Фантастика глазами биолога.

Все эти статьи уже печатались в разные годы в журналах «Если» и «Реальность фантастики».

Тем не менее, надеюсь, что они, будучи собраны под одной обложкой, будут интересны читателю. Сама готова признать, тексты спорные, и у многих внимательных и въедливых читателей наверняка найдутся аргументы против того или иного утверждения. Впрочем, я не претендую на истину в последней инстанции, скорее это — повод поразмыслить.

И, конечно, большое спасибо издателю, благодаря энтузиазму которого эта книга появилась на свет.

Мария Галина.

Несуществующие существа.

«реестр несуществующих существ.

Зияет полнотой осуществления».

(А. Штыпель).

Немного об инопланетной биологии.

Фантастическая биология возникла практически одновременно с самой фантастикой — в 1898 году, когда вышел роман Герберта Уэллса «Война миров». Не удивительно — Уэллс изучал биологию под руководством знаменитого Томаса Гексли, горячего сторонника теории Дарвина, блестящего теоретика и великолепного лектора. А потому уэллсовские инопланетяне до сих пор являются эталонными. Агрессивные марсиане с хилым телом и переразвитым мозгом, продукт машинной цивилизации, достоверны не только в своей жизни, но и в гибели — погибли они, напомню, от отсутствия иммунитета к земным микроорганизмам. Марсиане Уэллса — классические Чужаки, великие и ужасные, порождение не только инопланетной биологии, но и наших кошмаров. Омерзительные спрутоподобные монстры (чуждый, «нечеловеческий» облик осьминогов издавна порождал самые невероятные легенды, и некоторые из них даже оказывались близкими к правде) вдобавок еще и питались человеческой кровью!

Именно уэллсовские марсиане породили множество аналогичных тварей, заполонивших страницы научно-фантастических произведений по принципу: «чем омерзительней, тем лучше».

* * *

Другой изобретенный Уэллсом вид — селениты из «Первых людей на луне» (1901) сотворен по образу и подобию общественных насекомых; четкое разделение по биологическим функциям и пренебрежение к жизни индивида ради блага рода… А элои и морлоки из «Машины времени» (1895) являют собой типичный пример «горизонтальной эволюции» или, как говорят биологи «дивергенции»: распада одного вида на несколько разных, причем занимающих различные экологические ниши (подземные жители-работяги морлоки и праздные эльфоподобные элои).

* * *

Измышляя новые формы, фантасты сплошь и рядом обращаются к сугубо земной биологии. На Земле наблюдается поразительное разнообразие живых существ, и часто фантасту просто нужно взять какую-либо особенность их биологии и украсить ею сюжет. Чаще всего обращаются к тем же насекомым, что не удивительно: насекомые, пауки и змеи с доисторических времен кажутся человеку наиболее чуждыми и пугающими (а значит, заслуживающими если не поклонения, то пристального внимания). Особенно часто эксплуатируется способность насекомых к метаморфозу — в рассказе Юрия Тупицына «Шутники» (1982) с виду антропоморфная цивилизация оказывается на деле насекомоподобной — трудоспособные личинки в глубинах океана создают материальную базу, тогда как на долю сухопутных имаго остаются лишь продолжение рода, после которого родительские особи гибнут. Не удивительно, что все отпущенное им короткое время «зрелые особи» проводят в увеселениях; точь-в-точь бабочки-поденки, на свой короткий срок вылетающие из кокона. Сходный казус встречаем мы и у западных писателей, например Джеймса Уайта («Космический госпиталь», 1962), когда загадочная болезнь инопланетного существа оказывается всего-навсего окукливанием с последующим вылетом имаго; точно той же «болезнью» страдает и самый обычный человек — чтобы потом превратиться в сверхчеловека (Рэй Бредбери, «Куколка», 1946).

А если учесть, что бабочка для многих культур была мистическим символом освобожденной от смертного тела бессмертной души, то неудивительно, что эта тема остается привлекательной для фантастов и по сей день. Вспомним, например, разумных бабочек Юлия Буркина («Цветы на нашем пепле», 2000).

* * *

Часто моделью для фантастов выступают общественные насекомые — пчелы и муравьи. Надо сказать, что общественное устройство и биология этих животных сами по себе достаточно фантастичны и поражают своей удивительной сложностью — муравьи разводят «скот»: медоносных тлей и содержат теплицы, используют рабов и выставляют охрану на куполе муравейника… Некоторые крупные специалисты по поведению животных (например Б.П. Мантейфель) даже утверждают, что муравьям свойственна рассудочная деятельность — во всяком случае способность передавать абстрактные понятия за «языком» муравьев и пчел уже признана.

Тем не менее, принцип улья и муравейника фантасты предпочитают использовать в основном в антиутопиях, причем применительно к человеческому обществу: например, к генетически модифицированной расе людей будущего в «Бесконечном моменте» Джона Уиндема (1961) и «Погоне за хвостом» Александра Громова (2002). Результат во всех случаях получается малоутешительным — индивидуальность и «закон улья» несовместимы.

* * *

Есть, впрочем, большие сомнения в том, насколько наши представления о жизни тех же муравьев адекватны их, муравьиной действительности. Вероятно, жизнь их не только гораздо сложнее, чем мы полагаем, но и обладает большими по сравнению с нашим представлением о них, степенями свободы. Скорее, мы склонны приписывать общественным насекомым свои собственные социальные недуги. Ведь, если вообразить себе стороннего наблюдателя тысячекратно крупнее человека, с тысячекратно замедленным метаболизмом, то люди будут казаться такому существу именно обитателями муравейника: привязаны к определенным норкам-квартирам, которые меняют крайне редко; зачем-то ныряют под землю, а потом выныривают, причем по очень сложным маршрутам, которые распознают не иначе как по запаху — недаром метят себя специальными пахучими веществами; стаскивают продукты в определенные точки, откуда другие особи выносят их и уносят в норки; содержат детей в обособленных группах, за которыми присматривают специальные особи и т. п….

* * *

Общественные насекомые частично стали моделью для знаменитых алиенсов в фильме «Чужие» (1987), однако способ их размножения скопирован с другой группы животных. Те, кто видел этот фильм, помнят, что гигантская матка откладывает яйца, из которых вылупляются агрессивные спрутоподобные создания, назначение которых — внедрится в тело человека и отложить там яйцо уже другого типа. Из него и развивается взрослая особь (ценой жизни хозяина). Цикл размножения достаточно сложный, но вполне типичный для многих глистов, меняющих в процессе развития даже не одну, а несколько промежуточных форм и промежуточных хозяев. А если вспомнить хищных ос, парализующих жертву, утаскивающих ее в норку и откладывающих личинки в живые консервы, то будет понятно, откуда взялась эта грамотно выстроенная и убедительная в своей пугающей эффективности биологическая модель.

* * *

Паразиты существа малопривлекательные, но для фантастов сущая золотая жила. Чаще всего изображают коварных существ, которые исподтишка внедряются в человека и заставляют его действовать вопреки интересам собственного биологического вида на благо чуждой биологии — как, например, в «Кукловодах» Роберта Хайнлайна (1951). Иногда паразит, подселенный к человеческому организму, приносит видимость блага и даже бессмертие, но на деле оказывается глубоко вредным и чуждым существом («крестоморфы» Дэна Симмонса, «Гиперион», 1989). Иногда — действительно наделяет человека сверхчеловеческими качествами, как в рассказе Уильяма Тенна «Недуг» (1952), где заражение космонавтов разумным марсианским вирусом продвигает человека на новую ступень развития, тем самым избавляя землю от грядущей ядерной войны. Вообще тема инопланетян-паразитов (или симбионтов) чрезвычайно распространена в американской фантастике — от Генри Каттнера и Катарины Мур («Ярость», 1947, где фигурирует венерианский «плащ», медленно убивающий жертву, но одновременно доставляющий ей неземное удовольствие; и «Шамбло», 1953, где то же самое делает «энерговампир» в гуманоидном обличье). Относительно безвредны «воспителлы» Саймака (1958), питающиеся детским смехом, но взамен помогающие молодым людям преодолевать возрастной порог без присущего этому возрасту трагизма… Наиболее знаменитый паразит — омерзительное существо, являющееся предметом религиозного культа, высасывает все соки из «хозяина» прилепляясь к черепу новообращенного — описан в «Песне для Лья» Джоржда Мартина (1976). Однако, этот паразит священен для аборигенов-инопланетян потому, что в ответ он питает их любовью ко всему сущему, вносит в душу мир и покой…

Кстати, тема паразитизма недавно возникла и у нас — в опубликованном в журнале «Если» (№ 6, 2003) рассказе Андрея Плеханова «Адекватно униженная особь», где разумный телепатический глист существо, конечно, малоприятное, но мучает исключительно мучителей и унижает тех, кто любил унижать других.

* * *

Остальные «негуманоидные» формы (негуманоиды — это всего-навсего те, кто не произошел от обезьяны) — спруты, слизни, гигантские жуки и разумные млекопитающие (чаще всего аналоги наших собак и кошек) выступают в качестве фоновых героев космических опер настолько часто, что успели надоесть. Не менее часто фигурируют и рептилии — змеи, как я уже говорила, для человека существа очень значимые. Как правило, ничего хорошего от них ждать не приходится, но вот Барри Лонгиер в своей повести «Враг мой» (1979) показал весьма симпатичную цивилизацию дракков-рептилий (невзирая на то, что земляне находятся с ними в состоянии войны). Еще более привлекательны и достойны сострадания разумные рептилии Джеймса Блиша («Дело совести», 1953), мирная раса, в глазах пришлого священника-иезуита выступающая в качестве великого соблазна, исчадий дьявола…

* * *

Растения выступают героями фантастических произведений обычно как представители некоего совокупного чуждого разума — что разумные цветы в романе Клиффорда Саймака «Все живое» («Вся плоть — трава», 1965), что покрывающий планету лес в повести Урсулы Ле Гуин («Безграничней и медлительней империй», 1971). Как правило, разумным растениям требуется для контакта некий посредник, медиум, и показательно, что и у Саймака, и у Ле Гуин в качестве такого посредника выступает сумасшедший, отвергнутый человеческим сообществом.

Иногда растениям в фантастических романах приписывается неожиданная кровожадность. Понятно, что авторы играют на контрасте между нашим обиходным представлением о безобидных цветочках на клумбе и злобным зеленым чудовищем, пожирающем людей на страницах романов. Но прыткие разумные триффиды Джона Уиндема («День триффидов», 1951) — хищные, плюющиеся ядом растения-мутанты, завоевавшие Землю казались бы новшеством, если бы им не предшествовал рассказ того же Уэллса «Необычная орхидея» (1894). В нем новая экзотическая орхидея (разведение орхидей тогда было в моде) оказывается плотоядным существом, приманивающим жертву своим сладким запахом и прекрасным цветком. Как ни странно, все эти растения-убийцы не такая уж и фантастика — всем известная росянка разнообразит свой рацион насекомыми, подманивая их на клейкий нектар и удерживая листьями ловушками. Стоит лишь, как говорят ученые, «экстраполировать» эти качества и вот вам страшный зеленый истребитель людей!

* * *

От современной зоологии и ботаники лишь шаг к «палеобиологии». «Палеофантасты» в качестве объекта выбирают не существующий ныне, а вымерший вид. Особенно привлекательны для них, конечно, динозавры (одновременно загадка природы и символ утраченного величия). Что мешает фантасту, скажем, предположить, что динозавры не вымерли, а жили себе и жили и дожили, в конце концов, до разумных форм? Гарри Гаррисон в своем романе «К западу от Эдема» (1984) так и сделал, и создал самую, пожалуй, полную на нынешний момент реконструкцию рептильной цивилизации, вплоть до особенностей культуры, языка, сексуальных отношений, технологий и… взаимоотношений с людьми, которые тоже, оказывается, присутствуют в этой альтернативной картине земной истории.

Мамонты, лохнесские чудовища и прочие реликты выныривают, выбегают и выползают из самых неожиданных уголков нашей планеты (у нас в Сибири фантасты то и дело находили мамонтов и шерстистых носорогов). Из шедевров упомяну лишь рассказ Рея Бредбери «Ревун» (1951), где гигантский плезиозавр, последний в роду, в сокрушительном объятии штурмует башню маяка, приняв ее сирену за зов самки.

Но всем нашим «Плутониям», «Кратерам Эршота» и «Олгой-хорхоям» предшествовали все те же классики: Жюль Верн с «Путешествием к центру земли» (1864), Уэллс с рассказом «Остров эпиорниса» (1894) и Артур Конан Дойл с «Затерянным миром» (1912). Кстати, у Дойла в его южноамериканском палеозаповеднике, кстати, соседствовало сразу несколько биологических эпох. Точь-в-точь как в «Подземелье ведьм» Кира Булычева (1987), разве что там дело происходит на некоей отдаленной планете, где такое соседство явилось результатом масштабного биологического эксперимента. А в общем, если речь идет о космических путешествиях, то возвращение в какие-либо моменты истории земли стали приемом настолько избитым, что и говорить о нем уже не интересно.

* * *

От измышления фантастического существа на основе развития какой-либо одной реальной черты того или иного живого организма недалеко и до «конструирования» жизнеспособных химер — немножко от того животного, немножко от этого. Подобные химеры «существовали» еще в античные времена; гибрид человека и лошади — кентавр, человека и козла — сатир, человека и рыбы — тритоны и русалки, но, как ни странно, этот метод для фантастики оказался не столь плодотворным. Интересные примеры относятся скорее к биотехнологии (наподобие беляевского Ихтиандра, которому пересадили жабры акулы[1]), чем к фантастической биологии. К удачам можно отнести разумных кентавров из романа «Робинзоны космоса» Франсиса Карсака (1955). Он же, кстати, «сотворил» другую, сложную «химеру» — малоприятных, но очень убедительных летучих гидр, наполняющих свои воздушные мешки водородом (продукт расщепления воды) и обладающих, подобно паукам, наружным пищеварением.

* * *

Еще один распространенный технологический прием — уменьшение или увеличение размеров творимого существа. Увеличьте муравья до размеров собаки, гориллу до размеров Кинг-Конга или, напротив, уменьшите динозавра до размеров обычной ящерицы как это сделал Кир Булычев («Когда вымерли динозавры?», 1967) и эффект обеспечен. Часто такое изменение масштабов, если оно проделано с размахом, придает объекту принципиально новые качества. Так, в романе Ларри Нивена «Интегральные деревья» (1984) деревья, увеличенные до планетарных масштабов, представляют собой совершенно новую и оригинальную среду обитания. Но серьезно работающие фантасты здесь сталкиваются с проблемами не столько биологии, сколько прикладной физики (насекомым, например, в таком случае, если подходить к делу серьезно, придется выдумывать принципиально иные органы дыхания[2]). Гравитация тоже серьезный ограничитель — тот же Кинг-Конг просто рухнул бы под собственным весом. Недаром свои интегральные деревья Ларри Нивен разместил в газово-пылевом облаке, а не на «твердой земле». «Космические» живые организмы вообще гораздо крупнее планетарных, что разумно — размеры животных на земле ограничивает сила тяжести. Правда, вопрос снабжения организма энергией в данном случае остается открытым — как правило, странники космоса потребляют «чистую» лучевую энергию. Литературный родоначальник подобных существ — знаменитое Черное облако астронома Фреда Хойла (1957); разумная газовая туманность.

* * *

Особенности размножения и сексуальные склонности фантастических существ — тема, привлекательная для каждого мыслящего человека — настолько активно эксплуатируется фантастами, что требует отдельного разговора. Но, если вкратце, решается проблема пола также по образу и подобию земной — перебором имеющихся в изобилии вариантов. Так двуполость населения мира Геттен в «Левой руке тьмы» Урсулы Ле Гуин (1969) разумеется, не типична для теплокровных позвоночных (хотя у птиц закладываются, например, и мужские и женские половые органы и может произойти спонтанная смена пола), но очень характерна для беспозвоночных, в частности, моллюсков и червей. Впрочем, и у некоторых рыб пол способен меняться на протяжении жизни несколько раз под влиянием внешних факторов — в том числе и наличия партнера с выраженными признаками того или иного пола. На такие сюрпризы способны, скажем, аквариумные меченосцы. У других видов рыб пол меняется с возрастом — молодь сплошь самки, взрослые сплошь самцы. Такая смена пола на протяжении жизненного цикла «зарегистрирована» у марсиан Хайнлайна в его знаменитом эпосе — бойкие молодые марсиане («нимфы») самки; медлительные взрослые марсиане мужские особи; а старейшины так и вообще бесполые, бесплотные духи. Лонгиеровские дракки — гермафродиты, способные к самопроизвольному зачатию; впрочем, некоторые фантасты, следуя принципу «чем больше, тем лучше» просто увеличили число полов — от трех («Сами боги» Айзека Азимова, 1972) до семи (Клиффорд Саймак, «Мираж», 1957).

Самые интересные и шокирующие варианты репродуктивной биологии предлагала загадочная Алиса Хастингс Брэдли Шелдон, выступавшая под псевдонимом Джеймс Типтри-младший. Скажем, в «Мимолетном привкусе бытия» (1975), с которым в свое время могли познакомиться читатели «Если», человечество выступает «половинкой» некоей совокупной космической зиготы,[3] для оплодотворения которой оно безотчетно и рвется в космос.

А поскольку и выполнение предназначения (слияние с яйцеклеткой), и потеря цели для сперматозоида равно означает гибель, то понятно, что ничего хорошего человечество как отдельный биологический вид при таком раскладе не ждет.

* * *

Тем не менее, далеко не все варианты, имеющиеся «в натуре» исчерпаны. Никто, кажется, еще не додумался беллетризировать реальную трагическую биографию спайника парадоксального. Личинки этого червя-паразита вызревают только тогда, когда встретят личинку другой особи и срастутся с ней крест-накрест так, что женские половые протоки одной особи окажутся напротив мужских половых путей другой особи и наоборот. Эти черви в зрелом состоянии до конца жизни обитают приросшими к жабрам рыб; в подобной ситуации случайно встретить партнера по жизненному пути практически невозможно — приходится не расставаться с ним с детства.

* * *

На деле выдумать совершенно оригинальное фантастическое существо весьма сложно. Возьмем, например, такие экзотические формы, как организмы-конгломераты, в «собранном» состоянии демонстрирующие сложное поведение, а в «разобранном «являющиеся всего-навсего совокупностью примитивных организмов. «Хозяин бухты» Севера Гансовского (1962), состоящий из отдельных клеток, каждая из которых являет собой независимую единицу; знаменитый продукт «механической эволюции» Станислава Лема — Туча в «Непобедимом» (1964); разумный говорящий «составной» полип Артура Кларка («Город и звезды», 1956), и, наконец знаменитые ульи-самокаты — колесники Клиффорда Саймака («Заповедник гоблинов», 1968) имеют помимо литературных предков (в «Металлическом чудовище» Абрахама Меррита, 1920, обитающие в Гималаях орды механических монад, вместе составляют единый организм) но и вполне реальных зоологических прототипов.

Подобным образом устроены некоторые океанические гидроидные полипы, к которым относится известный многим ядовитый португальский кораблик или физалия. Эти по виду целостные организмы на деле представляют собой плавучие колонии самых разнообразных по строению и по функциям одиночных особей, в сумме составляющих единое существо (и, кстати, долгое время биологи их таковым и считали).

* * *

Еще более удивительное создание — мыслящий океан Солярис в одноименном романе Станислава Лема (1961) имеет своим литературным предком повесть Конан Дойла «Когда Земля вскрикнула» (1929), где подобным живым, целостным, и кажется, даже мыслящим организмом оказывается наша собственная планета. А если вспомнить, что по теории академика Вернадского биосферу земли можно рассматривать как единый целостный организм…

* * *

Необычайных, ни на что не похожих фантастических существ не так уж и много — цита из саймаковского рассказа «Мир, которого не может быть» интересна не тем, что состоит из независимых частей-организмов, а тем, что умнеет по мере нарастания опасности, да еще тем, что «творит» биологические формы по собственному усмотрению. Саймаковские же колесники уникальны именно колесами — пожалуй, единственное человеческое технологические достижение, не имеющее аналога в живой природе (реактивный двигатель, напомню, природа изобрела). Забавны и патологически трусливые кукольники Ларри Нивена («Нейтронная звезда», 1968), мозг которых укрыт в туловище, а две головы выполняют одновременно хватательную, речевую и сенсорную функции.

* * *

Конечно, можно измыслить нечто совсем уж из ряда вон выходящее, но у таких существ будет настолько мало общего с человеком, что конфликт, положенный в основу сюжета, зачахнет не развившись. Возьмем, например, фантастические существа на принципиально иной химической основе (скажем, в их организмах углерод заменен на кремний, или водород — на фтор); человек не может тесно контактировать с ними, дышать одним воздухом, любить, конкурировать, ненавидеть — повода для конфликта не возникает. Весь сюжет сводится к невозможности контакта (как, например, в «Сердце Змеи» Ивана Ефремова (1959), где люди, встретив в глубоком космосе прекрасных обитателей «фторной планеты», погрустили о невозможности братского воссоединения, да и полетели дальше по своим делам…

* * *

Тут надо заметить еще вот что — крупнейших отечественных фантастов, властителей дум, инопланетная зоология интересовала очень мало. В начале своей литературной биографии Ефремов (по специальности палеонтолог, и неслабый, даже открывший в этой науке новое направление) еще как-то обращался к «палеофантастике». Выдвинул биологически достоверную гипотезу о природе олгой-хорхоя (гигантская многоножка, выбрасывающая в воздух быстро испаряющиеся на жаре соединения синильной кислоты), описал встречу античного грека с ископаемой гигантский гиеной, рассуждал о возможности фиксации облика динозавров в базальтовых пластинах. Позже изобрел жителей фторной планеты. Но в самых значительных вещах — «Туманности Андромеды» и «Часе быка» к фантастической биологии практически не обращался — разве что придумал «черный крест», напавший на космонавта Эрга Ноора… Напротив, настаивал на том, что все разумные существа должны быть абсолютно человекоподобны.

То же и со Стругацкими. В первой своей публикации (повести «Извне», 1958) они положили в основу сюжета путешествие землянина на инопланетном корабле-коллекторе биологических образцов (прием, практически полностью воспроизведенный Булычевым в повести «Половина жизни», 1974). Чуть позже изобрели «красное кольцо» — венерианских бактерий, питающихся энергией ядерного взрыва («Страна багровых туч», 1959) и марсианских летающих пиявок («Стажеры», 1962), ракопаука с Пандоры («Возвращение», 1962) и разумных собак-голованов («Обитаемый остров», 1969). Но чем дальше, тем больше занимала их не столько космозоология, сколько эволюция человека — «вертикальная эволюция», если пользоваться их терминологией. Кстати, именно Стругацким принадлежит первая отечественная биолого-феминисткая антиутопия («Улитка на склоне», 1966). И загадочные инопланетяне-негуманоиды в «Малыше» (1971) уже остаются за кадром — важны не они, а судьба отдельного человека, в данном случае, космического маугли Пьера Семенова.

* * *

И Ефремова и Стругацких интересовал прежде всего человек — его сила и слабость, его возможности и пределы его возможностей. А потому (если учесть какое глобальное влияние оказали эти личности на развитие нашей фантастики), неудивительно, что «фантастическая зоология» у нас долгое время была не в чести. А затем «научная» фантастика надолго уступила свое место фэнтези с ее драконами, гоблинами и другими, весьма специфическими созданиями, сконструированными уже не по биологическим, а по мифологическим законам…

Теперь положение, кажется, исправляется. Примером тому, помимо произведений уже упомянутых Буркина и Плеханова, уже взявший в этом году несколько крупных профессиональных премий «Спектр» Сергея Лукьяненко, где фигурирует сразу несколько инопланетных цивилизаций и у каждой — своя, парадоксальная с нашей точки зрения биология.

Вместе весело шагать?

Разумные виды в фантастических произведениях: сосуществование или борьба до последнего.

Средний человек очень живо интересуется жизнью на Марсе, летающими тарелочками и зелеными человечками и скандалит в общественном транспорте: «понаехали тут!». Не удивительно — инопланетный разум, пока его существование остается чисто гипотетической возможностью, не рассматривается в качестве конкурента за жизненное пространство. Впрочем, и тут есть свои алармисты, считающие, что от зеленых человечков ничего хорошего не дождешься, да и фантасты отработали самые разнообразные аспекты контакта по полной программе; от сотрудничества до взаимного истребления.

Но речь сейчас пойдет не о встрече двух разумов, каждый из которых имеет свою линейную и независимую историю развития, а о той чисто гипотетической возможности, когда два разума сосуществуют, деля одно и то же пространство на протяжении длительного периода развития. Рассмотрим мы их, разумеется, на примере моделей, предложенных писателями-фантастами (хотя в конце еще вернемся к этому вопросу — в более «земном» его аспекте).

Рассмотрим несколько вариантов.

1) сосуществование разумов, построенных на принципиально разной биологической основе.

Так и просится добавить — «на негуманоидной», но вообще-то слово «негуманоидный» применительно к разуму или существу, означает всего-навсего, что этот разум и это существо ведут свое происхождение не от приматов (предков человека), а от каких-то других животных. Например, киноидов (собак), как голованы Стругацких. Или динозавров. Такие разумы способны взаимодействовать между собой и понять друг друга, о них речь пойдет позже. Это не тот случай.

А вот, скажем, если с рядом нами на Земле мы измыслим существование цивилизации, чьи представители будут по масштабу неизмеримо больше или меньше людей, уже другое дело. Или если наши предполагаемые соседи будут разреженным газом. Или плазмой.

Так вот, скорее всего две эти цивилизации вообще не будут пересекаться ни по одному параметру, а в случае пересечения будут рассматривать друг друга как факторы чисто природные, стихийные. То есть, столкновения между ними возможны — но человек, наступивший на разумного муравья, не будет восприниматься этим муравьем как собрат по разуму. Скорее, как стихийно шагающая гора.

О контакте в таком случае речи быть не может, если же он есть, он либо случаен, либо, напротив, возможен после длительных усилий обеих сторон, и все же остается единичным и кратковременным. Ближайший пример — недавний рассказ Павла Амнуэля «Двое» в журнале «Если», № 2 за 2008 год, где реликтовая разумная атмосфера выходит на контакт с ученым, но на жизни остального населения планеты это никоим образом не отражается. Положительный момент при таком раскладе — обеим сторонам друг от друга ничего не надо и если и что-то неприятное все-таки происходит, то не по злому умыслу, а чисто случайно. Глобальные же неприятности начинаются только в том случае, когда оба вида начинают бороться за одно и то же территориальное пространство (как разумные муравьи в романе Клиффорда Саймака «Город» вытесняют людей вовсе не потому, что что-то имеют против них, а просто не замечая, как слепая стихийная сила). Такой вариант развития событий ничем не отличается от любой стихийной катастрофы от потопа до глобального оледенения, и с точки зрения фантастики интересен мало, именно из-за отсутствия точек соприкосновения, а, следовательно, сюжетной пружины. Самые интересные проблемы здесь лежат вне сферы фантастики — применительно к данной ситуации речь идет о критериях разумности; вполне может быть, что человечество действительно делит планету с каким-то разумным видом, но до сих пор об этом не догадывается.

2) существование разумных видов, сопоставимых по основным характеристикам, но обитающих в разной среде. В реальности таким примером могли бы стать люди и дельфины (если бы дельфины были разумны в человеческом смысле, иными словами, если бы они создавали техногенную цивилизацию).

На самом деле такая ситуация не грозит катастрофой только в одном случае — именно при условии, что разум соседа по планете не создает техногенной цивилизации. В таком случае ситуация сводится к первому варианту — мы не признаем в них разумных существ и в лучшем случае не замечаем, в худшем — пускаем на мех и мясо. Если же такой «негуманоидный» разум вдруг «обращается к технике» ситуация сводится к глобальному конфликту, что мы видим на примере «Войны с саламандрами» Карела Чапека. Надо отметить, что написанная, как политический памфлет, эта вещь может служить примером самой тщательной разработки биологии и экологии разумного соседа по планете.

3) сосуществование нескольких гуманоидных видов или видов, близких по своим биологическим характеристикам и занимающих одно и то же пространство. Пожалуй, этот случай можно назвать самым привлекательным для фантастов и самым плодотворным в смысле корпуса фантастических текстов. Просто золотое дно.

Эксперимент этот провалился на практике — на протяжение солидного исторического отрезка времени на земле жили бок о бок несколько рас разумных гоминидов, и мы все видим, чем это закончилось. Тем не менее, фантасты упорно пытаются доказать обратное; сосуществование нескольких разумных видов на одной территории возможно. Впрочем, на самом деле, если вдуматься, чаще всего фантасты выстраивают не столько биологические, сколько социальные модели земных социумов. Скажем, в «Мире Роканнона» Урсулы Ле Гуин место феодалов и хозяев континента занимают высокие светловолосые ангья, которым подчиняются низкорослые и черноволосые ольгьо (эти две разновидности — скорее два антропологических типа, чем два биологических вида). Но и два других разумных вида, бок о бок с людьми обитающие на континенте — и мрачные подземные карлики, и эльфоподобные ллиу явно признают первенство ангья. Особняком стоят некие живущие в горах существа-полубоги, не вступающие ни в какие контакты с окружающим миром, но их ничтожно мало, они ни во что не вмешиваются, и их мало кто видел. И крылатые вампиры, но эти не разумны в прямом смысле слова.

Мультивидовые конструкции — излюбленный конек авторов фэнтези. Вот кто возводит сложные схемы: орки, гномы, гоблины, люди, эльфы — и все на одной территории! Рискну заявить, что именно ксенофилия фэнтези привлекает к ней читателя, удовлетворяя его ксенофильские порывы, которые есть у каждого нормального человека, причем удовлетворяя их безопасно, на бумаге. Человек, всерьез рассматривающий лозунг «Москва для москвичей», вполне может быть горячим поклонником Толкина.

Мало того, авторы фэнтези склонны делать упор именно на иерархию, сплошь и рядом измышляя некую «старшую» по отношению к человеку расу, занимающую доминирующие позиции.

Создается ощущение, что в той психокорректирующей, «комфортной» инфантильной литературе, которой безусловно является современная фэнтези, удовлетворяется еще одна потребность современного человека — потребность наблюдать кого-то выше и могущественней себя, некий аналог фантастического родителя или взрослого, обладающего повышенными способностями, физиологическими и душевными характеристиками и прочая, и (что очень важно), способного поднять избранных людей до своего уровня. К реальным мультивидовым взаимодействиям это, однако, никакого отношения не имеет, скорее к психотерапии. Социальные построения большинства авторов фэнтези, повторюсь, насквозь иерархичны, начиная с основоположника — Толкиена, чьи эльфы и выглядят, и ведут себя как сеньоры. Когда же Терри Пратчетту потребовалось построить демократическую мультирасовую модель, ему пришлось убрать из своей картины мультирасового мира «старшую расу» эльфов — иначе никакого демократического Анк-Морпорка просто не получилось бы. Мало того, ему потребовалось написать целый роман «Дамы и господа», чтобы окончательно разделаться с эльфами, и, если так можно выразиться, с самой эльфийской идеей. В результате Пратчетт на примере своих гномов, троллей и других нацменов просто воспроизводит типичную ситуацию большого города со всеми преимуществами и пороками, присущими мультиэтническому сообществу. В этом смысле Анк-Морпорк нечто вроде Нью-Йорка XIX — начала ХХ века с его итальянскими и китайскими кварталами, итальянской мафией, и отчаянными попытками сплотить этот тянущий в разные стороны человеческий материал в единое общество. В этом смысле, скажем, тролли по поведению и по типу врастания в мультисоциум ничем не отличаются, скажем, от итальянцев в Америке или кавказцев в России. Гораздо интереснее и сложнее разработаны Пратчеттовские гномы, чья культура и биология действительно чужеродны людям (при значительно бОльшем сходстве в биологии, чем между людьми и троллями, чья биология, впрочем, описана весьма условно и карикатурно).

Значит, если убрать иерархию, все будет хорошо, и мир между разными разумными биологическими видами возможен? Но по сравнению с людьми гномы — универсальное нацменьшинство, их численность меньше человеческой в сотни раз (это можно понять из «Пятого слона»), и в естественной своей среде они мало пересекаются с человеком, у них иная экологическая ниша. Мало того, что равновесие, сложившееся между миром гномов и миром людей очень неустойчиво и способно в любую минуту рухнуть (как видно из того же «Пятого слона») — как от целенаправленных действий, так и в силу неблагоприятного стечения обстоятельств. Иными словами, если в Плоском мире и может разразиться какой-то глобальный межвидовой конфликт, он произойдет именно между людьми и гномами.

Если же между близкими по типу видами складывается некий паритет сил, начинается борьба за жизненное пространство; этот, увы, более реалистичный вариант мы видим в сериале о Ведьмаке у пана Сапковского, где люди и эльфы увязают в бесконечной войне и взаимоистреблении. А самым вероятным будет, увы, исход ситуации в «Последнем кольценосце» Кирилла Еськова, где прямо и недвусмысленно говорится: сосуществование двух сходных, различающихся всего по нескольким параметрам, видов обречено на конфликт. И чем по меньшему количеству параметров эти виды будут отличаться, тем более вероятно, что между ними вспыхнет война не на жизнь, а на смерть.

Что мы и наблюдаем в нашей реальности, где из всего разнообразия гоминидов остались только мы.

Кирилл Еськов — известный ученый, палеонтолог, автор «Истории Земли и жизни на ней», поэтому и он, и трезвый (в хорошем смысле слова) специалист-международник пан Анджей в этом смысле гораздо ближе к реальности, чем восторженные почитатели «высших эльфов».

«Научные» фантасты в этом смысле более скептичны, чем авторы фэнтези; при моделировании существования бок о бок двух разумных видов ситуация заканчивается практическим истреблением одного из них. У Гарри Гаррисона в «Западе Эдема» так погибает биотехнологическая цивилизация динозавров (причем от рук людей, находящихся на уровне первобытнообщинного строя). У Чапека, повторюсь, дело идет к полному истреблению людей, от которого спасает только случайность, вернее, бог из машины. У Уильяма Голдинга в «Наследниках» моделируется ситуация реальная: последние неандертальцы (или австралопитеки) погибают от рук продвинутых кроманьонцев. В, прошу прощения, моей повести «Прощай мой ангел» сосуществование двух разумных видов в альтернативной земной реальности тоже заканчивается гибелью, причем гибелью доминирующей, более продвинутой и более древней расы. Обычно в условиях такой модели побеждает не самая продвинутая раса, а самая пассионарная, часто — получившая технологии и дополнительные возможности позже, чем конкуренты. У Еськова такой пассионарной расой недвусмысленно являются люди, что интересно, сразу за истреблением конкурентов следует мощный технологический рывок. Конкуренты отступают в мифологическое прошлое, а оставшаяся раса идет себе дальше, вздыхая о золотом веке.

Давайте предположим, что два-три разумных вида все же уживутся на одном пространстве — будут ли они взаимно стимулировать развитие друг друга или же взаимно ограничивать его? Скорее всего, будет происходить вот что: при столкновении разумных видов, прежде разделенных географически (как у Гаррисона или Чапека) сначала произойдет бурная стимуляция, рост численности наиболее отсталого, но и наиболее пассионарного вида, и, как результат — гибель вида продвинутого. Нечто в этом роде случилось с людьми и эльфами в «Последнем кольценосце» Кирилла Еськова. Если же между разумными видами складывается некий паритет, хрупкое равновесие, мир застывает в стагнации на уровне в лучшем случае просвещенного феодализма или косной тирании. Новые технологии, возникающие в такой ситуации, приводят к глобальным катастрофам — к гибели Нуменора, омрачению Валинора, разгрому Мордора и проч.

Интересно, что в социумах, где внедрение новых технологий ограничено законодательно или вовсе запрещено (например, в изящном романе Брайана Олдисса «Маласийский Гобелен»), мультирасовость вполне вероятна и не встречает ни отпора, ни удивления. И наоборот, сосуществование двух разумных видов ведет к ограничению технологического развития. В «Последнем кольценосце» Кирилла Еськова эльфы беспощадно раздавили Мордор на пороге промышленной революции. В моей повести «Прощай, мой ангел» существование людей на альтернативной Земле беспощадно регламентируется древним доминирующим видом.

Но даже такую малоприятную ситуацию следует считать просто этапом, предваряющим битву на истребление; рано или поздно что-то все равно будет изобретено, и начнется всеобщее мочилово. Предотвратить это мочилово можно только противопоставив технологию магии и загнав ситуацию в мифологическое время, где нет развития (именно это собирались сделать эльфы с людьми в «Последнем Кольценосце» Еськова).

Исключение здесь пожалуй, только Пратчетт с его гномами. Но гномы в его мире начинают жить по законам людей (вспомним историю с каменной лепешкой, отлитой на заводе резиновых изделий Сонки) — и отказываются от своих собственных. И хотя с нашей точки зрения это всячески приветствуется и выглядит очень продвинуто и благородно (торжество феминизма, здравого смысла и прогресса), старейшины гномов недаром плачут по утраченному наследию отцов. Скорее всего, в мире Анк-Морпорка со временем создастся ситуация, когда гномы будут «совсем как люди», но чуточку хуже. Тем самым будет осуществлен еще один способ решения мультивидового вопроса — полное культурное (если не биологическое) слияние, мимикрия под господствующий вид. Возможно, что-то подобное произошло в действительности; существует теория, что неандерцальцы не были истреблены или съедены (во всяком случае, не все и не везде), а просто растворены в популяции кроманьонцев.

Поскольку эта статья была поначалу докладом, на прениях кто-то спросил: а как же вампиры? Древняя бессмертная раса, издревле сосуществующая с людьми.

Но вампиры, торжественно пугающие нас во множестве романов фэнтези, мудрые и бессмертные, этот ужас, парящий на крыльях ночи, на самом деле, хоть им кол на голове теши, всего-навсего паразиты-кровососы, спутники человечества, от человечества зависящие; то есть не самостоятельный разумный вид, а вид паразитирующий, дополняющий. Исчезнет человечество, исчезнут и вампиры. А это уже совсем другие отношения.

Кстати, на том же «Портальском» семинаре Кирилл Еськов справедливо заметил: прежде чем говорить о фантастических моделях мультивидового разумного сообщества, нужно обратиться к реальности. Доказано, что высшие обезьяны (шимпанзе и гориллы) могут обучаться языку жестов, передавать сложные мысли, лгать, давать прозвища, передавать навыки нового общения соплеменникам. Мало того, владение речью стимулирует их умственную деятельность, усложняет ее. Не существует ли бок о бок с нами на планете еще один разум? Или даже несколько (собачники убеждены в разумности собак, и совершенно справедливо). А уж о врановых и говорить нечего.

Критерии разумности — дело сложное и тонкое. Но если признать, что с нами на планете бок о бок живут разумные, они относятся скорее к первому и второму из перечисленных типов. Сложная цивилизация муравьев с фермами, теплицами, стадами тлей, и прочими замечательными достижениями непостижима нами в силу значительной разницы в масштабах, а следовательно — в способах коммуникации. Врановые и крысы, эти умнейшие спутники человека, воспринимают людей скорее как некую природную формирующую среду и вступают с ним в контакт в единичных случаях. Собаки — разум зависимый, сопутствующий человеку и человеком же сформированный, «заточенный под себя», а вот их дикие предки волки уже воспринимаются человеком как опасные конкуренты и беспощадно истребляются.

Самая печальная история вышла с высшими обезьянами — теми, кто ближе всего к человеку. Помните, — чем больше сходство между конкурирующими формами, тем острее конкуренция? Читатели журнала «Реальность Фантастики» наверняка помнят рассказ Карен Джой Фаулер «То, чего я не видела», ключевая сцена которого — бессмысленное истребление сотен кротких горных горилл. Несмотря на то, что рассказ проходит по ведомству фантастики, сцена эта не вымышленная, напротив, она просто одна из многих. В настоящее время наши в полном смысле слова братья по разуму принадлежат к охраняемым видам, но продолжают беспощадно истребляться — сначала белыми охотниками, потом — коренными племенами, чьи деревни, в результате этнических конфликтов, буквально нашпигованы огнестрельным оружием. Печальный и ироничный итог — попытки спасти уцелевших предпринимаются со стороны наиболее чуждой приматом цивилизации, — европейской, технологической, урбанистической и рациональной. Пример шведского антрополога Йонаса Эрикссона, изучающего самых миролюбивых и самых близких к человеку обезьян: карликовых шимпанзе-бонобо и вынужденного вместо научных изысканий заниматься организацией вооруженной защиты своих подопечных — самых миролюбивых из высших обезьян — от массового браконьерства, возможно даст какие-то новые идеи и писателям-фантастам.

Цитата: «Не успели антропологи приступить к наблюдениям в парке Салонга, как грянула новая напасть. Гражданская война кончилась, но у населения осталось огромное количество огнестрельного оружия, из которого надо же в кого-то стрелять. Поднялась небывалая волна браконьерства, вошла в моду торговля мясом диких животных, в том числе обезьян. Браконьеры не ограничились отстрелом животных в парке Салонга: они стали грабить и уничтожать имущество национального парка и вынудили многих сотрудников и охранников спасаться бегством.

Эрикссон в это время занимался в Лейпциге анализом ДНК из фекалий бонобо. Вернувшись в Конго, антрополог счел невозможным в создавшейся обстановке продолжать научные изыскания. Все свои силы он бросил на организацию вооруженного отпора бандитам. Снова ему помогло знание местного языка и психологии — по его словам, в глазах местных жителей европеец, говорящий на их языке и глубоко понимающий их проблемы, обладает большим авторитетом. Ему удалось поднять оставшихся в парке егерей и часть сельских жителей на борьбу с браконьерами. В настоящее время шведский антрополог Йонас Эрикссон лично патрулирует экваториальные леса Республики Конго с автоматом Калашникова в руках, пытаясь спасти один вид высших приматов, самый миролюбивый, от другого, самого агрессивного» (Nature. 2007. V. 447. P. 635–636, пер. А. Маркова).

Эрикссон, хотя и занимается обезьянами (а возможно, именно поэтому), несомненный гуманист, защитник слабых. Так что у двух разумов есть надежда на мирный исход сосуществования — при условии, что один из представителей этой пары слаб и зависим, а другой — силен и благороден. Будем надеяться, что все человечество в любых обстоятельствах, при столкновениях с любым возможным партнером выберет для себя судьбу второго элемента этой пары.

«Мы» и «Они».

Фантастическая биология — стандартная и нестандартная.

Этот материал представляет собой развернутую версию доклада на последнем «Портале». Когда я его готовила, то не предполагала, что столько народу будет просить «распечатку», которой у меня не было (только тезисы). Поэтому и появилась идея расширить текст доклада и превратить его в статью. Дополнительная проблема состояла в том, что сходный материал у меня прошел в 2004 году в журнале «Если» (и даже завоевал приз читательских симпатий). Поэтому я постараюсь не повторяться, и рассказать здесь не столько о земных аналогах фантастических существ (как в «еслевской» статье), сколько о самых распространенных идеях, которые используют фантасты, когда речь заходит о биологии в самых разных ее аспектах — от зоологии до молекулярной генетики. Но некоторых повторений все же избежать не удастся, поскольку необходимо напомнить читателю, «с чего все начиналось».

Инопланетяне — великие и ужасные.

Фантастическую биологию изобрел Уэллс, который, изучал биологию реальную под руководством знаменитого Томаса Гексли, горячего сторонника теории Дарвина, блестящего теоретика и великолепного лектора. Поэтому находки Уэллса в области фантастической биологии до сих пор остаются классическими.

Кажется, Гейне говорил, что первый, кто сравнил женщину с цветком, был поэтом, второй же, воспользовавшийся этим сравнением — обыкновенным болваном. Но идеи Уэллса до сих пор кочуют из книги в книгу, а позже — из фильма в фильм, нисколько не подрывая авторитета ни очередного автора, ни очередного режиссера. В чем же загадка?

Уэллсовские марсиане — воплощение всего самого омерзительного, что может представить себе «средний» человек. Это — мерзкие спрутоподобные существа, большеголовые, безгубые, скользкие, да вдобавок еще и питающиеся человеческой кровью.

Давайте разберемся, что же в них все-таки такого ужасного.

Большая голова и хилое тело по мнению тогдашних ученых — непременный атрибут «человека будущего». Еще бы — интеллектуальная нагрузка на протяжение истории человечества увеличивается, а физическая — уменьшается. За тех же марсиан все делают машины — они и носят их на себе, и сражаются. Марсианам остается только нажимать на кнопки. Зубы, как полагали ученые, у человека будущего тоже исчезнут. Ведь вместо грубой пищи для мышц, он будет потреблять питательные растворы для улучшения деятельности мозга… Кишечник укоротится, а то и вовсе исчезнет, тело станет маленьким и хилым… в общем, все по науке…

Но… марсиане, напомню, питаются человеческой кровью. А кровь, как говаривал Мефистофель, «совсем особый сок». Кровь — жидкость мистическая, с ней связана жизненная сила, сама сущность человека, его душа. Недаром договоры с дьяволом подписывались кровью. Колдуны, заполучившие капельку крови жертвы, заполучают жертву целиком. Вампир, насосавшийся крови, превращает жертву в вампира. Марсиане, пьющие человеческую кровь уже не просто чуждые существа — они воплощение дьявола!

Спрут — животное морское, а вода издавна казалась человеку враждебной стихией. В мифологии вода и водные божества выступают как темная грозная сила, несущая смерть и разрушение. Поэтому со спрутами на протяжении истории человечества связано множество легенд, одна из которых как раз и заключается в том, что они… пьют кровь своих жертв! Вот, например, как описывает спрута в «Тружениках моря» Виктор Гюго:

«Множеством гнусных ртов приникает к вам эта тварь: гидра срастается с человеком, человек сливается с гидрой. Вы одно целое с нею. Вы — пленник этого воплощенного кошмара. Тигр может сожрать вас, осьминог — страшно подумать! — высасывает вас. Он тянет вас к себе, вбирает, и вы — связанный, склеенный этой живой слизью, беспомощный, чувствуете, как медленно переливаетесь в страшный мешок — в это чудовище.

Ужасно быть съеденным заживо, но есть нечто еще более неописуемое — быть заживо выпитым!».

Вот такая жуткая история, не имеющая, впрочем, ничего общего с действительностью. А теперь давайте вспомним, сколько раз фигурировали в научно-фантастических произведениях малоприятные осьминоги. Ну, конечно, в подводной эпопее Жюля Верна, где на «Наутилус» напали полчища спрутов (вероятнее всего, все же не осьминогов, а гигантских кальмаров). Но ведь и век спустя у Аскольда Якубовского в рассказе «Мефисто» (1972) и у Сергея Павлова в повести «Океанавты» (1968) спруты выступили в своей традиционной жуткой роли. Последние два автора прекрасно знали, что осьминоги в общем-то безвредны. Но оба не могли устоять перед образом «подводного кошмара». Кстати, у обоих этих авторов осьминоги не просто тупые животные — и Павлов, и Якубовский «подсадили» в тело осьминога человеческий интеллект. Что вновь возвращает нас к идее о могучем разуме в нечеловеческом теле. Кстати, сами по себе осьминоги обладают довольно сложными рефлексами, но, видимо, недостаточно сложными, чтобы как следует напугать читателя.

Наши предки — приматы — инстинктивно боятся и ненавидят змей и пауков (в Африке, на прародине человека пауки ядовиты). А значит, и для нас эти создания будут инстинктивно неприятны и омерзительны. Вот отсюда и берут свое начало и люди-змеи Роберта Говарда, и все многочисленные рептильные и паукообразные инопланетяне, омерзительные и снаружи и внутри, в том числе и толкиновские Унголиат и Шелоб. Кстати, наружное пищеварение, столь драматично приписанное Виктором Гюго спрутам, характерно, как раз для пауков — Гюго в своей ненависти к головоногим неосознанно создал омерзительнейший, типично инопланетный гибрид спрута и паука…

Вторая неотразимая уэллсовская модель — насекомоподобные селениты из «Первых людей на луне» (1901) сотворены по образу и подобию общественных насекомых; четкое разделение по биологическим функциям и пренебрежение к жизни индивида ради блага рода…

Нам эти насекомые непонятны и малоприятны, поскольку ученые до сих пор не уверены, обладают ли отдельные особи столь сложных сообществ собственной индивидуальностью. Уж слишком эта модель напоминает «мечту диктатора», идеал любого тоталитарного режима, где каждый знает свое место и не мыслит себя вне общества.

Поэтому общественным насекомым достается от фантастов именно «в таком вот аксепте» — Теренс Уайт в «Короле былого и грядущего» на примере муравейника демонстрирует юному королю Артуру (а заодно и читателю) «нежелательную» модель государства. Часто принцип улья и муравейника фантасты применяют в сугубо «человеческих» антиутопиях, когда речь идет о генетически модифицированных расах людей — в феминистской антиутопии «Бесконечный момент» Джона Уиндема (1961) и просто антиутопии «Погоня за хвостом» Александра Громова (2002). Результат во всех случаях получается малоутешительным — индивидуальность и «закон улья» несовместимы. Кстати, у Громова генетически модифицированный «муравейный» человек предает свою расу, как только в нем просыпается хоть что-то индивидуальное, человеческое…

Насекомоподобные инопланетяне — «жукеры» — великолепные враги. Во-первых, они лишены индивидуальности, и истребление их не вызывает ни у героев, ни у читателей, угрызения совести. Впрочем, иногда угрызения совести у людей все же просыпаются — как в «Игре Эндера» Орсона Скотта Карда (1975), но только когда цивилизация жукеров уже уничтожена. Во вторых, жукеры по-своему кинематографичны, и благодаря определенному отрицательному обаянию сделались объектом многочисленных фантастических боевиков — от самых пафосных до пародийных, наподобие «Людей в черном».

Итак, если не слишком напрягать воображение, можно представить себе стандартный образ «плохого» инопланетянина. Это будет помесь спрута, насекомого и рептилии… То есть в чистом виде «элиен», Чужой из классического фильма Ридли Скотта (1979) — именно этот режиссер вместе со сценаристом Дэном О’Бэнноном и командой оскароносных мастеров по спецэффектам, доведя идею до совершенства, закрыл тему.

Инопланетяне добрые и пушистые.

Механизм возникновения человеческих симпатий тоже имеет свои совершенно определенные резоны. Начнем с того, что людям, независимо от пола и возраста, нравится все, что носит черты ювенильности, детскости — здесь играет свою роль мощный родовой инстинкт, призванный опекать и защищать слабых детенышей даже в ущерб себе. Вид малышей вызывает у нормальной взрослой особи инстинктивное умиление, запускающее механизмы родительской опеки. Соответственно, симпатичное существо будет иметь большие глаза, крупную голову, коротенькие ручки и ножки и круглое туловище с выступающим пузиком. Идеал, конечно, Чебурашка — но симпатичные лесные коротышки из фильмов Лукаса тоже сгодятся. Этот образ авторы используют совершенно сознательно — когда хотят растрогать читателя до слез. Пушистая глайя в «Эпосе хищника» Лео Каганова именно поэтому нам так симпатична (она и говорит, как маленький ребенок, называя себя в третьем лице — «пушистый»). Несколько странна в этом контексте именно пушистость — но предпочтение пушистого детеныша голенькому, возможно, реликт гораздо более древних времен.

И еще, как ни странно, нам симпатичны… крупные хищники! Во-первых потому, что их морды сохраняют определенные детские черты (круглые головы, большие глаза), во-вторых, по мнению некоторых специалистов[4] хищники, представляющие собой опасность для высших обезьян, требовали к себе от наших предков пристального внимания, а следовательно, и эмоционально насыщенного отношения — ведь от настроения больших кошек, малейших оттенков поведения, интонаций, движений зависела жизнь приматов (не этим ли, кстати, а вовсе не «отождествлением себя с властью», как утверждают не знающие этологии[5] психологи, объясняется и пресловутый «комплекс заложника»?). Ведь знак сильных эмоций легко переворачивается с минуса на плюс — и наоборот.

Кошкоподобные инопланетяне весьма симпатичны фантастам. Коты (миниатюрные львы и тигры) кстати, тоже[6] — не этим ли объясняется и успех проекта знаменитого «кошачьего» сборника и все дальнейшие назойливые эксплуатации «кошачьей темы» героями нашего фэндома… Я даже не буду перечислять эти рассказы — любой без труда подыщет примеры, их уже накопилось не многим меньше, чем убийств Семецкого.

Инопланетяне на лицо ужасные, добрые внутри.

Самые «продвинутые» авторы обманывают ожидания читателей, выворачивая стереотип наизнанку. Барри Лонгиер в повести «Враг мой» (1979) показал весьма симпатичную цивилизацию дракков-рептилий (невзирая на то, что земляне находятся с ними в состоянии войны). Еще более привлекательны и достойны сострадания разумные рептилии Джеймса Блиша («Дело совести», 1953), мирная раса, в глазах пришлого священника-иезуита выступающая в качестве великого соблазна, исчадий дьявола…

Жукеры из «Игры Эндера» Орсона Скотта Карда искренне горюют о том, что попытались истребить человечество, впрочем, спохватываются они довольно поздно.

Можно представить себе и обратную ситуацию — добрые и пушистые микки-маусы или большеголовые медвежата оказываются сущими выродками и исчадием зла. Я, правда, навскидку сейчас не вспомню ничего такого, но уверена, что подобные произведения есть. Если нет, то какая возможность для фантаста хорошенько напугать читателя — ведь обманутые ожидания (особенно, когда дело касается положительных эмоций) это серьезный стресс.

Впрочем, прообраз симпатичных инопланетян — дети — не раз выступали в разнообразных хоррорах в качестве чужой и враждебной силы (навскидку назову «Кукушек Мидвича» Джона Уиндема, 1957, или «Маленького убийцу» Рэя Брэдбери, 1946). В фильмах-ужасниках людей мучают и убивают не только дети («Омен», «Ребенок Розмари»), но и детские игрушки. Но в последнем случае параллельно со ставкой на «безобидность» и умилительность смертоносного существа отыгрывается и другой древний страх — инстинктивный ужас и преклонение перед неживым человеческим подобием. Кукла, неживая копия человека, особенно определенного человека, почти во всех культурах имеет сакральный смысл — манипулируя ей, можно убить оригинал, а можно возвысить (отсюда наша традиция ставить памятники вождям).[7] Отсюда, кстати, и настороженное отношение к человекоподобным роботам, их потенциальная «зловредность», о которой так любят писать фантасты. Недаром еще одна популярная страшилка — подделывающийся под человека нечеловек, «нечто», которое трудно распознать с первого взгляда (как, например, в знаменитом рассказе Джона Кэмпбелла «Кто там?», 1938).

Свой среди чужих.

Злодейка-разлучница и мачеха-ведьма в европейских сказках обычно темноволоса, положительная героиня — блондинка. Что понятно — белый цвет традиционно сопрягается с чистотой, невинностью и кротостью. Но вот в мексиканских сериалах блондинка — как раз злодейка. А положительная героиня — чернушка. Она «как все».

Заурядность вызывает симпатию, незаурядность, непохожесть — отпугивает. Самые приятные инопланетяне — наша точная копия. Если уж мы хотим показать инопланетян особенно приятных во всех отношениях, мы слегка улучшим их, следуя тому же бесхитростному принципу, по которому художник Тюбик приукрашивал портреты малышек из Цветочного Города — глаза побольше, рот поменьше, личико сердечком. Маленькие девочки так рисуют принцесс.

Положительные инопланетяне будут походить на Аэлиту Алексея Толстого или на жителей фторной планеты Ивана Ефремова — большие глаза, белая до синевы или смуглая кожа,[8] маленький рот и совершенные пропорции. Эльфы Толкина тоже сделаны по этому трафарету. Прибавьте еще и музыкальную речь, например «Оффа алли кор!» меднокожей ефремовской красавицы с Эпсилона Тукана, или «Эллио утара гео» толстовской Аэлиты, или «О, Элберет Гилтониэль»… В общем, понятно — гласных побольше, согласных поменьше, а шипящих и букв «ж» и «ы» вообще быть не должно.

Неприятные инопланетяне мелки ростом, крючконосы и сутулы. Это сознательная или бессознательная калька с народа внутри народа — например, с еврейской общины в христианском или мусульманском мире, или любой другой замкнутой группы, где из-за близкородственных браков наблюдается определенная хилость потомства, а также наследуются повторяющиеся из поколение в поколение характерные выраженные черты. Часто у таких инопланетян длинные тонкие пальцы людей непривычных к физическому труду — пальцы торговцев, книжников, аптекарей и ростовщиков.

Самый драматичный пример — папа Аэлиты диктатор Тускуб. Самый забавный пример — злобные крючконосые и желтокожие космические карлики из советской космооперы Леонида Оношко «На оранжевой планете» (1959), напавшие на мирных коммунистических красавцев-венериан. Эти инопланетяне обычно хмурятся, кривят губы и зловеще усмехаются. Речь их полна согласных (особенно шипящих) и не брезгует буквой «ы». У читателя такие инопланетяне благодаря своим внешним признакам сразу бессознательно ассоциируются с инородным телом, чужим закрытым и потому потенциально опасным социумом, и автоматически вызывают инстинктивную неприязнь.

Ксенофобы = ксенофилы.

Ксенофобия — неотъемлемое свойство человека. Ксенофилия — тоже. В каждом человеке и в любом сообществе борются эти две склонности. При стабильном сытом и спокойном существовании у нормальных людей преобладает ксенофилия — дружелюбный интерес к чужаку, не являющемуся в данный момент конкурентом, а скорее, источником новых возможностей для развития и самосовершенствования. При стрессах, скученности и недостатках ресурсов (в том числе и продуктов питания) поднимает голову ксенофобия: чужаки рассматриваются, как потенциальные соперники, враги. Этим древним чувством манипулируют (иногда тоже вполне инстинктивно) разнообразные идеологи. Канализированная, направленная в определенную сторону ненависть к чужакам помогает спустить вовне агрессивные импульсы и служит объединяющим началом для нации или группы людей, позиционирующей своих членов, как «своих», потому что есть «чужие». Так что именно ксенофобия, как это ни грустно, способствует росту национального самосознания. Поэтому историкам так симпатичны «справедливые войны», когда ненависть к чужаку исторически оправдана и не сопровождается комплексом вины (так построены все боевые космооперы, в которых на мирных землян нападают омерзительные агрессивные пришельцы, — именно благодаря этому безотказному механизму им всегда будет обеспечен успех).[9]

Впрочем, возможно, ксенофилия как защитный механизм просыпается и тогда, когда для какой-то группы наступают полные кранты, и выжить иначе, чем слившись с чужаками и отождествив себя с ними, уже не удастся (как в горькой притче Уильяма Голдинга «Наследники», 1955, где кроткие и туповатые неандертальцы испытывают непонятную, но мощную тягу к истребляющим их агрессивным и умным людям, или повести Владимира Покровского «Время Темной Охоты», где остатки выродившихся землян растворяются среди инопланетян-пеулов 1983). Этим, кстати, частично объясняется и психологический механизм коллаборационизма, добровольного и радостного, любовного сотрудничества с сильным и процветающим врагом (хрестоматийный майор Велл Эндью[10] Лазаря Лагина (1962) ухитрился испытать симпатию даже к уэллсовским марсианам — воплощению всего омерзительного). Любой желающий может подыскать и реальные, исторические аналогии этого явления — новейшая история (особенно российская) весьма к тому располагает.

Бабочки и аксолотли.

Название «аксолотль» никому, кроме биологов почти и не знакомо. И не удивительно — ничего примечательного в этом существе нет. Содержат его в аквариумах, оно небольшое — с ладонь, серовато-зеленое, с вытянутой и притупленной мордой, маленькими глазками и наружными веточками-жабрами. Живет себе, размножается — производит на свет таких же аксолотлей (если повезет встретить пару). Обычное земноводное.

Единственное «но» — такие жабры-веточки у взрослых земноводных не встречаются. Встречаются у личинок. Например, у головастиков.

Головастик принципиально не похож на лягушку. Считается, что он скорее по своему строению напоминает рыбу, но это не совсем так. Он гораздо проще устроен. Еще бы — ведь ему не приходится выполнять многих функций, которые выполняет взрослая рыба. Он не крутит романы с себе подобными, не строит жилища, не охраняет икру… Вообще не производит потомства. От него требуется лишь питаться и расти. Со временем у головастика рассасываются жабры и хвостик, отрастают лапки и легкие, появляются сложно устроенные глаза и пищевой тракт… Теперь это уже лягушонок. Потом лягушонок превращается во взрослую лягушку, находит себе пару и откладывает икру из которой выходят… такие же головастики.

Такое развитие так и называется — развитие с превращением. Или иначе — метаморфозом.

А аксолотль так и живет всю жизнь — личинкой. И размножается личинкой. И на сушу никогда не выходит — куда ему, с наружными жабрами-веточками!

Но если в воду, где живет аксолотль, добавить раствор определенных гормонов, аксолотль начинает меняться. Хвост, правда, у него не отпадает, зато появляются большие глаза, меняется окраска, тело становится стройнее и… меньше, веточки-жабры исчезают, вместо них появляются легкие, и вот уже перед нами стройное большеглазое сухопутное существо, напоминающее саламандру!

Это и есть родственник саламандры — амблистома (амбистома). Ведь у саламандры личинки очень похожи именно на аксолотлей! Амблистома может размножаться — при этом на свет она производит…

Тоже аксолотлей.

Но сами аксолотли превращаться во взрослую форму без толчка извне разучились. Зато они научились размножаться в личиночном состоянии. Это явление называется «неотения».

Мало того, в пещерных озерах восточной и центральной Европы обитают белесые слепые существа с пурпурными жабрами-веточками — близкие родственники аксолотлей, которых не удается превратить во взрослую форму никакими инъекциями и добавлением гормонов. Так никто и не знает, как эта самая взрослая форма выглядит.

Скромный аксолотль обладает для ученых и фантастов необыкновенной (в основном спекулятивной) привлекательностью. А что, если предположить, что человек тоже вот такая — неотеническая личинка, способная рано или поздно превратиться во взрослую форму, обладающую какими-то совершенно неожиданными качествами! На этом построено множество фантастических сюжетов о так называемой «вертикальной эволюции» — от «Конца детства» Артура Кларка (1953), до «Волны гасят ветер» братьев Стругацких (1989). Ведь и там и там предполагается, что новые качества проснулись в самых обычных на вид людях под влиянием какого-то внешнего фактора (людены — под действием особой аппаратуры в «Институте чудаков», чудо-дети Кларка — по сигналу некоего Космического Разума). И, не появись этот фактор, эти люди так бы и остались людьми, как остались бы аксолотли аксолотлями, если бы рука исследователя не ввела гормональный раствор в воду аквариума.

Самый шокирующий вариант неотении предложила загадочная Алиса Хастингс Брэдли Шелдон, выступавшая под псевдонимом Джеймс Типтри-младший. В «Мимолетном привкусе бытия» (1975) человечество выступает неотенической «половинкой» некоей совокупной космической зиготы, для оплодотворения которой оно безотчетно и рвется в космос.

Аксолотль превращаясь в амблистому, перестает быть аксолотлем. Человек, превратившись в сверхчеловека, тоже перестанет быть человеком — недаром все произведения, связанные с этой темой очень трагичны.

Насекомые — радикально другой продукт эволюции, самые настоящие Чужаки, обитающие с нами бок о бок. Но способность проходить метаморфоз роднит их с аксолотлями. Впрочем, в большинстве произведений, тема которых так или иначе связана с превращением «гусеницы» в «бабочку», это явление носит, скорее, мистический смысл. Ведь вылупление бабочки из кокона символизирует выход обновленной души из тела (или саркофага) после смерти телесной оболочки. Недаром во многих культурах погребальные пелены напоминали именно коконы, а душу рисовали с радужными крыльями мотылька. Почти чистый, можно сказать, лабораторный пример такого разрешения темы — это рассказ Рэя Брэдбери «Куколка» (1946), где ученый, попав, кстати, под чисто внешнее воздействие некоей новой аппаратуры, сначала заболевает, потом «закукливается», прекращая все свои жизненные функции, а потом разбивает кокон и выходит обновленным. Посмертная преображенная жизнь изображена и в рассказе Роналда Энтони Кросса «Путь, ведущий в Тили-таун» (1990) — символика этой вещи совершенно ясна; недаром посредницей между инопланетными «гусеницами» и «бабочками» здесь выступает монахиня, несущая Слово Божье на другие планеты.

Но и лишенная своей мистической составляющей, тема метаморфоза для фантастов самое настоящее золотое дно — она позволяет скупыми средствами добиться эффекта неожиданности. Так в рассказе Юрия Тупицына «Шутники» (1982) с виду антропоморфная цивилизация оказывается на деле насекомоподобной — трудоспособные личинки в глубинах океана создают материальную базу, тогда как на долю сухопутных имаго остаются лишь продолжение рода, после которого родительские особи гибнут. Не удивительно, что все отпущенное им короткое время «зрелые особи» проводят в увеселениях; точь-в-точь бабочки-поденки, на свой короткий срок вылетающие из кокона. Сходный казус мы находим и у Джеймса Уайта («Космический госпиталь», 1962), когда загадочная болезнь инопланетного существа оказывается всего-навсего окукливанием с последующим вылетом имаго (зрелой особи).

Но один из самых внятных и неожиданных вариантов этой темы (применительно к человеку, конечно) прозвучал в одном из рассказов Романа Подольного — ученый, разрабатывающий идею «неотенического человека», наконец-то придумал препарат, позволяющий перейти на «новую ступень развития». И, выпив его на демонстрационной лекции, тут же… утратил дар речи, сгорбился, оброс волосами и отрастил надбровные дуги. Иными словами, превратился в питекантропа!

Действительно — детеныши млекопитающих по всем признакам более разумны, чем взрослые особи. У них выше процент отношения массы головного мозга к массе тела, они дружелюбней, легче обучаются, более склонны к игре…

Иными словами, более человечны.

Человек, возможно, просто так и не ставший окончательно взрослым, но научившийся размножаться детеныш какой-то крупной обезьяны. Недаром детеныши горилл и орангутанов гораздо больше похожи на человеческих малышей (и на людей вообще), чем их взрослые папы и мамы.

Иногда такие «детские» признаки закрепляются у животных путем отбора — естественного или искусственного. Собаки, например, с виду гораздо более ювенильны, гораздо сильнее напоминают щенков и дольше сохраняют щенячьи повадки, чем их родственники волки и шакалы. Но иногда (как, возможно, это случилось с человеком), эти признаки возникают как бы… сами по себе.

Наверное, все помнят, кто такой ланцетник. Это такое маленькое морское животное, очень просто устроенное, полупрозрачное, с усиками-щупиками и светочувствительным глазком. Но ланцетник вошел во все учебники биологии, потому что вдоль тела у него тянется упругая трубка — хорда, в которую заключено нервное волокно. Ланцетник — родоначальник всех хордовых, к которым принадлежат и позвоночные — птицы, рыбы и млекопитающие. Есть и другое столь же примитивное животное, с которым, впрочем, не все ясно. Это асцидия. Личинки ее очень похожи на ланцетников. Взрослая особь, грубо говоря — просто неподвижный мешок со слизью. И никакой хорды у нее нет.

Проще всего предположить (и предполагают), что первоначально и взрослые асцидии были похожи на ланцетника, но потом по каким-то причинам «выродились». Что, кстати, предоставляет фантастам великолепные возможности, частично реализованные, скажем, Сергеем Лукьяненко в «Спектре», где вообще представлен великолепный набор инопланетных биологий — помните эпизод с расой инопланетных птицеподобных существ, у которых разумны только дети?

Но есть и версия, согласно которой эволюция осуществляется согласно некоему изначально заложенному плану, и вот по какой-то случайности этот план время от времени «предварительно» проявляет себя как раз у личиночных и детских форм. Это так называемая «теория номогенеза», высказанная блестящим зоологом, ихтиологом и эволюционистом Львом Семеновичем Бергом — понятное дело, что в советское время с его идеологией торжествующего дарвинизма эта теория не слишком пропагандировалась. Но все случаи спонтанного проявления необычайных способностей или качеств великолепно в нее укладываются.

Нападение помидоров-убийц.

К растениям, в отличие от животных, у человечества отношение более индифферентное, менее эмоционально насыщенное. Друиды и иже с ними, которых можно привести в качестве контраргумента, поклонялись не столько отдельным растениям, сколько местам — священным рощам. Одушевляется не столько дерево, сколько лес, не столько колос, сколько поле — совокупность, множество.

Конечно, есть и другие тексты, скажем, построенные на том же эффекте неожиданности, наподобие встречи с чем-то очень большим, должным по идее быть очень маленьким (или наоборот). Для растений этот эффект неожиданности заключается, конечно, в движении и кровожадности (отталкиваясь от их привычной неподвижности и «миролюбия»).

На этом построены все истории про растений-убийц — от уэллсовской «Необычной орхидеи» (1894) до разумных триффидов Джона Уиндема («День триффидов», 1951). На самом деле, аналог у этих растений есть — всем известная росянка разнообразит свой рацион насекомыми, подманивая их на клейкий нектар и удерживая листьями ловушками. Стоит лишь, как говорят ученые, «экстраполировать» эти качества и вот вам страшный зеленый истребитель людей!

Иногда растениям приписывают… человекоподобие, способность мимикрировать (можно вспомнить фильм «Вторжение похитителей тел», где пришедшие из космоса разумные стручки принимали форму людей). Я сама отметилась в этой теме, написав рассказ «И все деревья в садах», поэтому честно признаюсь — затрудняюсь сказать, почему в голову приходит именно такой вариант; но, вероятно, потому, что единственная устойчивая мифологема, связанная с растением, это его связь с человеком (мистическая, конечно), некое таинственное сродство. Женьшень, корень которого похож на крохотного человечка, так и носит в своем китайском наименовании слово, обозначающее «человек». Мандрагора, по легенде вырастающая под виселицей из семени повешенного, издает жуткий крик, когда ее выкапывают, и вообще тоже похожа на человечка. Есть примеры и проще — деревья, высаживаемые отцом семейства в честь рождения сына, комнатные растения, чахнущие по смерти хозяйки — вроде бы, при том же уходе… Отсюда же — байки о чувствительности растений, о «всплеске активности биополя», когда вблизи появляется «нехороший человек», «редиска», о реакции растений на музыку — попсу или классику, и т. п.

Но, в общем и в целом, растения в фантастике фигурируют как некое совокупное целое, составная сущность — что разумные цветы в романе Клиффорда Саймака «Все живое» («Вся плоть — трава», 1965), что покрывающий планету лес в повести Урсулы Ле Гуин («Безграничней и медлительней империй», 1971). Как правило, разумным растениям требуется для контакта некий посредник, медиум и показательно, что и у Саймака, и у Ле Гуин в качестве такого посредника выступает сумасшедший, отвергнутый человеческим сообществом.

Психи.

Юродивый, сумасшедший — во многих культурах важная социальная роль. Это и шут, говорящий правду в глаза перед лицом власти («велишь меня зарезать, как зарезал маленького царевича»), и пророк, и духовидец, и святой. В первобытных культурах человек «со сдвигом», эпилептик или шизофреник — либо потенциальный изгой, либо потенциальный кандидат в шаманы.

Но, так или иначе, сумасшедший — это медиум, посредник между рациональным миром людей и иррациональным миром живой природы (или наоборот, иррациональным миром людей и рациональным миром живой природы). В фантастике эта тема посредничества отыгрывается в образах безумных изобретателей, одержимых ученых, калек-программистов… или просто маргиналов, бомжей, изгоев, вдруг оказавшихся избранными при контакте с высшими сущностями, там, где благополучные и социализированные бизнесмены и военные терпят неудачу (точь-в-точь по схеме «и да будут последние — первыми, а первые — последними»).

Иногда таким посредником выступает клинический неудачник, или, как говорят у нас в Одессе, полный шлимазл (особенно много таких типов фигурирует в рассказах Саймака и Шекли). Иногда — «гнилой интеллигент», противостоящий напору хапуг или тупой военщины (как, скажем, доктор Любов в романе Урсулы Ле Гуин «Слово для леса и мира — одно», 1972). Иногда — духовидец и маг (Мерлин в трилогии Мэри Стюарт, или Моргана в «Туманах Аваллона» Мэрион Брэдли). Там, где тема подана иронически или юмористически, интеллигент и растяпа обычно получает гигантские бонусы — богатство, здоровье, паранормальные способности, удачливость и долгую жизнь (Кейт Ломер, «Договор на равных», 1961). Но чаще — в трагическом изводе, — посредник погибает или жертвует всем ради торжества дела своей жизни (как те же Мерлин, Моргана или Любов). Что не удивительно — и пророки, и юродивые, и медиумы тоже тяжко расплачиваются за свою «особость».

Эволюция всегда предполагает наличие некоторого числа «не таких» особей, от которых в принципе особого толку нет, особенно если условия стабильны. Но это резерв, стратегический запас, который может пригодиться, если ситуация резко изменится и понадобится «новый подход», прорыв. В любой уважающей себя фирме есть генератор безумных идей — растяпа и бестолочь, презирающий галстук и общее расписание; в любой стае — грубо говоря «белая ворона». В больших количествах эти особи бесполезны и даже вредны, но в малых они — та закваска, тот центр кристаллизации, вокруг которых формируется новая общность, если старая изжила себя.

Кстати, для большинства таких особей характерна пониженная агрессивность, — во многом залог их существования, помогающая ужиться с «такими как все» и не раз спасающая именно в критических ситуациях. Недаром Иванушка-дурачок, отвечающий на просьбы всяческого зверья «не бей меня, я тебе пригожусь» там, где его более прагматичные братья не вняли бы мольбе глупых тварей, оказывался в результате «on the top». И получал, пользуясь терминологией Лео Каганова из «Эпоса хищника», элитную самку, то есть принцессу.

Кинг-Конг мертв или размер имеет значение.

Многие животные, пишет В. Дольник в «Непослушном дитя биосферы», в случае опасности стремятся стать больше. Рыба-шар надувается, плащеносная ящерица встает на задние лапы и раздувает кожистый воротник, кошка выгибает спину и распушает шерсть.

Этим они стремятся запугать противника — крупная добыча может и сама оказаться потенциально опасной для хищника. Большой размер пугает. Очень большой размер пугает еще больше.

Отсюда, из желания напугать читателя и зрителя (в основном зрителя — такие демонстрации угрозы рассчитаны именно на зрительное восприятие) как можно сильнее, и ведут свое происхождение многочисленные гигантские существа. Кинг-Конг, Годзилла, гигантская акула в «Челюстях».

Что до акулы, то этот сюжет, как говорят украинцы «мае рацию». Мегалодоны — предки нынешних акул были такого размера, что в их распахнутой челюсти мог бы стоять, выпрямившись, взрослый человек. В воде как в среде с пониженной гравитацией животные могут достигать особо крупных размеров (как и гипотетические обитатели космоса — космические киты Исмаила, например, или Солнечные Странники, или Черные Облака).

Но вот на суше крупные размеры до какого-то предела эволюционно выгодные (чем больше размеры, тем меньше врагов, строго по анекдоту «носорог плохо видит, но при таком весе это не его проблема») в какой-то момент становятся губительными. Против животного начинает действовать естественный и непобедимый враг — сила тяжести. Киты на суше задыхаются не потому, что могут, как рыбы, дышать только растворенным в воде кислородом, а потому, что сила тяжести давит на ребра, мешая расширяться легким.

Так что Кинг-Конг или Годзилла не смогли бы вершить свой сокрушительный путь по земле. Они бы просто рухнули под собственным весом.

Самые крупные из вымерших динозавров могли бы заглянуть в окно пятиэтажного дома (но жили они, скорее всего, все-таки на заболоченных мелководьях, как нынешние бегемоты), но ни один из них не достиг размеров, позволяющих поднять и перекусить железнодорожный вагон.

Кстати — сильный аргумент против криптозоологов и фантастов, пытающихся отыскать плезиозавра в Лох-Несском озере — у любого (ну, почти любого) животного должны быть как минимум мама и папа. А они тоже хотят кушать. То есть, одной Несси (Кинг-Конгом, Годзиллой) дело не ограничивается. Животные в естественных условиях могу существовать только в стабильных самовоспроизводящихся группах (популяциях). А ведь чем больше животное, тем больше пищи ему нужно. А если таких животных несколько?

Вместо одного Кинг-Конга, которому восхищенные туземцы поставляют блондинок (непонятно, зачем они ему при таком несовпадении размеров нужны!) мы бы имели семью таких мегалопитеков, построенную наподобие семей современных горилл (самец-патриарх с гаремом, детеныши и несколько молодых самцов, болтающихся на границах территории — вдруг что обломится). А вернее — несколько таких семей.

Но такое стадо Кинг-Конгов просто вытоптало бы остров, превратив его в загаженную навозом (а как же без этого?) пустыню. Кстати, проблемы дефекации Годзилл и Кинг-Конгов режиссеры скромно избегают. А жаль — вот было бы поучительное зрелище. Ведь Годзилла на своем пути наверняка оставлял не только отпечатки лап.

Если же мы резко уменьшим размеры великого и ужасного существа, эффект будет, скорее комический (маленьких мы не боимся, если только они не ядовитые, мы их только так, пускай они нас боятся!). На этом принципе построен ранний рассказ Кира Булычева «Когда вымерли динозавры» (1967).

Реликт.

Могут фантасты грамотно использовать тему реликтовых существ? Могут — и с успехом делают это. Только при серьезном подходе эти реликты будут не крупнее вымершей гигантской хищной птицы эпиорниса (Герберт Уэллс, «Остров эпиорниса»,1894), пещерного медведя (Конан Дойл, «Ужас расщелины Голубого Джона», 1982) или ископаемой гиены (Иван Ефремов, «На краю Ойкумены», 1956). То есть, все получается, когда с реликтами «работают» профессионалы — в данном случае биолог, врач, и палеонтолог.

У вменяемых фантастов встречались и целые палеозаповедники — но всегда в природных изолятах — у Жюля Верна в подземной полости («Путешествие к центру земли», 1864), у Артура Конан Дойла на высокогорном латиноамериканском плато («Затерянный мир», 1912). Позже Затерянные миры стали помещать в потухшие кратеры вулканов, в теплые долины, затиснутые меж вечных льдов, или просто выносить на другие планеты.

Образец имелся — целый материк, Австралия, где в изоляции от более преуспевающих плацентарных млекопитающих сохранились и процветали сумчатые и даже яйцекладущие млекопитающие!

Приход человека (а с ним и его вечных спутников — собак, крыс, кроликов и кошек) нарушил этот баланс, но окончательно подорвать его пока так и не смог. Таким образом в Австралии естественным путем получилось что-то вроде Затерянного Мира Конан Дойла, где благополучно сосуществуют разные биологические эпохи (даже первобытный уклад аборигенов — таких же пришельцев но более ранних, здесь сосуществует с техногенной цивилизацией), или булычевского «Подземелья ведьм» (1987). Впрочем, размах реальности гораздо скромнее — динозавров в Австралии не водится, хотя в Новой Зеландии, наряду с сумчатыми уцелела и современница и ближайшая родственница динозавров — «трехглазая»[11] ящерица гаттерия.

Некоторые «реликты» не выдерживают конкуренции при столкновении с более продвинутыми формами (когда поселенцы начали осваивать ту же Австралию, вымерли многие виды сумчатых). Некоторые — вполне благополучны и процветают до сих пор (опоссумы в Америке занимают ту же экологическую нишу, что и крысы и прекрасно себя чувствуют). Крокодилы — не меньший реликт, чем динозавры, прекрасно освоились в новом мире. То же — акулы. Ведь они древнее тех же динозавров.

Другое морское животное, могущее похвастаться несравнимо более древним возрастом, это океанский моллюск наутилус, чья история уходит в прошлое как минимум на 500 миллионов лет. Он был еще современником аммонитов. Представьте себе, что на одной лестничной площадке с вами живет человек, который видел, как строились египетские пирамиды, или сам участвовал в их строительстве, — и вы получите примерное представление об относительном возрасте этого вида и других ныне существующих животных. Аммониты давно вымерли, да и произошедшие от аммонитов белемниты (их ископаемые остатки находят до сих пор, в народе они называются «чертовы пальцы») тоже вымерли давным-давно, а наутилусы все живут. Правда, их осталось не так уж много.

Криптозоология — поиск «недовымерших животных» и переходных звеньев — была любимым развлечением просвещенных шестидесятников (и не только в СССР). Имеет ли она под собой какие-то основания? Да, безусловно. В каких-то случаях. Существуют всем известные примеры, когда крупных, ранее неизвестных науке животных обнаруживали в ХХ веке (правда, в основном в 1-й его половине). Обнаруживаются и животные, которые раньше считались вымершими (в том числе и истребленные человеком). Буквально в этом году в лесах Америки обнаружили сразу в нескольких местах считавшихся безвозвратно истребленными гигантских дятлов. До сих пор находятся люди, утверждающие, что видели тасманийского сумчатого тигра (волка), истребленного поселенцами в ХIХ веке.

Сейчас, учитывая тот бум, который поднят в цивилизованном мире вокруг редких и исчезающих видов, этим находкам почти ничего не грозит (будем считать исключением тот странный случай, когда совсем недавно во вполне продвинутом зоопарке США от мышьякового отравления погибла семья больших панд, которых в мире насчитывается всего несколько сотен). Но вообще — что мы будем делать со «снежным человеком», если его действительно найдем? Посадим в клетку? Изымем из привычной среды? «Нечаянно» умертвим, чтобы иметь возможность как следует разглядеть, что у него внутри?

За реликтами (если станет известно точное место их обитания) начнут охотиться люди, с, мягко говоря, сомнительными моральными принципами — ради выгоды. Как истребляют ради выгоды реликтовых суматранских носорогов.

Лично меня удивляет азарт криптозоологов, пытающихся отыскать, скажем, пещерного медведя (не задумываясь о том, какая участь ждет его после обнаружения) и равнодушно проходящего мимо ближайшей лужи, где роются в иле крупные (до 5 сантиметров в длину) темно-бурые рачки, больше напоминающие по виду тропических мечехвостов. Это — щитни, названные так потому, что их голову, грудь и переднюю часть брюшка покрывает плоский овальный щит. Глаз у щитня целых три — два сложных, фасеточных и один простой непарный посредине. Щитень питается мельчайшими частицами органического вещества, которые он извлекает со дна, взрывая ил своими многочисленными ножками, но не упускает он и случая поохотиться на мелких ракообразных, личинок насекомых и даже на головастиков. Размножается щитень, откладывая яйца, причем самцов у этих ракообразных гораздо меньше, чем самок — не более 10 на 1000. Кроме своего странного облика щитень, вроде бы, ничем не примечателен, но этот рачок в том виде, в котором он существует сейчас, попадался в ископаемом виде в отложениях, чей возраст превышает 200 миллионов лет! И жил он точно также — в весенних лужах или мелких мутных водоемах. Удивительное постоянство!

Снежного человека, за которым так охотятся криптозоологи, тогда еще и рядом не стояло!

Две цивилизации.

Понятно, что найти кого-то, напоминающего нас с вами, более лестно (и более почетно), чем, сидя на корточках у весенней лужи, наблюдать за тем, как щитни плавают там кверху брюшком (такой у них фамильный способ передвижения).

Но если мы и найдем такого гоминида (что маловероятно), то неудивительно, что поиски были сопряжены с такими трудностями. Снежный человек ведь скрывается не от пещерного медведя, а именно от нас, людей.

Человек — процветающий, агрессивный биологический вид. А для любого процветающего агрессивного биологического вида свойственна естественная неприязнь к возможным конкурентам, особенно себе подобным (то есть тем, кто претендует на сходную экологическую нишу[12]). Любимый мной Дольник (кстати, всем, кто сумеет раздобыть «Непослушное дитя биосферы» настоятельно советую прочесть), полагает, что какое-то время на Земле бок-о-бок существовали две цивилизации, два разумных вида (хомо сапиенс и неандертальцы), один из которых был даже не вытеснен, а физически истреблен другим — что вполне наглядно показано в тех же «Наследниках» Голдинга.

Считается, что неприязнь одной группы к другой тем больше, чем ближе сходство между видами (самые страшные войны вспыхивали между близкими народами, отличающимися по одному-двум признакам). Незнакомый, но близкородственный язык кажется нам смешным — именно потому, что напоминает наш собственный (сколько русскоязычных поколений веселилось над чисто умозрительной фразой «чи гэпнусь я, дрючком пропэртий?»).

Но даже если это сходство и не так уж велико, всегда найдется за что воевать — например, за жизненное пространство, которое часто является основным лимитирующим фактором.[13]

А все идеологические, религиозные и прочие поводы, на уровне сознания расценивающиеся именно как причина войны, на деле — просто умозрительное оправдание древнего биологического инстинкта — бей соседа, пока он не стукнул тебя самого. Разные модели цивилизация тоже уживаются лишь в том случае, если разделены безопасным расстоянием — вспомним, что случилось с малоприятной, жестокой, кровожадной, но все же самобытной и по-своему продвинутой цивилизацией Мезоамерики при ее столкновении с Конкистой.

Гарри Гаррисон, основываясь на том предположении, что динозавры не вымерли, а пережили все ледниковые периоды и дожили до наших дней (тоже в изоляте — на американском континенте), в своем романе «К западу от Эдема» (1984) создал цивилизацию динозавров — вплоть до особенностей культуры, языка, сексуальных отношений, технологий… И, надо сказать, цивилизацию вполне жизнеспособную, с развитой биотехнологией, оружием, армией… Но столкнувшись с людьми, даже находящимися на стадии неолита, эта цивилизация потерпела крах.

Могло ли быть иначе? Вряд ли. Две волчихи, как утверждала одна из героинь Пушкина, в одном овраге не водятся, а человек — вид молодой, энергичный, экстенсивно расширяющий область обитания. Он не потерпит конкурентов (даже когда конкурирует сам с собой).

Сама я попробовала воссоздать нечто похожее в повести «Прощай, мой ангел» (2000) — там цивилизация людей на стадии утверждения христианства в Киевской Руси столкнулась с вышедшими из австралийского изолята продвинутыми разумными птицеподобными яйцекладущими, внешне напоминающими ангелов. И даже при том, что такое сходство, казалось бы, должно бы давать им дополнительное преимущество, как я ни крутила, сосуществование двух разумных видов закончилась трагедией…

Так что трогательная модель Великого Кольца правдива только в том случае, если разумы, им объединенные, физически не имеют возможности добраться друг для друга (а у Ефремова, при всем коммунистическом пафосе и прекрасных декларациях о братстве народов Вселенной, это именно так).

Или в фэнтези, где действуют иные, не биологические, а мифологические законы (толкиновские эльфы и гномы воспринимаются нами как малые боги, живущие на заповедных участках — в лесах и под землей — и иногда снисходящие до взаимодействия с людьми).

Ужас на генетическом уровне.

Переходные формы и недостающие звенья ученые вероятнее всего не обнаруживают просто потому, что их нет — эволюционные «скачки» происходят в очень короткий (в историческом, конечно, плане) отрезок времени. Существует теория (ее разрабатывал известный химик и математик Илья Пригожин), согласно которой сложная система, состоящая из множества взаимодействующих элементов, реагирует как единое целое; иными словами изменения захватывают сразу все элементы этой системы. Математический аппарат, описывающий это явление, довольно сложен, да и в самой теории эволюции еще полно белых пятен, с которыми могут разобраться только специалисты.[14]

Генетика — тоже штука сложная, но чтобы понять некоторые вещи и не делать элементарных ошибок, достаточно знаний в объеме средней школы и здравого смысла. Впрочем, иногда мне кажется, что у некоторых современных журналистов оба эти параметра отсутствуют.

Возьмем типичную в этом смысле фразу, вынесенную в подзаголовок некоей статьи в общем-то приличной и либеральной российской «Новой Газеты»:

«Наша школа неуклонно губит хрупкий организм, закладывая в генотип гастриты, сколиозы, энурез».

Лично для меня эта фраза остается глубокой загадкой. Генотип — это совокупность генов, которую организм получил от папы с мамой. Раз приобретя ее (эту совокупность) он уже не может ее изменить, хоть узлом завяжись. Сколиоз и гастриты — приобретенные заболевания — на генотипе никак не отражаются. На нем, если честно, ничего не отражается — изменить уже имеющийся генотип НЕЛЬЗЯ. То есть, пока нельзя.[15]

Генотип реализует определенную программу — развитие, рост, старение, тип нервной системы, цвет глаз, волос, склонность к облысению и т. п. Эти качества и передаются по наследству. Причем информация для передачи потомкам хранится в совершенно определенных клетках — половых. Твой наработанный тяжким умственным трудом сколиоз к ним никакого отношения не имеет. Они сами по себе.

Заболевший от непомерной школьной нагрузки энурезом (недержанием мочи) ребенок, когда вырастет, НЕ передаст эту болезнь потомству. И гастрит не передаст. И сколиоз. Он может передать только склонность именно к этим заболеваниям — раз уж у него она была (а была наверняка, ведь не все школьники болеют энурезом, как бы тяжело их не грузили уроками).

Нет бы этому журналисту просто сказать «школьная программа построена так бестолково, что дети болеют и оттого портят себе жизнь». Нет, он захотел блеснуть умом. И блеснул.

Так что влечение гуманитариев к умным словам вроде совершенно бессмысленного словосочетания «на генетическом уровне» может привести к глупым казусам. Впрочем, этого, кажется, почти никто и не замечает — кроме биологов и вообще естественников, которые уже давно на журналистов рукой махнули, отчаявшись объяснить им, что никакого «на генетическом уровне» не бывает.

Вообще, наукообразный набор слов, употребление к месту и не к месту звучных и бессмысленных терминов «генетический уровень», «плохая (хорошая) энергетика», «плохая (хорошая) экология» почему-то действует на среднего человека завораживающе и лишает его способности критически мыслить.

Вот, например, нас пугают модифицированными продуктами. В московском метро долгое время висел плакат — мол, ученые вмонтировали в помидор рыбий ген (кажется, чтобы повысить его морозостойкость) и оттого этот помидор потенциально опасен. Дальше был нарисован помидор в чешуе и надпись — «Ешьте продукты нашей фабрики. Они сделаны только из натуральных ингредиентов!».

Иными словами, если ты съешь помидор с рыбьим геном то у тебя что, жабры отрастут? А если ты просто ешь рыбу с помидором? Лично я разницы не вижу. Гены, поглощенные с продуктами, в организм НЕ ВСТРАИВАЮТСЯ, а иначе все бы ходили в чешуе и с жаберками.

И вообще — с чего вы взяли, что вы едите НЕ модифицированные продукты? Они модифицированы — только не сразу, а путем длительной селекции. Большая часть сельскохозяйственных культур имеет двойной или тройной набор генов по сравнению с их дикими предками. Ну и что?

Алармизм, связанный с генетически модифицированными продуктами имеет чисто экономическую подоплеку — это борются с конкурентами производители обычных продуктов и культур. Скорее всего, такая борьба обречена (генетические образцы «немодифицированных культур» будут сохранены для генофонда, но накормить человечество можно будет лишь обратившись к методам генной инженерии). Может, у кого-то на новые продукты будет аллергия. Или неусвояемость. Или, как следствие, авитаминоз и бери-бери. Но жабры и чешуя при этом у человечества не вырастут, это точно.

К чему я говорю? А к тому, что как-то на каком-то семинаре при мне разбирался забавный рассказ, построенный на предположении, что появление генетически модифицированных продуктов привело к появлению «модиков»; уродцев-людей со всяческими отклонениями. Хочу успокоить автора рассказа, который, кажется, был серьезно обеспокоен этой проблемой — по крайней мере это нам не грозит.

Атака клонов.

Равно как не грозят нам и неприятности с клонами. До стремительного старения бедной овечки Долли ни один фантаст, кажется, не додумался до простой мысли — если твой клон выращен из твоей неполовой (соматической) клетки, то все его клетки будут иметь тот возраст, который был у тебя на момент отбора генетического материала. Иными словами, он будет взрослым еще до рождения. Биологические часы — страшная и беспощадная штука, и пока еще необратимая. Не стареют только половые клетки — но они-то к клонированию как раз отношения не имеют по определению.

Интрига романа «Танец отражений» из «форкосиганского цикла» Лоис Макмастер Буджолд построена на том, что Марк, брат-клон Майлза нападает на секретную клинику на архипелаге Джексона, чтобы спасти детей-клонов, в тела которых потом будут пересажены мозги их богатых взрослых «родителей». На деле такая операция бессмысленна — достигнув определенного возраста (скорее всего, полового созревания) дети стремительно постареют, и злодеям-олигархам не долго тогда останется радоваться молодому телу. Технология замедления старения решила бы этот вопрос, но тогда бы не понадобились и клоны — достаточно было бы «обработать» оригиналы.

А вот существование самого Марка вполне оправдано — он выращен из клетки, взятой у его клона-брата еще в детстве и, значит, его биологический возраст соизмерим с возрастом самого Майлза.

Мало смысла и в выращивании клонов «на органы». Эти органы могут понадобиться только при механическом повреждении оригинала (например, автокатастрофе), что случается не так уж часто. А заменить склонную к опухолям печень или «порочное» сердце здоровым органом клона не получится. Поскольку точная твоя копия будет обладать твоими же генетическими дефектами — и печень у нее будет паршивая, и сердце бракованным.

Армия из клонов, которой тоже любят попугивать не столько фантасты, сколько журналисты, попросту нерентабельна. Клонов-то еще вырастить надо. Это же не то, чтобы из клеток вырастали сразу взрослые люди — так не бывает. Получаются обычные детишки, причем, поскольку технология доращивания в автоклавах еще не изобретена, донашивать чужой генетический материал, подсаженный в «пустую», лишенную своего ядра яйцеклетку, будут живые «суррогатные» матери — и рожать самым обычным человеческим способом. Потом младенцев надо кормить, лечить, покупать памперсы… Не проще ли нанять и обучить профессиональных солдат?

Мало того — кто-нибудь задумался, насколько боеспособна будет армия, состоящая, в сущности, из одного-единственного человека? Ведь залог любой стабильной системы — разнообразие. А у каждого человека есть не только достоинства, но и недостатки, которые компенсируются достоинствами других членов группы. Один, например, великолепный снайпер, хладнокровен, обладает блестящей реакцией, но не способен к длительным тяжелым физическим нагрузкам. Другой безрассудно храбр, но туповат. Третий обладает блестящим стратегическим мышлением, но трусоват — сказывается избыток воображения, и так далее. А если один и тот же недостаток будет усилен стократно? Тысячекратно?

Наверное, стоит задуматься.

Кстати, в блестящем рассказе Урсулы Ле Гуин «Девять жизней» (1969) команда из умственно и физически совершенных клонов погибла на чужой планете именно потому, что в запредельных условиях повела себя как один человек.

На самом деле неприязнь к клонам имеет под собой чисто иррациональную, мистическую основу. Копия, повторение того, что призвано быть уникальным — человеческой личности — издавна страшила людей. Я уже говорила, как это отношение реализовывалось при встрече с механическим подобием (куклой, скульптурой). Можно было бы упомянуть рассказы, где мистические свойства приписывались портрету («Портрет» Николая Гоголя, «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда, «Портрет» Эдгара По).

Но лучше вспомнить, что каждый из нас так или иначе встречался с живыми клонами — и при этом воспринимал это как должное. Я имею в виду однояйцевых близнецов, абсолютно похожих друг на друга.[16] Про душевное родство и психологическую зависимость близнецов друг от друга ходят легенды. Некоторые близнецы утверждают, что они чувствуют на расстоянии, когда их «второму я» плохо. Некоторые, даже будучи разлучены в раннем детстве, выросши, носят одинаковые прически и украшения, и даже их детей, жен и собак зовут одинаково. В общем, близнецы — явление весьма загадочное. На протяжении человеческой истории их то обожествляли, приписывая божественные качества (бореады Зет и Калаид, дети Леды и Зевса Кастор и Поллукс), то боялись и ненавидели. Так что, когда нас пугают клонами, слабо представляя себе, что это, собственно, такое, знайте — это восторжествовал древний человеческий страх, никакого отношения к собственно процессу клонирования не имеющий.

Это страшное слово — мутант.

Радиация — единственный фактор, для обнаружения которого живущие на Земле существа НЕ выработали специальных рецепторов.

Никакими органами чувств радиация НЕ уловима. Инфразвук и ультразвук, инфракрасное (тепловое) и ультрафиолетовое (коротковолновое) излучение, гравитационные колебания, электромагнитное поле — все это так или иначе улавливается разными видами живых существ.

А радиация — нет.

Почему?

Да просто потому, что в природе радиоактивность не является определяющим фактором. Даже в местах выхода радиоактивных пород она ничтожно слаба — чтобы подхватить летальную дозу надо несколько лет неподвижно сидеть на одном и том же месте.

Радиационная опасность возникла лишь в ХХ веке одновременно с развитием ядерной физики и первые исследователи радиоактивности гибли от лучевой болезни потому, что не подозревали об опасности, брали куски обогащенной урановой руды голыми руками, держали их на лабораторном столе…

Так что когда особо чуткие особы говорят, что «ощущают» повышение радиоактивного фона, когда ветер дует «оттуда» (из Чернобыля, например), что им как-то по-особому трудно дышать, или что-то в этом роде, то, скорее всего они, мягко говоря, преувеличивают.

Тем не менее, радиации у нас научились бояться. Причем бояться панически. Страх этот большей частью наведенный, чисто головной — биологических и исторических корней у него нет, но абсолютно оправданный; столкнувшись с новым фактором человечество спешно начало вырабатывать некие защитные механизмы по принципу «лучше перебдеть, чем недобдеть» и в социумах, так или иначе столкнувшихся с радиоактивным заражением развивается самая настоящая радиофобия. Но именно из-за своей умозрительности, абстрактности, радиофобия принимает самые причудливые и алогичные формы. Пущенная, насколько я помню, Лео Кагановым утка, что кактус стоящий рядом с компьютером «поглощает» жесткое излучение, разошлась по всей стране и воспринимается многими на полном серьезе. Но это, конечно, частность. А вот суеверия и предрассудки, накрученные вокруг слова «мутант» стоят того, чтобы разобрать их подробней.

В любом сложном организме наблюдаются клетки двух видов — соматические с двойным набором хромосом и половые с одинарным набором хромосом. Организм индивида построен из соматических клеток. А вот половые клетки этого индивида производятся мужскими и женскими половыми железами и являют собой разнообразные сочетания переполовиненного хромосомного набора.[17] Сливаясь, отцовская и материнская половая клетка вновь образуют новый организм с двойным набором хромосом.

Так вот, изменения в хромосомах половых клеток, благодаря которым у потомства появляются наследуемые признаки, которых нет у их родителей, и называются мутациями.

Мутации происходят под воздействием особых факторов — мутагенов (радиация, ультрафиолетовое излучение, некоторые химические вещества) и по определению происходят, повторюсь, только в половых клетках. Взрослую особь они по определению не затрагивают. То есть, если в фантастических рассказах герой вдруг покрывается чешуей, или обретает телепатические способности или нечеловеческую кровожадность при воздействии неведомого фактора — это не мутация. Это в лучшем случае проявление скрытых резервов, до того мирно дремавших в организме нашего героя, в худшем — просто глупость автора.

(Если автор претендует на звание научного фантаста, конечно — вон, у Кафки герой превращался в таракана, и ничего. Но это притча, к фантастике имеющая очень отдаленное отношение). Кстати, в знаменитом фильме Кроненберга «Муха» превращение героя в омерзительное насекомое с научной точки зрения вполне оправдано — в результате неудачного эксперимента гены в его соматических клетках «перемешались» с генами мухи.

Мутации могут затрагивать число хромосом (скажем, нарушается процесс их расхождения и в одну половую клетку отходит на хромосому меньше, а в другую — на хромосому больше), либо изменять отдельные участки хромосомы — гены. Но, как бы то ни было, проявляются они только у потомства, и то как правило не в первом поколении.

Кстати, большинство мутаций, проявляющихся сразу — летальны, то есть несут гибель потомству, сразу или на определенном этапе развития. Не удивительно — генетический механизм штука тонкая, его шлифовали миллионы лет эволюции, и любые его изъяны приводят к нарушениям работы организма. Поэтому страшные картины апокалиптической земли, по которой шныряют двухголовые уроды и прочие монстры не имеют под собой особых оснований — эти монстры либо вымерли бы еще не дожив до зрелого возраста, либо были бы уничтожены нормальными, адекватными и соразмерными соперниками.

Как ни странно, именно мутации и являются движущей силой эволюции — благодаря им и появляются новые формы, закрепляющиеся путем естественного отбора. Но процесс этот сложный, подчиняющийся сложным математическим закономерностям, и достаточно тонкий — пытаться воздействовать на него вышеуказанными мутагенными факторами — все равно, что пытаться молотком усовершенствовать швейцарские часы. Тонким вмешательством занимается генная инженерия; одно из самых замечательных достижений нашего времени.

Мы с вами, кстати, тоже не что иное, как мутанты — когда-то давным-давно группа стайных обезьян поселилась у выхода радиоактивных пород, где радиация была сильна ровно настолько, чтобы слегка повысить частоту спонтанных генетических изменений. И все окружающие нас живые формы тоже мутанты, уже хотя бы потому что когда-то, давным-давно они образовались из других исходных форм путем спонтанных мутаций. Так что давайте не шарахаться от слова «мутант», в нем нет ничего страшного, тем более, как правило, оно значит совсем не то, что вы думаете. Кстати, большинство серьезных генетических повреждений приводит к бесплодию их носителя, так что шансов, что постядерную землю заселят истекающие зеленой слизью монстры, практически нет.

Апокалипсис сегодня.

Кстати, насчет двухголовых уродов. Двухголовые телята, четвероногие цыплята и прочие несчастные экспонаты кунсткамер — вовсе не мутанты. Это продукты нарушения эмбрионального развития, когда отравленная зародышевая клетка безуспешно пытается правильно поделиться — и не может. Часто такие монстры — просто недоразвившиеся близнецы (у людей такое явление тоже, увы, встречается). Но к мутациям такое явление отношения не имеет.

Известно, однако, к чему приводят ядерные взрывы (наземные-то испытания у нас проводились — исключительно от большого ума), поэтому смоделировать картину постядерной глобальной катастрофы в принципе можно.

Скорее всего, очень масштабная катастрофа будет связана с изменением климата — знаменитая «ядерная зима», при которой до мутаций и прочего кошмара просто дело не дойдет: с гибелью зеленых растений от холода и отсутствия солнечного света погибнет и все живое.

В меньшем масштабе (более локальном) ядерная катастрофа приводит к изменению видового состава — виды, чувствительные к радиации, погибают, нечувствительные начинают процветать. К нечувствительным относятся крысы, тараканы (вообще насекомые), крабы, раки. К чувствительным — все остальные, особенно крупные хищники. Радиоактивные элементы практически не выводятся из организма и имеют тенденцию накапливаться с пищей — а это значит, что каждое последующее пищевое звено получает все большую и большую дозу. То есть, больше всего достается вершине пищевой пирамиды — хищнику. Он и страдает — не столько от «мутаций», сколько от радиационного поражения.

В зараженной зоне начнут буйно цвести и разрастаться растения (в небольших дозах радиация — ростовой и репродуктивный стимулятор) и размножаться некоторые животные (те же крысы). За счет повышенных темпов размножения и мутагенного радиационного фактора у них действительно увеличится число и темп мутаций; так что спустя какое-то время теоретически возможно даже возникновение новых видов, отличающихся от своих предков например по размерам, окраске или поведению. Дополнительным фактором послужит как раз отсутствие крупных хищников (они, как мы установили, вымрут). А это значит, что численность процветающих видов увеличится немеряно, усилится пищевая конкуренция, что приведет к выделению из имеющегося генофонда новой группы хищников… Словом, тот же процесс эволюции, только слегка ускоренный. В истории Земли по тем или иным причинам такое несколько раз наблюдалось. В частности, именно так выделили из себя несколько разнообразных групп первые млекопитающие.

В том же Чернобыле, кстати, ничего эдакого запредельного не произошло — если не считать того, что туда ломанулось зверье из всех окрестностей. Там-то, в зоне, охота запрещена и браконьерят мало.

Скучно, да?

Ну ладно, предположим, всюду будут бегать гигантские тараканы.

А вот и нет, — насекомые могут увеличиваться только до определенного размера, и размер этот лимитирован физическими свойствами окружающей среды (в данном случае темпом диффузии газов через трахеи). То есть, на любой акселератор всегда находится свой тормоз.

Может произойти в такой «зоне» что-то совершенно непредвиденное, удивительное?

Может, разумеется. И не только в ней. Где угодно. Непредвиденное и удивительное происходит всегда и везде.

И зачем оно надо?

Так что же, не писать теперь про гигантских ящеров, мутантов и прочие ужасы?

Да нет, писать. Етоев вон написал о том, как человек покрывается паутиной и на теле его выступают загадочные письмена — и ничего, хорошая получилась книжка. Даже завоевала премию «Вий». Дело в том, что как правило автор вовсе не стремится к научной точности (как бы ни называли фантастику «научной», она практически никогда таковой не была). Автор просто стремится рассказать увлекательную историю и взывает при этом вовсе не к нашей логике (апеллируя к логике вообще немногого добьешься — об это прекрасно осведомлены наши политологи). Чтобы вызвать соответствующую реакцию, автор сознательно или бессознательно (он же тоже человек, со всем человеческим культурным багажом) апеллирует к древним мифологемам. Архетипам. А миф и логика — две вещи несовместные. Вовсе не так уж важно, откуда взялся Кинг-Конг на маленьком тропическом островке и на кой ему нужна эта блондинка. Дело в самой извечной схеме «красавица и чудовище», то так то эдак всплывающей в разных культурах.

Иметь представление о том, как это происходит «на самом деле», нужно в основном для того, чтобы не нести глупости при большом скоплении народа, не транслировать обывательские страхи через малограмотную прессу. Журналисты, как и все гуманитарии, испытывают перед естественными науками священный трепет и потому особенно легко поддаются гипнозу квазинаучных звучных ничего не значащих терминов.

Правда, есть некая скрытая закономерность. Я сказала, что в принципе как оно бывает на самом деле, знать не обязательно? Да, но многие наши успешные писатели-фантасты изучали медицину, биологию или психологию — Сергей Лукьяненко, например, или Лео Каганов, Сергей Дяченко, Геннадий Прашкевич, Кирилл Еськов. Борис Стругацкий — астроном, Иван Ефремов — палеонтолог, Михаил Булгаков — врач, Чехов — тоже. Впрочем, ни Гоголь, ни Толстой, ни Достоевский к медицине никакого отношения не имели (разве что как пациенты), что свидетельствует о том, что на каждый довод находится свой контрдовод…

Тем более, здесь я излагаю свод знаний на настоящий момент. А он, как известно, имеет обыкновение пересматриваться и расширяться.

Похвала науке.

Я как-то принимала участие в радиопередаче; речь шла о будущем цивилизации, о прогнозах… На такие передачи часто приглашают фантастов, потому что ошибочно считается, что прогностика — это именно то, чем занимаются фантасты. Вместе со мной пригласили писателя-почвенника, который должен был олицетворять здоровый консерватизм. И он, естественно, как и от него ожидалось, вещал в микрофон, что от науки одно зло. Она разлагает человечество, приводит к бездуховности, к изобретению оружия массового поражения и т. п…

Этому человеку было за пятьдесят. В феодальном обществе он был бы, скорее всего, в самом низу иерархической пирамиды (аристократов, держателей феодов было несоизмеримо меньше, чем простого люда). Причем, скорее всего до столь преклонного по понятиям «патриархального» общества возраста он бы просто не дожил — умер бы от аппендицита или воспаления легких. У этого человека наверняка имелись пломбы и коронки, поставленные с учетом всех современных технологий, у него был удален аппендицит, он еще застал время, когда всех поголовно прививали от оспы — и тем самым сохранил себе зрение и гладкую кожу. Если у него начнется воспаление легких, он обратится к врачу и станет колоть антибиотики (которые спасли людей неизмеримо больше, чем погибло во всех мировых и локальных войнах). Дома у него есть телевизор, телефон и холодильник (а может, и ноутбук). Он стал известен благодаря книгам, напечатанным с учетом новейших технологий. Перед входом в бокс радиостудии он отключил мобилу. Он вещает на несколько миллионов человек благодаря все той же науке и технике — и честит науку, которая лично ему не сделала ничего плохого!

Когда я ему об этом сказала, он снова начал говорит о том, что наука убивает духовность…

И что бесконтрольное использование науки приведет к разложению и гибели человечества (тут как раз всплыли слова «экология» и «на генетическом уровне»).

Что касается духовности, то это, с мой точки зрения такой же миф, как и «золотой век». И ноги у этого мифа растут именно оттуда — мол, раньше все было лучше, трава зеленее, земля сама родила, девушки были чисты и целомудрены, юноши горды и отважны, а старики — мудры и пестовали молодежь.

На деле духовность — продукт сугубо индивидуальный и с обезличкой и ритуальщиной так называемого «патриархального общества» ничего общего не имеет. Насколько я понимаю, большая часть населения занималась тем, что старалась выжить, вовсе не задумываясь о высоких материях. На это были специальные люди, из общественных процессов исключенные — монахи, странники, затворники, аскеты, подвижники, психи и пророки (что часто совпадало)… Ни то, ни то нашему поборнику духовности наверняка не подошло бы (наши почвенники обычно трогательно любят жизнь во всех ее проявлениях — и выпить, и покушать, и погулять).

Что касается того, что наука изменила лицо мира, и во многом необратимо, то это, пожалуй, верно. Да, наука способна производить оружие массового поражения (по заказу, заметьте, военных), она привела (из-за того, что сняла лимитирующие факторы) к перенаселению земного шара (она же и обеспечила контроль над рождаемостью)… Но именно наука — залог стабильности и существования цивилизации, просто потому, что другого способа выжить у нас уже нет.

Обывательское стремление ограничить науку полезными изобретениями (телевизором, стиральной машиной и зубоврачебным креслом) на деле приведет к застою, стагнации — в нынешнем виде общество, конечно, не идеально (по сравнению со средневековьем оно, кстати, не так уж и плохо), но чтобы его улучшить, требуется концептуальный прорыв, который может дать именно наука.

Чем сердце успокоится.

Лео Каганов в своей статье «Обезьяна из прекрасного далека» полагал, что залог будущего процветания и вообще существования человечества состоит именно в отказе от человеческой (вернее, животной) природы. От того багажа инстинктов, который определяет наше поведение и дан нам в наследство миллионами лет эволюции. Примерно ту же точку зрения высказывал лемовский Голем ХIV («ибо, только отринув человека, спасется человек»).

Фантасты, от Кларка («Конец детства») и до Стругацких («Волны гасят ветер») рассматривали возможность отказа от человеческой природы путем «вертикальной» эволюции — сугубо биологического прорыва, спонтанной (ну, разве пришлось слегка подтолкнуть) трансформации.

Увы, существа, в которых превратились люди, вместе с человеческими слабостями, отринули все человеческое вообще. Неудивительно — человечество для них пройденный эволюционный этап, неудачный соперник на эволюционной арене. Тем не менее, сейчас мы подошли к пределу, когда человеческую природу можно будет изменить путем все той же науки. Методом ли генетической трансформации или пластической хирургии, но человек получит способность менять свой внешний облик (в том числе и произвольно). До какой-то степени эта тенденция проявилась уже сейчас — в том, что касается «подправки» природных дефектов, омолаживания, коррекции фигуры и черт лица, и т. п. Более драматичные изменения претерпевает тело радикалов, вживляющих «для шику» металлические имплантанты,[18] рассекающих надвое язык, «лепящих» свое тело при помощи гелевых и пластиковых вставок. Сейчас эти люди кажутся нам немножко «странными». Впрочем, такая странная эстетика для многих культур не в новинку — китайцы запихивали ножки девочек в «лотосовые башмачки», искривляя их ступни так, что даже просто передвигаться китаянкам было трудно. Индейцы майя, напротив, запихивали головы мальчиков в особые тиски, чтобы добиться «идеальной» линии, соединяющей нос со лбом.[19] На Африканском континенте женщинам удлиняли шеи при помощи медных обручей, некоторые племена расширяли мочки ушей, вбивая туда древесные сучки, и подпиливали зубы, чтобы походить не на презираемых обезьян, а на гордых хищников. И все — от маори до европейцев — покрывали свое тело татуировкой. Так что стремление человека изменить свою природу заложено как раз в этой самой природе. А с появлением новых биотехнологий этот процесс может приобрести просто гигантский размах. Кстати, у Станислава Лема в одном из Путешествий Иона Тихого описывается цивилизация, освоившая биологическую пластическую трансформацию до такой степени, что тамошние люди полностью утратили свой первоначальный облик и превратились в переусложненных уродцев, таскающих «приращенные» части тела на платформах с колесиками… До такой степени абсурда, полагаю, дело все же не дойдет, но то, что из соображений пользы, эстетики или по зову неких древних инстинктов, которые до сей поры невозможно было реализовать, люди изменят свой облик настолько, что «обычному человеку» будут казаться уродцами — несомненно. Отношение к своему телу уже носит характер арт-хэппенинга, и эта тенденция с развитием новых биотехнологий продолжает усиливаться (об этом замечательно рассказано в романе Линор Горалик и Сергея Кузнецова «Нет»).

Другая возможная тенденция преобразования человеческой природы связана с вмешательством в процессы старения. Пока что в нашем организме есть нестареющие клетки всего двух типов — половые и раковые. Остальные клетки нашего тела руководствуются раз и навсегда заведенными биологическими часами, которые пока что нельзя ни замедлить, ни остановить. Именно что пока что — теоретически это возможно; недаром некоторые виды рыб и черепах вообще не выказывают признаков старения на протяжение всей своей жизни, а продолжают расти, пока не погибнут от какого-либо внешнего природного фактора. Если старение удастся замедлить или остановить, демографическая ситуация в мире, и вообще лицо мира изменится радикально — скорее всего, человечество распадется на закрытую нестареющую западную элиту (в первую очередь такие технологии станут доступны лишь богатым людям в богатых странах) и остальное человечество, которое будет этой элите смертельно завидовать. Последствия такого разделения можно прогнозировать на свое усмотрение — лично я попыталась это сделать в романе «Волчья звезда», и ничего хорошего у меня, как обычно, не получилось. Впрочем, возможно, я пессимистически смотрю на вещи.

Исчезновение человека как биологического вида с эволюционной арены тоже возможно, хотя по природным причинам маловероятно, — благодаря науке и технике человек вывел себя из под удара эволюции. Но те же наука и техника могут привести либо к радикальным изменениям в его природе, либо к самоистреблению — и то и другое будет означать гибель человечества в том виде, в котором мы его сейчас наблюдаем. Собственно, именно эти два варианта чаще всего и рассматривают фантасты. Практического толку от этого никакого. Фантасты все-таки не футурологи. Кстати, при изучении футурологических прогнозов оказалось, что чем прогноз детальнее и ближе к нашему времени, тем чаще он дает сбои. Так что «ужасные чудеса», поджидающие нас на пути в будущее, хотя и могут быть действительно ужасными, все же имеют шанс остаться чудесами.

Адам и Ева фантастики.

Любовь как двигатель сюжета.

Ведя свою генеалогию от рыцарского романа и романтической готики, фантастика унаследовала интерес к тому, что англичане называют romance — любовным отношениям между героями. Эти отношения часто служат если не двигателем сюжета, то, по крайней мере, его существенным элементом.

Приключенческий жанр[20] изначально не требовал углубленного психологизма в трактовке характеров. В сущности, разыгрывались две основные схемы — «красавица и герой» и «красавица и чудовище», причем схемы эти часто перекрещивались — монстр обижал красавицу, а герой спасал (впрочем, чистота жанра выдерживалась недолго, уже в первых «Кинг-Конгах» если кого и жалко, так это как раз чудовище). В самом дистиллированном виде эта схема была представлена в космооперах, столь популярных в первой половине ХХ века, — и почти сразу стала объектом пародий. Еще Э.Гамильтон в своем пародийном рассказе «невероятный мир» (1947) загнал на Марс «выдуманных» фантастами марсиан; мужчины все как один уроды и монстры, женщины все как одна — красавицы, отличающиеся только цветом кожи — вплоть до синего и зеленого. Синий цвет кожи, надо сказать, красоте не помеха уже хотя бы потому, что им могут похвастаться представители индийского божественного пантеона.

Красавицы, вдохновляющие героя на подвиг, благополучно прошествовали по страницам «чистой научной» фантастики вплоть до нынешнего времени. Часто единственным функциональным назначением такой красавицы-героини была «красивая смерть», подвигающая героя ко всяческим подвигам на благо человечества и придающая некоторую видимость глубины картонным персонажам (пример — стюардесса Ада из рассказа Генриха Альтова «Ослик и Аксиома»). Иногда, впрочем, между героями разыгрывалась настоящая романтическая драма, как правило, завершающаяся смертью героини («Сказка королей» и «Леопард с вершины Килиманджаро» Ольги Ларионовой, «Солярис» Лема). Понятно, что от героини в такой ситуации требуется немногое — быть красивой и, очень часто, жертвенной. Фантасты культивировали ювенильность, хрупкость героини, ее беспомощность по сравнению с «большим мужчиной». Классический пример — Аэлита Толстого, уроженка вымирающего декадентского Марса, где мелкие синеватые вырожденцы-мужчины вызывают презрение, а вот маленькие хрупкие синеватые женщины — любовь и жалость. Ювенильны — прекрасная Уинна из уэллсовской «Машины времени», похищенная грубыми мохнатыми морлоками, прелестная Дениз из «Сказки королей», Иль из «Леопарда»… Да и Хари в «Солярисе», при всех ее достоинствах и явной «чуждости», именно женщина-ребенок. Трагическая кончина подстерегает Киру в «Трудно быть богом» Стругацких, а Рада Гаал в «Обитаемом острове» если и избегает ее, то, видимо, только для того, чтобы сходство обеих героинь не слишком бросалось в глаза (как «заместитель» Рады, умирает ее брат Гай, которого, кстати, гораздо жальче, ибо женскую красивую смерть к тому времени уже перестали воспринимать всерьез).

Впрочем, наряду с ювенильным существовал и другой тип героини — зрелая женщина, решительная, иногда коварная и загадочная, часто более опытная, чем сам герой (например, Нойз из азимовского «Конца вечности»). Произошло это примерно в то время, когда романтические отношения на страницах фантастики стали сменяться «сексуальными». Окончательно восторжествовала Настоящая Женщина во время «сексуальной революции». Пятница Хайнлайна из одноименного романа может и за себя постоять, и своего мужчину защитить — спортсменка, комсомолка… и к тому же еще и кр-расавица!

Не удивительно, что страдающие героини отошли в тень; особенно энергично это произошло на «феминистическом пике» фантастики, и уже в форкосиганской космоопере Буджолд мы видим героинь гораздо более адекватных и активных, чем их мужчины. Верность традиции, однако, сохранена — все они красивы…

Есть ли нарушения этого правила?

Ну, в общем, да.

Некрасива (вернее, физически непривлекательна) Сьюзен Келвин Азимова. Женщина-ученый, ноль личной жизни, единственная неудачная попытка «личного» заканчивается крахом («Лжец»). Именно она — горячая сторонница асексуальных и потому «чистых», свободных от соблазна роботов («Я люблю роботов. Я люблю их больше, чем людей…»).

Таура у Буджолд — генетический конструкт, женщина-солдат, обладающая, впрочем, сексуальным шармом и «звериной» (благодаря внедренным генам крупных хищников) притягательностью.

Но все эти нарушения канона носят демонстративный, провокативный характер. Как, например, в недавнем фэнтези-капустнике Натальи Резановой «Кругом одни принцессы» — где героиня-принцесса — мастер рукопашного боя, профессиональный авантюрист, вся в шрамах, да еще с носом перебитым. Что до остального — и в «сексуально-революционных» романах Хайнлайна, и в провокационном футурологическом «Нет» Горалик и Кузнецова, и в «Войне за Асгард» Бенедиктова, и в… ну, навскидку — «Войне Кукол» супругов Белаш, во всех футурологических эпопеях, да, красивы. ОЧЕНЬ красивы. Во всяком случае, главные героини. Что косвенно подтверждает тезис о том, что фантастика, даже если пишется женщинами — литература все-таки для мужчин, поскольку в дамских романах отрабатывается иная схема; там простенькая героиня берет верх над гордой красавицей.

Так что вопросы красоты — подчеркну: именно физической — всегда были близки сердцу и уму фантастов. Неудивительно, что проблема красоты — излюбленный предмет исследования фантастов с самого возникновения жанра.

Красота — это страшная сила!

Законы красоты — это, в сущности, законы восприятия; красиво то, что кажется нам красивым. Вернее, то, что в данном социуме или какой-то его части ПРИНЯТО считать красивым…

«Марвин заметил, что она красива. Миниатюрная, ему едва по грудь, но сложена безукоризненно. Брюшко подобно точеному цилиндру, гордая головка наклонена к телу под углом пять градусов (от такого наклона щемило на сердце). Черты лица совершенны, начиная от милых шишечек на лбу и кончая квадратной челюстью. Два яйцеклада скромно прикрывает белый атласный шарф покроя «принцесс», обнажая лишь соблазнительную полоску зеленой кожи. Ножки в оранжевых обмотках, подчеркивающих гибкие сегменты суставов… для Марвина она была самой ослепительной красавицей из всех, кого ему довелось повидать на Цельсии. От ее красоты у Марвина пересохло в горле и зачастил пульс. Он поймал себя на том, что не сводит глаз с белого атласа, скрывающего и оттеняющего высокие яйцеклады. Он потупился и поймал себя на том, что разглядывает сладострастное чудо — длинную членистую ногу. Густо краснея, он заставил себя смотреть на сморщенную родимую шишечку на лбу».

Узнали?

Наверняка.

Роберт Шекли, «Обмен разумов».

Впрочем, Шекли, парадоксалист и возмутитель спокойствия в данном вопросе был не первым.

Рассказ Александра Куприна «Синяя Звезда» впервые был опубликован в Париже в 1927 году. Читатели РФ из обзора Геннадия Прашкевича, посвященного отечественным фантастам, знают, что Куприн не был чужд фантастике, но вот об этом его рассказе стоит поговорить подробно.

В некоей горной стране Эрнотерре, закрытой от остального мира (генетическом изоляте, как сегодня сказал бы ученый), жители по праву гордятся своей красотой. В незапамятные времена, впрочем, один-единственный человек сумел добраться туда через горы. Умный и энергичный, он положил начало правящей династии, однако красотой, увы, не отличался. И нет-нет да и выскакивают в его потомках черты предка. Вот и у правящей четы, чья красота была безупречна, родилась уродливая дочь. И хотя любящая мать мужественно преодолела свое отвращение и девочка воспитывалась в любви и довольстве, бедняжка отчаянно мучилась своей некрасивостью, чуждалась людей и бегала по горам, как дикая коза. Однажды во время своих странствий она набрела на истощенного молодого человека, точно так же, как ее царственный предок, преодолевшего смертельный перевал, но рухнувшего без сил. Надо ли говорить, что она подняла его (а помимо всех своих недостатков, она еще была на голову выше всех своих соплеменников), принесла во дворец и выходила? Надо ли говорить, что он был так же некрасив, как и она сама? Что он оказался принцем соседней державы? И, наконец, что он тоже влюбился в нее… А дальше… Предоставим слово самому Куприну:

«Вскоре принц Шарль попросил у короля и королевы руку их дочери: сердце ее ему уже давно принадлежало. Предложение его было принято… По случаю помолвки было дано много праздников для двора и для народа, на которых веселились вдоволь и старики и молодежь. Только королева-мать грустила потихоньку, оставаясь одна в своих покоях. «Несчастные! — думала она. — Какие безобразные у них родятся дети!» В эти дни, глядя вместе с женихом на танцующие пары, Эрна как-то сказала ему:

— Мой любимый! Ради тебя я хотела бы быть похожей хоть на самую некрасивую из женщин Эрнотерры.

— Да избавит тебя бог от этого несчастья, о моя синяя звезда! — испуганно возразил Шарль. — Ты прекрасна!

— Нет, — печально возразила Эрна, — не утешай меня, дорогой мой. Я знаю все свои недостатки. У меня слишком длинные ноги, слишком маленькие ступни и руки, слишком высокая талия, чересчур большие глаза противного синего, а не чудесного желтого цвета, а губы, вместо того чтобы быть плоскими и узкими, изогнуты наподобие лука.

Но Шарль целовал без конца ее белые руки с голубыми жилками и длинными пальцами и говорил ей тысячи изысканных комплиментов, а, глядя на танцующих эрнотерранов, хохотал как безумный. Наконец праздники окончились. Король с королевой благословили счастливую пару, одарили ее богатыми подарками и отправили в путь.(Перед этим добрые жители Эрнотерры целый месяц проводили горные дороги и наводили временные мосты через ручьи и провалы). А спустя еще месяц принц Шарль уже въезжал с невестой в столицу своих предков…

И не было в тот день не только не одного мужчины, но даже ни одной женщины, которые не признали бы Эрну первой красавицей в государстве, а следовательно, на всей земле. Сам король, встречая свою будущую невестку в воротах дворца, обнял ее, запечатлел поцелуй на ее чистом челе и сказал: Дитя мое, я не решаюсь сказать, что в тебе лучше: красота или добродетель, ибо обе мне кажутся совершенными… А скромная Эрна, принимая эти почести и ласки думала про себя: "Это очень хорошо, что судьба меня привела в царство уродов: по крайней мере, никогда мне не представится предлог для ревности". И этого убеждения она держалась очень долго, несмотря на то, что менестрели и трубадуры славили по всем концам света прелести ее лица и характера, а все рыцари государства носили синие цвета в честь ее глаз. Но вот прошел год… у Эрны родился очень крепкий и очень крикливый мальчик. Показывая его впервые своему обожаемому супругу, Эрна сказала застенчиво:

— Любовь моя! Мне стыдно признаться, но я… я нахожу его красавцем, несмотря на то, что он похож на тебя, похож на меня и ничуть не похож на наших добрых соотечественников. Или это материнское ослепление?

На это Шарль ответил, улыбаясь весело и лукаво:

— Помнишь ли ты, божество мое, тот день, когда я обещал перевести тебе надпись, вырезанную Эрном Мудрым на стене охотничьей комнаты?

— Да, любимый!

— Слушай же. Она была сделана на старом латинском языке и вот что гласила: "Мужчины моей страны умны, верны и трудолюбивы: женщины — честны, добры и понятливы. Но — прости им бог — и те и другие безобразны"».[21]

Куприн вряд ли знал генетику, но был собачником и лошадником. С научной точки зрения эта новелла безупречна:

Имеются уродливые жители генетического изолята (теоретически, впрочем, там должны были закрепиться рецессивные гены, но, судя по дальнейшему описанию, здесь среди местных жителей имела место некая спонтанная мутация по доминантному типу: именно при таком раскладе в роду может неожиданно «выскочить» подавленный латентный признак). Видимо, скрытые, рецессивные гены присутствовали у обоих родителей — поскольку и мама и папа были «высокого рода», то есть, принадлежали царствующей фамилии, начало которой положил «уродливый» пришелец Эрн. И, коль скоро молодая Эрна сочеталась браком с Шарлем, их ребенок не унаследовал ни одного из признаков жителей изолята. Он принадлежит к рецессивной, генетически чистой линии, свободной от «мутации», и его родителям даже нет нужды беспокоиться, что когда-нибудь эти признаки «выскочат» у его потомков. По законам генетики это невозможно — разве что кто-то из них взял бы в супруги уродца из Эрнотерры, но с чего бы он стал это делать! И то, что жители Эрнотерры были мелковаты, тоже прекрасно укладывается в общую схему. При близкородственных браках (а они неизбежны без притока «свежих генов» извне) наблюдается генетическое вырождение, в частности выражающееся и в маленьком росте…

Иными словами, созданные в замкнутом искусственном мирке каноны красоты оказались подделкой, обманкой, стоило лишь открыться дверям в большой мир. Значит ли это, что каноны красоты большого мира объективны? Тем более, учитывая, что все, случившееся с жителями Эрнотерры получило вполне материалистическое, научное объяснение?

И тут на сцену выходит наш главный герой…

Сексуальная революция по-советски.

Мы привыкли считать Ивана Ефремова адептом «правильной», «социалистической», «идеологически выдержанной» фантастики. Отчасти потому, что его в какой-то, не лучший для отечественной фантастики момент, стали противопоставлять «не нашим» Стругацким, а последователями объявили себя литераторы с, мягко говоря, сомнительным талантом и еще более сомнительными идеологическими лозунгами. Надо сказать, к писателю-Ефремову можно предъявить серьезные претензии — в частности, по подводу непрошибаемой серьезности его текстов (вообще свойственной философам и пламенным проповедникам), а также их вызывающей внелитературности. Что греха таить, сейчас перечитывать «Туманность Андромеды» для человека с литературным вкусом — тяжелое испытание. И все же в отечественной фантастике второй половины ХХ века нет другой фигуры такого масштаба — это единственный титан, который оказался способен в одиночку тягаться с могучими братьями.

Ефремов — фигура действительно титаническая. Родился будущий писатель в деревне Вырица под Санкт-Петербургом, работал матросом (отсюда любовь к морю, нашедшая отражение в его прозе), окончил экстерном геолого-разведочный факультет Ленинградского университета, участвовал во многих геологических и палеонтологических экспедициях, заведовал лабораторией Палеонтологического института РАН, защитил докторскую, основал новое направление науки — тафономию (наука о закономерности образования местонахождений ископаемых остатков), стал лауреатом Госпремии. Хватило бы на любую биографию.

Но в этом случае его бы знали исключительно специалисты.

Ефремов же прославился все-таки как писатель-фантаст.

Поначалу первые его рассказы были вполне «научные» и, я бы сказала, подростковые. Про геологов, про моряков, про клипер «Катти Сарк», про поиски следов пришельцев, про то, как один древний грек пересек Африку… Но в 1957 году он опубликовал свою грандиозную утопию «Туманность Андромеды» (где-то около 16 авторских листов — на этом объеме тоже, как выясняется, можно потрясать умы).

Утопия касалась в основном коммунистического будущего, братства разумных рас, межзвездных перелетов, в общем, вещей правильных и идеологически выдержанных. На самом деле эта картина будущего, при пристальном прочтении, оказалась крамольной, но сейчас речь не об этом.

После «Туманности Андромеды» уже никто не мог сказать, что «в советской фантастике секса нет». А после романа «Лезвие бритвы» (1964) — классического романа, с флэш-бэками, сложным переплетением линий, интригой и философскими отступлениями, после продолжения «Туманности Андромеды» — «Часа быка» (1968), и в особенности после исторического романа «Таис Афинская» (1973) создалось ощущение, что великий философ, ученый и писатель на этом вопросе, извиняюсь, несколько зациклился.

На самом деле помимо личностных причин (если они были, не нам о них судить), имелись и другие — исторические, идеологические, социальные. После краткой оттепели, завершившейся знаменитым фестивалем Молодежи и Студентов,[22] наступило время «социалистической морали», термина «моральный облик» и вуайеристких разборок на партсобраниях, столь исчерпывающе отраженных Галичем в песне «Товарищ Парамонова» (1963). Ханжество — вот, пожалуй, то слово, которым можно охарактеризовать моральную атмосферу того времени, и именно против этой атмосферы и восстал Иван Ефремов. Недаром слово «ханжество» у него в текстах последнего времени одно из самых частотных.

Впрочем, сексуальная революция в фантастике носила глобальный характер.

Ведь если здесь и проводить параллели с кем-то из Великих Мастеров, то это с Хайнлайном. Писавший вполне детские приключенческие тексты, он вдруг в почтенном возрасте с шокирующей легкостью переключился на тексты, мягко говоря, не для детей. Все эти его истории про семейку Лазаруса Лонга… Сплошь апология случайных связей, однополой любви и даже инцеста… И выходили его книги одновременно с ефремовскими — «Чужак в чужой земле» — в 1961 году, «Достаточно времени для любви или Жизни Лазаруса Лонга» — в 1973. Так что шли Хайнлайн и Ефремов, можно сказать, голова в голову, хотя Хайнлайн в этом смысле забирал круче. Какой поздний роман Хайнлайна не возьмешь — все будет про полигамию, полиандрию, промискуитет и прочие приятные вещи. И, надо сказать, даже для весьма толерантного западного читателя и критика (на деле, впрочем, средние американцы тоже те еще ханжи) это было чуточку чересчур. Хайнлайну все-таки было легче: его романы пришлись на самый пик эпохи сексуальной революции, «детей-цветов» и презрения к условностям, но у нас-то никакой сексуальной революции не было.

У нас, чтобы потрясти основы «внутрицеховой» морали потребовался удар меньшей силы, но зато по бОльшим площадям — Ефремов не забыл ни современность («Лезвие бритвы»), ни древность («Таис Афинская»), ни далекое будущее («Туманность Андромеды» и особенно «Час быка»). В результате именно Ивану Ефремову мы обязаны тем прорывом, который превратил фантастику во «взрослую» литературу. Причем прорывом провидческим, почти преждевременным.

За что ему огромное спасибо.

Хайнлайн получил неплохое образование, но это было образование технаря. Ефремов был палеонтологом, то есть, одновременно биологом и историком. Поэтому к проблеме отношения между полами и, особенно, к литературному исследованию проблемы красоты (еще одна излюбленная его тема) он подошел очень серьезно. Подбирался он к ней еще в повести «На краю Ойкумены» (1949), где эллин-скульптор, волею судьбы занесенный в Египетское царство, а затем — и в Черную Африку, пытается открыть для себя загадку красоты и гармонии. Видимо, именно эту загадку пытался открыть для себя писатель — не столько «интуит», как теперь принято говорить, сколько рационалист, он не слишком доверял наитию, предполагая, что у всего (кстати, даже у телепатии) есть своя материальная, рациональная основа. В конец концов ему, казалось, удалось вывести универсальный рецепт телесной красоты, и даже убедить себя в том, что универсализм этот носит вселенский характер.

Но лучше предоставить слово самому писателю.

В поисках совершенства.

«Чем труднее и дольше был путь слепой животной эволюции до мыслящего существа, тем целесообразней и разработанней высшие формы жизни, и, следовательно, тем прекраснее, — думал Дар Ветер. — Давно уже люди Земли поняли, что красота — это инстинктивно воспринимаемая целесообразность строения, приспособления к определенному назначению. Чем разнообразнее назначение, тем красивее форма…».

Здесь, что ни фраза, то вызов. Сразу тянет возразить.

1) на деле, что бы там ни думал Дар Ветер, ни одной разумной формы кроме как человек, мы не знаем. То есть все заключения автора, приписавшего свои мысли герою, носят чисто умозрительный характер. Никто не видел разумную форму жизни, прошедшую короткий путь слепой животной эволюции — и длинный, кстати, тоже. Ни красивую, ни ужасно, ну просто ужасно уродливую. А если бы и повстречали мы такую ужасную форму жизни, то некрасивой показалась бы она, разумеется, исключительно на взгляд человека. Вряд ли эти разумные, сравнивая себя с человеком, в ужасе кричали: «Ах, какие же мы уроды! Вот человек — венец творения! А ты-то, мы! Позор какой!».

Про антропоцентризм Ефремова говорено уже много. Для него человек — «мера всех вещей». Красиво — то, что считает красивым человек. Уродливо — то, что человек считает уродливым. И все-таки:

2) на первый взгляд справедливое утверждение о том, что «красота — это инстинктивно воспринимаемая целесообразность строения» тоже абсолютно безосновательно. Хвост у павлина красив, но вряд ли целесообразен. Ну да, он нужен, чтобы привлекать самку. Но вот зоб самца-индюка, тоже призванный привлекать самку, вовсе не кажется нам красивым. Он так и называется — сопля. Вообще-то, если честно, любое живое существо устроено целесообразно — в пределах своей ниши обитания — об этом позаботились миллионы лет эволюции. Конечно, узкоспециализированные животные (например, медлительные галапагосские черепахи) при конкуренции с другими, более энергичными и продвинутыми видами — например, с козами — обречены на гибель. Значит ли это, что коза красивее черепахи?

3) Чем разнообразнее назначение, тем красивее форма? «Разнообразное назначение» в принципе малопонятное сочетание, вероятно, Ефремов имел в виду — широкую специализацию, возможность приспосабливаться к разным условиям, выполнять различные функции, сочетать умственную деятельность с физической, и т. п.

Самая широкая специализация на земле — у крыс. Они всеядны, легко приспосабливаются к любому климату, способны решать сложные задачи, общительны, социальны. Кажутся ли они нам красивыми?

Достаточно широкая специализация у муравьев и термитов — они даже могут создавать собственную «искусственную окружающую среду», у них есть различные «профессии», они умеют охотиться, выращивать сельскохозяйственные растения, ухаживать за сельскохозяйственными животными (тлями), у них есть подземные оранжереи, ясли, мастерские и даже рабы. Последние опыты доказали, что они способны мыслить при помощи абстрактных понятий. Кажутся ли они нам красивее, чем, скажем, бабочки?

А вот акулы и скаты — очень специализированные, древние формы жизни по-своему красивы. И морские анемоны, и кораллы… И высокоспециализированные рыбы коралловых рифов.

Нет, тут явно что-то не то…

Впрочем, Ефремов и сам довольно скоро понял, что утверждения, высказанные Даром Ветром, мягко говоря, спорны, и уже в «Лезвии Бритвы» альтер эго автора — физиолог Иван Гирин, не пускаясь в глобальные обобщения, говорит о красоте человека с точки зрения человека.

Итак, предоставим слово Ивану Гирину. Он, напомню, читает лекцию перед художниками и скульпторами, при этом еще и желая произвести впечатление на понравившуюся ему девушку — Симу. Очень, понятное дело, красивую — в ефремовском духе, разумеется.

А я, то есть автор статьи, буду комментировать его лекцию, прерывать ее репликами — иногда (хотя и редко) на семинарах и во время научных докладов такая форма практикуется.

Не родись красивой.

«Пора перевести понятия искусства на общедоступный язык знания и пользоваться научными определениями. Говоря этим общим языком, красота — это наивысшая степень целесообразности, степень гармонического соответствия и сочетания противоречивых элементов во всяком устройстве, во всякой вещи, всяком организме. А восприятие красоты нельзя никак иначе себе представить, как инстинктивное. Иначе говоря, закрепившееся в подсознательной памяти человека благодаря миллиардам поколений с их бессознательным опытом и тысячам поколений — с опытом осознаваемым».

Комментарий. Восприятие красоты инстинктивное? Трудно сказать. Скорее, наоборот — то, что для нас инстинктивно привлекательно, мы воспринимаем, как красоту. А самцов и самок привлекают совершенно недвусмысленные признаки, демонстрирующие готовность к спариванию — особый запах, изменение окраски, определенные телодвижения. Для них эти признаки несомненно привлекательны, то есть — красивы.

Обратимся к нашему неисчерпаемому источнику — книге В.Р. Дольника «Непослушное дитя биосферы» (далее, когда речь пойдет о биологии и эволюции, я буду во многом опираться на нее).

«Признаки пола и готовности к размножению очень разнообразны, по возможности свои для данного вида… Назначение этих сигналов — выделить, обозначить готовящуюся к размножению особь. Подобные признаки у людей называются вторично половыми. У мужчин это борода и усы, грубый голос и особый запах. У женщин — утолщенные и яркие губы, груди, расширенные округлые бедра, высокий голос и особый запах. Для усиления запаха у обоих полов на лобке и в подмышках вырастают волосы. Набор признаков, известный у других приматов и довольно экономный. Видимо из-за лаконизма естественного отбора признаков мы дополняем и усиливаем их различием в прическах, одежде, парфюмерными запахами, подкрашиванием губ и многими другими украшениями».

Итак, женщина, подчеркивающая свои вторичные половые признаки (яркая окраска губ, платье в талию, зрительно увеличивающее объем бедер, и пушистая прическа) будет, несомненно, приятна взгляду мужчины. Она демонстрирует тем самым свою — по Дольнику — готовность к размножению, рассчитывает на любовную игру, подталкивает к ней. Кстати, те усилия, которые женщина тратит на то, чтобы быть привлекательной, заставляют мужчину думать, что она с той же степенью ответственности будет выполнять и другие женские роли — будет хозяйкой дома, женой и матерью (в жизни это не всегда совпадает, но против инстинкта не попрешь). Красота, как мы видим, дело серьезное. Но, главное — она направлена только на одно: призвана стимулировать интерес противоположного пола. И опять же — с точки зрения самки индюка «сопля» самца несомненно красива. Вздувшееся от икры брюхо необычайно привлекательно для самцов многих видов рыб. Но вряд ли — для человека. Разве что с гастрономической точки зрения.

В общем-то, и Гирин говорил не об этом. Буквально сразу же он продолжает:

«Поэтому каждая красивая линия, форма, сочетание — это целесообразное решение, выработанное природой за миллионы лет естественного отбора или найденное человеком в его поисках прекрасного, то есть наиболее правильного для данной вещи».

Комментарий. Если «развернуть» это утверждение, оно будет означать вот что: человек неосознанно выделяет наиболее выгодные, предпочтительные с точки зрения выживания в среде, особенности партнера, чтобы передать их своему потомству. Иными словами, здесь Ефремов говорит не о сексуальной привлекательности, а о некоем бессознательном «фильтре», который отсеивает все неподходящее, негодное — о привлекательности, если так можно выразиться, более общего порядка. Иными словами, о том, что Дарвин называл «половым отбором».

Половой отбор, конечно, существует. И существовал всегда — с тех самых пор, когда биологические организмы поделились на два пола.

Хотя тут можно кое-что возразить.

Во-первых, половой отбор тоже иногда может ошибаться. Действуй он безошибочно, виды бы не вымирали. В процессе эволюции половой отбор фактор значимый, но не определяющий. Он направлен скорее на закрепление и, если так можно выразиться, «подчеркивание», гипертрофию имеющихся признаков, а не на появление новых. Иными словами половой отбор с одной стороны консервативен, с другой — избыточен, вычурен (яркая окраска и длинные хвосты птиц, алые зобы, гребни, сережки). Во-вторых, человек все-таки не совсем животное. И часто требования, предъявляемые к половому партнеру в условиях «цивилизованного» мира явно противоречат именно «инстинктивным» критериям. «Повинуясь инстинкту, — пишет Дольник, — можно сделать далеко не лучший выбор. Если девушка руководствуется инстинктивной подсказкой, ее привлекает довольно примитивный типаж — крупный нагловатый субъект. В современном мире ценны другие качества, в частности, ум, трудолюбие, доброта, но о них древняя программа не знает».

Впрочем, эволюция способна хитрить. Скажем, самки некоторых певчих птиц, выбирая «престижного» самца с хорошим гнездовым участком и сложной песней, свидетельствующей об опыте, а, следовательно, способности выжить и прокормить семью, ухитряются под самым его клювом, можно сказать, изменить ему с одним из тех наглых юнцов, что шныряют на краю чужой гнездовой территории. А выкармливать чужое потомство будет «законный супруг», поскольку включается уже иная программа — программа родительской заботы. Знакомая ситуация, правда?

Впрочем, во времена Ивана Ефремова наука этология еще была полузапретна, уж очень много нежелательных параллелей могло возникнуть у людей, которые знакомились с поведением животных и его закономерностями. Впрочем, там, где касается не столько этологии, сколько физиологии — науки о функциях и строении человеческого тела, Ефремов вряд ли ошибается.

«Каковы общие отправные точки нашего заключения: человек этот красив? Блестящая, гладкая и плотная кожа, густые волосы, ясные, чистые глаза, яркие губы. Но ведь это прямые показатели общего здоровья, хорошего обмена веществ, отличной жизнедеятельности. Красива прямая осанка, распрямленные плечи, внимательный взгляд, высокая посадка головы — мы называем ее гордой. Это признаки активности, энергии, хорошо развитого и находящегося в постоянном действии или тренировке тела — алертности, как сказали бы физиологи. Недаром актеров, особенно киноактрис, танцовщиц, манекенщиц, — всех, для кого важно их женское или мужское очарование, специально обучают ходить, стоять или сидеть в алертной, мы в просторечии скажем — подтянутой позе. Недаром военные выгодно отличаются от нас, штатских, неспортсменов, своей подтянутостью, быстротой движений. Скажу больше. Обращали ли вы внимание, в каких позах животные — собаки, лошади, кошки — становятся особенно красивы? В моменты высшей алертности, когда животное высоко приподнимается на передних ногах, настораживает уши, напрягает мускулы. Почему? Потому, что в такие моменты наиболее резко выступают признаки активной энергии тела! Неспроста древние греки считали удачными изображения своих богов лишь в том случае, если ваятелю удавался энтазис — то серьезное, внимательное, напряженное выражение — основной признак божества. Вспомните великолепную голову Афины Лемнии — в ней алертность или энтазис может служить образцом для всех остальных скульптур. Итак, тугая пружина энергии, скрученная нелегкими условиями жизни, в живом теле человека воспринимается нами как прекрасное, привлекает нас и тем самым выполняет поставленную природой задачу соединения наиболее пригодных для борьбы за существование особей, обеспечивая правильный выбор. Таково биологическое значение чувства красоты, игравшего первостепенную роль в диком состоянии человека и продолжающееся в цивилизованной жизни».

Комментарий: можно ли возразить фантасту? В первой части — там, где он говорит о «признаках красоты» — коже, волосах, глазах — возразить нечего. Все так. Правильная балансировка желез, правильная осанка, свободные движения — все это свидетельствует о способности принести здоровое потомство, и, значит, привлекательно с биологической точки зрения. А вот насчет «алертности», «энтазиса»… Тут в принципе возразить можно. Красота бывает разная. И вздыбившиеся кони, и бегуны, и мраморные дискоболы не столько красивы, сколько живописны, выразительны. Их позы привлекают скульпторов и художников сложностью задачи и богатством возможностей — показать организм в действии, движение во всей его полноте. Для «естественного» природного существа состояние «алертности» не столь уж распространено, большую часть времени животные — от травоядных, до крупных хищников — проводят в покое. Кстати, именно умение быстро переходить из состояния полной мобилизации организма в состояние полного покоя и есть признак здорового существа. И вид спящих животных, спящих детей тоже кажется нам красивым, тоже вызывает в нас умиление и восхищение, только иного плана — он «запускает» родительский инстинкт, столь же сильный, как половой. Поскольку существо, позволяющее себе полностью и доверчиво расслабляться на твоих глазах, в первую очередь будет ассоциироваться с ребенком.

Чем пахнет?

Послушаем Ивана Гирина дальше.

«Идеально здоровый человек не испытывает потребностей сморкаться или плевать и обладает лишь слабым собственным запахом. Излишне пояснять, какое большое значение имела такая отличная химическая балансировка организма в дикой жизни, когда человека выслеживали хищники или он сам подкрадывался к добыче».

Комментарий. Так-то оно так… Хотя в Китае хрупкие женщины то и дело отхаркиваются и плюют на улицах — их бытовая культура это позволяет. И даже обставляет это малоприятное дело всякими эстетическими причудами:

«Однажды, когда сестры сидели рядом, государыня, сплюнув, случайно попала на накидку Хэ-дэ.

— Поглядите, сестрица, как вы изукрасили мой фиолетовый рукав. Получилось, словно бы узоры на камне. Да прикажи я смотрителю за придворным платьем, даже и он вряд ли исполнил бы подобный рисунок. Здесь вполне подошло бы название «Платье с узором на камне и при широких рукавах»».

(Лин Сюань, «Частное Жизнеописание Чжао — Летящей Ласточки», Древнекитайское Повествование).

Но это, что называется, позднейшее культурное наслоение. А вот что касается запаха… На деле человек обладает слабым собственным вовсе не потому, что ему надо подкрадываться к добыче. А просто поскольку, что называется, Бог не дал. И чувствует он от этого ужасное неудобство. Иначе с чего бы так процветала парфюмерная индустрия.

Но сначала подробней о запахах вообще.

Запахи бывают трех видов — репелленты, аттрактанты и маркеры. Репелленты отпугивают потенциальных хищников, иногда становясь настоящим химическим оружием: например, запах скунса. Маркеры нужны, чтобы метить территорию, обозначать ее «для своих» и отпугивать «чужих». Так делают все — и хищники, и жертвы. Самый простой способ пометить территорию — мочой или калом. Причем, чем выше, тем лучше. Это значит — ты большой и страшный. Если у вас есть собака, вы, наверное, заметили, как она выбирает пригорок, чтобы опорожнить кишечник и задирает ногу, чтобы струя попала как можно выше. Моча сама по себе содержит информацию о состоянии организма (молод ли тот, кто «повесил это объявление», здоров ли, какого пола, готов ли к размножению). Дополнительную стойкость и яркость этой информации придают специальные железы, расположенные рядом с выделительными отверстиями. Их запах даже используется в качестве «закрепителя» запаха духов в парфюмерной промышленности. В микродозах, естественно. Городские собаки исследуют оставленные их собратьями метки, как мы читаем газеты — с их помощью они узнают все новости. Кто тут прошел? Зачем? Большой он или маленький? Взрослый или щенок? Какого он полу? Скоро ли течка? Что он ел на завтрак? Но вот насколько опасны запахи в дикой природе? Выдают ли животные тем самым себя, как утверждает Ефремов? Информация, которой животные обмениваются, исследуя чужие запахи и оставляя свои, настолько важна, что они готовы пренебречь риском, хотя, честно говоря, этот риск не столь уж велик. Волки и собаки охотятся согласованно, стаей. Кто-то сидит в засаде, кто-то выгоняет добычу на загонщика. Обоняние в этой охоте не так уж важно — скорее, зрение, согласованные действия, взаимопомощь и скорость реакции. Для жертвы запах играет свою роковую роль либо если хищник уже готов к охоте, или в процессе ее, либо когда жертва уже ранена или больна — запах крови запускает механизмы агрессии хищников, заставляет их идти по кровавому следу. Тут коснемся несколько деликатной темы. Половозрелые женщины готовы к оплодотворению каждый месяц (в животном мире уникальное явление). Соответственно раз в месяц запах их резко меняется и на охоте действительно может привлечь крупного и опасного хищника. Поэтому женщину во время менструации, скорее всего оставляли дома — все целее будут. Тем более, все равно от нее никакого толку — женщина в эти периоды обычно рассеяна, невнимательна, да попросту неспортивна. Запрет на самое сакральное, важное дело — охоту, добычу еды — оказался настолько силен, что женщина во время месячных во многих культурах объявлялась «нечистой». Ей запрещалось охотиться, притрагиваться к пищевым продуктам, готовить, убирать… Доходило до того, что женщины отправлялись в специальный дом, сидели там пару дней в полной изоляции — даже еду им просто ставили у входа и уходили. Вы подумайте, вот ужас-то!

Подозреваю, что тупым мужикам мысль о том, что их в определенные дни лунного цикла надо оставить в покое и не нагружать работой, исподтишка внушили сами бабы. Припугнув мужчин страшными карами и проклятьями богов, они добились того, чего только в ХХ веке и то не везде добились западные феминистки: возможности хотя бы на «критические дни» увильнуть от тяжкого, изнурительного труда.

Впрочем, отмечу, менструации для первобытных женщин скорее были исключением, чем правилом. Женщины в детородном возрасте либо носили ребенка, либо кормили.

К чему я это говорю? К тому, что любое явление неоднозначно — особенно, если углубиться в его историю, поглядеть и так, и этак.

Теперь поговорим о самой приятной теме — об аттрактантах. Это запахи, призванные привлечь либо потенциальную жертву, либо существо противоположного пола (что в большом философском смысле одно и то же).

Несколько молекул, рассеянных в воздухе — и самец непарного шелкопряда преодолевает расстояние в несколько километров, чтобы найти свою бескрылую подругу. Что такое для кобеля метки, оставляемые сукой в период течки, знает каждый, у кого хотя бы однажды была собака.

Для животных, таким образом, аттрактанты — вещь чрезвычайно приятная. Как следствие для любого существа запах особи противоположного пола в период готовности к размножению должен быть приятен.

Кстати, с чего Ефремов взял, у человека не так, что собственный запах человека так уж неприятен?

Читатели «Реальности Фантастики» наверняка помнят рассказ Геннадия Прашкевича о волшебной силе запаха — именно как сексуального раздражителя, афродизиака. Надо сказать, собственно фантастическое зерно рассказа имеет под собой реальную почву — духи-ферромоны уже продаются в парфюмерных магазинах. Правда, стоят недешево. Но можно и потратится, дело себя оправдает — если, конечно, тебе не подсунули какое-то шарлатанство. Ведь запахи действуют на людей так неуловимо и тонко, что человек даже не может объяснить, что именно показалось ему таким привлекательным, так околдовало именно в этой женщине. Впрочем, хорошие духи (лично я сторонница французских) тоже являются отличным афродизиаком.

Понимающие женщины, кстати, отлично знают, что на коже разных людей даже одни и те же духи пахнут по-разному: они усиливают какие-то естественные компоненты запаха человеческой кожи, а какие-то подавляют. А поскольку запах кожи зависит от гормонального баланса, а тот определяется генетическим кодом человека, то запах хороших духов в сочетании с твоим индивидуальным запахом, уникален. Поэтому так важно подобрать «правильные духи». Трагедия человека не в том, что представители этого вида «дурно пахнут», а в том, что с одной стороны, обоняние у людей развито плохо, с другой — «приятные» биологические запахи слишком слабы. Вот и приходится их усиливать при помощи искусственных химических «подпорок».

Именно эти две особенности обонятельной коммуникации человека (хемокоммуникации) привели ко всем странностям и нелепостям, связанным с запахами. Началось все еще с первобытных времен: поскольку у других животных обоняние несравненно лучше, чем у человека, охотники стремились отбить свой естественный запах: натирались пахучими травами, глиной, пометом других животных (неприязнь к помету — позднейшая культурная «заморочка»). Самые пахучие части тела (ступни и ладони, там больше всего потовых желез) натирались соком особых растений… С тех пор, пожалуй, естественный запах человека и стал считаться «неприличным», «дурным тоном». И эта первобытная установка странным образом воплотилась сейчас в западной культуре, где существует целая индустрия истребления естественного запаха, который стал просто не моден. Но природный запах для человека, как я уже говорила, сильнейший сексуальный раздражитель. Последствия налицо — нарушение сексуальных ритуалов, принятых в нормальном «биологическом» обществе. Ни заигрывания, ни сексуальных авансов (ритуала ухаживания) в общественных местах. Результат — неврозы индивидуальные и социальные, депрессия, вырождение сложных человеческих отношений, сведение их к формальному общению. И, как следствие, падение рождаемости.

Ах, ножки, ножки! Где вы ныне?

Человеческое восприятие красоты порою подчиняется законам столь неуловимым, что разобраться в них гораздо труднее, чем казалось даже Ефремову. А уж он, казалось, уделял внимание самым мельчайшим подробностям.

Вот, например, его объяснение привлекательности высокого каблука. Причем, на полном серьезе.

«Что вы можете сказать, кроме того, что каблуки удлиняют ногу и делают маленькую женщину выше? Но ведь и высокие выглядят лучше на каблуках. Почему же так важно это удлинение ног? Не просто удлинение, а изменение пропорции ноги — вот в чем суть каблука. Удлиняется голень, которая становится значительно длиннее бедра. Такое соотношение голени и бедра есть приспособление к бегу, быстрому, легкому и долгому, то есть успешной охоте. Оно было у древнейших представителей нашего вида кроманьонской расы, оно сейчас есть у некоторых африканских племен. Наше эстетическое восприятие каблука доказывает, что мы происходим от древних бегунов и охотников, обитателей скал, — это подсознательное воспоминание о совершенстве в беге. Добавлю, что каблуки придают вашей ноге крутой подъем. Тут эстетика прямо, а не косвенно сходится с необходимостью высокого подъема для легкой походки и неутомимости. Все обладатели крутых подъемов знают, насколько они экономнее в носке обуви, чем люди с обычной или плосковатой стопой».

Комментарии: Красоте женских ног мужчины вообще придают немаловажное значение.

«Увы, на разные забавы
Я много жизни погубил!
Но если б не страдали нравы,
Я балы до сих пор любил!
Люблю я бешеную младость,
И тесноту, и блеск, и радость,
И дам обдуманный наряд;
Люблю их ножки; только вряд
Найдете вы в России целой
Три пары стройных женских ног» —

Писал Александр Пушкин, не меньший возмутитель спокойствия, чем Ефремов. Возмутитель тем более, что как раз в его время именно «ножки» в европейской культуре были зрелищем табуированым. И даже упоминать их было не совсем «прилично».

Это отдельный феномен, скорее, социальный, культурный, чем биологический: в разных странах разные части тела женщины оказывались под запретом. В странах Востока, например, лицо:

«— У этих нечестивых нет харимов, о Ади, — сказал я. — Каждый из них берет одну жену, и вера запрещает им брать в дом других жен, даже если они могут их прокормить.

— Тогда мне понятно, почему они ходят с открытыми лицами, — сообщил Ади. — Если у каждого мужчины только одна жена, то для всех женщин не хватает мужей, и они вынуждены привлекать внимание мужчин всеми средствами. И там, где наши женщины всего лишь на ходу бьют ногой об ногу, чтобы звенели браслеты, и мы оборачивались на звон, там эти распутницы обнажают лица».

(Далия Трускиновская, «Шайтан-Звезда»).

Это, конечно, ироничная трактовка обычая, но не отменяющая самого обычая. Кстати, Джейран, героиня «Шайтан-Звезды», белокурая, высокая, статная и сероглазая, с коротким вздернутым носом, в землях Востока считалась уродиной, что еще раз подчеркивает условность всех критериев.

Вот как описывает «настоящую» восточную красавицу Наталья Резанова («Кругом одни принцессы»):

«О, если бы ты знала, о незнакомка, как прекрасна эта дева, подобная тысяче кумиров! Голова у нее круглая, щеки точно розы, шея короткая, на нее ста складочками ложится двойной подбородок. И пупок ее подобен чаше для благовоний, и бедра — словно два одногорбых верблюда, и ноги — как концы курдюка, и она не могла ни стоять, ни ходить из-за своей изнеженности».

Красивая женщина, верно?

Конечно, Резанова пародирует здесь не столько представления о красоте, сколько цветистый восточный стиль (вспомним библейское — «нос ее — башня ливанская, к Дамаску обращенная…»). Но в общем, да, восточная традиция полагала красавицей невысокую, очень пышнобедрую, круглолицую женщину, обязательно с родинкой на щеке (мода на «мушки» в ХVII веке с Востока пришла и в Европу, вероятно, как неожиданное следствие крестовых походов) и сросшимися на переносице бровями.

Но вернемся к «ножкам».

«Приспособление к бегу, быстрому, легкому и долгому, то есть успешной охоте»?

Но мы уже выяснили — первобытные племена предпочитали загонную охоту, а женщины, скорее всего, вообще не охотились. Ну ладно, предположим, они передадут свои длинные ноги «по наследству» сыну. Но…

Зачем?

Испугайте лошадь или оленя — и он прыгнет в сторону и убежит со всей возможной скоростью. Испугайте человека — и он застынет на месте.

Недаром говорят «как к земле прирос», «как громом поразило…».

Для копытных — исторически жителей равнин — бегство — способ защиты от врага. Но предками человека были последовательно сперва брахиаторы — живущие на деревьях обезьяны, позже видимо — обезьяны живущие в скалах. Для них любое неудачное движение — верная смерть. И способность застыть на месте в случае опасности, вообще любой неожиданности — защитный механизм, предотвращающий возможность упасть и разбиться.

Иначе говоря, по природе своей люди вообще не бегуны.

Да и способность экономить обувь вряд ли наших босых предков так уж волновала. Мало того, красивой ведь традиционно считается не просто женская нога, а женская нога с маленькой стопой. Ее-то, стопу, зрительно и уменьшает каблук. Но спросите любую женщину с «маленькой ножкой» — удобно ли ей совершать длительные переходы. И послушайте, что она вам ответит.

Так в чем же дело?

А все в том же.

У женщин соотношение длины бедра к голени в среднем иное, чем у мужчин. И стопа заметно меньше. Иными словами это просто неявно выраженные половые признаки. Так вот, именно они и кажутся мужчинам красивыми — просто потому, что они заведомо «женские», а значит «эротические». А не потому, что они «полезные».

Недаром в Китае стопу у девочек нещадно калечили, бинтовали, чтобы получить эффект «лотосовых башмачков» — крохотных туфелек, которые приводили в восхищение поэтов. Но ходить на таких ножках красавицы совершенно не могли. Пользовались паланкинами, носилками. Что еще больше умиляло мужчин. Беспомощность женщины входила в «правила игры». Самым ужасным оскорблением для женщины было, если ей говорили — большеногая! Иными словами, если перевести на европейские мерки — эй, ты, двадцать четыре с половиной!

Но…

Это касалось только женщин родовитых. Крестьянкам, понятное дело, ноги не бинтовали. Иначе, как работать? Как сажать рис, стоя по щиколотку в воде? Да еще с ребенком на закорках.

Две красоты.

Помните, что сказал счастливый обладатель конька-горбунка, крестьянский сын Иван, когда пленил для своего глуповатого владыки царь-девицу?

“Хм! Так вот та Царь-девица!
Как же в сказках говорится, —
Рассуждает стремянной, —
Что куда красна собой
Царь-девица, так что диво!
Эта вовсе не красива:
И бледна-то и тонка,
Чай, в обхват-то три вершка;
А ножонка-то ножонка!
Тьфу ты! Словно у цыпленка!
Пусть полюбится кому,
Я и даром не возьму”.

А вот, что пишет по этому поводу Иван Ефремов:

«Во всех культурах в эпоху их наибольшего расцвета и благоденствия идеалом красоты было здоровое, может быть, с нашей современной точки зрения, и чересчур здоровое тело. Таковы, например, женщины, которых породили матриархатные общества Крита и протоиндийской, дравидийской цивилизации, древняя и средневековая Индия. Интересно, что у нас в Европе в средние века художники, впервые изображавшие обнаженное тело, писали женщин-рахитичек с резко выраженными признаками этой болезни: вытянуто-высоких, узкобедрых, малогрудых, с отвислыми животами и выпуклыми лбами. И не мудрено — им служили моделями запертые в феодальных городах женщины, почти не видевшие солнца, лишенные достаточного количества витаминов в пище.

Поредение волос и частое облысение, отодвигание назад границы волос на лбу даже вызвало моду, продержавшуюся более двух столетий. Стараясь походить на самую рахитичную городскую аристократию, женщины выбривали себе волосы надо лбом.

Позднее итальянцы обратились к моделям, происходившим из сельских или приморских здоровых местностей, и результаты вам известны лучше, чем мне».

Комментарии:

А теперь задумаемся, кого писали средневековые художники.

Вряд ли крестьянок — скорее в качестве моделей они выбирали либо аристократию и богатых горожанок (заказные семейные портреты), либо — для жанровых или религиозных композиций, — натурщиц из «низов», причем искали таких натурщиц, скорее всего, поблизости — прислуга или дочка прислуги, прачки, поварихи, экономки. Но «запертые в феодальных городах» женщины Италии в действительности вряд ли так уж страдали от отсутствия солнца и витаминов. Особенно если мы вспомним, что такое на самом деле «феодальный город», и особенно в Италии.

Но можно почти с уверенностью сказать — бледные и худые, как правило — рыжие и светловолосые, утонченные модели, столь часто встречающиеся на картинах средневековых художников, принадлежали к аристократии.

На деле единого критерия женской красоты не существовало с тех пор, как общество расслоилось на социальные страты. То есть, грубо говоря, на производителей и потребителей, аристократию.

Красота Царь-девицы — господская, аристократическая. Здравый смысл Ивана ее отвергает — как такая баба будет вести крестьянское хозяйство? Как ухват возьмет? Как в поле выйдет? Однако, что характерно, народ Царь-девицу принимает, более того, признает законной госпожой:

«Люба, люба — все кричат, —
за тебя хоть в самый ад!»

Потому что сразу видно — она самая, что ни есть аристократка. То есть, царского рода. Зачем ей шуровать в печи ухватом, зачем выходить в поле? Все это за нее сделают другие.

Так вот, аристократки не загорали вовсе не потому, что в «каменном мешке» им не доставалось солнца. Они не загорали для того, чтобы не походить на крестьянок. Культура аристократии была, что называется, культурой оппозиции. Мусульманские воины отращивали себе длинные кудри, неудобные в боях и походах для того, чтобы не походить на прагматично бреющих голову купцов. Впрочем, тут могла быть и еще одна причина: длинные волосы — символ и непременное условие боевой мощи (вспомним легенду о Самсоне). Да и спартанские полководцы наставляли своих воинов — «Заботьтесь о прическе! Она делает красивых грозными, а некрасивых — страшными!» Не знаю, какие волосы вменялось носить рабам-илотам, но девять против одного, что короткие.

Это же правило распространялось и на одежду. Европейская средневековая аристократия носила платья с такими рукавами и прочими прибамбасами, что стоило только взглянуть, сразу было понятно — работать в такой одежде невозможно!

Иными словами — если в крестьянской культуре красивой считалась крупная, высокогрудая, румяная женщина (вспомним некрасовское — «есть женщины в русских селеньях»), с большими руками и румянцем во всю щеку (неизбежный загар как бы прилагался в дополнение), то аристократка просто обязана была стать хрупкой, тонкой, изнеженной, а главное — бледной. Иначе ее бы перепутали с крестьянкой, а как это можно?

Основная, коренная культура — крестьянская. Она, соответственно, более жизнеспособна, более универсальна. Рослые, красивые, румяные женщины встречались и в дворянской среде. И пользовались заслуженным успехом. Но своей «вульгарной» красоты несколько стеснялись. Отбеливали кожу, пили уксус — кислота снижает кровяное давление, «разжижает» кровь, а значит, гарантирует «интересную бледность».

Крестьянки, в свою очередь, ориентировались именно на «господские» идеалы красоты. Они старались уберечься от солнечных лучей, отбеливали лицо и руки. Загар был доказательством «низкого общественного положения», социальной неполноценности.

Интересно, что когда загар стал свидетельством праздности, ситуация резко изменилась. Богатые люди могли позволить себе отдыхать на теплом море даже зимой, вошли в моду водные виды спорта. Бледность означала что ты — клерк, или хуже того, «синий воротничок», или просто обслуга, все время проводишь в замкнутом помещении, в офисе, у станка, у буфетной стойки, пока высший класс дует коктейли на Гавайях. Тут же, как ответ на это, в городах появились солярии; их устроители продают загар, наподобие того, как коробейники прошлых веков продавали крестьянкам белила и пудру — удовлетворяя тем самым потребности средних классов (именно средних — на самом социальном дне не до всякой ерунды) походить на праздную элиту.

А пышные румяные красотки на полотнах итальянских художников стали появляться тогда, когда портреты жен и домочадцев стали заказывать купцы — иными словами, во времена ганзейского союза и расцвета торговых приморских городов. У купцов идеал красоты ближе к крестьянскому — вспомним бело-розовых купчих на полотнах Кустодиева.

Что ты кушал, что ты такой умный?

«Год кормись коровьим маслом,
Будешь статной и высокой,
Год кормись свининой белой,
Будешь резкой и веселой,
Год — лепешками на сливках,
Всех подруг прекрасней будешь» —

Советовала в «Калевале» старая мать своей незадачливой дочери Айно. Она права — в северном скудном краю мясо и животные белки — единственный источник витаминов и энергии. Витамин «А», содержащийся в сливочном масле, избавит от рахита и прибавит стати, а кальций, содержащийся в молоке и масле добавит росту — если еще «не закрылись» в костях ростовые зоны.

Айно и ее мать не аристократы, а зажиточные хуторяне — и, заметим, питались они не плохо.

Однако детям аристократов кальция и животных белков доставалось все-таки больше; в среднем аристократы были выше своих крестьян. И тоньше костью, которая «вытягивалась» в рост — соответственно, среди аристократии был в моде ювенильный женский тип. Длинная, худенькая, хрупкая, с длинными, тонкими косточками, узкими руками — сразу видно, что из хорошей семьи! Чтобы соответствовать этому типу, женщины нещадно затягивались в корсеты, перетягивали талию. Подобно Скарлетт О’Хара, старались много не есть в обществе — неприлично! Они что, крестьянки, натрудившие себе после целого дня работы на свежем воздухе «простонародный аппетит»? И ели они, конечно, совсем не то. Они ели «господскую еду».

Высокий рост, соответственно, был — и до сих пор является — статусным фактором. Иван Ефремов, явно симпатизировавший женщинам некрупным и «пышненьким», называл «идеальным женским ростом» 157–160 см, и сетовал на то, что он сменился более высоким («городским»), кстати, с точки зрения физиологии действительно более «опасным» для организма. Тем не менее, никто не откажется от высокого роста в пользу «среднего», более здорового. Напротив, сейчас практикуется даже «гормональная ростовая подкормка» — например, среди генетически низкорослой японской молодежи. А в европейских странах, даже у нас в России, были случаи, когда человек предпочитал болезненные операции — «вытягивание» костей ног, только чтобы прибавить себе пару лишних сантиметров. Ведь высокий рост — визитная карточка принадлежности к процветающей, богатой социальной группе. Стоящей на более высокой (вот еще один, переносный и очень показательный смысл слова) иерархической ступени. Фантасты осознанно или неосознанно воспроизводили эту модель — скажем, у Гордона Диксона описана каста дорсаев: выносливых идеально здоровых «военных аристократов» ростом не менее 200 см. С точки зрения технократического человечества, освоившего космос и заселившего дальние планеты такой высокий рост для воина бесполезен, более того, вреден — повышенная уязвимость, лишний груз при межпланетных путешествиях, нестандартное обмундирование, повышенный паек… Но… Воин обязан быть высоким, и все тут!

А каста властителей ангья в «Мире Роканнона» у Урсулы Ле Гуин — высоких, светловолосых, голубоглазых? И их слуги — низкорослые, темноволосые… Ангья, впрочем, темнокожие — в этом они напоминают высокорослых, длинноногих африканских скотоводов, охотников и воинов масаев, презирающих остальные, «травоядные» племена.

А высшие эльфы Толкиена, в конце концов? Такие высокие, такие красивые… сразу видно, высшие!

Иными словами, высоким быть престижно.

Пища бедноты и аристократии различалась всегда. В рационе европейских крестьян преобладали злаки — ячменя, ржи и пшеницы, часто их убирали вместе, чтобы получить смешанную муку — суржу. Редко, по праздникам — птица, в декабре закалывали свинью, и старались подольше питаться солониной. Входила в рацион мелкая дичь, овощи — репа, бобы, горох, капуста. Все это варилось и тушилось вместе, так что получалась каша или похлебка, приправленная мукой.

Главным отличием меню аристократа было обилие мяса — прежде всего дичи, охота на которую являлась привилегией аристократии (баранов вплоть до середины ХIII века в Европе разводили только для стрижки шерсти), затем домашняя птица, а также — рыба. Преобладали жареные и отварные блюда, причем супы подавались отдельно — в отличие от крестьянского стола, где все валили «в одну кучу». Зелени аристократы ели меньше — считалось, что мясо придает воину необходимую доблесть и «полнокровие», а зелень, напротив, усмиряет характер — ее оставляли для постных дней.

Фантасты уверяют — пища, особенно каждодневная — важное условие формирования социального и национального типа. У Фрэнка Херберта в «Дюне» целый этнос — фримены — образовался благодаря ежедневному потреблению специи — меланжа, дающего не только паранормальные способности, но еще и особый, синий оттенок глаз.

В действительности, особенности меню имеют не столь радикальное значение. Разве что они способны полностью разделять казалось бы живущие на одной и той же территории группы людей. Евреи и мусульмане не едят свинины — это всем известно. Менее известно, что правоверный еврей не будет есть еще множество вкусных вещей — кроликов, креветок, осетрины, крабов, угря, мидий, устриц… Да и обедать в дом к христианину не пойдет — там мясное и молочное готовят в одной посуде, что по иудаизму не допустимо. Православные христиане держат долгие посты, во время которых мясной (вообще животный) рацион радикально ограничивается. Индусы не едят говядины. Буддисты — любого мяса. Но влияет ли это на этнический тип, вообще на внешний вид? Разве что в радикальных случаях. В горных селениях, где пища бедна йодом, у людей разрастается щитовидка, появляется так называемый зоб. Болезнь бери-бери на островах Индонезии поражала только богатых людей — их пищевые традиции требовали, чтобы на стол попадал только белый, очищенный от оболочек рис, а витамины группы В, отсутствие которых и вызывает бери-бери, содержатся как раз в оболочке. Традиции, престиж в пищевых предпочтениях порой бывают важнее здравого смысла — впрочем, как и в любой другой области.

Джентльмены предпочитают блондинок?

Но давайте вернемся к Ивану Гирину:

«Но это лишь грубая основа нашего понимания причинности тех или других эстетических ощущений. А по этой основе миллионы лет будет плестись прелестный узор очарования синих, серых, зеленых и карих глаз, всевозможных оттенков волос, кожи, очертаний губ и всех других мыслимых комбинаций, число которых не меньше количества атомов в солнечной системе»…

Комментарии. Лицо на фотографии, составленное из нескольких сотен лиц, как показали опыты, будет восприниматься, как красивое. В общем и в целом красота — это действительно среднее; обобщенное — иногда с умеренными отклонениями в пользу «предпочтений». Но есть одно исключение, неоднократно (и несправедливо) осмеянное в анекдотах. Белокурые (или рыжеватые) волосы, не так уж часто встречающиеся у женщин, считаются красивыми. Настолько, что испокон веку везде — даже на «черноволосом» востоке женщины высветляют себе волосы искусственно. Как бы не смеялись над «блондинкой» — уж и глупые они (на деле цвет волос и интеллект не коррелируют), и бессердечные, и жадные… А джентльмены предпочитают блондинок и все тут!

Скорее всего, у этого феномена несколько объяснений, впрочем, трудно сказать, которое из них на самом деле «работает», а какое — лишь наше теоретическое построение. Начнем с «культурного» — в оппозиции светлого и темного «светлое» — хорошее, темное — плохое. Светлое — богатство, счастье, удача, темное — неудача, гибель, бедность и позор. Женщина со светлыми волосами — одновременно и носительница удачи, ее посланница, и живое доказательство, подтверждение удачливости ее супруга.

Второе объяснение носит более приземленный, биологический характер. Светлые волосы — рецессивный признак. Иначе говоря, светлые волосы будут у ребенка, оба родителя которого будут носителями гена «светловолосости». Но шанс, что два рецессивных гена встретятся, выше в замкнутых группах, в «генетических изолятах». Такие изоляты могут быть естественными — скажем, острова, где почти все жители — рыжеволосы. Или глухие горные деревушки — вспомним, сколько светловолосых горцев, выходцев из глухих кавказских селений, уверяют, что они белокуры потому, что именно здесь, при переходе через горы, Александр Македонский «забыл» свой гарем.

Но такие изоляты могут быть и искусственно созданными, иначе говоря, кастовыми. Аристократия, связанная прочными семейными узами внутри относительно замкнутых кланов, является не меньшим заповедником рецессивных генов, чем любой географический изолят. Соответственно, и светловолосых среди аристократов должно быть больше. А я уже говорила о том, что «аристократические признаки» остальной частью населения перенимались как мода.[23] Не вышло заполучить белокурые волосы от мамы с папой, сделаем их из темных. Рецепты были известны издавна, и многие венецианки на картинах Возрождения замечательным золотисто рыжим цветом волос обязаны хорошим растительным красителям.

Еще одно, несколько спекулятивное объяснение, мне особенно нравится, потому что оно — целиком и полностью моя идея. Дело в том, что светловолосость обычно соседствует и с другими рецессивными генами. Иными словами, получив в супруги блондинку, аристократ получал набор рецессивных генов. У потомства они легко подавляются генами доминантными — иными словами в чертах потомства блондинок будут проступать скорее признаки отца, чем матери. А в условиях, когда установление отцовства весьма проблематично, было очень важно, чтобы отпрыск походил на отца. Блондинка — тот чистый лист, на котором аристократ пишет историю своего рода.

Именно потому они и были столь популярны в качестве потенциальных партнерш именно крупной, правящей аристократии.

Мужской взгляд.

«— Если я правильно вас поняла, — спросила седовласая женщина в больших очках, — эстетическое удовольствие, чувство красоты сильнее от женского тела у мужчины, чем у женщины — от мужского? — Это правильно, и причина заключается в некотором различии воздействия половых гормонов на психику, у мужчин, действующих порывами, импульсно, чрезвычайно обостряя восприятие всего, что связано с полом, следовательно, и красоты. Вопрос еще мало изучен, но в общем-то очевидно, что вся гормональная деятельность — вещь очень серьезная для психофизиологической структуры человека, и пренебрегать ею никак нельзя».

Комментарии:

Все, что до этого было здесь изложено, излагалось с точки зрения мужчин. Собственно, когда речь идет о женской красоте, только эта точка зрения и имеет значение. Сами женщины, прихорашиваясь, оценивая себя и своих приятельниц, рассматривая модные журналы, на деле тоже рассматривают себя именно глазами мужчины, потенциального партнера. Женская мода, парфюмерия, «визаж» — во многом делается мужчинами.

Сами мужчины охотно обсуждают женские достоинства, точно так же, как женщины сплетничают между собой о внешних качествах своих подружек. Но вот мужскую красоту женщины не обсуждают. Не потому, что эта тема запретна. А потому, что она для женщин не очень интересна.

Ефремов в своей «гиринской» лекции честно пытался одновременно представить идеал и мужской красоты. Что-то там насчет выпуклых брюшных мышц. Но получилось это у него гораздо менее убедительно.

На самом деле при половом отборе красота партнера для женщины не имеет значения. Недаром в пословице «не по хорошу мил, а по милу хорош» — объект явно мужского рода. А вот социальный статус партнера для женщины имеет огромное значение. Социальный статус — залог того, что будущие дети окажутся в привилегированном положении по сравнению с остальными. Подтверждением социального статуса служат и знаки внимания со стороны других женщин — чем больше женщин признает значимость этого мужчины, тем он «ценнее». Срабатывает механизм «раскрутки» — лучше всего его видно на примере рок- и поп-звезд, киноактеров, а во времена более отдаленные — теноров и героев-любовников. В этой связи понятна и победительность Дон Жуана — сработал тот же механизм «самозапуска», раз несколько женщин уже предпочли его кому-то другому, значит, полагала очередная жертва, что-то наверняка в нем есть. Молодость партнера — тоже привлекательный фактор, но многочисленные (и, кстати, счастливые) «неравные браки» свидетельствуют о ее второстепенном значении. Тем более, «пожилому супругу» часто не было и сорока, а то и еще меньше.

Кстати, у русского крестьянства практиковалось и обратное — зрелую девушку выдавали за юношу, фактически за подростка; причем, бывало такое именно в крепких, состоятельных семьях, где нужен был не старшой (он уже имелся), а просто еще один работник.

Так что красота «своего» мужчины для женщины — скорее вопрос престижа, подтверждение собственного высокого социального статуса. Но это именно в тех случаях, когда женщина играет в социуме «мужскую» роль — иными словами, самовластно распоряжается людьми и имуществом.

Что же до гормонов…

Состояние человека — настроение, самочувствие, умственная деятельность, даже сексуальная ориентация — действительно управляется тончайшими гормональными механизмами. И, влияя на уровень гормонов в крови, можно управлять этим состоянием — пока еще не слишком тонко, но впоследствии, вероятно, это будет удаваться с гораздо большей эффективностью.

Еще в давнем-давнем рассказе Лестера Дель Рея «Елена Лав» богатая миссис Ван-Стайлер, сын которой влюбился до безумия в прислугу, требовала у домашнего врача ввести ему контргормоны. Врач оказался еще более ответственным:

«…я ломал себе голову, каким образом напичкать Арчи ван Стайлера контргормонами, а заодно дать их и горничной. Меня об этом не просили, но бедная девочка была по уши влюблена в Арчи. Только три недели спустя вместо двух, доложив, что Арчи «выздоровел», я принял гонорар».

Итак, все, включая любовь, регулируется гормонами… Иными словами, лекарство от любви все-таки есть! А если и нету, то в ближайшее время появится. Равно как и способность распоряжаться своим гормональным фоном по своему усмотрению.

Классики и современники.

Построения Ивана Гирина (и Ивана Ефремова вместе с ним) не то, чтобы слишком простые, но слишком, как ни странно, рациональные. Природа человека на деле гораздо сложнее — в нем постоянно сталкиваются несколько взаимоисключающих программ, приобретенных в самое разное эволюционное время. Поведение наше и есть некая равновесная этих сил, часто тянущих нас в совершенно разные стороны. Даже самые чудовищные и странные поступки (например, педофилию, где родительский инстинкт намертво и жестко сцеплен с половым) можно объяснить с привлечением этого биологического багажа. Впрочем, от этого они лучше не станут. Человек, помимо всего прочего, существо еще и культурное.

Культура — не только система ограничений, как ее часто трактуют, но еще и система избыточных возможностей. Культура ведает вещами по первой видимости бесполезными, ненужными, бессмысленными — такими, как живопись или поэзия. Или потребность искажать свое тело, его природные пропорции, столь явно присутствующая у всех народов, на всем протяжении человеческой истории. Когда дикарь — или уголовник — татуирует свое тело, нанося на него информацию об иерархическом статусе татуированного — это культура. Когда женщины из африканских племен уродуют себя, удлиняя свою шею при помощи медных обручей, так что шея в конце концов вытягивается на полметра, это культура. Когда расширяют и удлиняют мочки ушей, подпиливают или чернят зубы, заталкивают головы детей в тиски, чтобы сравнять линию носа с линией лба, рассекают язык надвое, — это все культурные наслоения, но неотъемлемые от человеческой природы. И, вероятнее всего, в том или ином виде они будут проявляться всегда.

Вот в нашумевшем романе «Нет» Линор Горалик и Сергея Кузнецова говорится о «зоусах» — людях, просто «по приколу», для сексуальной игры предпочетших животный облик. Вот в романе «Demo-сфера» Ильи Новака женщина-конструкт Вомбата предназначена для выполнения определенных боевых функций. В футурологическом цикле Родриго-Гарсия-и-Робертсона фигурируют генетически модифицированные люди-кошки — воины и наемные убийцы. В романе Лоис Макмастер Буджолд — четырехрукие квадди, люди, генетически сконструированные для работ в невесомости и создавшие свою собственную культуру. Красивы ли они? Уродливы? Трудно сказать, похоже, человеку предстоит привыкать к тому, что сама человеческая форма пластична и может поддаваться какой угодно коррекции. Насколько оправдана с точки зрения морали такая коррекция в данном случае не существенно; тем более, страсть к «подправке» природы заложена, как бы каламбурно это ни звучало, в самой природе человека. Возможно, следует задать другой вопрос — насколько красивыми покажемся этим измененным людям мы?

Иван Ефремов был сторонником золотого сечения, античного идеала красоты, наиболее принятого в Европе, отнюдь не единственного, но самого, если так можно выразиться, рационального. Он полагал его, этот идеал естественным, а все отступления от канонов — искажениями, искусственными поправками. Ефремов вообще был рационалистом — если экстраполировать его мир будущего, довести до логического абсурда, он делается очень похож на «Мы» Замятина. Например, Ефремов не признавал юмора. Полагал, что стихи нужны для «разрядки» накопившихся эмоций, музыка — для создания определенного настроения… Все «для чего-то», все со смыслом — отсюда уже и недалеко до гимнов в честь гигиенического мыла.

Тем не менее, человек именно потому и человек, что он иррационален (вспомним знаменитый рассказ Станислава Лема «Дознание» — о тайном поединке человека и андроида). И бесполезность того или иного предприятия — один из самых «человечных» признаков человека. Недаром самое бесполезное и избыточное из всех искусств — поэзия — в таком почете. И все же…

Одиночество бегуна на длиной дистанции.

Можно сколько угодно возражать Ивану Ефремову по мелочам, можно опровергать многие его построения — но главное остается неизменным. Ефремов был первым из фантастов и советских мыслителей, кто отважно и прямо заговорил о «животной природе человека». О том, что механизмы, заставляющие нас ценить красоту, любить, ненавидеть — имеют сугубо биологическую, материалистическую природу. Странно, но советская идеология, столь декларировавшая свою приверженность материализму, именно биологической, материальной природы человека чуждалась. Опасалась ее. Не признавала. Почему — другой вопрос, требующий, наверное, отдельного исследования. Но известно, что под запретом была и наука о поведении животных — этология, и наука о биологических основах поведения человека — бихевиоризм, и фрейдизм. Кстати, о запретном Фрейде Ефремов тоже не преминул напомнить.

«— Вы, я понимаю, сводите всю нашу эстетику к неким подсознательным ощущениям. Это, право же, хлестче Фрейда! — Оратор повернулся к аудитории, как бы желая разделить с ней свое негодование.

Гирин не дал ему высказать второй, очевидно, хорошо подготовленной фразы.

— Сводить — выражение, не соответствующее действительности. Не будем играть пустыми словами. Я думаю, что главные устои наших ощущений прекрасного находятся в области подсознательной памяти и порождены не каким-то сверхъестественным наитием, а совершенно реальным, громадной длительности, опытом бесчисленных поколений. Что касается Фрейда, то тут недоразумение.

Фрейд и его последователи оперировали с тем же материалом, что и я, то есть с психической деятельностью человека. Но путь Фрейда — спустившись в глубины психики, показать животные, примитивные мотивы наших поступков. Фрейдовское сведение основ психики к четырем-пяти главным эмоциям есть примитивнейшее искажение действительности. Им отброшена вся сложнейшая связь наследственной информации и совсем упущено могучее влияние социальных инстинктов, закрепленное миллионолетним отбором. Наряду с заботой о потомстве оно заложило в нашей психике крепкие основы самопожертвования, нежности и альтруизма, парализующие темные глубины звериного себялюбия. Почему Фрейд и его последователи забыли о том, что человек уже в диком существовании подвергался естественному отбору на социальность? Ведь больше выживали те сообщества, члены которых крепче стояли друг за друга, были способны к взаимопомощи. Фрейдисты потеряли всю фактическую предысторию человека и остались, точно с трубами на пожарище, с несколькими элементарными инстинктами, относящимися скорее к безмозглому моллюску, чем к подлинной психологии мыслящего существа. Моя задача, материалиста-диалектика, советского биолога, найти, как из примитивных основ чувств и мышления формируется, становится реальным и материальным все то великое, прекрасное и высокое, что составляет человека и отличает его от чудовищ, придуманных фрейдовской школой».

Да, говорит, казалось, Ефремов, Фрейд тоже стоял на биологических позициях, не надо обижать старика, но он слишком все упростил, свел к примитивным эмоциям, а человек — сложнее, а значит, лучше. В сущности, в описании эволюционной природы поведения и восприятия человека Ефремов во многом идет вслед за запретными тогда бихевиористами, хотя тут же оговаривается, на всякий случай — мол, это и есть самая что ни на есть материалистическая диалектика. Характерно, что сами «диалектические материалисты» его уверениям не поверили. Выйдя впервые в 1964 (с допечаткой в 1965) общим тиражом 250 тыс. экз.), «Лезвие Бритвы» не переиздавалось вплоть до 1984 года, да и то, сначала в «региональных» издательствах, подальше от центра — Баку, Горьком, Минске… И только в 1986 году, на пике Перестройки, как свидетельство ее торжества — в московском издательстве «Правда» тиражом сначала 800.000 экз., потом, в 1987 — 400.000 экз., и в 1988 — 2.000.000 экз!.[24] Это ли не подлинное торжество писателя?

Увы, нет.

К тому времени распахнулись другие двери — стал доступным, например, тот же Конрад Лоренц с его замечательной работой «Так называемое зло (о естественной природе агрессии)» — гораздо более шокирующей и жесткой, чем философские построения Ивана Гирина; стал доступен для широкого пользования тот же Фрейд, а с ним и Юнг, и Хайзинга, и много кто еще… А заодно вышла к отечественному читателю замятинская антиутопия «Мы», сокрушившая Ефремовское будущее еще до того, как это будущее было перенесено на бумагу.

И Ефремов автоматически стал казаться ретроградом и консерватором, фигурой чуть ли не одиозной. Тем более, благодаря усилиям самозваных персонажей из «школы Ефремова».

На деле судьба философа, сначала обогнавшего свое время, а потом, когда это время стремительно рванулось вперед, отставшего навсегда, фигуры настолько крупной и причудливой, что никаких учеников и последователей он после себя не оставил, печальна и величественна. Особенно — когда вчитаешься, что именно он, в сущности, пытался донести до своих современников — в антураже головоломных приключений с индийскими танцовщицами и агентами иностранных разведок:

«— А все-таки это страшно, — вдруг сказала красивая блондинка с черными бровями, смотревшая на Гирина, как на злого вестника. — Все наши представления о прекрасном, мечты и создания искусства… и вдруг так просто — для детей, для простой жизни!

— Простая жизнь? Ее нет, мы только по невежеству думаем, что она проста, и постоянно расплачиваемся за это. Очень сложна, трудна и интересна жизнь!».

Вот, кажется, и все. Наверное, большего сказать никто не может.

Прикладная теология.

(«Реальность Фантастики», сент. — дек. 2003, цикл статей).

У истоков направления.

В отечественной фантастике возник некий феномен — появилось сразу несколько романов, построенных на основе религиозно-христианской тематики.

Даже можно выделить отдельные направления: мистико-исторический роман («Лангедокский цикл» Елены Хаецкой, «Наследники исполина» Ольги Елисеевой); «теологическая космоопера» (из последних назову «Спектр» Сергея Лукьяненко); и даже «мистический технобоевик» («Полдень сегодняшней ночи» Дмитрия Володихина). И, наконец, «альтернативная теология» («Золотое солнце» Дмитрия Володихина и Натальи Мазовой, «Мстящие бесстрастно» Натальи Некрасовой, «Круги в пустоте» Виталия Каплана)… Все эти романы вышли в последние год-два, но начиналось все раньше — с «Холодных берегов» Сергея Лукьяненко, «Дезертира» и "Овернского клирика" Андрея Валентинова, мифоэпосов Олди… Тем не менее одно можно сказать с уверенностью — литература этого рода возникла у нас сравнительно недавно, в середине 90-х и сразу мощно заявила о себе.

Расцвет «теософской» фантастики свидетельствует, что рынок литературы такого рода оказался незаполнен, а товар — востребован. Впрочем, почва для такого расцвета была хорошо подготовлена. (Дмитрий Володихин, московский критик, писатель и апологет жанра, кажется, первый, подметивший этот феномен и сам выпустивший роман в духе «новой волны» предложил термин «сакральная фантастика», но это более расширенное определение, с моей точки зрения).

Надо сказать, что один фактор наверняка способствовал нынешнему «обращению» российской фантастики — появление в России (а потом и бешеная популярность) фэнтези. Эту, если можно так выразиться, языческую, домонотеистическую стадию наша безрелигиозная литература проскочила одним махом — за десять постсоветских лет. Ведь, строго говоря, фэнтези в советское время и не публиковалась — лишь в 80-е появилась укороченная версия «Братства кольца» («Хранители»), да вторая! часть трилогии Мэри Стюарт о Мерлине («Полые холмы»). Остальная фэнтези — от классики до вторичного продукта хлынула на нас с конца 80-х — начала 90-х. Такая передозировка текстами, которые западный читатель получал если не гомеопатическими, то по крайней мере, растянутыми во времени порциями, разумеется не могла остаться без последствий.

Магия, положенная в основу фэнтези-мира, разумеется, радикальным образом отличается от «настоящей религии». Магия сродни науке — определенная последовательность действий приводит к определенному результату. Религия полагается на Чудо. Фэнтези Чудо противопоказано. Если вдуматься, вся фэнтези есть сплошное отрицание Чуда и Божественного произвола (что бы там Толкиен не говорил о том, что его Гэндальф, мол, ангел). Но как «в истории религии» шаманизм и гадание по внутренностям животных (и то и другое, вероятно, было весьма действенным) сменились молитвой и упованием, так и «в истории фантастики» литература меча и магии стала той плодородной почвой, на которой выросла «новая теософия».

Увы, как это часто бывает с первым блином, он поначалу выходил весьма комом. Бог в произведениях наших фантастов оказывался то крутым мужиком наподобие небесного Конана-варвара, только так, одной левой побеждающим всех богов послабже; то занудным моралистом, доморощенным педагогом, таскающим избранных по всяческим испытаниям, чтобы они на своей шкуре почувствовали, что такое хорошо, что такое плохо; то водителем небесного воинства покруче иного спецназа…

Собственно, ничего удивительного в этом нет, если примерить ситуацию к тому же историческому религиозному детству человечества. Пророк Илия в споре с пророками Ваала тоже победил исключительно потому, что его Бог оказался круче. Мало того, что победил в силовом состязании, но и сожрал ваалитов с потрохами, причем буквально (хотя и посредством змей). Бог наших неофитов от фантастики был таким же: помогал, когда «ну очень» просили (хотя и припугивал для острастки), обезвреживал потенциальных врагов и карал врагов действующих, даже браки устраивал… Впрочем, историческое человечество в конце концов все-таки повзрослело (хотя и не настолько, чтобы вообще не усматривать в Боге аналог МЧС или службы быта). Вот и теософская фантастика взрослеет. Только за последний год появилось несколько таких (взрослых) книг.

В напрасном ожидании чуда.

Одна из таких книг — «Пандем» Марины и Сергея Дяченко.

«Пандем», повторюсь, очень религиозная книга. Вот, говорят авторы, появилась, сама собой, спонтанно, некая самоорганизующаяся почти всемогущая система, которая стала уберегать от напастей, подсказывать, помогать, лечить, играть роль стола справок, службы быта и службы знакомств (даже, кажется, сексуальных услуг), при этом искренне любя каждого представителя человечества, обращаясь конкретно к каждому, советуя, сочувствуя, понимая, подсказывая… Иначе говоря, герои Дяченко получили от Пандема то, что люди изначально просят от Бога.

Помощь, сочувствие, участие. Долгую, счастливую жизнь. В перспективе — даже бессмертие.

Никто больше не обижен несправедливо. Никто не обойден удачей. Никому не грозит погибнуть от нелепой случайности, стать жертвой маньяка в темном переулке…Никто никогда больше не совершит самоубийства.

Пандем сохраняет всех…

И всегда рядом с тобой, в голове твоей — собеседник, слушатель, советчик, понимающий, сочувствующий, любящий… Ты никогда больше не одинок.

А теперь представьте себе, что из этого, в конце концов, на не столь уж значительном историческом отрезке, должно выйти.

Или почитайте роман Дяченко.

В общем, получилось то, что Пандем вынужден был уйти. Он, любящий человечество, «умирающий с каждым человеком», вынужден был от любви своей отказаться — ради человечества. Потому что человечество, опекаемое любящим, всезнающим, всесильным существом превратилось в аналог младшей группы детского сада.

А мы все это в глубине души удивляемся — что ж это Бог не реагирует на наши беды? Почему позволяет страдать? Почему допускает несправедливость?

Да потому…

Разумеется, божественность Пандема недоказуема. Толерантный и человечный священник, один из тех, кто усмотрел в Пандеме как раз извечного оппонента Господа, резонно возражает:

«Разве есть что-то в этом мире, что может Пандем, — и не мог бы, пусть в далеком будущем, человек?».

Все так, рано или поздно успехи медицины, биологии, психологии, высоких технологий по идее, должны привести к тому же самому — долгой и полноценной жизни, исчезновению неизлечимых заболеваний, высвобождению творческих резервов… Ловушка состоит, однако, в том, что массовое сознание и науку воспринимает, как одну из форм религии. Во всемогущество науки верят. Достаточно почитать массив второразрядной фантастики 60-х, чтобы понять, какие неограниченные полномочия наши фантасты выдавали науке, нимало не сомневаясь в том, что она имеет на них полное право. Так, в одном из рассказов наши отдаленные потомки на основе анализа текстов «воскресили» личность Пушкина, поместив ее в «мыслящую машину», в другом — подслушали его любовные признания Воронцовой при помощи перстня, когда-то принадлежащего поэту (перстень сыграл роль молекулярного записывающего устройства). Рассказы эти писаны разными авторами, но ни один, ни другой не усомнился в абсолютной правомочности подобных действий.

Пандем, в отличие от Науки Будущего (в том виде, какой она рисовалась на страницах НФ-произведений наших шестидесятников) по крайней мере, оказался гиперэтичен. Например, не стал модифицировать сознание даже самых опасных преступников — просто сделал невозможным сам акт преступления. Не разглашал личных тайн. Не создавал необратимых ситуаций.

Просто он дал нам то, о чем мы всегда просим. Здоровье, безопасность и уверенность в завтрашнем дне.

А, дав все это, ужаснулся.

В конце романа Пандем уходит (по возможности безболезненно), предоставив человечество самому себе. Потому что в инфантильном, изнеженном обществе, где Пандем заведомо заботился обо всех, люди перестали заботиться друг о друге. Имея чуткого и внимательного постоянного собеседника, перестали друг друга слышать. Постоянно получая, разучились отдавать. Купаясь в лучах всеобъемлющей любви, перестали осознавать, что любовь надо уметь завоевать…

Чудо — говорят Марина и Сергей Дяченко — не может совершаться регулярно, иначе оно перестает быть Чудом. И Божественное молчание порой может так же свидетельствовать о Боге, как и Божественное присутствие. Потому что Бог, опекающий, водящий за руку, отводящий беду постоянно и неуклонно, это уже не Бог. Это Пандем.

Единственное, что Он может себе позволить — это спонтанное, непредсказуемое, случайное Чудо. Не заявить громко о Своем присутствии, но намекнуть. Не утверждать, но пообещать. Оставить надежду.

А Чудо, как известно, к области фантастики не принадлежит. Оно — преррогатива Священных книг.

Там, где дело доходит до Чуда, тактичный фантаст предпочитает отступить. Как, например, отступил Станислав Лем в своем «Солярисе» — самой «божественной» из всех фантастических книг ХХ века.

Там, где есть Чудо, всегда остается сомнение, некая лакуна между невозможностью и возможностью, реальностью и вымыслом. Если говорить о фантастике — остается некая недоговоренность, то, что критики называли «открытым финалом». В своих последних вещах Стругацкие, подведя читателя вплотную к ожидающим человечество грядущим чудесам, предпочитали остановиться на пороге…

В принципе, Чудо просто обязано подразумевать двоякое толкование, иначе оно слишком уж однозначно, слишком определенно заявляет о Божественном присутствии, а именно этого, как мы видим, Господь и не может себе позволить.

В нынешней фантастике один из немногих удачных примеров такого рода — религиозный казус в «Спектре» Сергея Лукьяненко. Напомню — на некоей отдаленной планете, превращенной в пантеон своих и чужих богов, местный абориген дио-дао — среднеполое (и короткоживущее) существо, отдаленно напоминающее наших сумчатых, — избрало для себя инопланетную религию геддаров, гласящую, что каждый истинно верующий и погибший за веру воскреснет в буквальном смысле, во плоти. С точки зрения самих геддаров, отправляя обряды, новообращенный чужак совершает кощунство — в храм ТайГеддара допускаются только мужчины, а абориген мало того, что не имеет определенного пола, так еще и вынашивает дитя. Так что воинственный «коренной» ревнитель веры просто вынужден совершить ответное кощунство — убить самозваного «священника» во время службы, у алтаря своего храма.

Но, уже умирая, дио-дао рождает ребенка — и тот, лишь открыв глаза, заявляет о себе, как о воплощении убитого. Землянин Мартин, наблюдающий эту сцену, и его воинственный инопланетный напарник-геддар осведомлены, что биология дио-дао допускает такой казус; в определенных, критических ситуациях, при явной смертельной угрозе детеныш может в ущерб собственной индивидуальности воплотить в себе индивидуальность родителя. Тем более, учитывая короткий жизненный цикл аборигенов, значительная часть хранимой родителем информации (в том числе и речевые навыки) все равно наследуется генетически.

Так случилось чудо или нет?

Погибший за веру действительно, как и обещала принятая им религиозная доктрина, воскрес по плоти? Или все, наблюдаемое Мартином, явилось просто следствием инопланетной биологии?

Ответа на этот вопрос, Лукьяненко, разумеется, не дает. Да его и быть не может. Чудо непредсказуемо, недоказуемо, невоспроизводимо и необъяснимо. На то оно и Чудо. Единственный способ Господа заявить о своем присутствии.

Впрочем, нет, не единственный. Есть и еще один. Самый драматичный. Самый человечный. Самое неоспоримое доказательство не только Божественного присутствия, но и Божественной любви.

Единственное, чем может Бог проявить себя (в условиях его абсолютного и полного всемогущества) — это воплотиться в смертного человека, страдающего и уязвимого. И только при этом условии, в этой ипостаси, познав всю тяжесть земной участи на собственной шкуре, попытаться научить человечество чему-то толковому (а уж сумеет ли человечество научиться, это, пардон за каламбур, как Бог даст). Еще он может совершить несколько прикладных, чисто агитационных чудес, объяснить находящимся рядом людям, что чудеса эти подвластны и им тоже (мол, погляди, что ты в принципе можешь, только постарайся хоть немного) … И, наконец, последнее — он может погибнуть; причем самой мученической, самой позорной, самой безнадежной (чтобы даже не попытаться облегчить хоть в этом свою участь) из всех возможных смертей.

Впрочем, об этом уже написана одна Книга.

Темные силы нас злобно гнетут.

Более 10 лет назад — в 1992 году — в журнале «Знамя» была опубликована вещь, оказавшая заметное влияние на отечественную фантастику.

На первый взгляд повесть Виктора Пелевина «Омон Ра» — кощунственно-пародийный соцартовский стеб. Еще бы — автор покушается на нашу гордость, успехи в освоении космоса и как злостно! В основе сюжета запуск «автоматического лунохода», причем каждая ступень ракеты-носителя (да и сам луноход) управляется вручную космонавтом-смертником. Но это еще не все — в конце концов выясняется, что весь «космический полет» просто снимается для телевидения в подземном бункере при соответствующих декорациях.

Все оказывается фикцией, кроме гибели космонавтов. Она была настоящей. Зачем же она понадобилась, такая гибель?

Принесение жертв (в том числе и человеческих) практиковалось практически во всех религиозных культах от язычества до монотеизма. И, хотя считается, что в противостоянии жестоким и кровожадным «мелким богам» Иегова победил именно как Бог, отвергающий человеческие жертвы, по внимательном прочтении Библии выясняется, что он далеко не всегда довольствовался кровью жертвенных животных. Тут можно вспомнить не только знаменитое несостоявшееся жертвоприношение Авраама, но вполне состоявшуюся гибель дочери полководца Иефеая, принесенную в жертву в честь победы над аммонитянами. Про Авраама, Исаака и ангела, остановившего занесенную руку, помнят все, про Иефеая напомню.

Полководец Иефеай, карьера которого зависела от успеха в битве с давними врагами иудеев — аммонитянами, после ряда неудачных сражений и переговоров, выходя на решающую битву, дал обет Богу — принести в жертву то существо, которое первым встретит его дома по возвращении с победой. Первой встретила удачливого полководца любимая дочь, вышедшая поздравить его. Узнав об обете, она согласилась принять смерть и добровольно пошла под нож. Бог руку отца не остановил — возможно, потому, что Исааку было назначено положить начало великому народу, дочь же Иефеая никаким особым предназначением похвастаться не могла. И вообще эта история сильно напоминает всем известный казус с Ифигенией — та, впрочем, вроде бы, была спасена из-под жертвенного ножа и перенесена в Тавриду. Впрочем, Клитемнестра, мать Ифигении, не слишком восхищалась твердокаменной честностью мужа — и расплатилась с ним за убийство дочери по высшему разряду.

Иначе говоря, любая сакральная сила требует жертвы, или, если перевернуть это утверждение, любая сила, в честь которой свершаются жертвоприношения, становится сакральной. Бессмысленные с прагматической точки зрения жертвы героев «Омона Ра» на самом деле несли в себе глубокий мистический смысл. При их посредстве одряхлевшая Власть делалась уже не беспомощно-бездарной, а всесильной, алогичной и непредсказуемой. Иными словами, божественной.

Таким образом, в своей повести Пелевин обозначил две темы, впоследствии подхваченные многими заметными фантастами — сакрализации тоталитарных режимов (к этой теме мы обратимся позже) и обращения к тем или иным формам человеческих жертвоприношений.

Нынешняя популярность этого, казалось бы, странного для фантастики, сюжета объясняется не только обращением к соцарту и абсурду; но еще и возвратом к донаучному, магическому мышлению, столь типичному и для тоталитарного сознания, и для постсоветского общества последнего десятилетия. Однако, здесь надо отметить еще вот что — единожды свершенная великая жертва христианства делает недопустимым в дальнейшем любую практику жертвоприношений. А значит, прерогатива питаться жертвенным туком остается лишь у извечного антагониста Господа. Любое жертвоприношение в современном мире (или в современной трактовке, поскольку все мы, даже атеисты — люди христианской культуры) — это приношение Темным силам, под какими бы личинами они не выступали. У нынешних фантастов (как и у их предшественников—богословов) зло вообще имеет склонность рядиться в ложные личины и прикрываться ложной идеологией, выдавая себя если не за добро, то за суровую необходимость.

Так, в «Пожирателях крови» Ольги Елисеевой («Сакральная фантастика- 2000») темные силы, притворяясь богами, установили в Атлантиде кровавые культы, «питаясь» энергией страданий и жертвенной кровью, и, в конце концов, вызвали смуту и гибель народа атлантов (не без Божественного вмешательства). Уцелела лишь колония атлантов в Южной и Центральной Америке — вот откуда кровавые ритуалы местных племен, столь неприятно поразившие христиан-завоевателей. В романе Виктора (не Владимира!) Васильева «Кладезь бездны» (Махаон, 2002) кровавые смуты в слегка альтернативной, но узнаваемой средневековой Европе провоцирует инопланетная цивилизация, черпающая «Энергию» из социальных катаклизмов и человеческих страданий. При этом бедная героиня, чье единственное назначение — вызвать кровавую смуту, уверена, что с ней беседуют святые.

В «Корпусе» Виталия Каплана (АиФ-Принт, 2001) темные силы перемещают современных нам подростков в некий пространственно-временной карман, где при помощи последовательной системы муштры, наказаний и поощрений провоцируют в детских микрогруппах доносительство, жестокость, слепое повиновение, попрание чужого достоинства ради «высших интересов» и т. д. А делается все это якобы для того, чтобы воспитать избранные отряды спасителей человечества от грядущей катастрофы, смысл которой человеческий разум пока постигнуть не может.

Пожалуй, высшее свое выражение идея сакрального жертвоприношения получает в недавно вышедшей повести Александра Сивинских «Открытие Индии» (петербургский журнал фантастики, а вернее, странной прозы "Полдень, ХХI" № 3 за 2002 год). Там кровавая жертва — уже необходимый компонент, позволяющий избранным проникнуть в некую запредельную «Индию духа». Эта повесть, отсылающая читателя к доблестным временам сталинских соколов и героев-полярников, по сути своей пафосна и романтична, несмотря на явную перекличку с ехидным «Омоном Ра».

Что ожидает героев, по трупам своих соратников проложивших себе дорогу в сакральную Индию, в общем-то непонятно, равно как и непонятно, существует ли сама Индия, или это, как Луна в «Омоне Ра» Пелевина — ложная, мнимая цель, призванная скрывать собой какую-то другую, истинную и страшную.

И вот еще один, как мне кажется, достаточно важный момент… Все упомянутые фантасты, хотя и принадлежат к новой генерации, но все-таки росли и учились в советских школах, где тема избранности и жертвенности в качестве инструмента пропаганды использовалась более, чем активно (в том числе и в рамках курса литературы). Вспомним страшноватенькие, но такие узнаваемые приемы пропаганды, при помощи которых обрабатывали космонавтов-смертников зловещие особисты Пелевина. Под увеличительным стеклом соцарта эти приемы смотрятся абсурдно и пародийно, но каждый житель бывшего СССР в той или иной степени испытал действие подобных приемов на себе — кого из нас на примерах реального, но опошленного навязчивой пропагандой героизма, не призывали выдерживать пытки врагов и класть свой живот на алтарь Отечества? Причем, обработка происходила в том возрасте, когда подобные призывы воспринимаются некритично, да еще накладываются на романтические порывы, вообще свойственные юности. И все же, эта обработка давала свой эффект — тем самым, жизни каждого гражданина сообщался некий высший смысл, утратив который, многие стали чувствовать себя неуютно. Тут и пришла на помощь Темная Сила.

Пристальный интерес Мрака к нашей скромной особе сообщает нашим исконным домашним подлостям и пошлостям романтический ореол. Как же, нами лично вон кто интересуется! Не этому ли, кстати, эффекту во многом обязан своей популярностью знаменитый булгаковский роман — сам дьявол снизошел, чтобы наказать хапугу-управдома, халтурщика-конферансье, мелкого чиновника… Что же получается — эти людишки, проходные персонажи, мелочь, чем-то сомасштабны Князю тьмы!

Кстати, хватает у нас и таких романов, где роль таких темных сил исполняет глобалистский запад: навскидку назову самые нашумевшие: «Рапсодию гнева» Дмитрия Янковского (Центрполиграф, 2000) и «На чужом пиру» Вячеслава Рыбакова (АСТ-Terra fantastica, 2000). Что, соответственно, автоматически поднимает и Америку и Россию на иной — высокий мистический уровень. Тем более, что враги и здесь склонны действовать тайно и логики в их поступках на первый взгляд никакой (вернее, она есть, но чисто мифологическая); «юсовцы» Янковского тайком зомбируют граждан, а затем, пользуясь их беспомощностью, скупают жилплощадь, а штатники Рыбакова травят российских философов ядовитыми конфетками, вызывая размягчение умов…

Теоретически (поскольку каждое действие вызывает противодействие), должны появиться тексты, где Высшие Силы, питаясь нашими благими порывами и высокими душевными качествами, начнут культивировать в душах несчастных запутавшихся землян ростки добра. Но давно известно, что добро в литературных произведениях выглядит гораздо бледнее и менее убедительно, чем зло. А любая утопическая концепция при ближайшем рассмотрении превращается в свою противоположность.

От материи — к духу. (Эволюция человечества в произведениях фантастов).

1. Немного биологии.

Биологическая эволюция (т. е. последовательные, необратимые превращения одних живых форм в другие) далеко не всегда означает восхождение, скачок вверх («вертикальный прогресс»). На деле повышение общего уровня организации биологической материи (по научному выражаясь, ароморфоз), наблюдается не так уж часто. Более распространена так называемая дивергенция, когда организмы занимают различные экологические ниши путем приобретения частных приспособлений. Все же «скачки вверх» случаются. Именно им мы обязаны появлению последовательно позвоночных, рыб, птиц, амфибий, рептилий, млекопитающих и, наконец, собственно, человека. Переход на каждый следующий уровень сообщает живому все большую и большую автономность, с тем, чтобы в конце концов не просто не зависеть от окружающей среды, но изменять ее под собственные нужды, активно приспосабливать к себе.

Надо полагать, любая линия развития, в конце концов, приводит именно к этому результату — венцом эволюции беспозвоночных являются перепончатокрылые (муравьи и пчелы), биологически наиболее молодые группы, умеющие создавать себе автономную среду обитания. Но нас-то из чисто эгоистических соображений интересует именно человек…

2. Немного антропологии.

Считается, что эволюция человека закончилась, как раз, когда он перестал зависеть от окружающей среды, тем самым выведя себя из-под давления естественного отбора. На деле это не так — существует еще и внутривидовой отбор, когда те или иные группы генов по ряду причин получают преимущество перед остальными; вспышки глобальных эпидемий также приводят к «выбраковке» наиболее подверженных инфекциям особей и наработке генетической устойчивости (напомним, что одним изменениям обычно сопутствуют и другие, прямо не связанные), а вирусы еще и склонны переносить генетический материал от одного носителя к другому, «встраивая» его в геном, что порою приводит к совершенно неожиданным результатам. Но если эволюция продолжается, то какова ее направленность?

От австралопитеков до кроманьонцев, которыми, в сущности, мы (антропологически) и являемся, эволюция человека шла к тому, чтобы все полнее овладеть окружающей средой (часто, извиняюсь за каламбур, в извращенной форме), и не только посредством грубой физической силы, но и при помощи разума (новые источники энергии, не свойственные природе механические формы, например, колесо). Причем относительный вклад «чистого разума» постоянно растет. А если в дальнейшем эволюция человека будет идти в сторону управления окружающей средой исключительно при помощи разума — без посредства грубой силы? Поскольку биологически человек как вид еще не вышел из пеленок, проследить в «режиме реального времени» такую эволюцию нам, увы, не удастся. А было бы интересно…

3. Немного фантастики.

Ровно полвека назад, в 1953 году, появился этапный для фантастики роман Артура Кларка «Конец детства» (1953). Напомню вкратце его содержание.

На вполне современную Землю прилетают некие могущественные существа — Оверлорды (неудачно названные Сверхправителями в прекрасном в остальном переводе Норы Галь). Они объявляют, что цель их прилета — улучшить условия жизни на земле, ликвидировать голод, локальные войны, дать человечеству новые возможности развития. Сами Оверлорды мгновенно осваивают основные земные языки, легко оперируют сложными математическими понятиями, владеют поразительными технологиями и, судя по всему, по сравнению с человеком практически бессмертны, во всяким случае живут даже не сотни, а тысячи лет… Единственное, что несколько настораживает землян; Оверлорды действительно принесли им мир и процветание, но этих загадочных пришельцев никто не видел. Они не выходят из своих огромных кораблей, зависших над землей, сообщаясь с людьми исключительно при помощи аппаратуры. Однако, поскольку напряжение и любопытство, вызванные их невидимостью, все увеличивается, они дают обещание — через несколько десятков лет в назначенный день и час показаться людям.

Когда пришельцы выходят из своих кораблей толпы народу видят… дьяволов во плоти — с рожками, кожистыми крыльями и чешуйчатыми хвостами. Тем не менее, поскольку человечество уже не находится во власти религиозных предрассудков, новое поколение людей принимает облик пришельцев без всякого священного ужаса. Теперь Оверлорды свободно общаются с людьми, снабжают их все новыми технологическими достижениями, поощряют развитие науки и искусства. На земле наступает золотой век. Однако длится он недолго. Все чаще на земле рождаются дети с паранормальными способностями, это явление распространяется как эпидемия, и тогда Оверлорды объявляют об истинной цели своего прибытия на Землю. Они должны помочь последнему поколению человечества совершить переход в некое новое состояние — объединиться со Сверхразумом. Люди как таковые их вообще не интересуют, они — отходы эволюции. Сверхразум, в который влились самые разные цивилизации, и поручил Оверлордам эту миссию — уже не в первый раз. Так, задним числом, объясняется и пугающий демонический облик Оверлордов — они, сами того не желая, явились вестниками конца человечества и отбросили свою пугающую тень в прошлое из будущего.

4. Немного философии.

Роман Кларка вышел раньше основополагающей работы Тейяра де Шардена «Феномен человека», в которой излагается концепция, гласящая, что «эволюция — это кривая, в которой должны сомкнуться все линии, свет, озаряющий все факты». Католик и палеонтолог, Тейяр де Шарден выдвинул положение, согласно которому эволюция по существу телеологична: ее конечная притягательная сила — вершина прогресса — «точка Омега» (символическое обозначение Христа). Появление человека — не завершение эволюции, а лишь одна из ступеней к восхождению, призванному завершиться «концом света» — слиянием разумов и объединением их с Божественной сущностью.

Кларк, повторим, опубликовал свой роман раньше, чем вышел «Феномен человека», но у Тейяра де Шардена был свой источник вдохновения. По его собственному признанию «Феномен человека» написан под впечатлением от читанных В.И. Вернадским в Сорбонне в 1922–1923 гг. лекций по геохимии, где тот излагал основы своего учения о биосфере и ноосфере, как конечном этапе развития биосферы.

Неизвестно, читал ли радиотехник Кларк конспекты этих лекций — возможно, идеи просто приходят в умные головы одновременно. Тем не менее, в свете такого подхода становится ясна мистическая сущность Оверлордов. Обремененные неким давним проклятьем, сами не способные воссоединиться в «точке Омега», они, тем не менее, вынуждены подчиняться воле Высшей Силы, являясь ее инструментом.

5. Немного эмпирики.

Но возможен ли такой радикальный скачок в действительности? Или эволюция, как нас убеждали учебники, идет путем перебора случайных отклонений, — и уж, во всяком случае, не захватывает полностью весь биологический вид? Наш современник, бельгийский физик русского происхождения Илья Пригожин, показал, что при определенных условиях система, долженствующая вроде бы, реагировать на возмущение хаотично, реагирует (благодаря неведомым нам механизмам), как целостный организм — причем, при этом возможен переход на новый, более высокий уровень организации. Такой феномен отмечен даже для химических растворов, а уж что говорить о такой сложной системе, как живая материя…

5. Еще немного фантастики.

Впрочем, идея такого — спонтанного и полного перехода всего человечества в сферу «чистого разума» далеко не единственная модель «вертикальной эволюции». Во всяком случае, у фантастов. У Стругацких в знаменитом цикле о Максиме Каммерере появляется термин «людены» — самоназвание группы людей, совершивших эволюционный скачок (при том, что все остальное человечество «не тронулось с места»). «Люденом» может стать далеко не всякий — для этого надо растормозить определенные качества, генетически присущие лишь немногим. При этом Стругацкие дают понять, что людены тоже вливаются в некое космическое сообщество разумов — примыкают к загадочным «Странникам», чьи следы человечество уже давно находит в отдаленных мирах. Это, если так можно выразиться, локальный прорыв (куда и как эволюционирует остальное человечество, и эволюционирует ли оно вообще, неизвестно). А бывает и прорыв совсем «точечный», как, например, в последнем романе Сергея Лукьяненко, где «эволюционирует» лишь один-единственный человек, главный герой романа Мартин — посредством инопланетного артефакта, который специально для этой цели оставила некая высшая цивилизация. Иными словами тот же «конец детства», только в неизмеримо более скромном масштабе.

6. Немного парапсихологии.

Если вновь обратиться к «точке Омега» де Шардена, эти превращения можно рассматривать не только как биологические, но и как мистические. Не удивительно, что ключевому моменту предшествуют странные и непонятные явления — собственно, благодаря им у Стругацких «особист» Каммерер, опираясь на пресловутый «меморандум Бромберга» и вычисляет, что на Земле действует некая Новая Сила. Появление люденов сопровождают массовые самоубийства китов, непонятные случаи потери памяти у людей, причастных к тайне и даже, кажется, нарушение самой структуры пространства-времени… Оверлорды Кларка тоже понимают, что «час настал» по участившимся проявлениям телепатии и ясновидения, которые они, заранее зная, чего следует ожидать, специально отслеживают. Так что, если вдруг у вас или у ваших близких внезапно проявляются некие новые способности, будьте настороже! Овладение «тонкими материями» есть один из признаков перехода на новый уровень…

7. И зачем оно надо?

Эволюция нас не спрашивает. И что будет с человечеством «на самом деле» сказать трудно. Но ни один вид не сохраняется вечно. Они либо изменяются, либо вымирают. За одним-единственным известным исключением.

Небольшой (с пятикопеечную монету) рачок щитень, которого весной можно найти в наших лужах (внешне он похож не столько на рака, сколько на маленького мечехвоста), существует в своем нынешнем виде уже 200 млн. лет. Давным-давно вымерли трилобиты, современником которых он был, появились и вымерли динозавры, мамонты, шерстистые носороги, прошло несколько оледенений, смен магнитных полюсов, появился человек… А щитень все живет, все роется в теплом весеннем иле.

Но вряд ли такая участь привлечет человечество.

А с фантастами все ясно — хорошую идею грех оставлять без внимания. Тем не менее, хочу отметить одну очень важную подробность — что все-таки случается с человечеством, перешедшим в иное, почти Божественное состояние, остается за кадром. Действительно, это, что называется, не нашего ума дело — совершившие скачок перестают быть людьми, а значит, уходят за пределы нашего понимания. А фантасты, при всей их проницательности, все-таки люди. Зато известно, что происходит с оставшимися — для них это настоящая трагедия. Последнее поколение «настоящих людей» у Кларка предпочитает так или иначе покончить жизнь самоубийством — ведь их собственная жизнь потеряла смысл; цели, к которым устремились их дети, для них недостижимы. Человечество в повести Стругацких все-таки уцелело — ушедших несравнимо меньше, чем оставшихся. Но страдают от разрыва и те и другие. У Лукьяненко вообще ситуация парадоксальна до комизма — всемогущество оказывается не по плечу частному сыщику Мартину; он предпочитает быстренько подлатать мироздание, воскресить любимую девушку, сделать два-три добрых дела и вернуться к обычному, человеческому существованию. Лично у меня возникает сильное подозрение, что в реальности (если здесь можно говорить о реальности) такое вряд ли возможно. Полагаю, психика любого разумного существа после обретения всемогущества и всезнания настолько изменилась бы, что все проблемы, связанные с его человеческим существованием, перестали бы его затрагивать (как это, кстати, произошло у Кларка и у Стругацких). В сущности, и растворение в сверхразуме, и превращение в единичного Бога означают одно — полную потерю себя, отказ от индивидуальности… Но на собственном опыте это нам проверить вряд ли удастся.

Рождение бога.

В фантастике всегда существовала некая сумеречная зона, где «твердая» НФ граничила с фэнтези и обе — с теологией. Это — фантастика религиозная.

В 1990 году вышел даже сборник зарубежной религиозной фантастики — «Другое небо». Зарубежной — потому что нашей тогда еще не было. И выпущен он был Издательством политической литературы — судя по аннотации, предполагалось, что сборник представляет не столько религиозную, сколько антирелигиозную фантастику. Впрочем, предполагалось чисто формально — недаром сборник предварялся внимательным и по сю пору не устаревшим аналитическим обзором Вл. Гакова…

Назывался этот обзор «Мудрая ересь фантастики».

Фантастика — литература светская. И все, сочиненное фантастами, так или иначе будет отходить от религиозных догм. Потому что литература, целиком и полностью укладывающаяся в рамки религиозных догм это и есть собственно религиозная литература, и, какие бы чудеса не свершались на ее страницах, к фантастике она никакого отношения не имеет.

Другое дело, что пройти мимо божественного фантасты не могли никак — уж очень значима тема. История человечества всегда сопровождалась другой, непроверяемой и недоказуемой, но очень влиятельной историей. Историей Богов.

Любую ситуацию можно рассматривать как реальную, если реальны ее последствия.

Оставим споры о реальности божественного теологам. Его присутствие ощутимо, поскольку оно оказывает грандиозное влияние и на судьбу каждого отдельного человека, и на ход самой истории.

Даже советское безбожие так или иначе имело отношение к божественному — как можно бороться с тем, чего нет? Темно-фиолетовых в крапинку кровожадных спурсиков-людоедов, например, не существует — и с ними никто не борется.

С проблемой божественного фантастам пришлось разбираться, что называется «один на один» — вне догм и религий. Далеко не все они были атеистами, но даже глубоко и искренне верующий литератор, пишущий фантастику, так или иначе отступает от канонов. Иначе, повторюсь, это уже не фантастика. И боги, возникавшие на ее страницах, были и похожи, и не похожи на «реальных» богов.

Как рождаются «настоящие» боги можно узнать из любого мало-мальски приличного мифологического словаря. И вывести определенные закономерности их рождения и умирания. И хотя боги, сходящие со страниц фантастики, порождены индивидуальной игрой воображения, все же могут быть подвергнуты некоей классификации. Фантасты все же люди и движут ими некие общие представления:

Итак, Бог рождается:

А) из Машины.

Выражение «Бог из Машины», означавшее в античном театре неожиданное явление спущенного сверху на веревочках божества, «выправляющего» сюжетные неувязки, здесь означает буквально — явление Бога в результате развития техники. В середине ХХ века мыслящие машины, как тогда называли компьютеры, казались чем-то непостижимым, мистическим. И порождали богов. Или сами становились богами.

В рассказе Айзека Азимова «Последний вопрос» (1957) супрекомпьютер, сконструированный для того, чтобы избежать тепловой смерти Вселенной, находит единственный верный ответ: «Да будет свет!». В рассказе Фредерика Брауна «Ответ» (1954) компьютер, сконструированный специально для того, чтобы ответить на вопрос «Есть ли Бог» отвечает — «Да. ТЕПЕРЬ Бог есть!». И испепеляет своего создателя молнией, пущенной с небес.

В «Формуле Лимфатера» (1961) Станислава Лема конструктор, создав универсальную «мыслящую машину» — всезнающее и всемогущее существо, ни живое, ни мертвое, но думающее и чувствующее, своими руками уничтожает его, чтобы дать человечеству еще один шанс — повзрослеть без «посторонней» помощи. Но один раз открытое обязательно будет открыто еще раз — где гарантия, что Бога сейчас не собирает другой конструктор, в другой, пока никому не ведомой лаборатории?

Два первых рассказа — всего лишь анекдоты на пару страниц, «Формула Лимфатера» — уже серьезная и трагическая повесть, но вопрос о компьютерной божественности с тех пор так и не затихал — правда, рассматривался он уже под несколько другим углом: всесильный компьютер получал абсолютную власть над людьми, создавая им виртуальную среду обитания — иными словами анекдот о компьютере-Саваофе эволюционировал в конце концов в компьютерный киберпанк, получив свое абсолютное воплощение в «Матрице». Если же обратиться к отечественным версиям, то, пожалуй, одной из первых ласточек стала повесть Андрея Лазарчука «Все хорошо» в первом «Времени учеников» (1996) — там власть над ойкуменой все-таки захватила Массачусетская счетная машина. И устроила человечеству сомнительный рай, виртуальный полдень ХХI века. Человечество у Лазарчука, надо сказать, все-таки восстало против «компьютерного бога» — и не только у Лазарчука. Абсолютная власть машин над людьми фантастам претит — вот они и стараются разделаться с ней руками своих героев.

Б) Бог рождается из человека — не от человека: это уже следующий казус, но именно «вылупляется», «развивается» из обычного человека, который в силу какого-то фактора приобретает всемогущество.

Иногда этим фактором становятся последние научные достижения (рассказ «Косильщик лужаек» Стивена Кинга, 1975), иногда — вмешательство инопланетян («Спектр» Сергея Лукьяненко, 2002). Иногда божественность достигается путем оккультных практик («Богадельня» Генри Лайона Олди, 2001). Чаще всего для такого скачка требуется посредник, одушевленный или неодушевленный, некий артефакт, изобретение, медиум — для люденов это некие механизмы, растормозившие их скрытую потенцию в «Институте чудаков», для земных детей — оверлорды-сверхправители, для девочки-Бога в романе «Богадельня» — отец-теософ. Мартин из «Спектра» Лукьянеко получает божественность при использовании инопланетного артефакта, придурковатый косильщик лужаек — от ученого, работающего «на оборонку». Иногда божественность оказывается просто побочным действием некоего устройства (как в рассказе Рея Брэдбери «Куколка»).

В) Большинство моделей, где Бог рождается от человека — это просто воспроизведение Евангельского сюжета: почти буквально, но на современный лад. Например, знаменитый роман Роберта Хайнлайна «Чужак в чужой земле» (1961), где рожденный от земных людей и воспитанный марсианами Майкл Валентин Смит повторяет (в довольно еретической версии) путь Христа вплоть до мученической смерти и обретенного бессмертия. Можно вспомнить и менее известный, более поздний роман Джеймса Морроу «Единственная дочь от рождения» (1990), где рожденная от неизвестного донора (а, в сущности, от Святого Духа) единокровная сестра Христа печатает свои пророчества в колонке гороскопов.

Отступает от этой схемы роман Филиппа Фармера «Ночь света» (1957), в котором боги рождаются от союза очень хороших или очень плохих людей раз в семь лет, когда солнце испускает особое излучение.

Г) Рождение Бога возможно саморазвитием, естественной эволюцией живой материи.

В некупированной версии «Соляриса» Станислава Лема (1961) есть фрагмент, по понятным причинам выпускавшийся советской цензурой:

«— …скажи мне… ты… веришь в бога?

Снаут проницательно посмотрел на меня.

— Что? Кто сейчас верит…

В его глазах светилось беспокойство.

— Это все не так просто… Я не разбираюсь в религиях… Ты случайно не знаешь, существовала ли когда-нибудь вера в бога слабого, в бога-неудачника?… Это бог, ограниченный в своем всевидении, всесилии, он ошибается в предсказаниях будущих своих начинаний, ход которых зависит от обстоятельств и может устрашить. Это бог… калека, который всегда жаждет большего, чем может, и не сразу понимает это. Бог, который изобрел часы, а не время, что они отсчитывают, а они переросли эти цели и изменили им. Он создал бесконечность, которая должна была показать его всемогущество, а стала причиной его полного поражения…

— …Ах, — сказал Снаут, — как это я сразу…

Он показал рукой на Океан».

Герои Лема имеют в виду загадочный и грозный Океан — живую «мыслящую машину», но никем не сконструированную, а возникшую самостоятельно, путем естественной эволюции из первичной протоплазмы. Первоначально целью такой эволюции была естественная потребность выжить — чтобы скомпенсировать неустойчивую орбиту своей планеты Океан научился изменять основные характеристики пространства-времени. Впоследствии, как это часто бывает в эволюционном процессе, эти качества оказались избыточными — Океан научился осознавать окружающий мир, а столкнувшись с новой для него формой жизни — земными исследователями, начал эту новую форму жизни изучать, причем неограниченными в средствах и достаточно жестокими методами. Неудивительно, что герой Лема в финале повести ожидает от карающего и дарящего Океана «жестоких чудес». Кстати, этот мотив Бога-отца очень четко просматривается в конгениальном повести (хотя и прямо противоположном по комплексу идей) одноименном фильме Андрея Тарковского.

Бог «на выходе» образуется посредством развития духовной материи. О «Пандеме» Марины и Сергея Дяченко я уже говорила в одной из статей этой рубрики, так что особо повторяться не буду. Добавлю только, что в этих пределах лежит и тема другой предыдущей статьи этой же рубрики — о «вертикальной эволюции», переходе мыслящей материи в закрытый для бренной плоти мир тонких энергий и неограниченных возможностей.

Бог может спонтанно возникнуть и в компьютерных сетях — как возник неведомый и всесильный разум в повести Роджера Желязны и Фреда Саберхагена «Витки» (1982).

Все эти фантастические боги имеют одну общую особенность — они являются не причиной, а следствием развития материального мира, его венцом, или, по Тейяру де Шардену «точкой Омега».

Д) И, наконец, в исторической фэнтези боги возникают так, как они возникают «на самом деле» — спонтанно, на переломе эпох, что сопровождается смертью или истощением старых Богов (Мэрион Брэдли «Туманы Авалона», 1983; Ольга Елисеева, «Золотая колыбель», 2002–2003). И там и там появление нового, Единого Бога, сменяющего старых богов, сопровождается концептуальным переворотом, сменой существующей парадигмы, всего жизнеустройства, переменой циклического «внеисторического» времени на линейное историческое. Часто при этом старые боги, отодвигаясь на второй план, становятся нечистой силой, демонами…

Боги существуют, пока в них верят — жертвы поддерживают их существование, поклонение, страх и восторг их питают, забвение убивает их. Пример — «Книги мечей» Фреда Саберхагена (1983–1984), «Герой должен быть один» Генри Лайона Олди (1996), или, в более парадоксальном, сатирическом ключе — роман Терри Праттчета «Мелкие боги» (1992) из цикла о Плоском мире. Но возможна, о чем я уже говорила в предыдущей статье (вы заметили, мы уже начинаем ходить по кругу; не означает ли это, что, казалось бы, неисчерпаемая тема почти исчерпана — пока не откроется с какой-то новой, неожиданной стороны?) и обратная ситуация. Богом соответственно может стать то, чему приносят жертвы, то, что вызывает страх или поклонение. Случалось, люди попадали в ГУЛАГ за слова «когда-нибудь, в далеком будущем, после смерти товарища Сталина» — мифологическое сознание вполне допускало, что если не упоминать о смерти вождя, предположить, что он бессмертен, он, вполне возможно, действительно станет бессмертным. Не этим ли объяснялся тот упадок, который пережила в 30-40-е годы ХХ века отечественная фантастика — фантасты не решались описывать даже очень отдаленное будущее, в котором по вполне понятной, материальной причине не будет любимого вождя и учителя.

Как ни странно, иногда эта установка, по слухам, себя оправдывала; рассказывают, например, что в крохотной деревушке в горах Тибета, где жители никогда не видели европейца, побывал миссионер. Уходя, он, по неосторожности, позволил ветру сорвать с его головы шляпу. Туземцы здесь не знали таких головных уборов — вероятно, носили головные платки. Шляпа, лежавшая на тропинке, вызывала у них не столько любопытство, сколько страх — они предпочитали обходить ее стороной. Слухи множились, загадочный предмет страшил все больше, крюк, по которому обходили шляпу, становился все шире. Неизвестно, на кого первого шляпа действительно бросилась, но так или иначе, она стала гоняться за всеми, проходившими мимо, а под конец даже кусаться. Неизвестно, до чего бы дошло дело — возможно, чтобы умилостивить шляпу, ей стали бы приносить человеческие жертвы, если бы старейшины не послали делегацию в долину, к миссионеру (в обход страшной шляпы, естественно), и начали умолять его «забрать это чудовище». Миссионер вернулся, поднял смирно лежащую шляпу, надел ее на голову и ушел. В отличие от туземцев, он в шляпу не верил.

Разумеется, это только притча.

Впрочем, в Тибете чего только не случается.

Стрела и круг. или два рода времени в фантастических эпосах.

Поклонники «Властелина колец», возможно, и не задумываются над тем, что основной конфликт эпопеи состоит вовсе не в борьбе против тирании Саурона. И даже не в борьбе Светлых Сил Средиземья против любой тирании вообще. Основная интрига романа — конфликт между временем мифологическим и историческим (линейным).

Интересующихся подробностями отсылаю к фундаментальным работам Мирчи Элиаде или статьям Сергея Переслегина. Но, если очень кратко, то линейное (историческое) время подразумевает необратимые изменения и поступательное развитие общества. Мифологическое (циклическое) время ограничивается движением по кругу — для времени такого рода события не просто повторяются в некоторой последовательности, они как бы накладываются друг на друга, сливаясь в одно нерасчленимое «здесь и сейчас».

В историческом времени, напротив, наличествует четкое разделение настоящего, прошлого и будущего. Прогресс — технологический, культурный, социальный — тоже достояние времени исторического (кстати, можно долго спорить, что такое социальный прогресс, но я бы определила его, как все возрастающая на каждом последующем отрезке истории ценность и значимость каждой отдельной личности).

Историки культуры связывают понятие мифологического времени с земледельческими цивилизациями с их культом умирающего и воскресающего бога и его земного «заместителя» — временного царя, по истечении определенного периода приносимого в жертву силам плодородия. Этот период может быть совсем коротким — полная смена сезонов года; может быть и длиннее (семь лет, например, поскольку семь тоже число мистическое). Тем не менее, подразумевается, что совершающийся при этом обряд не просто отражение чудесных превращений, происходящих «наверху», а до некоторой степени и есть эти чудесные превращения. То есть, нарушение привычного хода обряда может привести к нарушению естественного хода природных явлений, к катастрофе глобальных масштабов. Так, например, в «Тезее» Марии Рено землетрясение, погубившее критское царство непосредственно связано с кощунством претендента на престол — Астериона, ради высоких ставок «подтасовавшего» бычьи пляски и опоившего священного быка.

* * *

Магия принадлежит мифологическому времени — поскольку здесь события не подчиняются причинно-следственной связи, а группируются по принципу подобия. Неудивительно, что общее количество магии в таком мире, где в принципе ничего не прибавляется и не убавляется, остается постоянным — магию, в отличие от науки, нельзя ни прирастить, ни развить. Неудивительно также, что в этом мире существуют сбывающиеся пророчества — будущее здесь известно точно в той же степени, как и прошлое, вернее, между ними нет особой разницы.

«Наша» магия так и осталась в том, нерасчлененном, времени, в «давным-давно» и «жили-были». Гораздо драматичней выглядит ситуация при которой оба времени сталкиваются, высекая искры сюжета.

Эльфы Толкиена, например, безусловно, магические существа — недаром они выпадают из истории Средиземья, как только иссякает сила предметов, поддерживающих «магическое поле» (иначе говоря — подкармливающих мифологическое время). Способность эльфов к ясновидению тоже оттуда, из «замкнутого», «закольцованного» времени. Недаром сам Толкиен очень определенно говорит о «мгновениях, вечно длящихся в неизменности Лориена»).

Но по Толкиену ведь в мифологическом времени существуют не только эльфы. Саурон, темный властелин, тоже обитает в мифологическом времени, мало того, стремится загнать туда все Средиземье. Ведь основа его власти — магия, а магия способна существовать только в мифологическом времени. С разрушением магии Средиземье неизбежно встанет на путь исторического прогресса. Саурону в таком времени места не будет, но и эльфам тоже. Они, впрочем, как силы, скорее, положительные, предпочитают просто покинуть Средиземье.

Историческое время представляют народы Запада (принадлежащие к разным социальным формациям), из которых самые «продвинутые», как ни странно, хоббиты. Неудивительно, что у Толкиена именно они служат одновременно двигателем сюжета и залогом исторического пути развития, который в конце концов выберет Средиземье. В Шире уже есть полиция, губернатор, выборные должности и даже музей… Путешествие на Восток для хоббитов — еще и путешествие в прошлое, поскольку они, последовательно сталкиваясь с все более и более древними историческими формами, в конце концов, попадают в сказку, вернее, в миф — сначала к эльфам, а потом — к Саурону.

Саурон и эльфы — две стороны мифологического времени — светлая и темная. Светлая связана с нашими надеждами на «добрую» магию, мечтой о золотом веке и жизни в гармонии с природой. Потенциальное бессмертие эльфов тоже является прерогативой светлой стороны мифа — где нет хода времени, там, в принципе, нет и смерти. Саурон — темная сторона мифа, торжество смерти в мире, где нет жизни (обратная сторона бессмертия).

В нашей — «настоящей, земной» истории обе стороны мифологического времени были спаяны так прочно, что отличить «хорошее» от «плохого» не представлялось возможным — весьма вероятно, что таких понятий на определенном отрезке истории человечества не было и вовсе. Вероятно, их заменяли понятия «подобающее» и «неподобающее» («должное» и «недолжное»), т. е. традиция заменяла этику.

* * *

Разумеется, существование в историческом времени отнюдь не является залогом благоденствия человечества. Толкиеновский Саруман, чтобы отомстить хоббитам — убийцам мифа, наглядно продемонстрировал им возможности исторического прогресса…

Ведь что он, в сущности, сделал — форсировал ход событий, устроив в Шире промышленную революцию, экологическую катастрофу и фашистскую диктатуру!

Тем не менее, вся интрига фэнтези, начиная с «Дочери короля Эльфландии» лорда Дансени, где «безвременье Эльфландии» как волна, накатывает на пределы «ведомых нам полей», закручивается вокруг столкновения мифологического и исторического времени, заканчиваясь победой времени исторического. В принципе это понятно — победи время мифологическое, рассказывать было бы, в общем, не о чем. Сюжет либо шел бы по кругу, либо распался на бессвязные элементы (как и само существование). Кстати, если искать примеры описания мифа внутри мифа, то именно такое, циклическое время без прорыва во время историческое попытался воспроизвести в своих сагах об Элрике и Коруме Серебряной Руке Майкл Муркок. События там предопределены изначально и герой, даже сопротивляясь им, раз за разом, в самых разных своих воплощениях, приводит свою судьбу все к тому же неизбежному финалу, а далекое прошлое оборачивается столь же отдаленным будущим.

В контексте же конфликта времен мы наблюдаем не только противостояние исторического времени мифологическому — мы наблюдаем еще и противостояние Героя и Врага. Враг — это то, кто «сталкивает» мир в мифологическое время, герой — тот, кто этому противится (всегда успешно, но всегда — с огромными потерями). Например, в говардовском «Сердце Аримана» воскрешенная мумия жреца Ксальтотуна, обретя могущество, пытается восстановить «поверх» существующей реальности зловещее магическое государство Ахерон. Противостоит же Ксальтотуну абсолютно нечувствительный к магии Конан-варвар, на тот момент — король Аквилонии. В повести Урсулы Ле Гуин «На последнем берегу», входящем в цикл о Магах Земноморья, в такое магическое безвременье сталкивает окружающую действительность Хоб-Паук, маг, получивший возможность воскрешать мертвых, и тем самым зацикливший время, впустивший «не жизнь» в реальный мир. Соответственно и реальный мир лишается присущих ему преимуществ — из него уходит радость, творчество, искусство, умение ценить жизнь.

Противостоит зловещему Хобу-пауку, умеющему возвращаться и возвращать с «той стороны», опять же Единый король — Ясень-Лебаннен, появившийся как раз в тот момент, когда в нем возникает нужда. А если мы еще вспомним Арагорна — короля, чья миссия заключается именно в том, чтобы противостоять «обрушению» Средиземья в безвременье, то получим некоего универсального героя — этакого «короля былого и грядущего», вечного Артура.

Кстати, Артур, будучи трагическим прототипом всех этих персонажей, гибнет от одной только попытки своих недругов вернуть Камелот в доисторическое, мифологическое время. Ведь именно так можно рассматривать намерение Мордреда — его сына и наследника — жениться на Гвиневере, ныне здравствующей царице, наместнице «богини-матери». То есть, стать «временным царем», замкнув цикл умирающего и воскресающего бога. По Мэллори эта попытка, даже не состоявшаяся, приводит к падению Камелота и воцарению Темных Веков. В позднейшей интерпретации Мэрион Брэдли («Туманы Аваллона») конфликт между историческим и мифологическим временем приводит к тому, что Камелот просто погружается в миф, «уходит» из реальной действительности.

* * *

К этой схеме так или иначе приходится прибегать всем авторам — даже далеким от «классической» фэнтези, если они хотят проверить своих героев на прочность в условиях глобального конфликта. Например, в цикле Сапковского о Ведьмаке (где многие эпизоды в пародийной, заниженной форме отыгрывают старые мифологемы) присутствует та же схема, правда «шиворот навыворот» — чтобы возродить «золотой век», где торжествует магия, грозный властелин зловещего Нильфгаарда добивается руки своей собственной дочери — Цириллы. Отказ же его от этого намерения приводит к восстановлению исторического времени со всеми его неотъемлемыми атрибутами, в том числе и погрому слободы краснолюдов, защищая которых и погибает Геральт — посредник между двумя временами.

* * *

В принципе фэнтези ничего нового не измыслила — в большинстве «аутентичных» мифов дело обстоит именно так; появление культурного героя «выталкивает» мир из безвременья в историческое время. С той только разницей, что герой этот как правило принадлежит «властной верхушке» — пантеону богов (Прометей — хрестоматийный пример). Кстати, попытка смоделировать этот сюжет на толкиеновском материале предпринята в знаменитой «Черной книги Арды» Натальи Васильевой и Натальи Некрасовой, где функцию Прометея-Люцифера выполняет Мелькор. Муки, которые при этом в наказание претерпевает Герой (а нечего одновременно на двух стульях сидеть!), так же входят в условия игры. Кстати, в античной мифологии таким героем наряду с Прометеем, до какой-то степени является и Геракл — что вполне наглядно продемонстрировали реконструкции мифа у Лайоша Мештерхази («Загадка Прометея») и Генри Лайона Олди («Герой должен быть один»). Последние, кстати, достаточно просто и элегантно разрешили и вопрос вечной двойственности Героя — одновременно наследника и оппонента «Высших сил», сделав из одного человека двух; нерасторжимую пару близнецов, в жилах только одного из которых течет божественный ихор.

Действительно, Герой, противостоящий Богам или Магам, не должен быть простым смертным, пускай даже и очень сильным простым смертным. Он и сам должен обладать магическими способностями — и, одновременно, не обладать ими, поскольку таковы условия игры. Иногда фантазия автора порождает фигуры достаточно сложные — такие, как два «взаимодополнящих» Геракла у Олди; титана Прометея, разменявшего свое бессмертие ради неблагодарного человечества у Мештерхази, ведьмака Геральта — мутанта и изгоя — у Сапковского.

Чаще всего, впрочем, авторы разрешают это противоречие, просто давая своему герою в спутники и соратники очень сильного, но «белого» мага, который, выполнив свою миссию, удаляется от дел (часто в то же «мифологическое безвременье» — Мерлин под полый холм, Гэндальф — на Заокраинный Запад). Абсолютно нечувствительному к магии Конану в его битве против зловещего Ксальтотуна помогает ведьма-друидка, легуиновскому Лебаннену — верховный маг Средиземья Гед.

* * *

Возвращение в безвременье для человечества означает конец истории, отсутствие прогресса, личной свободы и прочие неприятные вещи. Тем не менее, тоска по такому безвременью, воплощенная в мифах о «золотом веке», где люди были красивыми, сильными, вечно юными, смерти не было, а трава была зеленее, и еду не надо было добывать в поте лица своего — универсальное явление.

Да, пребывание в историческом времени — естественное состояние человека современной, европейской культуры и цивилизации (восток как всегда, дело тонкое). Но практически любой психически здоровый человек испытывает глубокую атавистическую потребность хотя бы немного, но пожить в мифологическом времени. Популярностью своей фэнтези, видимо и обязана этой потребности. Дело в том, что стремительное развитие технологий, то, что мы называем «научно-технической революцией» практически полностью вытеснило рудименты мифологического, циклического времени если не из обихода (религиозные и сезонные праздники и есть такие рудименты), то, во всяком случае, из системы связей окружающего «реального» мира.

Читая фэнтези, человек не просто верит описанным в ней событиям (вера в печатный текст входит в условия игры), но погружается в них, проживает их. Для этого, разумеется, фэнтези должна быть, во-первых, складно написана, во-вторых, содержать, в скрытом или явном виде все эти универсальные сюжетные комплексы. Популярность Говарда, Толкиена и Ле Гуин и объясняется именно сочетанием этих необходимых условий.

Надо сказать, что у современного человека есть еще по крайней мере одна возможность очутиться в мифологическом времени — поучаствовать в ролевой или компьютерной игре. Дело даже не в том, что здесь программист или бухгалтер может стать эльфом или рыцарем с Заокраинного Запада. Дело в том, что любую игру в принципе можно переиграть, повторить, причем повторить с «плавающим», неопределенным финалом — кольцо отдать Саруману или Саурону, Эовин выдать замуж за Арагорна и т. п. А потом, в другом месте и в другое время, сыграть еще раз. То есть, погрузиться в цикл, в котором одни и те же события раз за разом повторяются, но с известной степенью неопределенности. Недаром фэнтези обрела такую популярность в эпоху компьютерных игр и наоборот. А уж что говорить о играх ролевых! Это, пожалуй, единственная возможность переиграть, сделать мифологическим не только истинно мифологическое, но и историческое, линейное время (в исторических моделях, раз за разом воспроизводимых, но каждый раз слегка по-разному).

Отсюда и те противоречия, которые можно наблюдать, изучая любой мало-мальски целостный миф (герой умирает, возносится на Олимп, спускается в Аид, с ним случается то-то и одновременно что-то другое, его близкие на один и тот же момент могут быть мертвы/живы, он может находиться в одном/другом месте одновременно и т. д.). А просто в данный момент равнозначны и равноправны ВСЕ варианты события, так как одновременно накладываются друг на друга все циклы замкнутого времени.

Кстати, столь презираемые всякими высоколобыми мексиканские телесериалы — вообще мыльные оперы — тоже ведь обрели свою фантастическую популярность вовсе не из-за клинической тупости смотрящих их домохозяек. Просто там раз за разом воспроизводятся те же мифологические схемы, архетипы, которые сопровождали человечество на всех этапах его истории — чудесное спасение, подмена, утрата и обретение, появление волшебного помощника. Тот, кто читал пропповскую «Морфологию волшебной сказки» отлично может сам вычленить все недостающие элементы.

И еще. Время — историческое время — на самом деле не столь уж прямолинейно. Мы-то с вами знаем, что оно движется по спирали. Но это уже, как говорили классики, совсем другая история.

Полигимния в чужой земле.

В бессмертном «Понедельнике…» Стругацкие ехидно отмечали, что если уж в НФ-текстах попадаются стихи, то либо известные, либо плохие. До какого-то времени так оно и было. Начнем с известных.

Немного цитат.

«В мыслях настойчиво прозвучал рефрен стихотворения поэта эры Разобщенного Мира, переведенного и недавно положенного на музыку Арком Гиром…

И не ангелы неба, ни духи пучин
Разлучить никогда б не могли,
Не могли разлучить мою душу с душой
Обольстительной Аннабель-Ли!

Это был вызов древнего мужчины силам природы, взявшим его возлюбленную».

«Веда Конг стала читать:
Гаснут во времени, тонут в пространстве
Мысли, событья, мечты, корабли…
Я ж уношу в свое странствие странствий
Лучшее из наваждений Земли!..

— Это великолепно! — Эвда Наль поднялась на колени. — Современный поэт не сказал бы ярче про мощь времени. Хотелось бы знать, какое из наваждений Земли он считал лучшим и унес с собой в предсмертных мыслях?».

«Двадцать дней, как плыли каравеллы,
Встречных волн проламывая грудь.
Двадцать дней, как компасные стрелы
Вместо карт указывали путь.

Напевая эти древние слова на мелодию «Вспаханного Рая», Чеди Даан ворвалась в круглый зал, увидела Фай Родис, склонившуюся над машиной для чтения и смутилась.

— Вхожу в мышление ЭРМ, — пояснила Чеди, — сегодня ровно двадцать дней, как мы затормозили и висим в подпространстве».

«…Несколько минут она оставалась в этой позе, потом запела сильным высоким голосом:
«Нет, не укор, не предвестье
Эти святые часты!
Тихо пришли в равновесье
Зыбкого сердца весы!..

— В синем спектре? — спросила Чеди.

— Зеленом. Я взяла мелодию из «Равнодушной Богини».

— «Миг между светом и тенью!» — задумчиво повторила строку Чеди. — Прекрасная вещь! Запомнилась навсегда. И как подходит она к нашему будущему пути на грани между звездными просторами Шакти и бездной Тамаса!».

«…Они торжественно запели древний иранский гимн: «Хмельная и влюбленная, луной озарена, в шелках полурасстегнутых и с чашею вина… Лихой задор в глазах ее, тоска в изгибе губ!». Гром инструментов рассыпался дробно и насмешливо, заставив зрителей затаить дыхание…».

«… В этот хаос ломающейся, скачущей мелодии вступил голос Фай Родис:

Земля, оставь шутить со мною,
Одежды нищенские сбрось
И стань как ты и есть, — звездою,
Огнем пронизанной насквозь!

— Что это было? Откуда? — задыхаясь, спросила Чеди.

«Прощание с планетой скорби и гнева», пятый период ЭРМ. Стихи более древние, и я подозреваю, что поэт некогда вложил в них иной, лирический смысл…».

(«Час Быка»).

Одна маленькая хитрость.

Сейчас этот пафосный стиль кажется смешным. Но в середине ХХ века он выглядел вполне органично, а благодаря славе Ефремова вызвал немало подражаний. Я же хочу обратить ваше внимание на полную анонимность этих цитат! Отгадки оставлю знатокам поэзии: мне же удалось опознать только Эдгара По («Аннабел-Ли»), Хафиза («древний иранский гимн»), и, наконец, Гумилева («Двадцать дней как плыли каравеллы»). «Час быка», откуда и взята эта цитата, впервые опубликован в 1968 году, когда имя Гумилева находилось под запретом, и можно предположить, что дымовой завесой всеобщей анонимности Ефремов воспользовался для того, чтобы «нелегально протащить» строки поэта. Примерно тогда же (и по той же причине) Гумилева анонимно цитировал в своих новеллах, например, Константин Паустовский, а астроному Шкловскому удалось даже опубликовать его «анонимный» отрывок из стихотворения «На далекой звезде Венере» в… «Правде», прицепив его к статье об изучении Венеры. Можно лишь отдать должное такому улиссовскому хитроумию в битве с государственной машиной, но с легкой руки Ефремова этот прием был подхвачен вполне лояльными авторами; мудрое лукавство было принято за компонент универсального рецепта успеха и пошла писать губерния… Ценились, естественно, строфы с «космическим» размахом наподобие есенинского «Там, где вечно дремлет тайна». Постепенно мода стала сходить на нет (как сошла на нет причина, ее породившая), но все же она благополучно дожила до 90-х годов, и у Василия Головачева можно встретить, скажем, цитату из Блока, у Александра Бушкова — из барда Егорова, а у Дана Марковича — из Мандельштама. Последняя — в сюрреалистическом, но прекрасно имитирующем «старый стиль» ключе:

— Стихи — вот… — Антон стал читать шепотом:

Сестры — тяжесть и нежность, одинаковы ваши приметы,
Медуницы и осы тяжелую розу сосут.
Человек умирает. Песок остывает согретый,
И вчерашнее солнце на черных носилках несут…

— Это как музыка, — подумав, сказал Аугуст, — и очень чистый звук. Кто этот поэт?

— Он погиб давно, один из первых.

— Его тоже отравили?

(Дан Маркович, «Лчк», 1991).

Первопроходцы и последователи.

Из-за такой гремучей смеси политики и культуры, наверное, ни в какой другой стране на страницах «твердой НФ» поэзия не чувствовала себя так комфортно. В конце концов, писателям-фантастам показалось как-то неловко цитировать поэтов без упоминания их, поэтов, фамилий. Так, наряду с анонимными цитатами в текстах о звездолетах и космопроходцах стали появляться цитаты «подписанные» — М. Емцев и Е. Парнов, например, цитировали киплинговскую «Балладу о Томлинсоне», Георгий Мартынов — Брюсова и Тютчева. Ссылка на авторство как бы ненароком вставлялась в прозаический текст…

«В огромное стрельчатое окно лаборатории стучались обнаженные ветви деревьев. Причудливыми каскадами космических ливней расплывались по стеклу струи дождя… Я вспомнил стихи Эдгара По:

Поздней осени рыданье и в камине угасанье
Тускло тлеющих углей…

Как средневековый чернокнижник и духовидец, я готовился сейчас задать природе вопрос, кощунственный и дерзновенный. Что есть основа сущего?» (М. Емцев, Е. Парнов, «Уравнение с Бледного Нептуна»).

Опубликовано «Уравнение…» впервые в 1963 году — после «Туманности Андромеды», но до «Часа Быка». Так что оба приема какое-то время благополучно существовали бок о бок, одинаково сопрягая высокопарность прозаического текста с высокопарностью стихотворных строк — неудивительно, что из поэтов больше всего ценились романтики и символисты!

Надо сказать, что именно так многие юные любители фантастики впервые познакомились со знаменитыми поэтическими строками (пусть и в урезанном виде), так что в любом случае фантасты делали доброе дело!

Зачем это нужно?

Героини Ефремова, заметьте, склонны не столько читать стихи, сколько петь их — точь в точь на манер киногероев, то и дело берущихся за не столь нужную сюжетно, но сущностно необходимую гитару. И не только, как мы увидим позже, герои Ефремова — в большинстве фантастических романов герои не столько цитируют стихи, сколько поют «песни на стихи». Не удивительно — сюжетная проза развивается по законам зрелища (или наоборот) и писатель, наподобие хорошего кинорежиссера, ощущает: вот тут надо бы проиллюстрировать некое событие иным символьным рядом, создать настроение… Назначение стихов в фантастике издавна было таким же, как у романсов и баллад в приключенческих фильмах — оно расширяло рамки изложения, выводит текст в иное измерение.

Двойная звезда.

Не секрет, что почти каждый пишущий именно со стихов и начинал; а кое-кто и в зрелом возрасте не расстался с юношеским увлечением — так и появляются в прозаическом тексте стихи, принадлежащие перу самого писателя. Кстати, далеко не всегда фантасты оказываются плохими поэтами, а у приема этого традиция давняя и почтенная. Еще в 1923 году Алексей Толстой изобрел для своих бунтующих марсиан древний запрещенный гимн «Дайте нам в руки каменный горшок!», а для Аэлиты — брачную «песню уллы». В те же годы Александр Грин придумал для своих матросов грозную и жалобную песню «Не шуми, океан, не пугай,/ нас земля напугала давно…» — и не только ее одну.

Да и у самих Стругацких можно найти по меньшей мере два «безымянных» текста; Юрковский декламирует балладу о «Детях тумана» («Страна Багровых Туч», 1959,) а штурман Волькенштейн поет про Струсившего Десантника («Возвращение», 1962). Оба текста вполне соответствуют романтичному духу тогдашней фантастики. В дальнейшем Стругацкие предпочли изящно использовать для «смыслового расширения» японские хокку и танки: «Тихо, тихо ползи,/ улитка, по склону Фудзи…» («Улитка на склоне», 1966), «Сказали, что эта дорога/ меня приведет к океану смерти…» («За миллиард лет до конца света», 1977); тексты Маршака из «Лирической тетради»: «Когда, как темная вода,/ лихая, лютая беда/ была тебе по грудь» («Далекая радуга», 1963); либо ироничный парафраз песен известных; «Мы не декарты, не ньютоны мы…» («Понедельник начинается в субботу», 1965).

Одним из самых интересных литературно-поэтических опытов в фантастике стали знаменитые сонеты Цурэна («Трудно быть богом», 1964), представленные только первыми строчками и благодаря этому позволившие поклонникам творчества Стругацких возможность досочинять эти сонеты за автора (авторов).

Остальные фантасты по прежнему продолжали радовать читателя «песнями на собственные слова», когда удачными, когда не очень — например, про «Тау КИту» (так в тексте) из романа «Глоток Солнца» (1967) Евгения Велтистова («Тау КИта — сестра золотая моя!/ Что ты смотришь загадочно, словно маня?/ Я готов переплыть океан пустоты,/ и коснуться огня, и сказать — это ты?»). Автор простодушно принял греческую титулатуру звезды «Тау» из созвездия Кита за двойное имя собственное.

Надо сказать, традиция эта, в отличие от цитирования стихов «известных», прочно держится до сих пор (скорее всего, по неистребимости авторского тщеславия). Таким образом в свет выходят стихи (вернее, бард- и рок-тексты), которые сами по себе вряд ли оказались бы жизнеспособны («плохие» стихи по определению Стругацких).

Среди известных фантастов есть и известные поэты — от Геннадия Прашкевича до Евгения Лукина. Кстати, именно такие «двойные звезды» прекрасно знают цену поэтическому слову и используют стихотворные вставки весьма аккуратно. Блистательный Вадим Шефнер, например, будучи автором нескольких сборников «высоких» романтических стихов, в фантастических повестях предпочитал, скорее, занижать, чем повышать градус пафоса — вспомним, например, говорящую стихами поэтическую супружескую чету в «Круглой тайне» (1977). Повести Шефнера лиричны и пародийны одновременно — понятно, что они требуют соответствующего «звукового» сопровождения.

Есть, впрочем, примеры весьма удачной игры и на «романтическом поле» — баллады Михаила Анчарова прекрасно смотрелись в его фантастических новеллах. «Мужики, ищите Аэлиту!/ Видишь, парень, кактусы в цвету?/ Золотую песню расстели ты,/ поджидая дома красоту» («Сода-Солнце», 1968). Герой Анчарова, Гошка, благушинский атаман, пел про Аэлиту — и здорово пел!

Перевод с эльфийского.

Революционный прорыв поэтических текстов в фантастические романы случился в середине 50-х годов ХХ века, когда Дж. Р.Р. Толкиен выпустил свою знаменитую трилогию. Именно тогда (а у нас — гораздо позже, после первой публикации «Хранителей» на русском языке) поэзия в фантастической литературе расцвела новыми красками: стихи уже не просто создавали «настроение», а обеспечивали культурный «бэкграунд», без которого основной текст оказался бы беднее. Сам Толкиен оказался прекрасным поэтом и еще более блестящим стилизатором. Его баллады о Берене и Лютиэнь, погребальный плач по Боромиру и (главное) зловещее заклинание Кольца Всевластья («…а одно — Всесильное — властелину Мордора…) в переводах А. Кистяковского и, позже, И. Гриншпун произвели такое оглушительное впечатление на отечественных «фэнтезюшников», что с тех пор без поэтических стилизаций у нас обходился мало какой эпос «меча и магии».

Расцвет нашей фэнтези (и поэзии вместе с ней) пришелся на 90-е годы, так что любой поклонник фантастики может сам судить об успехах наших литераторов на этом поприще. Пожалуй, наиболее активно и разнообразно в этом направлении работают фантасты «харьковской школы» — Г.Л. Олди и Андрей Валентинов. Их романы, основанные на самых разных этно-мифологических пластах иллюстрируются соответствующими поэтическими стилизациями в духе и стиле эпохи: например, греческими гекзаметрами («Одиссей, сын Лаэрта»), или испанскими балладами («Ола»).

Увы, Дж. Р.Р. Толкиен породил не только последователей, но и эпигонов, а с ними — чудовищные массивы текстов, продуцируемые несчитаным количеством галадриэлей, гэндальфов и туринов турамбаров. Да простит меня это высокое собрание (скорее всего, не простит!) но большая часть произведенных ими душераздирающих текстов является даже не вторичной (литературная переработка мифа), а третичной продукцией (литературная переработка литературной переработки мифа). Книги ролевиков, каковых (книг) становится все больше, волей-неволей несут на себе отпечаток неких «правил игры» — и уснащение текста самодельными стихами входит в эти правила.

Постмодернизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно…

И, наконец, последний прорыв поэзии в область фантастики случился уже сравнительно недавно. Это случилось, когда лауреатами наиболее престижных фантастических премий стали романы "Чапаев и Пустота" Виктора Пелевина, «Эфиоп» Бориса Штерна и "Посмотри в глаза чудовищ" Андрея Лазарчука и Михаила Успенского. При всей своей несхожести, у этих романов есть одна общая черта — они принципиально построены на Чужих Текстах (как реальных, так и вымышленных, апокрифических) и во всех трех действующими лицами так или иначе являются Поэты. У Пелевина это поэт-декадент Петр Пустота, у Штерна и Лазарчука с Успенским — Гумилев. Тот самый, «запрещенный» Гумилев, которого Ефремов нелегалом протащил в будущее, заставив красавицу, комсомолку, спортсменку Чеди Даан цитировать его строки на корабле «Темное пламя», летящем к зловещей планете Торманс…

Почему именно Гумилев в частности и Поэт вообще бессменно и бессмертно (Гумилев у Лазарчука с Успенским, напомню, бессмертен физически!) кочуют из авантюры в авантюру, из романа в роман, понятно — современный литературный герой обязан быть не только человеком Дела, но и человеком Слова. Уже не тексты, но сама личность поэта стала центром кристаллизации сюжета. Мало того, во всех трех романах поэтические тексты не просто присутствуют, но являют собой смыслообразующее начало. И тексты эти не имеют ничего общего ни с кээспэшными самодеятельными стихами, ни с заемной высокопарностью «маститых», ни даже с псевдоэтнографическими балладами «фэнтезюшников» — это очень профессиональные, изящные, порой ироничные придумки либо самого автора, либо близких ему по духу профессионалов.

Чтобы опровергнуть мимолетом брошенное замечание Стругацких потребовалось крушение целой эпохи.

Сам ли Пелевин начертал для своего Пустоты изысканно-декадентские стилизованные строки, но «гумилевские стихи» из Черной Тетради для Лазарчука с Успенским писаны Дмитрием Быковым («Но на все, чем дразнит кофейный Юг/ И конфетный блазнит Восток/ Я смотрю без радости, милый друг,/ И без зависти, видит Бог…»), а штерновский «Эфиоп» обильно иллюстрирован пародиями киевского поэта и переводчика Игоря Кручика на хрестоматийную классику («Да, негры мы! / Да, эфиопы мы — / блестящие и черные, как деготь») и блестящим соцартом Евгения Лукина («Иногда лишь в тихом озерце/ вопреки оптическим законам/ возникает сгинувший райцентр/ с красным флагом над райисполкомом»). С ними соседствуют и строки самого Гумилева — постмодернизм уравнивает все…

И неспроста оба «Гумилева» — что штерновский, что лазарчуковско-успенский — больше не занимаются стихотворчеством: занятие это для мироздания опасное. Поэт в представлении современных фантастов — если не Демиург, то, по крайней мере, маг. Слово формирует мир, как это и положено ему от начала времен, а Поэт в нем может перемещаться из прошлого в будущее, из реальности в реальность, из Америки в Европу лишь слабым усилием воли или вовсе без оного. Настоящий (не метафорический) боксерский матч Хемингуэя со Львом Толстым (по Штерну) здесь не менее возможен, чем роман Гумилева с Марлен Дитрих (по Лазарчуку с Успенским), а их же деревня Веска в Аргентине ничем не лучше поселков Каравай и Горынычи в штерновском Офире.

Чтобы до конца быть честными, заметим, что подобная вера в магию Слова, в Творца-Поэта, создающего и разрушающего миры «на кончике пера» вовсе не является нашей, отечественной, прерогативой, как могло бы показаться поначалу — практически одновременно (ну, всего лет на десять раньше) появился «Гиперион» Дэна Симмонса — текст гиперкультурный, воспроизводящий структуру «Кентерберийских рассказов» Чосера и символику поэм Джона Китса, а самого Китса воскрешающий для величественной миссии в далеком будущем. Поэт опять оказался бессмертен — даже физически. И почти всемогущ. Ведь что от него требуется? Одновременно разрушить мир и спасти мир. И он эту задачу выполняет. А что тут удивительного? Он же Поэт…

«Умирающая земля» по-русски.

В принципе если проводить грань между фэнтези и фантастикой, то она лежит примерно вот где:

В фантастическом тексте первоначально заданные условия не меняются по ходу повествования, в фэнтези меняются, тем самым вводя дополнительные сущности. Проще говоря, фэнтези допускает на свои страницы Чудо.

Дело здесь не в магии. Магия — тоже по-своему наука, только причинно-следственная связь здесь распространяется и на принцип подобия. Дело в том, что без Чуда фэнтези оказывается «неполной», «некачественной» (пример — чудесное воскрешение Гэндальфа во второй части Властелина Колец).

Все бы было хорошо, но в последние годы с твердой фантастикой тоже происходят странные вещи; она все чаще стала допускать на свои страницы Чудо — то в корректной форме, согласно знаменитому закону Кларка,[25] то Просто Чудо, спонтанное и необъяснимое.

В отечественной фантастике первые признаки нарушения правил жанра появились естественно у Стругацких — причем в самой что ни на есть благонамеренной вещи «Полдень ХХII, век», в последней новелле («Есть у него шрам на голове? Нет у него шрама на голове. Очень убедительно!»). Уже «Пикник на обочине» вещь от начала и до конца чудесная, и «За миллиард лет до конца света» — тоже, уж про «Отягощенных Злом» и не говорю.

На переломе столетий ситуация усугубилась.

Объясняется это, во-первых тем, что на отечественный рынок выплеснулась волна переводной фэнтези, которую в советское время цензура к нам не допускала (почему, вопрос отдельный); фэнтези с ее идеей мессианства, спасения мира посредством высших сил, магических ритуалов и странных артефактов. Вдобавок на отечественном рынке проявились прежде запретные образцы западной фантастики, скажем так, субьективно-идеалистического толка — психоделики — например, «Помутнение» или «Стигматы Палмера Элдрича» Филипа Дика, или киберпанка, где в принципе возможно все, поскольку в виртуальной среде «нет никакой ложки».

Во-вторых «перерождение» твердой фантастики у нас объясняется причинами чисто социальными; на фоне социальных потрясений и разочарований читательская масса разуверилась и в науке как таковой, и в позитивистском мышлении в целом. Его место тут же заступило мышление более древнее, архаичное (а, значит, более жизнеспособное) — некритичное, донаучное, даже до-религиозное. Магическое. Кашпировский и Чумак — вот два символа России конца ХХ столетия.

Произведений, где на страницы вполне «жесткой» фантастики выпускается Чудо и именно на этом оселке проверяются на прочность и отдельные люди, и окружающий их социум, у нас не так мало. Это, навскидку, и «Спектр» Лукьяненко, и «Пандем» Марины и Сергея Дяченко, и «Ночной смотрящий» Дивова и «Вейский цикл» Юлии Латыниной, и «Дело лис-оборотней» Хольма Ван Зайчика. Неудивительно, что в конце концов это привело и к появлению в отечественной фантастике такого странного и архаичного по сути направления, как «умирающая земля».

Термин «Умирающая земля» образован по имени мира, впервые описанного Джеком Вэнсом (1950) — мира далекого будущего, забывшего о достижениях технологических цивилизаций и возродившего магию. Этот мир характеризуется тем, что наука (а вернее, технология) в нем оказывается либо бессильной, либо приравнивается к магии (иногда, в зависимости от ситуации, и то и другое), навыки пользования высокими технологиями утрачиваются, зато в нарушение законов природы, работает магия, («мана» по Вэнсу), а потому в чести колдуны. Мало того, этот мир носит на себе четкие признаки феодальной структуры — замки, сеньории и солдаты-наемники и враждующие кланы.

В отечественной фантастике это направление появилось, повторюсь, только после распада СССР и пока распространилось не слишком. Первой ласточкой, пожалуй, стал роман Эдуарда Геворкяна «Времена негодяев» (Локид 1995, АСТ 1999) с весьма показательной аннотацией: «Начало третьего тысячелетия… Эпидемии пронеслись по планете, тающие полярные льды затопили немалую часть суши. В этих условиях людям приходится заново строить жизнь, восстанавливать государство. История повторяется… Вновь московские правители собирают земли, опять возвращаются времена мечей и арбалетов, закон и порядок приходится насаждать силой…».

Причем тут мечи и арбалеты, спросите вы? А при том, что в мире Геворкяна из-за некоей странной «эпидемии» невозможно воспроизведение информации на электронных носителях и даже, кажется, типографским способом. А вот чудеса как раз возможны. Недаром одна из сцен романа — посещение героями школы детей-«парапсихологов» — предвосхищает аналогичную сцену из «Матрицы». Возможны, соответственно, и сбывающиеся пророчества — признак архаизации, мифологизации, «зацикленности» времени, неотъемлемый от фэнтези, но нетипичный для НФ.

Роман этот, тем не менее, прошел для широких масс незамеченным, возможно именно потому, что оказался преждевременным. И даже обещанное продолжение (явление обещанного в первой части романа мессии, или антихриста) в свет не вышло. Кстати, мессианская тема для фэнтези опять же, типичней, чем для НФ.

А вот повесть Марины и Сергея Дяченко «Уехал славный рыцарь мой» (2004, журнал «Если) оказалась своевременной и вызвала заметный резонанс в российском фэндоме. Достаточно сказать, что она удостоилась почти всех крупных жанровых премий в средней и малой форме.

Второй пример этого направления — дебютный роман Ильи Носырева «Карта мира».

Обе эти вещи так или иначе предсказывают (вернее, моделируют) возникновение в далеком будущем феодального или квазифеодального общества, где элементы технологии причудливо перемешаны с архаичными социальными структурами. В сущности в этом нет ничего удивительного; «умирающая земля» — тема явно посткатастрофическая, постапокалиптическая. Иными словами социум, моделируемый там, подчиняется тем же законам, что и литературный рынок постсоветского пространства — на фоне социальных потрясений и разочарований отмечается заодно и разочарование в науке как таковой, и в позитивистском мышлении в целом. Соответственно, это место заступает более древнее и жизнеспособное архаичное мышление. В той же «Карте мира» журналиста Ильи Носырева это говорится вполне открытым текстом:

«Итак, все произошло в один день: законы физики, освященные миллионами лет, вдруг перестали существовать, и им на смену пришли другие. Описанный момент истории получил название Конца Науки».

«Некоторое время люди пытались привести машины в чувство, похлопывали их по щекам, набирали в рот водички и — пфффр! — брызгали им в лицо, давали понюхать нашатырю — все без толку. Тогда все осознали, что так, как они жили раньше, теперь не удастся — и вспомнили в качестве образца те тысячелетия, которые были еще до Эпохи науки.

Как жили тогда, до повсеместного просвещения? Дворянин воевал, крестьянин пахал, священник молился. Как ни странно, именно на одной из вершин Эпохи науки, в 20–21 веках, в художественной литературе стали популярны произведения, уносящие читателя в выдуманные миры, иллюзорно средневековые, да вдобавок населенные еще и колдунами, эльфами, гномами, троллями… Ностальгия по средневековью у homo sapiens в крови? Правда, историческая формация феодализма представала в этих книжках весьма условной, без эпидемий Черной смерти, кровавых войн, грубого насилия как основы экономики, бесконечной повседневной грязи, крестьяне, его населявшие в так называемой фэнтезийной литературе выглядели чистыми, опрятными, ухоженными, рыцари — все как на подбор исполненными благородства, ученые монахи — семи пядей во лбу…».

«В сущности, некие элементы, на которые опиралась средневековая культура, действительно очень живучи. В век торжества демократии граждане преуспевающих стран вдруг обнаружили, что вся их политическая система на поверку оказывается системой… личных связей, сеньориальной зависимости, оммажа и вассальной преданности».

Заметим, что произошло это возвращение к архаичным (на деле действительно очень прочным — начните сыпать зерно, и оно непременно само собой уложится в пирамиду, говорил доктор Будах) формам общественного устройства именно после гибели науки, полной «отмены» не только ее законов, но и законов природы.

У Носырева эти законы были отменены после чудовищной разрушительной войны со злодейским городом Аль-Магаданом, где для истребления противника были вызваны к жизни некие более общие законы многомерного мира, отменившие, вернее сделавшие всего лишь частным случаем законы мира трехмерного. С тех пор наука уступила место волеизъявлению, воображению, позволяющему лепить пластичный мир по усмотрению творца, иначе говоря, киберпанку без киберпространства.

Мир, созданный Носыревым, достаточно причудлив и нелогичен, вернее, абсурден, но, как ни парадоксально, научно обоснован — законы природы не отменены, а превратились в частный случай более общих законов природы.

У Дяченок мир умирающей земли наполнен вполне жизнеспособными техническими достижениями прошлых времен (киборги, механизмы, замаскированные бомбы, словно пришедшие из рассказов Филипа Дика), но от «позитивистского» мира его отличает одно-единственное качество: мотивация поступков, субьективный идеализм здесь выступает, как сила, напрямую влияющая на причинно-следственные механизмы.

Надо сказать, что именно с такой новой закономерностью человеческая природа примиряется очень легко. Пришелец из чужого, технократического мира, где эта закономерность еще (или уже) не действует, оказывается нечеловеком.

«…Я хочу вернуться домой из этого безумного мира. Видишь, я хочу не так много, Клара…

— И не смотри на меня так. Ты прекрасна. Ты — лучшая из женщин. Эти глаза, губы… волосы… овал лица… И твое сердце, Клара. Ты ждала бы годы и годы, я знаю. Ставила бы свечку на окно и ждала… Твое ожидание сделало меня рыцарем. Твое имя позволяло совершать чудеса. Жаль… Не я придумал законы этого мира, когда результат любого усилия предопределен не ловкостью и умением, не силой, не удачей даже… а мотивацией, только мотивацией. Дурацкие законы… Но я сумел воспользоваться ими. Я создал тебя, Клара. Я сделал тебя — свою Даму. Потому что ты была мне нужна…

— Аманесер, — прошептала я. — Подними забрало.

— Зачем? Я ужасно выгляжу с человеческой точки зрения, Клара, и ты напрасно хочешь посмотреть мне в глаза — у меня нет глаз… А совесть — совесть у меня есть. Я не оставлю тебя в этом мире одну. Не брошу в мире, где по дорогам бродят пространственные аномалии… комки плазмы… в лучшем случае бомбы, замаскированные под людей. Где процветает так называемое колдовство, а киборги обмениваются чипами, словно сплетнями. Это умирающий мир, Клара, я так счастлив, что могу отсюда выбраться… благодаря тебе».

Архаичное мышление, не религиозное, а магическое — самое древнее из всех, и самое, если так можно выразиться, психологически комфортное. Оно вернулось в действительности — в России на переломе веков после социальных разочарований 80-х. Именно тогда все газеты заполонили истории про барабашек, летающие тарелки, бабу Вангу и пр., а в колонках обновлений появились отвороты, сглазы и привороты, написанные странным полуканцелярским жаргоном «Верну мужа. Гарантия 100 %). Постапокалиптическая модель социума так или иначе влечет за собой описание нового (вернее, очень старого) типа мышления и отношений человека и природы — отношений, где законы природы зависят от воли и личных качеств человека. Вряд ли, конечно, описанная модель когда-либо будет иметь место в действительности, но это и не важно — для первобытного мышления объективной действительности не существует все равно.

Героическая фантастика как диагноз.

1. История болезни.

Недавно в серии «Звездного лабиринта» вышла книга, которая большинством (с оговорками, впрочем), признана творческой неудачей. Тем не менее, я хочу поговорить именно о ней.

Я, разумеется, имею в виду «Харизму» Лео Каганова.

Каганов заявил о себе (для внесетевого читателя) еще «Коммутацией», фантастическая составляющая которой довольно элегантна, но достаточно условна и в основе своей содержит известный уже прием (вспомним воннегутовскую «Колыбель для кошки»). Тем не менее, у «Коммутации» есть все шансы стать книгой культовой, поскольку Каганов с удивительной отчетливостью и точностью отрабатывает в ней некие обобщенные и одновременно жестко «привязанные к месту и времени» социальные феномены. (В качестве примера хочу привести одного из проходных персонажей — компьютерного гения, отличающегося столь сильной ненавистью к документам и нежеланием «светиться», что для государства он вообще как бы не существует (ни паспорта, ни военного билета, ни трудовой книжки, вообще — ничего, тем не менее, он ухитряется вести вполне скомпенсированную жизнь, зарабатывать, кормить семью…); сама знаю несколько человек — людей вполне неглупых вплоть до гениальности — которые, если и не дошли до жизни такой, то вполне близки к этому идеалу).

Похоже, в современной фантастике Каганов занял весьма специфическое место — человека, работающего с какой-либо уже, казалось бы, отработанной фантастической идеей, и ухитряющегося вытащить из нее нечто совершенно неожиданное. «Харизма» в этом плане не исключение, во всяком случае, на первый взгляд.

Вкратце напомню сюжет:

Студент Лекса — клинический раздолбай и компьютерный маньяк, поначалу похож на персонаж известного анекдота («Следующий! — Здравствуйте, доктор! Со мной что-то не то… Меня никто не замечает… — Я сказал — следующий!»). Сокурсники его за человека не считают; красивая девочка Алена вежливо терпит; преподаватели устало ненавидят. Так бы все и тянулось (и мы бы герою в меру сил сочувствовали; история милого неудачника гораздо больше греет, чем повесть о непрошибаемом супермене), но тут, во время студенческой пьянки на чьей-то даче, с Лехой-Лексой случается нечто… Он попадает в зону действия некоего артефакта, который радикально изменяет сначала его личность (оказывается, сделать карьеру очень просто — нужно всего-навсего поставить цель и отбросить все лишнее), потом — и саму природу (постепенно Лекса узнает, что он не просто оборотень, а СУПЕР-оборотень!). Теперь он может все — завоевать понравившуюся девушку, отбрехаться от хулиганов, смотреть в глаза ректору, отращивать оторвавшиеся пальцы, и, наконец, превращаться во что угодно — хоть в Ленина, хоть в стаю летучих мышей. На такие потрясающие способности слетаются всяческие зловещие структуры — от мафии до ФСБ. Лекса то сам гоняется за секретными спецслужбами, пытаясь выяснить природу своей новой сущности, то спецслужбы гоняются за ним, на сцене появляется второй оборотень — убийца и маньяк, потом еще один — девушка, причем красивая (превращается только в ежика, потому что в принципе ежей любит). Лекса в тяжелой схватке (колдун превращается в волка, его ученик — в ястреба, колдун — в пшено, а ученик, понятное дело, в курицу) побеждает маньяка, налаживает контакт с ФСБ, раскрывает тайну артефакта — его оставили инопланетяне, чтобы обработанные им люди, «новые оборотни», постепенно продвинулись на вершины власти и дали сигнал на некий инопланетный же передатчик — мол, приходите, все готово, планета в наших руках. Хакер Лекса перепрограммирует и свою собственную «наведенную» природу, и автоматику артефакта. Земля спасена!

Перед нами развертывается классический сюжет героической боевой фантастики в ее земном изводе — скромный обыватель вдруг обнаруживает в себе некие скрытые способности, развивает их, обнаруживает за собой некую слежку (как правило, спецслужб или других нехороших элементов государственной машины), самостоятельно пытается разгадать свою страшную тайну, обнаруживает, если так можно выразиться, преследование второго уровня — на сей раз неких высших сил, облеченных теми же способностями, вступает с этими высшими силами в смертельную схватку, побеждает, и в последний момент отводит от всего человечества некую смертельную угрозу. Как правило, он еще получает в награду красивую женщину (желательно принцессу, но можно и партнершу по спасению мира).

Эпилог «Харизмы», изложенный весьма убедительным языком медицинского протокола несколько шокирующе опровергает эту схему: студент Алексей Матвеев госпитализирован в клинику им. космонавта Леонтьева с диагнозом «шизофрения». Все вышеописанные подвиги хакера Лексы, понятное дело, оказались просто болезненным бредом.

Надо сказать, что по всему роману Каганов расставляет некие вешки-метки, которые могут навести ищущего (при желании) на след. Крутой хакер делает в своей хакерской ипостаси грубейшие ошибки и все время гробит компьютер как полный чайник, пароль у него тоже как у полного чайника (Dyatel 123). Никто, вплоть до родной мамы, районной врачихи и ушлых газетчиков, не обращает внимание на его отрастающие по желанию клыки, когти и волосатые уши («Я тринадцать лет на «скорой» — сказал фельдшер, небрежно щупая мое левое ухо. — Еще и не то видел. Давайте в больницу. Если хотите… — А если не хотим? — спросил я. — Тогда завтра — в районную поликлинику»). Да и сами приключения, поначалу вполне связные, приобретают под конец характер уж вовсе фантасмагорический — вплоть до посещения «секретного института» под личиной Владимира Ильича Ленина, драки с другим оборотнем-убийцей, и спасения мира в финале. И все же, если не слишком вчитываться в текст и обойтись без эпилога, история Лехи Матвеева воспринимается вполне достоверно (в рамках заданных условий), как нормальная героическая фантастика.

В этом смысле у меня и возникает некий провокационный вопрос — что значит «нормальная»?

2. Окончательный диагноз.

Если перевести все сказанное в плоскость сугубой психиатрии (а Каганов, напомню, психиатр по образованию), то на примере Лексы мы видим типичный случай параноидной мании — самого частотного среди подростковых маниакальных состояний. Приведем ее описание (по А. Е. Личко, «Шизофрения у подростков»):

«Повышенное настроение, постоянное стремление к деятельности, говорливость сочетаются с бредовыми высказываниями, а иногда и галлюцинациями и явлениями психического автоматизма. Бред не ограничивается, как при типичном маниакальном состоянии, только идеями величия, отражающими нереальные, но психологически понятные, мечты или являющимися чрезмерной переоценкой своих способностей или возможностей («стану известным артистом», «буду космонавтом», «мировым ученым», «писателем» и т. п.). Если при параноидной мании возникает бред величия, то высказывания поражают своей нелепостью. Например, подросток утверждает, что за несколько дней он вырос на 10 см, что его мышцы налились небывалой силой, и поэтому он способен сдвинуть невероятные тяжести и его теперь «все боятся», или что у него открылась потрясающая память и он якобы способен один раз прочесть страницу любого текста и сразу дословно запомнить и т. д. Нередко идеи величия переплетаются со своеобразными идеями воздействия. Больной заявляет, что он открыл у себя способность гипнотизировать других, внушать людям свои мысли и они послушно говорят и действуют под влиянием его внушения, что он способен «читать мысли других людей», собственным взглядом передвигает вещи («телекинез»), по своему желанию меняет погоду, может ускорять или замедлять течение времени, усилием воли заставляет цветы расти быстрее или, наоборот, сразу завянуть.

Однако идеи воздействия могут и не быть связаны с идеями величия. Тогда больные считают, что сами находятся под гипнозом, что ими управляет «генератор мыслей и энергии», что в их собственной голове заложен «передатчик мыслей»…. Обнаруживается также склонность к символическому толкованию событий, поступков и высказываний окружающих («диктор по радио менял интонацию голоса — этим давал понять, как надо относиться к разным людям»). Идеи отношения («на меня все смотрят») также могут приобретать эйфорическую окраску («мной любуются», «завидуют», «подражают»). Реже приходится сталкиваться с бредом преследования: шайки преступников или агенты иностранных разведок хотят расправиться, кто-то намерен обезобразить лицо, кастрировать и т. п. Слуховые галлюцинации встречаются далеко не всегда. Они бывают императивными или чьи-то голоса комментируют поведение больного, «учат», иногда грозят или бранят. Отчетливых зрительных галлюцинаций не возникает, но иногда больные отмечают яркие сценические сновидения, которые нередко предшествуют онейроидным переживаниям.

Дереализационные ощущения проявляются в словах, что вокруг все как-то странно и необычно изменилось, «что-то творится». На основе подобных переживаний развивается бред инсценировки: представляется, что вокруг разыгрывается какой-то спектакль, все специально переоделись, исполняют порученные им роли. Например, подростку казалось, что всюду в городе, куда бы он ни пошел, идет киносъемка, «в трамвае ехали одни актеры». Другому подростку почудилось, что все улицы вдруг опустели и это не спроста — по радио передают сигналы SOS. Третий был уверен, что на улице всюду переодетые милиционеры, а в больнице воспроизведена обстановка гестапо».

Конец цитаты.

3. Литература и проч.

Элементы, аналогичные тем, что составляют собранную Кагановым схему (и, кстати, перечисленные в симптоматике подростковой шизофрении), можно найти практически во всех типах боевой фантастики и героической фэнтези — в тех или иных сочетаниях. Уже начиная со «Звездных королей» Эдмонда Гамильтона, герой которой, скромный клерк начала ХХ века, обнаруживает себя в чужом теле, попадает в будущее, совершает там бесчисленные подвиги, спасает мир от злодея и получает в награду прекрасную принцессу. В дальнейшем эта схема проигрывалась бесконечно, получив свое абсолютное воплощение в двух знаменитых персонажах: Супермене и Гарри Поттере.

Оба они, скромные мальчики из простых американской и английской (соответственно) семей узнают, что один из них — инопланетянин, подброшенный во младенчестве, другой — невероятной силы маг. Могущественные родители одного погибли в катастрофе, погубившей планету «Криптон», другого — при столкновении с чудовищным черным магом Вольдемортом, в результате чего оба подкидыша оказались не в своей, а в глубоко чужеродной, порою враждебной среде (что сильно смахивает на так называемый «бред подмененных родителей»). В предпубертатном возрасте оба они обнаруживают невероятные способности (точь-в-точь по учебнику — один демонстрирует необычайную физическую силу и ментальные качества; другой — способность влиять на события посредством «магии»). Обоих преследуют: Супермена его закоренелый враг — некий Лекс, иностранные агенты, враги с Криптона и т. д., Гарри Поттера — адепты Вольдеморта и сам Вольдеморт. Оба способны летать (Супермен просто так, Поттер — при помощи метлы), что является своеобразным выражением симптома соматодеперсонализации («проявляется ощущением необыкновенной легкости своего тела, «состояния невесомости»»). Оба обладают высоким порогом эмпатии и особой, врожденной мудростью («показания больных о «просветлении души», о появившейся необычной способности проникать в сущность увиденного и услышанного, в чувства и мысли других, об особой яркости восприятия и переживаний, о непрекращающемся состоянии особого озарения»). Супермен способен читать мысли, Гарри Поттер — понимать язык животных. Оба служат предметом непрерывного восхищения окружающих (пример идеи отношения («на меня все смотрят») в ее эйфорической форме («мной любуются», «завидуют», «подражают»). Оба, кстати, несколько асексуальны — Супермен робко влюблен в девушку-репортершу, Гарри Поттер в четвертой книге — в девушку из соперничающего корпуса колледжа. Подростковая шизофрения не несет сексуальной окраски — хочу напомнить это авторам жанра, упорно впихивающих в свои опусы сексуальные похождения героя, развивающиеся по типично взрослой схеме. Здесь они будут явно неуместны. Принцесса, волшебница, романтическая любовь — еще так-сяк.

И Гарри Поттер, и Супермен — кумиры подростковые (во всяком случае, по изначальному своему адресату), что в данном контексте понятно. Интереснее (и показательнее) увлеченность ими взрослых людей. Тем более, что, несмотря на то, что Супермен и Гарри Поттер — пожалуй, самые яркие примеры, ими дело не ограничивается, поскольку отдельная симптоматика так или иначе широко разбросана по всему массиву н/ф литературы и кино.

Еще одна цитата из пособия, на сей раз из справочной статьи «Шизофрения»: «Однако многие бредовые сюжеты настолько противоестественны, что повседневного опыта достаточно, чтобы развести их с реальностью. Примером служит бредовое убеждение человека в том, что он был перенесен через космос на другую планету, и там высшие существа наделили его чудесной силой и озарением». На основе этого бредового сюжета построено столько н/ф текстов, что и не сосчитать — от тех же «Звездных королей» Эдмонда Гамильтона до «Гипериона» Дэна Симмонса. Что же до бреда преследования — за героем охотятся, он убегает — необходимая составляющая любого уважающего себя фантастического триллера, причем преследовать может кто угодно — инопланетяне, зомби, вампиры, слуги дьявола и т. д. У Супермена, кстати, злодеи-враги намерены при помощи особого вещества высосать его суперсилу (что можно рассматривать как аналог кастрации).

Классическая схема «они нас зомбируют» («больные считают, что сами находятся под гипнозом, что ими управляет «генератор мыслей и энергии», что в их собственной голове заложен «передатчик мыслей»») отработана, скажем в романе Р. Хайнлайна «Кукловоды», где люди попадают под власть некоего «ментального паразита». Сходный сюжет, кстати, выведен и в рассказе Р. Сильверберга «Пассажиры». Бред «не своего тела» фигурирует в сюжетах о перемещении сознания в иную телесную оболочку (скажем, «Корпорация «Бессмертие» Роберта Шекли), о переносе сознания человека в механическое или виртуальное тело («Маска» Станислава Лема»), и, наконец, в произведениях, посвященных зловещим метаморфозам собственного, исконного тела героя (все сюжеты об укушенных вампирами и оборотнями, фильм «Муха» Дэвида Кроннеберга и др.).

Бред дереализации («вокруг все как-то странно и необычно изменилось, «что-то творится»») множество раз отработан согласно классическому сценарию «Вторжения похитителей тел» — чтобы не привлекать американский фильм с аналогичным названием, вспомним блестящий роман А. Мирера «Главный полдень», где в крохотном среднерусском городке, захваченном ментальными паразитами-пришельцами люди начинают вести себя как-то странно, «иначе». Кстати, все, так или иначе заметившие эту перемену и неподвластные ей — разумеется, подростки.

Отсюда уже недалеко и до бреда инсценировки — в классических фильмах ужасов герой, приезжая в милейший, уютнейший городок, у ужасу своему убеждаются, что все его жители — зомби, вампиры или инопланетяне, поначалу специально для него разыгрывавшие роли обычных горожан (к этой теме примыкает «Вторая попытка» — шедевр Рэя Брэдбери из цикла «Марсианские хроники»), а буквально тему отыгрывает фильм «Шоу Трумэна» Питера Уира, где герой оказывается единственным «реальным» человеком, среди окружающих его актеров, исполняющих роли жителей городка Сихэвен («вокруг разыгрывается какой-то спектакль, все специально переоделись, исполняют порученные им роли, в трамвае едут «одни актеры»). Отсюда недалеко и до того же бреда подмененных родителей — захваченные чужаками, они становятся «подделкой», враждебной силой — собственно, как и все остальные люди вокруг.

4. Курс лечения.

Бешеная популярность тех же Супермена и Гарри Поттера доказывает, что джентльменский набор шизофреника сидит практически в каждом подростке, а поскольку каждый взрослый — это бывший подросток, то и он оказывается не чужд этой слабости — реализовать шизоидные интенции в специально отведенном для этого, безопасном месте. Впрочем, настолько уж шизоидные? Иными словами, не имеем ли мы дело с тем, что называется архетипами? Нет ли шанса, что шизофрения просто вытаскивает наружу некие глубинные, потаенные страхи и желания, так или иначе присущие всем людям — независимо от страны обитания, языка и даже уровня культуры?

Сюжетные схемы, выплескиваемые шизофреником в пределах бреда существуют в голове каждого так называемого нормального человека. Нормальный человек тем от шизофреника и отличается, что «в какой-то мере» (подчеркиваю, именно «в какой-то мере») осознает иллюзорность этих сюжетов, или, по крайней мере, что эту иллюзорность осознают другие. Вряд ли в младшем школьном возрасте ты отважился бы заявить родителям, что они, жалкие и злобные существа, вовсе твоими настоящими родителями не являются, поскольку ты сын межпланетного цыганского барона, и тебя в детстве утащил, подменил и спрятал враждующий клан. А потому тебе положено вежливое обращение и, со временем, принцесса в постель. Большинство все же было нормальным как раз в той мере, чтобы отказаться от таких опасных экспериментов (что впрочем, не значит, что ты на самом деле в это не верил). В своих страхах и фантазиях вообще мало кто признается — до той поры, пока они безопасно для тебя не реализуются на бумаге. Этим и объясняется успех удачливых авторов «космических опер» — они получают в пользование стандартный набор для акупунктуры, не слишком задумываясь о его происхождении.

Этим же объясняется и успех людей, чьи цели далеко не всегда столь бескорыстны, как цели беллетристов, мечтающих всего лишь о деньгах и о славе. Я говорю о манипуляторах всех мастей, тех, кто выдвигает лозунги типа «они нас зомбируют», «кругом враги», «ты отличный парень, а можешь стать практически всемогущим, причем без особого напряжения — просто для этого сделай то-то и то-то». Причем, выдвигают они эти лозунги и программы, отлично зная, что взывают к глубинному, сущностному шизофреническому началу в каждом из нас. Примеров такой социальной шизофрении, обеспеченной практически гипнотической поддержкой средств массовой информации, в ХХ веке мы навидались достаточно.

5. Postmortum.

Параноидальная компонента (мания величия в сочетании с манией преследования) практически универсальна, и именно потому использование ее элементов в текстах или видеоряде действует безотказно. Другие синдромы (скажем, садо-мазо комплекс, мания каннибализма, копролалия, или копрофагия) встречаются реже, потому произведения, использующие элементы этих страданий будут, хотя и пользоваться популярностью, но не в столь широких кругах. Кроме того, «взрослые» страдания еще какое-то время будут у нас популярны меньше, чем детские и подростковые — по причине глубинного инфантилизма бывшего советского человека, а то и более космополитического, сущностного инфантилизма, свойственного каждому «культурному» человеку, а читателю фантастики — в особенности.

Что же до самой «Харизмы», то известно, чем она кончается: после курса нового экспериментального препарата больной «…энергичен, доброжелателен, остроумен, пользуется большим авторитетом среди больных и медперсонала… предельно собран и целеустремлен, легко перемножает в уме шестизначные числа, наизусть запоминает газетные страницы с одного взгляда». И намерен делать карьеру…

Мария Семёновна Галина родилась в 1958 г. в Калинине (Тверь), но считает себя одесситкой, поскольку школу и университет закончила в Одессе. Кандидат биологических наук (диссертация по специальности «биология моря»), работала в Норвегии в Бергенском университете. Прервав научную карьеру в середине 90-х, занялась литературным трудом. Переводила зарубежную фантастику, широко известна как поэт, публицист и литературный критик Автор книг «Покрывало для Аваддона» (2002), «Прощай, мой ангел» (2002), «Волчья звезда» (2003), «Гиви и Шендерович» (2004), «Глядящие из темноты» (2004)», «Берег ночью» (2007) и др. Использовала литературный псевдоним Максим Голицын… Редактор-составитель серии интеллектуальной фантастики «Другая сторона» издательства «Форум», член редколлегии киевского журнала «Реальность фантастики». Лауреат Гран-при Международной Ассамблеи фантастики «Портал», премии «Серебряный кадуцей» фестиваля «Звёздный Мост», нескольких призов читательских симпатий журнала «Если» и прочих жанровых наград. В 2005-м стала обладательницей премии Anthologia журнала «Новый мир» (за достижения в современной русской поэзии), в 2006-м получила Большую премию «Московский счёт» за лучшую поэтическую книгу года («Неземля»), в 2008 — «Бронзовую Улитку» за повесть «Поводырь». Живёт в Москве.

В.Ларионов.

Страничка М.Галиной в ЖЖ: maniaizodessy.

Примечания.

1.

Не самый удачный с биологической точки зрения вариант — устройство жабр акул таково, что для обогащения их кислородом, акуле непрерывно приходится двигаться.

2.

Насекомые дышат при помощи диффузии газов через стенки трахей — тоненьких трубочек, пронизывающих их тело. Понятно, что крупный организм таким образом кислородом не обеспечишь. Именно этот фактор в основном лимитирует размеры насекомых. Гигантские наземные членистоногие каменноугольного периода могли себе это позволить — температура воздуха на планете была гораздо выше, а значит, и диффузия газов шла эффективней. Этим объясняется и тот факт, что в тропиках насекомые крупнее, чем в умеренных широтах.

3.

Зигота — половая клетка с двойным набором хромосом, образующаяся в результате слияния сперматозоида и яйцеклетки.

4.

В. Дольник. Непослушное дитя биосферы (Беседы о поведении человека в компании птиц, зверей и детей), СПб., 2003. Кстати, рекомендую для всех, кто хочет чуть побольше узнать именно о человеке — очень познавательная книга!

5.

Этология — наука о поведении животных, с середины ХХ века весьма популярная на западе и совершенно непопулярная у нас, поскольку объясняет многие сложные поведенческие акты и побуждения не влиянием социальных условий, а врожденными поведенческими комплексами, доставшимися нам еще от мохнатых предков. Эти поведенческие комплексы, рациональные в определенных условиях, могут при определенных пусковых механизмах проявляться «не к месту, и не ко времени», вызывая на первый взгляд нелепые поступки. У людей они обычно «достраиваются» сверху сложными и на первый взгляд рациональными мотивациями, на деле не имеющими ничего общего с реальностью. Кстати, знание этого механизма помогает избежать многих житейских глупостей.

6.

Кульминацией, объединением этих двух механизмов, различных по своей природе является необоримая любовь маленьких девочек и женщин именно к котятам.

7.

Памятники «большим людям» (обычно гораздо крупнее оригинала) ставятся из долгоиграющего материала — гранита, бронзы. Тогда как скульптуры чисто эстетического назначения традиционно ваялись из более выигрышного, удобного в обработке, близкого по виду к текстуре кожи, но более хрупкого мрамора. Таким образом, благодаря материалу памятников, вождям потенциально обеспечивается «вечная» жизнь. Кстати, «осквернение» образа Большого Человека (например, использование «по прямому назначению» газетного листка с его портретом) могло для осквернителя очень плохо кончиться.

8.

Признак здоровья и аристократизма. Медно-красная (ефремовская девушка с Эпсилона Тукана) или угольно-черная (каллистяне Матрынова) кожа для положительных инопланетян тоже годится, даже зеленая, только не желтая — не из-за «китайской угрозы», а потому, что желтый цвет кожи подсознательно ассоциируется с некоторыми видами тяжелых системных заболеваний. Желтая кожа, следовательно, будет скорее, у отрицательных персонажей.

9.

Ксенофобия (как любое отрицательное чувство), увы, гораздо жизнеспособней ксенофилии — ее испытывают даже так называемые «порядочные» люди. Вдобавок, она эволюционно древней и происходит еще из тех времен, когда любой чужак даже сходного облика, но не принадлежащий к «своему» племени или генетически родственной группе (семье, трибе) был в лучшем случае источником пищи. Поэтому у «приличных» людей, знающих, что политкорректность это хорошо, а ксенофобия — плохо, порой наблюдается забавный перенос — они выбирают какую-то одну нацию или группу и приписывают ей все наличные грехи и недостатки, а остальных «любят», признавая за ними все человеческие права и достоинства. Выбор при этом совершенно произвольный — я знала очень симпатичную, благополучную, образованную и социализированную норвежку, которая терпеть не могла исключительно… индусов!

Такой «ненавистной» группой в зависимости от ситуации могут быть не только национальные меньшинства (как мы увидим дальше, есть механизм, предотвращающий ненависть, направленную на процветающие «большинства»). Это могут быть панки, наркоманы, больные СПИДом — все, кого можно вычленить по определенному признаку или особенностям внешнего вида или поведения.

10.

Буквально — «ну, а ты?» (англ.).

11.

Третий глаз гаттерии — скопление светочувствительных клеток на голове — у взрослых ящериц затягивается чешуей. Зачем он нужен, в общем-то непонятно, тем более, что гаттерия ведет ночной образ жизни.

12.

Экологическая ниша — совокупность условий, в которых обитает данный вид; пища, пространство, температурный режим, интенсивность солнечного излучения и т. п. Чем шире экологическая ниша, тем более процветающим и многочисленным является вид.

13.

Лимитирующий фактор в экологии — фактор, ограничивающий размножение и процветание данного вида. Как правило, это пища и жизненное пространство. Кстати, экология — это наука о взаимоотношениях организмов со средой (в том числе и другими организмами), а вовсе не наука о загрязнении окружающей среды, как упорно считают журналисты. Для биолога слово «плохая экология» применительно к чему бы то ни было — в том числе и к городской среде обитания — абсолютно лишено смысла.

14.

Моя хорошая приятельница работает на кафедре теории эволюции в МГУ (впрочем, кафедру постоянно переименовывают, но суть остается прежней). Каждую весну и каждую осень на кафедре появляются странные люди с развязанными шнурками и обтрепанными штанинами, и пытаются впихнуть профессорам, которые имеют несчастье оказаться в аудитории, свою теорию эволюции, которая «наконец-то все объясняет». Разумеется, это клиника. Теория эволюции сейчас достигла такой степени сложности и таких требований к инструментарию, что ей действительно могут заниматься только высокообразованные и подготовленные люди.

15.

Теоретически возможна ситуация, когда к твоим собственным генам при помощи вирусов будут подсаживать другие, которые внедрятся в большинство клеток твоего организма (или в совершенно определенные группы клеток) и помогут приобрести именно тебе определенные новые качества; но это требует специальных методов генной инженерии, которые еще только предстоит разработать.

16.

Иногда яйцеклетку, поделившуюся на две (редко, но бывает) оплодотворяют два сперматозоида — тогда получаются два совершенно разных ребенка с разным набором хромосом, каждый из которых образовался и развивается независимо от другого. Иногда одна яйцеклетка, оплодотворенная одним сперматозоидом, прежде, чем начать делиться по законам зародышевого развития (бластула, гаструла и т. п.) совершает еще одно деление — и уже потом начинает развиваться как положено, но «в двойном размере». Так образуются точные генетические копии друг друга — однояйцевые близнецы. С формальной точки зрения они именно клоны, поскольку развились путем механического деления клетки с полным (двойным) набором хромосом, а не путем слияния яйцеклетки и сперматозоида с половинными наборами хромосом (половинка от мамы, половинка — от папы).

17.

Например, если парный набор хромосом индивида можно условно обозначить как ЕеВвАаЖж, то половинный может быть — ЕВАЖ, еВАЖ, ЕвАЖ, ЕваЖ, ЕВАж, еваж, еваЖ… все эти комбинации перебираются половыми клетками, поэтому потомство одного и того же индивида и его постоянного полового партнера может быть таким разнообразным.

18.

Не всегда только для шику. Иногда вживляется, скажем, процессор, позволяющий при помощи биотоков управлять специально настроенной на это электроникой…

19.

Александр Казанцев в свое время выдвинул странную версию, что они таким образом почтительно копировали неких продвинутых инопланетян…

20.

Согласно энциклопедическому словарю понятие «жанр» включает в себя не только формальные, но и смысловые и эстетические признаки.

21.

Автор этой статьи благодарит Максима Мошкова и его Библиотеку http://lib.ru/, поскольку именно оттуда скачаны фрагменты очень нужных для данной статьи литературных текстов и почерпнуты даты первопубликаций.

22.

Хронологические рамки хрущевской оттепели М.Галина видимо определяет со дня смерти Сталина (март 1953) до подавления венгерского восстания (октябрь 1956). VI международный фестиваль молодёжи и студентов состоялся в июле 1957. (прим. С.С.).

23.

Забавный пример следования аристократической моде — бусы-баламуты (искаженное «перламутр») популярные в конце ХVII — начале ХIХ века в Херсонской и Николаевской губерниях. Богатые крестьяне и среднее сословие, осевшее в городе, копировало моду местных господских барышень на жемчуг, но жемчуг был все же по цене недостижим. Вместо него и покупали ввозимые аж из Марокко «баламуты» — клеенный перламутр тридакны. Сейчас такие бусы также — раритет, этнографическая редкость.

24.

Автор благодарит сетевой ресурс «Библиографии фантастики В. Г. Вельчинского» http://bibliography.narod.ru/Efremov.htm за предоставленную информацию.

25.

«Закон Артура Кларка» гласит, что любая продвинутая технология, наблюдаемая представителями общества, стоящего на более низкой ступени развития, будет восприниматься как чудо.

Мария Галина.

Оглавление.

Фантастика глазами биолога. Несуществующие существа. Немного об инопланетной биологии. * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * * Вместе весело шагать? Разумные виды в фантастических произведениях: сосуществование или борьба до последнего. «Мы» и «Они». Фантастическая биология — стандартная и нестандартная. Инопланетяне — великие и ужасные. Инопланетяне добрые и пушистые. Инопланетяне на лицо ужасные, добрые внутри. Свой среди чужих. Ксенофобы = ксенофилы. Бабочки и аксолотли. Нападение помидоров-убийц. Психи. Кинг-Конг мертв или размер имеет значение. Реликт. Две цивилизации. Ужас на генетическом уровне. Атака клонов. Это страшное слово — мутант. Апокалипсис сегодня. Похвала науке. Чем сердце успокоится. Адам и Ева фантастики. Любовь как двигатель сюжета. Красота — это страшная сила! Сексуальная революция по-советски. В поисках совершенства. Не родись красивой. Чем пахнет? Ах, ножки, ножки! Где вы ныне? Две красоты. Что ты кушал, что ты такой умный? Джентльмены предпочитают блондинок? Мужской взгляд. Классики и современники. Одиночество бегуна на длиной дистанции. Прикладная теология. («Реальность Фантастики», сент. — дек. 2003, цикл статей). У истоков направления. В напрасном ожидании чуда. Темные силы нас злобно гнетут. От материи — к духу. (Эволюция человечества в произведениях фантастов). 1. Немного биологии. 2. Немного антропологии. 3. Немного фантастики. 4. Немного философии. 5. Немного эмпирики. 5. Еще немного фантастики. 6. Немного парапсихологии. 7. И зачем оно надо? Рождение бога. Стрела и круг. или два рода времени в фантастических эпосах. * * * * * * * * * * * * * * * Полигимния в чужой земле. Немного цитат. Одна маленькая хитрость. Первопроходцы и последователи. Зачем это нужно? Двойная звезда. Перевод с эльфийского. Постмодернизм! Хоть имя дико, но мне ласкает слух оно… «Умирающая земля» по-русски. Героическая фантастика как диагноз. 1. История болезни. 2. Окончательный диагноз. 3. Литература и проч. 4. Курс лечения. 5. Postmortum. Примечания. 1. 2. 3. 4. 5. 6. 7. 8. 9. 10. 11. 12. 13. 14. 15. 16. 17. 18. 19. 20. 21. 22. 23. 24. 25.