­ющий се­бя без поз­на­ния, есть та­кое же зло, как ес­ли бы он пре­дал­ся зло­му" – так го­во­рит ин­дий­с­кая мо­раль. За­ме­чу, что это со­вер­шен­но точ­но от­ве­ча­ет за­ко­нам пси­хо­фи­зи­оло­гии. "Неисполненные же­ла­ния раз­ру­ша­ют из­нут­ри" – еще од­на древ­няя фор­му­ла. Конформизм, по су­щес­т­ву, за­дер­ж­ка или ос­та­нов­ка раз­ви­тия. Внут­рен­няя ди­алек­ти­чес­кая борь­ба – это ос­но­ва вся­ко­го ус­т­рой­с­т­ва в жиз­ни, вся­ко­го про­цес­са и вся­кой слож­ной струк­ту­ры. Без нее по­лу­ча­ет­ся прос­то ко­ли­чес­т­вен­ный при­рост на­по­до­бие ра­ко­вой опу­хо­ли из од­но­род­ных нев­за­имо­дей­с­т­ву­ющих кле­ток, вмес­то ор­га­ни­зо­ван­но­го об­щес­т­ва – тол­па. Толпой уп­рав­лять го­раз­до лег­че, но ведь раз­ви­тие идет, а она сто­ит на мес­те как зас­той­ная об­щес­т­вен­ная фор­ма­ция. Все боль­ше рас­тет раз­рыв меж­ду нею и пе­ре­до­вы­ми чле­на­ми об­щес­т­ва, тре­бо­ва­ни­ями прог­рес­са. Вот что та­кое чрез­мер­ная дис­цип­ли­на. Нуж­на ве­ли­чай­шая ос­то­рож­ность и муд­рость в ее при­ме­не­нии. На­до вся­чес­ки из­бе­гать неп­ре­рыв­но­го дав­ле­ния на пси­хи­ку, не­об­хо­ди­мо "отпус­кать" че­ло­ве­ка, как от­пус­ка­ют сталь, что­бы не сде­лать ее слиш­ком хруп­кой. Чуть не за­был вам ска­зать – так на­до "отпус­кать" жен­щин, пос­то­ян­ное пси­хи­чес­кое дав­ле­ние за­бот на ко­то­рых ве­дет к ис­те­рич­нос­ти и пос­туп­кам низ­ко­го мо­раль­но­го уров­ня.

- Опять на­па­да­ют на жен­щин! – воз­му­ти­лась Ри­та. – Не ожи­да­ла от вас, Иван Ро­ди­оно­вич!

- Ты глу­па, дочь! – спо­кой­но ска­за­ла Ека­те­ри­на Алек­се­ев­на. – Это все вер­но. Жен­щи­на ни­ку­да от до­ма не де­нет­ся, она и чтец и жнец, у нее нет пси­хо­ло­ги­чес­ко­го от­ды­ха!

- Но те­перь мы не ме­нее об­ра­зо­ван­ны, чем муж­чи­ны! – крик­ну­ла Ри­та.

- И, к со­жа­ле­нию, не­вос­пи­тан­ны. Эта бе­да с вос­пи­та­ни­ем на­ча­лась в де­вят­над­ца­том ве­ке, с раз­ви­ти­ем ка­пи­та­лиз­ма. Вос­пи­та­ние муж­чин ста­ли за­ме­нять об­ра­зо­ва­ни­ем, ко­то­рое да­ва­ло боль­шие пре­иму­щес­т­ва в жиз­ни. Вос­пи­та­ние сош­ло на нет, ос­тав­шись лишь по тра­ди­ции в арис­ток­ра­ти­чес­ких семь­ях. Жен­щи­нам вез­де да­ва­лось боль­ше вос­пи­та­ния, чем об­ра­зо­ва­ния. Это ос­ла­би­ло их в жиз­нен­ной борь­бе, но в то же вре­мя спас­ло род че­ло­ве­чес­кий от пол­но­го оди­ча­ния, – и Ека­те­ри­на Алек­се­ев­на по­бе­до­нос­но ог­ля­ну­лась.

- Частично вы пра­вы, – сог­ла­сил­ся Ги­рин, – лю­ди все боль­ше ос­во­бож­да­ют­ся от бес­ко­неч­но­го и мо­но­тон­но­го тру­да и в то же вре­мя не по­ду­ма­ли, чем за­пол­нить до­суг. Пси­хо­ло­ги­чес­кий про­вал сов­ре­мен­ной ци­ви­ли­за­ции – бес­цель­ная, ни­чем не за­пол­нен­ная праз­д­ность. А за­пол­нить ее на­до вос­пи­та­ни­ем де­тей и са­мо­вос­пи­та­ни­ем. Боль­шая проб­ле­ма жиз­ни – дер­жать че­ло­ве­ка в алер­т­ном сос­то­янии, соб­ран­ным фи­зи­чес­ки и ду­хов­но. Для это­го нуж­но, что­бы у не­го бы­ла цель, боль­шая, хо­ро­шая.

- Кому ка­кая цель, – зас­ме­ялась Си­ма, по обык­но­ве­нию за­ки­ды­вая на­зад го­ло­ву. – По-мо­ему, у муж­с­кой мо­ло­де­жи сво­е­об­раз­ный эс­ка­пизм, как это вы на­зы­ва­ете, Иван Ро­ди­оно­вич, в гру­бость, не­веж­ли­вость, на­ро­чи­тую пош­лость язы­ка.

- Не по­то­му ли, что дол­гое вре­мя ра­бо­че­му клас­су де­ла­лась скид­ка на не­вос­пи­тан­ность, – про­гу­дел Ан­д­ре­ев, – вот они и мас­ки­ру­ют­ся под ста­ри­ну?

- Мне ка­жет­ся, это прос­то лень, – воз­ра­зил Ги­рин. – Мы ра­зу­чи­лись вос­пи­ты­вать. За­ме­ни­ли раз­но­об­ра­зие обу­че­ния мно­го­ча­со­вым си­де­ни­ем в шко­ле и над уро­ка­ми и ду­ма­ем, что все в по­ряд­ке. Нет, то­ва­ри­щи, что­бы хо­ро­шо вос­пи­тать че­ло­ве­ка, на­до зас­тав­лять его ра­бо­тать по че­тыр­над­цать ча­сов в сут­ки, но уж неп­ре­мен­но над раз­ны­ми ве­ща­ми. Школь­ные за­ня­тия сме­нять кат­ком, тан­ца­ми, ез­дой на ав­то­мо­би­ле, ве­ло­си­пе­де, гим­нас­ти­кой, му­зы­кой. В кле­щах ра­бо­ты и тре­ни­ров­ки – тог­да по­лу­чит­ся нас­то­ящий про­дукт, а не брак! Но что­бы кле­щи-то бы­ли раз­но­об­раз­ны! По­ра по­нять глу­бо­чай­шую ошиб­ку, со­вер­ша­емую все­ми ро­ди­те­ля­ми во всем ми­ре, ког­да они при­ла­га­ют все уси­лия, жер­т­ву­ют со­бой, над­ры­ва­ясь, что­бы обес­пе­чить сво­им де­тям спо­кой­ную жизнь и ма­те­ри­аль­ное обес­пе­че­ние. Вмес­то то­го что­бы за­ка­лить их, на­учить жиз­ни, а не зас­ло­нять от нее! Ум­ные лю­ди по­ни­ма­ют, что ни­ка­кие да­чи, ме­бе­ли, ма­ши­ны и ка­пи­та­лы ни­че­го не да­ют, ес­ли нет че­ло­ве­ка, ес­ли он не вос­пи­тан стой­ким, лю­боз­на­тель­ным, ак­тив­ным де­яте­лем жиз­ни, люб­ви, зна­ния, ес­ли он не идет по жиз­ни сам, соз­да­ет ее сам, не су­щес­т­вуя ни за чей счет.

- Пора ус­та­но­вить су­деб­ную от­вет­с­т­вен­ность ро­ди­те­лей за брак в вос­пи­та­нии! – крик­нул гус­то­во­ло­сый мо­ло­дой че­ло­век.

- Может, не так стро­го? – улыб­нул­ся Ги­рин. – Будь­те ди­алек­ти­ком и знай­те, что нель­зя тре­бо­вать от жиз­ни аб­со­лют­но­го приб­ли­же­ния к иде­алу и це­ли. Все лишь от­но­си­тель­но, и по­то­му не без­раз­лич­на, так ска­зать, це­на дос­ти­же­ния. И уж пря­мая ди­кость – ус­т­рем­ле­ние к це­ли лю­бы­ми сред­с­т­ва­ми. Жизнь не­из­беж­но пе­ре­вер­нет стра­ни­цу, и иде­ал из­ме­нит­ся. За­кон так труд­но сде­лать спра­вед­ли­вым на лез­вии брит­вы, что для это­го нуж­ны ве­ли­чай­шие уси­лия луч­ших умов. А все по­то­му, что в хо­де вре­ме­ни пло­хое час­то обер­ты­ва­ет­ся хо­ро­шим, а хо­ро­шее ста­но­вит­ся пло­хим. Это ди­алек­ти­ка жиз­ни как про­цес­са, пе­ред ко­то­рым ока­за­лась бес­силь­ной ре­ли­гия с ее по­пыт­ка­ми ус­та­но­вить веч­ные ис­ти­ны и веч­ные тре­бо­ва­ния к че­ло­ве­ку.

- Сейчас во­об­ще при­ня­то об­ви­нять друг дру­га, ис­кать ви­но­ва­тых, гро­зить ка­ра­ми, – за­дум­чи­во ска­за­ла Си­ма. – Мы все вре­мя осуж­да­ем. А по-мо­ему, ку­да ин­те­рес­нее ста­рать­ся по­нять, а не осу­дить… по­нять, что во вся­ком че­ло­ве­ке есть сла­бос­ти, гар­мо­ни­ру­ющие с его силь­ны­ми сто­ро­на­ми.

Екатерина Алек­се­ев­на мол­ча об­ня­ла Си­му за пле­чи, пог­ла­ди­ла по го­ло­ве.

- Я рас­су­жу по-сол­дат­с­ки, – вме­шал­ся Се­лез­нев, – сол­да­ту с пе­ре­до­вой ид­ти не­ку­да, по­ка во­ю­ет. Или в мо­ги­лу, или в гос­пи­таль. Нас­то­яще­му че­ло­ве­ку в жиз­ни не­ку­да де­вать­ся, как сто­ять на пе­ре­до­вой.

- Ай да отец! – вос­хи­щен­но вос­к­лик­ну­ла Ири­на.

Но Ги­рин с сом­не­ни­ем по­ка­чал го­ло­вой.

- Весь мир сто­ит на том, что иду­щие впе­ре­ди, храб­рые и силь­ные бой­цы за свои тру­ды име­ют и сла­ву, и по­чет, и боль­шую до­лю, – Ги­рин на­лег на пос­лед­ние сло­ва, – в рас­п­ре­де­ле­нии благ. Но ком­му­нис­ты дол­ж­ны ид­ти на са­мо­от­каз от этих лиш­них благ. И это еще пол­де­ла на пу­ти к ком­му­низ­му. Дру­гие пол­де­ла и бо­лее труд­ные – от­сут­с­т­вие иж­ди­вен­чес­т­ва сла­бых. Они дол­ж­ны со­вер­шать свою мень­шую до­лю ра­бо­ты, но с не мень­шим ге­ро­из­мом и са­мо­от­ре­че­ни­ем, чем силь­ные. В этом вто­рое пле­чо ди­алек­ти­чес­ко­го рав­но­ве­сия в ком­му­нис­ти­чес­ком об­щес­т­ве.

И еще до­бав­лю спе­ци­аль­но для вас, де­вуш­ки и мо­ло­дые жен­щи­ны. Пусть пой­мет каж­дая жен­щи­на-мать, что она и ее ре­бе­нок не от­дель­ные ис­кор­ки, ле­тя­щие во тьму и уга­са­ющие без сле­да, но звенья в бес­ко­неч­ной це­пи, про­тя­ну­той из прош­ло­го в не­обоз­ри­мое бу­ду­щее. Кре­пость це­пи за­ви­сит от каж­до­го зве­на. А это зве­но нуж­да­ет­ся в ох­ра­не пси­хи­ки с дет­с­ко­го воз­рас­та. Вот и все, что я мо­гу ска­зать вам в зак­лю­че­ние, и я опять ви­но­ват – веч­но ув­ле­ка­юсь. Воцарившееся мол­ча­ние бы­ло прер­ва­но ас­пи­ран­том-крис­тал­лог­ра­фом:

- Уже поз­д­но, и Ри­та по­да­ет мне зна­ки. Ей хо­чет­ся тан­це­вать, и мне то­же. Но все-та­ки поз­воль­те очень важ­ный воп­рос: пра­виль­но ли я по­нял, что ва­ши урав­но­ве­шен­ные лю­ди с бла­го­род­ной пси­хи­кой – это сред­ние лю­ди, не ту­пи­цы, но и не ге­нии. А как же ге­нии в на­уке и в ис­кус­стве? Не бу­дут ли ва­ши пси­хи­чес­ки урав­но­ве­шен­ные и фи­зи­чес­ки со­вер­шен­ные лю­ди прос­то бе­зы­мен­ной тол­пой?

- Ни в ко­ем слу­чае! Ес­ли со­бе­рут­ся лю­ди с мно­гос­то­рон­ним раз­ви­ти­ем и вы­со­кой об­щес­т­вен­ной соз­на­тель­нос­тью – я бы хо­тел быть в та­кой тол­пе! Что же ка­са­ет­ся ге­ни­ев, то ес­ли по­ни­мать под этим сло­вом лю­дей, нам­но­го пре­вос­хо­дя­щих сред­не­го че­ло­ве­ка сво­ими спо­соб­нос­тя­ми, они дво­яко­го ха­рак­те­ра. Те, ко­то­рые в си­лу ис­к­лю­чи­тель­но­го за­па­са фи­зи­чес­ких и пси­хи­чес­ких сил об­ла­да­ют вы­да­ющей­ся ра­бо­тос­по­соб­нос­тью и ус­пе­ва­ют сде­лать го­раз­до боль­ше дру­гих, сред­них лю­дей, так же хо­ро­шо урав­но­ве­ше­ны пси­хи­чес­ки. Это и есть нас­то­ящие лю­ди бу­ду­ще­го. Но есть и дру­гой тип ге­ни­ев, у ко­то­рых од­нос­то­рон­не раз­ви­та ка­кая-ли­бо од­на спо­соб­ность в ущерб дру­гим. Вслед­с­т­вие осо­бой кон­цен­т­ра­ции уси­лий, фа­на­ти­чес­кой одер­жи­мос­ти эти лю­ди в чем-то од­ном нам­но­го опе­ре­жа­ют сред­не­го че­ло­ве­ка, но пси­хи­ка их не­урав­но­ве­шен­на, очень час­то па­ра­но­идаль­на. Та­кие ге­нии, с од­ной сто­ро­ны, по­лез­ные чле­ны об­щес­т­ва, с дру­гой – труд­ные в об­ще­жи­тии и не­ред­ко опас­ные. Но до­воль­но, мы с ва­ми за­би­ра­ем­ся уже в дру­гую об­ласть. Как мет­ко вы­ра­зил­ся Спен­сер, на­ше зна­ние по­хо­же на шар: чем боль­ше он ста­но­вит­ся, тем боль­ше у не­го то­чек соп­ри­кос­но­ве­ния с не­из­вес­т­ным.

Большая лю­бовь – это всег­да от­вет­с­т­вен­ность и за­бо­та, за­щи­та и опа­се­ние, ду­мы о том, как ус­т­ро­ить и об­лег­чить жизнь для са­мо­го до­ро­го­го в ми­ре су­щес­т­ва.

- Мы все ра­ды уз­нать, – за­го­во­рил на­ко­нец про­фес­сор Ви­тар­ка­нан­да, – что в Де­лий­с­ком кон­г­рес­се впер­вые учас­т­ву­ет уче­ный-пси­хо­фи­зи­олог из той ог­ром­ной дру­жес­т­вен­ной и глу­бо­ко сим­па­тич­ной нам стра­ны, в ко­то­рой до сих пор этой на­уке не уде­ля­лось вни­ма­ния. Это не­ма­ло оза­да­чи­ва­ло нас, ибо впер­вые за всю ис­то­рию че­ло­ве­чес­т­ва ва­ша стра­на пред­п­ри­ня­ла ги­ган­т­с­кий под­виг стро­итель­с­т­ва но­во­го ми­ра. Но ка­кой же мо­жет быть но­вый мир без но­вых лю­дей и как вос­пи­тать этих но­вых лю­дей без глу­бо­чай­ше­го зна­ния че­ло­ве­чес­кой при­ро­ды?

Тысячелетия луч­шие умы Ин­дии ра­бо­та­ли над поз­на­ни­ем че­ло­ве­ка, его ду­ши и те­ла и дос­тиг­ли не­ма­лых ус­пе­хов на этом труд­ней­шем пу­ти. К со­жа­ле­нию, За­пад, не счи­тая от­дель­ных лю­дей боль­шой и ши­ро­кой мыс­ли, не при­дал зна­че­ния фи­ло­соф­с­ким от­к­ры­ти­ям Ин­дии. Пог­ру­жен­ные в за­бо­ту об из­го­тов­ле­нии ве­ли­ко­го мно­жес­т­ва ве­щей, иду­щие пу­тем на­рас­та­ния тех­ни­чес­ко­го мо­гу­щес­т­ва в ущерб за­бо­те о со­вер­шен­с­т­во­ва­нии че­ло­ве­ка, ев­ро­пей­цы соч­ли на­ив­ны­ми на­ши изыс­ка­ния в об­лас­ти пси­хо­ло­гии. И в то же вре­мя за­пад­ные лю­ди пре­да­ют­ся дет­с­кой ве­ре в чу­де­са, яко­бы тво­ри­мые на­ши­ми фо­кус­ни­ка­ми, дос­тиг­ши­ми фи­зи­чес­ко­го раз­ви­тия, рав­но­го са­мой пер­вой сту­пе­ни хат­ха-йо­ги, ка­жу­ще­го­ся ев­ро­пей­цам свер­хъ­ес­тес­т­вен­ным. Мни­мые чу­де­са со­вер­шен­но зас­ло­ни­ли от них под­лин­ные дос­ти­же­ния че­ло­ве­чес­кой мыс­ли в ин­дий­с­кой фи­ло­со­фии. Не сом­не­ва­юсь, что су­еве­рия, наг­ро­моз­див­ши­еся вок­руг прес­ло­ву­тых ин­дий­с­ких фа­ки­ров, сказ­ки о йо­гах и тот ту­ман тай­ны и мни­мо­го все­мо­гу­щес­т­ва, ка­ким пол­ны для жаж­ду­щих чу­да лю­дей со­чи­не­ния те­осо­фов, ан­т­ро­по­со­фов и им по­доб­ных, яко­бы приз­ван­ные от­к­рыть За­па­ду тай­ны ин­дий­с­кой на­уки, – не сом­не­ва­юсь, что все это по­ме­ша­ло уче­ным Со­вет­с­кой Рос­сии всерь­ез оз­на­ко­мить­ся с вкла­дом Ин­дии в об­щую сок­ро­вищ­ни­цу че­ло­ве­чес­т­ва. Нам стран­но, что, от­вер­гая иде­оло­гию За­па­да, ко­то­рую вы на­зы­ва­ете бур­жу­аз­ной, ва­ши уче­ные и де­яте­ли куль­ту­ры пош­ли по сле­дам из­вес­т­ных не­объ­ек­тив­ных ис­сле­до­ва­те­лей Ан­г­лии и Аме­ри­ки, для ко­то­рых на­ше ис­кус­ство – пре­иму­щес­т­вен­но пор­ног­ра­фия, мо­раль – при­ми­тив­ная, фи­ло­со­фия – на­ив­но-ре­ли­ги­оз­ная и пос­коль­ку не хрис­ти­ан­с­кая, то и вред­ная. Мы удив­ля­ем­ся, как вы не раз­г­ля­де­ли су­ро­вой прак­ти­чес­кой ди­алек­ти­ки, про­ни­зы­ва­ющей всю на­шу фи­ло­со­фию, тон­ко, ос­то­рож­но и муд­ро раз­ви­тых пра­вил об­щес­т­вен­но­го по­ве­де­ния и об­щес­т­вен­ной мо­ра­ли. От­к­ры­тий в об­лас­ти пси­хо­фи­зи­оло­гии, во мно­гом опе­ре­див­ших ев­ро­пей­с­кую на­уч­ную мысль, не­ко­то­рых раз­де­лов фи­ло­со­фии, как, нап­ри­мер, воп­ро­са пе­ре­хо­да един­с­т­ва во мно­жес­т­вен­ность и мно­жес­т­вен­нос­ти в един­с­т­во, раз­ра­бо­тан­ных в со­вер­шен­с­т­ве. – Про­фес­сор Ви­тар­ка­нан­да по­мол­чал и за­кон­чил: – Не­уже­ли то, что боль­шин­с­т­во этих от­к­ры­тий об­ле­че­но в ре­ли­ги­оз­ную фор­му из­ло­же­ния, ме­ша­ет вам поз­нать их ис­тин­ную сущ­ность? Вот по­че­му мы хо­те­ли встре­тить­ся с ва­ми. Уче­ный, изу­ча­ющий пси­хо­фи­зи­оло­гию, не мо­жет прой­ти ми­мо всех этих воп­ро­сов и не мо­жет не быть серь­ез­но зна­ко­мым с ин­дий­с­кой на­укой, как бы он к ней ни от­но­сил­ся. Мы хо­тим ус­лы­шать от вас, уче­но­го стра­ны, стро­ящей ком­му­низм, то есть бо­рю­щей­ся за выс­ший, на­ибо­лее муд­рый об­щес­т­вен­ный строй на зем­ле, ваш взгляд на воз­мож­ность со­че­та­ния дос­ти­же­ний ис­сле­до­ва­те­лей Ин­дии и Со­вет­с­кой стра­ны. Витаркананда умолк и опус­тил­ся на ди­ван, при­няв по­зу спо­кой­но­го ожи­да­ния. Ник­то не про­из­нес бо­лее ни сло­ва. Уси­ли­ем во­ли Ги­рин зас­та­вил се­бя по­да­вить вол­не­ние. Он мед­лен­но под­нял­ся с мяг­ких по­ду­шек си­денья, ус­той­чи­во стал, раз­д­ви­нув но­ги, и ра­зом об­рел нуж­ное спо­кой­с­т­вие. "Точ­ность, пом­ни о точ­нос­ти вы­ра­же­ний, не ув­ле­кай­ся, го­во­ришь не на род­ном язы­ке", – мыс­лен­но ска­зал он се­бе, глу­бо­ко вздох­нул и на­чал:

- Величайшим дос­ти­же­ни­ем ре­ли­ги­оз­но-фи­ло­соф­с­кой мыс­ли Ин­дии, по­че­му-то не от­ме­чен­ным За­па­дом и, по­жа­луй, как сле­ду­ет не осоз­нан­ным да­же са­ми­ми ин­дий­ца­ми, бы­ло то, что еще в не­за­па­мят­ные вре­ме­на вы пос­та­ви­ли че­ло­ве­ка на­рав­не с бо­гом. В фор­му­ле, что бог и че­ло­век рав­но не влас­т­ны над Кар­мой, над об­щи­ми за­ко­на­ми все­лен­ной, я ви­жу ве­ли­чай­шее му­жес­т­во древ­ней мыс­ли. Че­ло­век и бог яв­ля­ют­ся час­тя­ми ми­ро­вой ду­ши, нет божь­ей во­ли, а есть об­щий ход про­цес­сов ми­роз­да­ния, для пре­одо­ле­ния ко­то­рых не­об­хо­ди­мо поз­нать их и счи­тать­ся с ни­ми. Нас­коль­ко силь­нее эта кон­цеп­ция, чем раб­с­кое прек­ло­не­ние пе­ред гроз­ной си­лой бо­га, оп­ре­де­ля­юще­го всю судь­бу че­ло­ве­ка, ка­ра­юще­го, прес­ле­ду­юще­го и прок­ли­на­юще­го, прек­ло­не­ние, сос­тав­ля­ющее ос­но­ву древ­не­ев­рей­с­кой ре­ли­гии и ее де­ри­ва­тов – хрис­ти­ан­с­т­ва и ис­ла­ма, ох­ва­ты­ва­ющих все ос­но­вы ре­ли­ги­оз­ной фи­ло­со­фии и мо­ра­ли За­па­да, – мне не­че­го вам по­яс­нять.

Гирин ос­та­но­вил­ся, ус­лы­шал лег­кое по­каш­ли­ва­ние Ви­тар­ка­нан­ды и по­вер­нул­ся к про­фес­со­ру.

- Не по­ка­жет­ся ли зат­руд­ни­тель­ным для ува­жа­емо­го гос­тя де­лать па­узы пос­ле окон­ча­ния каж­дой фор­му­ли­ров­ки? – ос­то­рож­но спро­сил Ви­тар­ка­нан­да.

Гирин улыб­нул­ся дру­же­люб­но и ви­но­ва­то.

- Очень хо­ро­шо! Мне лег­че бу­дет со­би­рать­ся с мыс­ля­ми.

Витаркананда ус­по­ко­ен­но пок­ло­нил­ся и стал пе­ре­во­дить ска­зан­ное Ги­ри­ным на ме­ло­дич­ный, нез­на­ко­мый Ги­ри­ну язык. При­сут­с­т­ву­ющие за­ки­ва­ли го­ло­ва­ми, не­ко­то­рые пе­рег­ля­ну­лись.

- Многие по­ло­же­ния ин­дий­с­кой фи­ло­со­фии те­перь, пос­ле то­го как ев­ро­пей­с­кая на­ука сде­ла­ла ги­ган­т­с­кий шаг впе­ред, пред­с­та­ют в но­вом све­те, – про­дол­жал Ги­рин. – Гу­ны – их три – это, по ин­дий­с­ким по­ня­ти­ям, ос­нов­ные ка­чес­т­ва ма­те­ри­аль­но­го ми­ра веч­но из­ме­ня­ющей­ся при­ро­ды. Ин­ду­изм вклю­ча­ет сю­да и пси­хи­ку, сле­до­ва­тель­но, счи­тая ее ма­те­ри­аль­ной и веч­но из­ме­ня­ющей­ся. Это по­ни­ма­ние раз­ви­тия пси­хи­чес­ко­го ми­ра че­ло­ве­ка дав­но уже при­ня­то фи­ло­соф­с­кой мыс­лью Ин­дии. Ес­ли взять уче­ние о ме­там­п­си­хо­зе, в прос­то­ре­чии – пе­ре­се­ле­нии душ, пе­ре­воп­ло­ще­нии из од­но­го те­ла в дру­гое, то с точ­ки зре­ния нас­лед­с­т­вен­нос­ти мы, ма­те­ри­алис­ты, мо­жем при­нять, что про­ис­хо­дит веч­ная пе­ре­да­ча ме­ха­низ­мов нас­лед­с­т­вен­нос­ти. Эти ме­ха­низ­мы в по­ло­вых про­дук­тах и есть нас­то­ящее бес­смер­тие ви­да, пе­ре­да­ча эс­та­фе­ты жиз­ни от од­но­го ин­ди­ви­да к дру­го­му. В этом смыс­ле мы все – от­да­лен­ные братья и уже мно­го раз воз­рож­да­лись и уми­ра­ли, как звенья ве­ли­кой це­пи ви­да, не­ся в се­бе па­мять по­ко­ле­ний – их прис­по­со­би­тель­ные ин­с­тин­к­ты. Что же ка­са­ет­ся бес­ко­неч­но­го пов­то­ре­ния од­но­го и то­го же, на­зы­вай­те вы это как хо­ти­те – ду­шой или ас­т­раль­ным те­лом, сгус­т­ком ка­кой-то осо­бой ма­те­рии, – это­го мы при­нять не мо­жем. Ес­ли нет в ми­ре двух по­хо­жих ато­мов, то как мо­жет быть пов­то­рим та­кой слож­ней­ший ор­га­низм, та­кая тон­кая нер­в­ная ор­га­ни­за­ция, как че­ло­век? Каж­дая жизнь не­пов­то­ри­ма, как от­дель­ность, и в то же вре­мя веч­на или, во вся­ком слу­чае, дол­го­веч­на, как про­тя­ну­тая в бу­ду­щее цепь сме­ня­ющих друг дру­га и на­рож­да­ющих­ся вновь и вновь ин­ди­ви­дов, как бе­гу­щие ря­ды взды­ма­ющих­ся и па­да­ющих волн од­ной и той же во­ды.

И опять трое ин­дий­цев, си­дев­ших груп­пой с ле­во­го края ди­ва­на, пе­рег­ля­ну­лись пос­ле пе­ре­во­да про­фес­со­ра. Мрач­ная, не­до­вер­чи­вая улыб­ка чуть тро­ну­ла тон­кие гу­бы ста­ри­ка с зо­ло­той пряж­кой.

- Еще од­но по­ня­тие, пред­вос­хи­щен­ное древ­не­ин­дий­с­кой фи­ло­со­фи­ей, – по­ня­тие Кар­мы, то есть ме­ха­низ­ма, воз­да­юще­го за прос­туп­ки и зас­лу­ги, сде­лан­ные в преж­них су­щес­т­во­ва­ни­ях че­ло­ве­ка. Мы зна­ем те­перь, что на ме­ха­низ­мы нас­лед­с­т­вен­нос­ти, не­со­мые в по­ло­вых клет­ках, воз­дей­с­т­ву­ют, хо­тя и не сра­зу, хо­тя и не не­пос­ред­с­т­вен­но (кста­ти, так же дей­с­т­ву­ет и ва­ша Кар­ма, и это не сов­па­де­ние, а от­ра­же­ние ре­аль­нос­ти), жизнь пред­ков, их доб­лес­ти и бо­лез­ни. Вли­яя на нас­лед­с­т­вен­ность, жизнь пред­ков оп­ре­де­ля­ет не толь­ко фи­зи­чес­кую, но и пси­хи­чес­кую сущ­ность по­том­ков. Ес­тес­т­вен­но, что пра­виль­ная жизнь ве­дет к здо­ровью, ду­хов­но­му и те­лес­но­му, сле­до­ва­тель­но, к жиз­ни бо­лее счас­т­ли­вой и пол­ной. Та­ким об­ра­зом, и Кар­ма и ме­там­п­си­хоз осу­щес­т­в­ля­ют­ся как эс­та­фе­та, как олим­пий­с­кий фа­кел – в на­коп­ле­нии ин­с­тин­к­тив­ной па­мя­ти и здо­ровья, то есть кра­со­ты и ра­дос­ти или, на­обо­рот, бо­лез­ней, сла­бос­ти и нес­час­тья. В этом смыс­ле мож­но при­нять и даль­ней­шее раз­ви­тие уче­ния о Кар­ме – Кар­ме це­лых на­ро­дов. Но мы счи­та­ем глу­бо­ко оши­боч­ной не­из­беж­ную не­от­в­ра­ти­мость Кар­мы, не­по­силь­ную ни бо­гу, ни че­ло­ве­ку. Поз­на­ние за­ко­нов нас­лед­с­т­вен­нос­ти, соз­да­ние здо­ро­вой жиз­ни, вос­пи­та­ние вы­со­ких ду­шев­ных и те­лес­ных ка­честв – все это в ру­ках че­ло­ве­ка, прав­да, не оди­ноч­ки, а об­щес­т­ва. И по­то­му Кар­ма для бу­ду­щих по­ко­ле­ний мо­жет быть соз­на­тель­но ис­п­рав­ле­на и пре­дот­в­ра­ще­на.

- Карму соз­на­тель­но ис­п­рав­ля­ет сам для се­бя муд­рец, поз­нав­ший за­ко­ны спра­вед­ли­вой жиз­ни, – за­ме­тил, окон­чив пе­ре­во­дить, Ви­тар­ка­нан­да.

- Но он не мо­жет ис­п­ра­вить на­коп­лен­но­го в прош­лом, то, что на­ви­са­ет над его го­ло­вой гроз­ным воз­да­яни­ем, и не толь­ко его, но и це­ло­го на­ро­да, так сле­ду­ет из ва­ше­го уче­ния. А мы ду­ма­ем, что все пе­ре­да­юще­еся из прош­ло­го мож­но и нуж­но ис­п­ра­вить, толь­ко сто­ит поз­нать как. А что поз­на­ние это воз­мож­но, то вряд ли вы бу­де­те ос­па­ри­вать! Вы учи­те, что при­чин­ная все­лен­ная под­чи­не­на еди­но­му ме­ха­низ­му – это вер­но и с точ­ки зре­ния ма­те­ри­алис­та. Од­на­ко ес­ли за­мы­сел бо­жес­т­ва не­ис­по­ве­дим и цель его нам не­по­нят­на, то мы дол­ж­ны быть по­кор­ны не­умо­ли­мо­му за­ко­ну со­вер­шен­с­т­во­ва­ния. Для ме­ня это неп­ри­ем­ле­мо…

Гирин за­ме­тил за­жег­ши­еся осуж­де­ни­ем и мрач­ным лю­бо­пыт­с­т­вом гла­за со­бе­сед­ни­ков, не сму­тил­ся и про­дол­жал:

- Каковы бы ни бы­ли це­пи раз­ви­тия все­лен­ной и тяж­ко­го пу­ти со­вер­шен­с­т­во­ва­ния че­ло­ве­ка, толь­ко я как че­ло­век имею пра­во су­дить, нас­коль­ко пра­вы за­чи­на­те­ли и нап­рав­ля­ющие раз­ви­тие си­лы – при­ро­ды или бо­гов – все рав­но. Соз­на­тель­ная ма­те­рия мо­жет оце­нить зат­ра­ты на про­ве­де­ние про­цес­са со­вер­шен­с­т­во­ва­ния – ко­ли­чес­т­во го­ря, кро­ви, жертв и нес­час­тий, ко­то­рое ка­жет­ся мне не­по­мер­но ог­ром­ным по срав­не­нию с дос­ти­же­ни­ями!

Медленно под­нял­ся чер­но­бо­ро­дый фа­на­ти­чес­ко­го ви­да ин­ди­ец с би­рю­зо­вым ук­ра­ше­ни­ем в тюр­ба­не. Ед­ва дос­лу­шав пе­ре­вод Ви­тар­ка­нан­ды, он скло­нил на­бок го­ло­ву и быс­т­ро за­го­во­рил по-ан­г­лий­с­ки:

- Как сме­ем су­дить выс­шие си­лы и выс­ший ра­зум на­шим бед­ным, ог­ра­ни­чен­ным чув­с­т­ва­ми, рас­суд­ком? Дет­с­кая вы­ход­ка, не бо­лее!

- Детство че­ло­ве­чес­т­ва – это скло­нять­ся пе­ред тем, что вы зо­ве­те выс­ши­ми си­ла­ми! – энер­гич­но воз­ра­зил Ги­рин. – Не­уже­ли нель­зя по­нять, что пос­та­вив­ший эк­с­пе­ри­мент не учас­т­ву­ет в про­цес­се, ему ва­жен толь­ко ре­зуль­тат, по ко­то­ро­му он су­дит об ус­пе­хе. Тем са­мым он не мо­жет ни на мгно­ве­ние стать на­рав­не с те­ми, кто стра­да­ет и гиб­нет в жес­то­ком про­цес­се. По­то­му он на­це­ло ли­шен пра­ва су­дить, сто­ит ли иг­ра свеч. Толь­ко мы, де­ти че­ло­ве­чес­кие, мо­жем по­нять, оце­нить и ре­шить, пра­виль­но ли про­ис­хо­дит про­цесс. Мне ка­жет­ся, что неп­ра­виль­но, и мы его или ис­п­ра­вим, или по­гиб­нем!

- Ужасное ко­щун­с­т­во для ин­дий­ца слы­шать та­кие ве­щи, – нах­му­рил­ся да­же Ви­тар­ка­нан­да.

- Разве ува­жа­емым слу­ша­те­лям не­из­вес­т­на древ­няя ин­дий­с­кая ле­ген­да, сох­ра­нив­ша­яся в тра­ди­ци­ях брах­ма­низ­ма, об узур­па­ции Брах­мой твор­чес­ко­го про­цес­са все­лен­ной? – спро­сил ти­хо Ги­рин.

Индийцы вдруг на­ча­ли спо­рить, за­быв о гос­те, по­ка Ви­тар­ка­нан­да, из­ви­нив­шись, не спро­сил, что из­вес­т­но гос­тю о ле­ген­де. Ги­рин по­яс­нил, что Брах­ма, втай­не от вер­хов­но­го ду­ха Ма­ха­де­вы, соз­дал зак­ры­тый мир прос­т­ран­с­т­ва и вре­ме­ни в при­чин­ной за­ви­си­мос­ти, изо­ли­ро­ван­ной от Ве­ли­кой Внеп­ри­чин­ной Все­лен­ной. Он да­же об­ма­ном ов­ла­дел Са­рас­ва­ти, зас­та­вив ее оп­ло­дот­во­рить жен­с­ким прин­ци­пом Шак­ти прес­туп­но соз­дан­ный мир. По ве­ле­нию Виш­ну Ши­ва-раз­ру­ши­тель внед­ря­ет­ся в этот мир, что­бы ра­зом­к­нуть круг кос­ми­чес­кой опу­хо­ли… Индийцы, удив­лен­ные тем, что ле­ген­да из тай­ных пи­са­ний из­вес­т­на чу­же­зем­цу, мрач­но пе­рег­ля­ну­лись, ска­зав нес­коль­ко не­по­нят­ных слов. Ги­рин про­дол­жал ана­ли­зи­ро­вать важ­ней­шие по­ло­же­ния ин­дий­с­кой фи­ло­со­фии, вскры­вая их ди­алек­ти­чес­кую сущ­ность и от­б­ра­сы­вая ре­ли­ги­оз­ную ше­лу­ху.

- Вам, ин­дий­цам, боль­ше по­вез­ло, чем хрис­ти­анам-ев­ро­пей­цам, – зак­лю­чил свою речь Ги­рин. – Ва­ши муд­ре­цы уда­ля­лись для раз­мыш­ле­ния в прох­лад­ные ле­са и осо­бен­но в чу­дес­ный мир Ги­ма­лай­с­ких гор. Там, со­зер­цая хо­лод­ное свер­ка­ние чис­тей­ших сне­гов, воз­не­сен­ные в не­бо ле­дя­ные вы­со­чай­шие пи­ки, в от­ре­шен­ной от зем­ных страс­тей стра­не го­ло­го кам­ня и глу­бо­ко­го яс­но­го не­ба, ва­ши муд­ре­цы под­вер­га­ли мир бес­страс­т­но­му и глу­бо­ко­му ана­ли­зу. Вот что поз­во­ли­ло вам вскрыть двус­то­рон­нюю сущ­ность все­лен­ной, пос­та­вить че­ло­ве­ка на ее прес­то­ле на­рав­не с бо­гом, соз­дать са­мую хо­лод­ную и, ес­ли так мож­но ска­зать, без­бож­ную ре­ли­гию, ко­то­рую лишь впос­лед­с­т­вии для на­ро­да оде­ли в мас­ку об­ря­дов и об­ра­зов. Ибо, ко­неч­но, Ад­ва­ита и Ве­дан­та в сво­ем чис­том ви­де слиш­ком да­ле­ки от сер­д­ца ря­до­во­го че­ло­ве­ка, а ре­ли­гия без сер­д­ца воз­мож­на, по­жа­луй, толь­ко в от­шель­ни­чес­т­ве сне­го­вых гор.

А ос­но­ва­те­ли хрис­ти­ан­с­кой цер­к­ви и ре­ли­ги­оз­ной фи­ло­со­фии ухо­ди­ли в пус­ты­ни Ара­вии и Се­вер­ной Аф­ри­ки. Здесь, па­ли­мые не­щад­ным зно­ем, в жар­ком ма­ре­ве рас­ка­лен­но­го воз­ду­ха, в ко­то­ром да­же звез­ды веч­но­го не­бос­во­да ка­ча­ют­ся, как в бре­ду, они под­вер­га­лись ужас­ным гал­лю­ци­на­ци­ям. Мозг, рас­па­лен­ный не­ис­то­вым сол­н­цем, уси­ли­ва­ющим же­ла­ния по­дав­ля­емой пло­ти, по­ро­дил всю бе­зум­ную и че­ло­ве­ко­не­на­вис­т­ни­чес­кую кон­цеп­цию злоб­но­го ка­ра­юще­го бо­га, ада, дьяволь­с­ко­го на­ча­ла в жен­щи­не, пот­ря­са­ющих кар­тин страш­но­го су­да и кон­ца ми­ра, ужас­ных коз­ней са­та­ны. Ха­рак­тер­но, что это на­ча­ли древ­не­ев­рей­с­кие про­ро­ки, так­же от­шель­ни­чав­шие в рас­ка­лен­ных пус­ты­нях, а хрис­ти­ан­с­кие под­виж­ни­ки про­дол­жи­ли и раз­ви­ли ту же са­мую фи­ло­соф­с­кую ли­нию. На­коп­ле­ние от­ри­ца­тель­но­го опы­та жиз­ни под всег­даш­ним пси­хи­чес­ким дав­ле­ни­ем божь­ей ка­ры и гре­ха по­ро­ди­ло ве­ли­кое мно­жес­т­во па­ра­но­идаль­ных пси­хо­зов, при­ни­мав­ших­ся за бо­жес­т­вен­ные от­к­ро­ве­ния. С этим гру­зом мы, ев­ро­пей­цы, приш­ли к сред­не­ве­ковью, в оп­по­зи­ции ко все­му при­род­но­му, ес­тес­т­вен­но­му на­ча­лу в че­ло­ве­ке, к кра­со­те и прос­то­ру ми­ра. Вы, ин­дий­цы, не по­та­щи­ли за со­бой это­го гру­за в ва­шем ис­кус­стве, ли­те­ра­ту­ре и фи­ло­со­фии, но не из­бе­жа­ли рас­п­ла­ты за дру­гое – не­уме­ние удер­жать­ся на той тон­кой гра­ни­це меж­ду ярос­т­ным фа­на­тиз­мом и бес­страс­т­ной от­ре­шен­нос­тью, ка­кая нуж­на для пра­виль­но­го пу­ти.

- И ка­ко­ва же эта рас­п­ла­та? – спро­сил Ви­тар­ка­нан­да, пе­ре­ве­дя оче­ред­ную часть ре­чи Ги­ри­на.

- Вы, ин­дий­цы, ты­ся­че­ле­тия то­му на­зад от­к­ры­ли пра­виль­ный путь к со­вер­шен­с­т­во­ва­нию че­ло­ве­ка пу­тем тща­тель­но­го раз­ви­тия и ум­но­же­ния его те­лес­ных и пси­хи­чес­ких сил. Вы на­учи­лись вла­деть те­ми мыш­ца­ми и нер­ва­ми, ко­то­рые не под­чи­ня­ют­ся во­ле ев­ро­пей­ца, уз­на­ли мно­гое о гип­но­зе и выс­шей фи­зи­чес­кой куль­ту­ре те­ла. Но раз­ве вы упот­ре­би­ли это зна­ние для ум­но­же­ния счас­тья и кра­со­ты? Ин­ди­ви­ду­аль­ное со­вер­шен­с­т­во­ва­ние без об­щес­т­вен­но­го наз­на­че­ния, во-пер­вых, не­пол­но, во-вто­рых, бес­цель­но. Это все рав­но что сде­лать мо­гу­чую ма­ши­ну и за­пе­реть ее в са­рай. Цель – дей­с­т­вие в об­щес­т­ве лю­дей, а не уход от них! Не пой­ми­те это как об­ви­не­ние, я ни­ко­го не впра­ве ни осуж­дать, ни по­ри­цать.

Я толь­ко ис­ка­тель на­уч­ной ис­ти­ны, зна­ющий, что ис­ти­на за­ви­сит от об­с­то­ятельств мес­та и вре­ме­ни. Вы скры­лись от ми­ра, ве­ро­ят­но, по­то­му, что поз­на­ли пси­хо­фи­зи­оло­ги­чес­кие воз­мож­нос­ти че­ло­ве­ка очень дав­но, ког­да еще ник­то не ду­мал о на­уч­но обос­но­ван­ной воз­мож­нос­ти соз­да­ния об­щес­т­вен­ной фор­ма­ции, бо­лее со­вер­шен­ной, чем фе­одаль­ные цар­с­т­ва или ра­бов­ла­дель­чес­кие дес­по­тии. Ког­да, кро­ме во­ен­ной или жре­чес­кой кас­ты, то есть на­ибо­лее бес­по­лез­ных групп об­щес­т­ва, все дру­гие, под­лин­ные соз­да­те­ли ма­те­ри­аль­ных и ду­хов­ных цен­нос­тей, ста­ли рас­це­ни­вать­ся на­ибо­лее низ­ко. Кас­то­вая сис­те­ма, изоб­ре­тен­ная с целью, так ска­зать, вы­ве­де­ния по­род лю­дей раз­но­го об­щес­т­вен­но­го наз­на­че­ния, уже ты­ся­чи лет на­зад не оп­рав­да­ла се­бя, а в от­но­ше­нии сво­ей пря­мой це­ли – улуч­ше­ния лю­дей пол­нос­тью про­ва­ли­лась. Па­рии здесь, в Ин­дии, ро­дии – на Цей­ло­не час­то кра­си­вее и ум­нее лю­дей выс­ших каст. Труд­ные ус­ло­вия их жиз­ни сде­ла­ли их та­ки­ми, в то вре­мя как брах­ма­ны во мно­гом оту­пе­ли и за­кос­не­ли. Здесь ди­алек­ти­ка жиз­ни не бы­ла уч­те­на, и Ин­дия по­нес­ла на­ка­за­ние. Вы бо­ялись ис­поль­зо­ва­ния по­лу­чен­ных зна­ний во вред лю­дям, как это слу­ча­ет­ся сей­час с на­шей мо­гу­щес­т­вен­ной ев­ро­пей­с­кой на­укой. Вы ду­ма­ли, что ка­чес­т­ва, не­об­хо­ди­мые для дос­ти­же­ния выс­ше­го поз­на­ния, при­су­щи лишь нич­тож­но­му чис­лу из­б­ран­ных. Вот и слу­чи­лось, что от­к­ры­тия, сде­лан­ные луч­ши­ми ума­ми Ин­дии, ока­за­лись под спу­дом ре­ли­ги­оз­ных су­еве­рий, ник­чем­ной об­ряд­нос­ти, иног­да слу­жи­ли слу­чай­ным жу­ли­кам. В труд­ные ча­сы ва­шей ро­ди­ны, а их бы­ло у мно­гос­т­ра­даль­ных ин­дий­цев не­ма­ло, эти зна­ния бы­ли уде­лом кро­шеч­ной куч­ки лю­дей и не по­мог­ли Ин­дии. Едва про­фес­сор пе­ре­вел эти сло­ва Ги­ри­на, как с мес­та под­ня­лись три ин­дий­ца, быс­т­ро за­го­во­рив­шие с Ви­тар­ка­нан­дой.

- Мои друзья го­во­рят, что это не­сос­то­ятель­ное за­яв­ле­ние. Муд­ре­цы Ин­дии, йо­ги и сва­ми бо­ро­лись за сво­бо­ду и гиб­ли на­рав­не со все­ми и впе­ре­ди мно­гих.

- Я го­во­рю не об этом. Я слиш­ком ма­ло знаю, что­бы бро­сать та­кое об­ви­не­ние ин­дий­цам, ко­то­рых я глу­бо­ко ува­жаю как на­род. Пой­ми­те, речь идет о том, что пси­хо­ло­ги­чес­кие дос­ти­же­ния йо­гов и сва­ми ни преж­де, ни те­перь не уве­ли­чи­ли сил ва­ше­го на­ро­да на его пу­ти к луч­шей жиз­ни. Уме­ние сос­ре­до­то­чи­вать все си­лы ума и во­ли на лю­бом пред­ме­те дол­ж­но бы­ло бы ос­та­вить да­ле­ко по­за­ди ев­ро­пей­с­ких уче­ных сей­час, ког­да и вам ста­ло оче­вид­ным, что без на­уки о при­ро­де, о ма­те­ри­аль­ном ми­ре на­род Ин­дии не смо­жет ид­ти на­рав­не с дру­ги­ми. Од­на­ко имен­но сей­час мы ви­дим, что от­к­ро­ве­ния йо­гов не да­ли поль­зы этой на­уке. Их си­лы нап­ра­ви­лись не на ре­аль­ное пре­одо­ле­ние вред­но­го и зло­го, а на дру­гие, для на­ро­да мни­мые, пре­пят­с­т­вия.

Теперь под­ня­лись уже все друзья про­фес­со­ра, за ис­к­лю­че­ни­ем не­мощ­но­го стар­ца, ус­та­вив­ше­го­ся удив­лен­ны­ми гла­за­ми на уче­но­го из Со­вет­с­кой Рос­сии. Он под­нял ру­ку, при­зы­вая к спо­кой­с­т­вию, и сла­бым го­ло­сом что-то ска­зал Ви­тар­ка­нан­де.

- Свами Па­ра­мат­ма­нан­да хо­чет уз­нать при­чи­ну, по ко­то­рой мы, по мне­нию ува­жа­емо­го гос­тя, не пре­ус­пе­ли в от­к­ры­ти­ях ма­те­ри­аль­но­го ми­ра, столь важ­но­го в гла­зах уче­ных За­па­да.

- Причина, мне ка­жет­ся, в том, что вы от­ка­за­лись от древ­них тра­ди­ций – ис­ка­ния и борь­бы, тех тра­ди­ций, ко­то­рые при­ве­ли Ин­дию к та­ким вы­со­ким дос­ти­же­ни­ям на­уки и ис­кус­ства в древ­ние вре­ме­на. От­к­ры­тые в ты­ся­че­лет­них по­ис­ках си­лы ду­ши и те­ла вы нап­ра­ви­ли на се­бя лич­но, на по­лу­че­ние ин­ди­ви­ду­аль­но­го бла­жен­с­т­ва и бы­ли за это на­ка­за­ны са­мой при­ро­дой, ибо даль­ней­шие ис­сле­до­ва­ния обор­ва­лись. В са­мом де­ле, ес­ли че­ло­век мо­жет дос­тиг­нуть эк­с­та­за – са­мад­хи и да­же выс­шей его сте­пе­ни – нир­ви­каль­па­са­мад­хи, ко­то­рое вы на­зы­ва­ете сли­яни­ем с оке­аном ми­ро­вой ду­ши и бо­жес­т­вом по ту сто­ро­ну жиз­ни и смер­ти, за­чем ид­ти даль­ше? А ана­ло­гич­ные са­мад­хи ощу­ще­ния вы­зы­ва­ют­ся и у не пос­вя­щен­ных в йо­гу лю­дей по­ни­же­ни­ем со­дер­жа­ния в кро­ви уг­ле­кис­ло­го га­за от уси­лен­но­го ды­ха­ния в са­мо­гип­но­зе – так на­зы­ва­емой ги­по­кап­ни­ей. Это внут­рен­нее сос­то­яние ор­га­низ­ма, а вов­се не свер­х­чув­с­т­вен­ная связь с внеш­ним ми­ром. Мы, за­пад­ные уче­ные, мо­жем выз­вать мни­мое пог­ру­же­ние в бес­ко­неч­ность оп­ре­де­лен­ны­ми ле­кар­с­т­ва­ми. Та­ким об­ра­зом, вся ве­ли­ко­леп­ная и дол­гая под­го­тов­ка мощ­ной мыс­ли­тель­ной ма­ши­ны, ес­ли ко­неч­ной целью ста­вит­ся мни­мое сли­яние с бо­жес­т­вом, по­лу­ча­ет из­вес­т­ную ана­ло­гию с бла­жен­с­т­вом вов­се не под­го­тов­лен­ных лю­дей в бод­ле­ров­с­ких "Иска­ни­ях рая". Тог­да эта под­го­тов­ка не ве­дет ни к ка­ким от­к­ро­ве­ни­ям и вы­со­там поз­на­ния. И не муд­ре­но, что за пос­лед­нее вре­мя йо­ги и сва­ми не смог­ли по­вес­ти за со­бой мно­гих лю­дей, как не смог­ли от­к­рыть ни­че­го та­ко­го, что пре­вос­хо­ди­ло бы воз­мож­нос­ти прос­то та­лан­т­ли­вых уче­ных, дол­го за­ни­мав­ших­ся сво­им пред­ме­том.

Мне ка­жет­ся, что дви­же­ние ва­ше ос­та­но­ви­лось и рав­но­ду­шие сме­ни­ло не­ког­да пыт­ли­вый дух ве­ли­ких уче­ных и фи­ло­со­фов Ин­дии, еще в древ­нос­ти соз­дав­ших ма­те­ри­алис­ти­чес­кую фи­ло­со­фию Чар­ва­ка, из­ме­рив­ших ат­мос­фе­ру Зем­ли, от­к­рыв­ших кро­во­об­ра­ще­ние за сот­ни лет до ев­ро­пей­цев и да­же пред­вос­хи­тив­ших поч­ти точ­ные раз­ме­ры ато­ма во­до­ро­да за две ты­ся­чи лет до на­шей на­уки. В рад­жа-йо­ге, ко­ро­ле­ве всех йог, од­на из выс­ших сту­пе­ней – пя­тая, ес­ли не оши­ба­юсь, на­зы­ва­ет­ся ти­тик­ша – это сос­то­яние пол­но­го рав­но­ду­шия ко все­му пре­хо­дя­ще­му, к ра­дос­ти и стра­да­нию. Вы на­зы­ва­ете это ос­во­бож­де­ни­ем. С на­шей точ­ки зре­ния, это боль­шое нес­час­тье. В пе­ри­оды боль­ших нев­з­год че­ло­ве­чес­т­ва у лю­дей раз­ных на­ро­дов по­яв­ля­лось сос­то­яние аце­дии – убий­с­т­вен­но­го рав­но­ду­шия ко все­му, и к се­бе са­мим в том чис­ле. Это вык­лю­че­ние из жиз­нен­ной борь­бы обя­за­но пов­реж­де­нию нас­лед­с­т­вен­ных ме­ха­низ­мов и де­фек­т­нос­ти пси­хи­ки, а вы на­но­си­те это пов­реж­де­ние се­бе на­ме­рен­но. Не из стра­ха ли стра­да­ния? Не из опа­се­ния ли, что ра­дость ди­алек­ти­чес­ки свя­за­на со стра­да­ни­ем и, что­бы из­бе­жать стра­да­ния, на­до от­ка­зать­ся от обо­их?

- Так вы счи­та­ете путь йо­ги бес­по­лез­ным? – стро­го спро­сил Ви­тар­ка­нан­да.

- Как мож­но так по­нять мои сло­ва? – уко­риз­нен­но по­ка­чал го­ло­вой Ги­рин. – Фи­зи­чес­кие си­лы и пси­хи­чес­кие воз­мож­нос­ти че­ло­ве­ка гро­мад­ны. Уме­ние вла­деть ими осо­бен­но не­об­хо­ди­мо в на­шу эпо­ху, ког­да стол­к­но­ве­ние ста­ро­го и но­во­го гро­зит ми­ру не­бы­ва­лы­ми бе­да­ми. Са­ми же вы на­зы­ва­ли на­ше вре­мя "же­лез­ным ве­ком" – Ка­ли-Югой, а сов­ре­мен­ность – эпо­хой Аг­ни – кос­ми­чес­ко­го ог­ня, пред­ви­ди­те рас­п­рос­т­ра­не­ние не­из­вес­т­ных преж­де бо­лез­ней, при­зы­ва­ете "под­го­то­вить вра­чей". Йо­ги­чес­кая на­ука, хо­тя да­ле­ко не все мои за­пад­ные кол­ле­ги от­да­ют се­бе в этом от­чет, по­ляр­на ев­ро­пей­с­кой в ме­то­де поз­на­ния. Мы прив­ле­ка­ем ин­фор­ма­цию из внеш­не­го ми­ра че­рез опи­са­ние и эк­с­пе­ри­мент, на­щу­пы­вая за­ко­ны все­лен­ной. Вы же ста­ра­етесь поз­нать мир из­нут­ри, из се­бя, счи­тая, что че­ло­век, как мик­ро­косм, вме­ща­ет в се­бя всю не­ис­чер­па­емость бы­тия и пол­но­ту поз­на­ния. Са­мая важ­ная часть всех на­ук о че­ло­ве­ке – пси­хо­ло­гия, борь­ба за его вы­со­кие и ду­шев­ные ка­чес­т­ва, хо­тя и рез­ко раз­лич­ны в Ин­дии и на За­па­де, по су­щес­т­ву, сос­тав­ля­ют ди­алек­ти­чес­ки две сто­ро­ны един­с­т­ва. На­ша пси­хо­ло­гия зиж­дет­ся на син­те­зе опыт­ных дан­ных. Ин­дий­с­кий ис­сле­до­ва­тель не ра­ци­она­ли­зи­ру­ет ис­ти­ну, он ис­пы­ты­ва­ет ее в лич­ном, субъ­ек­тив­ном опы­те. Из на­ших пси­хо­ло­ги­чес­ких школ бли­же все­го к ин­дий­с­кой шко­ла Чар­ль­за Род­жер­са.

Элементарные дос­ти­же­ния рад­жа-йо­ги – раз­ви­тие без­дон­ной фо­тог­ра­фи­чес­кой па­мя­ти и ин­тел­ли­ген­т­нос­ти вы­ше сред­не­го уров­ня – обыч­но от­ри­ца­лись за­пад­ной пси­хо­ло­ги­ей, хо­тя пос­лед­ние дан­ные и на­чи­на­ют го­во­рить о ре­аль­нос­ти этих дос­ти­же­ний. Противоположность на­ших пу­тей в то же вре­мя ди­алек­ти­чес­ки еди­на в дви­же­нии к рас­к­ры­тию тайн при­ро­ды и че­ло­ве­ка. На этой до­ро­ге мы не­из­беж­но сой­дем­ся в не­об­хо­ди­мос­ти двус­то­рон­не­го пос­ти­же­ния, внут­рен­не­го и внеш­не­го един­с­т­ва поз­на­ния. И в то же вре­мя весь иде­ал йо­ги зиж­дет­ся на лич­ном "спа­се­нии", ухо­де и пре­дос­тав­ле­нии все­му ос­таль­но­му ми­ру ид­ти сво­им пу­тем. Раз­ве это цель? Нес­коль­ко де­сят­ков лю­дей дос­тиг­нут боль­шо­го раз­ви­тия сво­их сил, оболь­щая се­бя мни­мым спа­се­ни­ем от кру­го­во­ро­та рож­де­ний и смер­тей. Что же в этом тол­ку для ва­ших брать­ев – лю­дей? Да­же ес­ли бы су­щес­т­во­вал ка­кой-ни­будь соз­да­тель все­го су­ще­го – то и для не­го? Мчит­ся в бу­ду­щее, взду­ва­ясь и пе­нясь, по­ток мил­ли­ар­дов че­ло­ве­чес­ких жиз­ней, а вы стре­ми­тесь вып­рыг­нуть из не­го на бе­рег? Гор­до зва­ние Тир­т­ха­ка­ры – на­во­дя­ще­го мост че­рез по­ток су­щес­т­во­ва­ний для дру­гих лю­дей. Но ведь в ко­неч­ном ито­ге та­кая де­ятель­ность дол­ж­на при­вес­ти те­оре­ти­чес­ки к прек­ра­ще­нию смер­тей и рож­де­ний, то есть к кон­цу че­ло­ве­чес­т­ва. И это пос­ле всех стра­да­ний жиз­ни на пу­ти к мыс­ли и во­ле? Раз­ве так пос­ту­па­ли бо­ди­сат­вы, от­ка­зав­ши­еся от нир­ва­ны? Раз­ве не в ты­ся­чу раз бо­лее бла­го­род­на дру­гая цель, ка­кую пос­та­вил се­бе це­лый на­род – мой на­род, иду­щий к ней че­рез ве­ли­кие труд­нос­ти? Цель эта – сде­лать всех зна­ющи­ми, чис­ты­ми, ос­во­бож­ден­ны­ми от стра­ха, рав­ны­ми пе­ред за­ко­ном и об­щес­т­вом, сде­лать дос­туп­ным для них всю не­ис­чер­па­емую кра­со­ту че­ло­ве­ка и при­ро­ды. В этой це­ли чем вы­ше и со­вер­шен­нее бу­дут ее ра­бот­ни­ки, тем быс­т­рее окон­чит­ся тя­же­лый и да­ле­кий путь. Как нуж­ны бы бы­ли сей­час лю­ди, вам по­доб­ные, ос­во­бо­див­ше­му­ся на­ро­ду Ин­дии… Гирин сдер­жал се­бя, спох­ва­тив­шись, что слиш­ком ув­лек­ся, и за­кон­чил уже спо­кой­но:

- Ваша йо­га, или пси­хо­фи­зи­оло­ги­чес­кое со­вер­шен­с­т­во­ва­ние, как ска­жет уче­ный За­па­да, пред­с­тав­ля­ет­ся мне креп­ким свин­чи­ва­ни­ем соз­на­тель­но­го с под­соз­на­тель­ным в пси­хи­ке че­ло­ве­ка, же­лез­ным стер­ж­нем, под­дер­жи­ва­ющим кре­пость ду­ши и те­ла, мо­гу­чим за­ря­дом энер­гии, де­ла­ющим че­ло­ве­ка спо­соб­ным к вы­со­ким взле­там, тя­же­лой борь­бе, не­обо­ри­мой стой­кос­ти. Но для че­го это все, как не для от­да­чи лю­дям, по­мо­щи им, борь­бы за уве­ли­че­ние кра­со­ты и счас­тья на зем­ле? Раз­ве не го­во­рил Буд­да как о ве­ли­чай­шей зас­лу­ге о вне­се­нии хо­тя бы кру­пи­цы счас­тья для лю­дей?

Человек, зна­ющий из па­ле­он­то­ло­гии свою ис­то­рию, тяж­кое вос­хож­де­ние к мыс­ля­ще­му су­щес­т­ву че­рез мил­ли­ар­ды лет бес­смыс­лен­но­го стра­да­ния жи­во­го, дол­жен чув­с­т­во­вать ог­ром­ную от­вет­с­т­вен­ность за свою судь­бу. Ка­кое пра­во он име­ет рис­ко­вать со­бой, го­во­рить о са­мо­унич­то­же­нии или от­ка­зе от жиз­ни и смер­ти, как то де­ла­ют йо­ги? Толь­ко для ин­ди­ви­ду­аль­но­го воз­не­се­ния? Ка­кая же это муд­рость, где тут вто­рая ча­ша ве­сов, на ко­то­рой все стра­да­ния жи­вой пло­ти в ее ис­то­ри­чес­ком пу­ти от аме­бы до че­ло­ве­ка? Чем так уж от­лич­на по сво­ему ре­зуль­та­ту по­доб­ная фи­ло­со­фия от бе­зум­но­го бре­да об очис­ти­тель­ном ог­не ад­с­кой бом­бы, ко­то­рая приз­ва­на унич­то­жить пог­ряз­шее в зло­бе че­ло­ве­чес­т­во? Как слу­чи­лось, что вы до сих пор сто­ите в сто­ро­не от ва­ше­го под­лин­но­го наз­на­че­ния? Самый ве­ли­кий уче­ный на­ше­го ве­ка и один из ве­ли­чай­ших во все вре­ме­на, мой со­оте­чес­т­вен­ник Вер­над­с­кий ввел по­ня­тие но­ос­фе­ры – сум­мы кол­лек­тив­ных дос­ти­же­ний че­ло­ве­чес­т­ва в ду­хов­ной об­лас­ти, мыс­ли и ис­кус­ства. Она об­ни­ма­ет всех лю­дей оке­аном, фор­ми­ру­ющим все пред­с­тав­ле­ния о ми­ре, и на­до ли го­во­рить, как важ­но, что­бы во­ды это­го оке­ана ос­та­ва­лись чис­ты­ми и проз­рач­ны­ми. Все уси­лия лю­дей твор­чес­ких дол­ж­ны быть нап­рав­ле­ны сю­да, и нуж­но не толь­ко соз­да­вать но­вое, но и не поз­во­лять пач­кать преж­нее, вот еще од­на гро­мад­ная за­да­ча на поль­зу все­му ми­ру. Гирин умолк, не­ук­лю­же пок­ло­нил­ся соб­рав­шим­ся и сел, вы­ти­рая пот­ное от нап­ря­же­ния и вол­не­ния ли­цо. Мол­ча­ние на­ру­шил Ви­тар­ка­нан­да.

- Я на­зы­ваю брах­ма­ном то­го, кто го­во­рит прав­ди­вую речь, по­учи­тель­ную, без рез­кос­тей и без на­ме­ре­ния оби­деть, – на­чал он по-та­миль­с­ки, пов­то­ряя по-ан­г­лий­с­ки для Ги­ри­на. – На­ука ста­ла ре­ли­ги­ей За­па­да, но есть еще мно­гое в че­ло­ве­ке, че­го она не зна­ет и не мо­жет от­ве­тить на все зап­ро­сы его ду­ши. Но го­ре ей, ес­ли на­ука не оп­рав­да­ет ги­ган­т­с­ких на­дежд, на нее воз­ла­га­емых, тог­да ев­ро­пей­с­кая мысль по­тер­пит пол­ней­ший мо­раль­ный крах…

Профессор Ви­тар­ка­нан­да нак­ло­нил на­бок го­ло­ву, как прис­мат­ри­ва­юща­яся к че­му-то пти­ца, и про­дол­жал:

- Пока ре­зуль­та­том ва­ше­го ус­т­рой­с­т­ва жиз­ни, бо­лее обес­пе­чен­но­го и ку­да бо­лее тех­ни­чес­ки мо­гу­щес­т­вен­но­го, чем на­ше, не яви­лось боль­шее счас­тье. Я не знаю Рос­сии, но ду­маю, что вы, стоя меж­ду За­па­дом и Вос­то­ком, взяв­шись за пе­ре­ус­т­рой­с­т­во жиз­ни по-но­во­му, – дру­гие. Но соб­с­т­вен­ная ста­тис­ти­ка аме­ри­кан­цев, под­т­вер­ж­да­емая на­уч­ны­ми ис­сле­до­ва­ни­ями, го­во­рит о не­ук­лон­ном рос­те нар­ко­ма­нии, ал­ко­го­лиз­ма и со­от­вет­с­т­вен­но пси­хи­чес­ких за­бо­ле­ва­ний. Счи­та­ет­ся, что из ста вось­ми­де­ся­ти мил­ли­онов аме­ри­кан­цев двад­цать во­семь мил­ли­онов лю­дей не­пол­но­цен­ны в от­но­ше­нии ду­шев­но­го или фи­зи­чес­ко­го здо­ровья, а во­семь мил­ли­онов с яв­но пов­реж­ден­ной пси­хи­кой. Чис­ло ум­с­т­вен­но от­с­та­лых лю­дей в Со­еди­нен­ных Шта­тах, по под­с­че­там ме­ди­цин­с­ких уч­реж­де­ний, пре­вос­хо­дит всех боль­ных ра­ком, скле­ро­зом, ту­бер­ку­ле­зом, по­ли­оми­ели­том и дру­ги­ми би­ча­ми че­ло­ве­чес­т­ва, вмес­те взя­ты­ми. Это в стра­не на­ибо­лее сы­той, да­ле­ко ушед­шей впе­ред в об­лас­ти тех­ни­чес­кой ци­ви­ли­за­ции. Где же здесь пре­иму­щес­т­ва за­пад­ной на­уки?

Профессор встал и по­до­шел к ба­люс­т­ра­де, об­рам­ляв­шей от­к­ры­тую часть ком­на­ты. Ги­рин впер­вые за­ме­тил, что они рас­по­ло­жи­лись на плос­кой кры­ше вы­со­кой час­ти до­ма, под­ни­мав­шей­ся, как при­зе­мис­тая квад­рат­ная баш­ня. Ед­ва раз­ли­чи­мо чер­не­ла в ноч­ном мра­ке гус­тая рас­ти­тель­ность пар­ка, сбе­гав­шая с хол­ма на приб­реж­ную рав­ни­ну. Ред­кие жел­тые огонь­ки зем­ли не мог­ли со­пер­ни­чать со ско­пи­щем звезд, на­вис­ших над бес­ко­неч­нос­тью тем­но­го мо­ря.

- Там и там, – Ви­тар­ка­нан­да по­ка­зал на оке­ан и на хол­мы, ус­ту­па­ми гро­моз­див­ши­еся по­за­ди до­ма, – мир, в ко­то­ром стра­ны точ­но тиг­ры, го­то­вые к прыж­ку. Чу­до­вищ­ные ра­ке­ты, мо­гу­щие сте­реть са­мые боль­шие го­ро­да в ядо­ви­тую пыль, на­це­ле­ны друг на дру­га. Ох­ва­чен­ные бе­зу­ми­ем во­ору­же­ния лю­ди, ве­ря­щие толь­ко в си­лу, хвас­та­ют­ся пе­ред всем ми­ром смер­то­нос­нос­тью сво­его ору­жия. Ги­ган­т­с­кие под­вод­ные лод­ки пла­ва­ют по оке­анам, так­же во­ору­жен­ные ра­ке­та­ми, го­то­вы­ми взле­теть из глу­би­ны вод. Пом­ню ри­су­нок в аме­ри­кан­с­ком жур­на­ле – ров­ное по­ле, за­се­ян­ное гус­той тра­вой, а под его мир­ной по­вер­х­нос­тью, в глу­бо­ких ко­лод­цах, ук­ры­ты акульи те­ла ра­кет, ко­то­рые в нуж­ный мо­мент прор­вут тон­кую крыш­ку и слой дер­на, под­ни­ма­ясь, что­бы об­ру­шить свое от­в­ра­ти­тель­ное со­дер­жи­мое на об­ре­чен­ную стра­ну.

Там вы­сы­ха­ют ре­ки и ску­де­ют по­ля, по­то­му что ле­са ис­че­за­ют, прев­ра­щен­ные в бу­ма­гу для бес­чис­лен­ных га­зет, из­ли­ва­ющих це­лый оке­ан без­зас­тен­чи­вой лжи. По­доб­ные псам из свя­щен­ной кни­ги хрис­ти­ан, га­зе­ты все вре­мя воз­в­ра­ща­ют­ся на из­вер­г­ну­тое ими же, сно­ва и сно­ва пус­кая в че­ло­ве­чес­кие мас­сы ложь или че­пу­ху, раз­ду­тую до не­во­об­ра­зи­мых раз­ме­ров. Те­перь еще од­но изоб­ре­те­ние за­пад­ной на­уки уже не сло­ва­ми, а кар­ти­на­ми, хи­ме­ри­чес­ки­ми и вред­ны­ми вы­дум­ка­ми за­пол­ня­ет до­суг лю­дей, при­ко­вы­вая их к гип­но­ти­зи­ру­ющим эк­ра­нам внут­ри душ­ных и тес­ных до­мов. До­суг, ко­то­рый мог бы быть от­дан по­лез­но­му со­вер­шен­с­т­во­ва­нию и под­лин­но прек­рас­но­му. Да­же то, что За­пад бе­рет у нас, пре­тер­пе­ва­ет чу­до­вищ­ное опош­ле­ние. Мни­мые йо­ги су­лят быс­т­рое воз­вы­ше­ние и мо­гу­щес­т­во, за день­ги, ко­неч­но, об­ма­ны­вая лег­ко­вер­ных, жаж­ду­щих чу­да и нес­по­соб­ных к гро­мад­но­му тру­ду ис­тин­ной йо­ги лю­дей. В Аме­ри­ке рас­п­рос­т­ра­нил­ся так на­зы­ва­емый "буд­дизм" япон­с­кой сек­ты Дзен, прев­ра­щен­ный без­дель­ни­ка­ми, яко­бы ис­по­ве­ду­ющи­ми Дхар­му, в ди­кое из­в­ра­ще­ние да­же са­мых не­дос­той­ных об­ря­дов низ­ше­го ла­ма­из­ма. Праз­д­ные, ту­пые и ле­ни­вые, эти мни­мые "буд­дис­ты" пре­да­ют­ся скот­с­ким уте­хам. Западные лю­ди са­ми на­ча­ли по­ни­мать, что от­каз от при­ро­ды ве­дет их ци­ви­ли­за­цию к боль­шой опас­нос­ти. Будучи сам час­тью при­ро­ды, "че­ло­век тща­тель­но раз­ру­ша­ет ее вок­руг се­бя, ого­ляя мес­та сво­его оби­та­ния и соз­да­вая иде­аль­ные ус­ло­вия для за­бо­ле­ва­ний". Другие го­во­рят, что че­ло­век "сок­ру­шил вок­руг се­бя ку­да боль­ше прек­рас­но­го, чем соб­рал в сво­их му­зе­ях и кар­тин­ных га­ле­ре­ях. Са­мое же гнус­ное, что он пы­та­ет­ся под­чи­нить ос­нов­ные за­ко­ны би­оло­гии вре­мен­ным за­ко­нам рын­ка". Кра­со­та и мно­го­об­ра­зие на­шей Зем­ли, ее лю­дей, при­ро­ды, ис­кус­ства, ге­рой­с­ких под­ви­гов ос­та­ет­ся в по­дав­ля­ющем мно­жес­т­ве слу­ча­ев не­из­вес­т­на сред­не­му че­ло­ве­ку, се­ро­му не ду­шой, а сво­им по­ра­зи­тель­ным не­ве­жес­т­вом, в уз­кой и мо­но­тон­ной жиз­ни. Еще ху­же, ког­да в оп­ре­де­лен­ных це­лях на­ро­чи­то скры­ва­ют ши­ро­ту ог­ром­но­го ми­ра, нап­рав­ля­ют вни­ма­ние на мел­кие, яко­бы важ­ные спо­ры, на пус­тя­ко­вые воп­ро­сы, на мни­мых вра­гов. Или вос­х­ва­ля­ют имен­но за не­ве­жес­т­во и уз­кое са­мо­ог­ра­ни­че­ние в зна­нии. Все это опус­то­ша­ет, оз­лоб­ля­ет че­ло­ве­ка, де­ла­ет ду­хов­но ни­щим, не ви­дя­щим пу­тей к че­му-то боль­шо­му и ин­те­рес­но­му. Боль­шин­с­т­во лю­дей не по­ни­ма­ет, что ве­ли­кое мно­го­об­ра­зие и кра­соч­ность ми­ра бу­дут слу­жить им креп­чай­шей ду­шев­ной под­дер­ж­кой на про­тя­же­нии всей жиз­ни. А те, кто кра­дет у них вре­мя и воз­мож­ность поз­на­ва­ния ми­ра, – по­ис­ти­не лю­до­еды-тиг­ры. Все боль­ше ста­но­вит­ся у вас лю­дей в тем­ных оч­ках, скры­ва­ющих са­мое прек­рас­ное в че­ло­ве­ке – его гла­за, бо­ящих­ся прав­ди­во­го взгля­да, чес­т­но от­ра­жа­юще­го чув­с­т­ва. Вот за­пад­ная ци­ви­ли­за­ция, рас­пол­за­юща­яся по все­му ми­ру, как бо­лезнь. Что мо­жет сде­лать с ней йог, во­ору­жен­ный лишь си­ла­ми соб­с­т­вен­ной ду­ши? Профессор умолк, под­дер­жан­ный со­чув­с­т­вен­ны­ми кив­ка­ми вы­со­ких тюр­ба­нов. Ги­рин по­нял, что на­до от­ве­чать, и наб­рал воз­ду­ху в ши­ро­кую грудь.

- Еще ни од­на ре­ли­гия на зем­ле не оп­рав­да­ла воз­ла­гав­ших­ся на нее людь­ми на­дежд по спра­вед­ли­во­му ус­т­рой­с­т­ву ми­ра и жиз­ни. Как ни гро­зи­ли са­мы­ми ужас­ны­ми на­ка­за­ни­ями хрис­ти­ан­с­кий, буд­дий­с­кий, му­суль­ман­с­кий, ев­рей­с­кий ад или бу­ду­щи­ми пе­ре­воп­ло­ще­ни­ями в гнус­ных су­ществ – ин­ду­изм, пе­ре­ус­т­рой­с­т­ва жиз­ни в сог­ла­сии с ре­ли­ги­оз­ны­ми прин­ци­па­ми не по­лу­чи­лось. На­ука мо­жет дос­тичь го­раз­до боль­ше­го, но при ус­ло­вии, что она зай­мет­ся че­ло­ве­ком во всей его слож­нос­ти. Я приз­наю пря­мо, что это­го в ев­ро­пей­с­кой на­уке, к со­жа­ле­нию, и в на­шей со­вет­с­кой еще нет. Но у нас есть дру­гое – в борь­бе раз­лич­ных иде­оло­гий все бо­лее ши­рит­ся рас­п­рос­т­ра­не­ние ком­му­нис­ти­чес­ких идей, и окон­ча­тель­ная по­бе­да иде­оло­гии ком­му­низ­ма не­из­беж­на.

"Почему?" – на­вер­ное, спро­си­те вы. Я от­ве­чу: по­то­му, что ни­ка­кая ре­ли­гия или дру­гая иде­оло­гия не обе­ща­ет рав­ной жиз­ни на зем­ле каж­до­му че­ло­ве­ку – силь­но­му и сла­бо­му, ге­ни­аль­но­му и ма­лос­по­соб­но­му, кра­си­во­му и нек­ра­си­во­му. Рав­ной со все­ми в поль­зо­ва­нии все­ми бла­га­ми и кра­со­та­ми жиз­ни те­перь же, не в мни­мых бу­ду­щих су­щес­т­во­ва­ни­ях, не в заг­роб­ном ми­ре. А так как че­ло­ве­чес­т­во в об­щем сос­то­ит из сред­них лю­дей, то ком­му­низм на­ибо­лее ус­т­ра­ива­ет по­дав­ля­ющую часть че­ло­ве­чес­т­ва. Вра­ги на­ши го­во­рят, что рав­ная жизнь у сла­бых по­лу­ча­ет­ся за счет силь­ных, но ведь в этом суть спра­вед­ли­вос­ти ком­му­низ­ма, так же как и вер­шин ин­ду­из­ма или фи­ло­со­фии чис­то­го буд­диз­ма. Для это­го и на­до ста­но­вить­ся силь­ны­ми – что­бы по­мо­гать всем лю­дям под­ни­мать­ся на вы­со­кий уро­вень жиз­ни и поз­на­ния. Раз­ве вы ви­ди­те здесь ка­кое-ни­будь про­ти­во­ре­чие с зна­ме­ни­тым прин­ци­пом йо­ги: "Обе­ре­гай ближ­не­го и даль­не­го и по­мо­гай ему воз­вы­сить­ся"? Для ме­ня не сек­рет, что на За­па­де, да, на­вер­ное, и здесь, на Вос­то­ке, мно­гие лю­ди, да­же ши­ро­ко об­ра­зо­ван­ные и са­ми по се­бе не ре­ли­ги­оз­ные, счи­та­ют от­к­ры­то­го ате­ис­та че­ло­ве­ком амо­раль­ным. Де­ло прос­тое – мо­раль­ные прин­ци­пы это­го ми­ра сфор­му­ли­ро­ва­ны ре­ли­ги­ей и внед­ря­ют­ся че­рез нее. Сле­до­ва­тель­но, счи­та­ют эти лю­ди, что ате­ист дол­жен вмес­те с ре­ли­ги­ей от­вер­гать и все ус­тои мо­ра­ли и эти­ки. Я был бы рад, ес­ли бы вы уви­де­ли за мо­ими не­со­вер­шен­ны­ми фор­му­ли­ров­ка­ми, что из ма­те­ри­ализ­ма вмес­те с глу­бо­ким поз­на­ни­ем при­ро­ды вы­рас­та­ет и но­вая мо­раль, но­вая эти­ка и эс­те­ти­ка, бо­лее со­вер­шен­ная по­то­му, что ее прин­ци­пы по­ко­ят­ся на на­уч­ном изу­че­нии за­ко­нов раз­ви­тия че­ло­ве­ка и об­щес­т­ва, на ис­сле­до­ва­нии не­из­беж­ных ис­то­ри­чес­ких из­ме­не­ний жиз­ни и пси­хи­ки, на поз­на­нии не­об­хо­ди­мос­ти об­щес­т­вен­но­го дол­га. Что у ма­те­ри­алис­та то­же ве­щая ду­ша и сер­д­це, пол­ное тре­во­ги, по вы­ра­же­нию на­ше­го ве­ли­ко­го по­эта. Тре­во­ги не толь­ко за се­бя, но и за весь ок­ру­жа­ющий мир, с ко­то­рым не­раз­де­лен каж­дый че­ло­век, и судь­ба ми­ра – его судь­ба. Но ес­ли ве­щая ду­ша и жес­т­кая дис­цип­ли­на по­ве­де­ния так­же сос­тав­ля­ют не­об­хо­ди­мые ка­чес­т­ва йо­га, то пол­ное тре­во­ги за судь­бы лю­дей и ми­ра сер­д­це вы оде­ли в бро­ню без­раз­ли­чия и не­со­чув­с­т­вия. Но есть еще од­но в иде­оло­гии ком­му­низ­ма, обус­лов­ли­ва­ющее не­от­в­ра­ти­мость ее рас­п­рос­т­ра­не­ния во всем ми­ре. Ни­ка­кая дру­гая об­щес­т­вен­ная сис­те­ма не на­пол­ня­ет боль­шим и вы­со­ким смыс­лом жизнь каж­до­го сред­не­го че­ло­ве­ка, ибо жизнь для дру­гих, для боль­шой це­ли свет­ла и ин­те­рес­на, а жизнь для се­бя убо­га! Гирин так­же по­до­шел к ба­люс­т­ра­де и стал спи­ной к ней, ли­цом к ин­дий­цам.

- На этой зем­ле, – вос­к­лик­нул он, про­тя­нув ру­ку в от­к­ры­ва­юще­еся с бал­ко­на прос­т­ран­с­т­во, – дру­гой зем­ли че­ло­ве­ку не да­но. Он еще не до­рос, что­бы про­бить­ся к дру­гим пла­не­там, че­рез ха­ос не­ор­га­ни­зо­ван­ной ма­те­рии кос­мо­са. И по­ка мы дос­то­вер­но зна­ем, что в на­шем учас­т­ке Га­лак­ти­ки толь­ко здесь, на Зем­ле, ма­те­рия под­ня­лась до мыс­ли и воз­мож­нос­ти пе­ре­ус­т­рой­с­т­ва ми­ра по за­ко­нам кра­со­ты и доб­ра. Со­вер­шен­с­т­во на­ше­го ор­га­низ­ма, по­ня­тое в Ин­дии из­д­рев­ле, не яви­лось да­ром бо­гов. Оно за­во­ева­но, за­ра­бо­та­но стра­да­ни­ями, кровью, мил­ли­ар­да­ми мил­ли­ар­дов жертв на пу­ти ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия жи­вот­но­го ми­ра пла­не­ты. Как же мы мо­жем от­речь­ся от зем­ной жиз­ни, пре­дос­та­вить не­веж­дам и не­го­дя­ям раз­ру­шить и раз­г­ра­бить прек­рас­ную при­ро­ду и сде­лать всес­то­рон­не ни­щи­ми гря­ду­щие по­ко­ле­ния?

Гирин умолк и стал рас­смат­ри­вать хит­рос­п­ле­те­ния резь­бы на мра­мор­ных брусь­ях. Прис­лу­ши­вать­ся к раз­го­во­ру бы­ло бес­по­лез­но, так как он ни сло­ва не по­ни­мал. Индийцы го­во­ри­ли нег­ром­ко, по оче­ре­ди, не пе­ре­би­вая и не воз­вы­шая го­ло­са. Слу­ги внес­ли под­но­сы, ус­тав­лен­ные вы­со­ки­ми бо­ка­ла­ми с кис­ло­ва­тым хо­лод­ным на­пит­ком вро­де ли­мо­на­да. Ги­рин с удо­воль­с­т­ви­ем осу­шил свой бо­кал. То один, то дру­гой из при­сут­с­т­ву­ющих вни­ма­тель­но взгля­ды­вал на рус­ско­го вра­ча. Ги­рин со­об­ра­жал, уда­лось ли ему объ­яс­нить наз­рев­шую не­об­хо­ди­мость вза­имо­по­ни­ма­ния меж­ду нас­лед­ни­ка­ми мо­гу­чей мыс­ли Ин­дии и сов­ре­мен­ной ма­те­ри­алис­ти­чес­кой на­укой. По­жа­луй, его выс­туп­ле­ние не по­лу­чи­лось, ка­ким оно дол­ж­но бы­ло бы быть. От­сут­с­т­вие под­го­тов­ки… глав­ные мыс­ли сле­до­ва­ло бы на­пи­сать за­ра­нее по-ан­г­лий­с­ки, да кто ж его знал! Размышления его бы­ли прер­ва­ны стар­цем Па­ра­мат­ма­нан­дой. С по­мощью двух сво­их со­се­дей он встал с си­денья и пок­ло­нил­ся Ги­ри­ну, ска­зав нес­коль­ко фраз.

- Мои друзья бла­го­да­рят рус­ско­го уче­но­го за ум­ную речь, – пе­ре­вел про­фес­сор, – они ус­лы­ша­ли чет­кое из­ло­же­ние по­зи­ций ма­те­ри­алис­та в от­но­ше­нии фи­ло­соф­с­кой мыс­ли и не­ко­то­рых осо­бен­нос­тей ин­дий­с­кой умоз­ри­тель­ной на­уки. Ди­амет­раль­ная про­ти­во­по­лож­ность взгля­дов не ис­пу­га­ла их – мы дав­но поз­на­ли ди­алек­ти­ку жиз­ни. Бо­лее то­го, эта про­ти­во­по­лож­ность да­ет на­деж­ду на глу­бо­кое по­ни­ма­ние и сов­мес­т­ное ис­сле­до­ва­ние не­ко­то­рых воп­ро­сов – вам со сво­ей сто­ро­ны, нам – со сво­ей.

- Мои друзья, – про­дол­жал Ви­тар­ка­нан­да пос­ле па­узы, – на­де­ют­ся, что вы при­еде­те сно­ва, и пред­ла­га­ют вам со­дей­с­т­вие во всем, что вы за­хо­ти­те уз­нать во вре­мя пре­бы­ва­ния здесь или в дру­гих го­ро­дах Ин­дии. Мы с удо­воль­с­т­ви­ем со­бе­рем­ся на но­вую встре­чу с ва­ми. А сей­час мои друзья вы­нуж­де­ны нас по­ки­нуть.

Гирин поп­ро­щал­ся с каж­дым в от­дель­нос­ти по-ин­дий­с­ки, де­лая на­мас­те, то есть скло­няя го­ло­ву над сло­жен­ны­ми пе­ред со­бой ла­до­ня­ми. Хо­зя­ин по­шел про­во­жать гос­тей, поп­ро­сив Ги­ри­на ос­тать­ся еще на нес­коль­ко ми­нут. Тот при­нял­ся хо­дить под лег­ким ве­чер­ним ве­тер­ком, да­вая раз­ряд­ку нер­в­но­му нап­ря­же­нию. Витаркананда, вер­нув­шись с не­боль­шим свер­т­ком в ру­ках, при­со­еди­нил­ся к не­му.

- Должен ска­зать, – за­го­во­рил Ви­тар­ка­нан­да, – что ни один из мо­их ев­ро­пей­с­ких дру­зей еще не удос­та­ивал­ся та­ко­го вни­ма­ния. Мои друзья из­ве­да­ли мно­гое на пу­ти, и по­ис­ки ва­ши выз­ва­ли у них ува­же­ние и дру­жес­кое учас­тие.

Вы пра­вы, что ана­ли­ти­чес­кое ис­сле­до­ва­ние внеш­не­го ми­ра за­пад­ной на­укой мож­но со­че­тать с ин­т­ра­вер­ти­ро­ван­ным син­те­зом йо­ги лишь ди­алек­ти­чес­ки. Вы зна­ете, что от­дель­ные лю­ди в прош­лом и нас­то­ящем об­ла­да­ли по­доб­ным уме­ни­ем, но еще нет да­же приз­на­ков рас­п­рос­т­ра­не­ния син­те­за муд­рос­ти За­па­да и Вос­то­ка. Мне из­вес­т­ны пред­с­ка­за­ния, что Рос­сия пер­вой сту­пит на этот путь, не­из­беж­ный для выс­ше­го бу­ду­ще­го поз­на­ния, но по­ка еще не сту­пи­ла. Это удив­ля­ет нас, по­то­му что пси­хо­ло­ги­чес­кие ме­то­ды йо­ги осо­бен­но важ­ны для вы­ра­бот­ки со­ци­аль­но­го по­ве­де­ния ин­ди­ви­да. "Йога есть ис­ку­шен­ность в дей­с­т­ви­ях", – ска­зал Шри Ра­мак­риш­на, ука­зы­вая, что че­ло­век вжи­ва­ет­ся в йо­гу и ле­пит се­бя по соз­дан­но­му им иде­алу. Но ко­му, как не вам, знать, что че­ло­век вне на­ро­да, вне об­щес­т­ва – пус­тая аб­с­т­рак­ция. На­род вне че­ло­ве­чес­т­ва то­же аб­с­т­рак­ция. По­это­му ус­пех в прак­ти­ке той или дру­гой йо­ги за­ви­сит от сос­то­яния об­щес­т­ва и че­ло­ве­чес­т­ва. Толь­ко что окон­чи­лась же­лез­ная эпо­ха Ка­ли-Юга, в ко­то­рую мож­но бы­ло прак­ти­ко­вать лишь кар­му-йо­гу и бхак­ти-йо­гу, те­перь по­дош­ло вре­мя и для дру­гих йог. Бхагавад-Гита го­во­рит, что кри­те­рий Прав­ды – Бла­го, и это оп­ре­де­ле­ние по­ляр­но за­пад­но­му праг­ма­тиз­му Джем­са с его поль­зой, как кри­те­ри­ем дей­с­т­ви­тель­нос­ти. Мы зна­ем нес­коль­ко до­рог. Хат­ха-йо­га – че­ло­век, ов­ла­дев­ший ею, – яв­ля­ет­ся вла­ды­кой ды­ха­ния – это лишь низ­шая сту­пень, на­пол­ня­ющая те­ло жиз­нен­ной мощью. Но есть еще ла­йя-йо­га, или путь во­ли с ее под­раз­де­ле­ни­ями, вклю­ча­ющи­ми шак­ти-йо­гу, или вла­ды­чес­т­во над энер­ги­ей, воз­буж­да­ющее си­лы при­ро­ды, ян­т­ру-йо­гу, или путь вла­ды­чес­т­ва над фор­мой, ман­т­ру-йо­гу – вла­ды­чес­т­во над зву­ком, си­ла­ми зву­ко­вых виб­ра­ций. Дхьяна-йо­га, или путь раз­мыш­ле­ния, да­ет власть над си­ла­ми мыс­ли­тель­но­го про­цес­са. Мне ка­жет­ся, что бли­же всех вам рад­жа-йо­га, или йо­га ме­то­да и ана­ли­за, осо­бен­но тот ее раз­дел, ко­то­рый наз­ван джна­ни-йо­гой, или пу­тем зна­ния, вла­ды­чес­т­ва над си­ла­ми ин­тел­лек­та. Так­же не чужд вам путь кар­ма-йо­ги, или йо­ги дей­с­т­вия, об­щес­т­вен­ной дис­цип­ли­ны и по­ни­ма­ния вза­имос­вя­зи яв­ле­ний в жиз­ни. Оши­бусь ли я, ес­ли ска­жу, что тре­бо­ва­ния, ко­то­рые ста­вит че­ло­ве­ку тот об­щес­т­вен­ный строй, к ко­то­ро­му вы стре­ми­тесь в Рос­сии, во мно­гом по­хо­жи на кар­ма-йо­гу? Но вы сов­сем да­ле­ки от та­ких раз­де­лов рад­жа-йо­ги, как кун­да­ли­ни-йо­га и са­мад­хи-йо­га, – пу­тей вла­ды­чес­т­ва над нер­в­но-пси­хи­чес­ки­ми си­ла­ми и си­ла­ми эк­с­та­за, проз­ре­ния и со­еди­не­ния с оке­аном ми­ро­вой ду­ши. Как бы ни бы­ли раз­лич­ны на­ши ме­то­ды, та ве­ли­кая цель, ка­кую се­бе ста­вит че­ло­век, – поз­на­ние при­ро­ды и са­мо­го се­бя – так же вдох­нов­ля­ет нас, как и вас. Нельзя не скло­нить с ува­же­ни­ем го­ло­вы пе­ред ти­та­ни­чес­ки­ми уси­ли­ями ма­те­ри­алис­тов и гро­мад­ны­ми ус­пе­ха­ми ма­те­ри­аль­ной на­уки. По­это­му так ин­те­рес­ны нам мыс­ли о ду­хов­ной де­ятель­нос­ти че­ло­ве­ка, ка­кие выс­ка­за­ны ва­ми, ма­те­ри­алис­том из Со­вет­с­кой Рос­сии, а так­же точ­ки соп­ри­кос­но­ве­ния поз­на­ний, на­ме­чен­ные ва­шей речью.
Я ве­рю в здра­вый смысл и ра­зум по­то­му, что знаю ис­то­рию и учусь по­ни­мать пси­хо­ло­гию лю­дей. Ко­неч­но, уз­ка и труд­на та един­с­т­вен­но вер­ная до­ро­га к ком­му­нис­ти­чес­ко­му об­щес­т­ву, ко­то­рую мож­но упо­до­бить лез­вию брит­вы. От всех лю­дей на этом пу­ти тре­бу­ет­ся глу­бо­кое ду­хов­ное са­мо­вос­пи­та­ние, но сов­сем ско­ро они пой­мут, что их на пла­не­те те­перь мно­го. Прос­тое про­буж­де­ние мо­гу­чих со­ци­аль­ных ус­то­ев че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ки, про­буж­де­ние чувств брат­с­т­ва и по­мо­щи, ко­то­рые уже бы­ли в прош­лом, но бы­ли по­дав­ле­ны ве­ка­ми уг­не­те­ния, за­вис­ти, ре­ли­ги­оз­ной и на­ци­ональ­ной роз­ни ра­бов­ла­дель­чес­ких, фе­одаль­ных и ка­пи­та­лис­ти­чес­ких об­ществ, даст лю­дям та­кую си­лу, что са­мые сви­ре­пые уг­не­те­ния, са­мые же­лез­ные ре­жи­мы рух­нут кар­точ­ны­ми до­ми­ка­ми, так что че­ло­ве­чес­т­во зас­ты­нет в удив­ле­нии. Так рух­ну­ло у нас са­мо­дер­жа­вие, так раз­ва­ли­лись ко­ло­ни­аль­ные им­пе­рии и раз­ные дик­та­ту­ры Цен­т­раль­ной Аме­ри­ки.
ИЗ КНИГИ "ЧАС БЫКА"
В шко­ле треть­его цик­ла на­чал­ся пос­лед­ний год обу­че­ния. В кон­це его уче­ни­ки под ру­ко­вод­с­т­вом уже из­б­ран­ных мен­то­ров дол­ж­ны бы­ли прис­ту­пить к ис­пол­не­нию под­ви­гов Гер­ку­ле­са. Го­то­вя се­бя к са­мос­то­ятель­ным дей­с­т­ви­ям, де­вуш­ки и юно­ши с осо­бым ин­те­ре­сом про­хо­ди­ли об­зор ис­то­рии че­ло­ве­чес­т­ва Зем­ли. Са­мым важ­ным счи­та­лось изу­че­ние идей­ных оши­бок и не­вер­но­го нап­рав­ле­ния со­ци­аль­ной ор­га­ни­за­ции на тех сту­пе­нях раз­ви­тия об­щес­т­ва, ког­да на­ука да­ла воз­мож­ность уп­рав­лять судь­бой на­ро­дов и стран спер­ва лишь в ма­лой сте­пе­ни, а за­тем пол­нос­тью. Ис­то­рия лю­дей Зем­ли срав­ни­ва­лась со мно­жес­т­вом дру­гих ци­ви­ли­за­ций на да­ле­ких ми­рах Ве­ли­ко­го Коль­ца.
Учитель знал – пос­ле мол­ча­ния пос­ле­ду­ют воп­ро­сы, тем бо­лее пыт­ли­вые, чем силь­нее за­де­ла мо­ло­дых лю­дей об­ри­со­ван­ная им ис­то­ри­чес­кая кар­ти­на. И, ожи­дая их, он ста­рал­ся уга­дать, что боль­ше все­го за­ин­те­ре­со­ва­ло уче­ни­ков се­год­ня, что мог­ло ос­тать­ся не­по­нят­ным… По­жа­луй, пси­хо­ло­гия лю­дей в труд­ные эпо­хи пе­ре­хо­да от низ­ших об­щес­т­вен­ных форм к выс­шим, ког­да ве­ра в бла­го­род­с­т­во и чес­т­ность че­ло­ве­ка, в его свет­лое бу­ду­щее разъ­еда­лась наг­ро­мож­де­ни­ем лжи, бес­смыс­лен­ной жес­то­кос­ти и стра­ха. Сом­не­ния обе­зо­ру­жи­ва­ли бор­цов за пре­об­ра­зо­ва­ние ми­ра или де­ла­ли лю­дей рав­но­душ­ны­ми ко все­му, ле­ни­вы­ми ци­ни­ка­ми. Как по­нять чу­до­вищ­ные мас­со­вые пси­хо­зы в кон­це ЭРМ – Эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра, при­во­див­шие к унич­то­же­нию куль­ту­ры и из­би­ению луч­ших? Мо­ло­дые лю­ди ЭВР – Эры Встре­тив­ших­ся Рук – без­мер­но да­ле­ки от все­го, что свя­за­но с ис­те­ри­чес­ки нап­ря­жен­ной нер­воз­нос­тью и стра­ха­ми прош­лых вре­мен…
Независимость суж­де­ния мы, учи­те­ля, ста­ра­ем­ся вос­пи­тать в вас с пер­вых ша­гов в жиз­ни. По­том, пос­ле оп­ре­де­лен­ной сум­мы зна­ний, воз­ни­ка­ет об­щ­ность по­ни­ма­ния.
Помни всег­да, что са­мое труд­ное в жиз­ни – это сам че­ло­век, по­то­му что он вы­шел из ди­кой при­ро­ды не пред­наз­на­чен­ным к той жиз­ни, ка­кую он дол­жен вес­ти по си­ле сво­ей мыс­ли и бла­го­род­с­т­ву чувств.
Очень труд­на ра­бо­та ис­то­ри­ка, осо­бен­но ког­да уче­ные ста­ли за­ни­мать­ся глав­ным – ис­то­ри­ей ду­хов­ных цен­нос­тей, про­цес­сом пе­рес­т­рой­ки соз­на­ния и струк­ту­рой но­ос­фе­ры – сум­мы соз­дан­ных че­ло­ве­ком зна­ний, ис­кус­ства и меч­ты. Подлинные но­си­те­ли куль­ту­ры рань­ше сос­тав­ля­ли нич­тож­ное мень­шин­с­т­во. Ис­чез­но­ве­ние ду­хов­ных цен­нос­тей, кро­ме двор­цо­вых пред­ме­тов ис­кус­ства, из ар­хе­оло­ги­чес­кой до­ку­мен­та­ции со­вер­шен­но ес­тес­т­вен­но. Не­ред­ко ис­че­за­ли в ру­инах и под пылью ты­ся­че­ле­тий це­лые ос­т­ров­ки вы­со­ких куль­тур, об­ры­вая це­поч­ку ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия. С уве­ли­че­ни­ем зем­но­го на­се­ле­ния и раз­ви­ти­ем мо­но­куль­ту­ры ев­ро­пей­с­ко­го ти­па ис­то­ри­кам уда­лось пе­рей­ти от субъ­ек­тив­ных до­га­док к под­лин­но­му ана­ли­зу ис­то­ри­чес­ких про­цес­сов. С дру­гой сто­ро­ны, ста­ло труд­но вы­яс­нять ис­тин­ное зна­че­ние до­ку­мен­та­ции. Де­зин­фор­ма­ция и чу­до­вищ­ная ложь ста­ли ору­ди­ями по­ли­ти­чес­кой борь­бы за власть. Весь пя­тый пе­ри­од ЭРМ, изу­че­нию ко­то­ро­го Фай Ро­дис пос­вя­ти­ла се­бя, ха­рак­те­рен ко­лос­саль­ны­ми наг­ро­мож­де­ни­ями псев­до­ис­то­ри­чес­ких про­из­ве­де­ний имен­но это­го ро­да. В их мас­се то­нут от­дель­ные до­ку­мен­ты и кни­ги, от­ра­жа­ющие ис­тин­ное со­че­та­ние при­чин и след­с­т­вий. Фай Ро­дис вспо­ми­на­ла стран­ное чув­с­т­во ужа­са и от­в­ра­ще­ния, при­хо­див­шее к ней, по ме­ре то­го как она уг­луб­ля­лась в из­б­ран­ную эпо­ху. В сос­ре­до­то­чен­ных раз­мыш­ле­ни­ях она как бы пе­ре­воп­ло­ща­лась в не­ко­его сред­не­го че­ло­ве­ка тех вре­мен, од­нос­то­рон­не об­ра­зо­ван­но­го, убо­го ин­фор­ми­ро­ван­но­го, отя­го­щен­но­го пред­рас­суд­ка­ми и на­ив­ной, про­ис­хо­див­шей от нез­на­ния ве­рой в чу­до. Ученый тех вре­мен ка­зал­ся глу­хим эмо­ци­ональ­но; обо­га­щен­ный эмо­ци­ями ху­дож­ник – не­ве­жес­т­вен­ным до сле­по­ты. И меж­ду эти­ми край­нос­тя­ми обык­но­вен­ный че­ло­век ЭРМ, пре­дос­тав­лен­ный са­мо­му се­бе, не дис­цип­ли­ни­ро­ван­ный вос­пи­та­ни­ем, бо­лез­нен­ный, те­ря­ющий ве­ру в се­бя и лю­дей и на­хо­дя­щий­ся на гра­ни нер­в­но­го над­ло­ма, ме­тал­ся от од­ной не­ле­пос­ти к дру­гой в сво­ей ко­рот­кой жиз­ни, за­ви­сев­шей от мно­жес­т­ва слу­чай­нос­тей. Самым ужас­ным ка­за­лось от­сут­с­т­вие яс­ной це­ли и жаж­ды поз­на­ния ми­ра у очень мно­гих лю­дей, без ин­те­ре­са гля­дев­ших в тем­ное, не обе­щав­шее ни­ка­ких су­щес­т­вен­ных из­ме­не­ний бу­ду­щее с его не­из­беж­ным кон­цом – смер­тью. Начинающая двад­ца­ти­пя­ти­лет­няя ис­сле­до­ва­тель­ни­ца яви­лась к учи­те­лю с по­ник­шей го­ло­вой. Фай Ро­дис всег­да счи­та­ла се­бя спо­соб­ной к труд­но­му поп­ри­щу древ­ней мо­но­ис­то­рии, но те­перь она по­чув­с­т­во­ва­ла свою эмо­ци­ональ­ную сла­бость. Фай Ро­дис за­хо­те­лось спус­тить­ся в еще боль­шую древ­ность, где от­дель­ные оча­ги ци­ви­ли­за­ций не да­ва­ли воз­мож­нос­ти для мо­но­ис­то­ри­чес­ко­го син­те­за и ка­за­лись го­раз­до прек­рас­нее. Не­дос­та­ток фак­тов да­вал прос­тор до­мыс­лам, ос­вет­лен­ным пред­с­тав­ле­ни­ями Эры Встре­тив­ших­ся Рук. Сох­ра­нив­ши­еся про­из­ве­де­ния ис­кус­ств оде­ва­ли то нем­но­гое, что бы­ло из­вес­т­но, оре­олом боль­шо­го ду­хов­но­го взле­та. Кин Рух, не скры­вая улыб­ки, пред­ло­жил Фай про­дол­жать изу­че­ние ЭРМ еще год. Ког­да Ро­дис ста­ла ви­деть, как в не­ус­т­ро­ен­ной жиз­ни ЭРМ вы­ко­вы­ва­лись ду­хов­ные, мо­раль­но-эти­чес­кие ос­но­вы бу­ду­ще­го ми­ра, она бы­ла по­ра­же­на и пол­нос­тью зах­ва­че­на кар­ти­ной ве­ли­кой борь­бы за зна­ние, прав­ду, спра­вед­ли­вость, за соз­на­тель­ное за­во­ева­ние здо­ровья и кра­со­ты. Впер­вые она по­ня­ла ка­зав­шу­юся за­га­доч­ной вне­зап­ность пе­ре­ло­ма хо­да ис­то­рии на ру­бе­же ЭМВ, ког­да че­ло­ве­чес­т­во, из­му­чен­ное су­щес­т­во­ва­ни­ем на гра­ни все­ис­т­ре­би­тель­ной вой­ны, раз­д­роб­лен­ное клас­со­вой, на­ци­ональ­ной и язы­ко­вой роз­нью, ис­то­щив­шее ес­тес­т­вен­ные ре­сур­сы пла­не­ты, со­вер­ши­ло ми­ро­вое со­ци­алис­ти­чес­кое объ­еди­не­ние. Сей­час, из да­ли ве­ков, этот ги­ган­т­с­кий шаг впе­ред про­из­во­дил впе­чат­ле­ние не­ожи­дан­но­го прыж­ка. Прос­ле­жи­ва­ние кор­ней бу­ду­ще­го, по­ра­зи­тель­ной уве­рен­нос­ти в свет­лом и прек­рас­ном су­щес­т­ве че­ло­ве­ка ста­ло для Фай Ро­дис глав­ным де­лом жиз­ни. И те­перь, че­рез пят­над­цать лет, по дос­ти­же­нии ею со­ро­ка­лет­ней зре­лос­ти, оно при­ве­ло ее к ру­ко­вод­с­т­ву не­бы­ва­лой эк­с­пе­ди­ци­ей в чу­до­вищ­но от­да­лен­ный мир, по­хо­жий на зем­ной пе­ри­од кон­ца ЭРМ, – оли­гар­хи­чес­кий го­су­дар­с­т­вен­ный ка­пи­та­лизм, ка­ким-то спо­со­бом ос­та­нов­лен­ный в счи­тав­шем­ся не­от­в­ра­ти­мым ис­то­ри­чес­ком об­щес­т­вен­ном раз­ви­тии. Ес­ли это так, то там встре­тит­ся опас­ное, от­рав­лен­ное лжи­вы­ми иде­ями об­щес­т­во, где цен­ность от­дель­но­го че­ло­ве­ка нич­тож­на и его жизнь без ко­ле­ба­ния при­но­сит­ся в жер­т­ву че­му угод­но – го­су­дар­с­т­вен­но­му ус­т­рой­с­т­ву, день­гам, про­из­вод­с­т­вен­но­му про­цес­су, на­ко­нец, лю­бой вой­не по лю­бо­му по­во­ду. Ей при­дет­ся стать ли­цом к ли­цу с этим ми­ром, и не толь­ко как бес­страс­т­но­му ис­сле­до­ва­те­лю, чья роль – смот­реть, изу­чать и дос­та­вить на род­ную пла­не­ту соб­ран­ные ма­те­ри­алы. Ее выб­ра­ли, ко­неч­но, не за ее нич­тож­ные на­уч­ные дос­ти­же­ния, а как пос­лан­ни­цу Зем­ли, жен­щи­ну ЭВР, ко­то­рая со всей глу­би­ной чувств, так­том и неж­нос­тью смо­жет пе­ре­дать по­том­кам род­ной пла­не­ты ра­дость свет­лой жиз­ни ком­му­нис­ти­чес­ко­го ми­ра.
Хорошие лю­ди всег­да но­си­ли в се­бе пе­чаль не­ус­т­ро­ен­ной, ин­фер­наль­ной жиз­ни.
Надо же со­ци­оло­гу взгля­нуть на кор­ни все­лен­ной, бес­по­щад­ной и убий­с­т­вен­ной для жиз­ни, про­ле­та­ющей в ее чер­ных глу­би­нах, как чай­ка в ноч­ном ура­га­не.

- И все же ле­тя­щей!

- Да, в этом и зак­лю­ча­ет­ся ве­ли­чай­шая за­гад­ка жиз­ни и ее бес­смыс­лен­ность. Ма­те­рия, по­рож­да­ющая в се­бе са­мой си­лы для раз­гад­ки се­бя, ко­пя­щая ин­фор­ма­цию о са­мой се­бе. Змея, вце­пив­ша­яся в свой хвост!

- Вы го­во­ри­те как древ­ний че­ло­век, жив­ший уз­ко, ма­ло и без ра­дос­ти поз­на­ния.

- Все мы, как и трид­цать ты­сяч лет на­зад, ока­зы­ва­ем­ся уз­ки­ми и ма­лы­ми, ед­ва встре­тим­ся ли­цом к ли­цу с бес­по­щад­нос­тью ми­ра.

- Не ве­рю. Те­перь мы го­раз­до боль­ше рас­т­во­ре­ны в ты­ся­чах близ­ких ду­хов­но лю­дей. Ка­жет­ся, что нич­то не страш­но, да­же ги­бель, бес­след­ное ис­чез­но­ве­ние та­кой ма­лень­кой кап­ли, как я. Хо­тя… прос­ти­те, я го­во­рю толь­ко о се­бе.

- Я и не ощу­тил вас учи­тель­ни­цей вто­ро­го цик­ла. Но зна­ете ли вы, ка­кое страш­ное сло­во "ни­ког­да" и как труд­но с ним при­ми­рить­ся? Оно не­пе­ре­но­си­мо, и я убеж­ден, что всег­да бы­ло так! С тех пор как че­ло­век стал па­мятью вос­к­ре­шать прош­лое и во­об­ра­же­ни­ем заг­ля­ды­вать в бу­ду­щее.

- А мир пос­т­ро­ен так, что "ни­ког­да" пов­то­ря­ет­ся в каж­дый миг жиз­ни, по­жа­луй, это един­с­т­вен­ное не­от­в­ра­ти­мо пов­то­ря­юще­еся. Мо­жет быть, по-нас­то­яще­му че­ло­век толь­ко тот, кто на­шел в се­бе си­лу сов­мес­тить глу­бо­кое чув­с­т­во и это бес­по­щад­ное "ни­ког­да". Преж­де, да и те­перь, мно­гие ста­ра­лись раз­ре­шить это про­ти­во­ре­чие борь­бой с чув­с­т­вом. Ес­ли впе­ре­ди "ни­ког­да", ес­ли лю­бовь, друж­ба – это все­го лишь про­цесс, име­ющий не­из­беж­ный ко­нец, то клят­вы в люб­ви "на­ве­ки", друж­бе "нав­сег­да", за ко­то­рые так цеп­ля­лись на­ши пред­ки, на­ив­ны и не­ре­аль­ны. Сле­до­ва­тель­но, чем боль­ше хо­лод­нос­ти в от­но­ше­ни­ях, тем луч­ше – это от­ве­ча­ет ис­тин­ной струк­ту­ре ми­ра.

- Неужели вы не ви­ди­те, нас­коль­ко это не со­от­вет­с­т­ву­ет че­ло­ве­ку? Ведь в са­мой сво­ей ос­но­ве он ус­т­ро­ен как про­тест про­тив "ни­ког­да", – от­ве­тил Гриф Рифт.

- Я не ду­ма­ла об этом, – приз­на­лась Че­ди.

- Тогда при­ми­те же борь­бу эмо­ций про­тив мгно­вен­нос­ти жиз­ни, бес­по­щад­ной бес­ко­неч­нос­ти все­лен­ной как ес­тес­т­вен­ное, как од­ну из ко­ор­ди­нат че­ло­ве­ка. Но ес­ли че­ло­век сов­мес­тил в се­бе глу­би­ну чувств и "ни­ког­да", не удив­ляй­тесь его пе­ча­ли!

Родис вспом­ни­ла, как тог­да, гля­дя в чер­ную ночь за проз­рач­ной сте­ной, ду­ма­ла об оке­ане му­жес­т­ва, по­на­до­бив­ше­го­ся лю­дям Зем­ли, что­бы вы­вес­ти се­бя из ди­ко­го сос­то­яния, а свою пла­не­ту прев­ра­тить в свет­лый, цве­ту­щий сад. Девяносто мил­ли­ар­дов лю­дей прош­ли под ко­сой вре­ме­ни, на­чав с шат­ких ша­ла­шей на вет­вях де­ревь­ев или уз­ких ще­лей в об­ры­вах скал, по­ка с по­бе­дой ра­зу­ма и зна­ния, с нас­туп­ле­ни­ем всеп­ла­нет­но­го ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва не кон­чи­лась ночь нес­час­тий, из­дав­на со­пут­с­т­во­вав­шая че­ло­ве­чес­т­ву. Чу­до­вищ­ная це­на!

- Мне пред­с­та­ви­лась бы воз­мож­ность уви­деть нас­то­ящих хо­зя­ев жиз­ни и смер­ти лю­бо­го че­ло­ве­ка. Еще в шко­ле вто­ро­го цик­ла я ув­ле­ка­лась ис­то­ри­чес­ки­ми фан­та­зи­ями. Боль­ше все­го ме­ня зах­ва­ты­ва­ли кни­ги о мо­гу­чих ко­ро­лях, за­во­ева­те­лях, о пи­ра­тах и ти­ра­нах. Ими пол­ны все сказ­ки Зем­ли, ка­кой бы из древ­них стран они ни при­над­ле­жа­ли.

- Это не­серь­ез­но, Ол­ла, – ска­за­ла Че­ди, – ве­ли­чай­шие стра­да­ния че­ло­ве­чес­т­ву дос­та­ви­ли имен­но эти лю­ди, поч­ти всег­да не­ве­жес­т­вен­ные и жес­то­кие. Од­но тес­но свя­за­но с дру­гим. В пло­хо ус­т­ро­ен­ном об­щес­т­ве че­ло­век или дол­жен раз­ви­вать в се­бе креп­кую, бес­страш­ную пси­хи­ку, слу­жа­щую са­мо­за­щи­той, или, что бы­ва­ет го­раз­до ча­ще, на­де­ять­ся толь­ко на внеш­нюю опо­ру – бо­га. Ес­ли нет бо­га, то воз­ни­ка­ла ве­ра в свер­х­лю­дей, с той же пот­реб­нос­тью прек­ло­не­ния пе­ред сол­н­це­по­доб­ны­ми вож­дя­ми, все­мо­гу­щи­ми го­су­да­ря­ми. Те, кто иг­рал эту роль, обыч­но тем­ные по­ли­ти­ка­ны, мог­ли дать че­ло­ве­чес­т­ву толь­ко фа­шизм и ни­че­го бо­лее.

- Ругань, то есть сло­ва на низ­ком уров­не раз­ви­тия пси­хи­ки, счи­та­ющи­еся ос­кор­би­тель­ны­ми для тех, ко­му ад­ре­со­ва­ны.

- Зачем? Ведь они ни­че­го не зна­ют о нас!

- Они при­ме­ня­ют ме­то­ды про­ник­но­ве­ния в пси­хи­ку че­ло­ве­ка че­рез под­соз­на­ние, в свое вре­мя зап­ре­щен­ные у нас за­ко­ном, но ши­ро­ко ис­поль­зо­вав­ши­еся в де­ма­го­гии фа­шис­т­с­ких и лже­со­ци­алис­ти­чес­ких го­су­дарств ЭРМ. Страш­ный прес­туп­ник Гит­лер, рас­це­ни­вав­ший свой на­род как стад­ное сбо­ри­ще обезь­ян, дей­с­т­во­вал в точ­нос­ти как эти тор­ман­си­ан­с­кие ора­то­ры. Он во­пил, орал, баг­ро­вел в ярос­т­ных при­пад­ках, из­вер­гая ру­гань и сло­ва не­на­вис­ти, за­ра­жая тол­пу ядом сво­их нес­дер­жан­ных эмо­ций. "В тол­пе ин­с­тинкт вы­ше все­го, а из не­го вы­хо­дит ве­ра" – вот его сло­ва, ис­поль­зо­ван­ные поз­же в оли­гар­хи­чес­ком лже­со­ци­ализ­ме Ки­тая. С про­тив­ни­ка­ми не спо­рят. На них кри­чат, плю­ют, бьют, а при на­доб­нос­ти унич­то­жа­ют фи­зи­чес­ки. Вы са­ми ви­ди­те, что для ора­то­ров Тор­ман­са нет ни­че­го, кро­ме вби­тых в го­ло­ву по­ня­тий. Они об­ра­ща­ют­ся не к здра­во­му смыс­лу, а к жи­вот­но­му без­мыс­лию, так пусть вас не сму­ща­ет эта ру­гань – она все­го лишь при­ем в раз­ра­бо­тан­ной сис­те­ме об­ма­на на­ро­да.

- Человечество? Это что та­кое?

- Население на­шей пла­не­ты.

- То есть на­род?

- Понятие на­ро­да у нас бы­ло в древ­нос­ти, по­ка все на­ро­ды пла­не­ты не сли­лись в од­ну семью. Но ес­ли поль­зо­вать­ся этим по­ня­ти­ем, то мы го­во­рим от име­ни еди­но­го на­ро­да Зем­ли.

- Как мо­жет на­род го­во­рить по­ми­мо за­кон­ных пра­ви­те­лей? Как мо­жет не­ор­га­ни­зо­ван­ная тол­па, тем бо­лее прос­то­на­родье, вы­ра­зить еди­ное и по­лез­ное мне­ние?

- А что вы под­ра­зу­ме­ва­ете под тер­ми­ном "прос­то­на­родье"? – ос­то­рож­но спро­си­ла Фай Ро­дис.

- Неспособную к выс­шей на­уке часть на­се­ле­ния, ис­поль­зу­емую для вос­п­ро­из­вод­с­т­ва и са­мых прос­тых ра­бот.

- У нас нет прос­то­на­родья, нет тол­пы и пра­ви­те­лей. За­кон­но же у нас лишь же­ла­ние че­ло­ве­чес­т­ва, вы­ра­жен­ное че­рез сум­ми­ро­ва­ние мне­ний. Для это­го есть точ­ные ма­ши­ны.

- Я не уяс­нил се­бе, ка­кую цен­ность име­ет суж­де­ние от­дель­ных лич­нос­тей, тем­ных и не­ком­пе­тен­т­ных.

- У нас нет не­ком­пе­тен­т­ных лич­нос­тей. Каж­дый боль­шой воп­рос от­к­ры­то изу­ча­ет­ся мил­ли­она­ми уче­ных в ты­ся­чах на­уч­ных ин­с­ти­ту­тов. Ре­зуль­та­ты до­во­дят­ся до все­об­ще­го све­де­ния. Мел­кие воп­ро­сы и ре­ше­ния по ним при­ни­ма­ют­ся со­от­вет­с­т­ву­ющи­ми ин­с­ти­ту­та­ми, да­же от­дель­ны­ми людь­ми, а ко­ор­ди­ни­ру­ют­ся Со­ве­та­ми по глав­ным нап­рав­ле­ни­ям эко­но­ми­ки.

- Но есть же вер­хов­ный пра­вя­щий ор­ган?

- Его нет. По на­доб­нос­ти, в чрез­вы­чай­ных об­с­то­ятель­с­т­вах, власть бе­рет по сво­ей ком­пе­тен­ции один из Со­ве­тов. Нап­ри­мер, Эко­но­ми­ки, Здо­ровья, Чес­ти и Пра­ва, Звез­доп­ла­ванья. Рас­по­ря­же­ния про­ве­ря­ют­ся Ака­де­ми­ями.

- Мнения о мо­ем пос­туп­ке раз­де­ли­лись у вас поч­ти над­вое – мо­жет быть, это сви­де­тель­с­т­во его пра­виль­нос­ти… Не нуж­но оп­рав­да­ния, я ведь са­ма соз­наю ви­ну. Опять пе­ред на­ми, как ты­ся­чи раз преж­де, сто­ит все тот же воп­рос: вме­ша­тель­с­т­ва – нев­ме­ша­тель­с­т­ва в про­цес­сы раз­ви­тия, или, как го­во­ри­ли преж­де, судь­бу, от­дель­ных лю­дей, на­ро­дов, пла­нет. Прес­туп­ны на­вя­зан­ные си­лой го­то­вые ре­цеп­ты, но не ме­нее прес­туп­но хлад­нок­ров­ное наб­лю­де­ние над стра­да­ни­ями мил­ли­онов жи­вых су­ществ – жи­вот­ных ли, лю­дей ли. Фа­на­тик или одер­жи­мый соб­с­т­вен­ным ве­ли­чи­ем пси­хо­пат без ко­ле­ба­ния и со­вес­ти вме­ши­ва­ет­ся во все. В ин­ди­ви­ду­аль­ные судь­бы, в ис­то­ри­чес­кие пу­ти на­ро­дов, уби­вая нап­ра­во и на­ле­во во имя сво­ей идеи, ко­то­рая в ог­ром­ном боль­шин­с­т­ве слу­ча­ев ока­зы­ва­ет­ся по­рож­де­ни­ем не­да­ле­ко­го ума и боль­ной во­ли па­ра­но­ика. Наш мир тор­жес­т­ву­юще­го ком­му­низ­ма очень дав­но по­кон­чил со стра­да­ни­ями от пси­хи­чес­ких оши­бок и не­ве­жес­т­ва влас­ти. Ес­тес­т­вен­но, каж­до­му из нас хо­чет­ся по­мочь тем, ко­то­рые еще стра­да­ют. Но как не пос­коль­з­нуть­ся на при­ме­не­нии древ­них спо­со­бов борь­бы – си­лы об­ма­на, тай­ны? Раз­ве не оче­вид­но, что, при­ме­няя их, мы ста­но­вим­ся на один уро­вень с те­ми, от ко­го хо­тим спа­сать? А, на­хо­дясь на том же уров­не, ка­кое пра­во име­ем мы су­дить, ибо те­ря­ем зна­ние? Так и я сде­ла­ла один шаг по древ­не­му пу­ти, и вы са­ми бро­са­ете мне об­ви­не­ние в не­до­пус­ти­мом пос­туп­ке.

Фай Ро­дис при­се­ла к сто­лу, по обык­но­ве­нию под­пе­рев под­бо­ро­док ру­кой и воп­ро­си­тель­но ог­ля­ды­вая мол­чав­ших лю­дей. Она не наш­ла сре­ди при­сут­с­т­во­вав­ших Че­ди Да­ан, по­ня­ла при­чи­ну, и гла­за ее ста­ли еще пе­чаль­нее.

- Разве мож­но пол­нос­тью от­вер­гать вме­ша­тель­с­т­во, – спро­сил Гриф Рифт, – ес­ли с дет­с­ких лет – и во всей со­ци­аль­ной жиз­ни – об­щес­т­во ве­дет лю­дей по пу­ти дис­цип­ли­ны и са­мо­усо­вер­шен­с­т­во­ва­ния? Без это­го не бу­дет че­ло­ве­ка. Шаг вы­ше, к на­ро­ду – со­вер­шен­с­т­во­ва­ние его со­ци­аль­ной жиз­ни, а за­тем и со­во­куп­нос­ти на­ро­дов, це­лой стра­ны или пла­не­ты. Что же та­кое сту­пе­ни к со­ци­ализ­му и ком­му­низ­му, как не вме­ша­тель­с­т­во зна­ния в ор­га­ни­за­цию че­ло­ве­чес­ких от­но­ше­ний?

Ложь вы­зо­вет от­вет­ную ложь, ис­пуг – от­вет­ные по­пыт­ки ус­т­ра­ше­ния, для пре­одо­ле­ния ко­то­рых нуж­ны но­вые об­ма­ны и зас­т­ра­щи­ва­ния, и все по­ка­тит­ся вниз не­удер­жи­мой ла­ви­ной ужа­са и го­ря.

- Теория ин­фер­наль­нос­ти – так го­во­рят из­дав­на. На са­мом же де­ле это не те­ория, а свод ста­тис­ти­чес­ких наб­лю­де­ний на на­шей Зем­ле над сти­хий­ны­ми за­ко­на­ми жиз­ни и осо­бен­но че­ло­ве­чес­ко­го об­щес­т­ва. Ин­фер­но – от ла­тин­с­ко­го сло­ва "ниж­ний, под­зем­ный", оно оз­на­ча­ло ад. До нас дош­ла ве­ли­ко­леп­ная по­эма Дан­те, ко­то­рый, хо­тя пи­сал все­го лишь по­ли­ти­чес­кую са­ти­ру, во­об­ра­же­ни­ем соз­дал мрач­ную кар­ти­ну мно­гос­ту­пен­ча­то­го ин­фер­но. Он же объ­яс­нил по­нят­ную преж­де лишь ок­куль­тис­там страш­ную суть на­име­но­ва­ния "инфер­но", его без­вы­ход­ность. Над­пись: "Оставь на­деж­ду всяк сю­да вхо­дя­щий" – на вра­тах ада от­ра­жа­ла глав­ное свой­с­т­во при­ду­ман­ной людь­ми оби­те­ли му­че­ний. Это ин­ту­итив­ное пред­чув­с­т­вие ис­тин­ной по­доп­ле­ки ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия че­ло­ве­чес­ко­го об­щес­т­ва – в эво­лю­ции всей жиз­ни на Зем­ле как страш­но­го пу­ти го­ря и смер­ти – бы­ло из­ме­ре­но и уч­те­но с по­яв­ле­ни­ем элек­т­рон­ных ма­шин. Прес­ло­ву­тый ес­тес­т­вен­ный от­бор при­ро­ды пред­с­тал как са­мое яр­кое вы­ра­же­ние ин­фер­наль­нос­ти, ме­тод до­би­вать­ся улуч­ше­ния всле­пую, как в иг­ре, бро­сая кос­ти нес­чет­ное чис­ло раз. Но за каж­дым брос­ком сто­ят мил­ли­оны жиз­ней, по­ги­бав­ших в стра­да­нии и бе­зыс­ход­нос­ти. Жес­то­кий от­бор фор­ми­ро­вал и нап­рав­лял эво­лю­цию по пу­ти со­вер­шен­с­т­во­ва­ния ор­га­низ­ма толь­ко в од­ном, глав­ном, нап­рав­ле­нии – на­иболь­шей сво­бо­ды, не­за­ви­си­мос­ти от внеш­ней сре­ды. Но это не­из­беж­но тре­бо­ва­ло по­вы­ше­ния ос­т­ро­ты чувств – да­же прос­то нер­в­ной де­ятель­нос­ти – и ве­ло за со­бой обя­за­тель­ное уве­ли­че­ние сум­мы стра­да­ний на жиз­нен­ном пу­ти.

Иначе го­во­ря, этот путь при­во­дил к бе­зыс­ход­нос­ти. Про­ис­хо­ди­ло ум­но­же­ние не­доз­ре­ло­го, ги­пер­т­ро­фия од­но­об­ра­зия, как пес­ка в пус­ты­не, на­ру­ше­ние уни­каль­нос­ти и не­пов­то­ри­мой дра­го­цен­нос­ти нес­чет­ным пов­то­ре­ни­ем… Про­хо­дя трил­ли­оны прев­ра­ще­ний от без­вес­т­ных мор­с­ких тва­рей до мыс­ля­ще­го ор­га­низ­ма, жи­вот­ная жизнь мил­ли­ар­ды лет ге­оло­ги­чес­кой ис­то­рии на­хо­ди­лась в ин­фер­но. Человек, как су­щес­т­во мыс­ля­щее, по­пал в двой­ное ин­фер­но – для те­ла и для ду­ши. Ему сна­ча­ла ка­за­лось, что он спа­сет­ся от всех жиз­нен­ных нев­з­год бег­с­т­вом в при­ро­ду. Так соз­да­ва­лись сказ­ки о пер­во­быт­ном рае. Ког­да ста­ло яс­нее стро­ение пси­хи­ки че­ло­ве­ка, уче­ные оп­ре­де­ли­ли, что ин­фер­но для ду­ши – это пер­во­быт­ные ин­с­тин­к­ты, плен, в ко­то­ром че­ло­век дер­жит сам се­бя, ду­мая, что сох­ра­ня­ет ин­ди­ви­ду­аль­ность. Не­ко­то­рые фи­ло­со­фы, го­во­ря о ро­ко­вой не­одо­ли­мос­ти ин­с­тин­к­тов, спо­соб­с­т­во­ва­ли их раз­ви­тию и тем са­мым зат­руд­ня­ли вы­ход из ин­фер­но. Толь­ко соз­да­ние ус­ло­вий для пе­ре­ве­са не ин­с­тин­к­тив­ных, а са­мо­со­вер­шен­с­т­ву­ющих­ся осо­бей мог­ло по­мочь сде­лать ве­ли­кий шаг к подъ­ему об­щес­т­вен­но­го соз­на­ния. Религиозные лю­ди ста­ли про­по­ве­до­вать, что при­ро­да, спо­соб­с­т­ву­ющая раз­ви­тию ин­с­тин­к­тов, – от воп­ло­ще­ния зла, дав­но из­вес­т­но­го под име­нем Са­та­ны. Уче­ные воз­ра­жа­ли, счи­тая, что про­цесс сле­пой при­род­ной эво­лю­ции нап­рав­лен к ос­во­бож­де­нию от внеш­ней сре­ды и, сле­до­ва­тель­но, к вы­хо­ду из ин­фер­но. С раз­ви­ти­ем мощ­ных го­су­дар­с­т­вен­ных ап­па­ра­тов влас­ти и уг­не­те­ния, с уси­ле­ни­ем на­ци­она­лиз­ма с нак­реп­ко за­пер­ты­ми гра­ни­ца­ми ин­фер­но ста­ли соз­да­вать­ся и в об­щес­т­ве. Так пу­та­лись и в при­род­ных, и в об­щес­т­вен­ных про­ти­во­ре­чи­ях, по­ка Маркс не сфор­му­ли­ро­вал прос­то­го и яс­но­го по­ло­же­ния о прыж­ке из цар­с­т­ва не­об­хо­ди­мос­ти в цар­с­т­во сво­бо­ды един­с­т­вен­но воз­мож­ным пу­тем – пу­тем пе­ре­ус­т­рой­с­т­ва об­щес­т­ва. Изучая фа­шис­т­с­кие дик­та­ту­ры ЭРМ, фи­ло­соф и ис­то­рик пя­то­го пе­ри­ода Эрф Ром сфор­му­ли­ро­вал прин­ци­пы ин­фер­наль­нос­ти, впос­лед­с­т­вии под­роб­но раз­ра­бо­тан­ные мо­им учи­те­лем. Эрф Ром за­ме­тил тен­ден­цию вся­кой не­со­вер­шен­ной со­ци­аль­ной сис­те­мы са­мо­изо­ли­ро­вать­ся, ог­раж­дая свою струк­ту­ру от кон­так­та с дру­ги­ми сис­те­ма­ми, что­бы сох­ра­нить се­бя. Ес­тес­т­вен­но, что стре­мить­ся сох­ра­нять не­со­вер­шен­ное мог­ли толь­ко при­ви­ле­ги­ро­ван­ные клас­сы дан­ной сис­те­мы – уг­не­та­те­ли. Они преж­де все­го соз­да­ва­ли сег­ре­га­цию сво­его на­ро­да под лю­бы­ми пред­ло­га­ми – на­ци­ональ­ны­ми, ре­ли­ги­оз­ны­ми, что­бы прев­ра­тить его жизнь в зам­к­ну­тый круг ин­фер­но, от­де­лить от ос­таль­но­го ми­ра, что­бы об­ще­ние шло толь­ко че­рез влас­т­ву­ющую груп­пу. По­это­му ин­фер­наль­ность не­из­беж­но бы­ла де­лом их рук. Так не­ожи­дан­но ре­али­зо­ва­лось на­ив­но-ре­ли­ги­оз­ное уче­ние Ма­ни о су­щес­т­во­ва­нии нап­рав­лен­но­го зла в ми­ре – ма­ни­хей­с­т­во. На са­мом де­ле это бы­ла со­вер­шен­но ма­те­ри­аль­ная борь­ба за при­ви­ле­гии в ми­ре, где все­го не хва­та­ло. Эрф Ром пре­дуп­реж­дал че­ло­ве­чес­т­во не до­пус­кать ми­ро­во­го вла­ды­чес­т­ва оли­гар­хии – фа­шиз­ма или го­су­дар­с­т­вен­но­го ка­пи­та­лиз­ма. Тог­да над на­шей пла­не­той зах­лоп­ну­лась бы гро­бо­вая крыш­ка пол­ной бе­зыс­ход­нос­ти ин­фер­наль­но­го су­щес­т­во­ва­ния под пя­той аб­со­лют­ной влас­ти, во­ору­жен­ной всей мощью страш­но­го ору­жия тех вре­мен и не ме­нее убий­с­т­вен­ной на­уки. Про­из­ве­де­ния Эрф Ро­ма, по мне­нию Кин Ру­ха, по­мог­ли пос­т­ро­ению но­во­го ми­ра на пе­ре­хо­де к Эре Ми­ро­во­го Вос­со­еди­не­ния. Кста­ти, это Эрф Ром пер­вый под­ме­тил, что вся при­род­ная эво­лю­ция жиз­ни на Зем­ле ин­фер­наль­на. Об этом же впос­лед­с­т­вии так яр­ко на­пи­сал Кин Рух. Родис при­выч­но наб­ра­ла шифр, и не­боль­шой квад­рат биб­ли­отеч­но­го эк­ра­на зас­ве­тил­ся. Зна­ко­мый об­лик Кин Ру­ха воз­ник в жел­той глу­би­не, впе­ряя в зри­тель­ниц по­ра­зи­тель­но ос­т­рые и бе­ле­со­ва­тые гла­за. Уче­ный по­вел ру­кой и скрыл­ся, про­дол­жая го­во­рить за кад­ром. А на эк­ра­не по­яви­лось ус­та­лое, пе­чаль­ное и вдох­но­вен­ное ли­цо ста­ро­го муж­чи­ны с квад­рат­ным лбом и вы­со­ко за­че­сан­ны­ми се­ды­ми лег­ки­ми во­ло­са­ми. Кин Рух по­яс­нил, что это древ­ний фи­ло­соф Ал­дис, ко­то­ро­го преж­де отож­дес­т­в­ля­ли с изоб­ре­та­те­лем мор­с­ко­го сиг­наль­но­го фо­на­ря. Труд­но ра­зоб­рать­ся в име­нах на­ро­дов, у ко­то­рых фо­не­ти­ка не сов­па­да­ла с ор­фог­ра­фи­ей, про­из­но­ше­ние же бы­ло ут­ра­че­но в пос­ле­до­вав­шие ве­ка, что осо­бен­но ска­за­лось на рас­п­рос­т­ра­нен­ном в ЭРМ ан­г­лий­с­ком язы­ке. Алдис, за­мет­но вол­ну­ясь и за­ды­ха­ясь от яв­ной сер­деч­ной бо­лез­ни, го­во­рил: "Бе­ру при­ме­ром мо­ло­до­го че­ло­ве­ка, по­те­ряв­ше­го лю­би­мую же­ну, толь­ко что умер­шую от ра­ка. Он еще не ощу­щал, что он жер­т­ва осо­бой нес­п­ра­вед­ли­вос­ти, все­об­ще­го би­оло­ги­чес­ко­го за­ко­на, бес­по­щад­но­го, чу­до­вищ­но­го и ци­ни­чес­ко­го, нис­коль­ко не ме­нее звер­с­ких фа­шис­т­с­ких "за­ко­нов". Этот нес­тер­пи­мый за­кон го­во­рит, что че­ло­век дол­жен стра­дать, ут­ра­чи­вать мо­ло­дость и си­лы и уми­рать. Он поз­во­лил, что­бы у мо­ло­до­го че­ло­ве­ка от­ня­ли все са­мое до­ро­гое, и не да­вал ему ни бе­зо­пас­нос­ти, ни за­щи­ты, ос­тав­ляя нав­сег­да от­к­ры­тым для лю­бых уда­ров судь­бы из те­ни бу­ду­ще­го! Че­ло­век всег­да не­ис­то­во меч­тал из­ме­нить этот за­кон, от­ка­зы­ва­ясь быть би­оло­ги­чес­ким не­удач­ни­ком в иг­ре судь­бы по пра­ви­лам, ус­та­но­вив­шим­ся мил­ли­ар­ды лет то­му на­зад. По­че­му же мы дол­ж­ны при­ни­мать свою участь без борь­бы?.. Ты­ся­чи Эй­н­ш­тей­нов в би­оло­гии по­мо­гут вы­та­щить нас из этой иг­ры, мы от­ка­зы­ва­ем­ся скло­нить го­ло­ву пе­ред нес­п­ра­вед­ли­вос­тью при­ро­ды, прий­ти к сог­ла­сию с ней". Кин Рух ска­зал: "Труд­но яс­ней сфор­му­ли­ро­вать по­ня­тие ин­фер­но для че­ло­ве­ка. Ви­ди­те, как дав­но по­ня­ли его прин­ци­пы лю­ди? А те­перь…" На эк­ра­не воз­ник­ла мо­дель зем­но­го ша­ра, мно­гос­лой­ный проз­рач­ный сфе­ро­ид, ос­ве­щен­ный из­нут­ри. Каж­дый учас­ток его по­вер­х­нос­ти был кро­хот­ной ди­ора­мой, бро­сав­шей сте­ре­ос­ко­пи­чес­кое изоб­ра­же­ние пря­мо на зри­те­ля как бы из без­мер­ной да­ли. Вна­ча­ле за­го­ра­лись ниж­ние слои ша­ра, ос­тав­ляя проз­рач­ны­ми и не­мы­ми вер­х­ние. Пос­те­пен­но про­ек­ция под­ни­ма­лась все вы­ше к по­вер­х­нос­ти. Пе­ред зри­те­лем про­хо­ди­ла наг­ляд­но ис­то­рия Зем­ли, за­пе­чат­лен­ная в ге­оло­ги­чес­ких нап­лас­то­ва­ни­ях. Эта обыч­ная де­мон­с­т­ра­ци­он­ная мо­дель бы­ла на­сы­ще­на не­ви­дан­ным ра­нее Че­ди со­дер­жа­ни­ем. Кин Рух объ­явил, что пос­т­ро­ил схе­му эво­лю­ции жи­вот­ных по дан­ным Эрф Ро­ма. Каждый вид жи­вот­но­го был прис­по­соб­лен к оп­ре­де­лен­ным ус­ло­ви­ям жиз­ни, эко­ло­ги­чес­кой ни­ше, как наз­ва­ли ее би­оло­ги еще в древ­нос­ти. Прис­по­соб­ле­ние за­мы­ка­ло вы­ход из ни­ши, соз­да­вая от­дель­ный очаг ин­фер­но, по­ка вид не раз­м­но­жал­ся нас­толь­ко, что бо­лее не мог су­щес­т­во­вать в пе­ре­на­се­лен­ной ни­ше. Чем со­вер­шен­нее бы­ло прис­по­соб­ле­ние, чем боль­ше пре­ус­пе­ва­ли от­дель­ные ви­ды, тем страш­нее нас­ту­па­ла рас­п­ла­та. Загорались и гас­ли раз­ные учас­т­ки гло­бу­са, мель­ка­ли кар­ти­ны страш­ной эво­лю­ции жи­вот­но­го ми­ра. Мно­го­ты­сяч­ные ско­пи­ща кро­ко­ди­ло­об­раз­ных зем­но­вод­ных, ко­по­шив­ших­ся в лип­ком иле в бо­ло­тах и ла­гу­нах; озер­ки, пе­ре­пол­нен­ные са­ла­ман­д­ра­ми, зме­евид­ны­ми и яще­ро­вид­ны­ми тва­ря­ми, по­ги­бав­ши­ми мил­ли­она­ми в бес­смыс­лен­ной борь­бе за су­щес­т­во­ва­ние. Че­ре­па­хи, ис­по­лин­с­кие ди­но­зав­ры, мор­с­кие чу­до­ви­ща, кор­чив­ши­еся в от­рав­лен­ных раз­ло­же­ни­ем бух­тах, из­ды­хав­шие на ис­то­щен­ных бес­кор­ми­цей бе­ре­гах. Выше по зем­ным сло­ям и ге­оло­ги­чес­ко­му вре­ме­ни по­яви­лись мил­ли­оны птиц, за­тем ги­ган­т­с­кие ста­да зве­рей. Не­из­беж­но рос­ло раз­ви­тие моз­га и чувств, все силь­нее ста­но­вил­ся страх смер­ти, за­бо­та о по­том­с­т­ве, все ощу­ти­тель­нее стра­да­ния по­жи­ра­емых тра­во­яд­ных, в тем­ном ми­ро­ощу­ще­нии ко­то­рых ог­ром­ные хищ­ни­ки дол­ж­ны бы­ли пред­с­тав­лять по­до­бие де­мо­нов и дьяво­лов, соз­дан­ных впос­лед­с­т­вии во­об­ра­же­ни­ем че­ло­ве­ка. И цар­с­т­вен­ная мощь, ве­ли­ко­леп­ные зу­бы и ког­ти, вос­хи­щав­шие сво­ей пер­во­быт­ной кра­со­той, име­ли лишь од­но наз­на­че­ние – рвать, тер­зать жи­вую плоть, дро­бить кос­ти. И ник­то и нич­то не мог­ло по­мочь, нель­зя бы­ло по­ки­нуть тот зам­к­ну­тый круг ин­фер­наль­нос­ти, бо­ло­то, степь или лес, в ко­то­ром жи­вот­ное по­яви­лось на свет в сле­пом ин­с­тин­к­те раз­м­но­же­ния и сох­ра­не­ния ви­да… А че­ло­век, с его силь­ны­ми чув­с­т­ва­ми, па­мятью, уме­ни­ем по­ни­мать бу­ду­щее, вско­ре осоз­нал, что, как и все зем­ные тва­ри, он при­го­во­рен от рож­де­ния к смер­ти. Воп­рос лишь в сро­ке ис­пол­не­ния и том ко­ли­чес­т­ве стра­да­ния, ка­кое вы­па­дет на до­лю имен­но это­го ин­ди­ви­да. И чем вы­ше, чи­ще, бла­го­род­нее че­ло­век, тем боль­шая ме­ра стра­да­ния бу­дет ему от­пу­ще­на "щед­рой" при­ро­дой и об­щес­т­вен­ным бы­ти­ем – до тех пор, по­ка муд­рость лю­дей, объ­еди­нив­ших­ся в ти­та­ни­чес­ких уси­ли­ях, не обор­вет этой иг­ры сле­пых сти­хий­ных сил, про­дол­жа­ющей­ся уже мил­ли­ар­ды лет в ги­ган­т­с­ком об­щем ин­фер­но пла­не­ты…

- Инфернальность сток­рат­но уси­ли­ва­ла не­из­беж­ные стра­да­ния жиз­ни, – ска­за­ла она, – соз­да­ва­ла лю­дей со сла­бой нер­в­ной сис­те­мой, ко­то­рые жи­ли еще тя­же­лее, – пер­вый по­роч­ный круг. В пе­ри­оды от­но­си­тель­но­го улуч­ше­ния ус­ло­вий стра­да­ние ос­ла­бе­ва­ло, по­рож­дая рав­но­душ­ных эго­ис­тов. С пе­ре­хо­дом соз­на­ния на выс­шую об­щес­т­вен­ную сту­пень мы пе­рес­та­ли за­мы­кать­ся в лич­ном стра­да­нии, за­то без­мер­но рас­ши­ри­лось стра­да­ние за дру­гих, то есть сос­т­ра­да­ние, за­бо­та о всех, об ис­ко­ре­не­нии го­ря и бед во всем ми­ре, – то, что еже­час­но за­бо­тит и бес­по­ко­ит каж­до­го из нас. Ес­ли уж на­хо­дить­ся в ин­фер­но, соз­на­вая его и не­воз­мож­ность вы­хо­да для от­дель­но­го че­ло­ве­ка из-за дли­тель­нос­ти про­цес­са, то это име­ет смысл лишь для то­го, что­бы по­мо­гать его унич­то­же­нию, сле­до­ва­тель­но, по­мо­гать дру­гим, де­лая доб­ро, соз­да­вая прек­рас­ное, рас­п­рос­т­ра­няя зна­ние. Ина­че ка­кой же смысл в жиз­ни?

Простая ис­ти­на, по­ня­тая до удив­ле­ния не ско­ро. По­это­му нас­то­ящие ре­во­лю­ци­оне­ры ду­ха вна­ча­ле бы­ли ред­ки в те древ­ние вре­ме­на.
Молодая ис­сле­до­ва­тель­ни­ца че­ло­ве­ка и об­щес­т­ва ус­ты­ди­лась, вспом­нив, как на да­ле­кой Зем­ле она не раз под­вер­га­ла сом­не­нию не­об­хо­ди­мость слож­ных ох­ра­ни­тель­ных сис­тем ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва. Лю­ди Зем­ли из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние зат­ра­чи­ва­ли на них ог­ром­ные ма­те­ри­аль­ные сред­с­т­ва и си­лы. Те­перь Че­ди зна­ла, что, нес­мот­ря на не­из­беж­ное воз­рас­та­ние доб­ро­ты, сос­т­ра­да­ния и неж­нос­ти, от сум­мы пе­ре­жи­тых мил­ли­онов лет ин­фер­наль­ных стра­да­ний, на­коп­лен­ных в ген­ной па­мя­ти, всег­да воз­мож­но по­яв­ле­ние лю­дей с ар­ха­ичес­ким по­ни­ма­ни­ем доб­лес­ти, с ди­ким стрем­ле­ни­ем к влас­ти над людь­ми, воз­вы­ше­нию се­бя че­рез уни­же­ние дру­гих. Од­на бе­ше­ная со­ба­ка мо­жет ис­ку­сать и под­вер­г­нуть смер­тель­ной опас­нос­ти сот­ни лю­дей. Так и че­ло­век с ис­к­рив­лен­ной пси­хо­ло­ги­ей в си­лах при­чи­нить в доб­ром, ни­че­го не по­доз­ре­ва­ющем ок­ру­же­нии ужас­ные бед­с­т­вия, по­ка мир, дав­но за­быв­ший о преж­них со­ци­аль­ных опас­нос­тях, су­ме­ет изо­ли­ро­вать и тран­с­фор­ми­ро­вать его. Вот по­че­му так слож­на ор­га­ни­за­ция ПНОИ – пси­хо­ло­ги­чес­ко­го над­зо­ра, ра­бо­та­юще­го вмес­те с РТИ – ре­шет­ча­той тран­с­фор­ма­ци­ей ин­ди­ви­да – и неп­ре­рыв­но со­вер­шен­с­т­ву­емая Со­ве­том Чес­ти и Пра­ва. Пол­ная ана­ло­гия с ОЭС – ох­ра­ной элек­т­рон­ных свя­зей кос­ми­чес­ко­го ко­раб­ля, толь­ко еще слож­нее, мно­го­об­раз­нее.
На пер­вых по­рах на Зем­ле со­ци­ализм под­ра­жал ка­пи­та­лиз­му в его гон­ке за ма­те­ри­аль­ной мощью и мас­со­вой де­ше­вой про­дук­ци­ей, иног­да при­но­ся в жер­т­ву иде­оло­гию, вос­пи­та­ние, ис­кус­ство. Не­ко­то­рые со­ци­алис­ти­чес­кие стра­ны Азии пы­та­лись соз­дать у се­бя со­ци­алис­ти­чес­кую сис­те­му как мож­но ско­рее, при­но­ся в жер­т­ву все, что толь­ко бы­ло мож­но, и ху­же все­го – не­вос­пол­ни­мые че­ло­ве­чес­кие и при­род­ные ре­сур­сы. В то же вре­мя в на­ибо­лее мощ­ной ка­пи­та­лис­ти­чес­кой стра­не ЭРМ – Аме­ри­ке, став­шей на путь во­ен­но­го дик­та­та, ста­ло не­об­хо­ди­мос­тью скон­цен­т­ри­ро­вать все важ­ней­шие от­рас­ли про­мыш­лен­нос­ти в ру­ках го­су­дар­с­т­ва, что­бы ис­к­лю­чить флук­ту­ацию и соп­ро­тив­ле­ние пред­п­ри­ни­ма­те­лей. Это со­вер­ши­лось без под­го­тов­ки не­об­хо­ди­мо­го го­су­дар­с­т­вен­но­го ап­па­ра­та. Имен­но в Аме­ри­ке с ее ан­ти­со­ци­алис­ти­чес­кой по­ли­ти­кой ган­г­с­тер­с­кие бан­ды про­ни­за­ли всю про­мыш­лен­ность, го­су­дар­с­т­вен­ный ап­па­рат, ар­мию и по­ли­цию, всю­ду не­ся страх и кор­руп­цию. На­ча­лась борь­ба со все уси­ли­ва­ющим­ся по­ли­ти­чес­ким вли­яни­ем бан­дит­с­ких объ­еди­не­ний, на­ча­лись по­ли­ти­чес­кие тер­ро­ры, выз­вав­шие уси­ле­ние тай­ной по­ли­ции и в ко­неч­ном сче­те зах­ват влас­ти оли­гар­хи­ей ган­г­с­тер­с­ко­го ти­па. Муравьиный лже­со­ци­ализм соз­дал­ся в Ки­тае, тог­да толь­ко что став­шем на путь со­ци­алис­ти­чес­ко­го раз­ви­тия, пу­тем зах­ва­та влас­ти ма­лень­кой груп­пой, ко­то­рая с по­мощью не­до­учив­шей­ся мо­ло­де­жи раз­г­ро­ми­ла го­су­дар­с­т­вен­ный ап­па­рат и выд­ви­ну­ла как аб­со­лют­но неп­ре­ре­ка­емый ав­то­ри­тет "ве­ли­ко­го", "ве­ли­чай­ше­го", "сол­н­це­по­доб­но­го" вож­дя. В том и дру­гом слу­чае ко­неч­ным ре­зуль­та­том бы­ла бес­че­ло­веч­ная оли­гар­хия с мно­гос­ту­пен­ча­той иерар­хи­чес­кой лес­т­ни­цей. Под­бор на этой лес­т­ни­це про­ис­хо­дил по приз­на­ку без­дум­ной и бе­зот­вет­с­т­вен­ной пре­дан­нос­ти, под­к­реп­ля­емой де­ше­вым под­ку­пом. Мо­но­по­лис­ти­чес­кий го­су­дар­с­т­вен­ный ка­пи­та­лизм не­воз­мо­жен без оли­гар­хии, ибо при не­из­беж­ном па­де­нии про­из­во­ди­тель­ных сил мож­но хо­ро­шо обес­пе­чить лишь при­ви­ле­ги­ро­ван­ную вер­хуш­ку. Сле­до­ва­тель­но, соз­да­ва­лось уси­ле­ние ин­фер­наль­нос­ти. Бес­чис­лен­ные прес­туп­ле­ния про­тив на­ро­да оп­рав­ды­ва­лись ин­те­ре­са­ми на­ро­да, ко­то­рый на де­ле рас­смат­ри­вал­ся как гру­бый ма­те­ри­ал ис­то­ри­чес­ко­го про­цес­са. Для лю­бой оли­гар­хии бы­ло важ­но лишь, что­бы это­го ма­те­ри­ала бы­ло по­боль­ше, что­бы всег­да су­щес­т­во­ва­ла не­ве­жес­т­вен­ная мас­са – опо­ра еди­нов­лас­тия и вой­ны. Меж­ду та­ки­ми го­су­дар­с­т­ва­ми воз­ник­ло не­ле­пое со­рев­но­ва­ние по рос­ту на­ро­до­на­се­ле­ния, по­тя­нув­шее за со­бой бе­зум­ное рас­то­чи­тель­с­т­во про­из­во­ди­тель­ных сил пла­не­ты, раз­ру­шив­шее ве­ли­кое рав­но­ве­сие би­ос­фе­ры, дос­тиг­ну­тое мил­ли­она­ми ве­ков при­род­ной эво­лю­ции. А для "ма­те­ри­ала" – на­ро­да – бес­смыс­лен­ность жиз­ни дош­ла до пре­де­ла, обус­ло­вив нар­ко­ма­нию во всех ви­дах и рав­но­ду­шие ко все­му…
Капитализм за­ин­те­ре­со­ван в тех­ни­чес­ком об­ра­зо­ва­нии и под­дер­жи­ва­ет про­по­ведь ре­ли­ги­оз­ной мо­ра­ли. Му­равь­иный лже­со­ци­ализм, на­обо­рот, тща­тель­но ис­ко­ре­ня­ет ре­ли­гию, не за­ин­те­ре­со­ван в вы­со­ком уров­не об­ра­зо­ва­ния, а лишь в том ми­ни­му­ме, ка­кой не­об­хо­дим, что­бы мас­сы пос­луш­но вос­п­ри­ни­ма­ли "ве­ли­кие" идеи вла­дык – для это­го на­до, что­бы лю­ди не по­ни­ма­ли, где за­кон, а где без­за­ко­ние, не пред­с­тав­ля­ли пос­лед­с­т­вий сво­их пос­туп­ков и пол­нос­тью те­ря­ли ин­ди­ви­ду­аль­ность, ста­но­вясь час­ти­ца­ми сла­жен­ной ма­ши­ны уг­не­те­ния и про­из­во­ла.

- Но как же мо­раль? – вос­к­лик­ну­ла Ти­ви­са.

- Мораль в за­ви­си­мос­ти от об­с­то­ятельств дик­ту­ет­ся свы­ше. Кро­ме мо­ра­ли ре­ли­ги­оз­ной и обыч­но­го пра­ва, воз­ник­ше­го из об­щес­т­вен­но­го опы­та, есть ду­хов­ные ус­тои, ухо­дя­щие кор­ня­ми в ты­ся­чи ве­ков со­ци­аль­ной жиз­ни в ди­ком сос­то­янии, у ци­ви­ли­зо­ван­но­го че­ло­ве­ка скры­тые в под­соз­на­нии и свер­х­соз­на­нии. Ес­ли и этот опыт ут­ра­чен в дли­тель­ном уг­не­те­нии и раз­ло­же­нии мо­ра­ли, тог­да ни­че­го от че­ло­ве­ка не ос­та­нет­ся. По­это­му ни­че­го пос­то­ян­но­го в ин­ди­ви­ду­аль­нос­тях быть не мо­жет, кро­ме от­сут­с­т­вия ини­ци­ати­вы и, по­жа­луй, еще стра­ха пе­ред вы­шес­то­ящи­ми. Мно­го­об­раз­ные стра­хи, про­ни­зы­ва­ющие та­кое об­щес­т­во, ана­ло­гич­ны су­евер­ным стра­хам, воз­ни­кав­шим в изо­ли­ро­ван­ных ос­тат­ках ар­ха­ичес­ких куль­тур, где ужас пе­ред бо­га­ми зас­тав­лял ог­раж­дать се­бя слож­ней­ши­ми ри­ту­аль­ны­ми об­ря­да­ми вмес­то соз­на­тель­ной от­вет­с­т­вен­нос­ти за свои пос­туп­ки.

- Но ведь это тол­па! – ска­за­ла Эви­за.

- Конечно, тол­па. По­дав­ле­ние ин­ди­ви­ду­аль­нос­ти сво­дит лю­дей в че­ло­ве­чес­кое ста­до, как бы­ло в Тем­ные Ве­ка Зем­ли, ког­да хрис­ти­ан­с­кая цер­ковь фак­ти­чес­ки вы­пол­ни­ла за­да­чу Са­та­ны, оз­ло­бив и сде­лав убий­ца­ми мно­жес­т­во лю­дей… К нес­час­тью, глав­ная ре­ли­ги­оз­ная кни­га на­ибо­лее тех­нич­ной и мо­гу­щес­т­вен­ной из прош­лых ци­ви­ли­за­ций – бе­лой – бы­ла Биб­лия, на­пол­нен­ная злом, пре­да­тель­с­т­вом, пле­мен­ной враж­дой и бес­ко­неч­ны­ми убий­с­т­ва­ми… Для дру­гой ве­ли­кой ци­ви­ли­за­ции прош­ло­го – жел­той – уче­ние Кон­фу­ция по­ро­ди­ло бе­зот­вет­ную по­кор­ность об­с­то­ятель­с­т­вам жиз­ни…

- Скажите нам, Ро­дис, – поп­ро­си­ла Эви­за, – не­уже­ли и у нас, на Зем­ле, ког­да-то бы­ло неч­то по­доб­ное? Я изу­ча­ла ис­то­рию, но не­дос­та­точ­но, и этот труд­ный пе­ре­ход­ный пе­ри­од ис­то­рии че­ло­ве­чес­т­ва – Эру Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра – пред­с­тав­ляю пло­хо. В чем его суть?

- В этот пе­ри­од на­ча­ли фор­ми­ро­вать­ся гос­ка­пи­та­лис­ти­чес­кие фор­ма­ции с тен­ден­ци­ей рас­п­рос­т­ра­нить­ся по всей пла­не­те. Имен­но в фа­зе го­су­дар­с­т­вен­но­го ка­пи­та­лиз­ма вы­яви­лась вся бес­че­ло­веч­ность та­кой сис­те­мы. Ед­ва ус­т­ра­ни­лась кон­ку­рен­ция, как сра­зу же от­па­ла не­об­хо­ди­мость в улуч­ше­нии и уде­шев­ле­нии про­дук­тов про­из­вод­с­т­ва. Труд­но пред­с­та­вить, что тво­ри­лось в Аме­ри­ке пос­ле ус­та­нов­ле­ния этой фор­мы! В стра­не, из­ба­ло­ван­ной оби­ли­ем ве­щей! Оли­гар­хия влас­т­ву­ет лишь ра­ди сво­их при­ви­ле­гий. Су­щес­т­во этой фор­мы в не­ра­вен­с­т­ве рас­п­ре­де­ле­ния, не обус­лов­лен­ном ни соб­с­т­вен­нос­тью на сред­с­т­ва про­из­вод­с­т­ва, ни ко­ли­чес­т­вом и ка­чес­т­вом тру­да. В то же вре­мя во гла­ве все­го сто­ит час­т­ный воп­рос лич­но­го ус­пе­ха, ра­ди ко­то­ро­го лю­ди го­то­вы на все, не за­бо­тясь об об­щес­т­ве и бу­ду­щем. Все про­да­ет­ся, де­ло толь­ко в це­не.

Лжесоциализм, ус­во­ив от го­су­дар­с­т­вен­но­го ка­пи­та­лиз­ма де­ма­го­гию и нес­бы­точ­ные обе­ща­ния, смы­ка­ет­ся с ним в зах­ва­те влас­ти груп­пой из­б­ран­ных и по­дав­ле­нии, вер­нее, да­же фи­зи­чес­ком унич­то­же­нии ина­ко­мыс­ля­щих, в во­ин­с­т­ву­ющем на­ци­она­лиз­ме, в тер­ро­рис­ти­чес­ком без­за­ко­нии, не­из­беж­но при­во­дя­щем к фа­шиз­му. Как из­вес­т­но, без за­ко­на нет куль­ту­ры, да­же ци­ви­ли­за­ции. В ус­ло­ви­ях лже­со­ци­ализ­ма ве­ли­кое про­ти­во­ре­чие лич­нос­ти и об­щес­т­ва не мо­жет быть раз­ре­ше­но. Все ту­же скру­чи­ва­ет­ся пру­жи­на слож­нос­ти вза­им­ной ко­опе­ра­ции от­дель­ных эле­мен­тов в выс­шем ор­га­низ­ме и выс­шем об­щес­т­ве. Са­мая страш­ная опас­ность ор­га­ни­зо­ван­но­го об­щес­т­ва – чем вы­ше ор­га­ни­за­ция, тем силь­нее де­ла­ет­ся власть об­щес­т­ва над ин­ди­ви­дом. И ес­ли борь­ба за власть ве­дет­ся на­име­нее по­лез­ны­ми чле­на­ми об­щес­т­ва, то это и есть обо­рот­ная сто­ро­на ор­га­ни­за­ции. Чем слож­нее об­щес­т­во, тем боль­шая в нем дол­ж­на быть дис­цип­ли­на, но дис­цип­ли­на соз­на­тель­ная, сле­до­ва­тель­но, не­об­хо­ди­мо все боль­шее и боль­шее раз­ви­тие лич­нос­ти, ее мно­гог­ран­ность. Од­на­ко при от­сут­с­т­вии са­мо­ог­ра­ни­че­ния на­ру­ша­ет­ся внут­рен­няя гар­мо­ния меж­ду ин­ди­ви­дом и внеш­ним ми­ром, ког­да он вы­хо­дит из ра­мок со­от­вет­с­т­вия сво­им воз­мож­нос­тям и, пы­та­ясь заб­рать­ся вы­ше, по­лу­ча­ет ком­п­лекс не­пол­но­цен­нос­ти и сры­ва­ет­ся в изу­вер­с­т­во и хан­жес­т­во. Вот от­че­го да­же у нас так слож­но вос­пи­та­ние и об­ра­зо­ва­ние, ведь оно прак­ти­чес­ки длит­ся всю жизнь. Вот от­че­го ог­ра­ни­че­но "я так хо­чу" и за­ме­не­но на "так не­об­хо­ди­мо".

- Кто же был пер­вым на этом пу­ти? Не­уже­ли опять Рос­сия? – за­ин­те­ре­со­ва­лась Эви­за.

- Опять Рос­сия – пер­вая стра­на со­ци­ализ­ма. Имен­но она пош­ла ве­ли­ким пу­тем по лез­вию брит­вы меж­ду ган­г­с­те­ри­зу­ющим­ся ка­пи­та­лиз­мом, лже­со­ци­ализ­мом и все­ми их раз­но­вид­нос­тя­ми. Рус­ские ре­ши­ли, что луч­ше быть бед­нее, но под­го­то­вить об­щес­т­во с боль­шей за­бо­той о лю­дях и с боль­шей спра­вед­ли­вос­тью, ис­ко­ре­нить ус­ло­вия и са­мое по­ня­тие ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го ус­пе­ха, ис­ко­ре­нить вся­чес­ких вла­дык, боль­ших и ма­лых, в по­ли­ти­ке, на­уке, ис­кус­стве. Вот ключ, ко­то­рый при­вел на­ших пред­ков к Эре Ми­ро­во­го Вос­со­еди­не­ния. Его мы не наш­ли на Тор­ман­се, по­то­му что здесь две ты­ся­чи лет спус­тя пос­ле ЭМВ еще су­щес­т­ву­ет ин­фер­но, оли­гар­хия, соз­дав­шая утон­чен­ную сис­те­му уг­не­те­ния. Для борь­бы с этой сис­те­мой на­до соз­дать лю­дей вы­со­кой пси­хо­фи­зи­оло­ги­чес­кой тре­ни­ров­ки, по­доб­но нам, без­в­ред­ных в сво­ем мо­гу­щес­т­ве. И преж­де все­го на­учить их бо­роть­ся со всеп­ро­ни­ка­ющей "избран­нос­тью" – сис­те­мой про­ти­во­пос­тав­ле­ния вла­дык и тол­пы, все­ве­ду­щих уче­ных и тем­ных не­вежд, звезд и бес­та­лан­ных, эли­ты и низ­ше­го, ра­бо­че­го клас­са. В этой сис­те­ме ко­рень фа­шиз­ма и раз­в­ра­ще­ния лю­дей Тор­ман­са…

- Это пло­хо. Вы от­к­ры­ва­ете та­имую в глу­би­не не­пол­но­цен­ность – мать вся­кой жес­то­кос­ти. Ког­да при­хо­дят к влас­ти лю­ди с та­ким ком­п­лек­сом, они на­чи­на­ют се­ять вок­руг се­бя оз­лоб­ле­ние и уни­же­ние, и оно рас­хо­дит­ся, по­доб­но кру­гам по во­де, вмес­то при­ме­ра доб­лес­ти и слу­же­ния че­ло­ве­ку.

Человек пре­одо­лел бес­чис­лен­ные пре­пят­с­т­вия. Но са­мым труд­ным и глав­ным бы­ло пре­одо­ле­ние са­мо­го се­бя не для еди­ниц, а для всей мас­сы. А по­том все ста­ло прос­то. По­ни­мать лю­дей и по­мо­гать им при­нес­ло ощу­ще­ние соб­с­т­вен­ной зна­чи­мос­ти, для че­го не тре­бу­ет­ся ни осо­бен­но­го та­лан­та, ни ис­к­лю­чи­тель­ной ин­тел­лек­ту­аль­нос­ти, сле­до­ва­тель­но, это и есть до­ро­га на­иболь­ше­го чис­ла лю­дей. Они по­чув­с­т­во­ва­ли, как ста­но­вят­ся все бо­лее чут­ки­ми, ис­кус­ны­ми и ши­ро­ки­ми, с гро­мад­ным пре­иму­щес­т­вом пе­ред уз­ки­ми ин­тел­лек­ту­ала­ми, хо­тя бы и са­мы­ми ум­ны­ми.
Все на­ча­лось с де­мон­с­т­ра­ции сте­ре­офиль­мов Зем­ли. Два СДФ ус­та­но­ви­ли не­су­щий ка­нал, по ко­то­ро­му "Тем­ное Пла­мя" на­чал пе­ре­да­вать жиз­нен­ные и яр­кие изоб­ра­же­ния, на­зы­ва­емые на Зем­ле по-ста­рин­но­му сте­ре­офиль­ма­ми. Для жи­те­лей Ян-Ях они ка­за­лись чу­дом, пе­ре­не­сен­ной сю­да под­лин­ной жиз­нью да­ле­кой пла­не­ты. Члены Со­ве­та Че­ты­рех, их же­ны, нес­коль­ко выс­ших са­нов­ни­ков, ин­же­нер Та­эль, за­та­ив ды­ха­ние, сле­ди­ли, как пе­ред ни­ми раз­вер­ты­ва­лись кар­ти­ны при­ро­ды и жиз­ни лю­дей Зем­ли. К ве­ли­чай­ше­му удив­ле­нию тор­ман­си­ан, ни­че­го та­ин­с­т­вен­но­го и не­по­нят­но­го не бы­ло во всех об­лас­тях жиз­ни это­го ве­ли­ко­леп­но­го до­ма че­ло­ве­чес­т­ва. Ги­ган­т­с­кие ма­ши­ны, ав­то­ма­ти­чес­кие за­во­ды и ла­бо­ра­то­рии в под­зем­ных или под­вод­ных по­ме­ще­ни­ях. Здесь, в не­из­мен­ных фи­зи­чес­ких ус­ло­ви­ях, шла не­ус­тан­ная ра­бо­та ме­ха­низ­мов, на­пол­няв­ших про­дук­та­ми дис­ко­вид­ные зда­ния под­зем­ных скла­дов, от­ку­да раз­бе­га­лись тран­с­пор­т­ные ли­нии, то­же скры­тые под зем­лей. А под го­лу­бым не­бом рас­ши­рял­ся прос­тор для че­ло­ве­чес­ко­го жилья. Тор­ман­си­анам от­к­ры­лись ко­лос­саль­ные пар­ки, ши­ро­кие сте­пи, чис­тые озе­ра и ре­ки, не­за­пят­нан­ной бе­лиз­ны гор­ные сне­га и шап­ка льда в цен­т­ре Ан­тар­к­ти­ды. Пос­ле дол­гой эко­но­ми­чес­кой борь­бы го­ро­да окон­ча­тель­но ус­ту­пи­ли мес­то звез­д­ным и спи­ра­ле­вид­ным сис­те­мам по­сел­ков, меж­ду ко­то­ры­ми бы­ли раз­б­ро­са­ны цен­т­ры ис­сле­до­ва­ния и ин­фор­ма­ции, му­зеи и до­ма ис­кус­ства, свя­зан­ные в од­ну гар­мо­ни­чес­кую сет­ку, пок­ры­вав­шую на­ибо­лее удоб­ные для оби­та­ния зо­ны уме­рен­ных суб­т­ро­пи­ков пла­не­ты. Дру­гая пла­ни­ров­ка от­ли­ча­ла са­ды школ раз­ных цик­лов. Они рас­по­ла­га­лись ме­ри­ди­ональ­но, пре­дос­тав­ляя для под­рас­та­ющих по­ко­ле­ний ком­му­нис­ти­чес­ко­го ми­ра раз­но­об­раз­ные ус­ло­вия жиз­ни. Сами зем­ля­не сна­ча­ла по­ка­за­лись жи­те­лям Ян-Ях слиш­ком серь­ез­ны­ми и сос­ре­до­то­чен­ны­ми. Их нем­но­гос­ло­вие, не­лю­бовь к ос­т­ро­там и пол­ное неп­ри­ятие вся­ко­го шу­тов­с­т­ва, пос­то­ян­ная за­ня­тость и сдер­жан­ное вы­ра­же­ние чувств в гла­зах бол­т­ли­вых, не­тер­пе­ли­вых, пси­хи­чес­ки нет­ре­ни­ро­ван­ных тор­ман­си­ан ка­за­лись скуч­ны­ми, ли­шен­ны­ми под­лин­но че­ло­ве­чес­ко­го со­дер­жа­ния. Лишь по­том жи­те­ли Ян-Ях по­ня­ли, что эти лю­ди пол­ны бес­печ­ной ве­се­лос­ти, по­рож­ден­ной не лег­ко­мыс­ли­ем и не­ве­жес­т­вом, а соз­на­ни­ем соб­с­т­вен­ной си­лы и не­ос­лаб­ной за­бо­ты все­го че­ло­ве­чес­т­ва. Прос­то­та и ис­к­рен­ность зем­лян ос­но­вы­ва­лись на глу­бо­чай­шем соз­на­нии от­вет­с­т­вен­нос­ти за каж­дый пос­ту­пок и на тон­кой гар­мо­нии ин­ди­ви­ду­аль­нос­ти, уси­ли­ями ты­сяч по­ко­ле­ний при­ве­ден­ной в со­от­вет­с­т­вие с об­щес­т­вом и при­ро­дой. Здесь не бы­ло ис­ка­те­лей сле­по­го счас­тья, и по­то­му не бы­ло ра­зо­ча­ро­ван­ных, ра­зу­ве­рив­ших­ся во всем лю­дей. От­сут­с­т­во­ва­ли пси­хо­ло­ги­чес­ки сла­бые ин­ди­ви­ды, ос­т­ро чув­с­т­ву­ющие свою не­пол­но­цен­ность и вслед­с­т­вие это­го от­рав­лен­ные за­вис­тью и са­дис­т­с­кой зло­бой. На силь­ных и пра­виль­ных ли­цах не от­ра­жа­лось ни смя­те­ния, ни нас­то­ро­жен­ных опа­се­ний, ни бес­по­кой­с­т­ва о судь­бе сво­ей и сво­их близ­ких, изо­ли­ру­ющих че­ло­ве­ка от его соб­рать­ев. Тормансиане не уви­де­ли ни од­но­го по­беж­ден­но­го ску­кой че­ло­ве­ка. Уеди­ня­лись для раз­мыш­ле­ний, пе­ре­жи­ва­ний, для от­ды­ха пос­ле толь­ко что кон­чен­ной труд­ной ра­бо­ты. Но вре­мен­ная не­под­виж­ность и глу­бо­кий по­кой бы­ли го­то­вы мгно­вен­но сме­нить­ся мо­гу­чим дей­с­т­ви­ем мыс­ли и те­ла. Живые ви­де­ния прек­рас­ной Зем­ли раз­бу­ди­ли ос­т­рую, не­бы­ва­лую преж­де тос­ку у ма­лень­кой куч­ки зем­лян, от­ре­зан­ных от ро­ди­ны не­во­об­ра­зи­мой без­д­ной прос­т­ран­с­т­ва. Тор­ман­си­ане ста­ра­лись от­б­ро­сить не­одо­ли­мую при­тя­га­тель­ность уви­ден­но­го ми­ра, убе­дить се­бя в том, что им по­ка­за­ли спе­ци­аль­ные ин­с­це­ни­ров­ки. Но ги­ган­т­с­кий ох­ват, всеп­ла­нет­ный мас­ш­таб зре­ли­ща сви­де­тель­с­т­во­вал о под­лин­нос­ти сте­ре­офиль­мов. И, ус­ту­пая оче­вид­нос­ти, жи­те­ли Ян-Ях ока­за­лись пле­нен­ны­ми поч­ти та­кой же ра­ня­щей пе­чалью, как и жи­те­ли Зем­ли. Но при­чи­на этой пе­ча­ли бы­ла дру­гой. Ви­де­ние ска­зоч­ной жиз­ни по­яви­лось здесь, на вер­ши­не хол­ма, в кре­пос­ти гроз­ных вла­дык, оби­те­ли стра­ха и вза­им­ной не­на­вис­ти. Буд­то их под­ве­ли к ши­ро­ко рас­пах­ну­тым во­ро­там са­да, нич­то не бы­ло скры­то от их жад­ных глаз и в то же вре­мя не­дос­туп­но. А вни­зу тес­нил­ся ску­чен­ный мно­го­мил­ли­он­ный го­род Сре­до­то­чия Муд­рос­ти, чье наз­ва­ние зву­ча­ло иро­ни­чес­ки на пыль­ной и скуд­ной пла­не­те.
Самое прек­рас­ное в жиз­ни – по­мо­гать лю­дям, и осо­бен­но ког­да име­ешь для это­го власть, си­лу, воз­мож­нос­ти. Мо­жет ли быть ра­дость вы­ше этой?

- Известно ли вам, что мозг че­ло­ве­ка об­ла­да­ет за­ме­ча­тель­ной спо­соб­нос­тью ис­п­рав­лять ис­ка­же­ния внеш­не­го ми­ра, не толь­ко ви­зу­аль­ные, но и мыс­ли­тель­ные, воз­ни­ка­ющие из-за ис­к­рив­ле­ния за­ко­нов при­ро­ды в неп­ра­виль­но ус­т­ро­ен­ном об­щес­т­ве? Мозг бо­рет­ся с дис­тор­си­ей, вып­рав­ляя ее в сто­ро­ну прек­рас­но­го, спо­кой­но­го, доб­ро­го. Я го­во­рю, ра­зу­ме­ет­ся, о нор­маль­ных лю­дях, а не о пси­хо­па­тах с ком­п­лек­сом не­пол­но­цен­нос­ти. Раз­ве вам не зна­ко­мо, что ли­ца лю­дей из­да­ле­ка всег­да кра­си­вы, а чу­жая жизнь, уви­ден­ная со сто­ро­ны, пред­с­тав­ля­ет­ся ин­те­рес­ной и зна­чи­тель­ной? Сле­до­ва­тель­но, в каж­дом че­ло­ве­ке за­ло­же­ны меч­ты о прек­рас­ном, сфор­ми­ро­вав­ши­еся за ты­ся­чи по­ко­ле­ний, и под­соз­на­ние ве­дет нас силь­нее в сто­ро­ну доб­ра, чем это мы са­ми ду­ма­ем. Как же мож­но го­во­рить о лю­дях, как о му­со­ре ис­то­рии?

Погас свет, сте­на под­зе­мелья ис­чез­ла, про­би­тая изоб­ра­же­ни­ем, по глу­би­не да­же пре­вос­хо­дя­щим обыч­ные ТВФ. И Фай Ро­дис за­бы­ла все, унес­лась в да­ле­кое прош­лое род­ной пла­не­ты. Вначале шли толь­ко ин­с­це­ни­ров­ки. Чо­йо Ча­гас по­доб­рал филь­мы в ис­то­ри­чес­кой пос­ле­до­ва­тель­нос­ти со­бы­тий. Для са­мых древ­них вре­мен еще не су­щес­т­во­ва­ло филь­мо­вой до­ку­мен­та­ции. Приш­лось соз­да­вать ре­кон­с­т­рук­ции важ­ней­ших со­бы­тий. Од­на­ко со­бы­тия эти не­умо­ли­мо раз­ру­ша­ли прек­рас­ные сказ­ки Зем­ли о доб­рых ца­рях, муд­рых ко­ро­ле­вах, бе­зуп­реч­ных ры­ца­рях – за­щит­ни­ках уг­не­тен­ных и обез­до­лен­ных. Ле­ген­ды о доб­лес­т­ных пол­ко­вод­цах и бор­цах за ве­ру обо­ра­чи­ва­лись че­ре­дой кро­ва­вых убийств, жес­то­ко­го фа­на­тиз­ма и изу­вер­с­т­ва, раз­ру­ше­ни­ем кра­си­вых го­ро­дов, стран и пло­до­нос­ных ос­т­ро­вов. Земная ис­то­рия, ко­то­рую пи­са­ли и учи­ли да­ле­кие пред­ки, бы­ла нап­рав­ле­на на сок­ры­тие ис­тин­ной це­ны за­во­ева­ний, сме­ны вла­дык и ци­ви­ли­за­ций. Но филь­мы-ре­кон­с­т­рук­ции поз­д­ней ЭРМ ста­ви­ли пе­ред со­бой за­да­чу по­ка­зать, что уси­лия лю­дей к соз­да­нию кра­со­ты, ус­т­ро­ению Зем­ли, мир­но­му тру­ду и поз­на­нию при­ро­ды не­из­мен­но ока­зы­ва­лись нап­рас­ны­ми, за­кан­чи­ва­ясь бе­да­ми и раз­ру­ше­ни­ями. То оз­ве­ре­лые лю­до­еды по­жи­ра­ли бо­лее ци­ви­ли­зо­ван­ное пле­мя пе­ред его за­бот­ли­во ук­ра­шен­ны­ми и от­де­лан­ны­ми пе­ще­ра­ми. То на фо­не го­ря­щих го­ро­дов ас­си­рий­с­кие за­во­ева­те­ли из­би­ва­ли де­тей и ста­ри­ков, на­си­ло­ва­ли жен­щин пе­ред тол­пой звер­с­ки скру­чен­ных муж­чин, при­вя­зан­ных к ко­лес­ни­цам за рем­ни, про­де­тые сквозь ниж­ние че­люс­ти. Нес­кон­ча­емой ве­ре­ни­цей про­хо­ди­ли го­ря­щие се­ле­ния, раз­г­раб­лен­ные го­ро­да, вы­топ­тан­ные по­ля, тол­пы ис­то­щен­ных лю­дей, го­ни­мых как ста­до. Нет, ни­ка­кой ско­то­вод ни­ког­да не об­ра­щал­ся так со сво­ими жи­вот­ны­ми. Со­вер­шен­но оче­вид­но, что че­ло­век це­нил­ся ку­да мень­ше ско­та. Бо­лее то­го, лю­ди пос­то­ян­но под­вер­га­лись са­дис­т­с­ким му­кам. Их мед­лен­но пе­ре­пи­ли­ва­ли по­по­лам на пло­ща­дях Ки­тая, рас­са­жи­ва­ли на коль­ях по до­ро­гам Вос­то­ка, рас­пи­на­ли на крес­тах в Сре­ди­зем­но­морье, ве­ша­ли на же­лез­ных крючь­ях, как ос­ве­же­ван­ные мяс­ные ту­ши. Техника мас­со­вых ис­т­реб­ле­ний неп­ре­рыв­но "со­вер­шен­с­т­во­ва­лась". От­се­че­ние го­лов, кос­т­ры, крес­ты и колья не мог­ли унич­то­жить скоп­ле­ния лю­дей в за­во­еван­ных го­ро­дах. Лю­дей ста­ли ук­ла­ды­вать связ­ка­ми в по­лях, и кон­ные ор­ды ска­ка­ли по ним. Копь­ями и саб­ля­ми гна­ли обе­зу­мев­шие тол­пы в го­ры, сбра­сы­вая их с кру­тых об­ры­вов. Зас­тав­ля­ли вык­ла­ды­вать из жи­вых лю­дей сте­ны и баш­ни, пе­рес­ла­ивая ря­ды тел плас­та­ми гли­ны. Из этой фан­тас­ма­го­рии мас­со­вых ис­т­реб­ле­ний, в ко­то­рых са­мым по­ра­зи­тель­ным бы­ла аб­со­лют­ная по­кор­ность че­ло­ве­чес­ких масс, за­гип­но­ти­зи­ро­ван­ных си­лой по­бе­ди­те­лей, Фай Ро­дис за­пом­ни­лась сце­на па­де­ния Ри­ма. Гор­дые рим­лян­ки с их деть­ми пы­та­лись най­ти убе­жи­ще на Фо­ру­ме. Без­за­щит­ные, ли­шен­ные при­выч­ной опо­ры от­цов, му­жей, брать­ев, пе­ре­би­тых в бою, – де­воч­ки, де­вуш­ки, жен­щи­ны и ста­ру­хи в оце­пе­не­лом без­вы­ход­ном от­ча­янии смот­ре­ли на приб­ли­жа­ющу­юся тол­пу гун­нов или гер­ман­цев, опь­янен­ных по­бе­дой, с ок­ро­вав­лен­ны­ми то­по­ра­ми и ме­ча­ми. Эта не­за­бы­ва­емая сце­на, пос­тав­лен­ная ис­кус­ным ху­дож­ни­ком, ста­ла для Ро­дис оли­цет­во­ре­ни­ем од­ной из сту­пе­ней ин­фер­но. Как бы от­ве­чая на сос­т­ра­да­ние Ро­дис, фильм сме­нил­ся пе­ре­чис­ле­ни­ем прес­туп­ле­ний рим­лян, до­ка­зы­вая спра­вед­ли­вость воз­мез­дия, к со­жа­ле­нию, так ред­ко нас­ти­гав­ше­го прес­туп­ные го­су­дар­с­т­ва и на­ро­ды в хо­де ис­то­ри­чес­ко­го про­цес­са. Из всех па­де­ний че­ло­ве­ка в даль­нем и не­дав­нем ис­то­ри­чес­ком прош­лом дег­ра­да­ция рим­лян не име­ла се­бе рав­ных, раз­ве в Гер­ма­нии в эпо­ху фа­шиз­ма. Рим­ля­не, столь вы­со­ко воз­но­сив­шие се­бя над "вар­ва­ра­ми", са­ми бы­ли на­ихуд­ши­ми ди­ка­ря­ми в об­ра­ще­нии с людь­ми. Потакая са­мым низ­мен­ным ин­с­тин­к­там, пра­ви­те­ли Ри­ма прев­ра­ти­ли сво­их граж­дан в не­ве­жес­т­вен­ную са­дис­т­с­кую тол­пу, не­на­сыт­ную в тре­бо­ва­нии "хле­ба и зре­лищ". Жес­то­кость и пол­ное от­сут­с­т­вие сос­т­ра­да­ния сде­ла­ли му­че­ния че­ло­ве­ка раз­в­ле­че­ни­ем, а пол­ное от­сут­с­т­вие пред­с­тав­ле­ния о дос­то­ин­с­т­ве иноп­ле­мен­ни­ков и ино­вер­цев соз­да­ли ат­ро­фию со­вес­ти и бла­го­род­с­т­ва. Еще в дох­рис­ти­ан­с­кий пе­ри­од рим­ля­не на­ча­ли прак­ти­ко­вать в цир­ках, как спе­ци­аль­но пос­т­ро­ен­ных для этой це­ли, так и в пе­рес­т­ро­ен­ных гре­чес­ких те­ат­рах, зре­ли­ща кро­ва­вых сра­же­ний лю­дей с ди­ки­ми зве­ря­ми или меж­ду со­бою. Обы­чай этот, воз­рас­тая до чу­до­вищ­ных из­би­ений, про­дол­жал­ся бо­лее пя­ти­сот лет, до эдик­та им­пе­ра­то­ра Кон­с­тан­ти­на, зап­ре­тив­ше­го иг­ры с убий­с­т­вом лю­дей. Обычное при­туп­ле­ние силь­ных ощу­ще­ний зас­тав­ля­ло им­пе­ра­то­ров и кон­су­лов на­ра­щи­вать чис­ло убийств и раз­но­об­ра­зить при­емы. Помпей от­п­раз­д­но­вал свою по­бе­ду, ус­т­ро­ив ве­на­цию, или "охо­ту" в цир­ке. За пять дней иг­рищ бы­ло уби­то шес­ть­сот львов и ты­ся­ча че­ты­рес­та че­ло­век. Император Тит, стро­итель ог­ром­но­го цир­ка в Ри­ме – Ко­ли­зея, ис­т­ре­бил де­вять ты­сяч зве­рей и две­над­цать ты­сяч лю­дей. В пер­вый же день по­гиб­ло семь ты­сяч че­ло­век и пять ты­сяч зве­рей. Хрис­ти­ане, за­ши­тые в зве­ри­ные шку­ры или при­вя­зан­ные к стол­бам, бы­ли по­жи­ра­емы за­жи­во под улю­лю­канье и вой пя­ти­де­ся­ти ты­сяч зри­те­лей – так на­зы­ва­емых сво­бод­ных граж­дан ве­ли­ко­го го­ро­да. Император Тро­ян по­гу­бил двад­цать че­ты­ре ты­ся­чи че­ло­век и один­над­цать ты­сяч зве­рей. Сло­ны, бе­ге­мо­ты, львы, ле­опар­ды, мед­ве­ди, ги­ены, кро­ко­ди­лы, тиг­ры, ка­ба­ны – все гиб­ло на по­те­ху оса­та­не­лых толп. Ты­ся­чи на­гих жен­щин, сов­сем юных де­ву­шек и де­тей бы­ли рас­тер­за­ны на аре­нах хищ­ни­ка­ми, рас­топ­та­ны сло­на­ми, но­со­ро­га­ми и ди­ки­ми бы­ка­ми. Император Про­бус на­са­дил лес на аре­не Ко­ли­зея и ус­т­ро­ил "охо­ту" из ста львов, двух­сот ле­опар­дов и трех­сот мед­ве­дей. Лю­ди-"охот­ни­ки" дол­ж­ны бы­ли уби­вать хищ­ни­ков ко­рот­ки­ми копь­ями. На сле­ду­ющий день бы­ли уби­ты три ты­ся­чи ка­ба­нов, оле­ней и стра­усов. Император Гор­ди­ан ус­т­ро­ил праз­д­но­ва­ние с ты­ся­чей мед­ве­дей, а в день ты­ся­че­ле­тия Ри­ма две ты­ся­чи гла­ди­ато­ров по­гиб­ли на аре­не. По­доб­ные пред­с­тав­ле­ния, ко­неч­но, бы­ли не в од­ном Ри­ме, а во всех боль­ших го­ро­дах. Не мень­шую бес­че­ло­веч­ность и ду­хов­ную дег­ра­да­цию про­яв­ля­ли рим­ля­не и при сво­их за­во­ева­ни­ях. Вмес­то ува­же­ния к му­жес­т­ву и ге­рой­с­ко­му соп­ро­тив­ле­нию сво­их вра­гов они учи­ня­ли под­лую рас­п­ра­ву над бе­зо­руж­ным мир­ным на­се­ле­ни­ем, сго­няя по­беж­ден­ных вмес­те с семь­ями, деть­ми и ста­ри­ка­ми в руд­ни­ки и ка­ме­но­лом­ни, где они мед­лен­но уми­ра­ли в не­че­ло­ве­чес­ких ус­ло­ви­ях, не имея во­ды для умы­ва­ния, жи­лищ и пос­те­лей. Хрис­ти­ане и ев­реи под­вер­га­лись осо­бен­но жес­то­ко­му об­ра­ще­нию. Ког­да рим­с­кие ле­ги­оны по­да­ви­ли вос­ста­ние в Иудее, то все ее на­се­ле­ние сог­на­ли в аф­ри­кан­с­кие ка­ме­но­лом­ни. Муж­чи­ны бы­ли кас­т­ри­ро­ва­ны, ос­леп­ле­ны ка­ле­ным же­ле­зом на один глаз и в це­пях, с клей­мом на лбу дол­ж­ны бы­ли ло­мать зна­ме­ни­тый ну­ми­дий­с­кий мра­мор для ве­ли­ко­леп­ных рим­с­ких пос­т­ро­ек. Ес­ли пред­с­та­вить се­бе ко­лос­саль­ное ко­ли­чес­т­во мра­мо­ра, упот­реб­ля­емое на фо­ру­мы, двор­цы, хра­мы, ак­ве­ду­ки и да­же до­ро­ги, то оке­ан че­ло­ве­чес­ких стра­да­ний не мо­жет не выз­вать в ду­ше каж­до­го нас­то­яще­го че­ло­ве­ка от­в­ра­ще­ние и не­на­висть к не­ис­п­ра­ви­мо­му прош­ло­му. Такова бы­ла ве­ли­чес­т­вен­ная ци­ви­ли­за­ция, ос­та­вив­шая гор­дые над­пи­си "Гло­рия Ро­ма­но­рум" (Сла­ва Рим­лян), ко­то­рую на­ро­ды Ев­ро­пы на про­тя­же­нии мно­гих ве­ков счи­та­ли не­до­ся­га­емым об­раз­цом. Возмездие, как всег­да, приш­ло поз­д­но и об­ру­ши­лось, как обыч­но, на не­вин­ных. Но и го­раз­до бо­лее поз­д­ние го­су­дар­с­т­ва то­же сос­тя­за­лись в жес­то­кос­тях. Фран­цуз­с­кие ко­ро­ли, но­сив­шие под­час гор­дые проз­ви­ща, вро­де Ко­ро­ля-Сол­н­ца, с не­имо­вер­ной ди­кос­тью рас­п­рав­ля­лись с ино­вер­ца­ми – то­же фран­цу­за­ми. Скованных од­ной цепью по нес­коль­ку сот че­ло­век, их гна­ли на га­ле­ры Сре­ди­зем­но­го мо­ря, где в ужа­са­ющих ус­ло­ви­ях, аб­со­лют­но на­гие, при­ко­ван­ные к скамь­ям, они тру­ди­лись на вес­лах по­жиз­нен­но, не имея за со­бой ни­ка­кой ви­ны. Каж­дая га­ле­ра нуж­да­лась в 300 – 400 греб­цах, а этих су­дов бы­ли ты­ся­чи на Сре­ди­зем­ном мо­ре, в том чис­ле и араб­с­ких, на ко­то­рых му­чи­лись ра­бы-хрис­ти­ане. Наиболее кро­во­жад­ный сул­тан Ма­рок­ко Му­лай-Из­ма­ил за­пер в сво­ем га­ре­ме во­семь­де­сят ты­сяч плен­ниц. Не от­с­та­ва­ли от этих вла­дык и аф­ри­кан­с­кие царь­ки и ца­ри­цы. Что­бы поч­тить смерть ко­ро­ле­вы чер­но­го на­ро­да Ашан­ти, три ты­ся­чи пять­сот ра­бов бы­ли уби­ты от­се­че­ни­ем рук и ног, часть сож­же­ны живь­ем. Пе­ред эти­ми жес­то­кос­тя­ми блед­не­ют древ­ней­шие пог­ре­бе­ния ца­рей, вро­де фа­ра­она Дже­ра, на мо­ги­ле ко­то­ро­го бы­ли уби­ты 587 че­ло­век, или скиф­с­ких вож­дей на Ку­ба­ни и в При­чер­но­морье, с мас­со­вы­ми из­би­ени­ями лю­дей и ло­ша­дей на кур­га­нах, обиль­но по­ли­ва­ющих кровью нич­тож­ные ос­тан­ки. Жемчужина древ­ней куль­ту­ры – Эл­ла­да, став­шая козь­им пас­т­би­щем в на­ча­ле Тем­ных Ве­ков; раз­ва­ли­ны еще бо­лее древ­ней ци­ви­ли­за­ции мор­с­ких на­ро­дов Кри­та; стер­тая ко­пы­та­ми ази­ат­с­ких пол­чищ куль­ту­ра Древ­ней Ру­си; ко­лос­саль­ные из­би­ения або­ри­ге­нов Юж­ной Аф­ри­ки втор­г­ши­ми­ся с се­ве­ра пле­ме­на­ми за­во­ева­те­лей – все это, уже зна­ко­мое, не вы­зы­ва­ло но­вых ас­со­ци­аций. Но Ро­дис ни­ког­да не ви­де­ла от­рыв­ков до­ку­мен­таль­ных съемок, вкрап­лен­ных в ин­с­це­ни­ро­ван­ные филь­мы о пос­лед­них пе­ри­одах ЭРМ. Мас­со­вые из­би­ения при­ня­ли еще бо­лее чу­до­вищ­ный ха­рак­тер, со­от­вет­с­т­вен­но уве­ли­че­нию на­се­ле­ния пла­не­ты и мо­гу­чей тех­ни­ке. Гро­мад­ные кон­цен­т­ра­ци­он­ные ла­ге­ря – фаб­ри­ки смер­ти, где го­ло­дом, из­ну­ря­ющим тру­дом, га­зо­вы­ми ка­ме­ра­ми, спе­ци­аль­ны­ми ап­па­ра­та­ми, из­вер­га­ющи­ми це­лые лив­ни пуль, лю­ди унич­то­жа­лись уже сот­ня­ми ты­сяч и мил­ли­она­ми. Го­ры че­ло­ве­чес­ко­го пеп­ла, гру­ды тру­пов и кос­тей – та­кое не сни­лось древ­ним ис­т­ре­би­те­лям ро­да че­ло­ве­чес­ко­го. Атом­ны­ми бом­бар­ди­ров­ка­ми за нес­коль­ко се­кунд унич­то­жа­лись ог­ром­ные го­ро­да. Вок­руг на­це­ло выж­жен­но­го цен­т­ра, где сот­ни ты­сяч лю­дей, де­ревья и пос­т­рой­ки по­ги­ба­ли мгно­вен­но, рас­по­ла­гал­ся круг раз­ру­шен­ных зда­ний, сре­ди ко­то­рых пол­за­ли ос­леп­лен­ные, обож­жен­ные жер­т­вы. Из-под об­лом­ков нес­ся нес­кон­ча­емый вопль де­тей, при­зы­вав­ших ро­ди­те­лей и мо­лив­ших о во­де. И сно­ва шли сце­ны мас­со­вых реп­рес­сий, пе­ре­ме­жав­ших­ся с бит­ва­ми, где ты­ся­чи са­мо­ле­тов, бро­ни­ро­ван­ных пу­шек на су­ше или ко­раб­ле с са­мо­ле­та­ми на мо­рях стал­ки­ва­лись в сплош­ном шква­ле во­юще­го же­ле­за и гре­мя­ще­го ог­ня. Де­сят­ки ты­сяч пло­хо во­ору­жен­ных сол­дат упор­но, нап­ро­лом лез­ли на сплош­ную за­ве­су ог­ня ско­рос­т­рель­но­го ору­жия, по­ка го­ра тру­пов не за­ва­ли­ва­ла ук­реп­ле­ния, ли­шая про­тив­ни­ка воз­мож­нос­ти стре­лять, или же его сол­да­ты не схо­ди­ли с ума. Бом­бар­ди­ров­ка го­ро­дов, где храб­рые лю­ди прош­ло­го фо­тог­ра­фи­ро­ва­ли ру­ша­щи­еся и го­ря­щие зда­ния. Об­ре­чен­ные на смерть лет­чи­ки-са­мо­убий­цы мча­лись сквозь за­ве­су сна­ря­дов и раз­би­ва­лись о па­лу­бы ги­ган­т­с­ких ко­раб­лей, взды­мая ог­нен­ные смер­чи, ле­те­ли вверх лю­ди, ору­дия, об­лом­ки ма­шин. Под­вод­ные ко­раб­ли не­ожи­дан­но по­яв­ля­лись из глу­бин мо­ря, что­бы об­ру­шить на вра­гов ра­ке­ты с тер­мо­ядер­ны­ми за­ря­да­ми…
Разобрав ка­туш­ки, Ро­дис уви­де­ла, что Чо­йо Ча­гас по­ка­зал од­ну груп­пу, обоз­на­чен­ную иерог­ли­фа­ми, ко­то­рые она проч­ла как "Че­ло­век – че­ло­ве­ку". Вто­рой и тре­тий ящи­ки бы­ли над­пи­са­ны: "Че­ло­век – при­ро­де" и "При­ро­да – че­ло­ве­ку". Фильмы "Че­ло­век – при­ро­де" по­ка­зы­ва­ли, как ис­че­за­ли с ли­ца Зем­ли ле­са, пе­ре­сы­ха­ли ре­ки, унич­то­жа­лись пло­до­род­ные поч­вы, раз­ве­ян­ные или за­со­лен­ные, гиб­ли за­ли­тые от­б­ро­са­ми и неф­тью озе­ра и мо­ря. Ог­ром­ные учас­т­ки зем­ли, из­ры­тые гор­ны­ми ра­бо­та­ми, заг­ро­мож­ден­ные от­ва­ла­ми шахт или за­бо­ло­чен­ные тщет­ны­ми по­пыт­ка­ми удер­жать прес­ную во­ду в на­ру­шен­ном ба­лан­се во­до­об­ме­на ма­те­ри­ков. Филь­мы-об­ви­не­ния, сня­тые в од­них и тех же мес­тах с про­ме­жут­ком в нес­коль­ко де­сят­ков лет. Нич­тож­ные кус­тар­ни­ки на мес­те ве­ли­чес­т­вен­ных, как хра­мы, рощ кед­ров, сек­вой, ара­ука­рий, эв­ка­лип­тов, ги­ган­тов из гус­тей­ших тро­пи­чес­ких ле­сов. Мол­ча­ли­вые, ого­лен­ные, объ­еден­ные на­се­ко­мы­ми де­ревья – там, где ис­т­ре­би­ли птиц. Це­лые по­ля тру­пов ди­ких жи­вот­ных, от­рав­лен­ных из-за не­ве­жес­т­вен­но­го при­ме­не­ния хи­ми­ка­тов. И сно­ва – не­эко­ном­ное сож­же­ние мил­ли­ар­дов тонн уг­ля, неф­ти и га­за, на­коп­лен­ных за мил­ли­ар­ды лет су­щес­т­во­ва­ния Зем­ли, без­д­на унич­то­жен­но­го де­ре­ва. Наг­ро­мож­де­ния це­лых гор би­то­го стек­ла, бу­ты­лок, изор­жа­вев­ше­го же­ле­за, не­сок­ру­ши­мой плас­т­мас­сы. Из­но­шен­ная обувь на­кап­ли­ва­лась трил­ли­она­ми пар, об­ра­зуя бе­зоб­раз­ные ку­чи вы­ше еги­пет­с­ких пи­ра­мид. Ящик "При­ро­да – че­ло­ве­ку" ока­зал­ся на­ибо­лее неп­ри­ят­ным. В ужа­са­ющих филь­мах пос­лед­них ве­ков, где стал­ки­ва­лись сок­ру­ши­тель­ная си­ла тех­ни­ки и ко­лос­саль­ные мас­сы лю­дей, че­ло­ве­чес­кая ин­ди­ви­ду­аль­ность, нес­мот­ря на ог­ром­ность стра­да­ния, сти­ра­лась, рас­т­во­ря­ясь в оке­ане об­ще­го ужа­са и го­ря. Че­ло­век – ин­тег­раль­ная еди­ни­ца в бит­ве или пред­наз­на­чен­ной к унич­то­же­нию тол­пе – при­рав­ни­вал­ся по зна­че­нию к пу­ле или под­ле­жа­ще­му убор­ке му­со­ру. Ан­ти­че­ло­веч­ность и бе­зыс­ход­ный по­зор па­де­ния ци­ви­ли­за­ции, его мас­ш­та­бы так по­дав­ля­ли пси­хи­ку, что не ос­тав­ля­ли мес­та ин­ди­ви­ду­аль­но­му сос­т­ра­да­нию и по­ни­ма­нию му­че­ний че­ло­ве­ка как близ­ко­го су­щес­т­ва. Фильмы треть­его ящи­ка рас­смат­ри­ва­ли от­дель­ных лиц в круп­ном пла­не, по­ка­зы­вая стра­да­ния и бо­лез­ни, воз­ни­ка­ющие из-за не­ра­зум­ной жиз­ни, из-за раз­ры­ва с при­ро­дой, не­по­ни­ма­ния пот­реб­нос­тей че­ло­ве­чес­ко­го ор­га­низ­ма и ха­оти­чес­ко­го, не­дис­цип­ли­ни­ро­ван­но­го де­то­рож­де­ния. Про­мель­к­ну­ли ги­ган­т­с­кие го­ро­да, бро­шен­ные из-за нех­ват­ки во­ды, – рас­сы­пав­ши­еся гру­ды об­лом­ков бе­то­на, же­ле­за, вспу­зы­рив­ше­го­ся ас­фаль­та. Ог­ром­ные гид­ро­элек­т­рос­тан­ции, за­не­сен­ные илом, пло­ти­ны, раз­ло­ман­ные сме­ще­ни­ями зем­ной ко­ры. Гни­ющие за­ли­вы и бух­ты мо­рей, би­оло­ги­чес­кий ре­жим ко­то­рых был на­ру­шен, а во­ды от­рав­ле­ны на­коп­ле­ни­ем тя­же­лой во­ды при убыс­т­рен­ном ис­па­ре­нии ис­кус­ствен­ных мел­ких бас­сей­нов на пе­ре­го­ро­жен­ных ре­ках. Ги­ган­т­с­кие по­ло­сы без­жиз­нен­ной пе­ны вдоль опус­те­лых бе­ре­гов: чер­ные – от неф­тя­ной гря­зи, бе­лые – от мил­ли­онов тонн мо­ющих хи­ми­ка­тов, спу­щен­ных в мо­ря и озе­ра. Затем по­тя­ну­лись скор­б­ной ве­ре­ни­цей пе­ре­пол­нен­ные боль­ни­цы, пси­хи­ат­ри­чес­кие кли­ни­ки и убе­жи­ща для ка­лек и иди­отов. Вра­чи ве­ли от­ча­ян­ную борь­бу с неп­ре­рыв­но уве­ли­чи­ва­ющи­ми­ся за­бо­ле­ва­ни­ями. Са­ни­тар­но-бак­те­ри­оло­ги­чес­кие зна­ния ис­т­ре­би­ли эпи­де­ми­чес­кие бо­лез­ни, ата­ко­вав­шие че­ло­ве­чес­т­во из­в­не. Но от­сут­с­т­вие ра­зум­но­го по­ни­ма­ния би­оло­гии вмес­те с лик­ви­да­ци­ей жес­то­ко­го от­бо­ра сла­бых рас­ша­та­ли кре­пость ор­га­низ­ма, при­об­ре­тен­ную мил­ли­она­ми лет от­бо­ра. Не­ожи­дан­ные вра­ги на­па­ли на че­ло­ве­ка из­нут­ри. Раз­но­об­раз­ные ал­лер­гии, са­мым страш­ным вы­ра­зи­те­лем ко­то­рых был рак, де­фек­ты нас­лед­с­т­вен­нос­ти, пси­хи­чес­кая не­пол­но­цен­ность ум­но­жа­лись и ста­ли под­лин­ным бед­с­т­ви­ем. Ме­ди­ци­на, как ни стран­но, не счи­тав­ша­яся преж­де на­укой пер­вос­те­пен­ной важ­нос­ти, опять-та­ки рас­смат­ри­ва­ла от­дель­но­го че­ло­ве­ка как аб­с­т­рак­т­ную чис­лен­ную еди­ни­цу и ока­за­лась не го­то­вой к но­вым фор­мам бо­лез­ней. Еще боль­ше бед при­ба­ви­ла гру­бая фаль­си­фи­ка­ция пи­щи. Хо­тя пе­ред гла­за­ми че­ло­ве­чес­т­ва уже был пе­чаль­ный опыт с ма­ни­окой, ба­та­том и ку­ку­ру­зой – крах­ма­лис­той пи­щей древ­ней­ших об­ществ тро­пи­чес­ких об­лас­тей, но да­же в эпо­ху ЭРМ ему не вня­ли. Не хо­те­ли по­нять, что это изо­би­лие пи­щи – ка­жу­ще­еся; на са­мом де­ле она не­пол­но­цен­на. За­тем нас­ту­па­ло пос­те­пен­ное ис­то­ще­ние от нех­ват­ки бел­ков, а на ста­дии ди­кос­ти раз­ви­вал­ся кан­ни­ба­лизм. Пло­хое пи­та­ние уве­ли­чи­ва­ло чис­ло не­мощ­ных, вя­лых лю­дей – тяж­кое бре­мя для об­щес­т­ва. Фай Ро­дис ед­ва хва­ти­ло сил смот­реть на за­му­чен­ных ра­ком боль­ных, жал­ких, де­фек­тив­ных де­тей, апа­тич­ных взрос­лых; пол­ных сил лю­дей, энер­гия и жаж­да де­ятель­нос­ти ко­то­рых при­ве­ли к из­но­су сер­д­ца, не­из­беж­но­му в ус­ло­ви­ях не­лег­кой жиз­ни прош­лых вре­мен, и к преж­дев­ре­мен­ной смер­ти. Грознее все­го ока­за­лись не­рас­поз­нан­ные пси­хо­зы, не­за­мет­но под­та­чи­вав­шие соз­на­ние че­ло­ве­ка и ко­вер­кав­шие его жизнь и бу­ду­щее его близ­ких. Ал­ко­го­лизм, са­дис­т­с­кая зло­ба и жес­то­кость, амо­раль­ность и не­воз­мож­ность соп­ро­тив­лять­ся да­же ми­нут­ным же­ла­ни­ям прев­ра­ща­ли, ка­за­лось бы, нор­маль­но­го че­ло­ве­ка в омер­зи­тель­но­го ско­та. И ху­же все­го, что лю­ди эти рас­поз­на­ва­лись слиш­ком поз­д­но. Не бы­ло за­ко­нов для ог­раж­де­ния об­щес­т­ва от их дей­с­т­вий, и они ус­пе­ва­ли мо­раль­но ис­ка­ле­чить мно­гих лю­дей вок­руг се­бя, осо­бен­но же сво­их соб­с­т­вен­ных де­тей, нес­мот­ря на ис­к­лю­чи­тель­ную са­мо­от­вер­жен­ность жен­щин – их жен, воз­люб­лен­ных и ма­те­рей… "А вер­нее, – по­ду­ма­ла Ро­дис, – бла­го­да­ря этой са­мо­от­вер­жен­нос­ти, тер­пе­нию и доб­ро­те рас­пус­ка­лись пыш­ные цве­ты зла из роб­ких бу­то­нов на­чаль­ной нес­дер­жан­нос­ти и без­во­лия. Бо­лее то­го, тер­пе­ние и кро­тость жен­щин по­мо­га­ли муж­чи­нам сно­сить ти­ра­нию и нес­п­ра­вед­ли­вость об­щес­т­вен­но­го ус­т­рой­с­т­ва. Уни­жа­ясь и хо­луй­с­т­вуя пе­ред вы­шес­то­ящи­ми, они по­том вы­ме­ща­ли свой по­зор на сво­ей семье. Са­мые дес­по­ти­чес­кие ре­жи­мы по­дол­гу су­щес­т­во­ва­ли там, где жен­щи­ны бы­ли на­ибо­лее уг­не­те­ны и бе­зот­вет­ны: в му­суль­ман­с­ких стра­нах древ­не­го ми­ра, в Ки­тае и Аф­ри­ке. Вез­де, где жен­щи­ны бы­ли прев­ра­ще­ны в ра­бо­чую ско­ти­ну, вос­пи­тан­ные ими де­ти ока­зы­ва­лись не­ве­жес­т­вен­ны­ми и от­с­та­лы­ми ди­ка­ря­ми". Эти со­об­ра­же­ния по­ка­за­лись Фай Ро­дис ин­те­рес­ны­ми, и она про­дик­то­ва­ла их за­пи­сы­ва­юще­му ус­т­рой­с­т­ву, скры­то­му в зер­каль­ном кры­лыш­ке пра­во­го пле­ча. Увиденное пот­ряс­ло Фай Ро­дис. Она по­ни­ма­ла, что филь­мы древ­них звез­до­ле­тов прош­ли спе­ци­аль­ный от­бор. Лю­ди, не­на­ви­дев­шие свою пла­не­ту, ра­зу­ве­рив­ши­еся в спо­соб­нос­ти че­ло­ве­чес­т­ва выб­рать­ся из ада не­ус­т­ро­ен­ной жиз­ни, взя­ли с со­бой все по­ро­ча­щее ци­ви­ли­за­цию, ис­то­рию на­ро­дов и стран, что­бы вто­рое по­ко­ле­ние уже пред­с­тав­ля­ло се­бе по­ки­ну­тую Зем­лю мес­том не­имо­вер­но­го стра­да­ния, ку­да нель­зя воз­в­ра­щать­ся ни при ка­ких ис­пы­та­ни­ях, да­же при тра­ги­чес­ком кон­це пу­ти. Ве­ро­ят­но, это же чув­с­т­во раз­ры­ва с прош­лым зас­та­ви­ло пред­ков ны­неш­них тор­ман­си­ан, ког­да им уди­ви­тель­но пос­час­т­ли­ви­лось най­ти со­вер­шен­но при­год­ную для жиз­ни пла­не­ту без ра­зум­ных су­ществ, объ­явить се­бя при­шель­ца­ми с ми­фи­чес­ких Бе­лых Звезд, от­п­рыс­ка­ми мо­гу­чей и муд­рой ци­ви­ли­за­ции. Нич­то не ме­ша­ло бы и поз­д­нее по­ка­зы­вать филь­мы зем­ных ужа­сов. На их фо­не сов­ре­мен­ная жизнь Тор­ман­са выг­ля­де­ла бы су­щим ра­ем. Но ста­ло уже опас­но раз­ру­шать уко­ре­нив­шу­юся ве­ру в не­кую выс­шую муд­рость Бе­лых Звезд и ее хра­ни­те­лей – оли­гар­хов. На­вер­ное, су­щес­т­во­ва­ли и дру­гие мо­ти­вы. Фай Ро­дис ус­та­ла. Сняв тон­кую ткань псев­до­тор­ман­си­ан­с­кой одеж­ды, она про­де­ла­ла слож­ную сис­те­му уп­раж­не­ний и за­кон­чи­ла им­п­ро­ви­зи­ро­ван­ным тан­цем. Нер­воз­ная скач­ка мыс­лей ос­та­но­ви­лась, и Ро­дис ста­ла вновь спо­соб­на к спо­кой­но­му раз­мыш­ле­нию. Усев­шись на ко­нец ог­ром­но­го сто­ла в клас­си­чес­кой по­зе древ­них вос­точ­ных муд­ре­цов, Ро­дис сос­ре­до­то­чи­лась так, что все ок­ру­жа­ющее ис­чез­ло и пе­ред ее мыс­лен­ным взо­ром ос­та­лась толь­ко род­ная пла­не­та. Даже она, спе­ци­алис­т­ка по са­мо­му кри­ти­чес­ко­му и гроз­но­му пе­ри­оду раз­ви­тия зем­но­го че­ло­ве­чес­т­ва, не пред­с­тав­ля­ла весь объ­ем и всю глу­би­ну ин­фер­но, че­рез ко­то­рое про­шел мир на пу­ти к ра­зум­ной и сво­бод­ной жиз­ни. Древние лю­ди жи­ли в этих ус­ло­ви­ях всю жизнь, дру­гой у них не бы­ло. И сквозь этот час­то­кол не­ве­жес­т­ва и жес­то­кос­ти из по­ко­ле­ния в по­ко­ле­ние ве­ка­ми про­тя­ги­ва­лись зо­ло­тые ни­ти чис­той люб­ви, со­вес­ти, бла­го­дат­но­го сос­т­ра­да­ния, по­мо­щи и са­мо­от­вер­жен­ных по­ис­ков вы­хо­да из ин­фер­но. "Мы при­вык­ли прек­ло­нять­ся пе­ред ти­та­на­ми ис­кус­ства и на­уч­ной мыс­ли, – ду­ма­ла Ро­дис, – но ведь им, оде­тым в бро­ню от­ре­шен­но­го твор­чес­т­ва или поз­на­ния, бы­ло лег­че про­би­вать­ся сквозь тя­го­ты жиз­ни. Ку­да труд­нее при­хо­ди­лось обык­но­вен­ным лю­дям – не мыс­ли­те­лям и не ху­дож­ни­кам. Един­с­т­вен­ным, чем мог­ли они за­щи­щать­ся от уда­ров жиз­ни, бы­ли из­би­тые и по­мя­тые в ее нев­з­го­дах меч­ты и фан­та­зии. И все же… вы­рас­та­ли но­вые, по­доб­ные им, скром­ные и доб­рые лю­ди не­за­мет­но­го тру­да, по-сво­ему пре­дан­ные вы­со­ким стрем­ле­ни­ям. И за Эрой Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра нас­ту­пи­ла Эра Ми­ро­во­го Вос­со­еди­не­ния, и Эра Об­ще­го Тру­да, и Эра Встре­тив­ших­ся Рук". Только те­перь не умом, а сер­д­цем по­ня­ла Фай Ро­дис всю не­из­ме­ри­мость це­ны, зап­ла­чен­ной че­ло­ве­чес­т­вом Зем­ли за его ком­му­нис­ти­чес­кое нас­то­ящее, за вы­ход из ин­фер­но при­ро­ды. По­ня­ла по-но­во­му муд­рость ох­ра­ни­тель­ных сис­тем об­щес­т­ва, ос­т­ро по­чув­с­т­во­ва­ла, что ни­ког­да, ни при ка­ких ус­ло­ви­ях, во имя че­го бы то ни бы­ло нель­зя до­пус­кать ни ма­лей­ше­го от­к­ло­не­ния к преж­не­му. Ни ша­га вниз по лес­т­ни­це, об­рат­но в тес­ную без­д­ну ин­фер­но. За каж­дой сту­пень­кой этой лес­т­ни­цы сто­яли мил­ли­оны че­ло­ве­чес­ких глаз, тос­ку­ющих, меч­та­ющих, стра­да­ющих и гроз­ных. И мо­ре слез. Как ве­лик и как прав был учи­тель Кин Рух, пос­та­вив­ший те­орию ин­фер­наль­нос­ти в ос­но­ву изу­че­ния древ­ней ис­то­рии! Лишь пос­ле не­го окон­ча­тель­но вы­яс­ни­лось важ­ней­шее пси­хо­ло­ги­чес­кое об­с­то­ятель­с­т­во древ­них эпох – от­сут­с­т­вие вы­бо­ра. Точ­нее, вы­бор, столь ос­лож­нен­ный об­щес­т­вен­ным не­ус­т­рой­с­т­вом, что вся­кая по­пыт­ка пре­одо­ле­ния об­с­то­ятельств вы­рас­та­ла в мо­раль­но-пси­хо­ло­ги­чес­кий кри­зис или в серь­ез­ную фи­зи­чес­кую опас­ность. Вслед за мыс­ля­ми об учи­те­ле пе­ред Фай Ро­дис воз­ник об­раз дру­го­го че­ло­ве­ка, то­же не убо­яв­ше­го­ся ду­шев­но­го бре­ме­ни ис­сле­до­ва­те­ля ис­то­рии
ЭРМ.
Организатор зна­ме­ни­тых рас­ко­пок, ар­тис­т­ка и пе­ви­ца Ве­да Конг бы­ла для Ро­дис с дет­с­ких лет не­из­мен­ным иде­алом. Дав­ным-дав­но те­ло Ве­ды Конг ис­па­ри­лось в го­лу­бой вспыш­ке вы­со­ко­тем­пе­ра­тур­но­го по­хо­рон­но­го лу­ча. Но ве­ли­ко­леп­ные сте­ре­офиль­мы Эры Ве­ли­ко­го Коль­ца по-преж­не­му не­сут че­рез ве­ка ее жи­вой оба­ятель­ный об­лик. Не­ма­ло мо­ло­дых лю­дей ув­ле­ка­лось стрем­ле­ни­ем прой­ти тем же пу­тем. В об­щес­т­ве, где ис­то­рия счи­та­ет­ся са­мой важ­ной на­укой, мно­гие вы­би­ра­ют эту спе­ци­аль­ность. Од­на­ко ис­то­рик, со­пе­ре­жи­ва­ющий все нев­з­го­ды и тру­ды лю­дей изу­ча­емой эпо­хи, под­вер­га­ет­ся под­час не­вы­но­си­мой пси­хо­ло­ги­чес­кой наг­руз­ке. Боль­шин­с­т­во из­бе­га­ет гроз­ных Тем­ных Ве­ков и ЭРМ, про­ник­но­ве­ние в ко­то­рые тре­бу­ет осо­бой вы­дер­ж­ки и ду­хов­ной тре­ни­ров­ки. Фай Ро­дис по­чув­с­т­во­ва­ла всю тя­жесть прош­ло­го, лег­шую на ее ду­шу, тя­жесть ве­ков, ког­да ис­то­рия бы­ла не на­укой, а лишь ин­с­т­ру­мен­том по­ли­ти­ки и уг­не­те­ния, наг­ро­мож­де­ни­ем лжи. Очень мно­го уси­лий фаль­си­фи­ка­то­ры при­ла­га­ли, что­бы уни­зить ря­до­вых лю­дей древ­них вре­мен и тем как бы ком­пен­си­ро­вать не­пол­но­цен­ную, жал­кую жизнь их по­том­ков. Для лю­дей но­вых, ком­му­нис­ти­чес­ких эр ис­то­рии Зем­ли, бес­страш­но и са­мо­от­ре­чен­но уг­луб­ляв­ших­ся в прош­лое, ог­ром­ность встре­чен­но­го там стра­да­ния ло­жи­лась чер­ной тенью на всю жизнь.
Великое мно­го­об­ра­зие че­ло­ве­чес­ко­го об­ли­ка на Зем­ле, осо­бен­но в Эру Об­ще­го Тру­да, ког­да ста­ли сли­вать­ся са­мые раз­лич­ные ра­сы и на­род­нос­ти, пре­вос­хо­ди­ло вся­кое во­об­ра­же­ние. Все­воз­мож­ные от­тен­ки во­лос, глаз, цве­та ко­жи и осо­бен­нос­ти те­лос­ло­же­ния со­че­та­лись в по­том­ках кхме­ро-эвен­ко-ин­дий­цев, ис­па­но-рус­ско-япон­цев, ан­г­ло-по­ли­не­зо-зу­лу­со-нор­веж­цев, бас­ко-ита­ло-ара­бо-ин­до­не­зий­цев и т.д. Пе­ре­чис­ле­ние этих бес­чис­лен­ных ком­би­на­ций за­ни­ма­ло це­лые ка­туш­ки ро­дос­лов­ных. Ши­ро­та вы­бо­ра ге­не­ти­чес­ких со­че­та­ний обес­пе­чи­ва­ла бес­ко­неч­ность жиз­ни без вы­рож­де­ния, то есть бес­п­ре­дель­ное вос­хож­де­ние че­ло­ве­чес­т­ва. Счас­тье Зем­ли зак­лю­ча­лось в том, что че­ло­ве­чес­т­во воз­ник­ло из раз­лич­ных от­да­лен­ных групп и соз­да­ло на ис­то­ри­чес­ком пу­ти мно­жес­т­во обо­соб­ле­ний, куль­тур­ных и фи­зи­чес­ких. К Эре Ве­ли­ко­го Коль­ца тип че­ло­ве­ка Зем­ли стал бо­лее со­вер­шен­ным, за­ме­нив мно­го­ли­кие ти­пы Эры Об­ще­го Тру­да. До кон­ца этой Эры лю­ди раз­де­ля­лись на две глав­ные ка­те­го­рии: не­ан­дер­та­ло­ид­ную – креп­кую, с мас­сив­ны­ми кос­тя­ми гру­бо­ва­то­го сло­же­ния, и кро­мань­о­ид­ную – с бо­лее тон­ким ске­ле­том, вы­со­ким рос­том, бо­лее хруп­кую пси­хи­чес­ки и тон­кую в чув­с­т­вах. Де­ло ге­не­ти­ков бы­ло взять от каж­дой луч­шее, слив их в од­но, что и сде­ла­ли на про­тя­же­нии ЭВК. А к ЭВР чис­то­та об­ли­ка ста­ла еще луч­ше вы­ра­же­на, как это ви­де­ла Че­ди, срав­ни­вая ас­ке­ти­чес­кую твер­дость как бы вы­ре­зан­но­го из кам­ня ли­ца Фай Ро­дис с мяг­ким об­ли­ком Ве­ды Конг.
Фай Ро­дис рас­ска­зы­ва­ла тор­ман­си­ани­ну о Ве­ли­ком Коль­це, ко­то­рое по­мо­га­ло зем­но­му че­ло­ве­чес­т­ву уже око­ло по­лу­то­ра ты­сяч лет, под­дер­жи­вая ве­ру в мо­гу­щес­т­во ра­зу­ма и ра­дость жиз­ни, рас­к­ры­вая не­объ­ят­ность кос­мо­са, из­бав­ляя от сле­пых по­ис­ков и ту­пи­ков на пу­ти. А те­перь то, что рань­ше про­хо­ди­ло зри­мо, но бес­п­лот­но на эк­ра­нах внеш­них стан­ций Зем­ли, ста­ло близ­ким – с рас­к­ры­ти­ем тай­ны спи­раль­но­го прос­т­ран­с­т­ва и звез­до­ле­та­ми Пря­мо­го Лу­ча.

- Наступила Эра Встре­тив­ших­ся Рук, и вот мы здесь, – за­кон­чи­ла Ро­дис. – Ес­ли бы не Ве­ли­кое Коль­цо, мог­ли бы прой­ти мил­ли­оны лет, преж­де чем мы наш­ли бы друг дру­га, две пла­не­ты, на­се­лен­ные людь­ми Зем­ли.

Самая глав­ная труд­ность, как всег­да, не в тех­ни­ке, а в лю­дях.

- Всегда один и тот же воп­рос: да­ет ли счас­тье зна­ние или луч­ше пол­ное не­ве­жес­т­во, но сог­ла­сие с при­ро­дой, не­хит­рая жизнь, прос­тые пес­ни?

- Рифт, где вы ви­де­ли прос­тую жизнь? Она прос­та лишь в сказ­ках. Для мыс­ля­ще­го че­ло­ве­ка из­веч­но един­с­т­вен­ным вы­хо­дом бы­ло поз­на­ние не­об­хо­ди­мос­ти и по­бе­да над ней, раз­ру­ше­ние ин­фер­но. Дру­гой путь мог быть толь­ко че­рез ис­т­реб­ле­ние мыс­ли, из­би­ение ра­зум­ных до пол­но­го прев­ра­ще­ния че­ло­ве­ка в ско­та. Вы­бор: или вниз – в раб­с­т­во, или вверх – в не­ус­тан­ный труд твор­чес­т­ва и поз­на­ния.

- Вы пра­вы, Соль. Но как по­мочь им?

- Знанием. Толь­ко зна­ющие мо­гут вы­би­рать свои пу­ти. Толь­ко они мо­гут пос­т­ро­ить ох­ра­ни­тель­ные сис­те­мы об­щес­т­ва, поз­во­ля­ющие из­бе­жать дес­по­тиз­ма и об­ма­на. Ре­зуль­тат не­ве­жес­т­ва пе­ред на­ми. Мы на раз­г­раб­лен­ной пла­не­те, где со­ци­аль­ная струк­ту­ра поз­во­ля­ет по­лу­чить об­ра­зо­ва­ние лишь двад­ца­той час­ти лю­дей, а ос­таль­ные вос­х­ва­ля­ют пре­лесть ран­ней смер­ти. Но до­воль­но слов, я скро­юсь на нес­коль­ко дней и по­ду­маю над ин­ди­ка­то­ром. Пе­ре­дай­те упа­ков­ку ин­фор­ма­ции Мен­те Кор.

Соль Са­ин вы­шел. Длин­ная ночь Тор­ман­са тя­ну­лась мед­лен­но. Гриф Рифт ду­мал: не бы­ло ли в на­ме­ре­нии по­мочь жи­те­лям Тор­ман­са то­го зап­рет­но­го и прес­туп­но­го вме­ша­тель­с­т­ва в чу­жую жизнь, ког­да не по­ни­ма­ющие ее за­ко­нов пред­с­та­ви­те­ли выс­шей ци­ви­ли­за­ции на­но­си­ли ужа­са­ющий вред про­цес­су нор­маль­но­го ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия? Че­ло­ве­чес­т­ва не­ко­то­рых пла­нет от­ра­зи­ли эти вме­ша­тель­с­т­ва в ле­ген­дах о пос­лан­цах Са­та­ны, ду­хах тьмы и зла.
"Тупость ни­ког­да не дол­ж­на тор­жес­т­во­вать – пос­лед­с­т­вия не­из­мен­но бы­ва­ют пло­хи­ми", – мель­к­ну­ла в го­ло­ве Ро­дис фра­за из ка­ко­го-то учеб­ни­ка.
Кто-нибудь из звез­до­лет­чи­ков, ча­ще все­го Ол­ла Дез, ко­рот­ко по­яс­нял те­му сте­ре­офиль­ма, и звез­до­лет ис­че­зал. Перед тор­ман­си­ана­ми плес­ка­лось не­ве­ро­ят­но проз­рач­ное мо­ре с си­ней во­дой. Чис­тые пля­жи чер­но­го, ро­зо­во­го и крас­но­го пес­ка ма­ни­ли со­еди­нить­ся с сол­н­цем и мо­рем. Но ве­ли­ко­леп­ные бе­ре­га бы­ли поч­ти без­люд­ны в от­ли­чие от за­пол­нен­ных людь­ми удоб­ных для ку­па­ний мест на Тор­ман­се. В раз­ные ча­сы по­яв­ля­лись лю­ди, пла­ва­ли, ны­ря­ли и по­том быс­т­ро ис­че­за­ли, разъ­ез­жа­ясь в от­к­ры­тых ва­го­нах ма­лень­ких по­ез­дов, но­сив­ших­ся вдоль по­бе­режья. Поразила жи­те­лей Ян-Ях ги­ган­т­с­кая Спи­раль­ная До­ро­га: сня­тое в упор приб­ли­же­ние ис­по­лин­с­ко­го по­ез­да вну­ша­ло неп­ри­выч­но­му че­ло­ве­ку пер­во­быт­ный страх. Тропические са­ды, рас­ки­нув­ши­еся на не­обоз­ри­мых прос­т­ран­с­т­вах, и та­кие же бес­п­ре­дель­ные по­ля ска­зоч­ной пше­ни­цы с ко­лось­ями боль­ше ку­ку­руз­ных по­чат­ков так рез­ко кон­т­рас­ти­ро­ва­ли с бед­ны­ми кус­тар­ни­ко­вы­ми са­да­ми и бо­бо­вы­ми по­ля­ми Тор­ман­са, что Гриф Рифт ре­шил боль­ше не по­ка­зы­вать щед­рос­ти род­ной пла­не­ты, что­бы не ра­нить гос­тей. Автоматические за­во­ды ис­кус­ствен­но­го мя­са, мо­ло­ка, мас­ла, рас­ти­тель­но­го жел­т­ка, ик­ры и са­ха­ра как буд­то не име­ли ни­ка­ко­го от­но­ше­ния к по­лям, са­дам пло­до­вых де­ревь­ев и ста­дам до­маш­них жи­вот­ных. Плос­кие проз­рач­ные ча­ши уло­ви­те­лей ра­ди­ации для про­из­вод­с­т­ва бел­ка сос­тав­ля­ли лишь не­боль­шую часть ог­ром­ных под­зем­ных со­ору­же­ний, в ко­то­рых при не­из­мен­ных тем­пе­ра­ту­рах и дав­ле­ни­ях цир­ку­ли­ро­ва­ли по­то­ки ами­но­кис­лот. Ши­ро­кие баш­ни за­во­дов са­ха­ра та­ин­с­т­вен­но, приг­лу­шен­но шу­ме­ли, буд­то эхо от­да­лен­ной гро­зы. Это ко­лос­саль­ное ко­ли­чес­т­во воз­ду­ха вса­сы­ва­лось в их при­ем­ни­ки, осаж­дая лиш­нюю уг­ле­кис­ло­ту, на­ко­пив­шу­юся за ты­ся­чи лет не­ра­зум­но­го хо­зяй­ни­ча­ния. На­ибо­лее кра­си­вы­ми бы­ли снеж­но-бе­лые ко­лон­на­ды фаб­рик син­те­ти­чес­ко­го жел­т­ка, свер­кав­шие на опуш­ках кед­ро­вых ле­сов. Толь­ко уви­дев тех­ни­чес­кий раз­мах пи­ще­во­го про­из­вод­с­т­ва, тор­ман­си­ане по­ня­ли, по­че­му на Зем­ле ма­ло мо­лоч­но­го ско­та – ко­ров и ан­ти­лоп-канн – и сов­сем нет убой­но­го, нет пти­це­ферм и рыб­ных за­во­дов.

- Когда от­па­ла не­об­хо­ди­мость уби­вать для еды, тог­да че­ло­ве­чес­т­во со­вер­ши­ло пос­лед­ний шаг от не­об­хо­ди­мос­ти к ис­тин­но че­ло­ве­чес­кой сво­бо­де. Это­го нель­зя бы­ло сде­лать до тех пор, по­ка мы не на­учи­лись из рас­ти­тель­ных бел­ков соз­да­вать жи­вот­ные. Вмес­то ко­ров – фаб­ри­ка ис­кус­ствен­но­го мо­ло­ка и мя­са, – по­яс­нял Гриф Рифт.

- Почему же у нас нет это­го до сих пор? – обыч­но спра­ши­ва­ли тор­ман­си­ане.

- Ваша би­оло­гия, оче­вид­но, за­ни­ма­лась чем-то дру­гим или бы­ла ущер­б­ной, бы­ла по­тес­не­на дру­ги­ми на­ука­ми, ме­нее важ­ны­ми для проц­ве­та­ния че­ло­ве­ка. По­ло­же­ние, из­вес­т­ное и в зем­ной ис­то­рии…

- И вы приш­ли к зак­лю­че­нию, что нель­зя дос­тиг­нуть ис­тин­ной вы­со­ты куль­ту­ры, уби­вая жи­вот­ных для еды?

- Да!

- Но ведь жи­вот­ные нуж­ны и для на­уч­ных опы­тов.

- Нет! Ищи­те об­ход­ной путь, но не ус­т­ра­ивай­те пы­ток. Мир не­во­об­ра­зи­мо сло­жен, и вы обя­за­тель­но най­де­те мно­го дру­гих до­рог к рас­к­ры­тию ис­ти­ны.

Врачи и би­оло­ги пла­не­ты Ян-Ях не­до­вер­чи­во пе­рег­ля­ды­ва­лись. Но сно­ва и сно­ва воз­ни­ка­ли пе­ред ни­ми кра­си­вые, как хра­мы, на­уч­ные ин­с­ти­ту­ты, мно­го­ки­ло­мет­ро­вые под­зем­ные ла­би­рин­ты па­мят­ных ма­шин – хра­ни­лищ всеп­ла­нет­ной ин­фор­ма­ции. Сбы­ва­лись сло­ва древ­не­го по­эта, же­лав­ше­го че­ло­ве­ку быть "прос­тым, как ве­тер, не­ис­то­щи­мым, как мо­ре, и на­сы­щен­ным па­мятью, как Зем­ля". Те­перь вся пла­не­та ру­ка­ми сво­их муд­рых де­тей на­сы­ща­лась па­мятью не толь­ко сво­ей жиз­ни, но еще ты­ся­чи дру­гих на­се­лен­ных ми­ров Ве­ли­ко­го Коль­ца. Многие ин­же­нер­ные со­ору­же­ния ухо­ди­ли все глуб­же в зем­ную ко­ру. Вмес­то ис­то­щен­ных в древ­ние эпо­хи руд­ни­ков ра­бо­та­ли са­мо­обо­га­ща­ющи­еся гид­ро­тер­мы, свя­зан­ные с под­ко­ро­вы­ми те­че­ни­ями в ман­тии на учас­т­ках вы­де­ле­ния юве­ниль­ных вод. Эти же гид­ро­тер­маль­ные вос­хо­дя­щие то­ки на по­вер­х­нос­ти ис­поль­зо­ва­лись в энер­ге­ти­чес­ких и обог­ре­ва­тель­ных ус­та­нов­ках. Пожалуй, са­мым уди­ви­тель­ным для тор­ман­си­ан по­ка­за­лось ши­ро­чай­шее рас­п­рос­т­ра­не­ние ис­кус­ств. Прак­ти­чес­ки каж­дый че­ло­век вла­дел ка­ким-ли­бо ви­дом ис­кус­ства, сме­няя его в раз­лич­ные пе­ри­оды жиз­ни. Лег­кость поль­зо­ва­ния ин­фор­ма­ци­ей сов­па­да­ла с воз­мож­нос­тью ви­деть лю­бые кар­ти­ны, скуль­п­ту­ры, до­быть элек­т­рон­ные за­пи­си лю­бо­го му­зы­каль­но­го про­из­ве­де­ния, лю­бой кни­ги. Мно­жес­т­во До­мов Ас­т­рог­ра­фии, Кни­ги, Му­зы­ки, Тан­ца, по су­щес­т­ву, пред­с­тав­ля­ли со­бою двор­цы, где все же­ла­ющие в по­кое и удоб­с­т­ве мог­ли нас­лаж­дать­ся зре­ли­щем кос­мо­са, его на­се­лен­ных пла­нет и все­го не­ис­чер­па­емо­го бо­гат­с­т­ва че­ло­ве­чес­ко­го твор­чес­т­ва за ты­ся­чи лет до­ку­мен­ти­ро­ван­ной ис­то­рии. По­ис­ти­не не­во­об­ра­зи­мое чис­ло про­из­ве­де­ний ис­кус­ства бы­ло соз­да­но за два ты­ся­че­ле­тия, про­шед­шие со вре­мен ЭМВ – Эры Ми­ро­во­го Вос­со­еди­не­ния! Тормансиане ви­де­ли шко­лы, пол­ные здо­ро­вых и ве­се­лых де­тей, ве­ли­ко­леп­ные праз­д­ни­ки, на ко­то­рых все ка­за­лись оди­на­ко­во мо­ло­ды­ми и не­уто­ми­мы­ми. Об­щес­т­вен­ное вос­пи­та­ние не уди­ви­ло жи­те­лей Ян-Ях. Ку­да бо­лее по­ра­зи­тель­ным ка­за­лось от­сут­с­т­вие вся­ких стра­жей или на­де­лен­ных осо­бой влас­тью лю­дей, от­го­ро­див­ших­ся от ми­ра в ох­ра­ня­емых двор­цах и са­дах. Ни в од­ном из ты­сяч про­шед­ших пе­ред тор­ман­си­ана­ми лиц ни ра­зу не мель­к­ну­ло вы­ра­же­ние стра­ха и зам­к­ну­той се­бя­лю­би­вой опас­ки, хо­тя нас­то­ро­жен­ность и тре­во­га не­ред­ко чи­та­лись на ли­цах вра­чей-вос­пи­та­те­лей, спор­тив­ных ин­с­т­рук­то­ров. Зри­те­лей по­ра­жа­ло от­сут­с­т­вие шу­ма, гром­кой му­зы­ки и ре­чи, гро­хо­чу­щих и ды­мя­щих ма­шин в го­ро­дах Зем­ли, удив­ля­ли ули­цы и до­ро­ги, по­хо­жие на ти­хие ал­леи, где ник­то не смел пот­ре­во­жить дру­го­го че­ло­ве­ка. Му­зы­ка, пе­ние, тан­цы, ве­селье, под­час от­ча­ян­но озор­ные иг­ры на зем­ле, на во­де и в воз­ду­хе про­ис­хо­ди­ли в спе­ци­аль­но пред­наз­на­чен­ных для это­го мес­тах. Веселые не сме­ши­ва­лись с грус­т­ны­ми, де­ти со взрос­лы­ми. И еще од­на чер­та зем­ной жиз­ни вы­зы­ва­ла не­до­уме­ние. Лич­ные по­ме­ще­ния лю­дей Зем­ли, об­с­тав­лен­ные прос­то, про­из­во­ди­ли на жи­те­лей Ян-Ях впе­чат­ле­ние по­лу­пус­тых, да­же бед­ных.

- Зачем нам что-ни­будь еще, кро­ме са­мо­го не­об­хо­ди­мо­го, – от­ве­ча­ла на не­из­беж­ный воп­рос Ол­ла Дез, – ес­ли мы в лю­бой мо­мент мо­жем поль­зо­вать­ся всей рос­кошью об­щес­т­вен­ных по­ме­ще­ний?

В са­мом де­ле, жи­те­ли Зем­ли ра­бо­та­ли, раз­мыш­ля­ли, от­ды­ха­ли и ве­се­ли­лись в ог­ром­ных, удоб­ных, ок­ру­жен­ных са­да­ми зда­ни­ях, с кра­си­во об­с­тав­лен­ны­ми ком­на­та­ми и за­ла­ми, – двор­цах и хра­мах ис­кус­ств или на­ук. Лю­би­те­ли ста­ри­ны вос­ста­нав­ли­ва­ли су­ро­вые до­ма с тол­с­ты­ми сте­на­ми, уз­ки­ми ок­на­ми и гро­моз­д­кой, мас­сив­ной ме­белью. Дру­гие, на­обо­рот, стро­или прос­тор­ные, от­к­ры­тые всем вет­рам и сол­н­цу ви­ся­чие са­ды, вда­вав­ши­еся в мо­ре или по­ви­сав­шие на кру­жа­щей го­ло­ву вы­со­те гор­ных скло­нов.

- А у нас, – го­во­ри­ли тор­ман­си­ане, – об­щес­т­вен­ные зда­ния, пар­ки и двор­цы пе­ре­пол­не­ны людь­ми и очень шум­ны. Из-за мно­жес­т­ва по­се­ти­те­лей их нель­зя со­дер­жать в нуж­ной чис­то­те, сох­ра­нить тон­кость уб­ран­с­т­ва. По­это­му на­ши лич­ные квар­ти­ры по­хо­жи на кре­пос­ти, ку­да мы ук­ры­ва­ем­ся от внеш­не­го ми­ра, ту­да же мы пря­чем все, что нам осо­бен­но до­ро­го.

- Трудно сра­зу по­нять, чем выз­ва­но раз­ли­чие, – ска­за­ла Ол­ла Дез. – Ве­ро­ят­но, вы лю­би­те шум, тол­чею, скоп­ле­ние на­ро­да.

- Да нет же, мы не­на­ви­дим это, как боль­шин­с­т­во лю­дей ум­с­т­вен­но­го тру­да. Но не­из­беж­но каж­дое кра­си­вое мес­то, вновь от­с­т­ро­ен­ный Дво­рец от­ды­ха ока­зы­ва­ют­ся на­би­ты­ми людь­ми.

- Я, ка­жет­ся, по­нял, в чем де­ло, – ска­зал Соль Са­ин. – У вас нет со­от­вет­с­т­вия меж­ду ко­ли­чес­т­вом на­се­ле­ния и ре­сур­са­ми. В дан­ном слу­чае не хва­та­ет об­щес­т­вен­ных по­ме­ще­ний для от­ды­ха и раз­в­ле­че­ний.

- А у вас есть?

- Это пер­вей­шая за­да­ча Со­ве­та Эко­но­ми­ки. Толь­ко в со­от­вет­с­т­вии чис­ла лю­дей и ре­аль­ных эко­но­ми­чес­ких воз­мож­нос­тей ос­но­ва удоб­ной жиз­ни и ста­би­ли­за­ции ре­сур­сов пла­не­ты на веч­ные вре­ме­на.

- Но как вы дос­ти­га­ете это­го? Ре­гу­ли­ров­кой де­то­рож­де­ния?

- И этим, и пред­ви­де­ни­ем слу­чай­нос­тей, флюк­ту­ации ус­пе­хов и не­ус­пе­хов, кос­ми­чес­ких цик­лов. Че­ло­век дол­жен все это знать, ина­че ка­кой же он че­ло­век? Глав­ная цель всех на­ук од­на – счас­тье че­ло­ве­чес­т­ва.

- А из че­го оно скла­ды­ва­ет­ся, ва­ше счас­тье?

- Из удоб­ной, спо­кой­ной и сво­бод­ной жиз­ни, с од­ной сто­ро­ны. А так­же из стро­жай­шей са­мо­дис­цип­ли­ны, веч­ной не­удов­лет­во­рен­нос­ти, стрем­ле­ния ук­ра­сить жизнь, рас­ши­рить поз­на­ние, раз­д­ви­нуть пре­де­лы ми­ра.

- Но это же про­ти­во­ре­чит од­но дру­го­му!

- Напротив, это ди­алек­ти­чес­кое един­с­т­во, и, сле­до­ва­тель­но, в нем зак­лю­че­но раз­ви­тие!

Подобного ро­да бе­се­ды соп­ро­вож­да­ли каж­дую де­мон­с­т­ра­цию сте­ре­офиль­мов, а иног­да прев­ра­ща­лись в лек­ции или взол­но­ван­ные об­суж­де­ния. Тор­ман­си­ане по скла­ду сво­ей пси­хо­ло­гии ни­чем не от­ли­ча­лись от зем­лян. Их пре­дыс­то­рия прош­ла сов­мес­т­но. По­это­му и сов­ре­мен­ная зем­ная жизнь, пусть толь­ко в об­щих чер­тах, ста­но­ви­лась для них по­нят­ной. И ис­кус­ство Зем­ли лег­ко вос­п­ри­ни­ма­лось оби­та­те­ля­ми Ян-Ях. С на­укой де­ло об­с­то­яло ху­же. Уж очень да­ле­ко уш­ли зем­ля­не в по­ни­ма­нии тон­чай­ших струк­тур ми­ра. Еще труд­нее вос­п­ри­ни­ма­лись сте­ре­офиль­мы Ве­ли­ко­го Коль­ца. Стран­ные су­щес­т­ва, иног­да по­хо­жие на зем­лян, не­по­нят­ные ре­чи, обы­чаи, раз­в­ле­че­ния, пос­т­рой­ки, ма­ши­ны. Ка­жу­ще­еся от­сут­с­т­вие оби­та­те­лей на пла­не­тах око­ло цен­т­ра Га­лак­ти­ки, где под ки­ло­мет­ро­вы­ми сво­да­ми зас­ты­ли или мед­лен­но вра­ща­лись проз­рач­ные дис­ки, из­лу­чав­шие го­лу­бое си­яние. В дру­гих ми­рах встре­ча­лись звез­до­вид­ные фор­мы, окай­м­лен­ные ты­ся­ча­ми ос­ле­пи­тель­ных фи­оле­то­вых ша­ров, в от­ли­чие от дис­ков ори­ен­ти­ро­ван­ные вер­ти­каль­но. Тор­ман­си­ане так и не по­ня­ли, что это: ма­ши­ны, кон­ден­си­ро­вав­шие ка­кой-то вид энер­гии, или пси­хи­чес­кие воп­ло­ще­ния мыс­ля­щих су­ществ, по­же­лав­ших ос­тать­ся не рас­поз­нан­ны­ми да­же для при­ем­ни­ков Ве­ли­ко­го Коль­ца. Очень зло­ве­щи­ми ка­за­лись пла­не­ты ин­ф­рак­рас­ных солнц, на­се­лен­ные выс­шей жиз­нью и вхо­дя­щие в Коль­цо. За­пи­си бы­ли сде­ла­ны до вве­де­ния вол­но­вых ин­вер­то­ров, изоб­ре­тен­ных на пла­не­те звез­ды Бе­та Ча­ши, поз­во­ляв­ших ви­деть в лю­бых ус­ло­ви­ях ос­ве­ще­ния Все­лен­ной Шак­ти. Ед­ва раз­ли­чи­мые кон­ту­ры ги­ган­т­с­ких зда­ний, па­мят­ни­ков, ар­кад та­ин­с­т­вен­но чер­не­ли под звез­да­ми, и дви­же­ние мно­жес­т­ва на­ро­да ка­за­лось гроз­ным. Не­пе­ре­да­ва­емо прек­рас­ная му­зы­ка раз­но­си­лась во тьме, и не­ви­ди­мое мо­ре плес­ка­лось с тем же гек­за­мет­ри­чес­ким шу­мом, как на Зем­ле и пла­не­те Ян-Ях. Олла Дез по­ка­за­ла и не­ко­то­рые ос­тав­ши­еся не­рас­шиф­ро­ван­ны­ми за­пи­си, дос­тав­лен­ные звез­до­ле­та­ми Пря­мо­го Лу­ча с га­лак­тик Ан­д­ро­ме­ды и М-51 в Гон­чих Псах. Ди­ко вер­тев­ши­еся мно­гоц­вет­ные спи­ра­ли и пуль­си­ру­ющие ша­ро­вид­ные ты­ся­чег­ран­ни­ки как бы прос­вер­ли­ва­ли оке­ан плот­ной тьмы. Толь­ко эки­паж "Тем­но­го Пла­ме­ни", про­шед­ший по краю без­д­ны, до­га­ды­вал­ся, что эти изоб­ра­же­ния мог­ли оз­на­чать про­ник­но­ве­ние в Та­мас, не­дос­туп­ный и нез­ри­мый ан­ти­мир, об­ле­га­ющий на­шу Все­лен­ную. И все же пе­ре­да­чи из да­ле­ких и стран­ных ми­ров, нес­мот­ря на свою не­обы­чай­ность, ма­ло ин­те­ре­со­ва­ли тор­ман­си­ан. За­то их бес­ко­неч­но вол­но­ва­ли сте­ре­офиль­мы о зем­ля­нах на дру­гих пла­не­тах, нап­ри­мер, не­дав­но за­се­лен­ной пла­не­те Зе­ле­но­го Сол­н­ца в сис­те­ме Ахер­на­ра. Не мог­ли не пле­нить их во­об­ра­же­ния ве­ли­ко­леп­ные крас­ные лю­ди с Эп­си­лон Ту­ка­на – с этой пла­не­той Зем­ля ус­та­но­ви­ла ре­гу­ляр­ное со­об­ще­ние. После то­го как ЗПЛ ста­ли со­вер­шать рей­сы на Эп­си­лон Ту­ка­на и об­рат­но – про­тя­жен­нос­тью в сто во­семь­де­сят пар­се­ков – за сем­над­цать дней, на Зем­ле, осо­бен­но сре­ди мо­ло­де­жи, вспых­ну­ла эпи­де­мия влюб­лен­нос­ти в крас­ных лю­дей. Но ока­за­лось, что бра­ки меж­ду зем­ля­на­ми и крас­ны­ми ту­кан­ца­ми об­ре­че­ны на бес­п­ло­дие: это при­нес­ло не­ма­ло ра­зо­ча­ро­ва­ний. Мощ­ные би­оло­ги­чес­кие ин­с­ти­ту­ты обе­их пла­нет сос­ре­до­то­чи­ли свои уси­лия на пре­одо­ле­нии не­ожи­дан­но­го пре­пят­с­т­вия. Ник­то не сом­не­вал­ся, что труд­ная за­да­ча бу­дет ско­ро раз­ре­ше­на и сли­яние двух че­ло­ве­честв, со­вер­шен­но сход­ных, но раз­ных по про­ис­хож­де­нию, ста­нет пол­ным, тем са­мым бес­ко­неч­но уве­ли­чи­вая сро­ки су­щес­т­во­ва­ния че­ло­ве­ка Зем­ли как ви­да. Люди, пе­ре­се­лив­ши­еся на пла­не­ту Зе­ле­но­го Сол­н­ца, про­жи­ли там еще нем­но­го ве­ков, но от ра­ди­ации све­ти­ла при­об­ре­ли си­ре­не­вую ко­жу и внеш­не от­ли­ча­лись от брон­зо­во-смуг­лых зем­лян го­раз­до боль­ше, чем пос­лед­ние от жел­тых оби­та­те­лей Ян-Ях. Но весь строй жиз­ни пи­оне­ров зем­но­го че­ло­ве­чес­т­ва на Ахер­на­ре ни­чем не раз­нил­ся от их ро­ди­ны, что да­ва­ло тор­ман­си­анам уве­рен­ность в их соб­с­т­вен­ном со­юзе с мо­гу­щес­т­вен­ной Зем­лей. При­вет­ли­вое и вни­ма­тель­ное от­но­ше­ние звез­до­лет­чи­ков к сво­им гос­тям ук­реп­ля­ло эту на­деж­ду. Пусть зем­ля­не ка­за­лись им хо­лод­но­ва­ты­ми и слег­ка от­чуж­ден­ны­ми, тор­ман­си­ане по­ни­ма­ли да­ле­ко ра­зо­шед­шу­юся раз­ни­цу ин­те­ре­сов и вку­сов. Эти пол­нос­тью от­к­ры­тые и чис­тые лю­ди ни­ког­да, ни на мгно­ве­ние не ду­ма­ли о сво­ем пре­вос­ход­с­т­ве, и жи­те­ли Ян-Ях чув­с­т­во­ва­ли се­бя с ни­ми прос­то и лег­ко, как с са­мы­ми близ­ки­ми. Аудитория в пус­ты­не сос­то­яла из об­ра­зо­ван­ных и ум­ных "джи", ко­то­рые очень ско­ро по­ня­ли, что со­юз Зем­ли и Ян-Ях оз­на­ча­ет преж­де все­го крах их оли­гар­хи­чес­ко­го строя, раз­ру­ше­ние сис­те­мы "джи" – "кжи" и фи­ло­со­фии ран­ней смер­ти. Та­кая струк­ту­ра не мог­ла вы­вес­ти пла­не­ту из ее сов­ре­мен­но­го ни­щен­с­ко­го сос­то­яния. В то же вре­мя этот строй обес­пе­чи­вал вы­со­чай­шие при­ви­ле­гии оли­гар­хи­чес­кой вер­хуш­ке. Хо­тя сум­ма пре­иму­ществ ока­зы­ва­лась убо­гой в срав­не­нии с от­к­ры­той, яс­ной и здо­ро­вой жиз­нью ком­му­нис­ти­чес­ко­го строя Зем­ли, по­ве­рить в это и от­дать свои при­ви­ле­гии оли­гар­хи Ян-Ях, ко­неч­но, не мог­ли. По­это­му пер­вое зна­ком­с­т­во со сте­ре­офиль­ма­ми Зем­ли выз­ва­ло у пра­вя­щей вер­хуш­ки чув­с­т­во враж­деб­нос­ти и опа­се­ния. Они по­ня­ли, что жизнь Зем­ли са­мим сво­им су­щес­т­во­ва­ни­ем ока­зы­ва­лась враж­деб­ной строю Тор­ман­са, оп­ро­вер­гая един­с­т­вен­но яко­бы пра­виль­ный путь, из­б­ран­ный вла­ды­ка­ми, и сво­дя к ну­лю бе­зу­дер­ж­ное вос­х­ва­ле­ние, ко­то­рым за­ни­ма­лись де­ма­го­ги-про­па­ган­дис­ты Со­ве­та Че­ты­рех. Посещение им­п­ро­ви­зи­ро­ван­но­го те­ат­ра в пус­ты­не близ звез­до­ле­та Зем­ли, к ко­то­ро­му зап­ре­ще­но бы­ло да­же приб­ли­жать­ся, сос­тав­ля­ло, с точ­ки зре­ния вла­дык Ян-Ях, го­су­дар­с­т­вен­ное прес­туп­ле­ние и дол­ж­но бы­ло на­ка­зы­вать­ся. Но тор­ман­си­ане бы­ли го­то­вы на все, лишь бы по­пасть на пе­ре­да­чу сте­ре­офиль­мов "Тем­но­го Пла­ме­ни". Ес­тес­т­вен­но, что зем­ля­не на­хо­ди­лись в пос­то­ян­ной тре­во­ге за сво­их зри­те­лей. Де­тек­тор би­ото­ков для рас­поз­на­ва­ния лю­дей, уже наз­ван­ный Соль Са­ином ДПА, или дис­сек­то­ром пси­хо­сущ­нос­ти, еще не уда­лось до­вес­ти до ра­бо­чей го­тов­нос­ти. Еще мог­ли быть ошиб­ки в слу­чае ис­кус­ной мас­ки­ров­ки. Положение спас­ла Нея Хол­ли, по­мо­гав­шая Соль Са­ину в кон­с­т­ру­иро­ва­нии ДПА. Она за­ме­ти­ла уве­ли­че­ние зуб­ца К в би­ото­ках всех ис­к­рен­не и от­к­ры­то жаж­дав­ших ин­фор­ма­ции тор­ман­си­ан. Вся­кое сом­не­ние, не­до­ве­рие или скры­тая силь­ная эмо­ция вы­зы­ва­ли не­из­беж­но и неп­ре­мен­но спад зуб­цов К. В про­хо­де меж­ду дву­мя де­ревь­ями ус­т­ро­или до­пол­ни­тель­ное по­ле, про­пус­ка­ющее толь­ко лю­дей с оп­ре­де­лен­ным уров­нем воз­буж­де­ния зуб­цов К и от­б­ра­сы­ва­ющее всех дру­гих. Так тор­ман­си­ане по­лу­чи­ли до­пол­ни­тель­ную га­ран­тию бе­зо­пас­нос­ти. За три не­де­ли Ол­ла Дез ус­т­ро­ила во­сем­над­цать де­мон­с­т­ра­ций для нес­коль­ких ты­сяч оби­та­те­лей Ян-Ях. В од­ну из пос­лед­них де­мон­с­т­ра­ций уче­ный-тор­ман­си­анин с ти­ту­лом "поз­нав­ше­го змея" и не­ве­ро­ят­ным для язы­ка зем­лян име­нем Чад­мо Сон­те Таз­тот усом­нил­ся в воз­мож­нос­ти об­ще­го про­ис­хож­де­ния че­ло­ве­чес­т­ва обе­их пла­нет.

- Человек Ян-Ях плох в са­мой сво­ей сущ­нос­ти, – за­явил уче­ный. – Она унас­ле­до­ва­на от пред­ков, уби­вав­ших, рев­но­вав­ших, хит­рив­ших и тем обес­пе­чив­ших се­бе вы­жи­ва­ние; от­то­го все уси­лия луч­ших лю­дей раз­би­лись о сте­ну ду­шев­ной ди­кос­ти, стра­ха и не­до­ве­рия. Ес­ли че­ло­ве­чес­т­во Зем­ли под­ня­лось на та­кую вы­со­ту, то, оче­вид­но, оно дру­го­го про­ис­хож­де­ния, с бо­лее бла­го­род­ны­ми ду­шев­ны­ми за­дат­ка­ми.

Олла Дез по­ду­ма­ла, по­со­ве­ща­лась с Риф­том и Са­ином и дос­та­ла "звез­доч­ки" с филь­ма­ми о прош­лом. Не до­ку­мен­таль­ные за­пи­си, а ско­рее эк­с­кур­сы в раз­ные ис­то­ри­чес­кие пе­ри­оды, вос­ста­нов­лен­ные по ар­хи­вам, ме­му­арам и му­зей­ным кол­лек­ци­ям. Пораженные до не­мо­ты тор­ман­си­ане уви­де­ли чу­до­вищ­ные бед­с­т­вия, глу­хую и скуч­ную жизнь пе­ре­на­се­лен­ных го­ро­дов, об­щес­т­вен­ные "дис­кус­сии", где сло­ва пре­дос­те­ре­же­ния и муд­рос­ти то­ну­ли в ре­ве оду­ра­чен­ных толп. Пе­ред ве­ли­ки­ми дос­ти­же­ни­ями на­уки и ис­кус­ства, ума и во­об­ра­же­ния сред­ний че­ло­век в те вре­ме­на ос­т­ро чув­с­т­во­вал свою не­пол­но­цен­ность. Пси­хо­ло­ги­чес­кие ком­п­лек­сы уни­жен­нос­ти и не­ве­рия в се­бя по­рож­да­ли аг­рес­сив­ное стрем­ле­ние вы­де­лить­ся лю­бой це­ной. Психологи Зем­ли пред­с­ка­за­ли не­из­беж­ность по­яв­ле­ния на­ду­ман­ных, не­ле­пых, из­ло­ман­ных форм ис­кус­ства со всей гам­мой пе­ре­хо­дов от аб­с­т­рак­т­ных по­пы­ток не­ода­рен­ных лю­дей вы­ра­зить не­вы­ра­зи­мое до пси­хо­па­ти­чес­ко­го дроб­ле­ния об­ра­зов в изоб­ра­же­ни­ях и сло­во­по­то­ках ли­те­ра­тур­ных про­из­ве­де­ний. Че­ло­век, в мас­се сво­ей не­вос­пи­тан­ный, не­дис­цип­ли­ни­ро­ван­ный, не зна­ющий пу­тей к са­мо­усо­вер­шен­с­т­во­ва­нию, ста­рал­ся уй­ти от не­по­нят­ных проб­лем об­щес­т­ва и лич­ной жиз­ни. От­сю­да ста­ли не­из­беж­ны нар­ко­ти­ки, из ко­то­рых на­ибо­лее рас­п­рос­т­ра­нен был ал­ко­голь, гро­хо­чу­щая му­зы­ка, пус­тые, шум­ные иг­ры и мас­со­вые зре­ли­ща, нес­кон­ча­емое при­об­ре­те­ние де­ше­вых ве­щей. Раз­м­но­же­ние на Зем­ле в эпо­ху ЭРМ ни­чем не ог­ра­ни­чи­ва­лось во имя кон­ку­рен­ции на­ро­дов, во­ен­но­го пре­об­ла­да­ния од­ной на­ции над дру­гой, в то вре­мя как на Тор­ман­се, где уже не бы­ло во­ен­ных кон­ф­лик­тов, де­то­рож­де­ние не ре­гу­ли­ро­ва­лось в иных це­лях – для от­бо­ра тех пя­ти про­цен­тов спо­соб­ных к уче­нию лю­дей, без ко­то­рых ос­та­но­ви­лась бы ма­ши­на ци­ви­ли­за­ции. Некоторые уче­ные Зем­ли в от­ча­янии от наз­ре­ва­ющей опас­нос­ти все убыс­т­ря­юще­го­ся урод­ли­во­го ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го раз­ви­тия при­зы­ва­ли к то­му, что­бы бро­сить все уси­лия на тех­но­ло­гию ис­кус­ствен­ной пи­щи и син­те­ти­чес­ких то­ва­ров, по­ла­гая, что все бе­ды про­ис­хо­дят от не­дос­тат­ка ма­те­ри­аль­ных благ. Они свя­зы­ва­ли с этим гло­баль­ное ра­зо­ре­ние Зем­ли, на­по­ми­ная, что че­ло­век из­на­чаль­но был охот­ни­ком и со­би­ра­те­лем, а не зем­ле­дель­цем. "Для на­ших прав­ну­ков, – пи­сал один уче­ный, – на­ши те­пе­реш­ние за­бо­ты и опа­се­ния по­ка­жут­ся сквер­ным сном не­ве­жес­т­вен­но­го ума. Мы дол­ж­ны пе­ре­от­к­рыть за­бы­тые ка­чес­т­ва в нас са­мих и рес­тав­ри­ро­вать до ее ис­тин­ной кра­со­ты на­шу Го­лу­бую Пла­не­ту". Во вся­ком слу­чае, са­мые пла­мен­ные эс­ка­пис­тыnote 1 на­ча­ли трез­веть, ког­да зем­ля­не про­из­ве­ли пер­вые ко­лос­саль­ные зат­ра­ты на вы­ход в кос­мос, и по­ня­ли ве­ли­чай­шие труд­нос­ти вне­зем­ных по­ле­тов, слож­ность ос­во­ения меж­з­вез­д­ных прос­т­ранств и мер­т­вых пла­нет Сол­неч­ной сис­те­мы. Тог­да сно­ва об­ра­ти­лись к Зем­ле, со­об­ра­зив, что она еще дол­гое вре­мя дол­ж­на слу­жить до­мом зем­но­го че­ло­ве­чес­т­ва, спох­ва­ти­лись и ус­пе­ли спас­ти ее от раз­ру­ше­ния.

- Великая Змея! – вос­к­лик­нул Чад­мо Сон­те Таз­тот. – Это так по­хо­же на нас, но как вы спра­ви­лись с этим?

- Трудным и слож­ным пу­тем, – от­ве­тил Соль Са­ин, – оси­лить ко­то­рый мог лишь кол­лек­тив­ный ра­зум пла­не­ты. Не ор­га­ни­зо­ван­ное свы­ше мне­ние не­ос­ве­дом­лен­ной тол­пы, а об­ду­мы­ва­ние со­об­ща и приз­на­ние пра­во­ты на ос­но­ве по­ни­ма­ния и прав­ди­вой ин­фор­ма­ции. При ве­ли­ком мно­жес­т­ве лю­дей на Зем­ле все это ста­ло воз­мож­ным лишь пос­ле изоб­ре­те­ния ком­пь­юте­ров – счет­ных ма­шин. С по­мощью этих же ма­шин мы осу­щес­т­ви­ли тща­тель­ную сор­ти­ров­ку лю­дей. Под­лин­ная борь­ба за здо­ровье по­том­с­т­ва и чис­то­ту вос­п­ри­ятия на­ча­лась, ког­да мы пос­та­ви­ли учи­те­лей и вра­чей вы­ше всех дру­гих про­фес­сий на Зем­ле. Вве­ли ди­алек­ти­чес­кое вос­пи­та­ние. С од­ной сто­ро­ны, стро­го дис­цип­ли­ни­ро­ван­ное, кол­лек­тив­ное, с дру­гой – мяг­ко ин­ди­ви­ду­аль­ное. Лю­ди по­ня­ли, что нель­зя ни на сту­пень­ку спус­кать­ся с уже дос­тиг­ну­то­го уров­ня вос­пи­та­ния, зна­ния, здо­ровья, что бы ни слу­чи­лось. Толь­ко вверх, даль­ше, впе­ред, це­ной да­же серь­ез­ных ма­те­ри­аль­ных ог­ра­ни­че­ний.

- Но ведь на Ян-Ях то­же есть счет­ные ма­ши­ны, и дос­та­точ­но дав­но! Мы на­зы­ва­ем их "коль­ца­ми дра­ко­на", – не ус­по­ка­ивал­ся "поз­нав­ший змея".

- Кажется, я до­га­дал­ся, в чем де­ло! – вос­к­лик­нул Соль Са­ин. – На Зем­ле у нас бы­ло ве­ли­кое мно­жес­т­во на­ро­дов, нес­коль­ко боль­ших куль­тур, раз­ные со­ци­аль­ные сис­те­мы. Во вза­имоп­ро­ник­но­ве­нии или в пря­мой борь­бе они за­дер­жа­ли об­ра­зо­ва­ние мо­но­куль­ту­ры и ми­ро­во­го го­су­дар­с­т­ва до тех пор, по­ка не под­ня­лось об­щес­т­вен­ное соз­на­ние и тех­ни­ка не обес­пе­чи­ла об­щес­т­во не­об­хо­ди­мой для под­лин­ной ком­му­нис­ти­чес­кой спра­вед­ли­вос­ти и кол­лек­тив­нос­ти ап­па­ра­ту­рой. Кро­ме то­го, уг­ро­за все­унич­то­жа­ющей вой­ны зас­та­ви­ла го­су­дар­с­т­ва серь­ез­нее от­но­сить­ся друг к дру­гу в ми­ро­вой по­ли­ти­ке, так на­зы­ва­лась тог­да на­ци­ональ­ная кон­ку­рен­ция меж­ду на­ро­да­ми.

- А у нас на пла­не­те Ян-Ях, на­се­лен­ной од­ним, по су­щес­т­ву, на­ро­дом, при мо­но­куль­ту­ре раз­ви­тие ока­за­лось од­но­ли­ней­ным.

- И вы не ус­пе­ли опом­нить­ся, как на всей пла­не­те во­ца­ри­лась оли­гар­хи­чес­кая сис­те­ма го­су­дар­с­т­вен­но­го ка­пи­та­лиз­ма! – вос­к­лик­ну­ла Мен­та Кор, и край­нее воз­буж­де­ние тор­ман­си­ан по­ка­за­ло пра­виль­ность ее ут­вер­ж­де­ния.

- Я ви­дел­ся с друзь­ями. Они зас­та­ви­ли ме­ня ид­ти к вам. Пос­ле прос­мот­ра филь­мов о ва­шей… и на­шей, – поп­ра­вил­ся он, – ис­то­рии все ду­ма­ют толь­ко о том, как сде­лать жизнь по­хо­жей на зем­ную. Преж­де чем вы уй­де­те от нас на да­ле­кую Зем­лю, вы дол­ж­ны ос­та­вить нам ору­жие.

- Оружие без зна­ния при­не­сет толь­ко вред. Не имея яс­ной, обос­но­ван­ной и про­ве­рен­ной це­ли, вы соз­да­ди­те лишь вре­мен­ную анар­хию, пос­ле ко­то­рой всег­да вод­во­ря­ет­ся еще худ­шая ти­ра­ния.

- Что же де­лать?

- По ди­алек­ти­чес­ким за­ко­нам обо­рот­ной сто­ро­ны же­лез­ная кре­пость оли­гар­хи­чес­ко­го ре­жи­ма од­нов­ре­мен­но очень хруп­ка. На­до изу­чить ее уз­ло­вые креп­ле­ния, что­бы сис­те­ма­ти­чес­ки уда­рять по ним, и все зда­ние рас­сып­лет­ся, нес­мот­ря на ка­жу­щу­юся мо­но­лит­ность, по­то­му что оно дер­жит­ся лишь на стра­хе – сни­зу до­вер­ху. Сле­до­ва­тель­но, вам на­до нем­но­го лю­дей, му­жес­т­вен­ных, сме­лых, ум­ных, что­бы раз­ва­лить оли­гар­хию, и очень мно­го прос­то хо­ро­ших лю­дей, что­бы пос­т­ро­ить нас­то­ящее об­щес­т­во.

- И по­это­му вы так нас­та­ива­ете на под­го­тов­ке на­ро­да? – спро­сил Та­эль.

- Диалектический па­ра­докс зак­лю­ча­ет­ся в том, что для пос­т­ро­ения ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва не­об­хо­ди­мо раз­ви­тие ин­ди­ви­ду­аль­нос­ти, но не ин­ди­ви­ду­ализ­ма каж­до­го че­ло­ве­ка. Пусть бу­дет мес­то для ду­хов­ных кон­ф­лик­тов, не­удов­лет­во­рен­нос­ти, же­ла­ния улуч­шить мир. Меж­ду "я" и об­щес­т­вом дол­ж­на ос­та­вать­ся грань. Ес­ли она сот­рет­ся, то по­лу­чит­ся тол­па, адап­ти­ро­ван­ная мас­са, от­с­та­ющая от прог­рес­са тем силь­нее, чем боль­ше ее адап­та­ция. Пом­ни­те всег­да, что нас­то­яще­го, по су­щес­т­ву, нет, есть толь­ко про­цесс пе­ре­хо­да бу­ду­ще­го в прош­лое. Про­цесс этот нель­зя за­дер­жи­вать, тем бо­лее ос­та­нав­ли­вать. А ва­ша оли­гар­хия за­тор­мо­зи­ла раз­ви­тие об­щес­т­ва Ян-Ях на его не­из­беж­ном пу­ти к ком­му­низ­му, и глав­ным об­ра­зом по­то­му, что вы по­мо­га­ли ей ук­реп­лять свое гос­под­с­т­во. Ва­ши уче­ные не дол­ж­ны ста­но­вить­ся убий­ца­ми, нес­мот­ря на по­чес­ти, при­ви­ле­гии, под­куп. Пом­ни­те, что ва­ша об­щес­т­вен­ная сис­те­ма ос­но­ва­на на по­дав­ле­нии и тер­ро­ре. Вся­кое усо­вер­шен­с­т­во­ва­ние этих ме­то­дов не­ми­ну­емо обер­нет­ся про­тив вас са­мих.

Ведь бе­да в том, что "кжи" на­зы­ва­ют вас убий­ца­ми, и они пра­вы, хо­тя раз­жи­га­ние вза­им­ных обид – ис­пы­тан­ный при­ем оли­гар­хов.

- Вы не зна­ете, как глу­бо­ко заш­ло раз­в­ра­ще­ние лю­дей, – уп­ря­мо ска­зал Та­эль. – Я имею в ви­ду де­ма­го­гию, буд­то бы все лю­ди оди­на­ко­вы, и толь­ко сто­ит их со­от­вет­с­т­вен­но об­ра­бо­тать, вос­пи­тать (то­же оди­на­ко­во), как мы по­лу­чим един­с­т­во мыш­ле­ния и спо­соб­нос­тей. На са­мом де­ле по­лу­чи­лось об­рат­ное: фак­ти­чес­кое не­ра­вен­с­т­во по­ро­ди­ло мо­ре пер­со­наль­ной за­вис­ти, за­висть по­ро­ди­ла ком­п­лекс уни­жен­нос­ти, в ко­то­ром по­те­ря­лось клас­со­вое соз­на­ние, цель и смысл борь­бы про­тив сис­те­мы. "Кжи" про­тив нас, мы про­тив них, а сис­те­ма ве­ка­ми ос­та­ет­ся неп­ри­кос­но­вен­ной. Все­об­щее от­рав­ле­ние не­на­вис­тью и глу­бо­ким не­по­ни­ма­ни­ем.

- Таэль, вы ли это? На­чи­на­ете ус­та­вать? А при­мер Зем­ли? Ведь толь­ко серь­ез­ные и дли­тель­ные уси­лия прев­ра­тят без­вы­ход­ные кру­ги ин­фер­но в раз­во­ра­чи­ва­ющу­юся бес­ко­неч­ную спи­раль. Вот мы и приш­ли к то­му, с че­го на­ча­ли.

- Нет, не к то­му же. Вы сог­ла­си­лись с "кжи" в об­ви­не­нии нас?

- Да, Та­эль. В ка­пи­та­лис­ти­чес­кой оли­гар­хии чем вы­ше тот или иной класс, груп­па или прос­лой­ка сто­ит на лес­т­ни­це об­щес­т­вен­ной иерар­хии, тем боль­ше в ней убийц, пря­мых и кос­вен­ных, по­тен­ци­аль­ных и ре­аль­ных. Убий­цы бы­ва­ют раз­но­го пла­на – соз­на­тель­ные и бес­соз­на­тель­ные. Од­ни пос­ту­па­ют так из прис­лу­жи­ва­ния вла­ды­кам, дру­гие от не­ве­жес­т­ва, ког­да пост ре­ша­юще­го зна­че­ния за­ни­ма­ет не­об­ра­зо­ван­ный, тем­ный че­ло­век. "Джи", хо­тя сре­ди них не­ма­ло тем­ных и не­ве­жес­т­вен­ных лю­дей, в боль­шин­с­т­ве зна­ющие и во­об­ще ин­тел­ли­ген­т­ны. Ста­но­вясь убий­ца­ми, они ви­но­ва­ты вдвой­не. Ви­ды убий­с­т­ва мно­го­об­раз­ны. Уби­ва­ют не­со­от­вет­с­т­ви­ем вы­пол­ня­емой ра­бо­ты и ус­ло­вий, в ко­то­рых она про­во­дит­ся. От­рав­ля­ют от­хо­да­ми про­из­водств и мо­ющи­ми хи­ми­ка­та­ми ре­ки и поч­вен­ные во­ды; не­со­вер­шен­ны­ми, ско­рос­пе­лы­ми ле­кар­с­т­ва­ми; ин­сек­ти­ци­да­ми; фаль­си­фи­ци­ро­ван­ной уде­шев­лен­ной пи­щей. Уби­ва­ют раз­ру­ше­ни­ем при­ро­ды, без ко­то­рой не мо­жет жить че­ло­век, уби­ва­ют пос­т­рой­ка­ми го­ро­дов и за­во­дов в мес­тах, вред­ных для жилья, в не­под­хо­дя­щем кли­ма­те; шу­мом, ни­кем и ни­чем не ог­ра­ни­чи­ва­емым. Пло­хо обо­ру­до­ван­ны­ми шко­ла­ми и боль­ни­ца­ми, на­ко­нец, не­уме­лым уп­рав­ле­ни­ем, по­рож­да­ющим ве­ли­кое мно­жес­т­во лич­ных нес­час­тий, а те ве­дут к ог­ром­но­му спек­т­ру нер­в­ных бо­лез­ней. И за все от­вет­с­т­вен­ны в пер­вую оче­редь "джи" – уче­ные и тех­но­ло­ги, ибо ко­му, как не им, ис­сле­до­вать при­чи­ны, вы­зы­ва­ющие убий­с­т­вен­ные пос­лед­с­т­вия. А слу­чаи, ког­да "джи" выс­ту­па­ют пря­мы­ми убий­ца­ми, во­ору­жая ох­ран­ные си­лы, пред­наз­на­чен­ные для ис­т­реб­ле­ния ина­ко­мыс­ля­щих? Ког­да раз­ра­ба­ты­ва­ют пыт­ки и пси­хо­ло­ги­чес­кое по­дав­ле­ние, ког­да соз­да­ют ору­дия мас­со­во­го убий­с­т­ва? По за­ко­нам Ве­ли­ко­го Коль­ца эти де­яте­ли под­ле­жат ли­ше­нию воз­мож­нос­ти за­ни­мать­ся на­укой, вплоть до фи­зи­чес­ко­го уда­ле­ния на ди­кие пла­не­ты.

- Удивительная ана­ло­гия с зем­ны­ми мо­ря­ми, – ска­за­ла Ти­ви­са. – Ког­да в Эру Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра ис­т­ре­би­ли ка­ша­ло­тов, раз­м­но­жи­лись боль­шие го­ло­во­но­гие, с ко­то­ры­ми приш­лось вес­ти нас­то­ящую вой­ну. Во­об­ще ис­т­реб­ле­ние лю­бо­го ви­да не­мед­лен­но на­ру­ша­ло мил­ли­оно­лет­нее рав­но­ве­сие при­ро­ды. В си­лу из­би­ра­тель­ной нап­рав­лен­нос­ти вся­ко­го зло­го де­ла, ко­то­рую мы те­перь на­зы­ва­ем Стре­лой Ари­ма­на, унич­то­же­нию под­вер­га­лись жи­вот­ные и рас­те­ния – пре­иму­щес­т­вен­но кра­си­вые, за­мет­ные, ме­нее прис­по­соб­лен­ные к но­вым ус­ло­ви­ям жиз­ни. Ос­та­ва­лись в ос­нов­ном вред­ные ви­ды. Иног­да они раз­м­но­жа­лись фан­тас­ти­чес­ки быс­т­ро и бук­валь­но за­ли­ва­ли вол­на­ми сво­ей би­омас­сы ог­ром­ные прос­т­ран­с­т­ва. За­кон пре­иму­щес­т­вен­но­го вы­жи­ва­ния вре­до­нос­ных форм там, где при­ро­да не­уме­ло ко­вер­ка­лась че­ло­ве­ком, пос­тиг­ли на соб­с­т­вен­ном опы­те и тор­ман­си­ане.

- Ресурсы лю­бой пла­не­ты ог­ра­ни­чен­ны, – от­ве­тил Тор, – ни­че­го нель­зя брать, не от­да­вая. Воз­в­ра­тить взя­тое мож­но пу­тем бла­го­ус­т­рой­с­т­ва пла­не­ты. Ина­че, как слу­ча­лось и у нас на Зем­ле, не­из­беж­но сок­ру­ше­ние ус­то­яв­ших­ся форм жиз­ни, ис­то­ще­ние на­коп­лен­ных за мил­ли­оны ве­ков энер­ге­ти­чес­ких ре­сур­сов, что об­ре­ка­ет на ни­ще­ту и убо­жес­т­во гря­ду­щие по­ко­ле­ния. А мы сей­час на пла­не­те, ко­то­рую раз­г­ра­би­ли не толь­ко вой­ны, но и бе­зум­ное кро­личье раз­м­но­же­ние. В от­но­ше­нии эк­с­п­лу­ата­ции бо­гатств при­ро­ды они счи­та­ли толь­ко до­хо­ды, не ду­мая об убыт­ках так­же и в че­ло­ве­чес­ких ре­сур­сах.

Природа вы­хо­дит из сво­их ту­пи­ков са­мы­ми без­жа­лос­т­ны­ми пу­тя­ми.

- О ка­ком ра­вен­с­т­ве вы го­во­ри­те?

- Единственном! Ра­вен­с­т­ве оди­на­ко­вых воз­мож­нос­тей.

- Равенство не­воз­мож­но. Лю­ди так раз­лич­ны, сле­до­ва­тель­но, не рав­ны и их воз­мож­нос­ти.

- При ве­ли­ком раз­но­об­ра­зии лю­дей есть ра­вен­с­т­во от­да­чи.

- Выдумка! Ког­да ог­ра­ни­чен­ные ре­сур­сы пла­не­ты ис­то­ще­ны до пре­де­ла, да­ле­ко не каж­дый че­ло­век дос­то­ин жить. Лю­дям там мно­го на­до, а ес­ли они без спо­соб­нос­тей, то чем они луч­ше чер­вей?

- Вы счи­та­ете дос­той­ны­ми толь­ко тех, у ко­го вы­да­ющи­еся спо­соб­нос­ти? А ведь есть прос­то хо­ро­шие, доб­рые, за­бот­ли­вые ра­бот­ни­ки!

Большинство лю­дей Зем­ли в Эпо­ху Встре­тив­ших­ся Рук об­ла­да­ли спо­соб­нос­тью пред­ви­де­ния со­бы­тий. Ког­да-то лю­ди не по­ни­ма­ли, что тон­кое ощу­ще­ние вза­имос­вя­зи про­ис­хо­дя­ще­го и воз­мож­ность заг­ля­нуть в бу­ду­щее не пред­с­тав­ля­ет со­бою ни­че­го свер­хъ­ес­тес­т­вен­но­го и в об­щем по­доб­но ма­те­ма­ти­чес­ко­му рас­че­ту. По­ка не бы­ло те­ории пред­ви­де­ния, со­бы­тия мог­ли пред­ви­деть толь­ко лю­ди, осо­бо ода­рен­ные чув­с­т­вом свя­зи и про­тя­жен­нос­ти яв­ле­ний во вре­ме­ни. Счи­та­лось, что они об­ла­да­ют осо­бым да­ром яс­но­ви­де­ния. Теперь пси­хи­чес­кая тре­ни­ров­ка поз­во­ля­ла каж­до­му вла­деть этим "да­ром", ес­тес­т­вен­но при раз­ной сте­пе­ни спо­соб­нос­тей. Жен­щи­ны из­д­рев­ле в этом бы­ли спо­соб­нее муж­чин.
Люди Эры Встре­тив­ших­ся Рук не стра­ши­лись смер­ти и стой­ко встре­ча­ли не­из­беж­ные слу­чай­нос­ти жиз­ни, пол­ной ак­тив­но­го тру­да, пу­те­шес­т­вий, ос­т­рых и сме­лых раз­в­ле­че­ний. Но бес­смыс­лен­ная ги­бель трех дру­зей на жес­то­кой пла­не­те пе­ре­но­си­лась тя­же­лее, чем ес­ли бы это слу­чи­лось на ро­ди­не.
Когда жен­щи­нам Тор­ман­са три ве­ка на­зад пред­ло­жи­ли ог­ра­ни­чить де­то­рож­де­ние, они рас­це­ни­ли это как по­ся­га­тель­с­т­во на свя­щен­ней­шие пра­ва че­ло­ве­ка. Ка­кие пра­ва? Не пра­ва, а обыч­ные ин­с­тин­к­ты, свой­с­т­вен­ные всем жи­вот­ным, ин­с­тин­к­ты, иду­щие враз­рез с нуж­да­ми об­щес­т­ва. И до сих пор здесь не мо­гут по­нять, что сво­бо­да мо­жет быть лишь от ве­ли­ко­го по­ни­ма­ния и от­вет­с­т­вен­нос­ти. Ни­ка­кой дру­гой сво­бо­ды во всей все­лен­ной нет. Тор­ман­си­анам вов­се не важ­но знать, что их де­ти бу­дут здо­ро­вы, ум­ны, силь­ны, что их ждет дос­той­ная жизнь. Они под­чи­ня­ют­ся ми­нут­но­му же­ла­нию, вов­се не ду­мая о пос­лед­с­т­ви­ях, о том, что они бро­са­ют в ни­щий, не­ус­т­ро­ен­ный мир но­вую жизнь, от­да­вая ее в раб­с­т­во, об­ре­кая на без­в­ре­мен­ную смерть. Не­уже­ли мож­но ожи­дать, что ре­бе­нок ро­дит­ся ве­ли­ким че­ло­ве­ком, зная, что та­кая ве­ро­ят­ность нич­тож­но ма­ла? Раз­ве мож­но так лег­ко­мыс­лен­но от­но­сить­ся к са­мо­му важ­но­му, са­мо­му свя­то­му? Родис по­це­ло­ва­ла Эви­зу.

- Серьезные воп­ро­сы, Эви­за, воз­ни­ка­ли и у нас до­ма. В кри­ти­чес­кую эпо­ху Эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра, при на­чи­нав­шем­ся кру­ше­нии ка­пи­та­лис­ти­чес­кой ев­ро­пей­с­кой ци­ви­ли­за­ции, ан­т­ро­по­ло­ги об­ра­ти­ли вни­ма­ние на ин­дей­цев хо­пи, оби­тав­ших в пус­ты­не, на юго-за­па­де Се­вер­ной Аме­ри­ки. Они жи­ли в ус­ло­ви­ях, го­раз­до худ­ших, чем на Тор­ман­се, и тем не ме­нее соз­да­ли осо­бое об­щес­т­во, по мно­гим приз­на­кам близ­кое к ком­му­нис­ти­чес­ко­му, толь­ко на низ­ком ма­те­ри­аль­ном уров­не. Уче­ным ЭРМ хо­пи ка­за­лись при­ме­ром и на­деж­дой: сво­бод­ные жен­щи­ны, кол­лек­тив­ная за­бо­та о де­тях, вос­пи­та­ние са­мос­то­ятель­ной тру­до­вой де­ятель­нос­тью с са­мо­го ран­не­го дет­с­т­ва при­ве­ли хо­пи к вы­со­кой ин­тел­ли­ген­т­нос­ти и пси­хи­чес­кой си­ле. К удив­ле­нию и сму­ще­нию уче­ных-ев­ро­пей­цев, пос­ле пят­над­ца­ти ве­ков оби­та­ния в ус­ло­ви­ях труд­ных и су­ро­вых спо­соб­нос­ти у де­тей хо­пи ока­за­лись вы­ше, чем у ода­рен­ных бе­лых де­тей. По­ра­жа­ли их вы­со­кая ин­тел­ли­ген­т­ность, наб­лю­да­тель­ность, слож­ное и от­в­ле­чен­ное мыш­ле­ние. Ес­тес­т­вен­но, из них вы­рас­та­ли лю­ди, по­хо­жие на сов­ре­мен­ных зем­лян, серь­ез­ные, вдум­чи­вые и очень ак­тив­ные, ру­ко­вод­с­т­во­вав­ши­еся не внеш­ни­ми соб­лаз­на­ми и при­ка­за­ми, а внут­рен­ним соз­на­ни­ем не­об­хо­ди­мос­ти. Фи­зи­чес­ки хо­пи так­же бы­ли со­вер­шен­нее ок­ру­жа­ющих на­ро­дов.

- А что де­лать с без­на­деж­но ис­пор­чен­ной пси­хо­ло­ги­ей? – спро­си­ла Эви­за.

- Вы пов­то­ря­ете ошиб­ку пси­хо­ло­гов ЭРМ, в том чис­ле и зна­ме­ни­то­го тог­да Фрей­да. Они при­ни­ма­ли ди­на­ми­ку пси­хи­чес­ких про­цес­сов за ста­ти­ку, счи­тая пос­то­ян­ны­ми, раз нав­сег­да "отли­ты­ми" осо­бые сущ­нос­ти вро­де "ли­би­до" или "мен­таль­нос­ти". На са­мом де­ле ре­аль­но су­щес­т­ву­ют лишь им­пуль­с­ные вспыш­ки, ко­то­рые лег­ко ко­ор­ди­ни­ро­вать вос­пи­та­ни­ем и уп­раж­не­ни­ем. Ког­да по­ня­ли эту прос­тую вещь, на­чал­ся по­во­рот от пси­хо­ло­гии соб­с­т­вен­ни­ка и эго­ис­та ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва к ком­му­нис­ти­чес­ко­му соз­на­нию. Не­ожи­дан­но ока­за­лось, что вы­со­кий уро­вень вос­пи­та­ния тво­рит чу­де­са в ду­шах лю­дей и в ус­т­рой­с­т­ве об­щес­т­ва. Пош­ла триг­гер­ная ре­ак­ция – ла­ви­на доб­ра, люб­ви, са­мо­дис­цип­ли­ны и за­бо­ты, сра­зу же под­няв­шая и про­из­во­ди­тель­ные си­лы. Лю­ди мог­ли бы пред­ви­деть свой взлет, ес­ли бы вду­ма­лись, как силь­ны не­пе­ре­да­ва­емо прек­рас­ные пред­чув­с­т­вия юнос­ти – до­ка­за­тель­с­т­во врож­ден­ной кра­со­ты чувств, – ко­то­рую мы но­сим в се­бе, очень ма­ло ре­али­зуя ее в преж­ние эпо­хи.

- Но ведь здесь от­сут­с­т­ву­ет ве­ра в лю­дей, в луч­шее бу­ду­щее? – всту­пил­ся за Эви­зу ас­т­ро­на­ви­га­тор.

- Вот по­то­му тор­ман­си­ане и приш­ли к мис­ти­циз­му, – ска­за­ла Ро­дис. – Ког­да че­ло­ве­ку нет опо­ры в об­щес­т­ве, ког­да его не ох­ра­ня­ют, а толь­ко уг­ро­жа­ют ему и он не мо­жет по­ло­жить­ся на за­кон и спра­вед­ли­вость, он соз­ре­ва­ет для ве­ры в свер­хъ­ес­тес­т­вен­ное – пос­лед­нее его при­бе­жи­ще. В кон­це Эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра мис­ти­ка уси­ли­лась и в ти­ра­ни­ях гос­ка­пи­та­лиз­ма и в стра­нах лже­со­ци­ализ­ма. Ли­шен­ные об­ра­зо­ва­ния, не­ве­жес­т­вен­ные мас­сы по­те­ря­ли ве­ру во все­мо­гу­щих дик­та­то­ров и бро­си­лись к сек­тан­т­с­т­ву и мис­ти­циз­му. Но­вый по­во­рот ис­то­ри­чес­кой спи­ра­ли вер­нул боль­шин­с­т­во че­ло­ве­чес­т­ва к ате­из­му поз­на­ния. Ес­ли про­вес­ти ана­ло­гию, то сей­час са­мый вы­год­ный мо­мент, что­бы в на­ро­де Тор­ман­са по­се­ли­лась но­вая, нас­то­ящая ве­ра в че­ло­ве­ка.

- Ваша об­щес­т­вен­ная сис­те­ма не обес­пе­чи­ва­ет при­ход к влас­ти ум­ных и по­ря­доч­ных лю­дей, в этом ее ос­нов­ная бе­да. Бо­лее то­го, по за­ко­ну, от­к­ры­то­му еще в Эру Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра Пи­те­ром, в этой сис­те­ме есть тен­ден­ция к уве­ли­че­нию не­ком­пе­тен­т­нос­ти пра­вя­щих кру­гов.

Фай Ро­дис ду­ма­ла, что при­ро­да, нес­мот­ря на не­от­с­туп­ную жес­то­кость про­цес­са эво­лю­ции, все же ока­зы­ва­ет­ся бо­лее гу­ман­ной, чем че­ло­век. Че­ло­век, изоб­рет­ший тон­кие, глу­бо­ко про­ни­ка­ющие внутрь ору­дия – стре­лы, копья, пу­ли, – рез­ко уве­ли­чил ин­фер­но му­че­ний на Зем­ле, от­б­ро­сив бо­евую так­ти­ку хищ­но­го зве­ря, ос­но­ван­ную на шо­ке пер­во­го уда­ра, раз­ры­ве боль­ших со­су­дов и без­бо­лез­нен­ной смер­ти от по­те­ри кро­ви. Жер­т­вы че­ло­ве­ка ста­ли по­ги­бать в ужас­ных му­че­ни­ях от глу­бо­ких внут­рен­них вос­па­ле­ний. А ког­да пси­хи­чес­ки не­пол­но­цен­ные до­ка­ти­лись до са­диз­ма, они соз­да­ли ад­с­кую тех­ни­ку му­че­ний, не­мед­лен­но ис­поль­зо­ван­ную в по­ли­ти­чес­ких и во­ен­ных це­лях.
Фай Ро­дис улег­лась на ди­ва­не, по­ло­жив под­бо­ро­док на скре­щен­ные ру­ки. Она раз­ду­мы­ва­ла о сво­ей двой­с­т­вен­ной ро­ли на пла­не­те Ян-Ях. Ум­ный вла­ды­ка, сде­лав ее нег­лас­ной плен­ни­цей сво­его двор­ца, изо­ли­ро­вал от лю­дей Ян-Ях. И в то же вре­мя не­воль­но дал ей воз­мож­ность про­ник­нуть в са­мое су­щес­т­во влас­ти над пла­не­той, изу­чить оли­гар­хи­чес­кую сис­те­му, по­нять ко­то­рую че­ло­ве­ку выс­ше­го, ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва бы­ло бы чрез­вы­чай­но труд­но. Ос­но­ва оли­гар­хии, ка­за­лось, бы­ла пре­дель­но прос­та и прак­ти­ко­ва­лась из­д­рев­ле на Зем­ле, при­ни­мая раз­лич­ные фор­мы – от ти­ра­ни­чес­ких дик­та­тур в Ас­си­рии, Ри­ме, Мон­го­лии, Сред­ней Азии до са­мых пос­лед­них ви­дов на­ци­она­лиз­ма на ка­пи­та­лис­ти­чес­ком За­па­де, не­из­беж­но вед­ших к фа­шиз­му. Когда объ­яв­ля­ют се­бя един­с­т­вен­но – и во всех слу­ча­ях – пра­вым, это ав­то­ма­ти­чес­ки вле­чет за со­бой ис­т­реб­ле­ние всех от­к­ры­то ина­ко­мыс­ля­щих, то есть на­ибо­лее ин­тел­ли­ген­т­ной час­ти на­ро­да. Что­бы вос­п­ре­пят­с­т­во­вать воз­рож­де­нию воль­нос­ти, оли­гар­хи ста­ви­ли за­да­чей сло­мить во­лю сво­их под­дан­ных, ис­ка­ле­чить их пси­хи­чес­ки. И к осу­щес­т­в­ле­нию этой за­да­чи пов­се­мес­т­но пы­та­лись прив­лечь уче­ных. К ве­ли­ко­му счас­тью, дег­ра­да­ция би­оло­ги­чес­ких на­ук на Тор­ман­се не поз­во­ли­ла та­ко­го ро­да "уче­ным" до­бить­ся серь­ез­ных ус­пе­хов в тех зло­ве­щих от­рас­лях би­оло­гии, ко­то­рые в от­дель­ных стра­нах Зем­ли в свое вре­мя ед­ва не при­ве­ли к прев­ра­ще­нию боль­шин­с­т­ва на­ро­да в ту­пых де­ше­вых ро­бо­тов, по­кор­ных ис­пол­ни­те­лей лю­бой во­ли. Здесь, на обед­нев­шей пла­не­те, сред­с­т­ва ду­хов­ной лом­ки бы­ли нес­лож­ны: тер­рор и го­лод плюс пол­ный про­из­вол в об­ра­зо­ва­нии и вос­пи­та­нии. Ду­хов­ные цен­нос­ти зна­ния и ис­кус­ства, ты­ся­че­ле­ти­ями на­коп­лен­ные на­ро­да­ми, изы­ма­лись из об­ра­ще­ния. Вмес­то них вну­ша­ли по­го­ню за мни­мы­ми цен­нос­тя­ми, за ве­ща­ми, ко­то­рые ста­но­ви­лись все ху­же по ме­ре раз­ру­ше­ния эко­но­ми­ки, не­из­беж­но­го при упад­ке мо­раль­но-пси­хи­чес­ко­го ка­чес­т­ва лю­дей. На Зем­ле, при раз­но­об­ра­зии стран и на­ро­дов, оли­гар­хия ни­ког­да не дос­ти­га­ла столь без­раз­дель­ной влас­ти, как на Тор­ман­се. В лю­бой мо­мент в лю­бом мес­те пла­не­ты вла­ды­ки мог­ли сде­лать все, что угод­но, бро­сив лишь нес­коль­ко слов. Разъ­яс­не­ние не­об­хо­ди­мос­ти или объ­яс­не­ние слу­чив­ше­го­ся пре­дос­тав­ля­лось уче­ным слу­гам. Эта аб­со­лют­ная власть не­ред­ко по­па­да­ла в ру­ки пси­хи­чес­ки не­нор­маль­ных лю­дей. В свое вре­мя на Зем­ле имен­но па­ра­но­ики с их бе­ше­ной энер­ги­ей и фа­на­тич­ной убеж­ден­нос­тью в сво­ей пра­во­те ста­но­ви­лись по­ли­ти­чес­ки­ми или ре­ли­ги­оз­ны­ми вож­дя­ми. В ре­зуль­та­те в сре­де фи­зи­чес­ки бо­лее сла­бых рез­ко уве­ли­чи­ва­лось чис­ло лю­дей с ма­ни­акаль­но-деп­рес­сив­ной пси­хи­кой, ос­но­вой жиз­ни их ста­но­вил­ся страх – страх пе­ред на­ка­за­ни­ем, да­мок­лов меч хро­ни­чес­кой бо­яз­ни – как бы и ка­ким-ли­бо об­ра­зом не оши­бить­ся и не со­вер­шить на­ка­зу­емый прос­ту­пок. На Тор­ман­се вла­ды­ки не бо­ялись соп­ро­тив­ле­ния и, к счас­тью, бы­ли ли­ше­ны па­ра­но­идаль­но­го ком­п­лек­са и ма­нии прес­ле­до­ва­ния, и это об­с­то­ятель­с­т­во, без сом­не­ния, спас­ло жиз­ни мил­ли­онам лю­дей. "О, эти сны о не­бе зо­ло­тис­том, о прис­та­ни кры­ла­тых ко­раб­лей!" – вспом­ни­ла Ро­дис сти­хи древ­не­го по­эта Рос­сии: боль­ше все­го лю­би­ла она рус­скую по­эзию то­го вре­ме­ни за чис­то­ту и вер­ность че­ло­ве­ку. Сны сбы­лись сов­сем не так, как меч­та­лось по­эту. С раз­ви­ти­ем тех­ни­чес­кой ци­ви­ли­за­ции все боль­шее чис­ло лю­дей ис­к­лю­ча­лось из ак­тив­но­го учас­тия в жиз­ни, ибо дей­с­т­во­ва­ло в очень уз­кой сфе­ре сво­ей спе­ци­аль­нос­ти, бо­лее ни­че­го не умея и не зная. До Эры Ра­зоб­щен­но­го Ми­ра сред­ний че­ло­век Зем­ли был до­воль­но раз­нос­то­рон­не раз­ви­той лич­нос­тью – он мог сво­ими ру­ка­ми пос­т­ро­ить жи­ли­ще или ко­рабль, знал, как об­ра­щать­ся с ко­нем и по­воз­кой, и, как пра­ви­ло, всег­да был го­тов с ме­чом в ру­ках сра­жать­ся в ря­дах вой­с­ка. А по­том, ког­да лю­дей ста­ло боль­ше, они сде­ла­лись ни­че­го не зна­ча­щи­ми при­дат­ка­ми уз­ких и мел­ких сво­их про­фес­сий, пас­сив­ны­ми пас­са­жи­ра­ми раз­но­об­раз­ных средств пе­ред­ви­же­ния. Если пред­с­та­вить се­бе че­ло­ве­чес­т­во в ви­де пи­ра­ми­ды, то чем вы­ше она, тем ос­т­рее – и ма­ло­чис­лен­ней – вер­хуш­ка, сос­то­ящая из ак­тив­ной час­ти лю­дей, и ши­ре ос­но­ва­ние. Ес­ли рань­ше от­дель­ная лич­ность бы­ла мно­гог­ран­на и креп­ка, то с рос­том пи­ра­ми­ды, с по­те­рей ин­те­ре­са к жиз­ни она ста­но­ви­лась сла­бее и нес­по­соб­нее. Мно­гие мыс­ли­те­ли ЭРМ счи­та­ли ску­ку, по­те­рю ин­те­ре­са к жиз­ни опас­нее атом­ной вой­ны! Ка­ко­ва бы ни бы­ла эли­та вер­х­них сло­ев, все тя­же­лее ста­но­ви­лось ниж­ним и уг­луб­ля­лось ин­фер­но. При та­кой тен­ден­ции ци­ви­ли­за­ция, вы­рос­шая из тех­нок­ра­ти­чес­ко­го ка­пи­та­лиз­ма, дол­ж­на бы­ла рух­нуть – и рух­ну­ла! Иерар­хи­чес­кая пи­ра­ми­да влас­ти на Тор­ман­се пред­с­тав­ля­лась Ро­дис как сту­пен­ча­тое наг­ро­мож­де­ние рез­ко рас­ши­ря­ющих­ся кни­зу сло­ев. Оно опи­ра­лось на ши­ро­кое "осно­ва­ние" – мил­ли­ард "кжи", не­об­ра­зо­ван­ных, ма­лос­по­соб­ных, удос­то­ен­ных "счас­тья" уме­реть мо­ло­ды­ми. "Наши уче­ные и мой Кин Рух бы­ли со­вер­шен­но пра­вы, – по­ду­ма­ла Ро­дис, – го­во­ря об ум­но­же­нии ин­фер­но, раз нет вы­хо­да для ниж­них сло­ев пи­ра­ми­ды. Она дол­ж­на быть раз­ру­ше­на! Но ведь пи­ра­ми­да – са­мая ус­той­чи­вая из всех пос­т­ро­ек! Ус­т­ра­не­ние вер­хуш­ки ни­че­го не ре­ша­ет: на мес­те уб­ран­ных сей­час же воз­ник­нет но­вая вер­ши­на из ни­же­ле­жа­ще­го слоя. У пи­ра­ми­ды на­до раз­ва­лить ос­но­ва­ние, а для это­го не­об­хо­ди­мо дать нуж­ную ин­фор­ма­цию имен­но "кжи". Родис выз­ва­ла "Тем­ное Пла­мя" – на­до бы­ло по­со­ве­то­вать­ся с Гри­фом. Гриф Рифт воз­ник пе­ред ней в трех, увы, не­пе­ре­хо­ди­мых ша­гах – он был об­ра­до­ван внеп­рог­рам­мной встре­чей. Родис рас­ска­за­ла про пи­ра­ми­ду, и Гриф Рифт за­ду­мал­ся.

- Да, един­с­т­вен­ный вы­ход. Кста­ти, это дав­няя ме­то­ди­ка всех под­лин­ных ре­во­лю­ций. Прис­пе­ет вре­мя, и пи­ра­ми­да рух­нет, но толь­ко ког­да вни­зу на­ко­пят­ся си­лы, спо­соб­ные на ор­га­ни­за­цию ино­го об­щес­т­ва. Пусть пой­мет ваш ин­же­нер, что для это­го ну­жен со­юз "джи" с "кжи". Ина­че Тор­манс не вый­дет из ин­фер­но. Раз­рыв меж­ду "джи" и "кжи" – осе­вой стер­жень оли­гар­хии. Они не мо­гут обой­тись без тех и без дру­гих, но са­ми су­щес­т­ву­ют лишь за счет их ра­зоб­ще­ния. "Кжи" и "джи" оди­на­ко­во бьют­ся в креп­чай­шей клет­ке, соз­дан­ной уси­ли­ями обо­их клас­сов. Чем силь­нее они враж­ду­ют, тем проч­нее и без­вы­ход­нее клет­ка. На­до снаб­жать их не толь­ко ин­фор­ма­ци­ей, но и ору­жи­ем.

- Мы не мо­жем всле­пую раз­да­вать ору­жие, – ска­за­ла Ро­дис, – а все­об­щая ин­фор­ма­ция дей­с­т­ву­ет слиш­ком мед­лен­но! Сей­час глав­ное для них – сред­с­т­ва обо­ро­ны, а не на­па­де­ния, точ­нее, сред­с­т­ва за­щи­ты от дес­по­тиз­ма. Два мощ­ных ин­с­т­ру­мен­та: ДПА – рас­поз­на­ва­тель пси­хо­ло­гии и ИКП – ин­ги­би­тор ко­рот­кой па­мя­ти – за­щи­тят за­рож­да­ющи­еся груп­пы от шпи­онов и да­дут им вы­рас­ти и соз­реть.

- Согласен. Но ин­фор­ма­цию сле­ду­ет рас­п­рос­т­ра­нять ина­че, – ска­зал Рифт. – Мы на­ча­ли на­ив­но и соз­да­ли опас­ную си­ту­ацию. Я со­ве­тую объ­явить вла­ды­кам о прек­ра­ще­нии де­мон­с­т­ра­ции филь­мов. Вы ска­же­те прав­ду, а мы при­го­то­вим мил­ли­он пат­ро­нов, сот­ня ко­то­рых не­за­мет­но умес­тит­ся в лю­бом кар­ма­не. Вмес­то се­ан­са сте­ре­офиль­мов мы ста­нем раз­да­вать пат­ро­ны с ви­де­о­ин­фор­ма­ци­ей на все не­об­хо­ди­мые те­мы. Ви­дев­шие филь­мы под­т­вер­дят, что ин­фор­ма­ция – ре­аль­ная прав­да, отоб­ран­ная для пу­та­ющих­ся во тьме.

- Сегодня я по­ня­ла, что, по­ми­мо ДПА, им нуж­на пси­хо­ло­ги­чес­кая тре­ни­ров­ка, что­бы ос­во­бо­дить их от стра­ха прес­ле­до­ва­ния и от фе­ти­ши­зи­ро­ва­ния влас­ти. Слиш­ком да­ле­ко ра­зош­лись здесь от­но­ше­ния лю­дей с го­су­дар­с­т­вом. Оно сто­ит над ни­ми как не­доб­рая и все­мо­гу­щая си­ла. По­ра им по­нять, что в пра­во­вом от­но­ше­нии каж­дый ин­ди­вид и на­род од­ноз­нач­ны, а не ан­та­го­нис­ты. Пе­ре­ход еди­нич­нос­ти во мно­жес­т­вен­ность и об­рат­но – вот в чем они со­вер­шен­но не раз­би­ра­ют­ся, пу­тая цель и сред­с­т­во, тех­ни­ку и поз­на­ние, ка­чес­т­во и ко­ли­чес­т­во.

Гриф Рифт не­ве­се­ло ус­мех­нул­ся.

- Не по­ни­маю, по­че­му эта ци­ви­ли­за­ция еще су­щес­т­ву­ет. Ведь здесь на­ру­шен за­кон Си­нед Ро­ба. Ес­ли они дос­тиг­ли вы­со­кой тех­ни­ки и поч­ти по­дош­ли к ов­ла­де­нию кос­мо­сом – и не по­за­бо­ти­лись о мо­раль­ном бла­го­сос­то­янии, ку­да бо­лее важ­ном, чем ма­те­ри­аль­ное, – то они не мог­ли пе­рей­ти по­ро­га Ро­ба! Ни од­но низ­кое по мо­раль­но-эти­чес­ко­му уров­ню об­щес­т­во не мо­жет его пе­рей­ти, не са­мо­унич­то­жив­шись, – и все же они его пе­реш­ли!

- Как же вы не до­га­да­лись, Рифт! Их ци­ви­ли­за­ция с са­мо­го на­ча­ла бы­ла мо­но­лит­на, так же как и на­род, на ка­кие бы го­су­дар­с­т­ва они вре­мен­но не разъ­еди­ня­лись. Же­лез­ная крыш­ка оли­гар­хии прих­лоп­ну­ла всю пла­не­ту, сня­ла уг­ро­зу по­ро­га Ро­ба, но и унич­то­жи­ла воз­мож­ность вы­хо­да из ин­фер­но…

- Согласен! Но как быть со Стре­лой Ари­ма­на?

- Увидим… – Ро­дис нас­то­ро­жи­лась и пос­пеш­но до­ба­ви­ла: – Сю­да идут. До сви­да­ния, Гриф! Го­товь­те пат­ро­ны ин­фор­ма­ции, а о те­мах по­ду­ма­ем, ког­да со­бе­ре­те всех на со­вет. И по­боль­ше ДПА и ИКП! Все си­лы на них!

Комплекс оби­ды и мес­ти не­из­бе­жен для вся­ко­го, про­бив­ше­го­ся к влас­ти.
Любое на­си­лие обя­за­тель­но по­рож­да­ет кон­т­р­си­лу, ко­то­рая не­умо­ли­мо бу­дет раз­ви­вать­ся и про­явит­ся не сра­зу, но не­из­беж­но и под­час с не­ожи­дан­ной сто­ро­ны.

- Вы рас­по­ла­га­ете при­ме­ра­ми?

- Их дос­та­точ­но. Возь­ми­те прод­ви­же­ние лю­дей в об­щес­т­ве, ос­но­ван­ном на чи­нах и зва­ни­ях. Та­кая сис­те­ма ав­то­ма­ти­чес­ки и не­из­беж­но по­рож­да­ет не­ком­пе­тен­т­ность на всех уров­нях иерар­хии.

Все пред­рас­суд­ки, сте­ре­оти­пы и при­су­щий че­ло­ве­ку кон­сер­ва­тизм мыш­ле­ния влас­т­ву­ют над выс­шим че­ло­ве­ком в го­су­дар­с­т­ве. Мыс­ли, ду­мы, меч­ты, идеи, об­ра­зы на­кап­ли­ва­ют­ся в че­ло­ве­чес­т­ве и нез­ри­мо при­сут­с­т­ву­ют с на­ми, воз­дей­с­т­вуя ты­ся­че­ле­тия на ряд по­ко­ле­ний. На­ря­ду со свет­лы­ми об­ра­за­ми учи­те­лей, твор­цов кра­со­ты, ры­ца­рей ко­ро­ля Ар­ту­ра или рус­ских бо­га­ты­рей бы­ли соз­да­ны тем­ной фан­та­зи­ей де­мо­ны-убий­цы, са­та­нин­с­кие жен­щи­ны и са­дис­ты. Су­щес­т­вуя в ви­де зак­ре­пив­ших­ся кли­ше, мыс­лен­ных форм в но­ос­фе­ре, они мог­ли соз­да­вать не толь­ко гал­лю­ци­на­ции, но по­рож­дать и ре­аль­ные ре­зуль­та­ты, воз­дей­с­т­вуя че­рез пси­хи­ку на по­ве­де­ние лю­дей. Очис­т­ка но­ос­фе­ры от лжи, са­диз­ма, ма­ни­акаль­но-злоб­ных идей сто­ила ог­ром­ных тру­дов че­ло­ве­чес­т­ву Зем­ли. Здесь, у вас, я фи­зи­чес­ки чув­с­т­вую ко­лю­чую но­ос­фе­ру гру­бос­ти и оз­лоб­ле­ния. Ве­ро­ят­но, в этом по­вин­ны и уче­ные, ко­то­рых вы так не лю­би­те. Пы­та­ясь за­ме­нить че­ло­ве­ка ма­ши­ной, они впа­ли в опас­ную ошиб­ку и рас­п­рос­т­ра­ни­ли в но­ос­фе­ре од­но­бо­кое ли­ней­но-ло­ги­чес­кое мыш­ле­ние, при­ни­ма­емое за сущ­ность ра­зу­ма.
Стремление вла­ды­чес­т­во­вать, воз­вы­шать­ся над дру­ги­ми, по­ве­ле­вать людь­ми – один из са­мых при­ми­тив­ных ин­с­тин­к­тов, на­ибо­лее яр­ко вы­ра­жен­ный у сам­цов па­ви­анов. Эмо­ци­ональ­но это са­мый низ­кий и тем­ный уро­вень чувств!
По за­ко­ну Стре­лы Ари­ма­на…

- Что еще за Стре­ла?

- Так мы ус­лов­но на­зы­ва­ем тен­ден­цию пло­хо ус­т­ро­ен­но­го об­щес­т­ва с мо­раль­но тя­же­лой но­ос­фе­рой ум­но­жать зло и го­ре. Каж­дое дей­с­т­вие, хо­тя бы внеш­не гу­ман­ное, обо­ра­чи­ва­ет­ся бед­с­т­ви­ем для от­дель­ных лю­дей, це­лых групп и все­го че­ло­ве­чес­т­ва. Идея, про­воз­г­ла­ша­ющая доб­ро, име­ет тен­ден­цию по ме­ре ис­пол­не­ния нес­ти с со­бой все боль­ше пло­хо­го, ста­но­вить­ся вре­до­нос­ной. Об­щес­т­во низ­ше­го, ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го ти­па не мо­жет обой­тись без лжи. Це­ле­нап­рав­лен­ная ложь то­же соз­да­ет сво­их де­мо­нов, ис­ка­жая все: прош­лое, вер­нее пред­с­тав­ле­ние о нем, нас­то­ящее – в дей­с­т­ви­ях и бу­ду­щее – в ре­зуль­та­тах этих дей­с­т­вий. Ложь – глав­ное бед­с­т­вие, разъ­еда­ющее че­ло­веч­ность, чес­т­ные ус­т­рем­ле­ния и свет­лые меч­ты.

Я ви­жу, что у вас ни­че­го не сде­ла­но для соз­да­ния пре­дох­ра­ни­тель­ных сис­тем про­тив лжи и кле­ве­ты, а без это­го мо­раль об­щес­т­ва не­ук­лон­но бу­дет па­дать, соз­да­вая поч­ву для узур­па­ции влас­ти, ти­ра­нии или фа­на­ти­чес­ко­го и ма­ни­акаль­но­го "ру­ко­вод­с­т­ва". Еще на­ши об­щие пред­ки от­к­ры­ли за­кон неб­ла­гоп­ри­ят­ных сов­па­де­ний, или за­кон Фин­не­га­на, как по­лу­шу­тя наз­ва­ли серь­ез­ную тен­ден­цию всех про­цес­сов об­щес­т­ва обо­ра­чи­вать­ся не­уда­чей, ошиб­кой, раз­ру­ше­ни­ем – с точ­ки зре­ния че­ло­ве­ка. Ра­зу­ме­ет­ся, это лишь час­т­ное от­ра­же­ние ве­ли­ко­го за­ко­на ус­ред­не­ния, по ко­то­ро­му низ­кие или по­вы­шен­ные струк­ту­ры от­б­ра­сы­ва­ют­ся про­цес­сом. Че­ло­век же все вре­мя пы­та­ет­ся до­бить­ся по­вы­ше­ния струк­тур без соз­да­ния к то­му ба­зы, стре­мит­ся по­лу­чить неч­то за нич­то. Раз­ви­тие жи­вой при­ро­ды пос­т­ро­ено на сле­пой иг­ре в про­бы. При­ро­да в раз­ви­тии сво­их струк­тур сыг­ра­ла уже трил­ли­оны брос­ков "играль­ных кос­тей", а че­ло­век гор­дит­ся са­мы­ми пер­вы­ми про­ба­ми, как муд­рым эк­с­пе­ри­мен­том. На де­ле их нуж­но ве­ли­кое мно­жес­т­во, что­бы дог­нать слож­ность при­ро­ды и про­ник­нуть в уже ре­шен­ные ею воп­ро­сы. Человеческое об­щес­т­во – соз­да­ние лю­дей, а не при­ро­ды, по­это­му тут не бы­ло мил­ли­онов проб и за­кон Фин­не­га­на для со­ци­аль­ных струк­тур прев­ра­ща­ет­ся в Стре­лу Ари­ма­на с нап­рав­лен­ной тен­ден­ци­ей унич­то­же­ния ма­лых чи­сел, то есть со­вер­шен­с­т­ва. В при­ро­де она пре­одо­ле­ва­ет­ся от­бо­ром в ог­ром­ной дли­тель­нос­ти вре­ме­ни, по­то­му что при­ро­да справ­ля­ет­ся с ним, соз­да­вая в ор­га­низ­мах мно­гок­рат­но пов­то­ря­ющи­еся ох­ра­ни­тель­ные прис­по­соб­ле­ния и за­па­сы проч­нос­ти. Превращение за­ко­на Фин­не­га­на в Стре­лу в че­ло­ве­чес­ком об­щес­т­ве ста­но­вит­ся бед­с­т­ви­ем, по­то­му что бьет имен­но по выс­шим про­яв­ле­ни­ям че­ло­ве­ка, по все­му стре­мя­ще­му­ся к вос­хож­де­нию, по тем, кто дви­га­ет прог­ресс, – я под­ра­зу­ме­ваю под­лин­ный прог­ресс, то есть подъ­ем из ин­фер­но.

- Как же вы пре­одо­ле­ва­ете Стре­лу?

- Тщательнейшим взве­ши­ва­ни­ем и про­ду­мы­ва­ни­ем на­пе­ред каж­до­го де­ла, ох­ра­ной от сле­пой иг­ры. Вы дол­ж­ны на­чать с вос­пи­та­ния, от­би­рая лю­дей, сбе­ре­гая и соз­да­вая ох­ра­ни­тель­ные сис­те­мы.

Чеди Да­ан еще не при­вык­ла к шу­му тор­ман­си­ан­с­кой сто­ли­цы. Не­ожи­дан­ные зву­ки до­но­си­лись в ее кро­хот­ную ком­нат­ку на чет­вер­том эта­же до­ма в ниж­ней час­ти го­ро­да Сре­до­то­чия Муд­рос­ти. Пос­т­ро­ен­ные из де­ше­вых зву­коп­ро­во­дя­щих ма­те­ри­алов, сте­ны и по­тол­ки гу­де­ли от то­по­та­ния жив­ших на­вер­ху лю­дей. Слы­ша­лась рез­кая, не­гар­мо­нич­ная му­зы­ка. Че­ди ста­ра­лась оп­ре­де­лить, от­ку­да не­сет­ся этот нес­т­рой­ный шум, что­бы по­нять, за­чем так шу­мят лю­ди, по­ни­ма­ющие, что при пло­хом ус­т­рой­с­т­ве сво­их до­мов они ме­ша­ют со­се­дям. Весь дом ре­зо­ни­ро­вал, неп­ре­рыв­но ре­за­ли слух сту­ки, скри­пы, свист, виб­ра­ция во­доп­ро­вод­ных труб в тон­ких сте­нах. Чеди по­ня­ла, что до­ма пос­т­ро­ены кое-как и не рас­счи­та­ны на та­кое не­имо­вер­ное чис­ло жиль­цов. И ули­ца пла­ни­ро­ва­лась без уче­та ре­зо­нан­са и ста­но­ви­лась уси­ли­те­лем шу­ма. Все по­пыт­ки рас­сла­бить­ся и пе­рей­ти к внут­рен­не­му со­зер­ца­нию не уда­ва­лись. Толь­ко Че­ди от­к­лю­ча­ла се­бя от нес­т­рой­но­го хо­ра зву­ков, как вне­зап­но раз­да­ва­лись гул­кие и рез­кие уда­ры. Ока­зы­ва­лось, что хло­па­ли две­ри в до­мах или эки­па­жах. У об­щес­т­вен­но не вос­пи­тан­ных тор­ман­си­ан счи­та­лось да­же ши­ком пок­реп­че хлоп­нуть две­ря­ми. Че­ди преж­де все­го бро­са­лось в гла­за, что тор­ман­си­ане со­вер­шен­но не уме­ли при­ме­нять­ся к ус­ло­ви­ям сво­ей тес­ной жиз­ни и про­дол­жа­ли вес­ти се­бя, буд­то вче­ра по­ки­ну­ли прос­тор­ные сте­пи. Чеди по­дош­ла к ок­ну, вы­хо­див­ше­му на ули­цу. Тон­кие не­ров­ные стек­ла ис­ка­жа­ли кон­ту­ры про­ти­во­по­лож­но­го до­ма, сум­рач­ной гро­ма­дой зак­ры­вав­ше­го не­бо. Зор­кие гла­за Че­ди за­ме­ча­ли ды­мок на­сы­щен­ных окисью уг­ле­ро­да и свин­ца га­зов, под­ни­мав­ший­ся из под­зем­ных тун­не­лей, пред­наз­на­чен­ных для тя­же­ло­го го­род­с­ко­го тран­с­пор­та. Впервые не во­об­ра­же­ни­ем, как на уро­ках ис­то­рии, а всем те­лом ощу­ти­ла Че­ди тес­но­ту, ду­хо­ту и не­удоб­с­т­во го­ро­да, пос­т­ро­ен­но­го лишь для то­го, что­бы де­шев­ле про­кор­мить и снаб­дить не­об­хо­ди­мым бе­зы­мян­ную мас­су лю­дей – аб­с­т­рак­т­ное ко­ли­чес­т­во пот­реб­ля­ющих пи­щу и во­ду.
Обитатели го­ро­да Сре­до­то­чия Муд­рос­ти да еще двух-трех гро­мад­ных го­ро­дов на по­бе­режье Эк­ва­то­ри­аль­но­го мо­ря слу­жи­ли пред­ме­том за­вис­ти дру­гих, ме­нее счас­т­ли­вых жи­те­лей Ян-Ях. Сущность это­го счас­тья ос­та­ва­лась не­по­нят­ной Че­ди, по­ка она не пос­тиг­ла, что бо­гат­с­т­во и бед­ность на пла­не­те Ян-Ях из­ме­ря­лись сум­мой мел­ких ве­щей, на­хо­див­ших­ся в лич­ном вла­де­нии каж­до­го. Во всеп­ла­нет­ном мас­ш­та­бе, в эко­но­ми­чес­ких свод­ках, в со­об­ще­ни­ях об ус­пе­хах фи­гу­ри­ро­ва­ли толь­ко ве­щи и пол­нос­тью ис­к­лю­ча­лись ду­хов­ные цен­нос­ти. Че­ди поз­д­нее убе­ди­лась, что са­мо­со­вер­шен­с­т­во­ва­ние не сос­тав­ля­ло за­да­чи че­ло­ве­чес­т­ва Ян-Ях. И в то же вре­мя хо­зя­ева удив­ля­ли Че­ди ве­се­лой бе­зыс­кус­ствен­нос­тью и лю­бовью к скром­ным ук­ра­ше­ни­ям сво­его тес­но­го жи­ли­ща. Два-три цвет­ка в ва­зе из прос­то­го стек­ла уже при­во­ди­ли их в вос­хи­ще­ние. Ес­ли им уда­ва­лось дос­тать ка­кую-ни­будь де­ше­вую ста­ту­эт­ку или чаш­ку, то удо­воль­с­т­вие рас­тя­ги­ва­лось на мно­го дней. В каж­дом жи­ли­ще на­хо­дил­ся эк­ран ви­де­оп­ри­бо­ра с мощ­ным зву­ко­пе­ре­дат­чи­ком. И по ве­че­рам, ког­да се­мей­ные лю­ди, то есть жив­шие па­ра­ми и с деть­ми до воз­рас­та, со­от­вет­с­т­ву­юще­го на­ча­лу пер­во­го цик­ла Зем­ли, си­де­ли у се­бя, со­зер­цая тус­к­лые ма­лень­кие плос­кие эк­ра­ны, гро­хот зву­ко­во­го соп­ро­вож­де­ния сот­ря­сал сте­ны, по­тол­ки и по­лы хлип­ких до­мов. Но их оби­та­те­ли от­но­си­лись к это­му с уди­ви­тель­ным рав­но­ду­ши­ем. Мо­ло­дой сон был кре­пок: ни­ка­кой не­об­хо­ди­мос­ти в чте­нии, раз­думь­ях или тем бо­лее ме­ди­та­ции они не чув­с­т­во­ва­ли. Очень мно­го сво­бод­но­го вре­ме­ни ухо­ди­ло на праз­д­ные раз­го­во­ры, тол­ки и пе­ре­су­ды. На ули­це Цве­тов Счас­тья на­хо­ди­лась шко­ла – уг­рю­мое зда­ние из крас­но­го кир­пи­ча пос­ре­ди чах­ло­го, вы­топ­тан­но­го са­ди­ка. За­ня­тия в шко­ле шли с ут­ра до ве­че­ра. Вре­мя от вре­ме­ни школь­ный сад и при­ле­га­ющая часть ули­цы ог­ла­ша­лись ре­вом, ди­ким свис­том и виз­г­ли­вым сме­хом – это маль­чи­ки и де­воч­ки рез­ви­лись в про­ме­жут­ках меж­ду уро­ка­ми. Еще бо­лее силь­ный шум под­ни­мал­ся в ве­чер­ние ча­сы: кри­ки, то­пот, брань и дра­ки – буд­то кош­мар­ный сон о лю­дях, прев­ра­щен­ных злым вол­шеб­ни­ком в обезь­ян. Ученики жи­ли в длин­ном зда­нии по­за­ди шко­лы весь пе­ри­од, по­ка их, уже взя­тых от ро­ди­те­лей, го­то­ви­ли к рас­п­ре­де­ле­нию по про­фес­си­ональ­ным учи­ли­щам и раз­бив­ке на "джи" и "кжи". Чу­до­вищ­ная не­вос­пи­тан­ность де­тей ни­ко­го не сму­ща­ла. Да­же у взрос­лых счи­та­лось чуть ли не по­зо­ром ока­зать по­мощь боль­но­му или по­жи­ло­му, про­явить ува­же­ние к ста­рос­ти, ус­ту­пить в чем-ли­бо дру­го­му че­ло­ве­ку. Не сра­зу по­ня­ла Че­ди, что не осо­бая ис­пор­чен­ность тор­ман­си­ан, а рас­п­рос­т­ра­нен­ные пси­хо­ло­ги­чес­кие ком­п­лек­сы уни­жен­нос­ти и не­пол­но­цен­нос­ти бы­ли тут ви­ной. Воз­рас­та­ние этих ком­п­лек­сов в ми­ре аб­со­лют­ной влас­ти шло сра­зу в двух нап­рав­ле­ни­ях, зах­ва­ты­вая все боль­шее чис­ло лю­дей и все силь­нее зав­ла­де­вая каж­дым в от­дель­нос­ти. Странное об­щес­т­во пла­не­ты Ян-Ях, ка­за­лось, со­вер­шен­но не ду­ма­ло о том, как об­лег­чить жизнь каж­до­го че­ло­ве­ка, сде­лать его спо­кой­нее, доб­рее, счас­т­ли­вее. Все луч­шие умы нап­рав­ля­лись толь­ко на уде­шев­ле­ние про­из­вод­с­т­ва, на ум­но­же­ние ве­щей – лю­дей зас­тав­ля­ли го­нять­ся за ве­ща­ми и уми­рать от ду­хов­но­го го­ло­да еще рань­ше фи­зи­чес­кой смер­ти. В ре­зуль­та­те по­лу­ча­лось мно­жес­т­во не­удобств и от неп­ро­ду­ман­но­го стро­итель­с­т­ва и от неб­реж­ной тех­но­ло­гии и нек­ва­ли­фи­ци­ро­ван­ной ра­бо­ты. Мо­ло­дые "кжи" по­лу­ча­ли толь­ко лишь при­ми­тив­ные ре­мес­лен­ные на­вы­ки – нас­то­ящим мас­тер­с­т­вом не об­ла­дал ник­то. Не­удоб­с­т­ва жиз­ни вы­зы­ва­ли мил­ли­оны не­нуж­ных стол­к­но­ве­ний меж­ду людь­ми, где каж­дый был по-сво­ему прав, а ви­но­ва­то об­щес­т­вен­ное ус­т­рой­с­т­во пла­не­ты, зас­та­вив­шее лю­дей ба­рах­тать­ся в пов­сед­нев­ных неп­ри­ят­нос­тях, для ус­т­ра­не­ния ко­то­рых ник­то ни­че­го не де­лал. Тор­ман­си­ане не ру­ко­вод­с­т­во­ва­лись ни мо­ралью, ни ре­ли­ги­оз­ны­ми пра­ви­ла­ми, не го­во­ря уже о выс­шей соз­на­тель­нос­ти. На­чис­то от­сут­с­т­во­ва­ла пос­то­ян­ная, стро­гая и раз­ра­бо­тан­ная во всех ас­пек­тах сис­те­ма вос­пи­та­ния лю­дей как чле­нов об­щес­т­ва. Нич­то не сдер­жи­ва­ло сти­хий­но­го стрем­ле­ния сде­лать наз­ло дру­гим, вы­мес­тить свое уни­же­ние на со­се­де. Иди­от­с­кие кри­ти­чес­кие за­ме­ча­ния, по­но­ше­ния, шель­мо­ва­ние лю­дей на про­из­вод­с­т­ве или в сфе­рах ис­кус­ства и на­уки про­ни­зы­ва­ли всю жизнь пла­не­ты, сдав­ли­вая ее от­рав­лен­ным по­ясом ин­фер­но. Оче­вид­но, в даль­ней­шем при той же сис­те­ме уп­рав­ле­ния бу­дет все мень­ше доб­ро­же­ла­тель­нос­ти и тер­пи­мос­ти, все боль­ше зло­бы, нас­ме­шек и из­де­ва­тельств, свой­с­т­вен­ных ско­рее ста­ду па­ви­анов, чем тех­ни­чес­ки раз­ви­то­му че­ло­ве­чес­ко­му об­щес­т­ву. Больше двух ты­сяч лет на­зад не­ко­то­рые на­ции на Зем­ле ве­ри­ли, что по­ли­ти­чес­кие прог­рам­мы, бу­ду­чи при­ме­не­ны в эко­но­ми­ке то­та­ли­тар­ной влас­тью, мо­гут из­ме­нить ход ис­то­рии без пред­ва­ри­тель­ной под­го­тов­ки пси­хо­ло­гии лю­дей. Не умея улуч­шить судь­бу на­ро­дов, дог­ма­ти­ки очень силь­но вли­яли на судь­бы от­дель­ных лич­нос­тей. Стре­ла Ари­ма­на ра­зи­ла без про­ма­ха, по­то­му что не­обос­но­ван­ные пе­ре­ме­ны на­ру­ша­ли ис­ста­ри и до­ро­гой це­ной дос­тиг­ну­тую ус­той­чи­вость об­щес­т­ва. Не­об­хо­ди­мо­го ус­ред­не­ния со­ци­аль­ных яв­ле­ний не по­лу­ча­лось. На­обо­рот, уси­ли­ва­лось ме­та­ние из од­ной край­нос­ти в дру­гую, без на­уч­но­го ана­ли­за и ре­гис­т­ра­ции счас­тья и бла­го­по­лу­чия лю­дей. Это сос­тав­ля­ло глав­ное бед­с­т­вие оли­гар­хи­чес­ких ре­жи­мов и очень наг­ляд­но вы­ра­жа­лось на Тор­ман­се. Дефекты со­ци­аль­но­го ус­т­рой­с­т­ва Тор­ман­са, ра­нее из­вес­т­ные Че­ди Да­ан, ста­ви­ли ее в по­зи­цию от­ре­шен­но­го, хо­тя и бла­гос­к­лон­но­го наб­лю­да­те­ля. Не­пос­ред­с­т­вен­ное соп­ри­кос­но­ве­ние с "де­фек­та­ми" на­ча­лось с пер­вых дней жиз­ни на ули­це Цве­тов Счас­тья, и тут ощу­ще­ния Че­ди ста­ли со­вер­шен­но ины­ми. Неожиданности приш­ли в пер­вую же их про­гул­ку с Ца­сор. Тор­ман­си­ане шли по ули­це нав­с­т­ре­чу как по­па­ло, не при­дер­жи­ва­ясь оп­ре­де­лен­ной сто­ро­ны. Те, кто по­силь­нее, на­роч­но шли нап­ро­лом, рас­тал­ки­вая встреч­ных, зас­тав­ляя тех ша­ра­хать­ся в сто­ро­ну, и гру­бо ог­ры­за­лись на уп­ре­ки. Вез­де, где про­хо­ды стес­ня­ли тол­пу – у во­рот пар­ков, две­рей уве­се­ли­тель­ных двор­цов, ма­га­зи­нов (на Тор­ман­се, как и вез­де, где су­щес­т­во­ва­ло не­ра­вен­с­т­во рас­п­ре­де­ле­ния, сох­ра­ни­лась де­неж­ная сис­те­ма оп­ла­ты тру­да для двух низ­ших клас­сов об­щес­т­ва), сто­ло­вых и на тран­с­пор­те, – креп­кие муж­чи­ны и жен­щи­ны рас­тал­ки­ва­ли бо­лее сла­бых сог­раж­дан, ста­ра­ясь прой­ти пер­вы­ми. Все это уже зна­ла Че­ди и, нес­мот­ря на тре­ни­ро­ван­ную во­лю, час­то ло­ви­ла се­бя на том, что еле сдер­жи­ва­ет прис­ту­пы воз­му­ще­ния. Обя­за­тель­ное стрем­ле­ние обой­ти, опе­ре­дить, хоть на ми­ну­ту, дру­гих лю­дей мог­ло бы по­ка­зать­ся бо­лез­нен­ным иди­отиз­мом че­ло­ве­ку, нез­на­ко­мо­му с ин­фер­наль­ной пси­хо­ло­ги­ей.
Чеди при­ня­лась рас­ска­зы­вать о дей­с­т­ви­тель­ном ра­вен­с­т­ве жен­щин и муж­чин в ком­му­нис­ти­чес­ком об­щес­т­ве Зем­ли. О люб­ви, от­де­лен­ной и не­за­ви­си­мой от всех дру­гих дел, о ма­те­рин­с­т­ве, пол­ном гор­дос­ти и счас­тья, ког­да каж­дая мать ро­жа­ет ре­бен­ка не для се­бя и не как не­из­беж­ную рас­п­ла­ту за ми­ну­ты страс­ти, а дра­го­цен­ным по­дар­ком кла­дет его на про­тя­ну­тые ру­ки все­го об­щес­т­ва. Очень дав­но в ЭРМ, при за­рож­де­нии ком­му­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва, сто­рон­ни­ки ка­пи­та­лиз­ма из­де­ва­лись над эти­кой сво­бо­ды бра­ка и об­щ­нос­ти вос­пи­та­ния де­тей, не по­доз­ре­вая, нас­коль­ко важ­но оно для бу­ду­ще­го, и не по­ни­мая, на ка­ком вы­со­ком уров­не на­до ре­шать по­доб­ные воп­ро­сы.

- Здесь на каж­дом ша­гу встре­ча­ют­ся ве­щи, про­ти­во­ре­ча­щие здра­во­му смыс­лу. Ве­че­ром они вклю­ча­ют вов­сю те­ле­эк­ра­ны, му­зы­ка гро­хо­чет; над­ры­ва­ясь, что-то го­во­рят спе­ци­аль­ные вос­х­ва­ли­те­ли; по­ка­зы­ва­ют филь­мы, хро­ни­ку со­бы­тий, убий­с­т­вен­ные спор­тив­ные зре­ли­ща, а лю­ди за­ни­ма­ют­ся сво­ими де­ла­ми, раз­го­ва­ри­ва­ют сов­сем о дру­гом, ста­ра­ясь пе­рек­ри­чать пе­ре­дат­чи­ки.

Эвиза воп­ро­си­тель­но пос­мот­ре­ла на Че­ди, но та не наш­ла объ­яс­не­ния. Разве мож­но бы­ло по­нять дей­с­т­вия, про­ис­хо­дя­щие вслед­с­т­вие чу­до­вищ­но­го эго­из­ма: гру­бость в об­ще­нии, неб­реж­ность в ра­бо­те и ре­чи, стрем­ле­ние от­ра­вить и без то­го горь­кую жизнь ближ­не­го? Во­ди­те­ли не­ук­лю­жих тран­с­пор­т­ных ма­шин счи­та­ли, нап­ри­мер, доб­лес­тью про­но­сить­ся по ули­цам в ноч­ное вре­мя с шу­мом и гро­хо­том. И тут прин­цип бес­че­ло­веч­но­го уде­шев­ле­ния прев­ра­щал эти ма­ши­ны в смрад­ных чу­до­вищ, из­вер­га­ющих дым­ную от­ра­ву и тер­за­ющих слух. Даже прос­тые ин­с­т­ру­мен­ты для ра­бо­ты на Тор­ман­се бы­ли сде­ла­ны бес­че­ло­веч­но, без вся­кой за­бо­ты о нер­вах ра­бот­ни­ка и со­тен ок­ру­жа­ющих лю­дей. Че­ди не смог­ла опи­сать всю мер­зость виз­га ме­ха­ни­чес­ких пил, сверл, убий­с­т­вен­ный гро­хот мо­лот­ков и скре­жет ло­пат. Приш­лось про­из­вес­ти спе­ци­аль­ную за­пись этих зву­ков, в пол­ном не­до­уме­нии, как не глох­ли тор­ман­си­ане и не впа­да­ли в бе­зум­ное бе­шен­с­т­во. Не­объ­яс­ни­мое для зем­лян гу­би­тель­ное ус­т­рой­с­т­во их ма­шин бы­ло по­нят­но тор­ман­си­анам и, что еще ху­же, ка­за­лось им ес­тес­т­вен­ным. Как в ЭРМ, в жер­т­ву де­шев­ке при­но­си­лась выс­шая дра­го­цен­ность об­щес­т­ва – сам че­ло­век, его здо­ровье, пси­хи­чес­кая цель­ность и по­кой. Нередко по­доб­ная тех­ни­ка ста­но­ви­лась не­пос­ред­с­т­вен­но опас­ной для жиз­ни. Ты­ся­чи пе­реп­ле­те­ний ого­лен­ных для де­ше­виз­ны элек­т­ри­чес­ких про­во­дов (тор­ман­си­ане не зна­ли плот­ной упа­ков­ки энер­гии в ша­ро­вых ак­ку­му­ля­то­рах) гро­зи­ли смер­тью не­ос­то­рож­ным. Опас­ные хи­ми­ка­ты щед­ро и неб­реж­но рас­сы­па­лись пов­сю­ду, вхо­ди­ли в про­из­вод­с­т­вен­ные про­цес­сы, не­щад­но от­рав­ляя лю­дей. К счас­тью, нех­ват­ка го­рю­чих ис­ко­па­емых прек­ра­ти­ла даль­ней­шее заг­ряз­не­ние ат­мос­фе­ры.
Везде сле­зы, тре­пет, страх и сно­ва сле­зы – та­ков удел жен­щи­ны Тор­ман­са, крот­кой и тер­пе­ли­вой тру­же­ни­цы, бо­рю­щей­ся в до­маш­ней жиз­ни с ком­п­лек­сом уни­жен­нос­ти. Муж­чи­на был вла­ды­кой и ти­ра­ном. Ос­т­рая жа­лость ра­ни­ла Че­ди, но ди­алек­ти­чес­кое мыш­ле­ние на­пом­ни­ло ей, что кро­тость и тер­пе­ние вос­пи­ты­ва­ют гру­бость и не­ве­жес­т­во. В при­ми­тив­ных об­щес­т­вах и в Тем­ные Ве­ка Зем­ли муж­чи­ны опа­са­лись жен­щин с раз­ви­тым ин­тел­лек­том, их уме­ния ис­поль­зо­вать ору­жие сво­его по­ла. Пер­во­быт­ный страх зас­тав­лял муж­чин при­ду­мы­вать для них осо­бые ог­ра­ни­че­ния. Что­бы ог­ра­дить се­бя от "ведь­ми­ных" свойств, жен­щи­ну дер­жа­ли на низ­ком уров­не ум­с­т­вен­но­го раз­ви­тия, из­ну­ря­ли тя­же­лой ра­бо­той. Кро­ме это­го, у всех тор­ман­си­ан был об­щий страх, при­су­щий лю­дям ур­ба­нис­ти­чес­ко­го об­щес­т­ва, – страх ос­тать­ся без ра­бо­ты, то есть без пи­щи, во­ды и кро­ва, – ибо лю­ди не зна­ли, как до­быть все это ина­че, ес­ли не из рук го­су­дар­с­т­ва. Жестокость го­су­дар­с­т­вен­но­го оли­гар­хи­чес­ко­го ка­пи­та­лиз­ма не­из­беж­но де­ла­ет чув­с­т­ва лю­дей, их ощу­ще­ние ми­ра мел­ки­ми, по­вер­х­нос­т­ны­ми, ско­роп­ре­хо­дя­щи­ми. Соз­да­ет­ся поч­ва для нап­рав­лен­но­го зла – Стре­лы Ари­ма­на, как про­цес­са, при­су­ще­го имен­но этой струк­ту­ре об­щес­т­ва. Там, где лю­ди ска­за­ли се­бе: "Ни­че­го нель­зя сде­лать", – знай­те, что Стре­ла по­ра­зит все луч­шее в их жиз­ни.
Каждая сту­пень в иерар­хии Тор­ман­са вы­ра­жа­лась в ка­ком-ли­бо мел­ком пре­иму­щес­т­ве – в раз­ме­рах квар­ти­ры, в луч­шем пи­та­нии. Эви­за с удив­ле­ни­ем наб­лю­да­ла, с ка­ким ожес­то­че­ни­ем лю­ди бо­ро­лись за эти нич­тож­ные при­ви­ле­гии. Осо­бен­но ста­ра­лись про­бить­ся в выс­ший слой са­нов­ни­ков, стать "зме­енос­ца­ми", где при­ви­ле­гии воз­рас­та­ли до мак­си­му­ма. В ход пус­ка­лись и об­ман, и кле­ве­та, и до­но­сы. Под­ку­пы, раб­с­кое усер­дие и зве­ри­ная не­на­висть к кон­ку­рен­там – Стре­ла Ари­ма­на не­ис­тов­с­т­во­ва­ла, от­б­ра­сы­вая с до­ро­ги по­ря­доч­ных и чес­т­ных лю­дей, ум­но­жая не­го­дя­ев сре­ди "зме­енос­цев"…
Преподавание лю­бо­го пред­ме­та, осо­бен­но боль­ших раз­де­лов на­уки, у нас на­чи­на­ет­ся с рас­смот­ре­ния ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия и всех оши­бок, сде­лан­ных на пу­ти. Так че­ло­ве­чес­т­во, бо­рясь со свой­с­т­вен­ным лю­дям стрем­ле­ни­ем за­бы­вать неп­ри­ят­ное, ог­раж­да­ет се­бя от не­вер­ных до­рог и пов­то­ре­ния прош­лых не­удач, ко­то­рых бы­ло мно­го в до­ком­му­нис­ти­чес­кой ис­то­рии. Уже в ЭРМ оп­ре­де­ли­лась ог­ром­ная раз­ни­ца меж­ду си­ла­ми и ма­те­ри­аль­ны­ми сред­с­т­ва­ми, ка­кие че­ло­ве­чес­т­во тра­ти­ло на ме­ди­ци­ну и на на­уку во­ен­но­го и тех­ни­чес­ко­го зна­че­ния. Лучшие умы бы­ли за­ня­ты в фи­зи­ке, хи­мии, ма­те­ма­ти­ке. Шаг за ша­гом би­оло­гия и ме­ди­ци­на рас­хо­ди­лись с фи­зи­ко-ма­те­ма­ти­чес­ки­ми на­ука­ми в сво­ем пред­с­тав­ле­нии о ми­ре, хо­тя внеш­не ши­ро­ко поль­зо­ва­лись их ме­то­да­ми и ап­па­ра­та­ми ис­сле­до­ва­ния. В ре­зуль­та­те ок­ру­жа­ющая че­ло­ве­ка при­ро­да и он сам как часть ее пред­с­та­ли пе­ред че­ло­ве­чес­т­вом как неч­то враж­деб­ное, дол­жен­с­т­ву­ющее быть под­чи­нен­ным вре­мен­ным це­лям об­щес­т­ва. Ученые за­бы­ли, что ве­ли­кое рав­но­ве­сие при­ро­ды и кон­с­т­рук­ция ор­га­низ­ма есть ре­зуль­тат ис­то­ри­чес­ко­го пу­ти не­во­об­ра­зи­мой дли­тель­нос­ти и слож­нос­ти, в со­под­чи­не­нии и вза­имос­вя­зи ин­тег­раль­ных час­тей. Изу­че­ние этой слож­нос­ти, хо­тя бы в об­щих чер­тах, тре­бо­ва­ло мно­го­ве­ко­вой ра­бо­ты, а зем­ное че­ло­ве­чес­т­во при­ня­лось не­ос­мот­ри­тель­но и то­роп­ли­во прис­по­саб­ли­вать при­ро­ду к пе­ре­хо­дя­щим ути­ли­тар­ным це­лям, не счи­та­ясь с не­об­хо­ди­мы­ми лю­дям би­оло­ги­чес­ки­ми ус­ло­ви­ями жиз­ни. И че­ло­век – нас­лед­ник му­чи­тель­но­го мил­ли­ар­до­лет­не­го пу­ти, прой­ден­но­го пла­не­той, – как неб­ла­го­дар­ный и не­ра­зум­ный сын при­нял­ся рас­т­ра­чи­вать, пе­ре­во­дить в эн­т­ро­пию ос­нов­ной ка­пи­тал, ему дос­тав­ший­ся: на­коп­лен­ную в би­ос­фе­ре энер­гию, ко­то­рая, как взве­ден­ная ког­да-то пру­жи­на, пос­лу­жи­ла для тех­ни­чес­ко­го прыж­ка че­ло­ве­чес­т­ва… Эвиза ос­та­но­ви­лась, и тот­час же зал заг­ро­хо­тал сту­ком ла­до­ней по де­ре­ву. Зат­ро­ну­тая те­ма бы­ла близ­ка пла­не­те Ян-Ях, дот­ла ра­зо­рен­ной не­ра­зу­ми­ем пред­ков. Эвиза, не при­вык­шая к по­доб­ной ре­ак­ции соб­ра­ния, сто­яла, бес­по­мощ­но ог­ля­ды­вая шу­мя­щую ауди­то­рию, по­ка пред­се­да­тель не ути­хо­ми­рил вос­тор­жен­ных слу­ша­те­лей. Эвиза вов­се не со­би­ра­лась на­ка­лять страс­ти нес­дер­жан­ной ауди­то­рии, что ве­ло к ут­ра­те ра­зум­но­го и кри­ти­чес­ко­го вос­п­ри­ятия. Она ре­ши­ла быть ос­мот­ри­тель­нее. Она рас­ска­за­ла, как бли­зо­ру­ко оши­ба­лись те, кто тор­жес­т­во­вал, по­беж­дая от­дель­ные про­яв­ле­ния бо­лез­ней с по­мощью средств хи­мии, еже­год­но соз­да­вав­шей ты­ся­чи но­вых, по су­щес­т­ву, об­ман­ных ле­карств. От­би­вая мел­кие вы­лаз­ки при­ро­ды, уче­ные прог­ля­де­ли мас­со­вые пос­лед­с­т­вия. По­дав­ляя бо­лез­ни, но не ис­це­ляя за­бо­лев­ших, они по­ро­ди­ли чу­до­вищ­ное ко­ли­чес­т­во ал­лер­гий и рас­п­рос­т­ра­ни­ли са­мую страш­ную их раз­но­вид­ность – ра­ко­вые за­бо­ле­ва­ния. Ал­лер­гии воз­ни­ка­ли и из-за так на­зы­ва­емо­го им­мун­но­го пе­ре­нап­ря­же­ния, ко­то­ро­му лю­ди под­вер­га­лись в тес­но­те жи­лищ, школ, ма­га­зи­нов и зре­лищ, а так­же вслед­с­т­вие пос­то­ян­но­го пе­ре­но­са быс­т­рым ави­ат­ран­с­пор­том но­вых штам­мов мик­ро­бов и ви­ру­сов из од­но­го кон­ца пла­не­ты в дру­гой. В этих ус­ло­ви­ях бак­те­ри­аль­ные филь­т­ры, вы­ра­бо­тан­ные ор­га­низ­мом в би­оло­ги­чес­кой эво­лю­ции, ста­но­ви­лись сво­ей про­ти­во­по­лож­нос­тью, во­ро­та­ми ин­фек­ции, как, нап­ри­мер, мин­да­ли­ны гор­ла, си­ну­сы ли­ца или лим­фа­ти­чес­кие уз­лы. Ут­ра­та ме­ры в ис­поль­зо­ва­нии ле­карств и хи­рур­гии пов­ре­ди­ла ох­ра­ни­тель­ные ус­т­рой­с­т­ва ор­га­низ­ма, по­доб­но то­му как без­мер­ное упот­реб­ле­ние влас­ти сок­ру­ши­ло ох­ра­ни­тель­ные ус­т­рой­с­т­ва об­щес­т­ва – за­кон и мо­раль. Существо вра­че­ва­ния, ос­но­ван­ное на ста­рых пред­с­тав­ле­ни­ях, от­с­та­ло от жиз­ни. Ког­да в про­цес­се раз­ви­тия об­щес­т­ва по­гиб­ли ре­ли­гия, ве­ра в заг­роб­ную жизнь, в си­лу мо­лит­вы и в чу­до, ми­ро­со­зер­ца­ние от­с­та­ло­го ка­пи­та­лис­ти­чес­ко­го строя заш­ло в без­на­деж­ный ту­пик не­ве­рия, пус­то­ты и бес­цель­нос­ти су­щес­т­во­ва­ния. Это по­ро­ди­ло по­валь­ные нев­ро­зы по­жи­ло­го по­ко­ле­ния. Наг­не­та­ние уг­ро­зы то­таль­ной вой­ны как при­ем по­ли­ти­чес­кой аги­та­ции, пос­то­ян­ное на­по­ми­на­ние об этом в га­зе­тах, ра­дио, те­ле­ви­де­нии спо­соб­с­т­во­ва­ли пси­хо­зам мо­ло­дой час­ти на­се­ле­ния – про­ти­во­ре­чи­вым стрем­ле­ни­ям ско­рее ис­пы­тать все ра­дос­ти жиз­ни и уй­ти от ее ре­аль­нос­ти. На­сы­щен­ность раз­в­ле­че­ни­ями, на­кал ис­кус­ствен­ных пе­ре­жи­ва­ний соз­да­ли сво­е­об­раз­ный "пе­рег­рев" пси­хи­ки. Лю­ди все упор­нее меч­та­ли уй­ти в дру­гую жизнь, к прос­тым ра­дос­тям бы­тия пред­ков, к их на­ив­ной ве­ре в ри­ту­алы и тай­ны. А вра­чи пы­та­лись ле­чить по ста­рым ка­но­нам преж­них тем­пов, дру­гой нап­ря­жен­нос­ти бы­тия. Машины, бла­го­ус­т­рой­с­т­во жи­лищ, тех­ни­ка бы­та су­щес­т­вен­но из­ме­ни­ли нор­маль­ную фи­зи­чес­кую наг­руз­ку лю­дей. Ме­ди­ци­на про­дол­жа­ла поль­зо­вать­ся опы­том, на­коп­лен­ным в со­вер­шен­но иных ус­ло­ви­ях жиз­ни. Об­щее ос­лаб­ле­ние ор­га­низ­ма, мы­шеч­ной, свя­зоч­ной и ске­лет­ной сис­тем ве­ло, нес­мот­ря на от­сут­с­т­вие тя­же­лой ра­бо­ты, к мас­со­во­му раз­ви­тию грыж, плос­кос­то­пия, бли­зо­ру­кос­ти, уча­ще­нию пе­ре­ло­мов, рас­ши­ре­нию вен, ге­мор­рою, раз­рас­та­нию по­ли­пов и сла­бос­ти сфин­к­те­ров с ухуд­ше­ни­ем пи­ще­ва­ре­ния и час­ты­ми яв­ле­ни­ями ап­пен­ди­ци­та. Мно­жес­т­во де­фек­тов ко­жи бы­ло обя­за­но пло­хо­му об­ме­ну ве­ществ. Врачи, оза­да­чен­ные нап­лы­вом за­бо­ле­ва­ний, опе­ри­ро­ва­ли без кон­ца, кля­ня скуч­ную ру­ти­ну "прос­тых слу­ча­ев" и не по­доз­ре­вая, что встре­ти­лись с пер­вой вол­ной бед­с­т­вия. А ког­да вслед за об­щим ос­лаб­ле­ни­ем лю­дей все ча­ще ста­ли встре­чать­ся бо­лез­ни ис­пор­чен­ной нас­лед­с­т­вен­нос­ти, лишь нем­но­гие пе­ре­до­вые умы смог­ли рас­поз­нать в этом Стре­лу Ари­ма­на. Ве­ли­чай­шее бла­го­де­яние – унич­то­же­ние дет­с­кой смер­т­нос­ти – обер­ну­лось бед­с­т­ви­ем, наг­ра­див мно­жес­т­вом пси­хи­чес­ки не­пол­но­цен­ных, пол­ных кре­ти­нов или фи­зи­чес­ки де­фек­тив­ных от рож­де­ния лю­дей. Тре­вож­ной не­ожи­дан­нос­тью ста­ло уча­ще­ние рож­де­ний дво­ен, тро­ен, в об­щем сни­жа­ющих уро­вень здо­ровья и пси­хи­ки. Борь­ба с но­вой бе­дой ока­за­лась ис­к­лю­чи­тель­но труд­ной. Ее мож­но бы­ло пре­одо­леть лишь при вы­со­чай­шей мо­раль­ной от­вет­с­т­вен­нос­ти всех лю­дей и про­ник­но­ве­нии на­уки в са­мую глубь мо­ле­ку­ляр­ных ге­не­ти­чес­ких ап­па­ра­тов. Эвиза пе­ре­чис­ли­ла еще нес­коль­ко ко­вар­ных ло­ву­шек, выс­тав­лен­ных при­ро­дой на прог­рес­сив­ном пу­ти че­ло­ве­чес­т­ва. Путь этот зак­лю­чал­ся в воз­в­ра­ще­нии к пер­во­на­чаль­но­му здо­ровью, но без преж­ней за­ви­си­мос­ти от без­жа­лос­т­ной при­ро­ды. Суть де­ла зак­лю­ча­лась в том, что­бы уй­ти от ее ге­ка­томб, че­рез ко­то­рые она осу­щес­т­в­ля­ет улуч­ше­ние и со­вер­шен­с­т­во­ва­ние ви­дов жи­вот­ных, бес­по­щад­но мстя за не­ук­лю­жие по­пыт­ки че­ло­ве­ка из­ба­вить­ся от ее влас­ти.

- И это нам уда­лось! – вос­к­лик­ну­ла Эви­за. – Мы все здо­ро­вы, креп­ки, вы­нос­ли­вы от рож­де­ния. Но мы по­ня­ли, что на­ше чу­дес­ное че­ло­ве­чес­кое те­ло зас­лу­жи­ва­ет луч­ше­го, чем си­де­ние в крес­лах и на­жа­тие кно­пок. На­ши ру­ки – са­мые луч­шие из ин­с­т­ру­мен­тов, соз­дан­ных при­ро­дой или че­ло­ве­ком, – про­сят ис­кус­ной ра­бо­ты, что­бы по­лу­чить ис­тин­ное удов­лет­во­ре­ние. Ма­ло это­го, мы бо­рем­ся за жизнь сво­его ума со­вер­шен­но так, как и за жизнь те­ла. Вы мо­же­те уз­нать про все те уси­лия, ка­кие пот­ре­бо­ва­лись нам в не­рав­ной борь­бе. Не­рав­ной по­то­му, что глу­би­на и все­объ­ем­лю­щая мощь при­ро­ды до сих пор не ис­чер­па­ны и до сих пор не­ус­тан­но че­ло­ве­чес­т­во ве­дет сра­же­ние за свое ум­с­т­вен­ное и фи­зи­чес­кое здо­ровье и го­то­во к лю­бо­му вы­па­ду при­род­ных сти­хий­ных сил!

Километр за ки­ло­мет­ром шла она, не гля­дя на од­но­об­раз­ные до­ма, ста­ра­ясь най­ти скуль­п­ту­ры и па­мят­ни­ки, на лю­бой пла­не­те от­ра­жав­шие меч­ты на­ро­да, па­мять прош­ло­го, стрем­ле­ние к прек­рас­но­му. На Зем­ле очень лю­би­ли скуль­п­ту­ры и всег­да ста­ви­ли их на от­к­ры­тых и уеди­нен­ных мес­тах. Там че­ло­век на­хо­дил опо­ру сво­ей меч­те еще в те вре­ме­на, ког­да су­ета не­нуж­ных дел и тес­но­та жиз­ни ме­ша­ли лю­дям под­ни­мать­ся над пов­сед­нев­нос­тью. Ве­ли­чай­шее мо­гу­щес­т­во фан­та­зии! В го­ло­де, хо­ло­де, тер­ро­ре она соз­да­ва­ла об­ра­зы прек­рас­ных лю­дей, будь то скуль­п­ту­ра, ри­сун­ки, кни­ги, му­зы­ка, пес­ни, вби­ра­ла в се­бя ши­ро­ту и грусть сте­пи или мо­ря. Все вмес­те они пре­одо­ле­ва­ли ин­фер­но, строя пер­вую сту­пень подъ­ема. За ней пос­ле­до­ва­ла вто­рая сту­пень – со­вер­шен­с­т­во­ва­ние са­мо­го че­ло­ве­ка, и третья – пре­об­ра­же­ние жиз­ни об­щес­т­ва. Так соз­да­лись три пер­вые ве­ли­кие сту­пе­ни вос­хож­де­ния, и всем им ос­но­вой пос­лу­жи­ла фан­та­зия. А в го­ро­де Сре­до­то­чия Муд­рос­ти, на пло­ща­дях и в пар­ках, сто­яли обе­лис­ки или изоб­ра­же­ния змей с по­учи­тель­ны­ми над­пи­ся­ми. Из­ред­ка по­па­да­лись идо­ло­по­доб­ные ста­туи ве­ли­ких на­чаль­ни­ков раз­лич­ных пе­ри­одов ис­то­рии Ян-Ях, нес­мот­ря на раз­ли­чие в одеж­дах, как близ­не­цы, по­хо­жие друг на дру­га по уг­ро­жа­ющим неп­рек­лон­но-во­ле­вым ли­цам и по­зам. Сов­сем от­сут­с­т­во­ва­ли скуль­п­ту­ры, пос­вя­щен­ные прос­то кра­со­те че­ло­ве­ка, идеи, вы­со­там дос­ти­же­ний. Кое-где тор­ча­ли наг­ро­мож­де­ния ржа­во­го же­ле­за, ис­ко­ре­жен­но­го буд­то в кор­чах боль­ной пси­хи­ки сво­их соз­да­те­лей, – это бы­ли ос­тат­ки скуль­п­тур эпо­хи, пред­шес­т­во­вав­шей Ве­ку Го­ло­да, сох­ра­нен­ные на по­те­ху сов­ре­мен­ным оби­та­те­лям Ян-Ях. Проходя ми­мо об­щес­т­вен­ных зда­ний, Че­ди не ви­де­ла вит­ра­жей или фре­сок: ви­ди­мо, мо­гу­щес­т­во фан­та­зии изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ства ме­ша­ло вла­ды­кам, спо­ря с ни­ми во влас­ти над ду­ша­ми лю­дей. Ра­зу­ме­ет­ся, уп­рав­лять тем­ной и плос­кой пси­хи­кой, зна­ющей лишь при­ми­тив­ней­шие пот­реб­нос­ти и не ви­дя­щей пу­тей ни к че­му ино­му, бы­ло про­ще…
Помогать кап­ле без­раз­лич­но и бес­по­лез­но для мо­ря. Так учи­ли Че­ди на Зем­ле, тре­буя всег­да оп­ре­де­лять при­чи­ны бед­с­т­вий и дей­с­т­во­вать, унич­то­жая их кор­ни. Здесь же все ока­за­лось на­обо­рот. При­чи­ны бы­ли ос­ле­пи­тель­но яс­ны­ми, но ис­ко­ре­нить их в без­д­не ин­фер­но Тор­ман­са не мог­ли ни Че­ди, ни весь эки­паж "Тем­но­го Пла­ме­ни". Че­ди усе­лась ря­дом с пла­чу­щей жен­щи­ной, ус­по­ко­ила ее и толь­ко тог­да пош­ла до­мой.
Коммунистическое об­щес­т­во по­ро­ди­ло иную, выс­шую сту­пень бес­стра­шия: са­мо­кон­т­роль при пол­ном зна­нии и чрез­вы­чай­ной ос­то­рож­нос­ти в дей­с­т­ви­ях. Чеди не то­ро­пи­лась воз­в­ра­тить­ся в свою ка­мор­ку и вспо­ми­на­ла се­реб­ря­ные лун­ные но­чи Зем­ли, ког­да лю­ди как бы рас­т­во­ря­ют­ся в ноч­ной при­ро­де, уеди­ня­ясь для меч­та­ний, люб­ви или встре­ча­ясь с друзь­ями для сов­мес­т­ных про­гу­лок. Здесь с нас­туп­ле­ни­ем тем­но­ты все мча­лись до­мой, под за­щи­ту стен, ис­пу­ган­но ог­ля­ды­ва­ясь. Бес­по­мощ­ность тор­ман­си­ан пе­ред Стре­лой Ари­ма­на заш­ла да­ле­ко и по­ис­ти­не ста­ла тра­ге­ди­ей.

- Я, на­вер­ное, ни­ког­да не на­учусь ду­мать, как зем­ля­не. Спер­ва – о дру­гих, по­том – о се­бе. От лю­дей – к се­бе – та­ков ход поч­ти вся­ко­го ва­ше­го рас­суж­де­ния. И вы улы­ба­етесь всем встреч­ным, а мы, на­обо­рот, за­нос­чи­вым ви­дом скры­ва­ем бо­язнь нас­меш­ки или ос­кор­б­ле­ния. На­ша гру­бость все вре­мя вы­да­ет низ­кий пси­хи­чес­кий уро­вень жиз­ни в стра­хе. Меж­ду ва­ми и на­ми по­ляр­ная раз­ни­ца, – с го­речью ска­зал Та­эль.

Без це­ли не мо­жет быть ос­мыс­лен­ной борь­бы. Здесь са­мые вы­ра­зи­тель­ные сло­ва и за­ман­чи­вые идеи прев­ра­ти­лись в пус­тые зак­ли­на­ния, не име­ющие си­лы. Еще ху­же сло­ва-обо­рот­ни, в при­выч­ное и прив­ле­ка­тель­ное зву­ча­ние ко­то­рых ис­под­воль вло­жен из­в­ра­щен­ный смысл. До­ро­га к бу­ду­ще­му раз­бе­жа­лась ты­ся­чей мел­ких троп. Ни од­на не вну­ша­ет до­ве­рия. Все ус­тои об­щес­т­ва и да­же прос­то че­ло­ве­чес­ко­го об­ще­жи­тия здесь пол­нос­тью раз­ру­ше­ны. За­кон­ность, ве­ра, прав­да и спра­вед­ли­вость, дос­то­ин­с­т­во че­ло­ве­ка, да­же поз­на­ние им при­ро­ды – все унич­то­же­но вла­ды­чес­т­вом амо­раль­ных, бес­со­вес­т­ных и не­ве­жес­т­вен­ных лю­дей. Вся пла­не­та Ян-Ях прев­ра­ти­лась в ги­ган­т­с­кое пе­пе­ли­ще. Пе­пе­ли­ще опус­то­шен­ных душ, си­ла и дос­то­ин­с­т­во ко­то­рых то­же рас­т­ра­че­ны в пус­той не­на­вис­ти, за­вис­ти, бес­смыс­лен­ной борь­бе. И вез­де ложь. Ложь ста­ла ос­но­вой соз­на­ния и об­щес­т­вен­ных от­но­ше­ний на нес­час­т­ной пла­не­те. Беда это­го об­щес­т­ва, что вся со­ци­аль­ная борь­ба в ес­тес­т­вен­ном хо­де ис­то­ри­чес­ко­го про­цес­са спус­ти­лась на ди­кий бан­дит­с­кий уро­вень на­си­лия, по­доб­но пле­мен­ной враж­де, знав­шей толь­ко цель зах­ва­та влас­ти, еды, жен­щин.
Самая большая радость человека Земли – отдавать.
Сейчас я по­ки­ну вас, от­веть­те толь­ко на один воп­рос: что вам из­вес­т­но о лю­дях, ко­то­рых в преж­ние вре­ме­на на Зем­ле на­зы­ва­ли ме­ща­на­ми? Мне се­год­ня встре­ти­лось та­кое стран­ное сло­во.

- Так на­зы­ва­лось це­лое сос­ло­вие, а за­тем это оп­ре­де­ле­ние по­че­му-то пе­реш­ло на лю­дей, ко­то­рые уме­ют толь­ко брать, ни­че­го не от­да­вая. Ма­ло то­го, они бе­рут в ущерб дру­гим, при­ро­де, всей пла­не­те – тут нет пре­де­ла жад­нос­ти. От­сут­с­т­вие са­мо­ог­ра­ни­че­ния на­ру­ша­ло внут­рен­нюю гар­мо­нию меж­ду внеш­ним ми­ром и чув­с­т­ва­ми че­ло­ве­ка. Лю­ди пос­то­ян­но вы­хо­ди­ли за рам­ки сво­их воз­мож­нос­тей, пы­та­ясь под­нять­ся вы­ше в со­ци­аль­ном ста­ту­се и по­лу­чить свя­зан­ные с этим при­ви­ле­гии… Все, что они по­лу­ча­ли, – это ком­п­лекс жес­то­кой не­пол­но­цен­нос­ти, ра­зо­ча­ро­ва­ния, за­вис­ти и зло­бы. Преж­де все­го в этой сре­де амо­раль­нос­ти и нер­в­ных сры­вов не­об­хо­ди­мо бы­ло раз­ви­вать уче­ние о са­мо­вос­пи­та­нии и со­ци­аль­ной дис­цип­ли­не.

- Так это по­хо­же на мо­их са­нов­ни­ков!

- Естественно.

- Почему "естес­т­вен­но"?

- Жадность и за­висть рас­ц­ве­та­ют и уси­ли­ва­ют­ся в ус­ло­ви­ях дик­та­тур, ког­да не су­щес­т­ву­ют тра­ди­ции, за­ко­ны, об­щес­т­вен­ное мне­ние. Тот, кто хо­чет толь­ко брать, всег­да про­тив этих "сдер­жи­ва­ющих сил". Бо­роть­ся же с ни­ми мож­но толь­ко од­ним пу­тем: унич­то­жая лю­бые при­ви­ле­гии, сле­до­ва­тель­но, и оли­гар­хию.

- Далеко не все. Мно­гое мы взя­ли для пси­хо­ло­ги­чес­кой тре­ни­ров­ки. Но ве­ра в вер­хов­ное су­щес­т­во, сле­дя­щее за луч­ши­ми судь­ба­ми, бы­ла на­ив­ным пе­ре­жит­ком пе­щер­но­го пред­с­тав­ле­ния о ми­ре. Да­же ху­же – пе­ре­жит­ком ре­ли­ги­оз­но­го изу­вер­с­т­ва Тем­ных Ве­ков, бы­то­вав­шим па­рал­лель­но с убеж­де­ни­ем, что че­ло­век во всех прев­рат­нос­тях и ка­тас­т­ро­фах пла­не­ты дол­жен быть спа­сен, по­то­му что он – че­ло­век, Божье соз­да­ние. Ве­ря­щие в Бо­га за­бы­ва­ли, что, да­же будь Бог на са­мом де­ле, он не стал бы по­ощ­рять от­сут­с­т­вие вы­со­ких ду­хов­ных ка­честв, стрем­ле­ний и дос­то­ин­с­т­ва в сво­ем тво­ре­нии – един­с­т­вен­ном на­де­лен­ном ра­зу­мом са­мо­поз­на­ния. Сум­ма прес­туп­ле­ний че­ло­ве­ка, бро­шен­ная на ве­сы при­ро­ды, впол­не обес­пе­чи­ва­ла смер­т­ный при­го­вор это­му не­удач­но­му и над­мен­но­му соз­да­нию.

А с дру­гой сто­ро­ны, ди­алек­ти­ка ми­ра та­ко­ва, что толь­ко че­ло­век об­ла­да­ет пра­вом су­дить при­ро­ду за слиш­ком боль­шой объ­ем стра­да­ния на пу­ти к со­вер­шен­с­т­во­ва­нию. Ог­ром­ной дли­тель­нос­ти про­цесс эво­лю­ции по­ка не смог ни из­ба­вить мир от стра­да­ния, ни на­щу­пать вер­ную до­ро­гу к счас­тью. Ес­ли это­го не сде­ла­ет мыс­ля­щее су­щес­т­во, то оке­ан стра­да­ния бу­дет плес­кать­ся на пла­не­те до пол­ной ги­бе­ли все­го жи­во­го от кос­ми­чес­ких при­чин – по­ту­ха­ния све­ти­ла, вспыш­ки свер­х­но­вой, – то есть еще мил­ли­ар­ды лет.

- Нельзя унич­то­жать зло ме­ха­ни­чес­ки. Ник­то не мо­жет сра­зу ра­зоб­рать­ся в обо­рот­ной сто­ро­не дей­с­т­вия. На­до ба­лан­си­ро­вать борь­бу так, что­бы от стол­к­но­ве­ния про­ти­во­по­лож­нос­тей воз­ни­ка­ло дви­же­ние к счас­тью, вос­хож­де­ние к доб­ру. Ина­че вы по­те­ря­ете пу­те­вод­ную нить. Са­ми ви­ди­те, прош­ли ты­ся­че­ле­тия, а на ва­шей пла­не­те по-преж­не­му нес­п­ра­вед­ли­вость и уг­не­те­ние, мил­ли­оны лю­дей жи­вут нич­тож­но крат­кой жиз­нью. На на­шей об­щей ро­ди­не в ста­ри­ну по­че­му-то ник­то ни­ког­да, пов­то­ряю – ни­ког­да не унич­то­жал ис­тин­ных прес­туп­ни­ков, по чьей во­ле (и толь­ко по ней!) раз­ру­ша­ли прек­рас­ное, уби­ва­ли доб­рое, гра­би­ли и раз­б­ра­сы­ва­ли по­лез­ное. Убий­цы Доб­ра и Кра­со­ты всег­да ос­та­ва­лись жить и про­дол­жа­ли свою мер­з­кую де­ятель­ность, а по­доб­ные вам мсти­те­ли пре­да­ва­ли смер­ти сов­сем не тех, ко­го сле­до­ва­ло.

Искоренять вре­до­нос­ных лю­дей мож­но с очень точ­ным при­це­лом, ина­че вы бу­де­те бо­роть­ся с приз­ра­ка­ми. Ложь и без­за­ко­ние соз­да­ют на каж­дом ша­гу но­вые приз­ра­ки прес­туп­ле­ний, ма­те­ри­аль­ных бо­гатств и опас­нос­тей. На Зем­ле на­рас­та­ние та­ких приз­ра­ков не бы­ло сво­ев­ре­мен­но уч­те­но, и че­ло­ве­чес­т­во, бо­рясь с ни­ми, лишь ук­реп­ля­ло их пси­хо­ло­ги­чес­кое воз­дей­с­т­вие. Мы всег­да пом­ним, что дей­с­т­вие рав­но про­ти­во­дей­с­т­вию, и соб­лю­да­ем рав­но­ве­сие. А у вас сле­пые на­па­де­ния вы­зо­вут рост стра­да­ния на­ро­да, уг­луб­ле­ние ин­фер­но. В этом слу­чае вы са­ми дол­ж­ны быть унич­то­же­ны.

- Так вы счи­та­ете нас не­нуж­ны­ми? – пос­ле­до­вал гроз­ный воп­рос.

- Более то­го – вред­ны­ми, ес­ли вы не ис­ко­ре­ни­те глав­ные ис­точ­ни­ки зла, то есть, как в древ­нос­ти го­во­ри­ли охот­ни­ки, не ста­не­те бить по убой­ным мес­там оли­гар­хии. Но это толь­ко один шаг впе­ред. Он бес­по­ле­зен без вто­ро­го и треть­его. Не­да­ром свя­ти­ли­ще это на­зы­ва­ет­ся име­нем Трех Ша­гов.

Родис ос­та­но­ви­лась, вни­ма­тель­но смот­ря на пред­во­ди­те­ля "Се­рых Ан­ге­лов".

- Продолжайте, – ти­хо ска­зал он, – ведь мы приш­ли выс­лу­шать ва­ши со­ве­ты. По­верь­те, у нас нет иной це­ли, как об­лег­чить участь на­ро­да, сде­лав счас­т­ли­вее род­ную пла­не­ту.

- Я ве­рю вам и в вас, – ска­за­ла Ро­дис. – Но сог­ла­си­тесь: ес­ли на пла­не­те цар­с­т­ву­ет без­за­ко­ние и вы хо­ти­те ус­та­но­вить за­кон, то вы дол­ж­ны быть не ме­нее мо­гу­чи, пусть с не­за­мет­ной, те­не­вой сто­ро­ны жиз­ни, чем оли­цет­во­ря­ющее без­за­ко­ние оли­гар­хи­чес­кое го­су­дар­с­т­во. Не­ус­той­чи­вость пло­хо ус­т­ро­ен­но­го об­щес­т­ва, по су­щес­т­ву, сос­то­ит в том, что оно всег­да на краю глу­бо­кой про­пас­ти ин­фер­но и при ма­лей­шем пот­ря­се­нии ва­лит­ся вниз, к ве­кам Го­ло­да и Убий­с­т­ва. Пол­ная ана­ло­гия с подъ­емом на кру­тую го­ру, толь­ко здесь вмес­то си­лы тя­жес­ти дей­с­т­ву­ют пер­во­быт­ные ин­с­тин­к­ты лю­дей. Так и вы, ес­ли не обес­пе­чи­те лю­дям боль­ше­го дос­то­ин­с­т­ва, зна­ния и здо­ровья, то пе­ре­ве­де­те их из од­но­го ви­да ин­фер­но в дру­гой, ско­рее худ­ший, так как лю­бое из­ме­не­ние струк­ту­ры пот­ре­бу­ет до­пол­ни­тель­ных сил. А от­ку­да взять эти си­лы, как не от на­ро­да, умень­шая его и без то­го скуд­ный дос­та­ток, уве­ли­чи­вая тя­го­ты и го­ре!

- Но мы то­нем в бед­нос­ти! Зна­чит, нам ни­ког­да не сдви­нуть­ся с мес­та, не дос­тичь объ­еди­не­ния, что­бы про­ти­вос­то­ять ак­тив­ной раз­ла­га­ющей мо­щи под­ку­па, де­ма­го­гии и ве­ры в фе­ти­ши.

- А вы пом­ни­те, что мощь эта на са­мом низ­ком уров­не, на дне об­щес­т­вен­ной пос­т­рой­ки. Под­нять­ся над этим уров­нем – зна­чит одо­леть ее и по­мо­гать дру­гим.

- Бедность бы­ва­ет раз­ная, и ма­те­ри­аль­ная бед­ность пла­не­ты Ян-Ях еще не ги­бель­на. По­то­му что она най­дет вы­ход в ду­хов­ном бо­гат­с­т­ве. Но для это­го нуж­на ос­но­ва – биб­ли­оте­ки, му­зеи, кар­тин­ные га­ле­реи, скуль­п­ту­ры, прек­рас­ные зда­ния, хо­ро­шая му­зы­ка, тан­цы, пес­ни. И прес­ло­ву­тое не­ра­вен­с­т­во рас­п­ре­де­ле­ния ма­те­ри­аль­ных ве­щей не пос­лед­няя бе­да, ес­ли толь­ко пра­ви­те­ли не ста­ра­ют­ся сох­ра­нить свое по­ло­же­ние че­рез ду­хов­ную ни­ще­ту на­ро­да. Ве­ли­кие ре­фор­ма­то­ры об­щес­т­ва Зем­ли преж­де все­го учи­ли бе­речь пси­хи­чес­кое бо­гат­с­т­во че­ло­ве­ка. Сбе­речь его мож­но лишь в дей­с­т­вии, в ак­тив­ной борь­бе со злом и в по­мо­щи соб­рать­ям, ины­ми сло­ва­ми – в не­ус­тан­ном тру­де. Борь­ба же вов­се не обя­за­тель­но тре­бу­ет унич­то­же­ния. В борь­бе сле­ду­ет при­ме­нять свои осо­бые сред­с­т­ва, но лишь до­пус­ти­мые для пу­ти Доб­ра, без лжи, му­че­ния, убий­с­т­ва и оз­лоб­ле­ния. Ина­че по­бе­да бу­дет для на­ро­да оз­на­чать лишь сме­ну уг­не­та­те­лей.

- Какой при­мер вы смо­же­те наз­вать?

- На низ­ком уров­не – хи­ми­чес­кие сред­с­т­ва стра­ха, слез и не­вы­но­си­мо­го за­па­ха. Для унич­то­же­ния за­пи­сей и до­но­сов – за­жи­га­тель­ные ус­т­рой­с­т­ва. При пря­мом стол­к­но­ве­нии – па­ра­ли­за­тор­ные сред­с­т­ва, пу­га­ющие ин­ф­раз­ву­ки, гип­но­ти­чес­кие оч­ки и то­му по­доб­ное ору­жие ин­ди­ви­ду­аль­ной за­щи­ты от лич­но­го прес­ле­до­ва­ния. На выс­шем уров­не – вы­со­ко­раз­ви­тая пси­хи­чес­кая си­ла, рас­поз­на­ва­ние мер­зав­цев, вну­ше­ние, чте­ние эмо­ций.

Есть ве­ли­чай­ший фак­тор от­ра­же­ния, от­б­ра­сы­ва­ния в пси­хо­ло­ги­чес­ком пла­не, и он дос­ту­пен каж­до­му че­ло­ве­ку, ра­зу­ме­ет­ся при со­от­вет­с­т­ву­ющей тре­ни­ров­ке. То, что счи­та­ет­ся у вас маг­не­ти­чес­ки­ми, кол­дов­с­ки­ми си­ла­ми, дав­но при­ме­ня­ет­ся на­ми да­же в дет­с­ких иг­рах "исчез­но­ве­ния" и "ухо­да в за­зер­калье". Для то­го что­бы выс­шие си­лы че­ло­ве­ка ввес­ти в дей­с­т­вие, нуж­на дли­тель­ная под­го­тов­ка, точ­но та­кая же, ка­кую про­хо­дят ху­дож­ни­ки, го­то­вясь к твор­чес­т­ву, к выс­ше­му по­ле­ту сво­ей ду­ши, ког­да при­хо­дят, как буд­то из­в­не, ве­ли­кое ин­ту­итив­ное по­ни­ма­ние. И здесь то­же три ша­га: от­ре­ше­ние, сос­ре­до­то­че­ние и яв­ле­ние поз­на­ния.

- А как вы ду­ма­ете, вла­ды­чи­ца зем­лян, на Ян-Ях на­род на­ме­рен­но удер­жи­ва­ют на низ­ком ду­хов­ном уров­не? – спро­сил пред­во­ди­тель.

- Мне ка­жет­ся – да!

- Тогда мы на­чи­на­ем дей­с­т­во­вать! Как бы ни ох­ра­ня­ли се­бя вла­ды­ки и "зме­енос­цы", они не спа­сут­ся. Мы от­ра­вим во­ду, ко­то­рую они пьют из осо­бых во­доп­ро­во­дов, рас­пы­лим в воз­ду­хе их жи­лищ бак­те­рии и ра­ди­о­ак­тив­ный яд, на­сы­тим вре­до­нос­ны­ми, мед­лен­но дей­с­т­ву­ющи­ми ве­щес­т­ва­ми их пи­щу. Ты­ся­чи лет они на­би­ра­ли свою ох­ра­ну из са­мых тем­ных лю­дей. Те­перь это не­воз­мож­но, и "джи" про­ни­ка­ют в их кре­пос­ти.

- Ну и что? Ес­ли на­род не пой­мет ва­ших це­лей, вы са­ми ста­не­те оли­гар­ха­ми. Но ведь вам не это нуж­но?

- Ни в ко­ем слу­чае!

- Тогда под­го­товь­те по­нят­ную всем прог­рам­му дей­с­т­вий, а глав­ное – соз­дай­те спра­вед­ли­вые за­ко­ны. За­ко­ны не для ох­ра­ны влас­ти, соб­с­т­вен­нос­ти или при­ви­ле­гий, а для соб­лю­де­ния чес­ти, дос­то­ин­с­т­ва и для ум­но­же­ния ду­хов­но­го бо­гат­с­т­ва каж­до­го че­ло­ве­ка. С за­ко­нов на­чи­най­те соз­да­ние Трех Ша­гов к нас­то­яще­му об­щес­т­ву: за­ко­на, ис­тин­но об­щес­т­вен­но­го мне­ния, ве­ры лю­дей в се­бя. Сде­лай­те эти три ша­га – и вы соз­да­ди­те лес­т­ни­цу из ин­фер­но.

- Но это же не тер­рор!

- Конечно. Это ре­во­лю­ция. Но в ней "Се­рые Ан­ге­лы", ес­ли они под­го­тов­ле­ны, мо­гут дер­жать в стра­хе вер­ши­те­лей без­за­ко­ния. Но без об­ще­го де­ла, без со­юза "джи" и "кжи" вы прев­ра­ти­тесь в куч­ку оли­гар­хов. И толь­ко! С те­че­ни­ем вре­ме­ни вы не­из­беж­но отой­де­те от преж­них прин­ци­пов, ибо об­щес­т­во выс­ше­го, ком­му­нис­ти­чес­ко­го по­ряд­ка мо­жет су­щес­т­во­вать толь­ко как слит­ный по­ток, неп­ре­рыв­но из­ме­ня­ющий­ся, ус­т­рем­ля­ясь впе­ред, вдаль, ввысь, а не как от­дель­ные час­ти с ока­ме­не­лы­ми при­ви­ле­ги­ро­ван­ны­ми прос­лой­ка­ми.

В здеш­ней ли­те­ра­ту­ре пи­шут го­раз­до боль­ше о пло­хом, чем о хо­ро­шем. Сло­во о злом и тем­ном не­сет боль­ше ин­фор­ма­ции, чем о хо­ро­шем и свет­лом, по­то­му что пов­сед­нев­ный опыт ко­ли­чес­т­вен­но на­би­ра­ет боль­ше пло­хо­го. По той же при­чи­не лег­че ве­рят пло­хо­му и зло­му: зло убе­ди­тель­нее, зри­мее, боль­ше дей­с­т­ву­ет на во­об­ра­же­ние. Филь­мы, кни­ги и сти­хи Тор­ман­са нес­рав­нен­но боль­ше го­во­рят о жес­то­кос­тях, убий­с­т­вах, на­си­ли­ях, чем о доб­ре и кра­со­те, ко­то­рые к то­му же труд­нее опи­сы­вать из-за бед­нос­ти слов, ка­са­ющих­ся люб­ви и прек­рас­но­го. Столкновения и на­си­лия ста­ли ос­но­вой, со­дер­жа­ни­ем вся­ко­го про­из­ве­де­ния здеш­не­го ис­кус­ства. Без это­го жи­те­ли Тор­ман­са не про­яв­ля­ют ин­те­ре­са к кни­ге, филь­му или кар­ти­не. Прав­да, есть од­но неп­ре­мен­ное ус­ло­вие. Все ужас­ное, кровь и стра­да­ния, дол­ж­но или от­но­сить­ся к прош­ло­му, или изоб­ра­жать стол­к­но­ве­ния с втор­г­нув­ши­ми­ся из кос­мо­са вра­га­ми. Нас­то­ящее бы­ло при­ня­то изоб­ра­жать спо­кой­ным и не­ве­ро­ят­но счас­т­ли­вым цар­с­т­вом под муд­рой влас­тью вла­дык. Толь­ко так, и не ина­че! Для тор­ман­си­ани­на ис­кус­ство, от­но­ся­ще­еся к се­год­няш­не­му дню, ли­ше­но вся­ко­го ин­те­ре­са. "Глу­хая ску­ка от это­го ис­кус­ства рас­пол­за­ет­ся по всей пла­не­те", – как-то мет­ко ска­за­ла Че­ди.
Впервые Вир Но­рин ощу­тил на се­бе гне­ту­щую за­ви­си­мость тор­ман­си­ан от лю­бо­го мел­ко­го на­чаль­ни­ка – обыч­но сквер­но­го че­ло­ве­ка.
Наиболее вос­тор­жен­ны­ми лю­би­те­ля­ми со­бак иног­да бы­ва­ют оди­но­кие нев­рас­те­ни­ки или оби­жен­ные чем-то лю­ди. Для них при­вя­зан­ность со­ба­ки слу­жит опо­рой, как бы убеж­дая их, что и они для ко­го-то выс­шие су­щес­т­ва. Уди­ви­тель­но, нас­коль­ко мно­го­ли­ко это стрем­ле­ние быть выс­шим су­щес­т­вом! Опас­ность, не­до­оце­нен­ная пси­хо­ло­га­ми древ­нос­ти!
Вир Но­рин встал, из­ви­нил­ся, ес­ли не­точ­но по­нял го­во­рив­ших, и ска­зал, что по­пы­та­ет­ся из­ло­жить мне­ние зем­лян о на­уке в са­мых об­щих чер­тах.

- Наука не зна­ет и не мо­жет знать всей не­объ­ят­нос­ти ми­ра. И ве­ра в то, что она уже наш­ла ре­ше­ние всех проб­лем, при­ве­дет к ка­тас­т­ро­фе. Так мо­гут ду­мать лишь ос­леп­лен­ные дог­ма­тиз­мом или нек­ри­ти­чес­ким эн­ту­зи­аз­мом лю­ди. Ни од­но из от­к­ры­тий, ни один из ве­ли­чай­ших за­ко­нов не окон­ча­тель­ны. Ду­ма­ют о пол­но­те и за­кон­чен­нос­ти на­уки обыч­но дог­ма­ти­чес­кие умы в ма­те­ма­ти­ке, но ведь это од­но и то же, как ес­ли бы ис­то­рик ре­шил, что ис­то­рия за­вер­ше­на. Чем боль­ше раз­ви­ва­ет­ся на­ше зна­ние, тем боль­ше за­га­док при­ро­ды вста­ет пе­ред на­ми. Бес­п­ре­дель­но бо­гат­с­т­во са­мых при­выч­ных яв­ле­ний, не­ис­чер­па­емое в сво­ем раз­но­об­ра­зии, в из­ви­лис­тых пу­тях ис­то­ри­чес­ко­го раз­ви­тия. Мы на Зем­ле пред­с­тав­ля­ем на­уку как не­объ­ят­ную ра­бо­ту, ус­т­рем­ля­ющу­юся вдаль на мил­ли­ар­ды пар­се­ков и в бу­ду­щие по­ко­ле­ния на ты­ся­чи ве­ков. Так слож­на и за­га­доч­на все­лен­ная, что с про­шед­ши­ми ты­ся­че­ле­ти­ями раз­ви­тия на­уки мы ут­ра­ти­ли за­нос­чи­вость древ­них уче­ных и при­учи­лись к скром­нос­ти. Од­но из ос­нов­ных по­ло­же­ний, ко­то­ро­му мы учим на­ших де­тей, гла­сит: "Мы зна­ем лишь нич­тож­ную часть из то­го, что нам сле­ду­ет знать…".

Легкий шум удив­ле­ния про­шел по ком­на­те, но уче­ные уме­ли слу­шать, и Вир Но­рин про­дол­жал:

- Природа, в ко­то­рой мы жи­вем и час­тью ко­то­рой яв­ля­ем­ся, фор­ми­ро­ва­лась сот­ни мил­ли­онов лет, че­рез ис­то­ри­чес­кую сме­ну урав­но­ве­шен­ных сис­тем. В ее нас­то­ящем ви­де эта слож­ность нас­толь­ко ве­ли­ка и глу­бо­ка, что мы не мо­жем иг­рать с при­ро­дой, поль­зу­ясь весь­ма ог­ра­ни­чен­ны­ми на­уч­ны­ми дан­ны­ми. Вы­иг­рыш бу­дет очень ре­док, слу­ча­ен, а про­иг­ры­шей – без чис­ла. Очень дав­но на Зем­ле лю­ди, под­да­ва­ясь же­ла­нию брать что-то без тру­да и уси­лий, за нич­то, иг­ра­ли на цен­нос­ти. Од­ной из рас­п­рос­т­ра­нен­ных игр бы­ла ру­лет­ка: лег­ко вра­щав­ше­еся ко­ле­со с пе­ре­го­род­ка­ми, ок­ру­жен­ное не­под­виж­ным лим­бом. На ко­ле­со бро­са­ли ша­рик, и ос­та­нов­ка ко­ле­са или ша­ри­ка – об этом не сох­ра­ни­лось све­де­ний – око­ло оп­ре­де­лен­ных цифр на лим­бе при­но­си­ла вы­иг­ры­ши. Ина­че день­ги за­би­рал вла­де­лец ма­ши­ны. В те вре­ме­на лю­ди не име­ли ни­ка­ко­го по­ня­тия о за­ко­нах этой иг­раль­ной ма­ши­ны и, хо­тя по­доз­ре­ва­ли всю слу­чай­ность сов­па­де­ний, про­дол­жа­ли иг­рать, про­иг­ры­вая все иму­щес­т­во, ес­ли сво­ев­ре­мен­но не ухо­ди­ли из игор­но­го до­ма.

Так и нам нель­зя иг­рать с при­ро­дой, ко­то­рая мил­ли­ар­ды лет иг­ра­ет са­ма на­угад, ибо это – ее ме­тод, под­ме­чен­ный еще семь ты­ся­че­ле­тий то­му на­зад в Древ­ней Ин­дии и наз­ван­ный Ра­ша-Ли­ла – "бо­жес­т­вен­ная иг­ра". На­ша за­да­ча най­ти вы­ход из игор­но­го до­ма при­ро­ды. Лишь со­еди­не­ние всех сто­рон че­ло­ве­чес­ко­го поз­на­ния по­мог­ло нам под­нять­ся вы­ше этой иг­ры, то есть вы­ше бо­гов Ин­дии. Мы мог­ли и не ус­петь, ибо в сгу­щав­шем­ся ин­фер­но на­шей пла­не­ты Стре­ла Ари­ма­на мог­ла бы при­чи­нить не­поп­ра­ви­мый ущерб. Я упот­ре­бил тер­мин, воз­мож­но, не­по­нят­ный вам, – сгу­ще­ние ин­фер­но. Что­бы не вда­вать­ся в объ­яс­не­ния, оп­ре­де­лим его так: ког­да че­ло­век не­уме­ло про­яв­ля­ет мни­мую власть над при­ро­дой, он раз­ру­ша­ет внут­рен­нюю гар­мо­нию, до­бы­тую це­ной квад­риль­онов жертв на ал­та­ре жиз­ни. "Ког­да мы пой­мем, что ва­силь­ки и пше­ни­ца сос­тав­ля­ют един­с­т­во, тог­да мы возь­мем нас­ле­дие при­ро­ды в доб­рые, по­ни­ма­ющие ла­до­ни", – ска­зал один уче­ный. Та­ко­во, в са­мых об­щих сло­вах, от­но­ше­ние к на­уке на Зем­ле. Что я мо­гу ска­зать о ва­шей на­уке? Три ты­ся­че­ле­тия на­зад муд­рец Эрф Ром пи­сал, что на­ука бу­ду­ще­го дол­ж­на стать не ве­рой, а мо­ралью об­щес­т­ва, ина­че она не за­ме­нит пол­нос­тью ре­ли­гии и ос­та­нет­ся пус­то­та. Жаж­да зна­ний дол­ж­на за­ме­нить жаж­ду пок­ло­не­ния. Мне ка­жет­ся, что у вас эти со­от­но­ше­ния как бы вы­вер­ну­ты на­из­нан­ку и да­же кар­ди­наль­ный воп­рос о веч­ной юнос­ти вы су­ме­ли ре­шить ран­ней смер­тью. Ка­кой я ви­дел на­уку в ин­с­ти­ту­тах и на се­год­няш­ней дис­кус­сии? Мне ка­жет­ся, глав­ным ее не­дос­тат­ком яв­ля­ет­ся неб­ре­же­ние к че­ло­ве­ку, аб­со­лют­но не­до­пус­ти­мое у нас на Зем­ле. Гу­ма­низм и бес­че­ло­веч­ность в на­уке идут ря­дом. Тон­кая грань раз­де­ля­ет их, и нуж­но быть очень чис­тым и чес­т­ным че­ло­ве­ком, что­бы не сор­вать­ся. Ма­ло то­го, по ме­ре раз­ви­тия гу­ма­низм прев­ра­ща­ет­ся в бес­че­ло­веч­ность, и на­обо­рот, – та­ко­ва ди­алек­ти­ка вся­ко­го про­цес­са. Спа­се­ние жиз­ни лю­бы­ми ме­ра­ми прев­ра­ща­ет­ся в жес­то­кое из­де­ва­тель­с­т­во, а ДНС тог­да ста­но­вит­ся бла­го­де­яни­ем, од­на­ко в ином обо­ро­те, кто бу­дет спо­рить о бес­че­ло­веч­нос­ти ДНС? Вы ста­ви­те опы­ты над жи­вот­ны­ми и зак­лю­чен­ны­ми, но по­че­му не иде­те вы че­рез пси­хи­ку, ко­то­рая без­мер­но бо­га­че и ши­ре лю­бо­го хи­ми­чес­ко­го сред­с­т­ва? По­че­му не ох­ра­ня­ете пси­хи­чес­кую ат­мос­фе­ру от зло­бы, лжи в уго­ду че­му бы то ни бы­ло, от пу­та­ных мыс­лей и пус­тых слов? Да­же са­мые важ­ные на­уч­ные те­ории в ду­хов­но-мо­раль­ном от­но­ше­нии на­хо­дят­ся на уров­не мыш­ле­ния ка­мен­но­го ве­ка, ес­ли не бу­дут пе­ре­ве­де­ны в соз­на­тель­ную муд­рость че­ло­ве­чес­кой мо­ра­ли, по­доб­но то­му как мно­гие от­к­ры­тия бы­ли про­ро­чес­ки пред­ви­де­ны в ин­дий­с­кой и ки­тай­с­кой древ­ней фи­ло­со­фии. Существование пси­хи­чес­кой ат­мос­фе­ры ста­ло из­вес­т­но еще в ЭРМ, ког­да один из ве­ли­чай­ших уче­ных Зем­ли, Вер­над­с­кий, наз­вал ее но­ос­фе­рой. За ты­ся­чи лет до Вер­над­с­ко­го к по­ня­тию но­ос­фе­ры приб­ли­зи­лись древ­ние ин­дий­цы. Они да­ли да­же бо­лее пол­ное оп­ре­де­ле­ние – не­бес­ная хро­ни­ка Ака­ши. Она вклю­ча­ла как бы ис­то­ри­чес­кую за­пись со­бы­тий на пла­не­те, от­ра­жа­ла чув­с­т­ва и дос­ти­же­ния ис­кус­ств. Вер­над­с­кий счи­тал но­ос­фе­ру на­пол­нен­ной толь­ко нуж­ны­ми иде­ями и фак­та­ми, то есть ин­фор­ма­ци­ей од­ной лишь на­уки. Однако Вер­над­с­ко­му при­над­ле­жит еще од­на ве­ли­кая идея, иг­но­ри­ро­ва­ние ко­то­рой чуть не по­гу­би­ло на­шу об­щую ро­ди­ну – Зем­лю и при­ве­ло к ка­тас­т­ро­фе у вас, на Ян-Ях. Исходя из ди­сим­мет­рии объ­ема (прос­т­ран­с­т­ва), за­ни­ма­емо­го жи­вым ор­га­низ­мом, его пра­виз­ны-ле­виз­ны, не­ра­вен­с­т­ва яв­ле­ний при вра­ще­нии "по сол­н­цу" и про­тив не­го, Вер­над­с­кий оп­ре­де­лил ди­сим­мет­ри­чес­кую при­чи­ну этих яв­ле­ний (прин­цип Кю­ри) и осо­бую ге­омет­рию прос­т­ран­с­т­ва жиз­ни. Иным спо­со­бом пра­виз­на-ле­виз­на соз­да­на быть не мо­жет. От­сю­да по­лу­ча­ет­ся не­об­ра­ти­мость яв­ле­ний жиз­ни, ибо прос­т­ран­с­т­во жи­во­го ор­га­низ­ма мо­жет об­ла­дать толь­ко по­ляр­ны­ми век­то­ра­ми (век­то­ром вре­ме­ни или век­то­ром смер­ти). Го­во­ря ина­че, жи­вое стро­ит­ся ис­к­лю­чи­тель­но по прин­ци­пам ди­алек­ти­чес­ко­го раз­ви­тия. Известно "чис­ло Лош­ми­да" (ве­ли­чи­на атом­ных ком­п­лек­сов и пре­дель­ная ско­рость вол­но­об­раз­но­го дви­же­ния в га­зо­вой или вод­ной ат­мос­фе­ре ды­ха­ния). Это чис­ло обус­лов­ле­но раз­ме­ра­ми пла­не­ты и свой­с­т­ва­ми ее мер­т­во­го ве­щес­т­ва. По­это­му су­щес­т­ву­ет пре­дель­ное ко­ли­чес­т­во мас­сы жиз­ни, жи­вой ма­те­рии, мо­гу­щей су­щес­т­во­вать на дан­ной пла­не­те. Ко­ли­чес­т­во это – ве­ли­чи­на пос­то­ян­ная, ма­ло ко­леб­лю­ща­яся в ге­оло­ги­чес­ком вре­ме­ни. На­ру­ше­ние этой пос­то­ян­ной ве­дет к мас­со­во­му вы­ми­ра­нию. Но вер­нем­ся к но­ос­фе­ре. О ней на­до за­бо­тить­ся боль­ше, чем об ат­мос­фе­ре, а у вас в неб­ре­же­нии и та и дру­гая. Ва­ши боль­ни­цы ус­т­ро­ены без по­ни­ма­ния пси­хо­ло­ги­чес­ко­го воз­дей­с­т­вия сре­ды; удив­ля­юсь, как выз­до­рав­ли­ва­ют в них.

- Еще как выз­до­рав­ли­ва­ют! – за­ве­рил за­мес­ти­тель ди­рек­то­ра.

- Понимаю. Лю­ди Ян-Ях не по­доб­ны ту­го на­тя­ну­тым стру­нам, как мы, зем­ля­не, и лег­че пе­ре­но­сят ин­фер­наль­ные ус­ло­вия. У них нет дру­го­го вы­хо­да. Мы бы очень ско­ро рас­п­ла­ти­лись здесь за на­шу быс­т­ро­ту ре­ак­ций, нап­ря­жен­ность чувств и наг­руз­ку па­мя­ти.

Благодеяния, о ко­то­рых здесь го­во­ри­лось, на мой взгляд, убий­с­т­вен­ны и не оп­рав­да­ны ни­ка­кой го­су­дар­с­т­вен­ной на­доб­нос­тью. Ус­по­ка­ива­ющие сред­с­т­ва, при­ми­ря­ющие лю­дей с не­дос­тат­ка­ми жиз­ни, по­доб­ны ко­се, сре­за­ющей под ко­рень все: цве­ты и сор­ня­ки, хо­ро­шее и пло­хое. Ви­ди­мо, ва­ша би­оло­ги­чес­кая на­ука нап­рав­ле­на на по­дав­ле­ние внут­рен­ней сво­бо­ды в це­лях по­вер­х­нос­т­ной стан­дар­ти­за­ции ин­ди­ви­дов, то есть соз­да­ния тол­пы. Все пе­ре­чис­лен­ные ва­ми ис­сле­до­ва­ния ори­ен­ти­ро­ва­ны имен­но так. Как же мож­но отоб­рать прек­рас­ное и сплес­ти из не­го гир­лян­ды че­ло­ве­чес­ких су­деб, по­мо­гать лю­дям на­хо­дить и це­нить все свет­лое в жиз­ни, ес­ли вы глу­ши­те эмо­ции, унич­то­жа­ете ду­шу? После страш­ных пот­ря­се­ний и де­гу­ма­ни­за­ции ЭРМ мы ста­ли по­ни­мать, что дей­с­т­ви­тель­но мож­но унич­то­жить ду­шу, то есть пси­хи­чес­кое "я" че­ло­ве­ка, че­рез на­руж­ное и са­мо­воз­но­ся­ще­еся ум­с­т­во­ва­ние. Мож­но ли­шить лю­дей нор­маль­ных эмо­ций, люб­ви и пси­хи­чес­ко­го вос­пи­та­ния и за­ме­нить все это кон­ди­ци­они­ро­ва­ни­ем мыс­ли­тель­ной ма­ши­ны. По­яви­лось мно­го по­доб­ных "не­лю­дей", очень опас­ных, по­то­му что им бы­ли до­ве­ре­ны на­уч­ные ис­сле­до­ва­ния и над­зор за нас­то­ящи­ми людь­ми и за при­ро­дой. При­ду­мав ми­фи­чес­кий об­раз кня­зя зла – Са­та­ны, че­ло­век стал им сам, в осо­бен­нос­ти для жи­вот­ных. Пред­с­тавь­те на мо­мент сот­ни мил­ли­онов охот­ни­ков, из­би­вав­ших жи­вот­ных толь­ко для удо­воль­с­т­вия, ги­ган­т­с­кие ско­то­бой­ни, опыт­ные ви­ва­рии ин­с­ти­ту­тов. Даль­ше шаг к са­мо­му че­ло­ве­ку – и рас­тут ге­ка­том­бы тру­пов в кон­ц­ла­ге­рях, с лю­дей сди­ра­ют ко­жу и пле­тут из жен­с­ких кос ве­рев­ки и ков­ри­ки. Это бы­ло, че­ло­ве­чес­т­во Зем­ли от это­го не спря­чет­ся и всег­да пом­нит эпо­хи оп­рав­дан­но­го уче­ны­ми зла. А ведь чем глуб­же поз­на­ние, тем силь­нее мо­жет быть при­чи­нен вред! Тог­да же при­ду­ма­ли ме­то­ды соз­да­ния би­оло­ги­чес­ких чу­до­вищ – вро­де моз­гов, жи­ву­щих в рас­т­во­рах от­дель­но от те­ла, или со­еди­не­ния час­тей че­ло­ве­ка с ма­ши­на­ми. В об­щем, тот же са­мый путь к соз­да­нию не­лю­дей, у ко­то­рых из всех чувств ос­та­лось бы лишь стрем­ле­ние к без­г­ра­нич­ной са­дис­т­с­кой влас­ти над нас­то­ящим че­ло­ве­ком, не­из­беж­но выз­ван­ное их ог­ром­ной не­пол­но­цен­нос­тью. К счас­тью, мы вов­ре­мя пе­ре­сек­ли эти бе­зум­ные на­ме­ре­ния но­во­яв­лен­ных са­та­нис­тов.

- Вы са­ми се­бе про­ти­во­ре­чи­те, пос­ла­нец Зем­ли! – ска­зал нек­то, вы­тя­ги­вая тон­кую шею, на ко­то­рой си­де­ла боль­шая го­ло­ва с плос­ким ли­цом и злы­ми, уз­ки­ми точ­но ще­ли гла­за­ми. – То при­ро­да слиш­ком бес­по­щад­на, иг­рая с на­ми в жес­то­кую иг­ру эво­лю­ции, то че­ло­век, от­да­ля­ясь от при­ро­ды, де­ла­ет не­поп­ра­ви­мую ошиб­ку. Где же ис­ти­на? И где са­та­нин­с­кий путь?

- Диалектически – и в том, и в дру­гом. По­ка при­ро­да дер­жит нас в без­вы­ход­нос­ти ин­фер­но, в то же вре­мя под­ни­мая из не­го эво­лю­ци­ей, она идет са­та­нин­с­ким пу­тем без­жа­лос­т­ной жес­то­кос­ти. И ког­да мы при­зы­ва­ем к воз­в­ра­ще­нию в при­ро­ду, ко всем ее чу­дес­ным при­ман­кам кра­со­ты и лжи­вой сво­бо­ды, мы за­бы­ва­ем, что под каж­дым, слы­ши­те, под каж­дым цвет­ком скры­ва­ет­ся змея. И мы ста­но­вим­ся слу­жи­те­ля­ми Са­та­ны, ес­ли поль­зо­вать­ся этим древ­ним об­ра­зом. Но бро­са­ясь в дру­гую край­ность, мы за­бы­ва­ем, что че­ло­век – часть при­ро­ды. Он дол­жен иметь ее вок­руг се­бя и не на­ру­шать сво­ей при­род­ной струк­ту­ры, ина­че по­те­ря­ет все, став бе­зы­мян­ным ме­ха­низ­мом, спо­соб­ным на лю­бое са­та­нин­с­кое дей­с­т­вие. К ис­ти­не мож­но прой­ти по ос­т­рию меж­ду дву­мя лож­ны­ми пу­тя­ми.

- Чудесно ска­за­но! – вскри­чал пер­вый ора­тор.

- Пусть прос­тят ме­ня кол­ле­ги, уче­ные Ян-Ях, ес­ли я не су­мел вы­ра­зить муд­рость Зем­ли, со­еди­нен­ную с ги­ган­т­с­ким зна­ни­ем Ве­ли­ко­го Коль­ца Га­лак­ти­ки. В кон­це кон­цов я все­го лишь ас­т­ро­на­ви­га­тор. Толь­ко от­сут­с­т­вие дру­гих, бо­лее дос­той­ных лю­дей зас­тав­ля­ет ме­ня го­во­рить пе­ред ва­ми. Не по­ду­май­те, что я пре­ис­пол­нен гор­дос­ти не­из­ме­ри­мо боль­шим кру­го­зо­ром на­уки на­ше­го ми­ра. Я скло­няю го­ло­ву пе­ред ге­ро­ичес­ким стрем­ле­ни­ем к поз­на­нию на оди­но­кой, от­ре­зан­ной от всех пла­не­те. Каж­дый ваш шаг труд­нее на­ше­го и по­то­му цен­нее, но толь­ко при од­ном аб­со­лют­ном ус­ло­вии: ес­ли он нап­рав­лен на умень­ше­ние стра­да­ний че­ло­ве­чес­т­ва Ян-Ях, на подъ­ем из ин­фер­но. Та­ков у нас един­с­т­вен­ный кри­те­рий цен­нос­ти на­уки.

Вир Но­рин низ­ко пок­ло­нил­ся при­сут­с­т­ву­ющим, а те мол­ча­ли, не то оше­лом­лен­ные, не то не­го­ду­ющие. Заместитель ди­рек­то­ра ин­с­ти­ту­та поб­ла­го­да­рил Вир Но­ри­на и ска­зал, что, мо­жет быть, зем­ная муд­рость ве­ли­ка, но он с ней не сог­ла­сен. Не­об­хо­ди­мо про­дол­жить дис­кус­сию, ко­то­рая очень важ­на.

- Я то­же не сог­ла­шусь с ва­ми, – улыб­нул­ся ас­т­ро­на­ви­га­тор, – сле­дуя зем­ной муд­рос­ти. Ког­да-то и у нас на Зем­ле ве­лось мно­жес­т­во дис­кус­сий по мил­ли­онам воп­ро­сов, из­да­ва­лись мил­ли­оны книг, в ко­то­рых лю­ди спо­ри­ли со сво­ими про­тив­ни­ка­ми. В кон­це кон­цов мы за­пу­та­лись в тон­кос­тях се­ман­ти­ки и сил­ло­гиз­мов, в деб­рях мил­ли­онов фи­ло­соф­с­ких оп­ре­де­ле­ний ве­щей и про­цес­сов, слож­ней­шей вя­зи ма­те­ма­ти­чес­ких изыс­ка­ний. В ли­те­ра­ту­ре шел ана­ло­гич­ный про­цесс наг­ро­мож­де­ния изощ­рен­ных сло­вес­ных вы­вер­тов, наг­ро­мож­де­ния пус­той, ни­че­го не со­дер­жа­щей фор­мы.

И раз­д­роб­лен­ное соз­на­ние в те­не­тах этих при­ду­ман­ных ла­би­рин­тов по­ро­ди­ло столь же бес­смыс­лен­ные фан­тас­ти­чес­кие тво­ре­ния изоб­ра­зи­тель­но­го ис­кус­ства и му­зы­ки, где все дос­то­вер­ные чер­ты ок­ру­жа­юще­го ми­ра под­вер­г­лись чу­до­вищ­ной дис­тор­сии. До­бавь­те к это­му, что ши­зо­ид­ная тре­щи­но­ва­тая пси­хи­ка не­из­беж­но от­тал­ки­ва­ет­ся от ре­аль­нос­ти, тре­буя ухо­да в свой соб­с­т­вен­ный мир, мир по­рож­де­ний боль­но­го моз­га, и вы пой­ме­те си­лу этой вол­ны в ис­то­ри­чес­ком пу­ти че­ло­ве­чес­т­ва Зем­ли. С тех пор мы опа­са­ем­ся изощ­рен­ных дис­кус­сий и из­бе­га­ем из­лиш­ней де­та­ли­за­ции оп­ре­де­ле­ний, в об­щем-то не­нуж­ных в быс­т­ро из­мен­чи­вом ми­ре. Мы вер­ну­лись к очень древ­ней муд­рос­ти, выс­ка­зан­ной еще в ин­дий­с­ком эпо­се "Ма­хаб­ха­ра­та" нес­коль­ко ты­сяч лет на­зад. Ге­рой Ар­д­жу­на го­во­рит: "Про­ти­во­ре­чи­вы­ми сло­ва­ми ты ме­ня сби­ва­ешь с тол­ку. Го­во­ри лишь о том, чем я мо­гу дос­тиг­нуть Бла­га!"

- Постойте! – крик­нул за­мес­ти­тель ди­рек­то­ра. – Вы что же, и ма­те­ма­ти­чес­кие оп­ре­де­ле­ния счи­та­ете не­нуж­ны­ми?

- Математика нуж­на толь­ко на сво­ем мес­те, очень уз­ком. Вы са­ми под­вер­г­ли се­бя го­ло­ду, бо­лез­ням и ду­хов­но­му об­ни­ща­нию за пре­неб­ре­же­ние к че­ло­ве­ку и при­ро­де, за три не­ве­рия: в воз­мож­ность борь­бы с вре­ди­те­ля­ми и по­вы­ше­ния пло­до­ро­дия чис­то би­оло­ги­чес­ки­ми сред­с­т­ва­ми вмес­то хи­мии; в воз­мож­ность соз­да­ния пол­но­цен­ной ис­кус­ствен­ной пи­щи; в ве­ли­кую глу­би­ну мыс­ли и ду­хов­ных сил че­ло­ве­ка. Вы от­с­т­ра­ни­ли се­бя от под­лин­но­го поз­на­ния слож­нос­ти жи­вой при­ро­ды, на­дев цепь од­нос­то­рон­ней и опас­ной ли­ней­ной ло­ги­ки и прев­ра­тив­шись из воль­ных мыс­ли­те­лей в ско­ван­ных ва­ми же при­ду­ман­ны­ми ме­то­да­ми ра­бов уз­ких на­уч­ных дис­цип­лин. Та же пер­во­быт­ная ве­ра в си­лу зна­ка, циф­ры, да­ты и сло­ва гос­под­с­т­ву­ет над ва­ми в тру­дах и фор­му­лах. Лю­ди, счи­та­ющие се­бя поз­нав­ши­ми ис­ти­ну, ог­раж­да­ют се­бя, по су­щес­т­ву, тем же су­еве­ри­ем, ка­кое есть в при­ми­тив­ных ло­зун­гах и пла­ка­тах для "кжи".

У древ­них ин­дий­цев бы­ла прит­ча о мо­гу­щес­т­вен­ном муд­ре­це, по во­ле ко­то­ро­го все пол­за­ли пе­ред ним. Но муд­рец не об­ла­дал пред­ви­де­ни­ем и был ра­зор­ван тиг­ром-лю­до­едом, на­пав­шим вне­зап­но, ког­да муд­рец не ус­пел сос­ре­до­то­чить свою во­лю для от­ра­же­ния зло­го умыс­ла. По­это­му ваш про­тест не дол­жен упо­доб­лять­ся встре­че с тиг­ром, а бу­дет дей­с­т­вен лишь пос­ле ана­ли­за об­с­та­нов­ки. Я еще очень ма­ло знаю ва­шу пла­не­ту, но по­ка я не уви­дел у вас нас­то­ящей на­уки. То, что здесь ею на­зы­ва­ет­ся, есть толь­ко тех­но­ло­гия, уз­кий про­фес­си­она­лизм, столь же да­ле­кий от са­мо­от­вер­жен­но­го тру­да в поз­на­нии ми­ра, как ре­мес­лен­ный на­вык от под­лин­но­го мас­тер­с­т­ва. Вы со­рев­ну­етесь в эфе­мер­ных прик­лад­ных от­к­ры­ти­ях, ка­ких у нас ежед­нев­но де­ла­ет­ся сот­ни ты­сяч. Это, ко­неч­но, и важ­но и нуж­но, но не сос­тав­ля­ет всей на­уки. Воп­ре­ки рас­п­рос­т­ра­нен­ным у вас мне­ни­ям, Ян-Ях не стра­да­ет от не­дос­тат­ка тех­но­ло­гии или от ее из­быт­ка. У вас из­бы­ток тех­ни­ки в круп­ных цен­т­рах и не­дос­та­ток в пе­ри­фе­рий­ных го­род­ках по­рож­да­ет край­не не­рав­но­мер­ное ее ис­поль­зо­ва­ние и не­уме­лое об­ра­ще­ние. Синтетическое поз­на­ние и прос­ве­ще­ние на­ро­да у вас да­же не счи­та­ют­ся обя­за­тель­ны­ми ком­по­нен­та­ми на­уч­но­го ис­сле­до­ва­ния, а ведь это и есть ос­нов­ные стол­пы на­уки. По­это­му и по­лу­ча­ет­ся то наг­ро­мож­де­ние де­ше­вой ин­фор­ма­ции ско­рос­пе­лых от­к­ры­тий, до­бы­той без раз­мыш­ле­ний и дол­го­го от­бо­ра, ко­то­рое не да­ет вам взгля­нуть на ши­ро­кие прос­то­ры ми­ра поз­на­ния. В то же вре­мя над­мен­ность мо­ло­дых ис­сле­до­ва­те­лей, по су­ти де­ла не­ве­жес­т­вен­ных тех­но­ло­гов, во­об­ра­жа­ющих се­бя уче­ны­ми, до­хо­дит до то­го, что они меч­та­ют о пе­ре­ус­т­рой­с­т­ве все­лен­ной, да­же не приб­ли­зив­шись к пред­с­тав­ле­нию о слож­нос­ти ее за­ко­нов.

- Преувеличение! – крик­нул за­мес­ти­тель ди­рек­то­ра.

- Совершенно пра­виль­но! – сог­ла­сил­ся Вир Но­рии и от­к­ло­нил по­пыт­ки выз­вать его на спор об оцен­ке на­уч­ной де­ятель­нос­ти ин­с­ти­ту­та.

Ни ма­лей­шей тре­во­ги о бу­ду­щем, кро­ме ес­тес­т­вен­ной за­бо­ты о по­ру­чен­ном де­ле, кро­ме же­ла­ния стать луч­ше, сме­лее, силь­нее, ус­петь сде­лать как мож­но боль­ше на об­щую поль­зу. Гор­дая ра­дость по­мо­гать, по­мо­гать без кон­ца всем и каж­до­му, не­ког­да воз­мож­ная толь­ко для ска­зоч­ных ха­ли­фов араб­с­ких пре­да­ний, сов­сем за­бы­тая в ЭРМ, а те­перь дос­туп­ная каж­до­му. При­выч­ка опи­рать­ся на та­кую же все­об­щую под­дер­ж­ку и вни­ма­ние. Воз­мож­ность об­ра­тить­ся к лю­бо­му че­ло­ве­ку ми­ра, ко­то­рую сдер­жи­ва­ла толь­ко силь­но раз­ви­тая де­ли­кат­ность, го­во­рить с кем угод­но, про­сить лю­бой по­мо­щи. Чув­с­т­во­вать вок­руг се­бя доб­рую нап­рав­лен­ность мыс­лей и чувств, знать об изощ­рен­ной про­ни­ца­тель­нос­ти и нас­к­возь ви­дя­щем вза­имо­по­ни­ма­нии лю­дей. Мир­ные ски­та­ния в пе­ри­оды от­ды­ха по бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ной Зем­ле, и всю­ду же­ла­ние по­де­лить­ся всем с то­бой: ра­дос­тью, зна­ни­ем, ис­кус­ством, си­лой…
Родис, как ис­то­рик, зна­ла за­кон Рам­го­ля для ка­пи­та­лис­ти­чес­кой фор­ма­ции об­ществ: "Чем бед­нее стра­на или пла­не­та, тем боль­ше раз­рыв в при­ви­ле­ги­ях и ра­зоб­ще­ние от­дель­ных сло­ев об­щес­т­ва меж­ду со­бою". Дос­та­ток де­ла­ет лю­дей щед­рее и лас­ко­вее, но ког­да бу­ду­щее не обе­ща­ет ни­че­го, кро­ме низ­ко­го уров­ня жиз­ни, при­хо­дит все­об­щее оз­лоб­ле­ние.
Правда и есть ис­ти­на, ложь по­рож­да­ет­ся стра­хом. Но не нас­та­ивай­те слиш­ком на точ­нос­ти ис­тин, пом­ни­те об их субъ­ек­тив­нос­ти. Че­ло­век хо­чет всег­да сде­лать объ­ек­тив­ной ее, ца­ри­цу всех форм, но она каж­до­му по­ка­зы­ва­ет­ся в ином оде­янии.
Вскоре пос­ле сви­да­ния с Ро­дис Вир Но­рин явил­ся в фи­зи­ко-тех­ни­чес­кий ин­с­ти­тут – са­мый боль­шой в сто­ли­це, впи­тав­ший поч­ти всех спо­соб­ных уче­ных пла­не­ты. Ин­же­нер Та­эль пре­дуп­ре­дил Вир Но­ри­на, что в здеш­ней "мас­тер­с­кой" он мо­жет го­во­рить сво­бод­нее, чем в дру­гих. Ин­же­нер при­да­вал боль­шое зна­че­ние пред­с­то­яв­ше­му раз­го­во­ру. Собравшиеся рас­по­ло­жи­лись в стро­гом по­ряд­ке на­уч­ной иерар­хии. Впе­ре­ди, бли­же к пред­се­да­тель­с­т­ву­ющей груп­пе, усе­лись зна­ме­ни­тые уче­ные, от­ме­чен­ные влас­тью. У мно­гих на гру­ди блес­те­ли осо­бые зна­ки: фи­оле­то­вый шар пла­не­ты Ян-Ях, об­ви­тый зо­ло­той зме­ей. Позади мас­ти­тых и зас­лу­жен­ных неб­реж­но раз­ва­ли­лись пред­с­та­ви­те­ли сред­ней прос­лой­ки, а в кон­це за­ла стес­ни­лась мо­ло­дежь. Этих пус­ти­ли сю­да в ог­ра­ни­чен­ном ко­ли­чес­т­ве. Вир Но­рин дос­та­точ­но изу­чил уче­ный мир Тор­ман­са и знал, как пос­ле­до­ва­тель­но про­во­ди­лось в нем раз­де­ле­ние при­ви­ле­гий, на­чи­ная от раз­ме­ров жи­ли­ща и де­неж­ной оп­ла­ты и кон­чая по­лу­че­ни­ем осо­бо хо­ро­шей не­фаль­си­фи­ци­ро­ван­ной и све­жей пи­щи со скла­дов, снаб­жав­ших са­мих "зме­енос­цев". По­жа­луй, из всех не­су­раз­нос­тей об­щес­т­ва Ян-Ях Вир Но­ри­на боль­ше все­го удив­ля­ло, как мог­ли про­да­вать се­бя са­мые мо­гу­чие умы пла­не­ты. Ве­ро­ят­но, во всем ос­таль­ном, кро­ме их уз­кой про­фес­сии, они вов­се и не бы­ли мо­гу­чи­ми, эти та­лан­т­ли­вые обы­ва­те­ли. Впрочем, мно­гие уче­ные соз­на­ва­ли это. Боль­шин­с­т­во их ве­ло се­бя над­мен­но и вы­зы­ва­юще – имен­но так ве­дут се­бя обыч­но лю­ди, скры­ва­ющие ком­п­лекс не­пол­но­цен­нос­ти.

- Мы зна­ем о ва­шем выс­туп­ле­нии в ме­ди­ко-би­оло­ги­чес­ком ин­с­ти­ту­те, – ска­зал пред­се­да­тель соб­ра­ния, су­ро­вый и жел­ч­ный че­ло­век, – но там вы воз­дер­жа­лись от оцен­ки на­уки Тор­ман­са. Мы по­ни­ма­ем де­ли­кат­ность лю­дей Зем­ли, но здесь вы мо­же­те го­во­рить сво­бод­но и оце­нить на­шу на­уку так, как она это­го дей­с­т­ви­тель­но зас­лу­жи­ва­ет.

- Я сно­ва ска­жу, что знаю слиш­ком ма­ло, для то­го что­бы ох­ва­тить сум­му поз­на­ния и срав­нить ее. По­это­му ска­зан­ное мной на­до рас­смат­ри­вать лишь как са­мое об­щее и по­вер­х­нос­т­ное впе­чат­ле­ние. Пра­виль­но ли мне­ние, соз­дав­ше­еся у нас, при­шель­цев с Зем­ли? Мне не раз при­хо­ди­лось здесь слы­шать, что точ­ная на­ука бе­рет­ся раз­ре­шить все проб­ле­мы че­ло­ве­чес­т­ва Ян-Ях.

- Разве у вас, по­ко­ри­те­лей кос­мо­са, не так? – спро­сил пред­се­да­тель.

Вир Но­рин по­ка­чал го­ло­вой.

- Даже ес­ли не тре­бо­вать ис­тин, ос­но­ван­ных на неп­ро­ти­во­ре­чи­вых фак­тах, на­ука да­же в соб­с­т­вен­ном раз­ви­тии не­объ­ек­тив­на, не­пос­то­ян­на и не нас­толь­ко точ­на, что­бы взять на се­бя всес­то­рон­нее мо­де­ли­ро­ва­ние об­щес­т­ва. Один из зна­ме­ни­тых уче­ных Зем­ли еще в древ­нее вре­мя, лорд Рей­ли, сфор­му­ли­ро­вал очень точ­но: "Я не ду­маю, что­бы уче­ный имел боль­ше прав счи­тать се­бя про­ро­ком, чем дру­гие об­ра­зо­ван­ные лю­ди. В глу­би­не ду­ши он зна­ет, что под пос­т­ро­ен­ны­ми им те­ори­ями ле­жат про­ти­во­ре­чия, ко­то­рых он не в си­лах раз­ре­шить. Выс­шие за­гад­ки бы­тия, ес­ли они во­об­ще пос­ти­жи­мы для че­ло­ве­чес­ко­го ума, тре­бу­ют ино­го во­ору­же­ния, чем толь­ко рас­чет и эк­с­пе­ри­мент"…

- Какая по­зор­ная бес­по­мощ­ность! Толь­ко и ос­та­лось приз­вать на по­мощь бо­жес­т­во, – раз­дал­ся рез­кий го­лос.

Вир Но­рин по­вер­нул­ся в сто­ро­ну не­ви­ди­мо­го скеп­ти­ка.

- Основное пра­ви­ло на­шей пси­хо­ло­гии пред­пи­сы­ва­ет ис­кать в се­бе са­мом то, что пред­по­ла­га­ете в дру­гих. Все та же труд­но ис­т­ре­би­мая идея о свер­х­су­щес­т­вах жи­вет в вас. Бо­ги, свер­х­ге­рои, свер­ху­че­ные…

Земной фи­зик, о ко­то­ром я вспом­нил, имел в ви­ду ги­ган­т­с­кие внут­рен­ние си­лы че­ло­ве­чес­кой пси­хи­ки, ее врож­ден­ную спо­соб­ность ис­п­рав­лять дис­тор­сию ми­ра, воз­ни­ка­ющую при ис­ка­же­нии ес­тес­т­вен­ных за­ко­нов, от не­дос­та­точ­нос­ти поз­на­ния. Он имел в ви­ду не­об­хо­ди­мость до­пол­нить ме­тод внеш­не­го ис­сле­до­ва­ния, не­ког­да ха­рак­тер­ный для на­уки За­па­да на­шей пла­не­ты, ин­т­рос­пек­тив­ным ме­то­дом Вос­то­ка Зем­ли, как раз по­ла­га­ясь толь­ко на соб­с­т­вен­ные си­лы че­ло­ве­чес­ко­го ра­зу­ма.

- Это го­ды без­ре­зуль­тат­ных раз­мыш­ле­ний, – воз­ра­зи­ли Вир Но­ри­ну из даль­не­го уг­ла ауди­то­рии, – у нас нет ни вре­ме­ни, ни средств. Пра­ви­тель­с­т­во не да­ет нам боль­ших де­нег, а вы смот­ри­те на на­шу бед­ность с ва­шей бо­га­той пла­не­ты.

- Бедность и бо­гат­с­т­во в поз­на­нии от­но­си­тель­ны, – воз­ра­зил ас­т­ро­на­ви­га­тор, – у нас на Зем­ле все на­чи­на­ет­ся с воп­ро­са: ка­ко­ва поль­за че­ло­ве­ку от са­мых от­да­лен­ных пос­лед­с­т­вий, от са­мо­го ма­ло­го рас­хо­да ду­хов­ных и ма­те­ри­аль­ных сил? Вы го­во­ри­те об от­сут­с­т­вии средств? Тог­да за­чем вы стре­ми­тесь к ов­ла­де­нию пер­вич­ны­ми си­ла­ми кос­мо­са, не поз­нав как сле­ду­ет не­об­хо­ди­мых че­ло­ве­ку ве­щей? Не­уже­ли вам еще не яс­но, что каж­дый шаг на этом пу­ти да­ет­ся труд­нее пре­ды­ду­ще­го, ибо эле­мен­тар­ные ос­но­вы все­лен­ной на­деж­но ско­ва­ны в дос­туп­ных нам ви­дах ма­те­рии? Да­же прос­т­ран­с­т­вен­но-вре­мен­ная про­тя­жен­ность не­удер­жи­мо стре­мит­ся при­нять зам­к­ну­тую фор­му су­щес­т­во­ва­ния. Вы гре­бе­те про­тив те­че­ния, си­ла ко­то­ро­го все воз­рас­та­ет. Чу­до­вищ­ная сто­имость, слож­ность и энер­ге­ти­чес­кая пот­реб­ность ва­ших при­бо­ров дав­но пре­вы­си­ли ис­то­щен­ные про­из­во­ди­тель­ные си­лы пла­не­ты и во­лю к жиз­ни ва­ших лю­дей! Иди­те иным пу­тем – пу­тем соз­да­ния мо­гу­че­го бес­к­лас­со­во­го об­щес­т­ва из силь­ных, здо­ро­вых и ум­ных лю­дей. Вот на что на­до тра­тить все без ис­к­лю­че­ния си­лы. Еще один из древ­них уче­ных Зем­ли, ма­те­ма­тик Пу­ан­ка­ре, ска­зал, что чис­ло воз­мож­ных на­уч­ных объ­яс­не­ний лю­бо­го фи­зи­чес­ко­го яв­ле­ния без­г­ра­нич­но. Так вы­би­рай­те толь­ко то, что ста­нет не­пос­ред­с­т­вен­ным ша­гом, пусть ма­лень­ким, к счас­тью и здо­ровью лю­дей. Толь­ко это, боль­ше ни­че­го!

Прежде чем на­учить­ся нес­ти чу­жое бре­мя, мы учим­ся, как не ум­но­жать это бре­мя. Ста­ра­ем­ся, что­бы ни од­но на­ше дей­с­т­вие не уве­ли­чи­ва­ло сум­мы всеп­ла­нет­ной скор­би, пос­ти­гая ди­алек­ти­ку жиз­ни, го­раз­до бо­лее слож­ную и труд­ную, чем все го­ло­во­лом­ные за­да­чи твор­цов на­уч­ных те­орий и но­вых пу­тей ис­кус­ства. Самое труд­ное в жиз­ни – это сам че­ло­век, по­то­му что он вы­шел из ди­кой при­ро­ды не пред­наз­на­чен­ным к той жиз­ни, ка­кую он дол­жен вес­ти по си­ле сво­ей мыс­ли и бла­го­род­с­т­ву чувств. Всепроникающей куль­ту­ры, гар­мо­нии меж­ду де­ятель­нос­тью и по­ве­де­ни­ем, меж­ду про­фес­си­ей и мо­ралью у вас еще нет да­же на са­мой вер­ши­не куль­ту­ры Ян-Ях, ка­кой счи­та­ет­ся здесь фи­зи­ко-ма­те­ма­ти­чес­кая на­ука…

- А у вас, на Зем­ле, не счи­та­ет­ся?

- Нет. Вер­ши­на, ку­да схо­дят­ся в фо­ку­се все сис­те­мы поз­на­ния, у нас ис­то­рия.

Снова под­нял­ся пред­се­да­тель соб­ра­ния:

- Поворот, ка­кой при­ня­ла на­ша бе­се­да, вряд ли ин­те­ре­сен для соб­рав­ше­го­ся здесь цве­та уче­нос­ти Ян-Ях.

Вир Но­рин уви­дел, что его не по­ня­ли.

- Лучше поз­на­комь­те нас с зем­ны­ми пред­с­тав­ле­ни­ями об ус­т­рой­с­т­ве все­лен­ной, – пред­ло­жил че­ло­век с ор­де­ном "Змеи и Пла­не­ты" и боль­ши­ми зе­ле­ны­ми лин­за­ми над гла­за­ми.

Вир Но­рин под­чи­нил­ся же­ла­нию сво­их слу­ша­те­лей. Он рас­ска­зал о спи­раль­но-ге­ли­ко­идаль­ной струк­ту­ре все­лен­ной, о ми­рах Шак­ти и Та­ма­са, о слож­ных по­вер­х­нос­тях си­ло­вых по­лей в кос­мо­се, под­чи­ня­ющих­ся за­ко­ну пя­ти­ос­ных эл­лип­со­ид­ных струк­тур, о трой­с­т­вен­ной при­ро­де волн раз­ви­тия – боль­ших и ма­лых, о спи­раль­но-ас­си­мет­рич­ной те­ории ве­ро­ят­нос­тей вмес­то ли­ней­но-сим­мет­рич­ной, при­ня­той в на­уке Ян-Ях и не поз­во­ля­ющей обой­тись без выс­ше­го су­щес­т­ва. Вир Но­рин го­во­рил о по­бе­де над прос­т­ран­с­т­вом и вре­ме­нем пос­ле рас­к­ры­тия за­га­док пре­дель­ных масс звезд, из­дав­на из­вес­т­ных уче­ным Ян-Ях, как и зем­ля­нам: ве­ли­чин Чан­д­ра­се­ка­ра и Швар­ц­шиль­да, а глав­ное, пос­ле ис­п­рав­ле­ния ошиб­ки ди­аг­рам­мы Крус­ка­ла, ког­да окон­чи­лись пред­с­тав­ле­ния об ан­ти­ми­ре как со­вер­шен­но сим­мет­рич­ном на­ше­му ми­ру. На де­ле меж­ду Та­ма­сом и Шак­ти име­ет­ся асим­мет­рия ге­ли­ко­идаль­но­го сдви­га, и взрыв ква­за­ров не обя­за­тель­но от­ра­жа­ет кол­лапс звезд в Та­ма­се. Самым труд­ным бы­ло по­бо­роть пред­с­тав­ле­ния о зам­к­ну­тос­ти все­лен­ной в се­бе, в кру­ге вре­ме­ни, за­мы­ка­ющем­ся на се­бя и веч­но, бес­ко­неч­но су­щес­т­ву­ющем. Ма­те­ма­ти­чес­кие фор­му­ли­ров­ки, вро­де пре­об­ра­зо­ва­ния Ло­рен­ца, не по­мог­ли, а толь­ко за­пу­та­ли воп­рос, не да­вая мыс­ли че­ло­ве­ка пре­одо­леть все эти "зам­к­ну­тые на се­бя" сис­те­мы, сфе­ры, кру­ги вре­мен, ко­то­рые яв­ля­лись лишь от­ра­же­ни­ем ха­оса ин­фер­наль­но­го опы­та без­вы­ход­нос­ти. Лишь ког­да че­ло­век смог пре­одо­леть ин­фер­наль­ные кру­ги и по­нял, что нет зам­к­ну­тос­ти, а есть раз­во­ра­чи­ва­ющий­ся в бес­ко­неч­ность ге­ли­ко­ид, тог­да он, по вы­ра­же­нию ин­дий­с­ко­го муд­ре­ца, рас­к­рыл свои ле­бе­ди­ные крылья по­верх бур­но­го бе­га вре­мен над сап­фир­ным озе­ром веч­нос­ти.

- …Тогда, и имен­но тог­да мы ов­ла­де­ли удив­ля­ющи­ми вас пси­хи­чес­ки­ми воз­дей­с­т­ви­ями и пред­ви­де­ни­ями, тог­да приш­ли к изоб­ре­те­нию Звез­до­ле­та Пря­мо­го Лу­ча, по­няв ани­зот­роп­ную струк­ту­ру все­лен­ной.

Звездолеты Пря­мо­го Лу­ча идут по осям ге­ли­ко­идов, вмес­то то­го что­бы раз­ма­ты­вать бес­ко­неч­но длин­ный спи­раль­ный путь. И во­об­ра­же­ние уче­но­го, ос­но­ван­ное на ло­ги­чес­ки-ли­ней­ных ме­то­дах изу­че­ния ми­ра, по­доб­но той же спи­ра­ли, бес­ко­неч­но на­ма­ты­ва­ющей­ся на неп­ре­одо­ли­мую прег­ра­ду Та­ма­са. Толь­ко в ран­нем воз­рас­те, до кон­ди­ци­они­ро­ва­ния че­ло­ве­ка сис­те­мой ус­то­яв­ших­ся взгля­дов, про­ры­ва­ют­ся в нем спо­соб­нос­ти Пря­мо­го Лу­ча, ра­нее счи­тав­ши­еся свер­хъ­ес­тес­т­вен­ны­ми: нап­ри­мер, яс­но­ви­де­ние, те­ле­ак­цеп­ция и те­ле­ки­нез, уме­ние вы­би­рать из воз­мож­ных бу­ду­щих то, ко­то­рое со­вер­шит­ся. Мы на Зем­ле ста­ра­ем­ся раз­вить эти спо­соб­нос­ти в воз­рас­те, ког­да еще не кон­ди­ци­они­ро­ва­на ве­ли­чай­шая си­ла ор­га­низ­ма – Кун­да­ли­ни, си­ла по­ло­во­го соз­ре­ва­ния. Той же все­об­щей за­ко­но­мер­нос­ти под­чи­не­но и раз­ви­тие жиз­ни, не­из­беж­но, пов­сю­ду на раз­ных уров­нях вре­ме­ни, при­во­дя­щей к вспыш­ке мыс­ли. Для это­го не­об­хо­ди­мо пос­то­ян­с­т­во внут­рен­ней сре­ды в ор­га­низ­ме и спо­соб­ность на­кап­ли­вать и хра­нить ин­фор­ма­цию. Го­во­ря ина­че – не­за­ви­си­мость от внеш­них ус­ло­вий су­щес­т­во­ва­ния в на­иболь­шей воз­мож­ной сте­пе­ни, ибо пол­ная не­за­ви­си­мость не­дос­ти­жи­ма. Чтобы по­лу­чить мыс­ля­щее су­щес­т­во, вос­хо­дя­щая спи­раль эво­лю­ции скру­чи­ва­ет­ся все ту­же, ибо ко­ри­дор воз­мож­ных ус­ло­вий де­ла­ет­ся все бо­лее уз­ким. По­лу­ча­ют­ся очень слож­ные ор­га­низ­мы, все бо­лее сход­ные друг с дру­гом, хо­тя бы они воз­ни­ка­ли в раз­ных точ­ках прос­т­ран­с­т­ва. Мыс­ля­щий ор­га­низм не­из­беж­но рез­ко вы­ра­жен как ин­ди­вид, в от­ли­чие от ин­тег­раль­но­го чле­на об­щес­т­ва на пред­мыс­лен­ном уров­не раз­ви­тия, как му­ра­вей, тер­мит и дру­гие жи­вот­ные, прис­по­соб­лен­ные к кол­лек­тив­но­му су­щес­т­во­ва­нию. Ка­чес­т­ва мыс­ля­ще­го ин­ди­ви­да в из­вес­т­ной ме­ре ан­та­го­нис­тич­ны со­ци­аль­ным нуж­дам че­ло­ве­чес­т­ва. Хо­тим мы это­го или нет, но так по­лу­чи­лось в ста­нов­ле­нии зем­но­го че­ло­ве­ка – сле­до­ва­тель­но, и ва­ше­го. Это не очень удач­но для ис­ко­ре­не­ния ин­фер­но, но, по­няв слу­чай­ность, мы приш­ли к аб­со­лют­ной не­об­хо­ди­мос­ти даль­ней­ше­го, те­перь уже соз­на­тель­но­го скру­чи­ва­ния спи­ра­ли в смыс­ле ог­ра­ни­че­ния ин­ди­ви­ду­аль­но­го раз­б­ро­са чувств и стрем­ле­ний, то есть не­об­хо­ди­мос­ти внеш­ней дис­цип­ли­ны как ди­алек­ти­чес­ко­го по­лю­са внут­рен­ней сво­бо­ды. От­сю­да про­ис­те­ка­ет серь­ез­ность, стро­гость ис­кус­ства и на­уки – от­ли­чи­тель­ная чер­та лю­дей и об­ществ выс­шей ка­те­го­рии – ком­му­нис­ти­чес­ких. Если вмес­то скру­чи­ва­ния спи­ра­ли об­щес­т­ва бу­дет ид­ти раз­б­рос и рас­к­ру­чи­ва­ние, то по­явит­ся мно­жес­т­во анар­хи­чес­ких осо­бей (осо­бен­но в об­лег­чен­ных ус­ло­ви­ях жиз­ни), со­от­вет­с­т­вен­но пой­дет раз­б­рос и в твор­чес­т­ве: раз­д­роб­лен­ные об­ра­зы, сло­ва, фор­мы. По ши­ро­те и дли­тель­нос­ти рас­п­рос­т­ра­не­ния по­доб­но­го твор­чес­т­ва мож­но ус­та­но­вить пе­ри­оды упад­ка об­щес­т­ва – эпо­хи раз­бол­тан­ных, не­дис­цип­ли­ни­ро­ван­ных лю­дей. В на­уке Ян-Ях осо­бен­но ска­зал­ся ее раз­бол­тан­ный ха­рак­тер и, как след­с­т­вие, – не­уме­ние най­ти вер­ный путь. От­дель­ные эф­фек­ты без гар­мо­ни­чес­ко­го му­зы­каль­но­го строя, ор­кес­т­ро­ван­но­го с пер­вей­ши­ми нуж­да­ми че­ло­ве­чес­т­ва… Нез­ре­лым от­к­ры­ти­ям, не изу­чен­ным глу­бо­ко и всес­то­рон­не, вы при­да­ете на­ду­ман­ную важ­ность, бро­са­ете поч­ти все си­лы и сред­с­т­ва на то, что впос­лед­с­т­вии ока­зы­ва­ет­ся в сто­ро­не от глав­но­го пу­ти, ще­го­ляя пре­чис­ле­ни­ем за­ум­ных фор­мул и пус­то­по­рож­них сим­во­лов.
Земляне по­ня­ли: раз­лу­ка не бу­дет бе­зыс­ход­ной для их дру­га, а ги­бель во имя ги­ган­т­с­кой це­ли ни­ког­да не пу­га­ла жи­те­лей Зем­ли.

- Это бы­ло не­об­хо­ди­мо. На­до быть сис­те­ма­тич­ны­ми и аб­со­лют­но бес­по­щад­ны­ми в за­щи­те от без­за­ко­ния, лжи и бес­чес­тия. Вы са­ми на Зем­ле тща­тель­но соб­лю­да­ете в об­щес­т­вен­ных от­но­ше­ни­ях тре­тий за­кон Ньюто­на: дей­с­т­вие рав­но про­ти­во­дей­с­т­вию, – про­ти­во­пос­тав­ляя не­мед­лен­ное про­ти­во­дей­с­т­вие, а не пы­та­ясь до­жи­дать­ся, как в древ­нос­ти, вме­ша­тель­с­т­ва Бо­га, судь­бы, вла­ды­ки… По­дол­гу жда­ли лю­ди воз­да­яния сво­им па­ла­чам, а ве­ка шли, на­коп­ляя зло и уси­ли­вая власть сквер­ных лю­дей. Тог­да ва­ше об­щес­т­во взя­ло на се­бя фун­к­цию бо­жес­т­вен­но­го воз­да­яния Не­ме­зи­ды: "Мне от­м­ще­ние, и аз воз­дам!" – быс­т­ро ис­ко­ре­нив под­лос­ти и му­че­ния. Вы не пред­с­тав­ля­ете, сколь­ко на­ко­пи­лось у нас че­ло­ве­чес­кой дря­ни за мно­го ве­ков ис­т­реб­ле­ния луч­ших лю­дей, ког­да пре­иму­щес­т­вен­но вы­жи­ва­ли мел­ко­душ­ные прис­по­соб­лен­цы, до­нос­чи­ки, па­ла­чи, уг­не­та­те­ли! Мы дол­ж­ны ру­ко­вод­с­т­во­вать­ся этим, а не сле­по под­ра­жать вам. Ког­да тай­но и бес­слав­но нач­нут по­ги­бать ты­ся­чи "зме­енос­цев" и их под­руч­ных – па­ла­чей "ли­ло­вых", – тог­да вы­со­кое по­ло­же­ние в го­су­дар­с­т­ве пе­рес­та­нет прив­ле­кать не­го­дя­ев. Мы мно­го­му на­учи­лись от Ро­дис и от всех вас, но спо­со­бы борь­бы при­дет­ся раз­ра­ба­ты­вать нам са­мим. Прек­рас­ные кар­ти­ны Зем­ли и мо­гу­чий ум Вир Но­ри­на бу­дут на­шей опо­рой на дол­гом пу­ти. Нет слов бла­го­дар­нос­ти вам, братья! Вот этот па­мят­ник нав­сег­да ос­та­нет­ся с на­ми, – Та­эль по­ка­зал сни­мок "Тем­но­го Пла­ме­ни", сде­лан­ный те­ле­объ­ек­ти­вом с ближ­них к звез­до­ле­ту вы­сот.

ИЗ КНИГИ "ТАИС АФИНСКАЯ"
Чем глуб­же во тьму ве­ков, тем тем­нее бы­ло вок­руг че­ло­ве­ка и в его ду­ше. Тьма эта от­ра­жа­лась во всех его чув­с­т­вах и мыс­лях. Бес­чис­лен­ные зве­ри уг­ро­жа­ли ему. На­хо­дясь во влас­ти слу­чая, он да­же не по­ни­мал судь­бы, как по­ни­ма­ем ее мы, эл­ли­ны. Каж­дый миг мог быть пос­лед­ним. Нес­кон­ча­емой че­ре­дой шли пе­ред ним еже­час­ные бо­ги – зве­ри, де­ревья, кам­ни, ручьи и ре­ки. По­том од­ни из них ис­чез­ли, дру­гие сох­ра­ни­лись до на­ших дней.
Великий прин­цип "все те­чет, из­ме­ня­ет­ся и про­хо­дит".
"Боги не соз­да­ва­ли Все­лен­ную, она про­изош­ла из ес­тес­т­вен­ных фи­зи­чес­ких сил ми­ра, – так учи­ли ор­фи­ки. – Кос­мос – это преж­де все­го по­ря­док. Из Ха­оса, Хро­но­са (Вре­ме­ни) и Эте­ра (прос­т­ран­с­т­во эфи­ра) об­ра­зо­ва­лось яй­цо Все­лен­ной. Яй­цо ста­ло рас­ши­рять­ся, од­на его по­ло­ви­на об­ра­зо­ва­ла не­бо, дру­гая – зем­лю, а меж­ду ни­ми воз­ник­ла Би­ос – жизнь". Удовлетворяя пот­реб­нос­ти мыс­ля­щих лю­дей сво­его вре­ме­ни, ор­фи­ки не по­доз­ре­ва­ли, ко­неч­но, что двад­цать шесть ве­ков спус­тя ве­ли­чай­шие умы ги­ган­т­с­ки воз­рос­ше­го че­ло­ве­чес­т­ва при­мут по­доб­ную же кон­цеп­цию про­ис­хож­де­ния Кос­мо­са, ис­к­лю­чив лишь Зем­лю из гла­вен­с­т­ва во Все­лен­ной.

- От те­бя, – ска­зал де­лос­ский фи­ло­соф, – уче­ние ор­фи­ков тре­бу­ет пом­нить, что ду­хов­ная бу­дущ­ность че­ло­ве­ка на­хо­дит­ся в его ру­ках, а не под­чи­не­на все­це­ло бо­гам и судь­бе, как ве­рят все, от Егип­та до Кар­фа­ге­на. На этом пу­ти нель­зя де­лать ус­ту­пок, от­с­туп­ле­ний, ина­че, по­доб­но глот­ку во­ды из Ле­ты, ты выпь­ешь от­ра­ву зла, за­вис­ти и жад­нос­ти, ко­то­рые бро­сят те­бя в даль­ние без­д­ны Эре­ба. Мы, ор­фи­ки Ионии, учим, что все лю­ди од­ноз­нач­ны на пу­ти доб­ра и рав­ноп­рав­ны в дос­ти­же­нии зна­ния. Раз­ность лю­дей от рож­де­ния ог­ром­на. Пре­одо­леть ее, со­еди­нить всех, так же как и пре­одо­леть раз­ли­чие на­ро­дов, мож­но толь­ко об­щим пу­тем – пу­тем зна­ния. Но на­до смот­реть, что за путь объ­еди­ня­ет на­ро­ды. Го­ре, ес­ли он не нап­рав­лен к доб­ру, и еще ху­же, ес­ли ка­кой-ни­будь на­род счи­та­ет се­бя пре­вы­ше всех ос­таль­ных, из­б­ран­ни­ком бо­гов, приз­ван­ным вла­ды­чес­т­во­вать над дру­ги­ми. Та­кой на­род зас­та­вит стра­дать дру­гие, ис­пы­ты­вая все­об­щую не­на­висть и тра­тя все си­лы на дос­ти­же­ние це­лей, нич­тож­ных пе­ред ши­ро­тою жиз­ни. Мы, эл­ли­ны, не так дав­но ста­ли на этот ди­кий и злой путь, рань­ше приш­ли к не­му егип­тя­не и жи­те­ли Си­рии, а сей­час на за­па­де зре­ет еще худ­шее гос­под­с­т­во Ри­ма… Оно при­дет к страш­ной влас­ти. И власть эта бу­дет ху­же всех дру­гих, по­то­му что рим­ля­не – не эл­лин­с­ко­го скла­да, тем­ные, ус­т­рем­лен­ные к це­лям во­ен­ных зах­ва­тов и сы­той жиз­ни с кро­ва­вы­ми зре­ли­ща­ми.

Вера пок­лон­ни­ков Иего­вы объ­яви­ла жен­щи­ну не­чис­той, зло­дей­с­кой, сво­ими гре­ха­ми выз­вав­шую из­г­на­ние лю­дей из пер­во­быт­но­го рая. Под стра­хом смер­ти жен­щи­на не сме­ет по­ка­зать­ся да­же му­жу на­гою, не сме­ет вой­ти в храм… Чем не­ле­пее ве­ра, тем боль­ше цеп­ля­ют­ся за нее неп­рос­ве­щен­ные лю­ди, чем тем­нее их ду­ша, тем они фа­на­тич­нее. Неп­ре­рыв­ные вой­ны, рез­ня меж­ду са­мы­ми близ­ки­ми на­ро­да­ми – ре­зуль­тат вос­шес­т­вия муж­чи­ны на прес­то­лы бо­гов и ца­рей. Все по­эти­чес­кое, что свя­за­но с Му­зой, ис­че­за­ет, по­эты ста­но­вят­ся прид­вор­ны­ми вос­х­ва­ли­те­ля­ми гроз­но­го бо­га, фи­ло­со­фы оп­рав­ды­ва­ют его дей­с­т­вия, ме­ха­ни­ки изоб­ре­та­ют но­вые бо­евые сред­с­т­ва.
Все нуж­да­ет­ся в По­ни­ма­нии и Ра­зоб­ла­че­нии – двух ве­ли­ких сос­тав­ля­ющих Спра­вед­ли­вос­ти. Что бы ни встре­ча­лось те­бе в жиз­ни, ни­ког­да не сту­пай на чер­ную до­ро­гу и ста­рай­ся от­в­ра­щать лю­дей от нее.
Владыки и ти­ра­ны, пол­ко­вод­цы и ар­хон­ты бо­ят­ся по­те­рять свои пра­ва в но­вом го­су­дар­с­т­ве, рас­т­во­рить­ся сре­ди мно­жес­т­ва дос­той­ней­ших. Они зас­та­вят свои на­ро­ды сра­жать­ся. При­ну­дить их к по­ви­но­ве­нию мож­но, толь­ко сло­мав их кре­пос­ти, убив во­ена­чаль­ни­ков, заб­рав бо­гат­с­т­ва.

- Очень прос­то, – пов­то­рил Пто­ле­мей, – прек­рас­ное слу­жит опо­рой ду­ши на­ро­да. Сло­мив его, раз­бив, раз­ме­тав, мы ло­ма­ем ус­тои, зас­тав­ля­ющие лю­дей бить­ся и от­да­вать за ро­ди­ну жиз­ни. На из­га­жен­ном, вы­топ­тан­ном мес­те не вы­рас­тет люб­ви к сво­ему на­ро­ду, сво­ему прош­ло­му, во­ин­с­ко­го му­жес­т­ва и граж­дан­с­кой доб­лес­ти. За­быв о сво­ем слав­ном прош­лом, на­род об­ра­ща­ет­ся в тол­пу обор­ван­цев, жаж­ду­щих лишь на­бить брю­хо и вы­пить ви­на!

Великое прес­туп­ле­ние воз­ни­ка­ет из це­пи ма­лых оши­бок и прос­туп­ков, а ве­ли­кое дос­то­ин­с­т­во, рав­ное бо­гам, ро­дит­ся из бес­чис­лен­ных дей­с­т­вий сдер­жан­нос­ти и обуз­да­ния са­мо­го се­бя.
Мало де­лать пра­виль­ные пос­туп­ки, на­до еще рас­поз­нать вре­мя, в ко­то­рое над­ле­жит их сде­лать. Мы не мо­жем сесть в лод­ку, ко­то­рая уже проп­лы­ла ми­мо, или в ту, ко­то­рая еще не приш­ла. Знать, как дей­с­т­во­вать, – по­ло­ви­на де­ла, дру­гая по­ло­ви­на – знать вре­мя, ког­да со­вер­шать дей­с­т­вие. Для всех дел в ми­ре есть над­ле­жа­щее вре­мя, но ча­ще все­го лю­ди упус­ка­ют его.
Главный яд в сер­д­цах всех лю­дей: иди­от­с­кая спесь ро­да, пле­ме­ни и ве­ры.
Но, как это обыч­но бы­ва­ет, прес­туп­ник ос­тал­ся без­на­ка­зан­ным.

- Мы при­вык­ли ду­мать о бо­гах как о за­вис­т­ли­вых су­щес­т­вах, унич­то­жа­ющих со­вер­шен­с­т­во лю­дей и их тво­ре­ния. Раз­ве ис­тин­ный це­ни­тель прек­рас­но­го спо­со­бен на та­кое? Оз­на­ча­ет ли это, что че­ло­век вы­ше всех бо­гов? Ра­зу­ме­ет­ся, нет! Толь­ко то, что бо­ги при­ду­ма­ны и на­де­ле­ны худ­ши­ми че­ло­ве­чес­ки­ми чер­та­ми, от­ра­жа­ющи­ми всю неп­ра­во­ту и не­дос­той­ность на­шей жиз­ни, в ко­то­рой судь­ба, то есть мы са­ми, изы­ма­ет из жиз­ни хо­ро­ших, обе­ре­гая пло­хих. Та­кую судь­бу на­до ис­п­рав­лять са­мим, и ес­ли нель­зя спас­ти хо­ро­ших, то, по край­ней ме­ре, мож­но ис­т­ре­бить че­ло­ве­чес­кую па­кость, не дав ей жить доль­ше и луч­ше.

1.

Эс­ка­пизм – тен­ден­ция к бег­с­т­ву от дей­с­т­ви­тель­нос­ти, от ре­аль­ной жиз­ни.