Фокусирование. Новый психотерапевтический метод работы с переживаниями.

Молитва к Адаму.

...До начальных глин.

Поступляя слух —

Над источником.

Слушай-слушай, Адам,

Что проточные.

Жилы рек — берегам...

Марина Цветаева.

— А это кто? — и палец утыкается в старую, с оторванным уголком, изрядно поцарапанную фотографию молодого мужчины с лихо закрученными усами.

— Это Петр, сын тети Нюры и дяди Шуры, двоюродный брат той Мани, что потом вышла за Николай Палыча.

— А это кто в подвенечном платье?

— Это же Евдокия Даниловна, баба Дуня.

На коленях — толстый, тяжелый альбом в старинном бархатном переплете, давит на них всем грузом времени, истории, рода, погружая в пучину кровных связей, родственных уз, хитросплетений судьбы. Безвестные Николай Палычи, Шуры, Дуни вдруг начинают оживать в тебе, в биении жилки у виска, знакомом разрезе глаз, любимой привычке. Семейные предания, фамильные тайны, поиск истоков...

Но однажды, прочитав в Евангелии от Луки родословие Иисуса Христа: “...был Сын Иосифов, Илиев, Матфанов... Еносов, Сифов, Адамов, Божий”, — меня пронзило нечаянное открытие: любая родословная имеет всегда один общий корень — “...Адамов, Божий”.

Юджин Джендлин неожиданно заставил меня снова пережить то же ощущение — присутствие во мне, в каждом из нас изначальной, первобытной, Адамовой крови или Адамовой “начальной глины”, того праха земного, в который было вложено дыхание жизни.

Перед нами его книга “Фокусирование: новый психотерапевтический метод работы с переживаниями”. “Любой непосредственный опыт, — пишет в ней Южин Джендлин, — отражается всегда на уровне тела как некое физическое, соматическое ощущение. Обычно это ощущение где-то в животе, в груди или в горле, в неком особом месте примерно в середине тела. Это весьма специфическое телесное ощущение, именно телесное ощущение ситуации, проблемы или определенного аспекта жизни человека”. Оно еле уловимо и безымянно. Его присутствие можно обнаружить не сразу, научившись погружаться в себя и прислушиваться к своему телу изнутри. При этом тело является здесь не анатомическим понятием, а синонимом некой целостности, неделимости человеческого существа. В этом контексте живот, желудок, грудь имеют также только топографическое значение, указывая место источника ощущения. Может быть, наиболее точным тут могло бы оказаться старинное слово нутро. Чуять нутром — это и есть переживание — одно из главных понятий для Ю. Джендлина. Психотерапия только тогда приносит свои плоды, считает он, если она укоренена в переживании. Каждый новый шаг психотерапевтической работы должен быть проведен на этом глубинном, телесном уровне (рождает ли он реальные изменения или остается пустым “бегом на месте”). Итак, необходимо спуститься в собственную утробу, нутро, чутко прислушаться к смутному телесному ощущению волнующего нас события и найти, точнее, угадать его имя. “Это будет ключевое слово, — продолжает Ю. Джендлин. — Если оно действительно является подходящим, вы испытаете чувство облегчения. Спросите свое тело: “Похоже ли это слово на то, что я чувствую?”. Если действительно похоже, вы услышите своего рода телесный сигнал: “Да, это верно”.

“Господи, что же это мне напоминает?” — подумала я, почти “по Джендлину” всматриваясь внутрь себя и испытывая то самое “телесное ощущение какой-то значимости, неразрешимости и скрыто присутствующей сложности”, которое свидетельствует о нахождении “здесь и теперь” источника переживания. И тут всплыло имя Адама. Я открыла Библию, Книгу Бытия.

“...Господь Бог образовал из земли всех животных полевых и всех птиц небесных, и привел их к человеку, чтобы видеть, как он назовет их, и чтобы как наречет человек всякую душу живую, так и было имя ей”.

Адаму дано было видеть сущность вещей. Ее он воплощал в слове. Слово Адама имело первородную силу. Но мы, потомки Адама, давно утратившие этот дар, можем ли вновь обрести его — ведать и мочь?

Ю. Джендлин называет специальный поиск человеком целостного, телесного ответа на ситуацию внутри самого себя — фокусированием. Я бы дерзнула назвать это молитвой к Адаму. Такого слова нет в тексте. Между тем с иной духовной практикой — медитацией — автор сам сравнивает описываемый им процесс и находит даже их известное сходство, отмечая, однако, что медитирующий человек слишком расслаблен и пассивен, он же, напротив, говорит об активном, бодрственном и чутком состоянии внутренней тишины и безмолвия. Но какое отношение имеет это к молитве?

У митрополита Антония (Блюма) есть рассказ об одной старушке, которая в течение десятка лет почти непрерывно твердила Иисусову молитву, но очень страдала от того, что ни разу не услышала отклика. “Когда же Богу слово свое вставить, если вы все время говорите?” — воскликнул молодой тогда отец Антоний, смутив ее своим простодушием и горячностью. Однако, приняв его совет на время оставить молитву и побыть в молчании перед Богом, продолжая заниматься обычным домашним делом, эта женщина вдруг ощутила, что тишина в ее комнате есть не просто отсутствие шума, она является присутствием, и в сердцевине этой тишины — Он. “Надо научиться молиться, всегда начиная с молчания, — говорит владыка Антоний, — и в этом молчании встречая все то глубокое, значительное, что есть у нас в душе, все наше прошлое, всех людей, которые когда-либо коснулись струн нашего сердца... В таком углубленном молчании можем мы найти себя самих, свое истинное “я”, а не то поверхностное, которое постоянно рябит, дробится, разбивается, которое никогда не может найти себя в цельности... И, наконец, в нем мы можем найти Бога”.

Нет, Юджин Джендлин, разумеется, не призывает искать Бога, его книга не содержит никаких намеков или иносказаний. В ней он выступает как профессионал в самом современном смысле этого слова, широко эрудированный, владеющий помимо собственного целым арсеналом различных подходов и методов. Но когда человек вслед за ним учится слушать себя, свое тело, нутро, недра, “до начальных глин потупляя слух”, то, возможно, слушает он — Адама в себе, с ним встречается в тишине и безмолвии, к нему взывает, как взывают в молитве. Рекиґ, Адам!

Ольга Филипповская.

Введение.

В этой книге объединены многие методы и направления психотерапии. Каждое из них может оказаться по-своему ценным при условии, что приоритет будет отдан созданию взаимоотношений клиента и психотерапевта.

Фокусирование — это форма внимания, обращенного вовнутрь, на тело, и неизвестного большинству людей. Обучение фокусированию может потребовать нескольких дней — возможно, для этого будет необходимо проведение восьми трехчасовых сессий. Некоторые люди могут освоить фокусирование практически немедленно, как только в попытках разрешить свою проблему обратятся к ощущениям в теле. Однако во время психотерапии клиенту для овладения фокусированием может потребоваться несколько месяцев, и такое обучение будет происходить, как будет показано в этой книге, с помощью незначительных, изредка предлагаемых инструкций. Что именно понимается под фокусированием, станет понятным после прочтения первой части книги. Однако следует отметить, что сами по себе общие описания не передают сути фокусирования, отличающегося от обычного типа внимания к своим ощущениям, знакомого всем нам, поскольку фокусирование связано с ощущениями, возникающими в теле, на границе между сознательным и бессознательным. Большинство людей не знают, что любые телесные ощущения могут возникнуть именно в этой зоне и можно сосредоточиться на них. При этом сначала появляется лишь смутное чувство дискомфорта, которое потом становится отчетливым ощущением, и вот с этим ощущением уже можно работать, находя в нем много различных аспектов.

Возникает впечатление, что время, необходимое для обучения фокусированию, не зависит от внешних обстоятельств. У некоторых клиентов психотерапевтический процесс переходит на существенно большую глубину сразу же после того, как им предлагается направить внимание на ощущения в теле. Так, даже те психотерапевты, которые не владеют техникой фокусирования, могут достичь явно большей эффективности психотерапии — по крайней мере, с определенной частью своих клиентов, — просто предлагая обсудить, что они чувствуют в теле, а затем ожидая, пока клиент погрузится в эти ощущения. Поэтому имеет смысл пробовать это с каждым клиентом. Однако большинство людей могут освоить фокусирование, только если им давать достаточно точные инструкции на протяжении достаточно длительного времени.

Фокусирование — лучший способ в любой момент по своему желанию оказаться именно в том месте, где начинаются реальные терапевтические изменения. В ранних исследованиях (Gеndlin, 1968с, 1986) было обнаружено, что некоторые клиенты начинают курс психотерапии, уже зная о таком виде телесных ощущений, и для них психотерапия была явно более успешной. При прослушивании аудиозаписи хорошо заметно, что слова клиентов часто связаны с тем, что происходит внутри них. Например, клиент может говорить: “Я ощущаю это четко, но не знаю, что оно означает... во всяком случае, пока не знаю...” Однако у большинства ощущения подобного рода возникают очень редко. Поэтому для психотерапии очень полезно, если мы будем знать, как дать клиенту возможность открыть в себе такую способность и использовать ее по своему желанию. Это поможет нам избежать бесполезной и бессмысленной работы — как в том случае, если эмоции проявлены и находятся на поверхности, так и в том, когда те же эмоции скрыты очень глубоко, но всегда одинаковы.

По сравнению с тем, что мы обычно думаем и чувствуем, ощущения, возникающие в теле на грани осознавания, обычно являются более сложными и многогранными (что весьма характерно для них), способствуя раскрытию новых возможностей. Мы не ограничены непосредственно рамками нашего прошлого, но, в противовес утверждениям некоторых авторов, не можем просто так “создать” любой сюжет, какой хотим. Это удается сделать, только обратившись к конкретности телесных ощущений. Однако во введении обо всем этом, конечно, нельзя рассказать в полной мере. Слова не всегда означают то, что мы хотели бы передать. Например, тело — это не просто физиологический механизм, как его часто представляют в упрощенном редукционистском подходе. Говоря здесь о теле, мы подразумеваем то, как оно ощущается нами изнутри, хотя и в этом случае сами слова “тело” и “изнутри” имеют несколько иной, более специфический смысл, чем тот, который мы привыкли в них вкладывать. Так слова изменяют свое значение в зависимости от контекста ситуации, контекста рассказываемой истории.

Согласно эмпирическому методу, основанному на работе с переживаниями, все теории не являются, в сущности, ни истинными, ни ложными (Gеndlin, 1962). Они не могут быть истинными, потому что все доказываемое ими, не дано человеку в его непосредственном опыте. Но о них нельзя и сказать, что они ложны, поскольку иногда помогают людям обрести опыт, о котором иначе те просто ничего не узнали бы. Реальность того, что теория выявляет, остается реальностью даже в том случае, если мы отвергнем теорию.

В теориях эмпирического метода, основанных на работе с переживаниями, понятия и слова означают действительный опыт, который они передают, — прежде всего для того, кто их произносит, а потом и для других людей. Конечно, все люди отличаются друг от друга, что всегда может служить источником неожиданных недоразумений, однако обычно мы довольно быстро обретаем понимание и начинаем чувствовать возможный диапазон своего непосредственного опыта, стоящего за той или иной теорией. Размышляя о какой-либо теории, мы думаем не просто о содержащихся в ней понятиях. Мы думаем о реальном опыте и чувствуем этот опыт, который никогда не будет в точности соответствовать тому, что предлагала данная теория. Реальный опыт всегда более сложен и приводит к изменениям, кажущимся иногда невозможными с точки зрения теоретической концепции.

Однако явная польза от применения теорий, опирающихся на переживание, состоит в том, что теории позволяют нам мыслить более масштабно и делать гораздо больше, исходя из непосредственного опыта, чем если бы мы основывались лишь на концепциях. Например, возникает впечатление, что несомненно ценные теоретические построения Фрейда связаны лишь с патологическими явлениями, из которых не возникает каких-либо явных и полезных для индивида изменений. Однако соотнесение его построений с непосредственным опытом позволит нам сделать определенные шаги, ведущие к реальным изменениям.

Другая польза от подобного подхода к теориям состоит в том, что мы можем пытаться применять любые теории. И хотя сами теории нередко противоречат друг другу, реальный опыт все же не будет противоречивым. И если мы сможем связать теории, концепции и слова с реальным опытом, любая теория когда-нибудь окажется полезной. Если же теория не ведет к тому, что можно было бы пережить непосредственно, мы просто на некоторое время откладываем ее.

Реальный опыт всегда многограннее и интереснее, чем любые концепции и теории. Поэтому, не споря о достоверности или недостоверности теорий, мы просто используем их для раскрытия всего потенциального богатства человеческого опыта. Так появляется возможность создания более точных теорий, которые будут отличаться от других, поскольку сохраняют связь с реальным процессом переживаний, всегда превосходящим любые теории. Подробнее я поясню эту мысль на основе тех многочисленных примеров, которые далее будут приведены в этой книге.

В главе 1 приводятся некоторые соображения о работе с клиентами, не поддающимися психотерапии, — а это, в сущности, основная тема нашей книги. Некоторые из таких клиентов просто участвуют в беседе и ничего более; у других наблюдаются весьма интенсивные, неоднократно повторяющиеся эмоции — иногда даже грандиозные космические переживания, — но психотерапевтический процесс при этом также отсутствует. Нет сомнения, что в действительности этот процесс может начинаться лишь внутри клиента. Ни психотерапевт, ни кто-либо другой не может по своему желанию вызвать его. Однако известны способы давать пациенту краткие и ненавязчивые инструкции, способствующие возникновению фокусирования.

В главе 2 приводятся восемь легко распознаваемых признаков того, пусть даже небольшого, психотерапевтического прогресса, который обычно возникает в результате фокусирования.

В главах 3 и 4 на материале стенограмм психотерапевтической сессии показывается, как постепенно возникает прогресс в психотерапевтическом процессе, а также то, что делает для этого клиент и как ему помогает психотерапевт. Кроме того, обсуждаются различные аспекты общения с клиентом и реакции психотерапевта на это общение, а также то, как реакция психотерапевта позволяет клиенту погрузиться в непосредственно переживаемый опыт психотерапии. Непосредственные переживания явно отличаются от повторения одних и тех же, уже проявлявшихся ранее эмоций. Становится понятным, какой тип переживаний может приносить что-либо действительно новое и значимое для психотерапевтического процесса. Исследование показывает, в каких случаях реакцию психотерапевта на происходящее можно считать удачной, а в каких нет.

В главе 5 проводится четкое различение фокусирования и обычных физических ощущений и эмоций пациента, а также проявлений тревожности, воображения, гипноза, медитации, “четырех функций” Юнга и измененных состояний сознания.

В главе 6 рассматривается сам процесс фокусирования.

В главе 7 приводится десять фрагментов стенограмм, являющихся примером обучения фокусированию вне рамок психотерапии. И хотя такое обучение не очень часто используется в психотерапии, оно показывает читателю сущность фокусирования и позволяет быстрее ее понять.

В главе 8 рассматриваются некоторые трудности обучения фокусированию.

В главе 9 приводятся фрагменты стенограммы отдельного случая психотерапии.

В части II настоящей книги показывается, как другие психотерапевтическое подходы могут быть модифицированы и приспособлены для работы с зоной, находящейся на грани сознательного и бессознательного, — зоной, где и возникает прогресс в психотерапии. Каждый из различных подходов может вносить в этот прогресс свой уникальный вклад. Но как определить, что именно уникального в каждом из данных подходов?

В главе 10 я предлагаю новый способ организации и понимания многообразия различных психотерапевтических методов: по “путям”, которые используются для достижения цели психотерапии. Этими путями могут являться познавательные функции, эмоции или сновидения; а также ролевая игра или действия в поведенческой психотерапии, телесная энергия, воображение, ценности, послания Супер-Эго либо взаимодействия клиента и психотерапевта.

В главах с 11-й по 21-ю рассматриваются отдельные пути, используемые для достижения целей психотерапии. Я объясняю, как определить, что именно является уникальным и ценным в различных подходах, а также показываю, как фокусирование может усовершенствовать каждый из них без внесения существенных изменений. Однако более важным является описание, каким образом каждый из этих путей может быть модифицирован и превращен в разновидность психотерапии, ориентированной на фокусирование. Так, работа с воображением, ролевые игры или “методы действия” могут возникать из переживаний, приводя затем — уже на новом уровне — к остроте непосредственно переживаемого опыта. Я убежден, что психотерапия состоит не только из уже знакомых и определенных типов переживаний, — будут ли это сновидения или эмоции, действия или воображение. Психотерапия — это процесс, связанный с непосредственным опытом еще до того, как он станет одним из упомянутых “конструктов”, а также потом, когда происходит возвращение от “конструкта” к опыту переживания на грани сознательного и бессознательного.

В главе 22 обсуждаются различные аспекты взаимоотношений с психотерапевтом, что имеет принципиальное значение на всем протяжении психотерапевтического процесса. Кроме того, я рассматриваю возможные непредвиденные случайности во взаимоотношениях и затруднения, нередко создающие очень ценные возможности для продвижения по пути к цели психотерапии.

Читателю стоит прочесть все главы части I по порядку, так же как и главы 10 и 11 в части II. После этого можно переходить к главам, описывающим те или иные психотерапевтически подходы, соответствующие вашим интересам, хотя, конечно, каждая из глав связана с тем, что рассматривалось в предыдущей. Практическая работа в рамках того или иного пути предполагает в то же время работу и с другими подходами, так как все они связаны общей идеей фокусирования.

Можно использовать любые психотерапевтические техники, если не навязывать их клиенту, не нарушать его чувства личной неприкосновенности, активно используя по назначению время психотерапевтической сессии. Необходимо прислушиваться к тому, что возникает внутри самого клиента, отбрасывая все остальное, — по крайней мере, на некоторое время. Это, конечно, предполагает определенные инструкции по фокусированию и прочие меры, обычно используемые психотерапевтом. Следование этому принципу позволяет психотерапевту опираться на множество типов реакции, изменяя каждую из них таким образом, чтобы она вносила свой полезный вклад в постепенно зарождающийся внутренний психотерапевтический процесс.

Часть I. ФОКУСИРОВАНИЕ И СЛУШАНИЕ.

Часть I.

ФОКУСИРОВАНИЕ И СЛУШАНИЕ.

1. Неудача в психотерапии.

1. Неудача в психотерапии.

Неудача при психотерапии может быть двух видов: во-первых, когда психотерапия состоит из одних лишь интерпретаций и вмешательств психотерапевта без реального процесса переживаний у клиента. Неудача второго вида возникает, если пациент переживает реальные и конкретные эмоции, но они повторяются снова и снова. Далее в настоящей главе я буду подробно обсуждать эти неудачи. Первый ее раздел назван “Тупиковая дискуссия”.

Тупиковая дискуссия.

Представьте, что на вечеринке вы увидели привлекательную незнакомку, стоящую в другом конце комнаты. Вы хотите подойти к ней, но вдруг понимаете, что эта задача очень сложная. И если вы все-таки попытаетесь сделать это, то окажется, что ваши действия неуклюжи, вы в затруднительном положении и понимаете, что обычных ваших способностей в данном случае явно недостаточно. У вас может возникнуть мысль: “Видимо, мое Супер-Эго слишком сильно. Я все еще сохраняю идентификацию с образом своего отца, в детстве запрещавшего мне любые проявления сексуальности. Но поскольку сейчас я уже не ребенок, мое Супер-Эго должно было бы прекратить отождествляться с запретом, но почему-то этого не происходит” (пример фрейдистской терминологии). Или же вы можете сказать себе: “Да, я боюсь быть отвергнутым. Это просто мой давний страх. Но даже если меня отвергнут, будет еще хуже, если я уйду домой, так и не предприняв попытки познакомиться. Так что я должен попытаться” (пример на уровне обычного повседневного языка). Однако использование такого языка и присущей ему логики ничего не меняет, потому что вы оказываетесь вовлеченным в тупиковую дискуссию, а интеллектуальные интерпретации никак не влияют на вашу нерешительность и неловкость.

Психотерапевт тоже может подталкивать клиента к тупиковой дискуссии; все мы время от времени делаем это. При этом можно использовать теоретические построения Фрейда, Юнга, когнитивной психотерапии или любой другой теории, либо же просто язык здравого смысла. Однако действительно хороший психотерапевт не ограничится простой попыткой заменить один язык на другой, если разница только в словах. К тому же никто не станет спорить, что простая замена одного неэффективного образа мысли на другой не сделает психотерапию успешной.

В приведенном примере действительно в уме может возникать довольно долгая дискуссия, но она, в сущности, ничего не изменяет. К примеру, ответственны ли вы за эту неудачу или же все дело в ваших родителях? Это очень важный вопрос, но он ничего не решает. Действительно, что изменится, если вы назовете это “робостью” или “динамической проблемой”? Подобные вопросы очень существенны для нашего восприятия жизни, но в данном случае какую бы позицию мы ни заняли, ничего не изменится, как не изменится и в том случае, если вы будете разделять социологический подход, согласно которому нормы нашей культуры или субкультуры не позволяют обращаться к незнакомому человеку противоположного пола. Вот почему это оказывается для вас столь затруднительным. Да, социальные нормы кое-кто призывает разрушить, но тем не менее они слишком прочно усвоены вами. Вы можете сказать, что ваши проблемы связаны с недостатком “безопасности”, поскольку ваше самоуважение будет ущемлено, если вас отвергнут, но любые из этих объяснений ничего не изменяют.

Чтобы завершить этот пример, представим, что человек принимает ту или иную из предложенных интерпретаций, убедившись в ее истинности, — а сам механизм интерпретации может быть поразительно мощным. У вас возникает вопрос: “Ну хорошо, если дело обстоит таким образом, что же делать?” Вам кажется, что вы знаете причину, но как противостоять ей?

Раньше у вас была надежда, что если узнать причину, можно понять, что делать дальше, — сразу устранить причину, разобраться с ней постепенно или же просто зафиксироваться на ней. Однако потом вы обнаруживаете, что все не так просто. Возникают проблемы, с которыми вы не можете справиться. Это и есть тот случай, который мы называем “неудачей”.

В большинстве случаев неэффективная психотерапия представляет собой аккумулирование таких неудач без непосредственного соприкосновения с их сущностью и без изменения ситуации. Часто верным признаком отсутствия непосредственного соприкосновения с сущностью проблемы становится слово “должен”. Вы можете сказать себе: “Я понимаю: должно быть, отец проявлял силу по отношению ко мне. Я знаю, он действительно был сильнее меня. Все это, наверное, и стало причиной происходящего сейчас”. Однако “должно было быть” — это умозаключение. Люди обычно не говорят “должно быть, это так”, если находятся в непосредственном соприкосновении с ситуацией. В данном случае они могут сказать “это есть” или “так я чувствую”. Конечно, это лишь вербальное различие, но оно указывает на различие реальное. В следующих главах я объясню подробнее, что представляет собой такое непосредственное соприкосновение и как его достичь.

Тем не менее некоторых психотерапевтов удовлетворяют правдоподобные интерпретации, особенно если клиент принимает их. Они не интересуются сами и не пытаются научить своих клиентов чувствовать на внутреннем уровне, может ли предлагаемая интерпретация привести к неудаче психотерапии. Однако отказ от стремления узнать, приводит ли интерпретация к прямому внутреннему соприкосновению с сущностью происходящего, превращает все происходящее в “неудачу”, а весь процесс психотерапии становится просто “беседой”.

Поэтому хороший психотерапевт должен испытывать неудовлетворенность, когда клиент соглашается с интерпретацией, но это в конечном счете приводит к неудаче. “Да, вы правы; все это именно так, — говорит клиент. — Но что с этим делать? Как изменить то, что есть?”.

Еще хуже, когда психотерапевты предлагают интерпретации, правдоподобные только для них самих, а не для клиентов. После того как они целый час пытаются доказать клиенту правоту своих интерпретаций, его отправляют домой. И даже если клиент поверит в интерпретации психотерапевта, при подобном подходе реальные изменения происходят весьма редко и развиваются очень медленно. Тысячи клиентов не отмечают вообще никаких изменений на протяжении многих лет психотерапии (бывает, девяти или даже четырнадцати), по несколько сессий каждую неделю.

Эти критические замечания относятся не только к классическому психоанализу. Некоторые психотерапевты экзистенциальной ориентации просто ведут беседы с клиентами, пытаясь убедить их в своей правоте. Вместо того чтобы говорить: “Это запреты, основанные на вашем эдиповом комплексе”, они скажут: “Это ваше неумение делать выбор и противостоять реальным другим”. При интерпретациях такого рода изменения либо вообще не происходят, либо бывают весьма незначительными.

Психотерапевты, называющие свой метод трансактным анализом, также используют психоаналитические понятия, хотя и в более простой форме. Вместо Супер-Эго они говорят о “плохом Родителе”. Многие из них пытаются убедить клиентов в том, что они должны преодолеть этот образ. Но если клиент спрашивает: “Как это сделать?”, то психотерапевту нечего ему ответить. Опять неудача!

Более новые методы (когнитивное переструктурирование или рефрейминг) показывают, как можно по-другому взглянуть на проблему. Они могут помочь вам (если взять приведенный пример) переструктурировать ситуацию принципиально новым образом, рассматривая ее как некий вызов или возможность учиться преодолевать препятствия. Иногда это работает, а иногда нет. Чтобы определить, является ли эффективным такой рефрейминг, вам необходимо выяснить, создает ли он какие-либо изменения на уровне телесных ощущений. Вы должны почувствовать, что в действительности происходит в вашем теле в ответ на рефрейминг. Реальные изменения отражаются не только в изменении образа мысли, но и в изменении того, как проблема реально представлена на уровне тела.

В современной психотерапии существует много разнообразных подходов. В последние годы все больше осознают, что одних только интерпретаций недостаточно для создания реальных изменений, поскольку все интерпретации обычно ведут лишь к тупиковым дискуссиям. Все новые направления психотерапии предлагают свои способы обретения реального опыта, который мог бы преодолеть бесконечные дискуссии. (Хотя и эти направления психотерапии нередко приводят к неудачам второго рода; подробнее я рассмотрю это в следующем разделе). Некоторые из психотерапевтов старой ориентации принимают новые техники. Так, ряд авторов современных работ психоаналитической ориентации в полной мере осознают ту ловушку, которой являются тупиковые дискуссии, и предлагают дополнительные способы справиться с данной проблемой. Например, обогащение Кохутом концепции Карла Роджерса идеей “рефлексии чувств” позволяет клиентам почувствовать переживаемое ими в данный момент и глубже погрузиться в переживания. Многие психотерапевты юнгианской ориентации применяют позаимствованный из гештальта метод двух стульев (подробнее см. главу 12). В любом случае находятся психотерапевты, которых интересует собственно “процесс” психотерапии, то есть то, что конкретно происходит.

Точно так же есть психотерапевты, понимающие тот телесный аспект, о котором я говорю, а есть и не понимающие его. Далее мы перейдем к обсуждению того, что именно клиент и психотерапевт могли бы сделать в том случае, когда возникает тупиковая дискуссия, чтобы предпринять конкретные шаги, способствующие процессу реальных переживаний.

Первое заключение.

Вне зависимости от того, что человек говорит или делает, необходимо в каждый момент быть внимательным к тому, как слова и действия проявляются на уровне непосредственных переживаний.

Является ли данное высказывание, интерпретация, когнитивное переструктурирование или любая другая форма символического выражения реальным шагом по направлению к тому, как именно проблема переживается на соматическом уровне? Если это действительно происходит, то непосредственно ощущаемый эффект необходимо развивать. Если же эффект не наблюдается, нам следует признать неудачным то, что мы говорим или делаем, и отказаться от этого. Так мы можем избежать тупиковой дискуссии или попытаться уменьшить ее масштабы, если она уже началась. Такая проверка на уровне телесных ощущений должна применяться не только к вербальным интерпретациям, но практически ко всему, что клиент и психотерапевт могли бы сделать во время сессии. Все виды психотерапевтического воздействия требуют, чтобы клиент проверял таким образом наличие их конкретного эффекта. При этом некоторые виды воздействия действительно оказывают подобный эффект, а некоторые нет. Соответственно, все, что клиент говорит или делает сам, также нуждается в проверке с помощью телесных ощущений. Часто клиенту довольно сложно объяснить, как проверить на телесном уровне, оказало ли эффект то, что он сказал. Далее мы обсудим подробнее, как помочь ему сделать это.

Первое наше заключение само по себе не содержит ничего нового; новым является то, как именно осуществить проверку на уровне телесных ощущений. Еще Фрейд подчеркивал, что цель всякой интерпретации — проявить утраченный или вытесненный опыт. Интерпретации оказываются просто “строительными лесами”, временно воздвигающимися вокруг постройки и разбирающимися после ее завершения.

Психоаналитик Отто Фенихель так описывает данный процесс:

“Предлагая свою интерпретацию, аналитик ищет способ вмешаться в динамическую игру внутренних сил, чтобы изменить их сложившееся равновесие и помочь подавленному бессознательному материалу в его борьбе за достижение разрядки. Степень, в которой эти изменения происходят в действительности, и является
критерием правильности всякой интерпретации”.
(Fеniсhеl, 1945)

Все эффективные психотерапевты, начиная с Фрейда, соглашались в том, что в качестве реакции на всякую интерпретацию у пациента должно возникать конкретное переживание; в противном случае ничего реального не будет достигнуто, и от интерпретации и необходимо отказаться, хотя бы временно.

Фрейд уже очень давно говорил, что психотерапевту необходимо обращать внимание на последствия интерпретации, но это требование не было понято в достаточной мере. Один из выводов, следующий из совета Фрейда, о котором часто забывают, состоит в том, что психотерапевт может использовать много различных интерпретаций и различных методов, а отнюдь не один! Поскольку критерием, позволяющим оценить успешность психотерапевтического воздействия, является хотя бы небольшое продвижение, психотерапевт имеет право выбирать между интерпретациями и практическими процедурами, проистекающими из многочисленных теорий и методов. Если избранная процедура оказывается неудачной и не способна привести к реальным изменениям у клиента, психотерапевт может попробовать технику, связанную с иной теорией или методом. Однако при многообразии подходов современной психотерапии всякий выбор метода, применяемого к отдельному пациенту, неизбежно будет носить случайный характер. Проверка физических (возникающих на телесном уровне) последствий применения конкретного метода будет способствовать тому, чтобы такой выбор не был полностью произвольным. С помощью этой проверки психотерапевт сможет более эффективно использовать то, что предлагают различные подходы и быстро отказаться от тех из них, которые не вызывают реального эффекта, испытываемого на физическом уровне.

Иногда психотерапевт хотел бы продолжить какую-либо интерпретацию, даже если немедленного эффекта и не наблюдается. Однако в большинстве случаев, когда эффект на уровне переживаний не наблюдается, психотерапевту следует отбросить все сказанное им и вернуться к начальной точке (“Да, я вижу, не происходит ничего, о чем стоило бы рассказывать; хорошо, вспомним то, что вы сказали раньше...”). В этом случае ни минуты психотерапевтической сессии не будет потрачено даром на споры или замешательство.

Следовать естественному ходу психотерапевтического процесса клиента — наиболее простой способ избежать тупиковой дискуссии. Психотерапевту необходимо осознавать, что просто быть вместе с клиентом, в точности чувствуя то, что он испытывает, — задача весьма нелегкая. Но если это достигнуто, все эффекты, возникающие у пациента на уровне телесных ощущений, будут вызывать “резонанс” и у психотерапевта. Присутствие другого человека, готового разделить все, что бы ни проявилось во время психотерапии, вызывающее чувство безопасности и стабильности, — наиболее мощный положительный фактор. Если мы не пытаемся ничего улучшить или изменить, не стараемся что-либо добавить от себя (даже если у клиента проявляется нечто отрицательное), а просто говорим, что очень точно понимаем происходящее, предлагая свое присутствие, — это помогает клиенту оставаться в своих переживаниях, погружаясь в них все глубже и глубже. Возможно, это наиболее важная вещь, о которой необходимо знать всякому, кто пытается оказывать помощь другим. Кроме того, это самое простое средство избежать возникновения тупиковой дискуссии.

Но такая ответная реакция (называемая рефлексией чувств) требует физической проверки. Говоря иными словами, клиенту необходимо на внутреннем уровне проверить и найти для себя ответ на вопрос: “Действительно ли я сейчас нахожусь в соприкосновении с этими переживаниями? И содержит ли сказанное психотерапевтом то, что я с таким трудом стараюсь выразить?”. Если это действительно так, клиент может почувствовать некоторое физическое облегчение. Вслушиваясь в сказанное, он чувствует, что это действительно нечто большее, чем выраженное словами. И больше не нужно бороться за то, чтобы быть услышанным. Оно просто присутствует здесь и сейчас; оно обрело жизнь. Когда это происходит, возникает ощущение, что внутри возникло больше свободного пространства — пространства, из которого может проявиться что-либо еще.

Без такой внутренней проверки все попытки отрефлексировать то, что пытается передать клиент, становятся просто пустыми разговорами. Затем неизбежно начинается тупиковая дискуссия, хотя и начатая не столько психотерапевтом, сколько самим клиентом.

После того, что психотерапевт сказал или сделал, неизбежно наступает момент, когда становится действительно ясно, имеет ли все это реальный эффект на уровне переживаний. Я не имею в виду, что клиент должен соглашаться с утверждениями психотерапевта. Речь идет скорее в том, что сказанное психотерапевтом или клиентом связано с непосредственными переживаниями клиента. Если такой связи нет, то все сказанное можно считать неудачным.

Если же действительно существует связь, ощущаемая на внутреннем уровне, либо любая другая заметная физическая ответная реакция, необходимо обратить на нее внимание и оставаться сосредоточенным на ней, поскольку все дальнейшие шаги в процессе психотерапии будут исходить именно отсюда, из этой внутренней ответной реакции, даже если она будет представлять собой лишь едва заметное волнение. (Многие психотерапевты не знают, как искать такой эффект, не говоря уже о том, чтобы научить клиента находить его. Вместо этого они много говорят, часто даже не замечая этого эффекта!) Если такой эффект действительно возникает, необходимо немедленно прекратить все разговоры. Клиенту надо быть безмолвным и внимательным, пребывая в своих ощущениях и следуя их естественному течению.

Предположим, что психотерапевт и клиент “застряли” в какой-то точке процесса на некоторое время (измеряемое минутами, а может быть, и месяцами). Они произнесли много всяких слов, но ничего не изменилось. Психотерапевт что-то говорит и пытается что-либо сделать, но в переживаниях клиента не происходит никаких изменений. Допустим, существует многое, о чем психотерапевт мог бы рассказать клиенту. Предположим также, что хотя бы что-то из сказанного (наконец) привело к небольшому проявлению внутренних ощущений, связанных с проблемой. Что-то чуть сдвинулось там, где раньше был тупик. Нужно ли психотерапевту в такой ситуации снова возвращаться к разговорам, при которых малейший шанс на прогресс снова будет утрачен? Нет, необходимо оставаться там, где что-то сдвинулось; сосредоточить на этом внимание, почувствовать, позволить раскрыться, чтобы можно было пойти по новому пути.

Далее я подробно объясню, как психотерапевт предоставляет клиенту возможность “войти” туда, где могут происходить реальные изменения в переживаниях. Необходимость этого — казалось бы, столь очевидная — не осознается многими психотерапевтами. Они могут соглашаться, что все произнесенные слова должны иметь какой-то эффект на уровне реальных переживаний и что в этом состоит цель предпринимаемой работы. Но они не знают, как осуществить это на практике, а когда у клиента действительно происходит нечто подобное, психотерапевт не может вовремя заметить этого и последовать за переживаниями клиента.

Неудача в попытках следовать за реальными ощущениями клиента приводит нас ко второму типу неудачи всего процесса психотерапии, о чем я уже упоминал ранее.

Неудача: не изменяющиеся чувства.

Во время психотерапии люди часто испытывают довольно сильные эмоции, ощущаемые на телесном уровне (“нутром”) и воспринимаемые как нечто очень конкретное. Хотя при этом клиент не просто ведет пустые разговоры или углубляется в интеллектуальные интерпретации, а погружен в реальные эмоциональные переживания, эти переживания не изменяются и человек снова и снова испытывает одни и те же чувства.

Основная тема этой книги как раз связана с тем, что можно было бы предпринять в случае не изменяющихся чувств: как сделать, чтобы на уровне переживаний произошел хотя бы небольшой сдвиг, который и характеризует эффективность психотерапии, — в том случае, если она, конечно, вообще “работает”.

Сегодня существует много психотерапевтических методов, позволяющих вызвать глубокие физические ощущения, связанные как с прошлым, так и с будущим. Такие методы часто приводят к тому, что пациент испытывает и выражает сильные эмоции, однако эти эмоции не изменяются на протяжении многих месяцев или даже лет. Использование других методов приводит к тому, что пациент погружается в свои эмоции, оставляя при этом то, что можно было бы назвать “Эго”, столь же ограниченным и хрупким, каким оно было до того. Иногда эти методы погружения сочетаются с “интегративными сессиями” — в большинстве случаев это все те же хорошо известные дискуссии. Однако реальные изменения происходят не во время этих обсуждений, не во время “погружения” и даже не от самого факта переживания интенсивных эмоций.

В большинстве случаев тупиковые чувства возникают и остаются неизменными, потому что они кажутся очень ясными и завершенными. У этих чувств нет того неясного края, который можно было бы предложить исследовать клиенту. Клиент не может сказать: “Я испуган, но причина страха мне не известна. С этим связано нечто большее, но я еще не все знаю”. Вместо этого клиент обычно говорит: “Я боюсь того-то”, а психотерапевт предлагает: “Расскажите мне о своем чувстве. Погрузитесь в него. На что похоже ваше чувство страха?”. На это клиент говорит: “Я просто напуган, вот и все. Неужели вы не понимаете? Были ли вы когда-нибудь напуганы? Ну вот, это как раз то, что я сейчас чувствую”.

Ну и что дальше? Конечно, клиент может рассказать что-то о том, почему у него возникает страх, когда это происходит, вспомнить о других подобных случаях и т.п. Однако сам страх будет оставаться неизменным, как будто это целостное, законченное переживание без каких-либо внутренних компонентов.

Хотя каждый из психотерапевтических методов имеет свои средства для устранения тупиковых эмоций и временами эти методы действительно работают, часто они оказываются недостаточно эффективными. Несмотря на различия, все они имеют одну цель: психотерапевтический прогресс. При этом “психотерапевтический прогресс” описывается в терминах используемой теории личности. Однако в действительности живые люди состоят не из тех компонентов, которые предполагаются данными теориями. И сам психотерапевтический прогресс нередко происходит отнюдь не в тех грубых формах, в которых он обычно описывается, — он принимает гораздо более тонкие формы. Далее я покажу, как можно использовать все существующие сегодня методы, несмотря на их противоречия, а также объясню, как происходят малейшие изменения в переживаниях. Затем мы увидим, каким образом подобные изменения могут быть вызваны каждым из методов.

Изучение процесса изменения в переживаниях позволит по-новому взглянуть на природу самих переживаний. Всякое переживание уже содержит в себе потенциальную возможность дальнейшего продвижения. Этот опыт никогда не бывает завершен полностью, не является лишь тем, чем кажется с первого взгляда и не состоит из законченных неизменных элементов.

Один из наиболее уважаемых мною психоаналитиков однажды спросил меня: “После того как человек прошел курс психоанализа, он понимает природу всех вещей, всегда может войти с ними в соприкосновение и заново открыть их. Так что же вы имеете в виду, когда говорите, что есть нечто большее?”.

Он задал этот вопрос, услышав мои слова о психотерапевтическом процессе, когда клиент достигает чего-то большего, чем познание своих эмоций и переживаний; большего, чем обретение возможности соприкасаться с ними снова и снова по своему желанию. Мое заявление, что существует нечто большее, привело аналитика в замешательство. Во время проводимого им анализа внутреннее содержание переживаний никак не изменялось — оно просто становилось известным, с ним можно было соприкоснуться и научиться входить в эти переживания снова и снова. Конечно, как говорил Фрейд, это тоже большое достижение. Когда мы на уровне непосредственных переживаний снова и снова соприкасаемся с чем-либо, это высвобождает энергию, раскрывает новые перспективы и новые формы поведения. Тем не менее Фрейд упустил возможность тех, пусть небольших, изменений, происходящих внутри того, с чем мы “соприкасаемся”, — то ли потому, что в его собственном анализе данный процесс не происходил, то ли из-за того, что он не настолько подробно его описывал.

Изменения, наблюдавшиеся Фрейдом, были ограничены лишь осознанием переживаний. Никакие изменения в содержании переживаний даже не предполагались. Само же содержание определялось либо инфантильными желаниями, либо событиями, происходившими в прошлом. Фрейд считал, что это содержание не изменяется, но по мере осознавания постепенно “утрачивает энергию”, и эту энергию приобретает Эго. В определенных случаях данное описание действительно можно считать точным, и по отношению к некоторым вещам оно вполне применимо. Однако если считать, что содержание переживаний никак не изменяется, то процесс психотерапии, личностных изменений и личностного роста не может быть полностью понят в одних лишь терминах утраты и обретения энергии.

В теории Фрейда психопатология складывалась из определенных законченных компонентов. Однако если проблема состоит из неких “законченных” компонентов, они действительно никак не способны измениться, а лишь утрачивают энергию. Но данная теория оставляла непроясненными некоторые принципиально важные вопросы (как теоретические, так и практические), которые она даже не пыталась рассматривать.

Как я покажу в дальнейшем, когда психотерапия оказывается эффективной, мы довольно скоро начинаем наблюдать нечто иное: постепенное, поэтапное изменение в том, что (как нам кажется) является содержанием переживаний. Мы хотели бы знать, как научиться распознавать такие этапы в изменении содержания.

Рассуждая теоретически, хотелось бы понять, как и почему переживания и события не являются фиксированными структурами и, соответственно, как в них могут происходить изменения.

Переживания настоящего — не просто совокупность элементов переживаний прошлого. Это довольно широко распространенная ошибка в существующем сегодня способе “объяснения” механизмов переживаний и приобретения опыта, когда пытаются объяснить событие, происходящее в более позднее время, с помощью обращения к прошлому и нахождения в нем чего-то подобного. Событие “объясняется” как реорганизация более раннего опыта переживания прошлых событий. Мы уже привыкли к подобным объяснениям, довольно часто предлагаемым физиками и математиками. Очевидно, что результат, равный 96, является либо результатом умножения 6 на 16, 2 на 32 или 8 на 12, либо же результатом деления 192 на 2. Кроме того, в физике суммарное количество вещества и энергии при всех реакциях сохраняется, и по этой причине любые изменения могут быть прослежены в прошлое к некоторым энергиям, формам вещества или силам, уже присутствовавшим ранее и продолжающим оставаться здесь же, просто принимая иные формы. И если происходят какие-либо изменения, можно разделить их на более мелкие части, сами по себе неизменные, а просто меняющие форму и взаимосвязи. Если мы локализуем эти неизменные элементы, то почувствуем, что обрели понимание и получили необходимое объяснение.

Но существует и другой вид объяснений, не требующий предположения о наличии неизменных составных частей. Например, можно объяснять какое-либо событие, показывая, что оно является частью более общей картины. Допустим, некто делает что-то, вызывающее недоумение. Но если будет известен более широкий контекст ситуации, нам станет ясно, какой смысл имеет такое поведение, и тогда можно говорить, что мы понимаем происходящее; у нас есть объяснение. Так, с помощью изменений, которые мы опишем далее, возникает совершенно иная картина.

В математике и логике мы имеем дело лишь с фиксированными элементами анализа. При процедуре умножения или при логической дедукции нет необходимости обращаться к другим элементам или отбрасывать те, которые были у нас перед началом процедуры. Однако переживания и ситуации нельзя разделить на четко фиксированные элементы. Любая ситуация может быть разделена множеством различных способов. При этом возникают весьма разные логические умозаключения. Всегда найдутся два или несколько дополнительных элементов, сводящих на нет все логические доказательства. Вот в чем заключается та причина, по которой логика не способна дать действительно корректное умозаключение в отношении живого человеческого опыта. И если вы посмотрите на факты под несколько иным углом зрения, логика окажется ниспровергнутой.

Конечно, для процесса психотерапии и возникающих в нем изменений большой удачей является то, что прошлые и настоящие события не организованы таким образом, что имеют лишь одну форму с фиксированным результатом. Именно поэтому ничто не бывает полностью завершенным. Все явления и переживания можно продолжить, и когда это происходит, возникают новые изменения. Они не обязательно будут логически вытекать из того, что мы наблюдали в более ранний момент, но тем не менее эти изменения оказываются весьма плодотворными, и их меньше всего можно считать произвольными. Обычно они имеют гораздо больше аспектов и граней, чем их исходная форма.

Прошлое не является простой совокупностью оформленных и фиксированных событий. Все, что происходит в настоящем, должно включать в себя прошлый опыт, но при этом настоящее нельзя считать всего лишь реорганизацией прошлого опыта. Настоящее — это некое совершенно новое событие. Оно придает прошлому новую функциональную направленность и новую роль. В новой роли прошлое и структурировано будет совершенно по-иному. Более того, оно будет не только по-новому интерпретироваться, но и совершенно по-новому функционировать в новых событиях настоящего, даже если индивид не будет осознавать всех этих изменений. Говоря метафорически, происходящие в настоящем переживания изменяют прошлое. Это открывает новый способ взаимодействия прошлого и настоящего.

Настоящее — это всегда новая целостность, даже если индивид в точности оживляет и повторно переживает прошлое событие. Эмоции и воспоминания, связанные с прошлым, возникают как часть личности, существующей уже в настоящем. Так прошлое изменяется в совершенно новое настоящее. И даже если присутствие прошлого скрыто не отмечается, оно может продолжать себя, может быть включено в новую целостность как часть процесса переживаний, происходящих в настоящем. Таким образом, прошлые события не фальсифицируются задним числом — примерно так, как это делалось в отношении прошлого в Большой Советской Энциклопедии, — но при этом их роль на уровне тела нередко приобретает совершенно иную функцию.

Второе заключение.

Каждое переживание и событие скрыто содержит в себе возможность дальнейшего развития. Но чтобы обнаружить это, необходимо почувствовать неотчетливое ощущение данной возможности, неясную грань переживания.

Действительно, каждое переживание может быть продолжено и получит свое развитие. Получая даже незначительную помощь, индивид почувствует ту грань переживания, которое всегда будет более сложным и многогранным, чем любые слова или концепции. Именно этой грани и следует уделять особое внимание, потому что именно там и возникают все изменения.

В дальнейшем мы обсудим, что делать в том случае, если возникает впечатление, что у переживания нет никакой “грани” и поэтому непонятно, какие шаги необходимо предпринять, чтобы вызвать изменения. Действительно, как можно продолжить в будущее переживания, кажущиеся завершенными? И как можно помочь человеку найти “эту грань” переживаний — то, что всегда находится за пределами сказанного? Дальше мы обсудим все эти вопросы, а также рассмотрим, как вызвать процесс изменений, начинающийся на “грани” переживания. Все изменения редко происходят скачкообразно, обычно они состоят из множества небольших шагов, и только изредка — больших.

В этой главе я попытался объяснить природу двух типов неудач в психотерапии: при тупиковой дискуссии, не приводящей к каким-либо конкретным переживаниям; а также неудачу на уровне конкретных эмоций и чувств, с которыми установлен непосредственный контакт, но которые снова и снова повторяются. В отличие от этого, нам хотелось бы иметь возможность вызывать у клиента ряд переживаний, приводящих к постепенным, поэтапным изменениям. Но каковы эти поэтапные изменения? Как можно работать с ними и что делать, если такие изменения не происходят?

2. Восемь характерных черт процесса поэтапного проявления переживаний.

2. Восемь характерных черт процесса поэтапного проявления переживаний.

Чтобы понять суть этапов процесса проявления переживаний, способных вызвать реальные изменения, следует проанализировать их изнутри самого процесса. Мы рассмотрим, как развиваются переживания у клиента, не вдаваясь пока в обсуждение вопроса о терапевтических интервенциях.

Сама идея “взгляда изнутри” для большинства читателей может показаться непривычной. Имеется в виду точка зрения того человека, который испытывает переживания, относящиеся как к внутреннему, так и к внешнему миру. В этом “поле переживаний” нередко обнаруживаются мысли и образы восприятия, а также определенные телесные ощущения, которые впоследствии становятся более отчетливыми, если им уделяется достаточное внимание.

Непосредственное ощущение “источника” переживаний.

Некоторые вещи возникают из бессознательного таким образом, что индивид не имеет возможности почувствовать их источник. Например, человек вспоминает сновидение и к нему приходит какая-то мысль, возникает образ или сильные эмоции. Так же спонтанно могут возникать действия или определенные поведенческие роли. Обычно в этом случае мы предполагаем, что все это появляется “на бессознательном уровне”, настолько глубоком, что индивид не имеет возможности почувствовать их источник. Однако такой источник можно почувствовать непосредственно, хотя и с разной степенью глубины. Это может быть достигнуто путем осознания “пограничной зоны” между сознательным и бессознательным. Например, если человек плачет, он обратит внимание вовнутрь и почувствует там то “плачущее место”, из которого текут слезы. Если возникают сильные эмоции, можно сосредоточиться на внутренних чувствах, частью которых являются эти эмоции. Возникающий образ не обязательно будет только зрительным, он может сопровождаться физическими ощущениями, окружающими его, подобно ауре. Такой образ уже не будет казаться полностью непонятным и приводящим в замешательство, а для его объяснения уже не потребуются подробные интерпретации. В самом образе теперь будет присутствовать внутреннее понимание, не имеющее концептуального характера. Оно не может быть прямо выражено словами. Так, сосредоточение на образе нередко приводит к непосредственному ощущению его значимости.

Даже при простой беседе индивид может обратить свое внимание вовнутрь; в это время начнет проявляться нечто, ощущаемое им непосредственно. Можно остановиться и ощутить то “место”, из глубины которого человек говорит во время беседы. Это чувство всегда будет глубже всего выраженного словами, хотя индивид может и не знать того, что скрывается за ним. Я называю это содержание, заключенное в непосредственно испытываемом ощущении, неявно присутствующим и скрытым.

Без такого прямого контакта с “источником” переживаний клиент может испытывать лишь то, что будет возникать из него. Как правило, индивид добавляет свои интерпретации. Однако обычно клиент не имеет возможности непосредственно почувствовать этот источник и получить из него необходимый импульс, подталкивающий его к дальнейшим шагам. Он имеет перед собой лишь сам поверхностный материал и интерпретации психотерапевта.

Однако по мере дальнейшего изложения мы увидим, что источник возникновения переживаний действительно можно ощутить непосредственно, что будет иметь большое значение как для процесса психотерапии, так и для развития индивида. Далее я попытаюсь описать основные особенности непосредственного ощущения этого первоисточника.

Изначальное отсутствие ясности.

Прежде всего, непосредственное ощущение скрытого источника переживаний всегда сначала неясно. Это нечто неопределенное, трудноуловимое, не распознаваемое и не похожее на знакомые нам чувства или эмоции. Однако этот источник действительно может ощущаться вполне отчетливо.

Действительно, переживание чего-то неотчетливого существенно отличается от обычно испытываемых нами эмоций, когда мы знаем, что ощущаем гнев, печаль или радость. Это отличается и от знакомых нам “чувств”, в том числе и тех, что не вписываются в общепринятые универсальные категории. “Я так чувствовал, когда...” — эти слова понятны и знакомы всем. Однако то, что ощущается в “пограничной зоне” между сознательным и бессознательным, оказывается смутным и неясным, а индивид не знает, как это описать и охарактеризовать. Однако испытываемое в этой “пограничной зоне” имеет свое собственное, специфическое, уникальное и неповторимое качество. И хотя нам не удается выразить словами это уникальное и неповторимое качество или сказать, на что оно похоже, его можно считать чем-то вполне определенным.

Представьте себе человека, рассказывающего о своей проблеме. Примерно через 20 минут он прекращает говорить. И хотя все, что можно было сказать, уже сказано, возникает ощущение, что проблема является чем-то большим, чем произнесенные слова. Эта грань явно ощущается, но четко описать ее не удается и нет возможности приблизиться к ней. Это некий дискомфорт, создаваемый проблемой. Иногда человек может почувствовать, что пришло время что-то сказать, потому что если не говорить ничего, дискомфорт лишь усиливается. Но в процессе произнесения слов существовавшее на телесном уровне ощущение грани утрачивается.

Неотчетливость такой грани можно видеть и в приводившемся ранее примере, когда вы не решаетесь подойти на вечеринке к привлекательной незнакомке. Некоторые могут выразить это неясное ощущение примерно так: “Я думаю, мне понятна причина моего страха; это то, чего я всегда пугался, — необходимость самостоятельно принять решение. Я боюсь, что это решение будет неправильным. Однако... хм-м... как бы вам это объяснить...” Человек явно чувствует грань, о которой мы говорим, и “хм-м” — верный тому признак. Или подобное определенное, но неясное ощущение может возникнуть позднее.

Иногда на протяжении долгого времени в переживаниях не удается различить такой грани. Но гораздо чаще возникает впечатление, что это чувство просто осталось незамеченным, потому что человек слишком быстро говорил. Для того чтобы оставаться в непосредственном контакте с чем-либо, обычно требуется несколько секунд молчания. Может возникать ощущение тревожности, поэтому люди стремятся побыстрее начать говорить, переходя к чему-то другому. При этом говорящий обычно остается как бы снаружи, не погружаясь в себя. Еще один способ, позволяющий клиенту не погружаться в себя, состоит в том, что он как бы критикует себя с точки зрения внешнего наблюдателя. Чувство беспокойства вызывает у него гнев, и хотя индивид испытывает его непосредственным образом, он не позволяет чувству беспокойства что-либо сказать ему. Все эти тонкие грани игнорируются, а клиент остается со своими проблемами (Неndriскs, 1986).

Дальше я покажу, как помочь клиенту остановиться, погрузиться в себя и почувствовать эту неуловимую грань.

Это происходит на уровне тела.

Непосредственный опыт переживания пограничной зоны возникает всегда на уровне тела как некие физические, соматические ощущения. Обычно это ощущается где-то в животе, в груди или в горле — в особой области примерно в середине тела. Это весьма специфический вид телесных ощущений, которые позднее я опишу подробнее. Такие ощущения возникают внутри и не похожи на внешние физические ощущения, например напряженность мышц или щекотание в носу (хотя подобные ощущения тоже играют свою роль, но эта роль иная).

Странно, но многие вообще не могут почувствовать свое тело изнутри. Так, например, некоторые люди ощущают пальцы на ногах только после того, как предварительно пошевелят ими. Другие говорят, что должны для этого ощутить давление обуви. Такие люди также испытывают интенсивные эмоции, но они локализуют все эмоции либо “снаружи”, либо в голове и вокруг нее. Если не использовать специальные процедуры, тело вообще не будет вовлечено в психотерапевтический процесс. Однако даже эти индивиды довольно быстро могут научиться чувствовать тело изнутри (“Что вы чувствуете сейчас в груди или в желудке?”) и открывают, что все воспринимаемое ими может вызывать уникальные телесные ощущения. Для этих ощущений характерно, что вначале они кажутся неясными, но скоро становится понятным, что именно они и являются тем источником, из которого возникает все многообразие переживаний, связанных с любой проблемой.

Предложенный Фрейдом термин “подсознание” относится к иному — к тому, что мы не осознаем, но могли бы осознавать, например, некоторые доступные нам воспоминания и чувства. Что же касается “бессознательного” материала, то Фрейд считал, что мы в принципе не можем осознавать его, даже если захотим. В данном случае Фрейд рассуждал с точки зрения содержания переживаний, которое называл “материалом”. Поэтому подсознание было для него областью доступного материала.

Я же в данном случае говорю о слое бессознательного, который вскоре может достичь уровня сознания. Этот слой ощущается прежде всего на соматическом уровне, не будучи известным субъекту и не находясь в “подсознании”. Фрейд не приводит специального термина для обозначения этого слоя. Нет для него подходящего слова и в нашем повседневном языке. Здесь мы называем его “чувствуемым ощущением”, “чувствованием”. Иногда я называю это “прямой связью”. Предложенной Фрейдом технике свободных ассоциаций и юнгианской технике управляемого фантазирования как раз не хватает именно таких соматических ощущений. Иногда они присутствуют, но специально не отмечаются, например, если во время процесса свободных ассоциаций возникал так называемый “блок”, Фрейд обычно интерпретировал этот блок. Неявно предполагалось, что пациент сосредоточивается на блоке — возможно, на связанном с ним ощущении дискомфорта, казавшимся сначала непонятным. Но на данном непосредственном ощущении внимание обычно не заострялось. Считалось, что правильная интерпретация помогает устранить блок.

Для некоторых читателей рассматриваемое нами внимание, направленное вовнутрь, окажется знакомым явлением, и они будут знать, как перевести внимание от слов и мыслей к телесным ощущениям или хотя бы к чувствам. Другим для этого потребуется небольшая помощь. Например, иногда вы считаете, что голодны, потому что давно не ели. Но обычно чувство голода вы ощущаете непосредственно в теле. Соответственно, и в других ситуациях необходимо просто проверить свои непосредственные ощущения, чтобы выяснить, насколько комфортно вы себя чувствуете.

Непосредственное, хотя вначале и неясное, телесное ощущение в пограничной зоне между сознательным и бессознательным — это не обычные телесные ощущения, не эмоции, не мысли и не какое-то определенное содержание переживаний.

Наш обычный способ мышления разделяет переживания на отдельные дискретные единицы: мысли, чувства, воспоминания, желания, ощущения в теле и т.п. В нашем примере вы думали, что ничего не потеряете, если подойдете к незнакомке. Вы чувствуете напряженность и испуг, даже злость на самого себя. Можно вспоминать другие подобные случаи и даже какие-то события из детства. Вы когда-то хотели подойти к незнакомке. У вас есть образ того, как это необходимо сделать. И вы физически чувствуете, как бьется ваше сердце.

Эти переживания отделены одно от другого. И если вы спросите себя: “Как я мог бы физически почувствовать данную ситуацию, почувствовать целостно?” — то даже сам вопрос вызовет у вас замешательство. Ответ на него предполагает не вполне обычный тип ощущений. По отношению к этим ощущениям мы используем слова “физический” и “тело”. Но можно ли физически почувствовать ситуацию? Обычно мы думаем о “ситуации” как о чем-то внешнем и отделяем ее от всего внутреннего.

Предположим, вы чувствуете, что у вас слишком сильно затянут ремень. Вы ослабляете его и чувствуете, что вам гораздо приятнее. Тугой ремень — это реальное физическое ощущение. Предположим, вы ослабили ремень, но чувство напряженности все равно осталось. Это и есть физическое ощущение ситуации.

Под словом “чувствовать” мы обычно подразумеваем хорошо известные нам эмоции, такие, например, как “быть испуганным” или “быть разгневанным”. Но человек испытывает различные чувства, содержание которых бывает трудно раскрыть. Это и есть “чувствование на уровне телесных ощущений”.

Иногда возникают переживания, в которых перепутаны мысли, чувства, желания, образы и чисто телесные ощущения, но это случается довольно редко. Как правило, чувствуемое ощущение не является простой совокупностью этих компонентов. И хотя такое “чувствование” может как возникать на основе любого из этих компонентов, так и снова приводить к любому из них, оно принципиально отличается от всего вышеперечисленного. Это именно телесное ощущение ситуации, проблемы или определенного аспекта жизни человека.

Обычно такому ощущению необходимо дать возможность проявиться, поскольку оно отнюдь не всегда присутствует явно. Чувствуемое ощущение — нечто принципиально новое, оно не возникает в нас автоматически, как реакция на воспринимаемый объект. Оно приходит к нам так же неожиданно, как неожиданно возникает зевота или, например, слезы.

В нашем примере чувствуемые ощущения не тождественны чувству испуга, хотя испуг можно считать частью этих ощущений, так же как и все другие аспекты целостной проблемы. Эти ощущения — не осознание того, как бьется сердце, не воспоминания, не желание подойти к незнакомке и не гнев на свою неспособность сделать это. Это нечто иное, и если сосредоточить внимание внутри тела, то “чувствование” может возникнуть. Оно появляется где-то “под” чувством страха, параллельно с ощущением сердцебиения или как некое физическое, телесное качество, присутствующее в воспоминаниях.

По мере приобретения некоторого практического опыта человек постепенно начинает воспринимать возникновение этого необычного вида переживаний, называемых нами чувствуемыми ощущениями. Людям, сталкивавшимся с психотерапией (а также многим из тех, кто не имел к ней никакого отношения), удалось научиться воспринимать эти неотчетливые ощущения (Gеndlin, 1981). Затратив некоторое время, практически любой человек может научиться выделять подобные ощущения — от пациента-психотика, находящегося в стационаре, до студентов колледжа, детей и представителей творческих профессий.

Чувствуемые ощущения целостны.

Характерный признак чувствуемых ощущений состоит в том, что они переживаются как сложное целое и могут восприниматься как состоящие из многих взаимопереплетенных волокон. В отличие от куска железа или, например, масла, эти ощущения неоднородны. Это скорее сложная целостность, имплицитно заложенная в едином ощущении.

Когда возникает такое телесное ощущение, обычно приходит чувство облегчения, как будто тело благодарно за то, что ему позволили проявить целостность своего бытия. Так телесное ощущение становится очевидным фактом, “вещью в себе”, чем-то просто присутствующим как данность. Это нечто такое, что просто есть у вас. И если раньше вы просто были, то есть определенным образом существовали, то сейчас вы — новое живое существо, сущность которого определяется тем, как вы чувствуете свое бытие. Теперь вы можете испытать это чувствование своего бытия — оно становится объектом, на который может быть направлено ваше внимание.

Чувствуемые ощущения создают возможность для изменений.

Если из телесных ощущений возникает первый шаг, ведущий к реальным изменениям, это трансформирует вас в целом. Это может быть как очень значительный, так и весьма небольшой шаг, но тем не менее он изменяет всю природу целого. Подобное изменение или “сдвиг” можно испытать на уровне тела и распознать его безошибочно. При этом человек может испытывать чувство непрерывности и целостности происходящего, и когда такая целостность начинает изменяться, изменения ощущаются непосредственно, на физическом уровне.

Первый шаг приближает человека к тому,

Чтобы быть самим собой.

Когда делается такой шаг, индивид может ощущать себя по-разному. Скорее всего, возрастет понимание того, что такое “я сам”. Поэтому такой шаг становится развитием (пусть даже небольшим) и проявлением целостной сущности, являющейся центром личности.

Когда у индивида возникает целостное чувствуемое ощущение как объект, доступный восприятию, приходит понимание различия между “я” и этим ощущением. “Это присутствует здесь, а мое “я” есть сейчас”. Совершенно конкретное и непосредственно ощущаемое разотождествление (правда, лишь один из способов его осуществления): “Это не есть “я”! Чувствуемые ощущения позволяют сделать открытие, что наше “я”, в сущности, этим ощущением не является. Так человек, испытывая чувствуемое ощущение, может в большей мере стать самим собой.

Все шаги направлены на рост.

Каждый шаг направлен на рост*. Человек не может предопределить направление роста, однако знание самого факта, что рост имеет направление, нередко оказывает существенную помощь.

Я не удивлюсь, если сейчас читатель захочет получить объяснение моего заявления, что процесс изменений всегда имеет направление — направление, которое я (и другие психотерапевты) нахожу в самом процессе. Давайте пока отложим спорный вопрос, задаю ли это направление я или же оно возникает само. И в том и в другом случае данное направление представляет собой личностный рост.

Сравнение с катарсисом поможет понять, что я имею в виду. Предположим, человек переполнен гневом и яростью — может быть, он не способен с ними справиться и контролировать. В процессе психотерапии переживание гнева может включать в себя плач и избиение подушки, даже разрывание ее на части. Позднее человек может почувствовать себя лучше. Или узнать, что гнев не разрушил его. Но в процессе самого переживания он чувствует себя сметенным собственным гневом, будто скорлупка в океане.

Центральное ядро личности, его внутренняя “сущность”, раскрывается и расширяется в направлении своего проявления и развития. “Я” также становится более сильным. При этом человек (я имею в виду сейчас нечто, не различимое с первого взгляда) в большей мере возвращается к самому себе, к своей подлинной сущности. Такое проявление “Я” индивида, раскрытие и развитие его личности оказывается принципиально важным для успеха психотерапии.

С помощью катарсиса индивид также может осуществлять процесс своего развития, но часто возникает чувство, что человек остается столь же ничтожным и малым, как ранее. При катартическом переживании индивид может “соприкоснуться со своими чувствами”, в том числе и с самыми “телесными”, поэтому процесс развития происходить не будет.

Развитие человека происходит, когда его желание жить и совершать те или иные поступки достаточно глубоко затрагивает его личность вместе с присущими ей надеждами и стремлениями, когда восприятие и оценка самого себя придают новое чувство уверенности, способность “прочно стоять на ногах” усиливается и человек при этом приобретает возможность лучше понимать других. Последнее ни в коей мере не противоречит всему остальному. Так индивид обретает чувство своего бытия, он ощущает себя отдельной личностью, достаточно сильной для того, чтобы испытывать желание быть ближе к другим людям, принимая их такими, какие они есть. Человека влечет все, что представляет для него непосредственный интерес, у него возникает желание снова и снова играть в эту игру. Внутри пробуждается нечто, долгое время бывшее неподвижным и безмолвным, стесненное и почти полностью онемевшее; тогда и сама энергия жизни начинает течь по новому пути.

Однако как начинается этот рост? Конечно, если он уже продолжался достаточно долгое время, мы можем довольно легко отметить результат. Но как можно распознать начало роста, чтобы оказать ему содействие или по крайней мере не мешать? Каковы его первые “зеленеющие побеги”? И что именно делает человек в эти первые моменты (возможно, нечто не столь эффективное, но приводящее к важному результату)?

Прежде чем такое развитие станет очевидным, можно будет наблюдать появление многих тонких струек энергии, борющихся за свое выживание и развитие. Каким образом это происходит, мы увидим в следующих примерах из первого интервью с клиентом.

Клиент: Она все время говорила, что я бесчувственный — на протяжении многих лет, до самого нашего развода. Действительно, она умела насквозь видеть других людей, а я ничего не замечал.

Психотерапевт: То, о чем она говорила, выглядит вполне правдоподобным.

Клиент: Да, действительно. Я стремился как-то изменить свою бесчувственность, и в этом одна из причин моего обращения к психотерапевту. Мне бы не хотелось оставаться бесчувственным. Однако я прошел достаточно долгий путь. Когда я был молод, то ничего не знал о своих чувствах.

Психотерапевт: Когда вы оглядываетесь назад, у вас возникает чувство удовлетворения от того, насколько длинный путь вы прошли?

Клиент: Да. Моя нынешняя работа близка к вершине всей моей жизненной карьеры, и мне бы не хотелось в конце концов признать, что я плохой человек.

Психотерапевт: Раз вы достигли определенных жизненных успехов, то, очевидно, не являетесь таким уж плохим.

Клиент (плачет): Будь я проклят... Не знаю, почему я плачу. Конечно, это глупо.

Психотерапевт: Видимо, когда вы сказали, что вам не хочется оказаться плохим человеком, что-то всколыхнулось в вас, поднявшись на поверхность.

Клиент: Вы действительно так думаете?

Некоторые психотерапевты не знают, что следует предоставить клиенту возможность остановиться на тех чувствах, которые он испытывает, говоря, что прошел достаточно длинный путь (см. выше, выделенное курсивом). Тогда клиент не отметил бы и других положительных моментов. Некоторые психотерапевты привыкли работать только с отрицательными явлениями и зачастую просто игнорируют положительные стороны человека.

В приведенном примере можно довольно легко увидеть, что я подразумеваю под направленностью на рост, поскольку клиент говорит о многих позитивных качествах и результат оказывается драматическим. Его внутренняя сущность оживает, когда положительные мотивы и усилия признаются как им самим, так и психотерапевтом. И по мере углубления в самого себя клиент начинает плакать.

Психотерапевту не обязательно становиться на чью-то сторону и говорить клиенту, что его бывшая жена плохая, а сам он хороший. Достаточно просто относиться к мнению пациента, как к мнению, имеющему право на существование и отличающему от мнений других людей. Весьма вероятно, может обнаружиться, что это мнение внутренне вполне последовательно. В данном примере психотерапевт признает и понимает мнение клиента, постоянно подвергавшегося критике. В результате и сам клиент признает собственную позицию. Его внутренняя сущность, долгое время вынужденная пребывать в скрытом и безмолвном состоянии, постепенно начинает проявляться. Клиент приятно удивлен этим, хотя и не знает, что происходит.

Иногда нечто подобное может происходить и менее заметным образом. Необходимо просто принимать то позитивное, что клиенту удается сказать о себе, и говорить ему об этом. Интересно, что такой подход оказывается применимым ко всему, что есть в личности клиента — ко всему, что он любит, ко всему уникальному и неповторимому в нем. Хотя не всегда можно наблюдать такое проявление внутренней сущности, мы нередко явственно ощущаем, что, реагируя на подобные вещи, испытываем контакт с этой внутренней сущностью.

Нет ничего важнее, чем внутренняя сущность. Сама психотерапия существует для человека только в приложении к его внутренней сущности, и у нее нет каких-либо иных целей. И когда внутреннее бытие приходит в движение, пусть даже в незначительной мере, этот факт оказывается более реальным и важным, чем любые диагностические оценки.

В стенограмме, приводимой в следующей главе, можно увидеть, как психотерапевт активно предлагает клиенту определенные ценности. Понятно, что это само по себе еще не приводит к положительному результату. Далее мы обсудим этот вопрос подробнее, а здесь же я еще раз подчеркну, что для процесса изменений характерна его направленность на рост.

У нас сейчас нет необходимости обращаться к общему предположению, что все человеческие процессы всегда направлены к душевному здоровью — подобный наивный оптимизм нам ни к чему. Учитывая, сколько страданий и деструктивных моментов постоянно присутствуют вокруг нас, для испытывающего эти страдания человека оптимизм просто оскорбителен. Но и пессимизм столь же оскорбителен для самой жизни. Ведь жизнь, несмотря на все происходящее, всегда устремлена вперед.

Следование направленности на рост и поощрение этого роста явно отличается от навязывания психотерапевтом клиенту определенной системы ценностей и своих представлений о “хорошем” или “плохом”. Содержание переживаний никогда не остается неизменным. И то, что сейчас кажется плохим, потом может повернуться другой своей стороной, изменяя сами наши представления о том, что такое “плохое”. Поэтому понятия о хорошем и плохом должны подвергаться постоянному пересмотру — так же, как и все остальное во внутреннем содержании личности.

Как мы уже обсуждали ранее, никакие теоретические представления не могут направлять реальный процесс переживаний, так как данный процесс имеет свое собственное направление. Но теории (особенно нового рода) иногда помогают найти эти “направления”, даже если их трудно определить в терминах конкретного содержания.

Я осознаю, что заявление о превращении плохого в хорошее звучит весьма неубедительно. Я бы и сам себя не убедил в этом на основании лишь той информации, которую я представил выше. Предлагаемый в следующем разделе фрагмент стенограммы позволит нам подробно рассмотреть, как происходит каждый шаг изменений в переживаниях.

Этапы изменений в переживаниях.

Можно объяснить лишь ретроспективно.

Мы не можем заранее предсказать или вывести логически, какими будут следующие этапы процесса. Они почти всегда оказываются гораздо более специфическими и осязаемыми, чем позволяют предполагать любые теоретические построения — даже в тех редких случаях, когда нам удается правильно угадать эти шаги. Но когда такой шаг происходит, появляется возможность ретроспективно восстановить логику изменений и соотнести ее с сущностью проблемы клиента. После возникновения изменений человек может осознать достигнутый им прогресс. Однако индивид не в состоянии предвидеть эти изменения и должен ожидать, пока произойдут конкретные шаги.

Подведем итог и сформулируем восемь характерных черт чувствуемых ощущений.

1. Такие ощущения возникают в пограничной зоне между сознательным и бессознательным.

2. Ощущения вначале носят неотчетливый характер (хотя при этом они бывают уникально неповторимыми и узнаются безошибочно).

3. Ощущения испытываются на телесном уровне.

4. Они имеют целостный характер, это некая данность, но обладающая внутренней сложностью, комплексностью.

5. Ощущения возникают поэтапно, проявляясь шаг за шагом.

6. Эти шаги приближают человека к его подлинной сущности, которая не сводится к какому-либо содержанию.

7. Процесс проявления ощущений направлен на рост.

8. Разрабатывать теоретические объяснения этапов проявления ощущений имеет смысл лишь ретроспективно.

3. Что необходимо делать клиенту, чтобы возникли поэтапные изменения переживаний.

3. Что необходимо делать клиенту, чтобы возникли поэтапные изменения переживаний.

Давайте рассмотрим случай, когда происходят позитивные сдвиги в изменении переживаний, и попробуем оценить роль непосредственно испытываемых неотчетливых чувствуемых ощущений. В следующей главе мы рассмотрим этот же фрагмент психотерапевтической сессии, чтобы показать, как психотерапевт может способствовать возникновению у клиента чувствуемых ощущений. Мы постараемся рассмотреть, что же именно помогает индивиду сохранять у себя эти ощущения, чтобы постепенно, шаг за шагом, начали происходить изменения.

Анализируемый нами фрагмент относится к самому началу сессии, продолжавшейся в течение часа. Заканчивается фрагмент моментом, когда был сделан первый реальный шаг, ведущий к изменениям. Конечно, психотерапевт и клиентка на этом не остановились. Я же, лишь кратко останавливаясь на предшествующих этапах психотерапии, тщательно прокомментирую именно ту часть сессии, когда был сделан первый шаг.

В комментариях, приводимых справа, содержится достаточно дополнительной информации, чтобы понять сущность описываемых в стенограмме событий. Может быть, вам потребуется вначале прочесть весь фрагмент стенограммы, чтобы понять общую картину, а уже потом анализировать ее отдельные моменты.

Однако прежде позвольте мне в общих чертах объяснить, для чего я привожу здесь эту стенограмму. Я хотел бы обратить внимание читателя, что диалог начинается с тупиковой дискуссии. Клиентка имеет свое мнение о происходивших событиях и неотступно ему следует. Психотерапевт знает об этом. Несмотря на выводы, которые делает клиентка, проблема никак не продвигается к разрешению. Читатель может довольно легко представить, как можно провести целый час в подобных дискуссиях без какого-либо заметного эффекта.

Отметим также восемь характерных признаков возникновения первого шага в изменении переживаний.

1. Время от времени клиентка будет обращать внимание на нечто, скрыто присутствующее в испытываемых ею ощущениях. В эти моменты она как бы находится в пограничной зоне между сознательным и бессознательным.

2. То, что ощущается подобным образом, вначале смутно и неотчетливо, неразличимо, вызывает замешательство и не распознается. Клиентка может обращаться к этим неотчетливым ощущениям, откладывая на некоторое время то, что хотела сделать или сказать. Вначале, когда психотерапевт предлагает ей обратиться к ним, она оказывается не готовой к этому, но пытается продолжить свою мысль и высказать ее. В отрывке стенограммы я специально подчеркивал этот момент.

Не следует пытаться оценивать, является ли точка зрения клиентки правильной или ложной, как не следует и критиковать то, что она думает. Процесс движется в диапазоне между мышлением и телесными ощущениями; и то, и другое необходимо. Но для того чтобы обнаружить телесные ощущения, клиентке следует отвлечься от старой информации, от всего определенного и известного. Вместо этого она обращается к тому, что неотчетливо и смутно проявляется на фоне явных ощущений, скрываясь за ними.

Вы заметите, что существует определенный промежуток времени, на протяжении которого из неотчетливых телесных ощущений не возникает ничего конкретного, определенного. Клиентка не сразу находит ответ, не сразу обнаруживает путь дальнейшего продвижения. Этот дискомфортный период обычно продолжается минуту или две (до тех пор, пока не начнет что-то происходить.

3. Кроме того, вы можете увидеть, что ощущения существуют для клиентки именно на телесном уровне, она обращает внимание на свое внутреннее физическое состояние.

4. Она обнаруживает в себе нечто, являющееся целостной сущностью. Когда такая сущность проявляется, клиентка убеждается, что в целостности скрыто заложена сложность.

5. Действительный, реальный шаг включает в себя изменение и открытие в чувствуемых ощущениях. До сих пор чувствуемое ощущение оставалось скрытым, безмолвным и непроявленным. Сейчас оно приходит в движение и раскрывается. Этот принципиальный сдвиг подразумевает чувство телесного облегчения (верный признак того, что высказанное имеет явное значение, возникшее из смутного ощущения. Но из этого не следует, что сказанное является полностью истинным и верным. Ни психотерапевту, ни клиенту не следует допускать этого. Дальнейшие шаги, вероятно, изменят то, что сейчас воспринимается как верное. Однако нет сомнения, что произнесенные слова оказывают явное влияние на смутное ощущение. Поэтому психотерапевт предлагает “говорить, исходя из этого ощущения”, в то время как многое другое, что было сказано (или подумано), совершенно не затронуло чувствуемого ощущения.

Такой шаг воспринимается положительно и высвобождает скрытую энергию. То, что клиентка при этом для себя раскрывает, может восприниматься и как хорошее, и как плохое, но сам момент, когда делается шаг к раскрытию, всегда приносит облегчение — подобно глотку свежего воздуха, а болезненное не становится еще более болезненным. Я называю это состояние “чувством изменения”. Оно изменяет как общую конфигурацию проблемы, так и отношение индивида к ней.

6. Отметьте: клиентка открывает достаточно глубокую часть самой себя, но открываемое на самом деле не является ее подлинной сущностью. Да, ей интересна и симпатична эта часть, но сама она остается чем-то отдельным и явно большим, чем данная часть. Более глубокое ощущение собственной сущности дает чувство удовлетворения.

7. То, что возникает при этом, основано на целях или ценностях клиентки (например, стремление к компетентности или желание достичь чего-либо, вместо того чтобы отступать). В рамках ее ценностей то, что порой ей приходилось отступать, было достойно осуждения. Новые ощущения возникают отнюдь не из оценки происходящего, даваемой психотерапевтом, хотя он постоянно ее предлагает. Я считаю, что в данном случае не существует разницы между оценкой со стороны клиентки и со стороны психотерапевта. Однако проявляющийся у клиентки материал ни в коей мере не является произвольным; он имеет свою собственную направленность и ценность.

8. Ретроспективно индивид может осознать возникающие у него ощущения, попытаться дать им теоретическое объяснение и продумать логические шаги, которые могли бы привести к такому эффекту. Реальные шаги придают новый смысл тем явлениям и событиям, которые к ним привели. Однако заранее, на основании того, что клиентка говорила и думала, невозможно предвидеть, каким именно будет шаг. И хотя сам этот шаг по-прежнему логически связан с событиями или проблемой, которые его вызвали, восприятие самой проблемы изменяется. Мы называем это “изменением содержания”.

Тупиковая дискуссия в начале сессии.

В течение предыдущих сессий было уже немало тупиковых дискуссий, иногда имело место фокусирование, которому клиентка немного научилась. Тупиковая дискуссия касалась ее отрицательной самооценки и озабоченности тем, как ее воспринимают другие. В отношении мужчин клиентка говорила о том, что не уверена в своей привлекательности и сильно озабочена этим обстоятельством. Она также выразила досаду и раздражение, что ей приходится беспокоиться по этому поводу. Такое беспокойство не соответствовало ее системе ценностей, согласно которой внешний вид человека не имеет значения. Она критиковала себя, используя слова типа “уверенность” для описания чувств, испытываемых к самой себе. Клиентка рассказывала о том, как складывались ее отношения с людьми, в частности с мужчинами: она “замыкалась” и “уходила в себя”.

Клиентка говорила о своем образовании (спустя несколько лет она решила его продолжить), о своих научных интересах, а также о чувстве невыносимой скуки и протеста против того, что обычно происходило на занятиях.

Она ощущала в себе “заблокированность”, что вызывало у нее чувство гнева. Этот блок нарушал ее образ жизни, проявляясь в виде чрезвычайно сильной потребности уйти в себя и полной невозможности общаться с другими людьми. Когда это впервые случилось с ней в колледже, ее отправили домой, потому что у нее начался кризис, столь сильный, что он скорее напоминал полный крах.

Клиентка не сумела подготовить статью, так и оставшуюся незавершенной, поскольку посчитала ее несовершенной. Это вызвало у клиентки вопрос, почему она постоянно так озабочена желанием быть выдающейся, хорошей и привлекательной, и дискуссия по этому поводу была достаточно длительной. Возможность быть подвергнутой проверке и оценке также имела для нее очень большое значение, и поэтому клиентка всячески старалась избегать подобных ситуаций.

Если вы не знакомы с клиент-центрированным способом реагирования, называемым “активным слушанием” (подход Роджерса-Кохута), вам может показаться, что в данной ситуации психотерапевт ведет себя весьма пассивно, проводя большую часть времени в попытках точно воспринять и отразить то, что говорил клиент. Это действительно чрезвычайно активный и эффективный способ установить глубокий и ничем не ограничиваемый контакт с клиентом, позволяющий большую часть времени самому управлять ходом процесса психотерапии. Ведь если вы пытаетесь научить кого-то управлять машиной, вам необходимо посадить ученика на место водителя, а не вести машину самому. Иногда вам действительно придется брать руль и кое-что показывать, но если вы будете делать это слишком часто, человек так никогда и не научится водить машину.

В следующей главе (и далее) я буду обсуждать другие виды психотерапевтического воздействия, но они не должны отнимать много времени в ходе психотерапевтической сессии. Большую часть сессии клиенту приходится действовать свободно и спонтанно, не имея никаких ориентиров и ожидая того, что проявляется изнутри. После того как клиентом нечто воспринято и отрефлексировано, он снова вернется в состояние внутреннего ожидания.

Что же происходит, если клиенту не удается погрузиться в себя и ожидать проявления следующего шага изнутри? В данном случае то, что возникнет, будет носить исключительно вербальный характер, и вероятность тупиковой дискуссии весьма велика.

Когда вы будете читать начало приводимого далее фрагмента стенограммы, представьте, насколько легко клиентка может провести весь психотерапевтический сеанс в таких ни к чему не ведущих дискуссиях, рассуждая о том, как плохи ее успехи в учебе, и о своем стремлении избегать мужчин. Представьте, насколько утомительным для вас оказалось бы чтение более длинного отрывка такой стенограммы. Клиентка весьма озабочена тем, как ее воспринимают другие люди. Она будет снова и снова пытаться убеждать себя, что это очень важно для нее. Она упорно твердит о всеобщем падении ценностей; о том, что большинство людей из ее окружения озабочены тем, как их воспринимают, и что само общество поощряет подобное отношение, а также о том, что она противится всему этому, и подтверждать все это случаями из жизни. Кроме того, клиентка будет обсуждать то, что она достаточно привлекательна и обладает интеллектуальными способностями, — несмотря на кажущуюся очевидность противоположного.

Приводимый фрагмент следовало бы рассматривать как альтернативу тупиковой дискуссии. Поэтому давайте внимательно рассмотрим, что происходило на сессии.

К1: Я все думала об этом по дороге... Мне не кажется, что я так уж плохо о себе думаю...

П1: Вот... Вы спрашиваете... Почему у вас такая низкая самооценка?

К2: М-да...

П2: Ну, может, и не спрашиваете, если быть точным.

КЗ: Я видела сон. Мы были вдвоем с этим парнем (пауза)... Это был очень приятный сон... Да, действительно приятные отношения... И когда я вспоминала этот сон на следующий день, я спрашивала у себя, почему у меня не складываются такие отношения... Не думаю, что этот парень на самом деле находит во мне что-то неприятное. Еще я думала, почему так часто пропускала занятия. В самый ответственный момент я тяну, трясусь от страха и наконец все бросаю.

ПЗ: Вы говорите, что между этими двумя вещами (между пропусками занятий и проблемами в отношениях с мужчинами) есть нечто общее.

КЧ: Да, у меня масса отговорок и оправданий, почему я никогда не делала всего возможного...

ПЧ: В самый ответственный момент что-то сдерживает вас.

К5: Да.

П5: И наиболее подходящее слово для вашего состояния — “испуг”.

К6: Да, да... Меня как бы оттаскивают и... я отступаю.

П6: “Отступать” — наиболее подходящее слово, не так ли?

К7: Испуг — это нечто более поверхностное, чем отступление. Испуг возникает, когда какая-то часть меня самой говорит: “Ты знаешь, что тебе действительно необходимо сделать это...”.

П7: Мы не знаем, что вас оттаскивает, — во всяком случае, не испуг сам по себе.

К8: Да, испуг — это результат.

П8: Итак, мы не знаем, на что в действительности похоже ваше чувство отступления и что именно внутри вас стремится отступать.

К9: Я думаю... Ага... Это связано с тем, что мне не хочется подвергать себя проверке... испытывать свои возможности... Я боюсь, что плохое подтвердится.

П9: Можете ли вы почувствовать, как вас оттаскивает и вы отступаете, если представите, что смело идете вперед?

К10: Да, сейчас я могу. Отступление — в “травке”. Это именно то, что она дает.

П10: В “травке”?..

К11: Да, “травка”, марихуана — это самое лучшее, куда можно отступить.

П11: Самое лучшее место, куда можно отступить?

К12: Да. Однако если я не подойду к критической черте, у меня не появляется необходимости отступать.

П12: Однако пока не перейдете эту черту, вы не можете проверить, что находится за ней — хорошее или плохое. Но вы пугаетесь того, что можете там обнаружить.

К13: Правильно!

П13: Я хотел бы узнать, каково оно, ощущение “оттаскивания”. Вы можете снова почувствовать это сейчас?

К14: Да, могу.

П14: Давайте слегка прикоснемся к этому чувству и посмотрим, что получится.

(Короткая пауза.).

К15: Испуг... Как будто мир пытается укусить меня или что-то в этом роде... (Смеется.).

П15: М-да... Ну, хорошо.

(Более длительная пауза.).

К16: Очень странно. Одно чувство как бы лежит в основе другого, и именно об этом я пытаюсь сказать.

П16: Вы пытаетесь ощутить это чувство непосредственно и сказать, что это такое. И возникает испуг.

К17: Интересно, что страх находится в основе этого чувства. Сейчас мне нравится сидеть здесь, отстраненно испытывая апатию... пока снова не возникнет это чувство, и тогда я снова погружусь в приятную апатию. (Смеется.).

П17: Да... Значит, апатия оказывается более комфортным чувством, а страх находится... прямо под ней... Вы падаете и... Ага... вот он.

(Молчание.).

П18: Ну, хорошо, давайте попробуем подружиться со страхом; попытаемся сказать себе, что сейчас, когда мы ничего не делаем, вам ничего не угрожает. Давайте просто попробуем услышать, что ваш страх пытается сказать нам. Чего он боится...

(Молчание в течение трех минут.).

К19: Это очень хорошая, лучшая часть меня самой, но она скорее умрет внутри, чем сможет проявиться, выйти наружу... чтобы над ней насмехались.

П19: Итак, это ваша “лучшая часть”, но поскольку над ней будут насмехаться, она скорее умрет или по-прежнему будет отступать.

(Тишина.).

П20: Можете ли вы радоваться тому, что эта “лучшая часть” проявилась и говорит сейчас с вами? Можете ли вы поприветствовать ее?

К21: Это похоже... как будто вы стараетесь быть приятной для другого человека, но кто-то посторонний, наблюдающий за этим, говорит, что вы просто пытались произвести приятное впечатление.

П21: Получается, что внутри вас это чувство воспринимается как хорошее, а когда выходит наружу, то отказывается плохим для других?

К22: Да.

(Пауза.).

К23: Действительно, это два разных момента...

Прервем изложение стенограммы сессии, чтобы проанализировать, как происходит первый шаг и связанные с ним изменения в ощущениях. Понятно, что час, отведенный на сессию, еще не истек и работа продолжалась. Клиентка вспоминала другие случаи, с которыми были связаны подобные переживания, подробно рассказывала о различных аспектах своей жизни. В конце концов она стала лучше понимать эту “лучшую часть” себя.

Я бы не хотел заниматься обсуждением личности клиентки и предлагаю вам самим проделать то же самое. Для некоторых читателей это может оказаться затруднительным, но тем не менее я подчеркиваю важность данного момента. Попробуйте отвлечься от содержания стенограммы и попытайтесь вместо этого проанализировать происходящий процесс. Да, это может быть нелегко, но все же я предлагаю вам попробовать.

Давайте посмотрим, как именно происходят подобные шаги и возникают изменения в переживаниях. Отложим на некоторое время мысли о том, что, по нашему представлению, должен был бы сделать психотерапевт. Вместо этого попробуем понять, как происходят подобные изменения.

В следующей главе мы проанализируем, что сделал для возникновения такого шага психотерапевт, а сейчас остановимся на том, что сделала для этого клиентка.

Итак, в первой части стенограммы клиентка пыталась предпринять то, что, по моему мнению, является анализом проблемы, заведомо обреченным на неудачу. Она полагала, что проблема состоит в боязни проверить себя и свои возможности. Она спрашивала: “Почему я должна испытывать страх?” Клиентка считала, что боялась признать, что на самом деле она далеко не столь приятна и привлекательна, как ей хотелось бы. Данное предположение подразумевается в ее словах (КЗ—КЧ и К9). Думая о необходимости сдать выполненные работы или встретиться с мужчиной, она испытывала страх.

В самом анализе проблемы не происходило никаких сдвигов. Клиентка занимала ту же самую позицию, пример которой я уже приводил ранее, предлагая представить ситуацию, когда вам необходимо подойти к незнакомому человеку противоположного пола. Тогда приводящий к заведомой неудаче анализ состоял в том, что вы боялись быть отвергнутым или выглядеть глупо. Попытки анализа ситуации никак не изменяли конкретного чувства — того состояния, в котором пребывало ваше тело, реагируя на ситуацию. Поэтому если вы попытаетесь заставить себя подойти к незнакомому человеку, вы будете напряженным и неуклюжим, и все равно ничего хорошего не получится.

Анализ подобного рода приводит к заведомой неудаче не только потому, что не изменяет проблемы в том виде, в каком она существует, в форме телесных ощущений, но и (что даже важнее) потому, что не приводит к ответу, как же быть дальше. Такой ответ может быть найден в ощущениях, возникающих у клиента на реальном, физическом уровне, когда он пытается совершать необходимые действия.

Клиентка в приводимом фрагменте стенограммы не только предпринимала попытки анализа, но и испытывала возникающие при этом определенные чувства. Она называла их “страхом перед проверкой своих возможностей”. До тех пор, пока клиентка считала, что их можно четко определить в терминах анализа как некую конкретную известную вещь, — например, страх проверки своих реальных возможностей, — которая может быть узнана и познана, ее чувства сохранялись в неизменной форме.

Что же помогло клиентке выйти за пределы неизбежно обреченного на неудачу анализа? Произошло нечто новое, когда клиентка сказала: “Я постоянно отступаю к тому, что сама же отвергаю”*. Она обращается к тем ощущениям, в форме которых ее проблема представлена на уровне тела. По-новому построенная фраза, когда слова приобретают иное значение, часто указывает на то, клиентка пытается описать какие-то вполне конкретные вещи. Она не станет говорить “Я отступаю”, если не будет чувствовать это непосредственно в своем теле. Психотерапевту необходимо постоянно реагировать на новые ощущения и чувства, возникающие у клиентки, относясь к ним так, как будто это фактически существующее “нечто”, и не пытаясь его описывать.

Естественно, что клиентка не испытывает чувство отступления и отвержения как нечто, присутствующее “прямо сейчас”. Психотерапевту вовсе не обязательно быть в этом уверенным. Необходимо просто быть готовым принять его таким, как есть, как неотчетливое ощущение в теле. Если же этого не происходит (и не происходило ранее), через некоторое время необходимо попробовать проделать то же самое с другим чувством. Предположим, что клиентка относится к этому чувству как к чему-то, ведущему в никуда. Она говорит: “Я просто отступаю, вот и все. Неужели вам никогда не приходилось отступать, уходя от чего-либо?” В данном случае психотерапевту необходимо вернуться на позицию внимательного слушателя и через некоторое время снова попытаться помочь проявиться чувствуемым ощущениям.

Отступление принимает форму чувствуемого ощущения. Давайте рассмотрим его в соответствии с характеристиками процесса переживаний (описанных в главе 2).

1. Заметно (К14), как клиентка начала непосредственно ощущать то “нечто”, которому в ней соответствует слово “отступать”. Теперь, вместо попыток сделать умозаключения, она начинает чувствовать само ощущение, связанное с этим словом. Иными словами, она начинает чувствовать желание отступить. Чувство носит непосредственный характер, а отступление становится реальным ощущением в теле — некой отдельной вещью, это “нечто”, которое безусловно присутствует.

Причем “нечто” не просто присутствует — оно ожидает, пока клиентка обратит на него внимание. Ранее, говоря об отступлении, она имела в виду определенное поведение. Она отступала, уклоняясь от учебы в школе и избегая знакомств с мужчинами. Но, как мы уже увидели, отступление может быть пережито и как конкретное чувствуемое ощущение.

2. Хотя у клиентки был достаточно хорошо разработанный набор идей относительно причин отступления, она пока еще не обладает знанием о том, что же именно означает отступление. Но оно воспринимается как нечто безусловно значимое, как будто в самом отступлении уже содержится знание о его причинах, хотя клиентке все это пока неведомо.

Она говорит (К14—К17) о том, что для возникающего телесного ощущения у нее есть “ключевое слово” (как я обычно его называю) — “испуг” — и пытается описать свои ощущения, связанные с ним, говоря, что мир как бы “пытается укусить ее”. (Новая формулировка указывает на то, что она, вероятно, непосредственно испытывает “качество” этого ощущения.) Для чувства отступления появляется новое название — “страх”.

Можем ли мы сейчас определить вторую характеристику чувствуемого ощущения, когда оно неотчетливо и неопределенно? Вначале может показаться, что не можем. Однако важно отметить, что значение слова “страх”, в сущности, является гораздо более широким, чем мы обычно подразумеваем. Когда это неотчетливое “нечто” присутствует, то именно оно и пугает. В страхе скрыто содержится проблема клиентки во всей ее целостности. Если предположить, что чувство страха — просто страх и неясная целостность не в нем присутствует, то это чувство ни к чему не приведет. Всем нам знакомо состояние испуга, но в данном случае неясное “нечто” оттаскивает клиентку от чего-то, приводя к отступлению. В нашем примере ее оттаскивает от страха в приятную апатию, но затем она опять сталкивается со своей проблемой. Все повторяется вновь и вновь.

Возникает впечатление, что ничего не происходит. Однако клиентка проводит определенное время в прямом контакте с этим непосредственно воспринимаемым, но неотчетливым “нечто”, заставляющим ее “отступать”. В это время и происходит то, что мы называем “фокусированием”, — соприкосновение с телесными ощущениями, неотчетливыми до тех пор, пока они не оказываются “в фокусе”.

3. Является ли “отступление”, “оттаскивание” ощущением в теле? В данном примере явных указаний на это нет. Но как еще (и где еще) человек может испытать чувство отступления? Дальнейшие примеры яснее покажут телесный характер такого чувства.

4. Является ли чувствуемое ощущение целостным, обладающим своей внутренней сложностью? Да, чувство отступления скрыто содержит в себе большое количество внутренних компонентов. Это и причина отступления, и то, от чего человек уходит при отступлении. Кроме того, это и память о тех случаях, когда происходили события, и то, что “оттаскивает”. Вот в чем и заключается, возможно, объяснение взаимоотношений клиентки с мужчинами и всех ее проблем с сексом; а также ситуаций, когда клиентка болезненно переживает свою недостаточную компетентность. Все это (а также многое другое) скрыто присутствует в одном целостном чувстве — чувстве отступления. И ощущается в единственном чувстве, к которому клиентка то прикасается, то вновь уходит от него, погружаясь в апатию, чтобы затем снова обращаться к нему во всей его неявно присутствующей сложности, воспринимаемой как единое целое.

5. Можем ли мы увидеть во всем этом реальный шаг, реальное продвижение? Да, внезапно наступает миг, когда “нечто” раскрывается, переходя от неотчетливости, неясности и скрытости к проявленности. Тогда вся сложность данного чувства становится понятной для клиентки, хотя подобное понимание неким особым, специфическим образом отличается от того, что мы обычно называем пониманием. Клиентка может чувствовать, что все это служит продолжением уже знакомого ей чувствуемого ощущения. Так, спустя определенное время она обретает понимание сути неотчетливого телесного ощущения, бывшего ранее скрытым. Обычно такое понимание приводит к тому, что клиентка выражает свои ощущения новыми словами, потому что известные словесные обозначения уже не подходят. Она использует выражение “очень хорошая часть меня”.

При таком понимании сложное переплетение многих различных компонентов создает целостность чувства. Подобная сложность и целостность уже неявно присутствовала в проявлявшемся ранее чувствуемом ощущении, но к ней не удавалось получить доступ, и она была скрыта. Сейчас же все раскрывается, а пациентка может почувствовать и осмыслить данную целостность. “Что”, “почему”, “с кем” — все многочисленные предыдущие ситуации получают сейчас новое понимание.

В конечном счете все это оказывается “лучшей” частью личности клиентки. Становится понятным и то, почему она отступает. При этом она перестает относиться к себе как к “плохой”, уходит от насмешек и издевательств.

При проявлении чувствуемых ощущений довольно часто обычные слова не могут достаточно точно передать качество происходящего. Клиентка выражает эту мысль следующим образом: “Бывает, что вы просто стараетесь быть приятной для другого человека, но кто-то, наблюдающий за вами, потом говорит, что вы намеренно пытались произвести хорошее впечатление”. Чтобы пояснить свою мысль, клиентка может рассказать даже небольшую историю.

Подобно большинству чувств, приводящих в замешательство, отступление нельзя назвать просто иррациональным или отрицательным. Правильнее будет сказать, что само по себе отступление уже содержит в себе смысл и отступающий знает, зачем он это делает. Если человека обвинять в том, что он плохой, эгоистичный и злонамеренный, у него, естественно, возникнет желание отступить и выйти из неприятной для него ситуации.

Инцидент, о котором рассказывает клиентка, произошел с ней совсем недавно. Очевидно, что не сам инцидент был причиной того, что она ожидала проявления отрицательной реакции на свои благие намерения. Однако этот случай позволил ей понять, что же такое чувство отступления. Нет сомнения, что сейчас для нее стали доступными многие воспоминания о подобных случаях. Возможность их восстановить появилась благодаря обращению к чувству отступления, которое проявилось и приобрело для клиентки совершенно новый смысл.

Впоследствии клиентка вспоминала о нескольких аналогичных случаях и рассказывала о них. Но тот шаг, который мы сейчас пытаемся проследить, не связан с воспоминаниями. Это изменение во всей целостной и сложной текстуре переживаний. Чувство отступления включает в себя многие воспоминания и компоненты опыта. Поэтому шаг состоит в проявлении самого чувства отступления, что позволяет ощутить — как бы изнутри “нечто”, — какая именно часть личности клиентки связана с отступлением и почему это происходит.

Оказывается, что данная часть весьма отличается от того, что ожидает клиентка. Это не стремление избежать результатов проверки, а скорее чувство ожидания неблагоприятной реакции окружающих и возникающей в результате этого травмы.

Вместе с этим шагом изменяется все отношение клиентки к происходящему, изменяется и характер переживаний. Она испытывает сочувствие к той части самой себя, которая оказывается травмированной. Естественно, клиентка хотела бы, чтобы вместо необходимости отступать и отвергать что-либо в себе у нее появилась возможность свободно проявить отвергаемое. Однако она только сейчас поняла, что чувство отступления связано с тем, что можно было бы назвать ее “лучшей частью”. Становится ясным, как такой, казалось бы, небольшой шаг приводит к изменениям во всей структуре личности клиентки.

6. Поскольку клиентка чувствует, что эта ее часть является “лучшей”, она вызывает у нее сочувствие и понимание. Так небольшой шаг приводит к тому, что клиентка обретает, как она сама говорит, “более глубокий контакт с собой”.

Однако давайте еще раз внимательно рассмотрим происходящее. В сущности, само “я” клиентки не является ни частью содержания переживаний, ни частью происходящего. Правильнее было бы сказать, что ее “я” — это наблюдатель, переживающий все происходящее, чувствующий его и понимающий. Поэтому мы и говорим, что “я” клиентки не тождественно ничему из содержания ее переживаний.

7. Приведенный фрагмент стенограммы хорошо объясняет то, что я имею в виду, когда говорю, что процесс имеет свое собственное направление. Психотерапевту необходимо быть максимально внимательным ко всему происходящему с клиенткой и связанному с чувством отступления. Так, возникающее понимание, что отступление связано с лучшей ее частью, является довольно неожиданным, поскольку существующая у клиентки система ценностей не позволяла это предположить. Что привело к тому, что чувство отступления, воспринимавшееся отрицательно, начало связываться с “лучшей частью” личности клиентки? Очевидно, это связано вовсе не с тем, что у нее появились какие-то новые ценности, а также не имеет отношения к решению психотерапевта относиться к отступлению положительно.

Сами переживания приводят к появлению новой оценки. И то, что проявляется у клиентки, имеет свой собственный скрытый смысл. Когда человеку кажется, что он приятен другим, но потом оказывается, что со стороны это воспринимается очередным проявлением его эгоистичности, возникает новая оценка происходящего. Я считаю, что если человек действительно приятен другим, то это уже само по себе содержит вполне справедливое стремление ожидать от окружающих любви и не реагировать на отрицательные оценки и обвинения в эгоистичности.

Итак, я еще раз подчеркиваю, что происходящий процесс имеет свое собственное направление и ценность. Это характерно для всех шагов того процесса переживаний, который я здесь рассматриваю. Кто-то может называть такое внутреннее направление хорошим (самоактуализация) или плохим (нарциссизм), но это уже совсем другой вопрос.

Я думаю, что протеканию процесса способствует знание о его позитивной направленности и готовность следовать ему.

8. В ретроспективном отношении можно заметить, что происходящие изменения ни в коей мере нельзя считать случайными. Это не просто внезапный переход к чему-то другому; нельзя назвать происходящий шаг и рефреймингом или новой интерпретацией. Скорее, вначале мы наблюдаем всю неразрывность процесса до и после происходящего сдвига. И хотя то, как клиентка видит проблему в конце сессии, принципиально отличается от того, как она воспринималась ранее, мы понимаем, что сама проблема, в сущности, осталась прежней. Но прежней уже не в смысле словесного определения, а в смысле чего-то иного, воспринятого на уровне непосредственного опыта. На уровне словесных формулировок проблема оказывается уже другой. Это и есть то, что я называю дальнейшим развитием проблемы.

Мы начинаем по-новому понимать и все происходившее раньше. Мы видим, что этот новый шаг “зарождался” в событиях, ему предшествовавших, но его невозможно было предвидеть заранее — он должен вначале произойти на уровне телесных переживаний. После этого уже несложно ретроспективно произвести логические шаги, позволяющие увидеть, как проблемы с учебой в школе и стремление избегать мужчин в действительности оказываются тем, что “лучшая часть” личности клиентки никак не может проявиться, потому что она не защищена и боится быть травмированной.

Однако отметьте, насколько по-иному данная проблема воспринимается сейчас! Дело здесь уже не в компетентности клиентки и не в том, что на самом деле она, возможно, далеко не так хороша, как ей хотелось бы. В сущности, проблему нельзя больше обсуждать лишь с точки зрения получения клиенткой хороших отметок или достаточной привлекательности, ее уже не должны заботить эти вещи. Не об этом беспокоилось ее “нечто”, когда отступало. Вместо этого клиентка приходит к пониманию, что речь идет о лучшей (но и наиболее ранимой) части ее личности, которую раньше она не ощущала и не знала.

Можно ли сказать, что такой непосредственный контакт дает абсолютно достоверное знание? Нет, потому что дальнейшие шаги приводят к новым изменениям в общей структуре переживаний, что, в свою очередь, нередко приводит к изменению восприятия всех предыдущих шагов. Поэтому происходящий процесс можно считать по-своему истинным на каждом из его этапов, хотя эту истинность часто бывает довольно трудно выразить словами и она связана с изменениями всего целостного взаимопереплетения переживаний.

Насколько значительными могут быть изменения,

Вызываемые таким небольшим шагом?

Можно ли считать очевидным, что подобные шаги приводят к конкретным изменениям в личности клиента? Не имея перед собой достаточно большого количества примеров таких изменений, нередко бывает нелегко отметить их. Однако можно заметить, что происшедший шаг открыл для клиентки новую перспективу — и, вероятно, более корректную интерпретацию. Но продолжает ли эта часть ее личности отступать и оставаться заблокированной?

Да, это так. Серьезная проблема не решается с помощью лишь одного шага. Однако этот шаг — небольшая, начальная часть конкретных изменений. Поэтому давайте посмотрим, как изменялось то, что создавало заблокированность.

Если рассматривать личность состоящей из отдельных частей, то можно считать, что отношение клиентки к той части, которая приводит к необходимости отступления, действительно изменилось. Ей открылось понимание сущности данной части личности и ее значение; теперь клиентка понимает все положительные моменты этой части своей личности и симпатизирует им. Однако такой подход к личности, состоящей из отдельных частей, неизбежно приводит нас к ловушке, поскольку все части статичны; в действительности они являются элементами лишь временных структур.

Но “я” клиентки не является ни одной из этих частей, как не является и их совокупностью. Она переживает чувство добра и нежности, а также испытывает желание, чтобы окружающие положительно и с пониманием относились к ней самой и к ее внутреннему бытию. Пытаясь непосредственно почувствовать свои мысли, связанные с тем, что другие люди избегают ее, клиентка движется вперед, постепенно достигая раскрытия и проявления собственных ощущений.

Этапы процесса переживаний предполагают как изменение его содержания, так и развитие самого процесса постепенного движения личности.

В нашем примере мы можем непосредственно выделить момент происходящих изменений, хотя сами эти изменения заходят не очень далеко. До того как произошел этот шаг, “нечто” в личности клиентки избегало реальной жизни. Но даже и сейчас это “нечто” продолжает утверждать, что скорее умрет, чем сможет проявиться. Итак, оно не превратилось во что-либо другое, и происходившие изменения тоже не продвинулись настолько далеко, чтобы состояние клиентки принципиально отличалось от прежнего. Можно легко увидеть, что проявившееся ранее было глубоко скрытым и как бы “отказывалось” выйти на поверхность.

В рассматриваемом примере мы прослеживаем проживание событий, связанных с прошлым, и последующее освобождение от их влияния. Я хотел бы подчеркнуть, что подобные шаги являются не просто проявлением чего-то уже присутствовавшего ранее; правильнее будет говорить об изменении всей структуры переживаний.

Можно ли утверждать, что здесь не происходит формирование чего-то нового, а только лишь проявление уже существовавшего? Перед началом изменений мы называли это “нечто” патологическим блоком, сущность которого состояла в уходе от жизни. Можно ли говорить, что реальный шаг состоял в том, что клиентка начала создавать в себе позитивное отношение тому, что ранее вызывало патологическую реакцию? Люди довольно часто пытаются изменить свое отношение с негативного на позитивное, но это далеко не всегда завершается успехом. Необходим конкретный шаг, и этот шаг должен действительно состояться и привести к изменениям и новому развитию.

Ранее та часть личности клиентки, о которой мы говорим, была подавлена, травмирована и всячески уклонялась от жизни. Сейчас же эта часть может быть прочувствована в гораздо большей мере, а связанные с ней желания приходят в движение и начинают проявляться, становятся живыми и теперь их можно почувствовать. Разве это не серьезное изменение?

Может ли клиентка почувствовать все это, не обладая определенным знанием, — почувствовать так, как чувствует маленький ребенок? Многие люди, сделавшие подобный шаг, потом говорят: “Неужели все эти чувства, проявившиеся сейчас, были скрыты во мне ранее, и я не ощущал их присутствия?” И да, и нет. Ответ на вопрос о скрытых чувствах мы получаем, когда понимаем характер структуры переживаний, в которых скрыто присутствуют многие различные компоненты. Было бы неправильным сказать, что переживания состоят только из того, что имеет определенную форму и содержание. Наши чувства представляют собой реакцию на события жизни; они не являются скрытыми комплексами, лежащими где-то глубоко. Испытывать чувство — значит привносить нечто в текущий момент жизни. То, что ранее было скрытым и не ощущалось, начинает изменяться и проявляться, и его можно почувствовать. Возникающие переживания содержат в себе нечто новое и не тождественны тому, что было ранее.

Поэтому не стоит сводить сложную структуру переживаний лишь к старой или новой форме. Нет оснований полагать, что данная структура уже изначально содержит в себе все, что мы можем сейчас наблюдать; и точно так же было бы неправильным считать, что наблюдаемые нами проявления — это все, что она содержит. Правильнее будет сказать, что все существующие подструктуры являются временными образованиями. И содержание переживаний, временами кажущееся нам простым, возникает из самой их структуры. Оно обладает всей присущей ей сложностью. Эта сложность переживаний, будучи целостной, всегда готова к дальнейшему развитию и возникновению нового содержания.

Согласно моей теории, “патологическое содержание” переживаний является не чем иным, как отсутствием их дальнейшего развития и переживания. В нашем примере это произойдет, когда клиентка получит возможность проявить свое чувство страха, не подавляя его, не встречая насмешек и не превращая в отрешенность. Так проявление подавленных чувств становится их дальнейшим развитием и достижением новых форм. Без дальнейшего опыта весь процесс переживаний приостанавливается. Кое-кто ошибочно рассматривает данную тенденцию как некий патологический комплекс, как отрицательное стремление к уходу от проблемы и ее избеганию. Однако сама идея отрицательных комплексов не предполагает дальнейшего развития переживаний, поскольку подобное представление предполагает, что эти комплексы являются лишь тем, что они уже есть, и не могут иметь никакого дальнейшего положительного развития. Возможность положительных изменений, утрачивающаяся при данном подходе, не может быть выведена из такого представления о патологии.

Когда со временем клиент приобретает возможность пережить то, что было утрачено, я называю это “дальнейшим развитием” ситуации. Однако “дальнейшее развитие” обычно оказывается совсем не тем, что может быть выражено на вербальном уровне. Это непосредственное переживание, позволяющее проявиться всей целостности внутреннего опыта. Именно дальнейшее развитие ситуации мы и наблюдаем в нашем примере.

“Нечто” в личности клиентки, функцию которого составляло избегание реальной жизни, становится тем, чем оно было бы, если бы ничто не препятствовало его проявлению; и то, что приводило к уходу от реальной жизни, превращается в стремление участвовать в ней. Когда клиентка непосредственно пережила, ощутила внутри себя подобное стремление, она позволила произойти дальнейшему развитию этого “нечто”. Она провела эти минуты, проживая свое чувство отступления таким образом, который весьма отличался от предыдущего типа процесса переживаний. Она совершенно по-новому поняла свое отступление и позволила ему стать тем, чем оно было в действительности — частью своей личности, способной испытывать любовь.

Давайте на минуту согласимся с тем, что всякое содержание переживаний действительно является результатом процесса проживания — точнее, специфического способа проживания своей жизни. Когда способ проживания жизни изменяется, изменяется и ее содержание. Поскольку подход клиентки состоял в том, что она позволяла проявляться отступлению и не воспринимала его как что-то плохое, в ней преобладало прежнее содержание переживаний, а положительные качества личности воспринимались как отрицательные. Но после открытия нового способа проживания своей жизни содержание переживаний начинает восприниматься положительным образом. Это новая констелляция, новая структура переживаний.

Если же способ переживания и проживания жизни состоит в гневном отвержении определенной части себя (“в этом нет ничего хорошего, и оно лишь блокирует все, что я пытаюсь сделать”), соответствующим образом изменяется и содержание переживаний. Вначале так происходило, потому что эту часть отвергали другие, а потом ее стала отвергать и сама клиентка. (Именно по этой причине психотерапевт, озабоченный тем, что клиентка может отвергнуть “нечто”, настойчиво рекомендует ей “принимать его” таким, какое оно есть, хотя ему это, в сущности, не нужно. В данном примере клиентка самостоятельно приняла часть себя, которая ранее отвергалась.).

Если бы клиентка пыталась занять позицию отстраненного отношения, все оставалось бы по-прежнему (“уязвимая” часть личности, постоянно создает серьезные проблемы). Клиентке необходимо просто установить контакт с этим “нечто”, которое сохранится постоянным, — до тех пор, пока это не изменится и не станет положительной противоположностью способу проживания своей жизни, где главной, казалось, была сохранность существующих структур в неизменном виде.

Я не пытаюсь убеждать вас теоретически. Мне бы хотелось, чтобы вы как можно точнее поняли, что происходит в анализируемом нами примере. Если это удастся, вы сможете осмыслить происходящее по-своему и при необходимости сформулировать любую необходимую вам новую теорию. Если же вам не нравится что-либо из сказанного мной и вы не согласны с этим, еще раз внимательно просмотрите стенограмму и попробуйте сформулировать собственное понимание, более приемлемое для вас.

Возможно, я уделил слишком много времени теоретическим объяснениям. Цель этой книги — дать вам возможность увидеть, как происходит поэтапный процесс психотерапии. Однако моя цель не будет достигнута, если вы согласитесь с теорией, но будете воспринимать только теоретические построения. Я хотел бы, чтобы вы отмечали все наблюдаемые детали процесса изменений по мере их проявления.

Нам следует точно знать, что необходимо делать для того, чтобы способствовать возникновению изменений. Сначала давайте отметим все, что происходило с клиенткой и послужило причиной изменения. Далее, в следующей главе, мы подробно рассмотрим, что может сделать психотерапевт, чтобы помочь возникновению желаемых изменений.

Клиентка дает себе возможность непосредственно почувствовать нечто, создающее заблокированность. Проявление этого “нечто” — вот основное, принципиально важное изменение. Мой подход может быть выражен в следующих словах: “Давайте послушаем противоположную сторону — то самое “нечто”. Если вам кажется неестественным наделять “нечто” речью и движениями, может быть, вы найдете более точный способ описания происходящего. В любом случае необходимо отметить именно то, о чем я уже не раз говорил: клиентка сопротивляется чему-то внутри, останавливающему ее в определенных жизненных ситуациях. Она делает выводы о природе этого “нечто” на основании различных предположений. Очевидно, что “нечто” внутри клиентки постоянно создает для нее проблемы и воспринимается как противник, как враг, стремящийся нанести поражение. И, что самое главное, все это ни к чему не ведет.

Но сейчас ситуация изменяется и происходит что-то иное. Клиентка получает возможность воспринимать то, что она считает плохим, вначале на уровне ощущений. Проходит некоторое время, и эти ощущения уже явно присутствуют, но определить их сущность все еще не представляется возможным. Клиентка описывает то, что чувствует, прикасаясь к ощущениям и уходя от них в “апатию”, а затем снова пытаясь погрузиться в эти ощущения.

“Нечто” удерживает ее от поступков, которые ей очень хотелось бы совершить, но она считает “нечто” плохим. “Нечто” избегает всевозможных жизненных конфликтов, опасаясь неудачи и уклоняясь от проверки своих реальных возможностей. Клиентка считает “нечто” своим противником. Но постепенно начинает задавать вопросы этому “нечто”, позволяя себе ощутить чувство отступления, разрешая этому чувству развиться и раскрыться в большей мере.

“Противник” заставляет клиентку поступать не так, как она сама себе велит. Она говорит себе, что необходимо заставить себя или не уклоняться от встречи с мужчиной. Но “противник” возражает против этих поступков и не дает выполнить их. На первый взгляд, иррационально и неразумно, но тем не менее это происходит.

Во время психотерапии клиент может часами ругать себя или пытаться описать свое поведение с точки зрения внешнего наблюдателя, критикуя себя и всегда исходя только из своей собственной позиции, сожалея о наличии внутренних препятствий, но не пытаясь даже на миг остановиться, чтобы увидеть и почувствовать их, позволив препятствиям говорить самим за себя. В последнем случае возможны те принципиально важные изменения, которые могли бы привести к новому шагу.

Когда “противник” получает возможность проявиться, чтобы клиентка могла его почувствовать, люди, наблюдающие за происходящим, нередко бывают удивлены тем, что скрывается за этим. Даже в том случае, когда человек обнаруживает именно то, что ожидал, найдутся такие новые подробности и детали, которые невозможно было обнаружить путем умозаключений. А возможность почувствовать на внутреннем уровне принципиально отличается от попыток строить предположения с точки зрения внешнего наблюдателя.

Ниже мы приведем пример иного рода. Заметьте отличие между умозрительными предположениями и прямым вопросом. Ответ будет представлять собой полную неожиданность.

К: Я схожу с ума, когда Том (новый муж) делает это. Мне хочется оттолкнуть его.

П: На что похоже ощущение, связанное с желанием оттолкнуть его?

К: Хм... Оно похоже на желание засунуть его в большой черный футляр, где лежит моя виолончель. Я думаю, что должна захотеть переделать и перекроить его по-своему. Я так поступаю с людьми.

П: Хорошо, попробуйте подольше задержаться на этом чувстве.

К: Хм-м... О! (Неожиданно.) Похоже на то, как будто я уже прогнала его, прямо сейчас... но при этом знаю, что захочу потом вернуть его. Необходимо просто держать его в безопасном месте, как драгоценность.

Итак, чем же умозрительные предположения и интерпретации отличаются от непосредственного ощущения проблемы, от прямого обращения к ней с вопросом? Высказывая предположения, человек говорит: “Должно быть, это...” (должно быть, я боюсь того, что покажет проверка). Многим предположениям не хватает прямого, непосредственного контакта. Интерпретации беспомощно повисают в воздухе, не имея под собой реальной опоры и подтверждения; предлагаются многие совершенно различные интерпретации, но не ясно, как выбирать между ними.

Чтобы сформулировать то или иное умозаключение, нам необходимо отвлечься от беспокоящего чувства и обратиться к мыслям по поводу этих чувств. Напротив, чтобы поставить вопрос о конкретной, непосредственно переживаемой проблеме, следует обратиться к самой проблеме и позволить ей проявиться, чтобы почувствовать ее полнее. Необходимо прикоснуться к проблеме, а затем просто немного подождать, пока она сама “ответит” на наши вопросы.

4. Что может сделать психотерапевт, чтобы вызвать поэтапные изменения переживаний?

4. Что может сделать психотерапевт, чтобы вызвать поэтапные изменения переживаний?

Далее приводится та же самая стенограмма, что и в предыдущей главе. Мои замечания (справа) объясняют линию поведения психотерапевта.

К1: Я все думала об этом по дороге... Мне не кажется, что я так уж плохо о себе думаю...

П1: Вот... Вы спрашиваете... Почему у вас такая низкая самооценка?

К2: М-да...

П2: Ну, может, и не спрашиваете, если быть точным.

КЗ: Я видела сон. Мы были вдвоем с этим парнем (пауза)... Это был очень приятный сон... Да, действительно приятные отношения... И когда я вспоминала этот сон на следующий день, я спрашивала у себя, почему у меня не складываются такие отношения... Не думаю, что этот парень на самом деле находит во мне что-то неприятное. Еще я думала, почему так часто пропускала занятия. В самый ответственный момент я тяну, трясусь от страха и наконец все бросаю.

ПЗ: Вы говорите, что между этими двумя вещами (между пропусками занятий и проблемами в отношениях с мужчинами) есть нечто общее.

КЧ: Да, у меня масса отговорок и оправданий, почему я никогда не делала всего возможного...

ПЧ: В самый ответственный момент что-то сдерживает вас.

К5: Да.

П5: И наиболее подходящее слово для вашего состояния — “испуг”.

К6: Да, да... Гм... меня как бы что-то оттаскивает, и я отступаю...

П6: “Отступать” — наиболее подходящее слово, не так ли?

К7: Испуг — это нечто более поверхностное, чем отступление. Испуг возникает, когда какая-то часть меня самой говорит: “Ты знаешь, что тебе действительно необходимо сделать это...”.

П7: Мы не знаем, что вас оттаскивает; во всяком случае, это не испуг сам по себе.

К8: Да, испуг — это результат.

П8: Итак, мы не знаем, на что в действительности похоже ваше чувство отступления и что именно внутри вас стремится отступать.

К9: Я думаю... Ага... Это связано с тем, что мне не хочется подвергать себя проверке... испытывать свои возможности... Я боюсь, что плохое подтвердится.

П9: Можете ли вы почувствовать, как вас оттаскивает и вы отступаете, если представите, что смело идете вперед?

К10: Да, сейчас я могу. Отступление — в “травке”. Это именно то, что она дает.

П10: В “травке”?..

К11: Да, “травка”, марихуана — это самое лучшее, куда можно отступить.

П11: Самое лучшее место, куда можно отступить?

К12: Да. Однако если я не подойду к критической черте, у меня не появляется необходимости отступать.

П12: Однако пока не перейдете эту черту, вы не можете проверить, что находится за ней — хорошее или плохое. Но вы пугаетесь того, что можете там обнаружить.

К13: Правильно!

П13: Я хотел бы узнать, каково оно, ощущение “оттаскивания”. Вы можете снова почувствовать это сейчас?

К14: Да, могу.

П14: Давайте слегка прикоснемся к этому чувству и посмотрим, что получится.

(Короткая пауза.).

К15: Испуг... Как будто мир пытается укусить меня или что-то в этом роде... (Смеется.).

П15: М-да... Ну, хорошо.

(Более длительная пауза.).

К16: Очень странно. Одно чувство как бы лежит в основе другого, и именно об этом я пытаюсь сказать.

П16: Вы пытаетесь ощутить это чувство непосредственно и сказать, что это такое. И возникает испуг.

К17: Интересно, что страх находится в основе этого чувства. Сейчас мне нравится сидеть здесь, отстраненно испытывая апатию... пока снова не возникнет это чувство, и тогда я снова погружусь в приятную апатию. (Смеется.).

П17: Да... Значит, апатия оказывается более комфортным чувством, а страх находится... прямо под ней... Вы падаете и... Ага... вот он.

П18: Ну, хорошо, давайте попробуем подружиться со страхом; попытаемся сказать себе, что сейчас, когда мы ничего не делаем, вам ничего не угрожает. Давайте просто попробуем услышать, что ваш страх пытается сказать нам. Чего он боится...

(Молчание в течение трех минут.).

К19: Это очень хорошая, лучшая часть меня самой, но она скорее умрет внутри, чем сможет проявиться, выйти наружу... чтобы над ней насмехались.

П19: Итак, это ваша “лучшая часть”, но поскольку над ней будут насмехаться, она скорее умрет или по-прежнему будет отступать.

(Тишина.).

П20: Можете ли вы радоваться тому, что эта “лучшая часть” проявилась и говорит сейчас с вами? Можете ли вы поприветствовать ее?

К21: Это похоже... как будто вы стараетесь быть приятной для другого человека, но кто-то посторонний, наблюдающий за этим, говорит, что вы просто пытались произвести приятное впечатление.

П21: Получается, что внутри вас это чувство воспринимается как хорошее, а когда выходит наружу, то отказывается плохим для других?

К22: Да.

(Пауза.).

К23: Действительно, это два разных момента...

Техники, применяемые для стимулирования поэтапного процесса.

Внимательное слушайте и проверяйте все нюансы.

На первый взгляд может показаться, что в приведенном примере психотерапевт реагировал, лишь отражая все, что говорила клиентка. Но на самом деле его действия отнюдь не исчерпываются этим. Прежде всего, давайте коротко обсудим процедуру зеркального отражения или рефлексирования. Затем отметим по крайней мере пять совершенно разных типов реакции психотерапевта.

Рефлексирование, или “слушание” (как мы его здесь называем), состоит в попытках точно повторять то, что пытается высказать клиент. Психотерапевт старается уловить, как клиент ощущает каждый из моментов переживаний, стремится находиться в контакте с малейшими изменениями в переживаниях клиента и со всеми их новыми значениями. Конечно, каждый психотерапевт может время от времени неправильно понимать смысл того, что происходит, и по невнимательности игнорировать важные сообщения клиента. Осознав это, психотерапевт должен прежде всего предпринять новую попытку понять происходящее. Что бы психотерапевт ни пытался делать, все это не будет иметь эффекта без точного понимания того, что именно индивид пытался высказать.

Однако человек не всегда может с первого раза точно уловить смысл того, что говорит другой, и психотерапевт должен быть готов к исправлению ошибок. Возникает определенный ритм общения: клиент говорит что-либо, психотерапевт отражает это; клиент вносит свои коррективы, а психотерапевт произносит новую формулировку с учетом корректив. Затем у клиента возникает внутренний вопрос: “Соответствует ли рефлексия психотерапевта тому, что я имел в виду?” И действительно, часто возникают такие нюансы, которые психотерапевт не может уловить. Клиент повторяет упущенный нюанс, а психотерапевт отражает теперь уже только его. Затем клиент снова спрашивает самого себя: “Соответствует ли это тому, что я чувствую? Да, теперь соответствует”. То, что клиент хотел высказать, повторять уже не нужно, потому что это было произнесено и услышано. Сейчас у клиента внутри образовалось пространство, где может проявиться что-то новое, но пока он не готов сказать что-либо большее и возникает небольшая пауза. Клиент пребывает в молчании, на пороге нового, и когда ему приходит в голову нечто, что можно было бы высказать, оно часто возникает на довольно глубоком уровне.

Необходимо помнить, что личность психотерапевта отличается от личности клиента. Он может говорить и делать многое, но ему необходимо воспринимать в словах клиента прежде всего именно тот смысл, который тот сам вложил в них.

Психотерапевт следит за всеми нюансами происходящего с клиентом, чтобы тому не приходилось убеждать психотерапевта, пытаясь втолковать, что означают те или иные переживания: психотерапевт должен научиться понимать это сам.

Попробуйте вспомнить, какие ощущения вы испытывали, когда пытались погрузиться в глубокие непосредственные переживания, находясь в обществе другого человека, не понимавшего вас и не желавшего почувствовать, что вы переживаете в этот момент. Вы будете бороться со стремлением другого человека отвергать ваши чувства и игнорировать их. У него есть своя точка зрения, и она может быть правильной, но вы пытаетесь плыть против течения, пытаясь почувствовать собственные переживания, в то время как вам приходится слушать собеседника или предпринимать усилия, чтобы как-то реагировать. Вы можете даже быть травмированы тем, что ваши слова, которым вы уделяете такое внимание, не воспринимаются серьезно другим человеком или даже отвергаются им. Думаю, такая ситуация знакома каждому.

В данном случае можно поступить двояко. Во-первых, вы можете потратить некоторое время, чтобы попытаться понять, что собеседник думает о вас. Пытаясь понять это на внутреннем уровне, вы можете обнаружить, что его отношение к вам оказывается в чем-то вполне уместным. Однако человек, на самом деле вас не слушающий, нередко не имеет никакого желания узнать, понимаете ли вы его и что нового вы при этом нашли в самом себе. Второй способ поведения в такой ситуации — игнорировать то, что говорит собеседник. Таким образом вы можете почувствовать свой внутренний мир, независимо от точки зрения собеседника. Однако вам удастся сделать это лишь в том случае, если собеседник на какое-то время замолчит. Подобное неудачное общение довольно часто возникает во время психотерапии, когда психотерапевт не воспринимает чувства, испытываемые клиентом.

Если это удается сделать (что бывает довольно редко), у клиента появляется возможность гораздо глубже погрузиться в свои переживания. Это способ максимально приблизиться к другому человеку, ничего при этом ему не навязывая.

Реагируйте на происходящее при помощи создания образа смутного “нечто”.

Обычно психотерапевт стремится к тому, чтобы клиент мог сделать все то, что я описываю в этой книге. Всегда приятно, когда клиент на внутреннем уровне чувствует в себе место, где откроется новое. Но большинство психотерапевтов вообще не знают, где это находится, не догадываются, что возникающее чувство смутно и неотчетливо. Поэтому они не очень хорошо понимают, как помочь клиентам сосредоточить внимание на возникновении этого неотчетливого чувства.

Другая трудность состоит в том, что многим клиентам не удается подойти к пограничной зоне, и они даже не подозревают о ее существовании. Вместо того чтобы сидеть в тишине, пребывая на той грани, где могло бы проявиться что-то новое, они всеми силами избегают такой тишины, пытаются что-то сказать, стараются заполнить время любыми разговорами.

Клиент может сделать более или менее правильный вывод относительно своих проблем, высказать его, повторять снова и снова, но при этом не знать, как извлечь от данного вывода какую-либо пользу. Подобным же образом психотерапевт может предлагать свои интерпретации, которые могли бы вызвать переживания, но если клиент не знает, как воспринимать и проверять их на внутреннем уровне, то и польза будет весьма незначительной.

Фрейд в своей работе “По ту сторону принципа удовольствия” (1928/1959) писал, что клиенты часто принимают интерпретацию психотерапевта таким образом, который не приносит никакой пользы. “Динамическое изменение” не возникает и ничего не происходит. Фрейд дал теоретическое объяснение подобной ситуации (повторяющееся принуждение), но не объяснил, как поступать с такой проблемой на практике.

Можем ли мы помочь клиенту найти в себе эту неотчетливую грань между сознательным и бессознательным и сосредоточить на ней внимание? Один из способов сделать это — реагировать описанным выше образом на неотчетливое “нечто”. В приведенном примере психотерапевт так и поступал (ПЗ), спрашивая у клиентки, действительно ли существует “нечто общее между этими двумя вещами”.

Психотерапевт может не делать упор на слове “нечто”. Например, он мог бы заметить: “Пропустить занятия — то же самое, что избегать встречи с мужчиной”, или: “В обоих случаях вы избегаете участия в происходящем”. Не стоило подчеркивать слово “нечто” и в том случае, если бы психотерапевт собирался проинтерпретировать происходящее таким образом: “Вы не способны упустить даже самый незначительный контроль над ситуацией” или: “Не является ли это вашим гневным отстранением от жизни?” Клиентка могла бы согласиться с такими и другими подобными интерпретациями или же могла бы поспорить с ними. Но в любом случае при такой реакции не возникло бы необходимости делать упор на словах о неотчетливом “нечто”, которое можно непосредственно почувствовать.

Иногда клиент уже бывает знаком с этим “нечто”, и тогда общее между пропуском занятий и отношениями с мужчинами становится уже не просто абстрактной идеей. Клиентка в приведенном примере могла чувствовать сходство как “нечто”, явно присутствующее в обоих ситуациях, хотя и в неотчетливой форме. Обычно такое “нечто” не воспринимается в конкретной форме. Поскольку никакого “нечто” нет, может показаться, что психотерапевт предлагает клиенту попытаться почувствовать что-то, чего на самом деле здесь нет.

Но психотерапевт (ПЗ) переводит внимание клиентки туда, где это “нечто” могло бы проявиться, что дает клиентке возможность найти конкретное “нечто” там, куда указывает психотерапевт.

Однако намерения психотерапевта, подчеркнувшего слово “нечто”, не увенчались успехом, и клиентка не обратила внимания на ПЗ. Она просто проигнорировала слова психотерапевта и начала рассказывать о себе с позиции обычного внешнего наблюдателя: “Да, у меня масса оправданий...”.

Не стоит огорчаться, если такой прием оказывается неудачным. В данном случае психотерапевту необходимо просто следовать за клиентом и несколько позже предпринять еще одну попытку. Психотерапевт, практикующий фокусирование, может таким образом неоднократно привлекать внимание клиента к тем или иным моментам. Со временем цель будет достигнута, и психотерапевт поможет возникновению у клиента каких-либо конкретных изменений.

Обратите внимание, что он снова пытается сделать это (ПЧ), говоря, что “нечто” сдерживает клиентку. Так он еще раз предлагает клиентке почувствовать это “нечто”, если оно сможет проявиться.

Практически почти все можно высказать таким образом, чтобы указать клиенту на определенные вещи. Приведем тривиальные примеры: “Мне нравится этот фильм”, “Я чувствую, во мне есть нечто, поэтому мне и нравится этот фильм”. Конечно, когда человеку просто нравится фильм, никто не станет говорить все это. Видимо, мы поступим так лишь в том случае, если испытаем замешательство от мысли, как этот фильм вообще может нравиться. В результате можно обратить внимание человека вовнутрь, к чему-либо, что он может непосредственно почувствовать. При такой реакции нечто, ранее понятное и определенное, превращается в неясное и неопределенное, и эта неопределенность может привести к чему-то совершенно новому.

С помощью смутных ощущений мы можем не только указывать клиенту на те или иные моменты, но и осмысливать его переживания как неясные чувствуемые ощущения. Способность мыслить таким образом может принести большую пользу. Когда клиентка в нашем примере сравнивает то, что она избегает мужчин, с затруднениями в учебе, психотерапевту не следует пытаться давать объяснение этих двух проблем на уровне слов. Понятно, что подобное объяснение можно было бы сформулировать по-разному, исходя из различных психологических теорий и принятой в них терминологии. Однако, несмотря на возможность разнообразных интерпретаций, при выборе одной из них психотерапевт утрачивает все остальные. Поэтому разумнее будет просто позволить всем интерпретациям оставаться скрыто присутствующими. Так психотерапевт приобретает невыразимое словами ощущение неясного “нечто”, подобного ощущению клиента. Психотерапевт знает, что и для клиента все это — лишь смутное, неопределенное ощущение. Поэтому вместо гипотез и интерпретаций психотерапевт сохраняет в себе непосредственное ощущение, вызванное переживаниями клиента. Таков его конкретный ответ на реальные переживания клиента.

Такая реакция психотерапевта может возникать каждые несколько минут и со временем принесет желаемый эффект. Она необязательно каждый раз будет приводить к фокусированию (да никто и не сможет целый час фокусироваться на чем бы то ни было — подобная интенсивность внимания была бы чрезмерной). Поэтому психотерапевт проявляет готовность следовать за клиентом туда, куда он его приведет, пока не сработает его предложение начать работу с переживаниями.

Другие примеры, показывающие, как психотерапевт направляет внимание клиента, будут приводиться в последующих отрывках из стенограмм сеансов. Отметим лишь, что на психотехническом языке мы называем испытываемое клиентом чувствуемое ощущение “прямой связью”.

Найдите “ключевое” слово или образ.

Когда у клиента возникает чувствуемое ощущение, необходимо попытаться найти слово, фразу или образ, более всего подходящие к данному чувству. Если это удается сделать, мы говорим, что клиент “управляет” возникновением своего ощущения. Подобно тому, как на ручку чемодана приходится весь его вес, так и весь “вес” испытываемого ощущения приходится на ключевое слово или фразу.

Обратите внимание: когда психотерапевт говорит, что клиентку что-то сдерживает (ПЧ), он пытается найти для этого “что-то” ключевое слово. Психотерапевт полагает, что таким словом может быть “испуг”, поскольку неотчетливое ощущение клиентки действительно более всего напоминает испуг.

В данном случае он ошибается, но попытка найти ключевое слово приводит к желаемому результату: психотерапевт предлагает клиентке почувствовать качество этого “нечто”. Она делает это (К6) и произносит слова “я отступаю”. Психотерапевт отказывается от слова “испуг” (П6) и принимает слово “отступать”. Он не знает заранее, какое ключевое слово лучше помогает уловить неотчетливый смысл ощущения. Если таким словом являются “отступаю”, оно принимается, а предыдущее отбрасывается.

Однако, как довольно часто бывает в том случае, когда психотерапевт ошибается, клиент чувствует потребность в объяснении, почему тот не прав. Обычно клиенты склонны быть вежливыми, и поэтому им нелегко отбросить сказанное психотерапевтом, даже если они понимают, что он не прав. Можно ли попытаться понять, почему психотерапевт не предложил клиентке подробно объяснить причины, по которым слово “испуг” в данном случае не подходит? Дело в том, что для такого объяснения клиентке необходимо было бы выйти из состояния непосредственного восприятия своих внутренних ощущений, но снова войти в него не так легко. Психотерапия оказывается более успешной, если клиенты знают, что психотерапевт сам хочет, чтобы они отвергали его неправильные высказывания.

Почувствуйте, “резонирует” ли ключевое слово или образ.

Психотерапевт не может самостоятельно решить, какие именно из слов клиента приводят к возникновению ощущений, о которых мы говорим. Клиенты должны почувствовать физический эффект от того, что они говорят. Подвергая свои ощущения такой “проверке”, необходимо убедиться, что ключевое слово (предлагаемое клиентом или психотерапевтом) связано с “чем-то непосредственно ощущаемым”, и помогать поддерживать это ощущение.

Психотерапевт показывает пациентке (П7), что принимает тот факт, что слово “испуг” не является ключевым. Но он пытается найти иное слово, говоря о “том, что оттаскивает”. Однако это не работает, поскольку клиентка продолжает фиксироваться на том факте, что слово “испуг” не подходит. Психотерапевт пытается сделать это снова (П8), предлагая клиентке почувствовать, на что похоже чувство отступления. Психотерапевт идет еще дальше в утверждении этого “нечто”, наделяя его собственными желаниями. Он говорит: “Мы не знаем, что именно внутри вас стремится отступать”. При этом психотерапевт делает большее, а не просто находит “ключевое” слово. Клиентке необходимо произвести проверку, чтобы выяснить, резонирует ли это слово с неотчетливым скрытым ощущением того “нечто”, которое блокирует ее поведение. Слово “отступать” оказывается именно таким.

Четко предложите клиенту позволить проявиться чувствуемому ощущению и сфокусироваться на нем.

Иногда психотерапевт делает нечто большее. Клиента можно спросить: “Итак, можете ли вы прямо сейчас почувствовать то, о чем говорили?” Или: “Если вы перенесете внимание на тело, в его центр, сможете ли вы почувствовать это?” Такие точные инструкции позволяют проявиться чувствуемым ощущениям и действительно дают возможность испытать их.

Психотерапевт явственно предлагает клиентке обратиться к своим неотчетливым ощущениям (П8). Он говорит: “Итак, мы не знаем, на что похоже чувство отступления и что именно внутри вас стремится отступать”.

И снова это не работает. Вместо того чтобы почувствовать на внутреннем уровне ответ на вопрос психотерапевта, клиентка начинает излагать свои предположения.

Другой способ, позволяющий помочь проявиться чувствуемому ощущению, испытываемому в теле, состоит в том, что клиенту можно предложить достаточно ярко представить себе ситуацию и попытки выполнения действий, вызывающих затруднения. После этого у клиента, скорее всего, проявится конкретное ощущение.

Например, в П9 (“Если вы представите, что смело идете вперед...”) психотерапевт предлагает клиентке представить, как развиваются ее отношения с мужчиной. Он надеется, что если клиентка представит это, у нее появится отчетливое чувствуемое ощущение отступления.

Можно вызывать такое ощущение и более сложным способом. Например, клиентка жалуется на то, что постоянно откладывает все свои дела: “У меня была конкретная задача, и я действительно думала, что хочу сделать это, но почему-то так и не смогла начать”. Психотерапевт может ответить: “Представьте как можно ярче, что вы попробуете начать еще раз прямо сейчас. Представьте, куда вы идете, чтобы сделать дело, которое начинаете прямо сейчас... А теперь переместите внимание в центр своего тела и отметьте, какие ощущения возникают у вас, когда вы пытаетесь начать дело”.

Временами такие инструкции действительно помогают клиентам осознать, где именно у них возникают чувствуемые ощущения. Но их можно предлагать лишь изредка, поскольку они превращают психотерапевта в своего рода “мастера церемоний”, что уменьшает возможности психотерапевтической сессии. Кроме того, если подобные инструкции окажутся неудачными в попытках вызвать желаемые изменения, клиент может испытать замешательство. Простое же подчеркивание определенных моментов переживаний обычно не создает таких трудностей. Например, психотерапевт может сказать: “Когда вы пытаетесь начать свое дело, внутри вас нечто не желает этого”. Или: “Когда вы представляете, что начинаете дело, нечто не позволяет вам сделать это”.

Все, что психотерапевту необходимо было бы сделать в П9, — просто отреагировать на слова, сказанные клиенткой. Но психотерапевт слишком увлечен своей собственной идеей — дать клиентке возможность сфокусироваться на отступлении.

Клиентка делает то, что психотерапевт предлагает ей в П10, и обнаруживает, что чувство отступления представляет собой желание курить марихуану, и она явственно ощущает, что марихуана оказывается тем “местом”, куда всегда можно отступить. Клиентка испытывает это желание прямо сейчас. Так чувство отступления оказывается “здесь и сейчас”. И проявляется не только в стремлении избегать мужчин и проблем с учебой, но и в желании отступить и выйти из возникшей психотерапевтической ситуации. Возможно, клиентка стремится уйти от ситуации именно потому, что психотерапевт подтолкнул ее к непосредственным ощущениям отступления, а она все еще пыталась высказать свое, но психотерапевт не услышал. Ей бы хотелось уйти от всего этого прямо сейчас, но не таким образом, который привел бы к еще большему фокусированию на самом желании. В итоге оказывается, что ее стремление сводится к желанию курить марихуану.

Все психотерапевты время от времени сталкиваются с подобной ситуацией. С одной стороны, хорошо, что проблема проявилась прямо сейчас, во время сессии, в процессе общения психотерапевта и клиента. Но возникает вопрос, как работать с этим, чтобы могло проявиться нечто новое. Наиболее простой путь состоит в том, чтобы просто уделить время коммуникациям клиента. Это позволяет сохранять такой характер общения психотерапевта с клиентом, при котором клиент играет активную роль. Подобное общение обычно устраняет блоки, возникшие в прошлом, поскольку в основе психопатологии очень часто лежит именно фиксация на неудачном опыте межличностного взаимодействия.

Вся ситуация показывает, как подобное взаимодействие создает более широкий контекст, в котором начинается внутренний процесс изменений. Для того чтобы изменился характер внутреннего процесса клиента, необходимо прежде всего изменить сам характер взаимодействия с психотерапевтом.

Важно, что психотерапевт в нашем примере всегда доброжелательно и внимательно принимал все, что клиентка говорила или делала, независимо от того, было ли это хорошо или плохо. Такое отношение является позитивной альтернативой эмоционально окрашенному негативному восприятию. В ситуации подобного взаимодействия клиентка чувствовала, что ее принимают такой, какая она есть, со всеми ее переживаниями. Поэтому содержание того, что она открывала в себе, могло изменяться: теперь это не зафиксировавшиеся последствия длительного переживания отвержения, но продолжение ее стремления к жизни (то, чем эти переживания должны были быть с самого начала).

Поскольку содержание зависит от способа выражения, жизненно важными в данном случае оказываются межличностные отношения. И чтобы понять, как происходит изменение содержания переживаний, мы должны исследовать не только внутренний процесс клиента, но и характер происходящих при этом межличностных взаимодействий. Все внутренние процессы затрагивают не только клиента, но и его взаимодействия с психотерапевтом. Когда такие взаимодействия вызывают беспокойство, носят отрицательный характер или блокируются, возникающие переживания определяют соответствующее внутреннее содержание.

Обычно мы не можем перевести внимание человека на что-то другое, если будем игнорировать то, на чем его внимание сосредоточено сейчас. Чтобы быть услышанным, психотерапевту необходимо позволить клиенту быть тем, кто он есть, и принимать то, что он говорит. Но до тех пор, пока слова клиента не будут признаваться, он будет пытаться снова и снова говорить о том, что его беспокоит, и не сможет легко перейти к чему-то другому.

В том же случае, если клиент просто подчиняется, его взаимодействие носит пассивный характер; это взаимодействие будет постоянно являться реакцией согласия на то, что ему навязывают. Подобное взаимодействие возникает довольно часто, и поскольку давление — вполне обычная форма взаимодействия, оно определяет соответствующее содержание переживаний. Чтобы изменить внутреннее содержание переживаний, человеку необходимо изменить форму взаимодействий и по-другому отнестись к самому себе.

Клиентка снова пытается сказать то, что психотерапевт ранее игнорировал (К12). Это также вполне характерно: то, что не было услышано, повторяется снова и снова. Некоторые люди, находящиеся в близких взаимоотношениях, например в браке, говорят одно и то же на протяжении более тридцати лет. Это происходит, потому что другой человек не воспринимает значения произносимых слов. И дело не в том, чтобы соглашаться или не соглашаться со сказанным, — просто им не удается услышать и понять. Если бы человек в полной мере услышал то, что означают сказанные слова, в нем могло бы проявиться нечто совершенно новое.

Психотерапевт признает (П12), что клиентка повторяет что-то, ранее уже сказанное ею, но не услышанное психотерапевтом. Сейчас психотерапевт полностью принимает слова клиентки, отражает, повторяет их (“до того, как вы перейдете за эту черту...”), придавая словам именно то значение, которое имела в виду клиентка. В ответ клиентка уверенно и искренне подтверждает: “Правильно!” (К13).

Ее попытки проявить активность и рассказать что-то психотерапевту достигают успеха, и она больше не хочет быть пассивной. Теперь ей уже не нужно бороться за то, чтобы высказать свое мнение; она может свободно выслушать предложения психотерапевта и проверить их.

Польза заключается и в том, что психотерапевт высказывает свои предположения (П13), подчеркивая, что он явно заинтересован в принятии своей точки зрения. Иногда ситуация складывается очень запутанно, и для психотерапевта полезно быть предельно честным и принимать ответственность за все свои действия. Психотерапевт явственно показывает свое желание (П13), чтобы клиентка сфокусировала внимание, понимая, что при этом между ними могут возникнуть некоторые разногласия. Под “разногласиями” я в данном случае понимаю хорошо знакомое всем чувство, когда один человек хочет, чтобы другой сделал нечто, чего ему совершенно не хочется, но оба делают вид, что не замечают этого и продолжают общаться в весьма дружественном духе. Психотерапевту необходимо всегда отмечать такие “небольшие” разногласия и не позволять подобной ситуации продолжаться слишком долго. Характер общения всегда будет более важным, чем любые другие соображения — например, связанные с тем, происходит ли у клиента необходимое фокусирование внимания или нет.

Довольно легкий способ восстановить последствия разногласия — отразить точку зрения клиента (П12) и дать время прочувствовать, что эта точка зрения воспринята психотерапевтом. В стенограмме мы видим, что связь восстанавливается только в том случае, когда психотерапевт слышит от клиентки уверенное “Правильно!” (П13). Только тогда психотерапевт снова обращается к своей позиции и недвусмысленно подчеркивает, что это именно его точка зрения. Он говорит: “Я хотел бы узнать...”.

Итак, сейчас психотерапевт и клиентка снова вместе. Активные усилия клиентки достигли успеха; прояснилось и ее мнение, и позиция психотерапевта. Она решает последовать указанию психотерапевта благодаря тому, что ее собственная позиция уже не игнорируется, и действительно делает это после того, как психотерапевт говорит: “Я хотел бы узнать, каково это ощущение “оттаскивания” ... Вы можете снова почувствовать это сейчас?”.

В нашем примере клиентка хочет быстро сфокусировать свое внимание и действительно способна это сделать. Поэтому реальный прогресс можно увидеть довольно быстро. Но для многих людей необходимо проведение многочисленных психотерапевтических сессий, прежде чем они смогут сосредоточиться необходимым образом. Некоторые нуждаются в формальных инструкциях, носящих дидактический характер, и в процессе психотерапевтической сессии для этого можно выделить специальное время (“Сейчас, на протяжении нескольких минут, я бы хотел показать вам кое-что. Скажите, когда можно будет начать. Может быть, это поможет, а может быть, и нет. Попытаться сделать это?”) В Бельгии и Германии некоторые психотерапевты обучают фокусированию клиентов своих коллег. Однако большинство людей могут освоить это естественным образом (описанным здесь), используя весьма незначительные инструкции, не требующие от клиента пассивного ожидания в течение целой психотерапевтической сессии.

“Сопротивление” клиента нередко оказывается реакцией на поведение психотерапевта. Оно возникает или усиливается, когда психотерапевт хочет грубо проникнуть в сферу переживаний, требующую более тонкого подхода. Чтобы избежать проявлений сопротивления, психотерапевту лучше всего просто слушать клиента и точно отражать происходящее общение.

Конечно, сопротивление обычно является реакцией на неудачный прошлый опыт общения с другими людьми. Но оно может оказаться и чисто внутренним явлением, связанным со стремлениями клиента попасть туда, куда можно проникнуть, используя лишь тонкие и деликатные механизмы. Чтобы выйти из подобной ситуации, клиенту необходимо просто прислушаться к противоположному мнению. Пусть сопротивление говорит само за себя. Если, например, клиент рассуждает: “Я понимаю, что мне необходимо пройти через все это, но как-то не хочется...”, психотерапевт может предложить клиенту почувствовать качество этого “не хочется” на телесном уровне. “Это тяжело для вас и действует на нервы? Или похоже на продвижение в чем-то вязком и клейком? Может быть, вы опишете это чувство как-то иначе?”. Фокусируясь на качестве телесных ощущений, клиент может перейти к конкретному ощущению, связанному с его нежеланием, и таким образом узнать нечто новое для себя: “Пусть само ощущение расскажет нам, почему оно не хочет”.

При некоторых обстоятельствах может возникать диссоциация (“Когда я пытаюсь продолжать, у меня возникает странное чувство, и все вокруг как бы погружается в туман, в котором я уже не вижу дороги...”). Скорее всего, это означает, что пока еще не пришло время двигаться в данном направлении и необходимо предпринять некоторые другие шаги. Я довольно часто наблюдал случаи, когда клиенту требовалось несколько месяцев, прежде чем он обретал способность к дальнейшему прогрессу в данном направлении. И даже если это воспринимать как сопротивление, то столь длительное сопротивление вызывает уважение.

Однако в нашем примере вопрос о сопротивлении ни в коей мере не затрагивается. В данном случае подлинное фокусирование возникает легко и быстро. Клиентка хочет, чтобы психотерапевт понимал и принимал ее слова. В этом нет никакого сопротивления, как не было бы сопротивления и в том, если бы у клиентки возникли затруднения в получении целостного образа ощущения, связанного со словом “отступать”. Действительно, многим людям необходимо продолжительное время, чтобы научиться позволять проявляться смутным телесным ощущениям. Довольно трудно заранее узнать, как необходимо направить внимание таким образом, чтобы возникло чувствуемое ощущение. Это подобно попыткам направить внимание на нечто, чего сейчас здесь нет и что вообще не похоже на обычный тип внимания.

Предложите клиенту: “Слегка прикоснитесь к этому.

Ощутите, побудьте с этим чувством и останьтесь с ним”.

В приводимом далее анализе стенограммы вы можете найти различные варианты инструкций, предназначенных для того, чтобы клиент оставался погруженным в неотчетливые чувствуемые ощущения. Довольно трудно удержать внимание человека на чем-то неясном. Это может прийти внезапно и ощущаться со всей конкретностью, но потом бесследно исчезать.

Здесь я хотел бы еще раз подчеркнуть, что психотерапия может проходить и без фокусирования. Даже если во время психотерапевтического сеанса происходит только обычная в таких случаях беседа, со временем у клиента проявляются новые грани переживаний, новые чувства и воспоминания. Фокусирование же является систематическим методом, позволяющим раскрыться тому, что было скрыто.

В данном примере мы рассматриваем работу с клиенткой, ранее уже выполнявшей фокусирование, хотя и достаточно давно. Психотерапевт не уверен в том, что клиентка правильно понимает его инструкции. Он готов повторять их снова и снова, формулируя иными словами. Признаком понимания являются периоды молчания, возникающие после высказывания перефразированных инструкций, а также то, что клиентка не проявляет признаков замешательства или заблокированности процесса переживаний. Можно наблюдать, как она, не говоря ни слова, делает для себя нечто важное. Конечно, психотерапевт не может быть уверен в эффективности своих инструкций до тех пор, пока клиентка не скажет прямо: сохраняя молчание, она делала именно то, что хотел от нее психотерапевт. Что бы ни делала и ни говорила клиентка, психотерапевт готов принять это и ответить. Он должен быть готов и к наиболее типичным ловушкам: клиентка может не понимать инструкций психотерапевта, проявлять нетерпение, связанное с тем, что чувствуемые ощущения не проявляются прямо сейчас, или даже испытать гнев, направленный на эти ощущения (“как глупо... но из-за этого я теряю то, чего мне хочется больше всего в жизни...”); клиентка может отождествиться с этим чувством (“здесь нет никакого “нечто”; я просто хочу отступить, уйти от всего...”). Однако в приведенном нами примере ни одной из этих ловушек не оказалось.

Чтобы клиент мог погрузиться в свои ощущения, ему необходимо одновременно быть и близким к ним, и в то же время отстраненным, сохраняя способность снова и снова возвращаться в это ощущение. Именно так и поступает клиентка.

Давайте посмотрим еще раз пункты К16 и К17. То, что клиентка делает в этот момент, полностью соответствует цели психотерапевтической процедуры, которую мы уже обсуждали.

К16: Очень странно. Одно чувство как бы лежит в основе другого, и именно об этом я пытаюсь сказать.

К17: Интересно, что страх находится в основе этого чувства. Сейчас мне нравится сидеть здесь, отстраненно испытывая апатию... пока снова не возникнет это чувство, и тогда я снова погружусь в приятную апатию. (Смеется.).

Кое-кто может возражать против моего теоретического обоснования способов описания происходящего. Да, это может быть сказано по-иному, множеством различных способов. Однако независимо от того, как мы будем описывать происходящее, в действительности важно лишь то, что делает клиентка.

Именно эту стенограмму я привел сначала, поскольку клиентка описывала происходящее своими собственными словами. Она пытается объяснить (К16 и К17), на что похоже ее состояние, когда она где-то совсем рядом со своим чувствуемым ощущением. Она действительно испытывает его прямо сейчас и чувствует, что оно следует сразу за чувством страха (“лежит в основе”); она может освободиться от данного ощущения, а затем снова в него погрузиться.

Погружаясь в себя, клиентка прикасается к своему ощущению на грани того, что может осознавать. Именно к этому стремился психотерапевт. Его реакции помогли клиентке осуществить это без всякого давления. Психотерапевт каждый раз предлагает клиентке проверить то, что он сформулировал по-новому. Такая внутренняя проверка приводит к тому, что клиентка соприкасается со своим чувствуемым ощущением. Поскольку психотерапевт чувствует, что именно клиентка хочет сказать, он легко реагирует на это “нечто” — скрытое, но несомненно значимое. То же самое происходит, когда клиентка пытается почувствовать, какое слово в большей мере можно считать ключевым (“испуг” или “отступление”). Чтобы решить это, ей необходимо испытать то ощущение, которое возникает у нее как единое целое, и увидеть, как соотносятся с ним данные слова. Психотерапевт также предлагает ей обратиться к смутным ощущениям, прикоснуться к ним, немного подождать и посмотреть, что произойдет, если эти ощущения проявятся. Таким образом, все реакции психотерапевта направлены на тот происходящий в молчании процесс, который клиентка затем пытается выразить словами (К16 и К17).

Позвольте мне высказать еще одно соображение общего характера. Цель психотерапевта состоит не в том, чтобы клиентка просто испытала какие-либо ощущения, в частности не знакомые ей. Нет, цель в том, чтобы предложить клиентке обратить внимание на ощущения, являющиеся более общими, значительными и в то же время более неопределенными, чем обычные ощущения, — нечто, находящееся на грани сознательного и бессознательного.

Здесь мы можем увидеть различие между обычными и чувствуемыми ощущениями. У клиентки есть знакомое ей чувство, которое она называет “апатией”. Она уходит, отступает в апатию, скрываясь от смутных и неясных ощущений, называет апатию “приятной” и смеется при этом. Понимая, что так ей удобнее, вскоре она испытывает “чувство, лежащее в основе приятной апатии”, называя его словом “страх”.

Однако это не просто страх. Мы привыкли (что является заблуждением) делить человеческие переживания на дискретные сущности, как будто они состоят из отдельных компонентов. Начиная думать об этом подобным образом, мы все воспринимаем как известное и статичное. Так и чувство апатии клиентки воспринимается как нечто полностью известное — просто избегание страха. Страх воспринимается как некая законченная сущность — нечто, что может быть познано отдельно от понимания, то, что именно вызывает страх. Страх оказывается просто беспричинным страхом, из него нет никакого выхода. Чувство страха воспринимается как нечто вполне отчетливое и знакомое, но сам “объект” страха остается неизвестным. Так мы попадаем в тупик.

Но в действительности здесь нет двух отдельных дискретных сущностей — самого страха и того, что его вызывает. И правильнее будет сказать, что “страх” — это название некой целостности, к которой клиентка время от времени прикасается. Характерным качеством страха является присущая ему сложность.

В следующей главе я буду обсуждать различие между эмоциями как таковыми и более обширной структурой чувствуемых ощущений, частью которых являются эмоции. И если бы проявившееся чувство являлось просто страхом, клиентка не чувствовала бы чего-то иного, скрыто присутствующего в этом страхе (неясного, загадочного, но более широкого и целостного; оно как бы окружает чувство страха и сопровождает его.

Однако многим людям не сразу удается почувствовать свои эмоции подобным образом. Для них страх не содержит в себе ничего, кроме самого страха, и они рассуждают лишь о его возможной причине. В таком случае требуется гораздо больше времени и инструкций, чтобы направить клиента к открытию более широкого по своему значению, но в то же время неотчетливого телесного ощущения, сопровождающего эмоцию.

Конечно, всем психотерапевтам хотелось бы, чтобы их клиенты почувствовали нечто глобальное и целостное, сопутствующее обычному чувству страха. Но большинству психотерапевтов известен лишь один способ — предложить клиенту “рассказать об этом больше”, хотя было бы лучше, если бы психотерапевт знал, откуда можно взять это “больше”.

Поэтому наша цель — научиться действовать точнее и конкретнее, вызывая внутри у клиента неотчетливые целостные ощущения. Позднее я приведу более подробные инструкции, которые могут быть использованы в том случае, если фокусирование не возникнет так легко и просто, как в приведенном нами фрагменте стенограммы.

Будьте дружественны по отношению к чувствуемым ощущениям и так же дружественно воспринимайте все, что будет при этом возникать.

И для психотерапевта, и для клиента важно сохранять дружественное отношение к возникающим ощущениям.

Однако для некоторых людей довольно трудно быть дружественным к тому, что вызывает у них беспокойство. Они могут возразить: “Как я могу быть дружественным по отношению к чувству страха, столь неприятному для меня? Я ненавижу его!” Но “быть дружественным” не означает, что нужно отрицать чувство гнева и раздражения. И цель не в том, чтобы попытаться почувствовать “приемлемость” того, что на самом деле является неприемлемым. Скорее, “быть дружественным” по отношению к чувствуемым ощущениям означает, что человек находит в себе отдельное место для гнева, отдельное — для раздражения, понимая их и позволяя им свободно развиваться, но при этом создавая безопасное пространство для чувствуемых ощущений. Нет необходимости отрицать свой гнев, но нельзя и позволять ему угнетать чувствуемые ощущения: это приведет к тому, что они окажутся скрытыми и подавленными. Иногда нам может не нравиться то, что “говорят” испытываемые ощущения, но нам хотелось бы быть дружественными по отношению к “говорящему”, или мы больше ничего от него не услышим. Так, вместо того чтобы критиковать “нечто”, необходимо научить клиента быть более дружественным к нему и радоваться его появлению.

В нашем примере (П18 и П20) психотерапевт пытается обеспечить как раз такое отношение, поскольку клиентка ранее проявила раздражение из-за своей склонности все время отступать и уходить от ситуации. Психотерапевт надеется, что она сможет изменить прежнее поведение и быть дружественной к ощущениям, связанным со словом “испуг”.

По мере обретения опыта прохождения через процесс пошаговых изменений такое внутреннее дружественное отношение становится более доступным для клиента. Постепенно человек начинает понимать, что даже негативные проявления содержат в себе положительную жизненную энергию, которая просто искажена или заблокирована. Поняв это, клиент уже ожидает изменений на дальнейших этапах психотерапевтического процесса. Постепенно индивид становится готовым к тому, чтобы испытать дружественное отношение к своим ощущениям еще до того, как те проявятся.

Психотерапевт проявляет свое понимание того, как изменилась эта сторона личности клиентки (П20): ранее казалось, что это отступление, уход от жизни, а теперь она представляется ей любящей и устремленной вперед. Однако он не уверен, что клиентка готова приветствовать такое изменение. Иногда клиент нуждается в помощи, особенно когда могут проявиться чувства, связанные с любовью, освобождением и движением вперед. Часто ошибка психотерапевта состоит в том, что он интересуется лишь негативными явлениями, создающими проблему, хотя важнее то, что ведет к проявлению новой, позитивной жизненной энергии. Сама психотерапия — это движение человека вперед, и нам приходится работать с негативными явлениями лишь постольку, поскольку они блокируют эту устремленность.

Могут ли все негативные явления быть преодолены с помощью раскрытия их позитивного аспекта? Что, если бы клиентка обнаружила в себе гнев и деструктивные силы? В самом деле, она обнаружила силы, которые действительно имеют “деструктивный” характер. Они сохраняют его до тех пор, пока не будут раскрыты и изменены.

Было бы неразумным предполагать, что все, присущее человеку, изначально носит деструктивный характер. Да у нас и нет необходимости в подобном предположении, чтобы эффективно продвигаться вперед. Достаточно того, что мы часто наблюдаем изменения, подобные описываемым. Процесс, который мы стремимся вызвать и поддерживать у клиента, представляет собой движение к большей полноте жизни. И даже если у человека есть и другие процессы, в равной мере присущие его природе, мы прежде всего будем стремиться вызвать именно этот процесс.

Давайте предположим, что явления, кажущиеся нам деструктивными, на самом деле могут нести положительную жизненную энергию. Например, они могут быть проявлениями самоутверждения, самозащиты, отстаивания своего собственного способа бытия; желания быть защищенным, смеяться, играть; желания быть близким к другим... Важно позволить проявиться всем этим аспектам личности — всему, что человек связывает со своей природой. Независимо от того, является ли это действительно проявлением природы человека или его произвольным выбором, — в любом случае отклик на жизнеутверждающие стремления клиента помогает нам поддерживать и направлять необходимый процесс. И когда у человека проявляются чувствуемые ощущения, его “я”, его сущность становится более свободной, отделенной от целостных ощущений. Поэтому формирование чувствуемых ощущений само по себе уже является принципиально новым шагом — шагом к новому образу жизни.

5. Принципиальное значение телесного внимания.

5. Принципиальное значение телесного внимания.

В данной главе мы обсудим, как чувствуемые ощущения отличаются от более привычных видов переживаний. Проводя эти сравнения, я постараюсь описать подробнее и саму природу ощущений.

Чувствуемые ощущения в сравнении с эмоциями.

Автономность возникновения.

Чувствуемые ощущения — нечто совершенно иное, чем эмоции, хотя в некотором смысле они имеют сходство. И те, и другие живут своей самостоятельной жизнью: мы не можем полностью контролировать возникающие эмоции, как не можем заранее знать, возникнут они или нет. Эмоции приходят к нам непрошеными, незваными, и все, что мы можем, — это создать предрасположенность к их возникновению. Например, живо вспоминая какие-либо события, мы можем испытать возникновение эмоций. И даже если события происходили достаточно давно, обычно воспоминание о них освежает связанные с ними эмоции. А иногда — нет. Действительно, эмоции приходят совершенно автономно, независимо ни от чего. Чтобы выяснить, возникли ли у нас те или иные эмоции, нам необходимо обратить внимание на то, чувствуем ли мы их. Если такого чувства нет, можно считать, что эмоции не возникли. В этом смысле эмоции действительно подобны чувствуемым ощущениям.

Различия.

Первое и основное различие между эмоциями и чувствуемыми ощущениями состоит в том, что эмоции нетрудно распознать. Обычно мы знаем, какие эмоции испытываем. Гневаясь, печалясь или радуясь, мы не только испытываем эти чувства, но и знаем, что они собой представляют. Но имея дело с чувствуемыми ощущениями, можно лишь заметить: “Да, я испытываю их прямо сейчас, хотя и не знаю, что это такое”.

В действительности чувствуемые ощущения имеют свое собственное значение, но обычно оно гораздо более сложное, чем то, что мы можем выразить с помощью обычных слов и понятий. Однако, несмотря на это, испытываемое нами ощущение — вполне очевидная и определенная вещь. Мы сразу чувствуем, если оно “не подходит”. В этом случае ощущение как будто начинает возражать, съеживаться или же оставаться незатронутым. Неверно выбранные для описания ощущения слова приводят к тому, что чувствуемое ощущение тормозится; оно не может быть вызвано этими словами.

Если же нам удается найти правильные слова, чувствуемое ощущение раскрывается, проявляется еще больше и начинает естественно развиваться. Если перед тем оно было заторможенным, теперь оно приходит в движение, побуждаемое подходящими словами. Правильно выбранные слова становятся с ощущением одним целым.

Чувствуемое ощущение всегда целостно и связано с тем, как тело реагирует на сложные ситуации. Оно включает в себя много различных компонентов, в том числе и те, которые мы никогда ранее не выделяли, в частности различные эмоции.

Чувствуемые ощущения содержат в себе целый лабиринт значений и множество различных граней, образующих сложную структуру — узор, подобный персидскому ковру, гораздо более сложный, чем тот, что мы могли бы “сплести” словами или даже представить. Однако, несмотря на свою сложность, чувствуемое ощущение всегда имеет свой фокус, свою специфическую направленность, которая порой сводится к одному-единственному шагу. После того как он будет сделан, мы узнаем, чем это ощущение “оказалось на самом деле” и сможем сказать об этом. Сказанное, как выясняется, содержит всю сложность целостного ощущения. Иногда, если у нас возникают проблемы, мы можем сказать, что в ней заключено самое главное. Из целостного ощущения, если мы позволим ему проявиться и сформироваться, возникает единственное слово, утверждение или шаг.

Действительно, жизненные ситуации являются гораздо более сложными и запутанными, чем это могут выражать любые наши слова и понятия. Иногда довольно простое высказывание полностью выражает ситуацию, но это происходит потому, что за словами скрывается вся сложность происходящего. В таких случаях я говорю, что высказывание действительно содержит в себе всю сложность реальной ситуации.

Однако только вполне определенные слова или действия резонируют с чувствуемым ощущением и способствуют его дальнейшему проявлению. И до тех пор, пока такие слова или действия не будут найдены, мы не можем узнать, какими они должны быть. И даже если мы знаем довольно много о том, что содержит в себе чувствуемое ощущение, в действительности оно является чем-то гораздо большим, чем нам известно. Уникальное, неповторимое ощущение целостности и сложности не удается втиснуть в привычные и знакомые нам категории.

Другое существенное различие между эмоциями и чувствуемыми ощущениями состоит в том, что обычно мы считаем эмоции чем-то менее надежным, чем рассудок, в то время как чувствуемые ощущения как раз более достоверны и им можно доверять в большей мере, чем здравому смыслу и рассудку. Совершая поступки в состоянии гнева, мы потом часто сожалеем о том, что реагировали только на отдельную часть целостной ситуации. Спустя некоторое время, успокоившись, мы можем вспомнить всю эту ситуацию и по-иному взглянуть на нее. Поэтому мы и говорим, что эмоции менее надежны, чем рассудок.

В отличие от эмоций, чувствуемые ощущения оказываются более достоверными, чем рассудок, поскольку отражают в себе много таких факторов, над которыми здравый смысл и рассудок не властны. Это не означает, что необходимо отбрасывать здравый смысл и переносить ответственность за происходящее на чувствуемые ощущения. На самом деле нам в одинаковой мере необходимы как ощущения, так и рассудок. И то, что проявляется как изменение, на самом деле — только начальный этап длительного процесса, включающего в себя много других шагов. Нельзя заранее предусмотреть все последствия каждого шага. Иногда нечто, возникающее в качестве следующего шага, оказывается чем-то совершенно диким, иррациональным. Поэтому, чтобы позволить следующему шагу произойти легко и естественно, необходимо убедиться в способности сохранять ответственность за свой выбор и действия. Тогда можно приветствовать все происходящее. Нет необходимости сразу же пытаться что-то делать со всем, что возникает заново. Позже еще будет время, чтобы принять решение. Сейчас же, отложив попытки дать рациональную оценку происходящему, позволим неясному “нечто” говорить самому за себя, просто принимая все сказанное. Это только один шаг, за которым последуют другие, и мы сможем убедиться, что последующие шаги будут снова и снова изменять ситуацию. Поэтому нет необходимости отвергать то, что может показаться иррациональным. Если мы позволим на некоторое время проявиться иррациональным вещам, это вовсе не означает, что мы отвергаем здравый смысл.

Например, я знаю, что мне необходимо делать, но не могу заставить себя. Я позволяю своей неспособности действовать вызвать чувствуемое ощущение, на основе которого может быть сделан первый шаг: “Нет, этого делать нельзя”. На уровне рационального рассудка я продолжаю думать, что должен и буду делать это, но позволяю присутствовать во мне и чувству “неправильности”. Из нового для меня чувства может возникнуть следующий шаг: “Я был бы готов сделать это, если бы... вокруг меня была пластиковая оболочка”. Естественно, данное условие воспринимается как нереалистическое: я не могу защитить себя, спрятавшись в пластиковую оболочку, да и не хочу. Однако этот шаг полностью изменяет мое видение всей проблемы. Сейчас у меня уже нет необходимости спорить с самим собой, правильным является это действие или нет. Оно действительно было бы правильным, но не в моем нынешнем состоянии уязвимости. Этот небольшой шаг указывает на корень проблемы: он в моей незащищенности. По отношению к чему я оказываюсь столь уязвимым? Последующие шаги откроют мне ответ на этот вопрос, и когда этот ответ проявится в полной мере, я буду лучше знать, что и как мне делать. Либо же я приду к выводу, что “уязвимость” — нечто совершенно иное. Возможно, это приведет к шагу, сделав который, я увижу, что испытываю гнев и могу выйти из себя в неподходящий момент, если все же заставлю себя сделать то, что надо.

Что касается чувствуемого ощущения, то человек никогда заранее не знает, что именно у него возникнет. После целого ряда шагов вся ситуация изменится, хотя мы и не знаем, как именно. Однако уже ясно, что чувствуемые ощущения включают в себя гораздо больше факторов, чем нам обычно известно. Эмоции же обычно представляют собой реакцию лишь на часть известных нам факторов.

Существуют и другие различия между эмоциями и чувствуемыми ощущениями. Сопоставление их дается в таблице 5. 1.

Чувствуемые ощущения имеют определенное телесное качество — например, нервозность, тяжесть, жар или напряжение. Иногда телесное качество может быть описано словами, которые в то же время являются и названиями эмоций, — страх, стыд или вина. Поскольку эти ощущения состоят из сложной совокупности отдельных элементов, они содержат в себе не только эмоции, носящие такое же название.

Когда чувствуемое ощущение изменяется и раскрывается, эмоции возникают вместе с мыслями, образами восприятия, воспоминаниями или же с аспектами проблемы, воспринимаемой более целостным образом. Чувствуемые ощущения нередко содержат в себе те или иные эмоции. Поэтому, если человек будет стараться избегать любых эмоций, он вряд ли обнаружит у себя какие-то ощущения. Скорее наоборот, если уже имеется эмоция, можно на ее основе вызвать чувствуемое ощущение, как нечто, что проявляется вместе с эмоциями, лежит за ними или находится где-то возле них.

На уровне чувствуемых ощущений эмоции не отделены от других граней опыта, таких как мысли, наблюдения, воспоминания, желания и т.п. После того как они сформировались, возникнув из чувствуемых ощущений, они начинают восприниматься нами как отдельные явления. Затем мы называем их эмоциями, воспоминаниями, желаниями, мыслями, сновидениями или чувствами.

Однако чувствуемое ощущение не является простым сочетанием этих или каких-либо других психологических элементов, хотя скрыто содержит их в себе. “Скрыто содержит” означает, что по мере дальнейших шагов все эти элементы могут возникать из чувствуемого ощущения. Однако в данный момент они не находятся здесь, подобно реальным предметам, спрятанным в коробочке. И когда мы говорим, что они “скрытые”, то подразумеваем, что все эти элементы возникают лишь в том случае, если в дальнейшем наши слова и межличностное взаимодействие способствуют возникновению чувствуемого ощущения. Действительно, все, что раскрывается при дальнейших шагах, не находится здесь и сейчас, как вещи, накрытые покрывалом и спрятанные от нас. Правильнее будет сказать, что все это создается в результате осуществления следующих шагов.

Важное различие между чувствуемыми ощущениями и эмоциями можно увидеть в том, как вы испытываете все более и более сильные эмоции. Однако независимо от того, насколько сильны будут переживаемые вами эмоции, в них никогда не раскроются новые аспекты и они не изменятся. Если вы испытываете гнев и погружаетесь в него, в вашем теле появляется желание напасть, ударить, избить кого-то. Так бывает практически всегда вне зависимости от того, насколько различными оказываются ситуации, вызывающие гнев.

Напротив, чувствуемое ощущение скрыто уже содержит в себе все, что вызывало у вас гнев, — это восприятие ситуации и всего, что привело к ней, и то, как она вас затрагивает.

Гнев — это не чувствуемое ощущение. Чтобы позволить проявиться таким ощущениям, необходимо успокоиться. Чувствуемые ощущения обычно не столь интенсивны. Но когда они возникают, вы можете узнать новое и о причинах гнева, и о происходящем с вами в целом.

Таблица 5.1. Сравнение эмоций и чувствуемых ощущений.

Эмоции.

Легко опознаются. Эмоциям можно легко дать название.

Сужение. Когда та или иная эмоция овладевает моим телом, она отбрасывает большую часть всего того, что я знал о ситуации.

Внутреннее единообразие. Если у меня возникает такая эмоция, как гнев, я становлюсь все более и более разгневанным. Такова природа гнева — все более и более усиливаться.

Единственный “вход”. Эмоции возникают как реакция на специфическое событие.

Прошлое. Хотя мы испытываем эмоции сейчас, многие из них приходят к нам из прошлого, воссоздаваемые в таком же виде, как они существовали раньше.

Пример. Нечто вызывает у меня гнев. Эмоция гнева характеризуется учащенным сердцебиением и, может быть, даже готовностью ударить кого-то.

Всегда одни и те же. Чувство гнева всегда имеет одно и то же качество; оно всегда заставляет меня стремиться ударить и избить кого-то.

Типы. Перечень возможных эмоций известен для каждой из культур, и всякий человек хорошо знает, какие бывают эмоции.

Универсальный характер. Основные ситуации, вызывающие соответствующие эмоции, всегда оказываются одними и теми же. Например, я ожидаю, пока произойдет нечто, но оно так и не происходит. Я разочарован. Или же я люблю одного человека, а его привлекает кто-то другой. Я ревную, я осмеян, испытываю стыд. Все эти реакции достаточно универсальны в любой культуре.

Эмоции можно легко назвать и объяснить. Мы можем объяснить наши эмоции с помощью вполне обычных слов, фраз и типичных ситуаций. Человек обычно говорит: “Если с вами это случится, разве вы не будете испытывать такие же чувства?”.

Эмоции остаются теми же самыми. Например, если я испытываю усиливающийся гнев, то сам гнев остается тем же чувством, но его интенсивность увеличивается.

Эмоции интенсивны. Эмоции обычно весьма интенсивны. Они привлекают к себе все наше внимание, и от них трудно отделаться.

Общее.

И те, и другие возникают на уровне тела. Мы можем заявить, что испытываем эмоции или чувствуемые ощущения, но не способны контролировать их действительное возникновение.

И те, и другие формируются в определенном, примерно одном и том же “месте”. Обычно чувствуемые ощущения кажутся более “глубокими”, потому что, как правило, они более четко локализируются где-то на уровне нижней части груди и желудка и (в другом, переносном значении слова “глубокий”) потому, что воспринимаются как бы лежащими “под эмоциями”. Однако о них можно сказать, что они находятся не “под эмоциями”, как бы “вокруг” них. Это явно более широкое, более целостное ощущение чего-то большего, чем может быть выражено словами, — все, что связано с теми или иными эмоциями и приходит вместе с ними.

Чувствуемые ощущения многообразны, хотя и воспринимаются как единое целое. Они также имеют свою собственную точку фокусировки — худшую, лучшую или просто наиболее важную и выдающуюся. Эта точка соответствует следующему шагу, который необходимо предпринять в мыслях или действиях.

Действуя в соответствии с эмоциями, вы основываетесь на меньшем количестве факторов, чем обычно принимаете во внимание. Чувствуемое ощущение включает в себя большее, чем вы знали или думали о ситуации, и даже больше, чем вы могли бы представить. (Конечно, и при этом может быть упущено многое, например то, что чувствуют и знают другие.).

Сегодня многие освободились от тенденции к интеллектуальному анализу, столь характерному ранее для психологии, поскольку этот анализ оказался недостаточно эффективным, и считают достижение эмоционального катарсиса лучшим методом психологической помощи. (Подробнее мы обсудим это далее, в главе 14.) Ловушка катарсиса состоит в следующем. Обычно человек испытывает тенденцию к проявлению одних и тех же эмоций. Существует ошибочная теория, что эмоции могут “исчерпаться”. В действительности же каждый раз, когда происходит катарсис, эмоции возникают снова и снова. Эмоции не пребывают в неподвижном состоянии и ожидании, пока с ними разделаются и отбросят, как какой-либо неживой предмет: одни и те же эмоции будут возникать вновь и вновь.

Можно не сомневаться в пользе способности чувствовать и выражать эмоции, долгое время остававшиеся заблокированными. Многие люди подавляют свои эмоции, не в состоянии испытать их и живут, не зная своих действительных чувств. Поэтому когда мы позволяем проявиться эмоциям, это может принести значительное облегчение. Осознание этого факта становится выдающимся достижением человека или общества в целом. Но если однажды эмоции уже были полностью пережиты и выражены, от их повторения у индивида не будет возникать никаких изменений.

Если предложить отыскать чувствуемое ощущение, лежащее в основе эмоции, многие могли бы заявить: “Не вижу здесь ничего особенного. О какой сложности вы говорите? Испытывая гнев, я знаю причину его возникновения. И то, что приводит меня в бешенство, приведет в бешенство любого нормального человека”. Ответ на подобное заявление состоит в том, что мы обычно знаем, какое именно событие вызывает у нас гнев. Нам кажется, что аналогичные события непременно вызовут гнев у любого человека. И это самое далекое, куда могут привести эмоции. Чувствуемое ощущение способно вести дальше. Например, человек говорит: “Я чувствую печаль. Почему? Потому что умерла моя кошка. Будет ли каждый человек испытывать печаль, если его кошка умрет?” С такой точки зрения, может показаться бессмысленным вопрос: “Что именно в факте смерти моей кошки вызывает у меня печаль?” Если погрузиться в это глубже, можно понять, что чувство вины (за то, что вы недостаточно хорошо заботились о кошке) оказывается одним из компонентов печали. И это “недостаточно заботился” оказывается лишь незначительной частью того большого количества вещей, которые вы должны были быть сделаны, но этого не произошло. Тяжелый груз: “Да, если бы я сделал кое-что немного раньше, мне бы не пришлось испытывать сейчас чувство печали”. Это не означает, что чувство печали не возникает просто так, вообще. Оказывается, что частью печали является тяжелый груз вины. Кто-то другой может в подобной ситуации чувствовать себя одиноким; ощущать, что ему не хватает чего-то, что связывало бы его с остальными, будет испытывать страх перед опустошенностью. Иногда это бывает чувство беспомощности, причина которого в том, что попытки избавить от одиночества другое живое существо потерпели крах.

Если обратить внимание на физическое качество всей этой ситуации, то в ней всегда можно будет найти сложность и многокомпонентность. Мы также будем обнаруживать в ней и те моменты, которые делают ситуацию особенно тяжелой именно для нас, когда она так сильно “достает” нас, каждый раз оказываясь чем-то новым, уникальным и неповторимым, обладающим сложной целостной структурой. Когда мы обнаруживаем то, что больше всего “достает” нас, и оказываемся способным выразить это словами, наши чувствуемые ощущения начинают проявляться все больше и больше, раскрывая всю свою сложность, разделяясь на компоненты, из которых оно сплетено, и начиная изменяться.

Чувствуемые ощущения в сравнении с образами.

Далее я буду сравнивать чувствуемые ощущения с другими видами опыта. Я не претендую на то, что смогу адекватно проанализировать их все. Моя цель — просто показать с помощью такого сравнения, чем являются чувствуемые ощущения.

Образы — визуальная форма опыта, некая картина перед вами. Или звуковой образ, например звук колокола или звучание слов, которые вы слышите. Образ связан с восприятием чего-то видимого или слышимого.

Чувствуемое ощущение возникает в вашем теле, подобно подташниванию, указывающему на то, что определенные проблемы, с которыми, как вам казалось, вы уже разобрались, в действительности так и не разрешены.

Если вы перестанете ощущать прямое воздействие, которое образ оказывает на вас, это может привести к возникновению чувствуемого ощущения. Однако оно возникает не сразу. Вам необходимо по крайней мере в течение нескольких секунд находиться в покое, обращая внимание на то, что будет возникать в теле в качестве реакции на данный образ. Это и есть чувствуемые ощущения, не тождественные визуальным образам или звукам.

Работу с образами мы подробнее рассмотрим в главе 13.

Чувствуемые ощущения в сравнении с обычными физическими ощущениями.

Ощущения, о которых мы говорим, возникают на уровне тела, но они не тождественны таким обычным физическим ощущениям, как щекотка или боль. Это скорее телесное ощущение какой-то значимости, непонятной и скрыто присутствующей сложности. Ощущение, отражающее целостный образ ситуации, проблемы или, может быть, точки зрения, которую индивид хотел бы выразить. Поэтому речь идет не просто о телесном ощущении, а об ощущении чего-то неопределенного.

Некоторые обычные физические ощущения также могут напоминать то, о чем мы говорим, и иногда довольно сложно определить разницу между ними. Например, несварение желудка может напоминать чувствуемое ощущение в глубине живота. При этом вы обычно не знаете, связано ли такое ощущение с ситуацией или же в данном случае это просто признак несварения желудка. Если вы представите себе, что нет необходимости решать свою проблему прямо сейчас, что ее можно отложить, в желудке возникнет чувство облегчения. Теперь попробуем сделать обратное: представьте, что вам необходимо что-то предпринять прямо сейчас. Если при этом к вам снова возвратится чувство напряженности в желудке, вы будете знать, что это просто способ вашего реагирования на ситуацию. Это и есть пример чувствуемого ощущения.

Бывает, что ситуация вызывает обычные физические ощущения, затем перерастающие в чувствуемые ощущения. Тяжесть в плечах или мурашки, бегающие по коже, могут возникать в различных ситуациях, но это еще не те чувствуемые ощущения. Отличие состоит в том, что данные ощущения по своей сущности не являются сложными и многокомпонентными. Я имею в виду, что боль — именно то, чем она является, например, внезапная острая боль. Сложность и многокомпонентность ситуации никак не отражается в таком простом ощущении, как боль. И когда у человека болит затылок, это состояние никак не передает сложности эмоциональных обстоятельств, с которыми связана боль.

Физические ощущения возникают на периферии тела, в то время как чувствуемые ощущения обычно (за редкими исключениями) возникают в центре тела — в брюшной области, солнечном сплетении, груди или горле. Тем не менее, даже периферические физические ощущения могут быть весьма полезными. И если человек спрашивает: “О чем говорит боль в плечах?”, может проявиться нечто, даже если он и не испытывает чувствуемых ощущений. Боль в плечах — компонент целостного переживания. И когда человек обращает внимание на боль в плечах, это помогает ему непосредственно прикоснуться к целостному переживанию, возникающему у него в глубине тела.

Постепенно, по мере того как чувствуемое ощущение станет развиваться, проходя через ряд поэтапных изменений, возникает чувство облегчения, а сама боль в плечах ослабевает. Так периферические ощущения оказываются своего рода барометром, указывающим на возникающие изменения.

Поэтому следует позволить проявиться чувствуемым ощущениям, в особенности в том случае, если человек предполагает, что психологические проблемы порождают физические болезни (психосоматические симптомы). Кто-то может сказать, что практически все физические болезни имеют психологические последствия. Может быть, и так, но мы не знаем этого наверняка.

Чувствуемые ощущения в сравнении с тревогой.

Хотя чувствуемые ощущения сами по себе не являются тревогой, они нередко включают ее в себя и служат ее индикаторами. Возможны ощущения, из которых потом возникает тревога; они содержат ее в себе. Тревога сама по себе весьма неинформативна. При ее возникновении человек ощущает лишь то, что и до этого знал и чувствовал, думал и наблюдал. При тревоге чувствуемое ощущение формулируется с трудом, но сама тревога при этом уменьшается. Человеку может не понравиться то, что он находит в себе на уровне чувствуемых ощущений, сопровождающих тревогу, но каждый дальнейший шаг будет все больше и больше избавлять его от нее. Так, с помощью чувствуемых ощущений человек может обнаружить самый неприятный момент в своем опыте и, как ни странно это звучит, вздохнуть с облегчением.

Тревогу можно сравнивать с чувствуемыми ощущениями примерно так же, как и эмоции. Ее можно классифицировать как разновидность эмоций. Особенность тревоги состоит в том, что она часто становится “царской дорогой” к познанию самого себя, дорогой, проходящей через то, что мы чувствуем, но не осознаем. Однако сама по себе тревога не содержит в себе той сложности, которая необходима для ее объяснения. И если мы будем сосредоточиваться на тревоге, это приведет лишь к ее усилению. Спустя некоторое время мы можем адаптироваться к тревоге и стать невосприимчивыми к ней, но ничего нового так и не возникнет. А когда человек становится все более и более тревожным, это означает, что у него уменьшается возможность почувствовать то, что он пока еще не знает. Поэтому мы и говорим, что тревога не является чувствуемым ощущением.

Но так же, как и при всяком другом виде опыта, из тревоги зачастую возникает чувствуемое ощущение как целостный, холистический способ восприятия ситуации.

Чувствуемые ощущения в сравнении с гипнозом.

Помимо конкретной пользы от специфических гипнотических внушений, пребывание в состоянии гипноза само по себе нередко оказывает весьма благоприятное воздействие на человека, так как при этом происходит глубокий отдых и расслабление. Я не противник гипноза, я просто отделяю гипнотическое состояние от фокусирования на чувствуемых ощущениях.

Возникновение чувствуемых ощущений имеет весьма незначительное сходство с гипнотическим состоянием. Некоторое подобие может быть усмотрено только в первый момент, когда у человека возникает состояние покоя. В случае же телесных ощущений, в отличие от дальнейшего погружения в состояние релаксации, происходящего во время гипноза, индивид остается на нормальном уровне расслабленности, и это состояние явно отличается от гипноза. На том уровне релаксации, где возникают чувствуемые ощущения, гипнотическое внушение неэффективно. Тело не подчиняется ему и даже оказывает сопротивление гипнозу, предпочитая сосредоточиваться на чувствуемых ощущениях.

Предположим, вы говорите: “Я чувствую, что справлюсь с этой проблемой, у меня все в порядке”. В гипнотическом состоянии эти слова играют роль внушения, которому придется подчиняться. В результате у вас действительно все будет в порядке. Произнесение этих слов во время фокусирования на чувствуемых ощущениях поможет возникновению таких ощущений. Тело возражает вам с помощью чувствуемого ощущения, которое показывает, что совсем не “все в порядке”.

Во время гипнотического состояния чувствуемые ощущения обычно вообще не возникают, потому что тело “безмолвно”. Именно поэтому и работает гипноз: “телесное знание”, создающее чувствуемые ощущения, как бы выключено. Тело воспринимается как нечто готовое к проявлению любых внушаемых телесных ощущений.

То, что обычно называют “обкуренным” состоянием*, также отличается от фокусирования на чувствуемых ощущениях по тем же причинам. В обкуренном состоянии, вместо того чтобы позволить проявиться в теле тому или иному конкретному ощущению, которое сможет ответить нам и скорректировать наши мысли, человек “улетает” очень далеко от своего тела.

Конечно, для описания происходящего при попытках фокусирования на чувствуемых ощущениях можно использовать термин “самогипноз”. Но я не намерен сейчас пускаться в споры по поводу выбора подходящих слов. Существенны действительные отличия. И если человек будет расслаблен хотя бы немного более, чем это необходимо, чувствуемые ощущения могут и не проявиться. Если все стихает, останавливается и погружается куда-то внутрь, так что невозможно предпочесть одно другому, индивид, судя по всему, становится слишком сильно расслабленным для того, чтобы сосредоточиваться на чувствуемых ощущениях. При такой глубокой релаксации намеренное управление вниманием весьма затруднительно, даже болезненно, что и делает фокусирование невозможным (подробнее об этом см. мою статью — Gеndlin, 1996b).

Чувствуемые ощущения в сравнении с медитацией.

Если слово “медитация” понимать достаточно широко, то описываемый мной процесс может напоминать определенную форму медитации. Существует много видов медитации; действительно, почему бы не назвать фокусирование одной из форм медитации?

В одном из распространенных типов медитации медитирующий расслаблен слишком сильно для того, чтобы у него могли проявиться чувствуемые ощущения. После длительной практики медитации достижение достаточно глубокого уровня релаксации происходит сразу же после обращения внимания вовнутрь. При таком погружении, подобном спуску на лифте в глубь самого себя, медитирующий как бы проскакивает тот уровень, где могут возникать чувствуемые ощущения. Я хотел бы отметить для тех, кто практикует медитацию, что чувствуемые ощущения возникают на полпути к такому достаточно глубокому уровню расслабления; именно там и следует остановить лифт.

Человеку необходимо на собственном опыте испытать чувствуемые ощущения и все их стадии, в том числе и для медитации. Однако при медитации, если индивид испытывает ту или иную форму скованности, лучше выйти из состояния сосредоточения, немного пошевелить плечами и возвратиться в нормальное состояние. После этого необходимо снова начать погружаться в себя, но остановиться на полпути и наблюдать беспорядочное проявление чувствуемых ощущений. После нескольких этапов пошагового процесса проявления чувствуемых ощущений можно возвратиться в состояние медитации и отметить, что оно стало глубже, чем прежде.

Я хотел бы как можно точнее передать свою мысль: фокусирование предполагает намеренное обращение внимание на “нечто”, лежащее в глубине всякой активности и всякого действия. Необходимо удерживать внимание на неотчетливых ощущениях дискомфорта и на чувствуемых ощущениях, возникающих в ответ на их направленный поиск. Индивид стремится найти целостное ощущение того, что в данный момент ему не нравится. Очевидно, что подобное состояние отличается от обычного медитативного состояния, когда внутренняя активность стихает и субъект испытывает в себе глубокое, хотя и неопределенное “нечто” (МсGuirе, 1984; “Макing а Sрасе”, Gеndlin, 1984b).

Отличие чувствуемых ощущений от “четырех функций” Юнга.

Юнг выделял четыре типа “функций” — ощущение, чувство, интуиция и мышление. Чувствуемые ощущения не относятся ни к одному из этих типов. Но Юнг предполагал, что в центре четырех функций находится некая пятая, “трансцендентная” функция. В определенных моментах его описание данной функции совпадает с моим описанием чувствуемых ощущений. Независимо от того, является ли “трансцендентная” функция примером чувствуемых ощущений, мы можем увидеть, что эти ощущения не могут быть отнесены ни к одной из четырех функций. Чувствуемые ощущения — особая форма каждой из четырех функций. Да, действительно, они ощущаются в теле, как и обычные ощущения, и точно так же, как и обычные чувства, могут переживаться. Подобно интуиции, чувствуемые ощущения дают нам информацию, выходящую за пределы того, что мы знаем в настоящий момент. И, несомненно, эти ощущения содержат в себе нечто, напоминающее познавательную активность, включая в себя и все, что характерно для мышления. Но это, повторяю, особая форма каждой из четырех функций.

То, что Юнг говорил о трансцендентной функции, напоминает инструкцию: он предлагал нам использовать ту силу, с помощью которой мы создаем слова, чтобы дать возможность этой функции выразиться, “приобрести власть над аффектом” через слово (или образ). Кроме того, Юнг говорил, что тот вид “аффекта”, который ответственен за это, не является функцией чувства.

Но Юнг, по-видимому, упустил специфику направленности чувствуемых ощущений: они обладают способностью развиваться и приводить к новому. Юнг считал: нам необходимо “аккумулировать” проявившийся “материал”, интерпретировать его (мы используем сейчас понятия самого Юнга). Чувствуемые ощущения, наоборот, сами предлагают нам интерпретацию, указывая то направление, в котором они хотели бы развиваться, — к их следующей стадии.

Сравнение чувствуемых ощущений с катарсисом.

При использовании катартических методов (психотерапия с помощью “первичного крика”* и другие направления психотерапии, ориентированные на “разрядку”) клиенты повторно переживают прошлые события и связанные с ними эмоции. Как я уже отмечал ранее, если эти эмоции были заблокированы и никогда не выражались в полной мере, их повторное проявление и проживание может оказаться весьма полезным. Однако при катартических формах психотерапии клиенты приобретают привычку постоянно переходить от чувств в настоящем к прошлому опыту. Психотерапевты, работающие с техниками катарсиса, подчеркивают значение переживаний в настоящем, но в этом случае они подразумевают возникающие в настоящем чувства и телесные ощущения, связанные с прошлым опытом. Такие психотерапевты стремятся к тому, чтобы клиенты в точности повторили в настоящем прошлое событие. Испытывая нечто в настоящем, они позволяют проявиться воспоминаниям о прошлом событии. Но они уже многократно “разрядили” эти прошлые события и “прокричали” их задолго до настоящего момента. Поэтому данный метод нередко приводит к тому, что клиенты утрачивают ощущение своего бытия в настоящем, как будто в нем действительно нет ничего такого, что было бы достойно внимания.

Однако сами по себе катартические методы вовсе не обязательно должны приводить к таким результатам. Те, кто защищает их использование, часто заблуждаются, утверждая, что прошлое необходимо “проработать”, поскольку оно всегда является основой переживаний, проявляющихся в настоящем. Однако сама природа всех переживаний такова, что они скрыто включают в себя прошлый опыт. Некоторые психотерапевты допускают ошибку противоположного характера, считая, что клиенты должны сосредоточиваться не на прошлом, а лишь на настоящем.

Чувствуемые ощущения по-иному связаны с настоящим. Разговоры о необходимости “быть здесь и сейчас” игнорируют то, как время соотносится с переживанием. Ведь переживания нельзя разделить на части, расположенные в линейной последовательности: эти — прошлое, эти — настоящее, а те — будущее. Каждое мгновение представляет собой новую совокупность опыта, в которой скрыто присутствует прошлое, а также относящиеся к будущему надежды, в том числе и связанные с прошлым; и все это постоянно изменяет контекст переживаний. Все это справедливо по отношению к любой части прошлого опыта. Прошлое вновь и вновь воссоздается в каждом переживании настоящего, в каждом чувствуемом ощущении. Прошлое присутствует в переживании скрыто, не само по себе и не в качестве неких неизменных частей, например воспоминаний. Когда переживаются воспоминания, настоящее не присутствует в них. Например, мы не можем обращать внимание на настоящее, пока вспоминаем и переживаем прошлые события. Если прошлое не присутствует само по себе, оно скрыто существует в настоящем. Настоящее — часть прошлого, и если изменяется прошлое, соответственно, изменяется и настоящее. В этом смысле прошлое действительно всегда присутствует в настоящем и не может быть отделено от него.

Воображаемое будущее является существенным компонентом всякого опыта настоящего. Я не имею в виду события, которые просто произойдут позже. Я подразумеваю события, которых мы ожидаем или на которые надеемся. Это будущее, присутствующее в настоящем, — предполагаемое будущее, воображаемое в настоящем, являющееся важным элементом значения настоящего для нас (Gеndlin, 1996а).

Сравнение чувствуемых ощущений с измененными состояниями сознания.

Некоторые психотерапевтические техники уводят клиента от настоящего, предлагая ему погрузиться в “измененные состояния сознания”, никак не связанные с жизнью в настоящем. Опыт “измененных состояний сознания” может быть поистине колоссальным, но часто он приводит к весьма незначительным изменениям — кроме, разве что, общего расширения перспективы мировосприятия. Да, этот опыт может быть величественным, но человек остается столь же малым, так же легко дезорганизуемым и столь же часто засасываемым в трясину обстоятельств. Каким бы ни был этот опыт, он не освобождает нас от необходимости развивать себя как личность. А это может происходить только постепенно.

Область чувствуемых ощущений находится в пограничной зоне между обычным состоянием сознания и состояниями измененными. Для их возникновения необходима определенная степень релаксации, так же как и для того, чтобы иметь возможность испытывать ощущения и в дальнейшем, давая им возможность возникать в пограничной зоне. Но когда эти ощущения возникают, индивид немедленно возвращается в обычное состояние, реагируя таким образом на то, что проявилось, и задаваясь вопросом, что это такое. На той карте внутреннего пространства, где присутствует сознательное, бессознательное и пограничная зона, чувствуемые ощущения находятся в промежуточной зоне. Можно было бы сказать, что они и составляют пограничную зону. С помощью этих ощущений можно в данный момент почувствовать целостное состояние организма. По сравнению с типом осознавания в измененных состояниях сознания ощущения в пограничной зоне оказываются ближе к обычному типу сознания, хотя и находятся на грани измененного состояния.

В следующей главе я опишу подробнее, как может быть обнаружена пограничная зона.

6. Фокусирование.

6. Фокусирование.

Как может быть найдена пограничная зона и где можно войти в нее? Что делать, если кажется, что нет никакой “пограничной” зоны?

Иногда бессознательный материал возникает спонтанно, например, в тех случаях, когда проявляются образы или воспоминания, на протяжении долгого времени бывшие вытесненными. Им приходится переходить через пограничную зону, но часто они ничего не говорят ни об этой зоне, ни о том, что лежит за ней. Подобный материал оказывает весьма незначительную помощь в психотерапии, поскольку его возникновение мало что изменяет в переживаниях человека. В данном случае мы задаемся естественным вопросом: “Где же находится “грань” между сознательным и бессознательным? Где та неопределенная, но скрыто присутствующая целостность переживаний, из которой возникает постепенный процесс изменения самого характера переживаний?” Действительно, далеко не всегда ясно, как индивид может находить в себе непосредственные телесные ощущения, эту “грань”, точку, где находится “вход” в процесс переживаний, который мы пытаемся описать.

Поскольку каждый метод психотерапии требует работы именно на грани между сознательным и бессознательным, любой метод станет эффективнее, если мы будем знать, как прикоснуться к этой грани.

Во время длительных исследований было обнаружено, что некоторым клиентам во время психотерапии удается работать на “грани” и это как раз те клиенты, у которых вероятнее всего можно наблюдать положительный результат (Gеndlin, 1968с, 1986с; Неndriскs, 1968). Если достаточно широко обобщить результаты, то получится, что психотерапия подходит только для таких клиентов, и если работать лишь с данным контингентом клиентов, она станет успешной во всех случаях. Но такое открытие порождает и гораздо более интересный вопрос: как дать возможность другим людям (которых гораздо больше) сделать то же самое — сосредоточить внимание новым для них образом, на том, чего сначала даже нет и неясно, когда появится.

Сегодня мы уже знаем, как научить людей “фокусированию”: следует уметь находить в себе смутные чувствуемые ощущения и работать с ними. Фокусированию уже было обучено довольно много людей, и проходивших, и не проходивших психотерапию. Однако необходимо отметить: применение фокусирования выходит за пределы собственно психотерапии*.

Как мы уже видели, для частичного фокусирования может потребоваться одна-две минуты, а весь процесс занимает от пяти до десяти минут. Иногда (если фокусирование не удается) попытки необходимо приостановить и возобновить их через несколько часов. Отдохните, выпейте чаю, а потом снова попробуйте выполнить фокусирование. Возможно, успех в фокусировании будет достигнут, когда вы будете заняты чем-то совершенно другим.

В процессе психотерапии фокусирование можно вызвать и без специального обучения клиента. Психотерапевту следует лишь периодически давать небольшие инструкции, но при этом обучение фокусированию растягивается на несколько месяцев. Но чтобы действительно понять сущность фокусирования, все-таки необходимо пройти специальное обучение. Это особое, приобретаемое умение, и мы рассмотрим обучение фокусированию как отдельный процесс.

На первый взгляд фокусирование кажется довольно простой вещью. Но, к сожалению, обучение ему оказывается далеко не столь простым, часто приходится сталкиваться с некоторыми ловушками. Поскольку “территория” каждого переживания довольно хорошо организована и расчленена на отдельные структуры, каких-либо общих инструкций явно недостаточно. В последние годы мы создали набор полезных техник, но поскольку индивидуальная специфика переживаний бесконечно разнообразна, всегда можно найти новые подходы. Несмотря на все необходимые инструкции и предупреждения о возможных ловушках, индивидуальное обучение фокусированию порой занимает от трех до восьми часов, и большинство людей сталкивается при этом с определенными трудностями и чувством замешательства. В настоящее время специалистов, обучающих технике фокусирования, можно найти во многих городах Соединенных Штатов, а также в других странах.

Обычно обучение состоит из шести этапов, каждый из которых также разделяется на отдельные шаги. Понятно, что разделение на этапы носит искусственный характер. В жизни человека нет никаких процессов, которые естественным образом состояли бы из шести этапов, поэтому подобное разделение полезно лишь для обучения. Поскольку фокусирование позволяет человеку выявить свой внутренний первоисточник переживаний, возникают существенные противоречия, связанные с применением в данном случае самого понятия “обучение”. По этой причине при обучении предлагаются инструкции, которые я называю “двойственными”. Мы говорим: “Попытайтесь сделать в точности все эти шаги, как они описаны, а в то мгновение, когда вы почувствуете, как что-то происходит не так, остановитесь, вернитесь немного назад и посмотрите, что именно кажется вам неверным. Таким образом вы научитесь фокусированию в любом случае — либо с помощью инструкций, либо за счет того, что они не будут работать. Не делайте на внутреннем уровне никакого насилия над собой, даже в том случае, если вам покажется, что в инструкциях содержится точное указание, что именно это вам необходимо делать”.

Почему такие “двойственные” инструкции не получили повсеместного распространения? Обучение многим процессам требует их практического использования. То, чему мы обучаем, имеет чрезвычайную ценность, но лишь в том случае, если индивид использует фокусирование, чтобы войти в прямой контакт со своими непосредственными переживаниями. Так, в сущности, и должно было бы быть при всяком обучении.

При обучении фокусированию люди начинают понимать, что иногда инструкции противоречат собственному внутреннему опыту. Начинающие нередко говорят: “Я старался сделать все “правильно”. Но оказалось, что мое старание только помешало”. Такие слова иногда сопровождаются смехом — человек понял, что фокусирование возникает внутри и принципиально отличается от всего, что приходит к нам извне.

Но поскольку фокусирование для большинства людей оказывается принципиально новой вещью, оно требует специальных инструкций. И, конечно же, для фокусирования необходимо отбросить все предубеждения о том, чем оно “должно быть”. Поэтому на время откажитесь от того, как вы привыкли обычно поступать со своими чувствами и проблемами, обращаясь к привычным вам способам действий лишь в том случае, когда у вас действительно появится в этом необходимость. По мере того как я буду показывать способы вызывания фокусирования, предлагаю вам не просто читать инструкции, но и обретать реальный опыт.

Если вы почувствуете, что нечто из предлагаемого мной может причинить вам вред или помешать проявиться непосредственно возникающему именно у вас, либо если вы почувствуете страх или принуждение, необходимо остановиться, возвратиться назад и попытаться почувствовать, что кажется вам неправильным.

Можете ли вы чувствовать то, что происходит.

Внутри вашего тела?

Сегодня люди примерно пополам разделяются на тех, кому сосредоточить внимание на происходящем внутри тела легко, и тех, кому сделать это весьма трудно. Некоторые делают это мгновенно, а для иных требуется определенная практика. И тех, и других можно научить фокусированию, но последних необходимо вначале научить чувствовать происходящее внутри тела. В том случае, если вы окажетесь в числе последних, я предложил бы вам следовать приводимым ниже инструкциям.

? Можете ли вы почувствовать то, что находится внутри желудка и груди? Что вы там чувствуете? Удерживайте это ощущение в течение одной-двух минут...

? Похоже ли ваше ощущение на что-то уютное? Или на трепет? На напряженность? На что-то еще? Не обязательно давать этому словесное описание, достаточно просто сказать, что данное качество присутствует. Удерживайте его в течение двух минут...

? Можете ли вы удерживать внимание на этом ощущении?

При обучении многим людям приходится помогать начинать “снизу”. Попробуйте такую инструкцию:

? Направьте внимание на палец левой ноги. Чувствуете ли вы его? Если нет, пошевелите пальцем, после чего вам будет легче его ощутить. Теперь вы чувствуете происходящее внутри пальца. Проделайте то же самое с коленом, а затем почувствуйте, как стул “давит на вас” снизу. После этого почувствуйте таким же образом желудок и грудную клетку. Какие телесные ощущения вы находите в своем желудке?

Если вы легко можете почувствовать то, что находится внутри вашего тела, можно начинать обучаться фокусированию.

Очищение пространства.

Попробуйте на протяжении минуты расслабиться и вступить в дружественные отношения с тем, что вы чувствуете внутри. Посмотрите, какие препятствия находятся между вами и чувством благополучия. У каждого из нас есть целый ряд проблем, а обычно их даже несколько одновременно. Полезно было бы распределить их следующим образом:

? Перенесите внимание на желудок или грудную клетку и (зная, что, вероятно, это совсем не так) произнесите что-нибудь, например: “Моя жизнь в эти дни проходила замечательно, и я полностью ею доволен”. Затем сосредоточьте внимание внутри тела и посмотрите, что там будет происходить.

? Ваш ум сможет довольно быстро ответить на этот вопрос еще до того, как вы попробуете сосредоточить внимание внутри своего тела. Если это действительно произойдет, попробуйте еще раз.

? Возникает ли у вас телесное ощущение, что “не все так замечательно”, как будто тело говорит: “Нет, у меня не все в порядке; скорее, что-то вроде вот этого...”?

? Что бы у вас ни возникло при этом, скажите: “Привет! Да, это действительно здесь” — и будьте готовы разобраться в происходящем. Обычно неблагоприятное ощущение связано не только с чем-то одним. Задайте себе вопрос: “Могу ли я назвать что-нибудь в моей жизни, связанное с этим ощущением?” Если вы сможете, — пообещайте, что позднее вернетесь к этому и продолжите работу. Сейчас необходимо немного подождать, пока вы не составите полный список всего, что нашли.

? Возможно, вам захочется определить, как далеко вы откладываете найденное — находится ли оно прямо перед вами, в полуметре от вас, за горизонтом или же совсем далеко, например, в другой стране. Какая дистанция необходима для того, чтобы не утратить связь, чтобы эти ощущения не скрылись, не стали неразличимыми?

? А сейчас снова обратите внимание на свое тело. За исключением проблемы, отложенной вами на время, чувствуете ли вы, что в вашей жизни все в порядке?

? Вы можете заметить, что возникающее чувство можно считать явно более приятным по сравнению с тем, что было раньше. Если же оно ничем не отличается, задайте тот же вопрос более настойчиво: “Что возникнет в моем теле, если найденная проблема каким-то чудесным образом разрешится?” Затем наблюдайте, какие ощущения будут возникать в вашем теле.

? Посмотрите еще раз, сможете ли вы сказать, что в вашей жизни все в порядке, за исключением того, что вы уже выявили? Подождите немного, пока к вам не придет чувство облегчения.

? А сейчас выберите одну из обнаруженных вами проблем — любую. Если у вас нет достаточного опыта в процессе фокусирования, выберите наиболее незначительную проблему.

Чувствуемое ощущение.

Какой бы ни была ваша проблема, в ней присутствует чувствуемое ощущение беспокойства, неразрешенности и какой-то скрытой сложности, явно большей, чем вы можете охватить. Для того чтобы отыскать в себе это смутное, скрытое ощущение, выполните следующее:

? Направьте свое внимание на желудок и грудную клетку, а затем посмотрите, какие телесные ощущения возникнут. Как можно было бы описать их телесное качество?

? Просто произнесите: “Я чувствую, здесь все в порядке”, переключите внимание на тело и ждите. Посмотрите, что будет возникать.

? Может показаться, что возникающие при этом неясные и неотчетливые ощущения вообще не заслуживают внимания. Может ли быть, чтобы вся эта книга была посвящена подобной ерунде? Да, действительно, если в данном случае такие ощущения возникают, это чувствуемые ощущения. Но необходимо признать: они не кажутся особенно многообещающими.

? Возможно, в какой-то момент вы утратите способность сосредоточиваться на ощущениях “на грани”. В данном случае вам необходимо снова направить внимание на тело. И когда неясное ощущение опять появится, будьте готовы удерживать его хотя бы в течение минуты (минута — достаточно длительное время). Прикасайтесь к ощущениям снова и снова.

Этот шаг является, возможно, наиболее трудным. Вам необходимо почувствовать нечто совершенно конкретное и более значимое, чем то, что вы можете сказать или определить. Если у вас ничего не получается, попробуйте сделать следующее:

? Представьте, что вы стоите перед большой фреской. Чтобы увидеть ее полностью, необходимо отойти назад. Будем считать, что фреска — целостный образ вашей проблемы. Подождите некоторое время, пока у вас не возникнет этот образ. Какую картину вы видите? А сейчас почувствуйте, какие ощущения вызывает данный образ в вашем теле.

? Если возникший образ не вызывает у вас конкретного чувствуемого ощущения, попытайтесь сказать что-либо о вашей проблеме. Затем повторяйте это снова и снова, наблюдая за тем, что появляется в вашем теле.

Найдите ключевое слово.

Попытайтесь найти одно слово, фразу или образ, в полной мере передающий качество чувствуемого ощущения.

Это могут быть такие слова, как “липкое”, “клейкое”, “тяжелое”, “безнадежное”, “обременяющее”, “создающее беспокойство” или “действующее на нервы”. Вероятно, вы сможете подобрать не слово, а фразу, лучше всего передающую сущность телесного ощущения, например: “Увязнуть в чем-то клейком”, “Потеряться в бескрайней степи”. Или же: “В этом нет ничего пугающего... суть этого чувства — отступление”. Слово, фраза или образ должны как можно точнее передавать сущность происходящего.

Резонанс с ключевым словом.

Если выбранное вами слово, фраза или образ действительно являются подходящими, вы испытаете чувство облегчения уже от самого осознания, насколько хорошо они вам подходят. Такое чувство облегчения может приходить несколько раз. Спросите свое тело: “Действительно ли это слово подходит? Похоже ли оно на то, что я чувствую?” Если слово действительно подходит, вы испытаете облегчение — своего рода телесный сигнал, говорящий вам: “Да, это верно”.

Задавание вопросов.

А сейчас спросите свое тело, само чувствуемое ощущение, чем оно является — так, как будто вы ничего об этом не знаете.

? Если что-то оказывает воздействие на чувствуемое ощущение, удерживайте внимание на данном воздействии. Отложите на время все другие вопросы. (Прежде чем пытаться ответить на вопросы, необходимо убедиться, что в этот момент вы действительно испытываете чувствуемое ощущение. Только лишь воспоминания о нем будет недостаточно. Если ощущение не присутствует, вы не сможете задать вопрос непосредственно ему. Продолжаете ли вы его чувствовать? Используйте ключевое слово или образ, чтобы возвратить необходимое вам ощущение. Появилось ли оно снова?
? Задайте ему вопрос: “Что можно сказать о: _______?” (Подставьте сюда ваше ключевое слово, фразу или название образа.)
? Или: “Что на самом деле содержится в ________?”
? Либо: “Что самого плохого можно сказать о ________?”
? Либо: “Что нужно для того, чтобы все было хорошо?”

Если ничего не будет изменяться, уделите каждому вопросу одну минуту и переходите к следующему. Каждый раз убеждайтесь, что вы вызвали в себе необходимое чувствуемое ощущение.

Большинство людей довольно быстро находят ответы, приходящие к ним на основе того, что они уже и так знают. Если ощущение никак не изменяется в ответ на возникающие у вас мысли, пусть эти мысли свободно уходят. Чтобы задать вопрос чувствуемым ощущениям, требуется определенное время. Поскольку вначале, скорее всего, не будет никакого эффекта, может потребоваться около минуты для того, чтобы прикоснуться к неотчетливому чувствуемому ощущению, а затем, может быть, вернуться назад и попробовать еще раз.

Когда вы задаете вопрос чувствуемым ощущениям, это напоминает попытки вспомнить что-то забытое, когда от самого события в памяти осталось лишь смутное чувство. Нечто осталось, но раскрыть и проявить его нелегко. Проблема не столько в воспоминании, сколько в том, чтобы позволить самому ощущению непосредственно реагировать на ваш вопрос. Вначале это реагирование проявится в виде небольшого внутреннего волнения. Может быть, когда вы задаете вопрос, у вас не наблюдается никакого эффекта? Что ж, все требует практики.

Если вы проведете хотя бы немного времени, непосредственно испытывая чувствуемое ощущение, даже не зная, чем оно является, считайте, что вам удалось выполнить фокусирование. В определенный момент сущность ощущения сможет раскрыться и позволит вам совершить следующий шаг. Но вы не в состоянии контролировать этот процесс — все произойдет само собой.

Принятие.

Принимайте все, что бы у вас ни возникало при попытках прикоснуться к ощущению. Естественно, это не конечный ответ, а лишь первый шаг, и вам нет необходимости верить во все это — просто принимайте его как то, что тело хочет сообщить вам. Радуйтесь, что оно говорит с вами. Но помните: все это — только первый шаг, а не окончательный ответ.

Постарайтесь, чтобы ваша постоянная склонность к критике не погубила первый шаг. Да, действительно, вы не знаете, реален ли и правилен ли этот шаг, — когда он сделан, в голову приходит множество вопросов. Отбросьте вопросы — пусть они подождут до другого раза. Сейчас вы не сможете на них ответить. И только после многих последующих шагов вы сможете убедиться, что это был действительно настоящий первый шаг. Поэтому не стоит гадать, правильным ли он был, — просто прислушивайтесь к нему.

Если этот шаг указывает направление, которое, как вы чувствуете, облегчает вашу жизнь, пусть он останется в вашей памяти, даже если сейчас и воспринимается как совершенно нереалистический. Это может быть лишь общее направление, первый намек на то, что когда-то позже изменится и окажется более реалистичным. Но если вы позволите телу сохранить данное направление, это может оказаться очень полезным, даже если первое ключевое слово или образ были нереалистичными.

Оглянитесь назад и посмотрите, как вы “редактировали” первый шаг, пытались изменить его и ограничить — сделать с ним все что угодно, чтобы приуменьшить его действительный телесный эффект. Порой, восстанавливая это ощущение в том виде, как оно пришло к вам в первый раз, вы будете получать новый заряд телесной энергии.

Принять значит разрешить каждому шагу быть — ничего не отвергать, а воспринимать его таким, как он есть, даже если он кажется странным или ошибочным. Вместе с ним на уровне тела будет возникать чувство облегчения, легкого вздоха — ощущения, что все происходит правильно. А это как раз то, что вам так необходимо.

Заключение.

Все эти шаги образуют своего рода “первый этап” фокусирования. Решение серьезных проблем требует многих этапов, а небольшие проблемы могут быть полностью решены во время первого этапа.

Если процедура фокусирования не знакома человеку, то маловероятно, что все необходимые шаги произойдут после первых же инструкций. На практике почти все сталкиваются с теми или иными трудностями.

Приведенные нами инструкции по фокусированию можно напечатать на двух небольших страницах. Но все возможные варианты, подробности и дополнительные рекомендации могут занять несколько книг такого объема, как эта. В книге “Фокусирование” (Gеndlin, Fосusing, 1981) каждому виду типичных трудностей посвящена отдельная глава.

В следующей главе я приведу ряд фрагментов из стенограмм сессий, посвященных обучению фокусированию. Эти примеры могут оказаться для нас весьма полезными.

7. Фрагменты стенограмм сессий, посвященных обучению фокусированию.

7. Фрагменты стенограмм сессий, посвященных обучению фокусированию 

Приводимые в этой главе фрагменты стенограмм показывают, как обучают фокусированию не в рамках психотерапевтической сессии, а с целью обучения именно этой технике. Поскольку психотерапия — нечто гораздо большее, чем просто техника (в том числе и техника фокусирования), то и психотерапевтическая сессия обычно включает в себя многие другие моменты. В приводимых же примерах фокусированию обучают специально.

Первая группа стенограмм была получена от психотерапевтов, с которыми я лично не знаком. Они проходили обучение фокусированию и умению слушать клиента у доктора Мэри Хендрикс в Школе профессиональной психологии (штат Иллинойс). Некоторые из них были достаточно опытными психотерапевтами и проходили дополнительное обучение; опыт же большинства оказался не очень большим. В технике фокусирования все они являлись новичками, поэтому и обучали своих клиентов достаточно простым вещам. Но, как это ни парадоксально, такая простота лишь подчеркнула некоторые моменты в процедуре фокусирования.

Кроме того, все эти психотерапевты не имели опыта работы с активным слушанием, а их клиенты также не получали никаких инструкций по фокусированию перед началом сессий.

Фрагмент 1.

Стенограмма.

П1: Если можете, еще раз сосредоточьтесь на теле. Оставайтесь там какое-то время и спросите у тела: “Можно ли назвать это чувство яростью? Подходящее ли это слово? Действительно ли ваше чувство является яростью?” Затем снова спросите у тела, отражает ли слово “ярость” то, что вы чувствуете, — состояние, которое вы называете “ярость”. Подходит ли это слово? Пусть тело само подскажет вам.

К2: Да, интересно. Когда я спрашиваю свое тело или какую-то его часть: “Это оно?”, у меня возникают только зрительные образы. Да, вы же знаете, что у меня возникают картины...

П2: Эти картины связаны с яростью?

КЗ: Да...

ПЗ: Итак, вы выбрали слово “ярость”. Действительно ли ваши чувства соответствуют ему?

КЧ: Да, это действительно ярость. Не просто слово, это еще и образ. И образ оказывается сильнее слова — если вы понимаете, что я имею в виду. Так что это не просто слово...

ПЧ: У вас возникает картина...

К5: Да. Слова для меня — просто слова, а картина, образ соответствует чему-то реальному.

П5: Картина действительно более реальна, чем слово “ярость”. (Клиент: М-да... М-да...) Какого же рода эта картина?

К6: Образ дикаря, он крутится и наносит удары во все стороны. (Психотерапевт: М-да...) Да, образ безумного дикаря... Совершенно неистового... Или сумасшедшего...

П6: Он полностью не контролирует себя...

К7: О Боже, да... Вокруг меня нет ничего, никакой точки отсчета... Никакой системы координат... Ничего... Только это... полностью не управляемое, не контролируемое... Вы понимаете, о чем я говорю? (Психотерапевт: Да.) Это движется так быстро, как только можно представить... наносит удары во все стороны...

П7: Да, да... Оно очень сильно и непредсказуемо...

К8: Да, и движется настолько быстро, что почти невозможно уследить... Со страшным шумом... (Психотерапевт: М-да...).

П8: Можете ли вы сейчас погрузиться в себя и сосредоточиться на этом ощущении хотя бы на минуту? (Пауза 30 секунд.) Что самое неприятное в том ощущении, которое вы называете “яростью”, — в образе этого чудовища, безумного дикаря? Что хуже всего для вас? Подождите немного, пусть тело даст вам ответ...

(Пауза 15 секунд.).

К9: Действительно, самое неприятное — контроль. Я могу позволить себе испытать это чувство лишь отчасти. Чувство такое, как я и ожидал... если только дать ему волю, тут же придется загонять обратно... Потому что если я позволю себе испытать это чувство, я действительно начну делать все, о чем только что говорил. (Психотерапевт: Хм-м...).

П9: Видимо, вы испытываете страх при мысли о возможности погрузиться в это чувство...

К10: Для меня это не просто страх, а реальный факт.

П10: Действительно, это очень реально.

К11: Если я позволю себе отказаться от контроля... то вскочу, вышвырну стул в окно и начну крушить и ломать все вокруг... Во мне проснется ярость, и я впаду в неистовство.

П11: Давайте прямо сейчас попробуем отключить все сдерживающие вас ограничители...

К12: Давайте...

П12: М-да... Это действительно пугает.

К13: Когда я вхожу в соприкосновение с этим чувством, оказывается, что в нем нет ничего пугающего... Просто очень сильное, мощное чувство, вы знаете...

П13: Так что, слово “пугает” не походит для этого чувства?

К14: Да, наверное, оно не подходит... В сущности, мне нравится это чувство, это ощущение силы...

П14: Оказывается, в нем есть нечто привлекательное для вас.

К15: Это всемогущество... Как будто я говорю: “Эй, вы! Да я вас всех... Никто ничего не сможет мне сделать!” Вы знаете, что если так и произойдет... тогда никто не сможет сделать со мной ничего плохого.

Обсуждение фрагмента 1.

Этот короткий фрагмент относится только к одному небольшому шагу и не охватывает всего процесса проработки состояния гнева. Однако для нас важно увидеть как можно точнее, какой шаг был сделан. Это существенное изменение содержания переживаний — от состояния одержимости и неистовства до чувства обладания некоторой силой (“...никто ничего не сможет мне сделать...”).

Перед тем как мы начнем обсуждать это изменение, я бы хотел убедиться, что вы осознаете его значение. Этот шаг — часть процесса роста, процесса развития человека. Теперь он живет по-новому — как обладатель некоторой силы. Не просто живет, повинуясь охватившим его неконтролируемым эмоциям или подавляя внутреннюю энергию, как это было раньше.

То, о чем мы говорили в общих чертах ранее, отчетливо показано в этом небольшом фрагменте: мы не можем удовлетворяться просто фактом появления не изменяющихся переживаний. Мы не стремимся к тому, чтобы гнев проявился — такой же, каким он был давным-давно. Мы хотим понять, как по мере возникновения переживаний происходит процесс роста и развития человека и как сами переживания изменяются по мере их возникновения.

В данном фрагменте речь идет о проявлении чувства гнева. Вначале клиент говорит: “У меня возникают только зрительные образы”, но после 15 секунд сосредоточения на ощущениях в теле он начинает явственно ощущать и свой гнев, и то, что гнев заставляет его делать.

С точки зрения возникновения переживаний это не так уж много. Но с точки зрения процесса психотерапии можно сказать: произошел важный шаг. Клиент стал сильнее; он приобрел новый опыт и по-новому чувствует себя — личностью, обладающей силой; а слепой гнев, превращавший его в обезумевшего от ярости человека, изменился: теперь человек ощущает, что овладел собственной силой. С нашей точки зрения, такой шаг весьма желателен.

Маловероятно, что в будущем клиентом периодически будет овладевать неуправляемый гнев, если учесть, что этот небольшой шаг изменил ситуацию и дал возможность овладеть своей силой. Каждый такой шаг приводит к изменениям, и это не просто изменения содержания переживаний, а шаги в развитии самого клиента.

Как же это достигается?

Не психотерапевт должен решать, должен или не должен возникать гнев. Необходимо просто принимать все происходящее, не отбрасывая ничего, и тогда гнев будет уже не просто гневом — он станет целостной реакцией тела. Психотерапевт предлагает клиенту направить внимание на ощущение тела как целого и на проверку возникающих изменений с точки зрения этого целого.

Вначале у клиента есть только слова и образы, никаких чувствуемых ощущений. Один из способов, которым психотерапевт может помочь клиенту в возникновении таких ощущений, — нахождение ключевого слова или фразы, более всего подходящих для описания целостных ощущений. Для того чтобы определить, соответствует ли это слово (или, может быть, образ) целостным ощущениям, клиенту следует подвергнуть его проверке на внутреннем уровне. Если избранное ключевое слово подходит для описания целостного ощущения, такая проверка скорее всего поможет этому ощущению проявиться.

Другой способ вызвать чувствуемые ощущения — дать клиенту следующие инструкции: “Спросите у своего тела...”, “Подождите, пока тело даст вам ответ...”.

В нашем примере появление целостного телесного ощущения является совершенно новым для клиента. Это не какие-то подавленные на протяжении долгого времени чувства из прошлого, только сейчас вышедшие на поверхность. Нет, телесные ощущения возникают сейчас, у взрослого человека в его нынешнем состоянии и присутствуют в настоящем. Так возникновение телесных ощущений оказывается продвижением вперед, обретением нового образа жизни и нового ее содержания.

Проявление чувствуемых ощущений дает индивиду возможность сделать сильнее свое “я”. Поскольку чувствуемые ощущения — некая целостность, присутствующая во мне, обладание ими в некотором смысле делает меня более свободным. В отличие от этого, эмоция овладевает человеком, захватывает его. Если человек захвачен эмоцией, его “я” временно уменьшается, хотя полная идентификация эмоций является кратковременной, а не привычной. Конечно, эмоции тоже жизненно важны, особенно если речь идет о новых эмоциях. Но столь же важно, чтобы овладевающие человеком эмоции сопровождались активной внутренней проверкой. В ответ на нее может возникнуть совершенно новая целостность. Дальнейшее развитие сущности, “я”, связанное с этой новой целостностью, требует не просто ответов на вопросы: “Что я испытываю к своему гневу?” Необходимо включить возникшее содержание в жизнь целостного организма. В противном же случае это снова будет все то же старое, никак не изменившееся “я” и столь же старое чувство гнева, не способное к контролю.

В данном примере мы не стремились выяснить, что именно клиент чувствовал по отношению к своей неспособности контролировать происходящее; это можно довольно легко представить. Мы же хотели бы получить нечто иное — телесное ощущение целостного процесса жизни; чувствуемое ощущение, когда гнев будет постепенно изменяться и превращаться в нечто новое, а “я” — расти и развиваться.

Причиной изменений, небольшой этап которых отражен в приведенном фрагменте стенограммы, было то, что клиент позволил прийти целостным телесным ощущениям, делал это снова и снова, проверял на уровне этих ощущений каждую ситуацию и ожидал ответной реакции.

Фрагмент 2.

К1: Я не уверена... Что вы имеете в виду, когда спрашиваете: “Как вы это чувствуете?” Я чувствую разочарование.

П1: Ну, хорошо... Вы действительно чувствуете сейчас нечто, и это все?

К2: Я думаю, что еще я чувствую гнев.

П2: Давайте теперь проверим это чувство и посмотрим, в этом ли его суть для вас. Пусть ваше тело почувствует целостно все, что связано с этим чувством, — гнев, разочарование или, может быть, что-то еще?

КЗ: Да, да... у меня возникает образ... (Пауза.) Как будто картинка из мультфильма... это женщина... не знаю, как лучше описать... Как будто она почти полностью вырвала у себя волосы и у нее текут слезы... (Смеется.).

ПЗ: Итак, у вас возникает образ женщины, вырвавшей у себя все волосы и залитой слезами.

КЧ: Понимаете ли вы, что я имею в виду? Можете ли вы почувствовать выражение страдания на лице этой женщины?

ПЧ: Давайте теперь возьмем образ этой страдающей женщины и проверим его на уровне телесных ощущений, возникающих у вас. Соответствует ли этот образ вашим ощущениям?

К5: Да, давайте... (Смеется.).

П5: Хорошо... Соответствует то, что вы чувствуете, правильным... Что вы при этом испытываете?

К6: Да, я смеюсь, потому что мне приятно... Это забавно, потому что теперь я вижу все по-другому.

(Молчание 10 секунд.).

Обсуждение фрагмента 2.

Диалог начинается с тупикового чувства. “Разочарование”, о котором говорит клиентка, означает просто чувство разочарования и ничего более. Клиентка даже не понимает вопроса психотерапевта. Она говорит, что не уверена, правильно ли поняла вопрос о том, что она сейчас чувствует. В конце концов клиентка рассказывает психотерапевту о своих чувствах, называя их “разочарованием”. Это подобно тому, как если бы она задала вопрос: “Знаете ли вы, что такое разочарование?” Сейчас у нее пока нет доступа ни к одному из смутных ощущений, и поэтому она не может соприкоснуться с чем-либо, ведущим к дальнейшему развитию переживаний. Поэтому вопрос психотерапевта вызывает у клиентки замешательство. Она хотела бы сказать что-то большее о своих чувствах, но разочарование остается просто чувством разочарования. Как в подобной ситуации могут быть сделаны шесть шагов изменения процесса переживаний?

Психотерапевт предлагает клиентке подвергнуть проверке слово “разочарование”, а затем отметить отличие между самим словом и тем, что следует подвергнуть дальнейшей проверке. Таким образом, “нечто”, которому клиентка пытается дать название, становится не зависящим от конкретного слова.

Используя различные намеки, психотерапевт помогает клиентке приобрести на телесном уровне прямой доступ к своим ощущениям. Поэтому психотерапевт задает наводящие вопросы: “Вы действительно чувствуете сейчас нечто?”, подводя клиентку к тому, чтобы та почувствовала свои ощущения целостно. Именно на это и направлены все его усилия, когда он предлагает клиентке испытать свои целостные ощущения на уровне тела (“Пусть ваше тело почувствует целостно...”).

Из “нечто” возникает образ, наполненный новым значением и передающий чувства страдания, боли и возбуждения, а состояние клиентки изменяется. Она смеется и пытается привести примеры, чтобы выразить смысл данного образа.

Изменения связаны с образом, но они не являются самим образом. В действительности они происходят в теле клиентки и приводят к новому шагу. Этот шаг неким принципиально новым образом включает в себя прошлый опыт, который, однако, изменился и в своем новом значении служит элементом целостной жизни клиентки.

Образ приходит из целостных телесных ощущений, возникающих при “проверке” ключевого слова. Образ — не просто картина, содержание которой никак не изменяется. Правильнее будет сказать, что вместе с возникновением образа у клиентки происходят физически ощутимые изменения, а образ возникает как часть нового бытия тела. Поэтому можно говорить не просто о возникновении нового образа, а о действительно реальном шаге, приносящем изменения.

Во многих случаях (но не в этом) при возникновении образа необходимо предлагать клиенту обращать внимание непосредственно на телесные ощущения, связанные с данным образом. Зачастую люди обращают внимание только на образ, не воспринимая связанных с ним телесных ощущений и не позволяя произойти изменениям на соматическом уровне. Поэтому необходимо позволять проявиться всем телесным ощущениям, скрыто присутствующим в возникающем образе.

Фрагмент 3.

К1: Проблема состоит в том, что сегодня вечером я должна встретиться с подругой. Проблема связана с чувством вины: я ей не писала... но я осознала, что мои отношения с подругой являются вовсе не такими, как мне казалось, поэтому я не могу ей доверять; да и мое отношение к ней носит двойственный характер.

П1: Хорошо, вполне достаточно. Пусть это целостное ощущение остается с вами. Итак, проблема связана с предстоящей встречей и с тем, что ваши взаимоотношения на самом деле совсем не такие, как вы считали, и еще с чем-то, правильно? Давайте попробуем почувствовать все это. Нет необходимости перечислять все свои проблемы и их аспекты — пусть естественно проявятся те ощущения, которые с ними связаны. Так вы сможете испытать чувство, охватывающее всю проблему.

К2 (причмокивает губами): Я чувствую беспокойство.

П2: Можете ли вы сказать, что это и есть целостное чувство, связанное с тем, как вы воспринимаете свою проблему?

КЗ: Да. Но, кроме того, я испытываю гнев. Его причина в том, что я не знаю, насколько я могу быть правдивой со своей подругой.

ПЗ: Итак, проблема в степени вашей частности и правдивости.

КЧ: Да...

ПЧ: Можете ли вы сейчас войти в это чувство, не пытаясь выразить его словами или перечислять все детали ваших проблем, войти в это чувство и охватить его целиком: ваше участие, участие вашей подруги; ситуация — попытайтесь взглянуть на все это со стороны. Охватите целиком и посмотрите, что получится. Пусть то, что придет к вам, будет основано непосредственно на ваших чувствах.

К5: Вы хотите, чтобы я описала возникающее у меня чувство или образ, и рассказала вам об этом?

П5: Да, если увидите что-либо или если у вас возникнут подходящие слова.

К6: Я чувствую напряженность.

П6: Напряженность?

К7: Да.

П7: Хорошо, я вижу, вы киваете.

К8: Хм-м...

П8: Можно ли в действительности назвать это чувство напряженностью?

К9: Да.

П9: Не могли бы вы вновь проверить слово “напряженность”, сравнивая его с тем чувством, которое было у вас первоначально?

К10: Вы имеете в виду первоначальное чувство беспокойства, связанное с подругой?

К10: Да, да. Подходит ли оно?

К11: Я чувствую, что слово “напряженность” подходит больше.

П11: Хорошо...

К12: Да, это напряженность... и стремление к самозащите.

П12: Есть ли у вас образ самозащиты?

К13: Да, образ того, как я защищаю себя и проверяю подругу.

П13: Можем ли мы погрузиться в это состояние глубже? Какое чувство связано у вас со стремлением защитить себя и проверить подругу? Что лежит в глубине этого чувства?

К14: Думаю, что это связано с доверием. И это беспокоит меня. Есть вещи, о которых я хотела бы сказать, но не могу, потому что не доверяю ей.

П14: Итак, можно ли считать это другой частью образа?

К14: Конечно. Образ нашей встречи, когда мы выпьем с ней по бокалу вина и я скажу о многом, о чем хотела бы сказать. Я чувствую, что мне трудно сказать ей многое. (Пауза.) При общении с подругой мне трудно сохранять уверенность. Сложно будет произнести: “Не могу обсуждать с тобой этого человека”; или: “Я не согласна на это...”.

П15: Итак, все это вызывает у вас затруднения, вся ваша встреча целиком.

К16: Хм-м...

П16: Ну, хорошо... Вы знаете, что у вас есть много соображений о том, что все это означает, но нам необходимо отвлечься от них и попытаться погрузиться в сам образ, в картину, чтобы посмотреть, не проявится ли что-то новое. Мы попытаемся получить целостное ощущение происходящего, охватывающее все, что связано с вашим образом.

К17: Образ начинает изменяться.

П17: Он изменяется.

К18: Я могла бы описать эти изменения. Сделать это?

П18: Да, может быть, вы попробуете определить, в чем суть этих изменений?

К19: В наших отношениях. В том, что я уже не тот человек, которому она помогает утвердить свое положение.

П19: Изменение состоит именно в этом?

К20: Да. И по этой причине я больше ничего не должна ей и не обязана. Это чувство долга или что-то подобное...

П20: Уже ближе...

К21: Да, да...

П21: Нашли ли мы то, что находится в глубине чувства напряженности?

К22: Да, правильно, все это связано с чувством, как будто я что-то должна своей подруге.

П22: Итак, вы чувствуете, что как бы должны ей что-то...

К23: Да...

П23: Можете ли вы взглянуть на все это со стороны или же вы полностью погружены в свое чувство?

К23: Нет, я действительно могу увидеть все со стороны...

П24: Хорошо... (Пауза 30 секунд.) Не могли бы вы пойти еще глубже, за это чувство? Можете ли вы взглянуть внутрь вашего чувства?

К25: Да... Не знаю, как у меня возникает это, но тут есть некоторая связь... Мы с ней отличаемся друг от друга, очень сильно отличаемся, но мне нелегко было бы объяснить ей это.

К25: Происходящее оказывается неожиданным для клиентки, что довольно часто происходит при подобном изменении содержания.

П25: Итак, возвратимся к чувству, что вы ей должны. Чувствуете ли вы, что оно все еще верное? Можете ли вы еще раз проверить его, сравнив с самым первым чувством, с беспокойством? Было ли там что-нибудь еще?

К26: Сочетание двух моментов... Чувство, что я ей нечто должна, переходит в чувство, что я вынуждена терпеть ее поведение по отношению ко мне.

П26: Думаю, это правильная мысль. Давайте попробуем взглянуть на чувство, что вы ей что-то должны. Вы говорите, что здесь наблюдается сочетание разных моментов и поэтому речь идет не просто о чувстве, что вы ей чем-то обязаны. Там есть и какая-то другая часть... Можете ли вы увидеть, что это за часть?

К27: Я снова думаю о том, что не могу сохранять такое чувство... Это тяжело для меня...

П27: Может быть, мы неправильно называем это чувство?

К28: Ой, Боже, да! Такое впечатление, что она хочет от меня что-то такое, что я не хочу ей давать.

П28: Что же это такое? Хотя нет, не будем делать упор на вопросе “Что это?” — просто оставайтесь со своим чувством, сохраняйте его в себе, хорошо? Итак, она хочет от вас нечто, что вы не можете ей дать. Просто оставайтесь с этим чувством, и пусть в нем проявится что-то еще.

К29: Я чувствую, что застряла во всем этом....

П29: Погрузитесь в это чувство. Что оно собой представляет?

КЗ0: То, чего она хочет.

ПЗ0: И что же она хочет?

КЗ1: Я думаю (хихикает), она стремится к самоутверждению. Но я не дам ей сделать это так просто, хотя мне и нелегко ссориться с ней.

ПЗ1: Итак, на что все это похоже? Прежде всего давайте определим, выдерживает ли это проверку сравнением с первоначальным чувством?

КЗ2: Да...

ПЗ2: Итак, вы не можете ссориться с подругой. И это часть вашего первоначального чувства.

КЗ3: Да, в значительной мере. Действительно, я боюсь. Боюсь, что она отвергнет меня, если я буду с ней ссориться и перестану оказывать ей поддержку.

ПЗ3: Именно в этом и проявляется ваш страх?

КЗ4: Да. В необходимости сказать ей, что мы сильно отличаемся друг от друга. (Смеется.).

ПЗ4: Итак, одна часть проблемы состоит в том, что вам необходимо сообщить о ваших различиях, а другая — в том, что она может отвергнуть вас.

КЗ5. (Молчание.).

ПЗ5: Давайте проверим еще раз первоначальное чувство страха.

КЗ6: Да, Карла (имя женщины-психотерапевта), это действительно подходит.

ПЗ6: Ну, хорошо... (Тишина, клиентка открывает глаза.) Мы далеко зашли, правда?

КЗ7: Да, это оно. (Смеется) Оказывается, все это довольно тяжелая работа.

ПЗ7: Сегодня вам пришлось потрудиться. Но вы сделали все, что было необходимо.

КЗ8: У меня такое чувство, что я была на другой планете, а сейчас возвратилась. Думаю, я действительно сделала это... Все это очень полезно... Я запомню надолго...

Обсуждение фрагмента 3.

В этом фрагменте мы видим, как психотерапевт пытался ускорить ход событий (видимо, были и другие паузы, не отмеченные в стенограмме, которые замедляли ход сессии). Необходимо уделить внимание и время — пусть небольшое, минуту или полторы, — всему, что возникает в процессе работы. Поэтому нельзя сразу же задавать новые вопросы.

За исключением скорости продвижения, фрагмент стенограммы можно считать неплохим примером последовательности шагов, приводящих к изменению содержания переживаний.

Отметьте, насколько каждый из этих шагов отличается от тупиковых чувств, возникающих как результат психодинамической интерпретации. И даже если предлагаемую интерпретацию можно считать (в определенном смысле) полностью верной, ей явно не хватает реальных шагов, связанных с изменениями в переживаниях, а также положительного разрешения проблемы, как это было в приведенном фрагменте.

Однако как именно содержание переживаний изменяется в нечто совершенно иное? Ответ состоит в том, что человек обращает внимание не столько на само содержание, сколько на целостные телесные ощущения (связанные с этим содержанием). Так из телесных ощущений (рассматриваемых как некая скрытая целостность) возникают все дальнейшие шаги процесса изменения. Само же по себе содержание переживаний, без изменения телесных ощущений просто повторяется много раз.

На первом этапе фокусирования клиентке предлагается расположить проблему перед собой, что позволяет воспринять ее как некую целостность. С этим связаны слова психотерапевта, предлагающего взглянуть на проблему как бы со стороны. Однако такой подход можно довольно легко спутать с чем-то совершенно иным, когда непосредственные ощущения не возникают вообще. Это делается для того, чтобы обсуждать проблему как целое, а не вдаваться в поверхностное обсуждение ее составных частей. Поэтому вместо того чтобы погружаться в проблему, как мы обычно делаем, клиенту предлагается посмотреть на проблему как бы со стороны, пока не сформируется ее целостный образ.

Фрагмент 4.

П1: Сейчас мне хотелось бы спросить вас, что является наиболее неприятным в этом чувстве; что больше всего заставляет вас чувствовать себя плохо. Я не предлагаю, чтобы вы дали мне ответ прямо сейчас, но помните этот вопрос и не позволяйте своему рассудку высказывать все подряд, как вы это делали раньше. Пусть ответ возникнет в какой-нибудь точке, например, где-то в желудке. Пусть говорит само ваше тело. (Молчание, клиентка вздыхает.) Вероятно, это придет к вам не как слово, а в форме образа.

(Пауза.).

К2: Хотелось бы вам узнать, какое чувство я испытываю?

П2: Нет, я хотел бы знать, что в вашей проблеме является наиболее неприятным. Главное — в вашей проблеме. Не могли бы вы назвать какое-нибудь ключевое слово или описать образ, неожиданно возникающий перед вами? Это нельзя постичь с помощью интеллекта, и вы не сможете понять этого, даже если будете снова и снова говорить об этом.

КЗ: Это образ коробки, ящика.

ПЗ: Коробки?

КЧ: Да...

ПЧ: Вы видите эту коробку?

К5: Да, это квадратный ящик с четырьмя стенками.

П5: И что вы можете сказать об этом ящике?

К6: У него есть верх и низ, но он пуст.

П6: Теперь мне хотелось бы, чтобы вы сравнили образ этого пустого ящика с теми чувствами, о которых вы говорили, и определили, действительно ли этот образ пустого ящика соответствует самому неприятному в ваших чувствах? Верен ли ваш образ?

К7: Да.

П7: Возникает ли у вас что-либо еще?

(Молчание.).

К8: Ящик изолирован от всего, вокруг ничего нет.

П8: Опять пустота?

К9: Да, просто пустой ящик.

П9: Вокруг которого ничего нет...

П10: Ну, хорошо, теперь попробуйте спросить себя, что означает все это... это чувство пустого ящика. О чем оно? Пусть ответ, как и раньше, исходит изнутри вас, из некоторой точки где-то в желудке... Пусть тело скажет вам, что означает пустой ящик...

(Молчание, потом клиентка начинает плакать.).

П11: Подсказывает ли вам что-либо ваш рассудок?

К12: Не знаю.

П12: Что бы это ни было, оно причиняет вам боль.

(Клиентка продолжает плакать.).

К13: Я очень напугана... Там, внутри.

П13: Пугает ли вас ящик, его пустота? Или же страх — часть чего-то иного?

К14: Я боюсь стать таким ящиком.

П14: Вы думаете, что пустой ящик — вы сами?

К15: Да...

П15: Ладно.... Вы боитесь там, внутри себя, найти образ пустого одинокого ящика? Именно это вас пугает?

К16: Да. Все это одно и то же — одиночество...

П16: А сейчас давайте попробуем снова обратиться к чувствам испуга, одиночества и опустошенности. Произнесите: “Если бы их не было, мне было бы хорошо, поэтому я вынимаю их и кладу вот здесь. Теперь они не во мне, они снаружи, я смотрю на них, и мне должно стать хорошо”. Можете попробовать?

(Клиентка вздыхает. Тишина...).

П17: Скажите себе: “Я чувствую себя хорошо. А это чувство одиночества... я беру пустой ящик и убираю его. Да, действительно, это часть меня самой — та часть, которой я боюсь, но сейчас я беру его и ставлю вот сюда. И мне хорошо”.

(Клиентка вздыхает.).

К18: Хорошо, я попробую.

П18: Ну как, появилось ли у вас сейчас это чувство снова?

К19 (почти неслышно): Да.

П19: Хорошо, сосредоточьтесь на этом чувстве минуты на две. Скажите: “Да, это часть меня, я хочу позаботиться об этой части, и буду заботиться, но чтобы сделать так, эту часть пока нужно убрать. Тогда мне будет хорошо, и я смогу лучше работать с ней”.

(Молчание.).

К20: Хорошо...

П20: Чувствуете ли вы себя лучше?

К21: Да (усмехается).

П21: Но вы, конечно, знаете, что находится снаружи?

К22: Да.

П22: А что касается пустого ящика... Давайте еще раз спросим себя, обратившись к тому же самому телесному ощущению, что и раньше, — чем плох пустой ящик? Что именно настолько неприятно в одиночестве, в том, чтобы быть одной? Не отвечайте умом, пусть ответ придет сам.

(Молчание.).

П23: Может быть, вы спросите: “Что нужно этому пустому ящику?”.

К24: Он хотел бы, чтобы о нем позаботились...

Обсуждение фрагмента 4.

Вопрос состоит в том, правильно ли поступал психотерапевт, пытаясь вывести клиентку из чувства изолированности и напуганности, чтобы она могла ощутить все это новым, целостным образом? В данной ситуации вопрос можно было бы вообще не ставить, но мы говорим об общих правилах, пытаясь определить, при каких условиях это является верным, а при каких — нет.

Понятно, что для клиентки важно почувствовать, что она сейчас испытывает, не отбрасывая ни одно из возникающих у нее чувств. В особенности это относится к тем случаям, когда чувство является новым и еще не было в полной мере испытано. Однако некоторые чувства возникают вновь и вновь, а у клиентки может возникать ощущение, что она увязла в них. Как выйти из подобной ситуации?

Когда нечто испытывается много раз подряд, разумнее всего будет поступать именно так, как сделал данный психотерапевт, — необходимо дать клиентке возможность отстраниться от проблемы и увидеть ее по-новому, целостным образом. Известно, что повторное возникновение чувства депрессии или изоляции не приведет ни к чему, кроме того, что повторялось уже множество раз.

Поэтому когда чувство является старым и возникает много раз подряд, при первом же его появлении необходимо попытаться отстраниться от него, чтобы у клиентки появилось восприятие целого, а это, в свою очередь, создаст условия для возникновения нового шага.

В особенности это справедливо для чувств, на которых индивиду свойственно зацикливаться. Их можно без труда распознать: клиент поступает таким образом, потому что так уже происходило прежде не раз.

Однако в данном случае клиентка зациклилась на чувстве страха и одиночества. Как ей удалось выйти из этого состояния?

Первый этап фокусирования мы называем “созданием пространства”. При этом клиент дистанцируется от проблемы. Это один из способов воспринимать ее целостным образом. Еще один способ — “проверка” ключевого слова. “Действительно ли слово является сутью всей проблемы?” Есть и другие пути — переход от содержания переживаний к ощущению их целостности, например, возникшая у клиентки потребность в том, чтобы о пустом ящике позаботились.

Так, удаление чего-либо на некоторую дистанцию, отстранение, взгляд со стороны позволяет получить целостный образ. Поэтому цель первого этапа фокусирования состоит не просто в установлении приемлемой дистанции. Даже если клиент не испытывает переполняющих его бурных чувств, полезно попытаться не погружаться в саму сущность проблемы, как обычно поступают многие, заходя при этом в тупик. Вместо этого мы советуем немного отступить назад, взглянуть на проблему как бы со стороны и позволить ей проявиться в виде целостного образа. Мы рекомендуем так поступать особенно в тех случаях, если существует угроза, что какие-либо переживания могут стать чрезмерно переполняющими и драматичными. В данном случае мы принимаем решение пока не работать с ними, но и не уходить от них, а позволить им проявиться целостно, оставаясь на некоторой дистанции, чтобы клиент мог “перевести дух”. Потом, спустя некоторое время, к проблеме можно вернуться, и клиент будет в состоянии продолжить работу с ней. В данном примере у клиентки возникли чувства, “овладевшие ею”. Когда психотерапевту стало понятно, что подобные чувства будут возникать снова и снова, клиентке было предложено почувствовать их целостным образом, отстранившись от них, как бы отдалив на некоторую дистанцию.

Такой способ может быть применен ко всем труднопереносимым негативным переживаниям (а не только к чувствам, которые часто “овладевают” челоовеком). Если эти переживания поместить на некоторой дистанции, они будут не настолько далеко, чтобы индивид вообще перестал воспринимать их, но и не настолько близко, чтобы клиент полностью погружался в них. При таком дистанцировании не только работа оказывается более эффективной, но и сами переживания начинают восприниматься целостно, что создает новое к ним отношение. Индивид может сказать: “Я — здесь, эти переживания — там. Поскольку я не отождествляюсь с ними, у меня есть возможность выбирать, как относиться к ним”.

Каким может быть такое отношение? Метод фокусирования предполагает дружественное отношение ко всему, что возникает у клиента. В нашем примере психотерапевт предлагает клиентке “позаботиться об этой части самой себя”.

Происходящее оказывается изменениями такого типа, которые возникают, если индивид позволяет сформироваться целостным чувствам и относится к ним дружественно. Страх и опустошенность превращаются в нечто, нуждающееся в заботе и ласке.

Фрагмент 5.

Следующие три примера взяты из описания случаев при демонстрации примеров фокусирования для его лучшего объяснения. Первый эпизод связан с интервью, которое я дал для радио. Разговор длился около 15 минут — примерно половину времени, отведенного для передачи.

Корреспондент: Я не очень хорошо понимаю, что такое смутные телесные ощущения, о которых вы говорите. Думаю, что многим нашим слушателям это тоже будет не совсем ясно.

Джендлин: Хорошо, выберите какую-нибудь свою проблему. Не нужно пытаться описать ее, просто думайте о ней.

Корреспондент: Это не сложно. Такая проблема есть. Дом, в котором мы живем, переходит в совместную собственность новых владельцев, и нам придется переезжать. Это очень раздражает меня. Просто такой способ выжимания денег из жильцов, причем весьма немалых денег. Подобная политика мне не нравится. Да, мы чернокожие, что тоже играет свою роль. Но я просто ненавижу всякие переезды, когда нарушается то, к чему привыкаешь. Поэтому я не готов к переезду в другую квартиру.

Джендлин: Я знаю, это действительно очень серьезная проблема, о которой можно было бы говорить долго. И я понимаю ваш гнев. А расовая проблема еще более масштабна. Но для того чтобы продемонстрировать вам технику фокусирования и лучше пояснить ее сущность, предлагаю вам сделать нечто совершенно иное. Не могли бы вы почувствовать в виде целостного ощущения свой дискомфорт, связанный с предстоящим переездом? Есть ли слово, которое лучше всего передает качество данного ощущения?

Корреспондент: Да, я знаю, что чувствую, но не готов к этому... Ко всем этим неожиданным сюрпризам...

Джендлин: Давайте сосредоточимся на ощущении “не готов”. Вы, конечно же, знаете, что означают эти слова, но давайте на мгновение представим, что вам неизвестно их значение и перед вами просто неприятное чувство, которое вы называете “не готов”.

(Молчание... Пауза длится около 15 секунд, но поскольку это радиопередача, оно кажется особенно долгим.).

Джендлин: Понимаю, что это нелегко сделать прямо сейчас... Ведь вам надо вести программу... Но мы пытаемся пояснить слушателям, как все это делается... может быть, немного позднее, когда вы успокоитесь...

Корреспондент смеется.

Джендлин: Почему вы смеетесь?

Корреспондент: У меня получилось. Это чувство пришло ко мне, ответило на мой вопрос, и я теперь знаю, что это такое.

Джендлин: Вам нет необходимости прямо сейчас говорить, что это.

Корреспондент: Да нет, могу сказать. Это значит быть немолодым... человеком среднего возраста. Вот и все...

Джендлин: О да...

Корреспондент: Я не готов носить тяжести. О чем говорят женщины, когда приходится переезжать? Я боюсь повредить спину. Мы давно уже никуда не переезжали, и я не поднимал тяжести лет двадцать. Я понимаю, все это глупо... Просто я уже не молод, и это действительно беспокоит меня. А переехать мы, конечно, как-нибудь сможем.

(На лице корреспондента появляется выражение облегчения.).

Обсуждение фрагмента 5.

Можно было бы подумать, что корреспондент просто перескакивает на совершенно другую, более общую проблему. Однако он воспринимает более масштабную проблему возраста совершенно по-иному, чем проблему переезда. Он проявляет чувство юмора и уверенность, что у него достаточно времени для работы с проблемой. Между тем связанная с переездом напряженность ослабевает, и он посмеивается над тем, что выглядел глупо.

Конечно, не всегда первый шаг приносит чувство облегчения, пусть даже относительное. Часто облегчения вообще не удается достичь с помощью какого-то одного шага. Менее развитый человек вообще может не испытать облегчения, и ему не удастся посмеяться, обнаружив свои опасениями выглядеть глупо. Но тогда можно предпринять другой шаг и попробовать еще раз почувствовать целостное ощущение, связанное с опасениями выглядеть глупо.

Я хотел бы подчеркнуть, что нисколько не пытаюсь принизить и представить как тривиальную проблему вынужденного переселения или расовой дискриминации, с которой столкнулся мой собеседник. И достигнутый шаг в изменении отношения к проблеме вовсе не снижает социальной значимости и серьезности всех этих вопросов. Более того, я заметил, что если личная энергия человека высвобождается, он приобретает возможность более эффективно работать над социальными вопросами.

Давайте попробуем определить, что нового узнал мой собеседник — такого, чего он действительно не знал ранее? Это не хорошо знакомый ему дискомфорт при переезде, к которому он “не готов”. Это нечто иное, пришедшее к нему, когда он позволил смутному и неопределенному чувству совершить следующий шаг.

Фрагмент 6.

Следующий пример также связан с интервью на радио. Меня пригласили участвовать в программе, в которой необходимо было давать ответы на вопросы по телефону. Задающая вопрос женщина жаловалась на мужа, который все время смотрит телевизор и заявляет, что имеет на это право. И жена, и дети приносили ему еду к телевизору, а однажды, когда телевизор сломался, муж чуть не сошел с ума от ярости. Что делать этой женщине, как помочь ей заставить мужа обсудить их семейную проблему?

Джендлин: Можно было бы сказать многое... Но я предложу вам кое-что другое. Не могли бы вы на время отложить все беспокоящие вас мысли и попытаться проникнуться тем, как вы чувствуете эту проблему в своем теле?

Женщина: Что вы имеете в виду?

Джендлин: Если вы попробуете вызвать в своем теле чувство, что все в порядке и никаких проблем не существует, то, могу поспорить, у вас ничего не получится. Давайте попробуем. Скажите себе: “У меня все в порядке” — и посмотрите, что вы почувствуете после этого в теле. У вас возникнет некое неотчетливое чувство дискомфорта по отношению к вашим проблемам.

(Молчание... Поскольку это радиопередача, я не могу позволить длиться ему слишком долго.).

Джендлин: Можете ли вы отметить в своем теле отчетливое чувство, связанное с данной проблемой?

Женщина: Да.

Джендлин: Попробуйте подобрать слово или фразу, вернее всего передающие суть ощущения. Как бы вам хотелось назвать его?

(Молчание, потом смех.).

Джендлин: Почему вы смеетесь?

Женщина: Я нашла подходящее слово — “презрение”.

Обсуждение фрагмента 6.

Моя собеседница совершенно неожиданно для себя вошла в непосредственное соприкосновение со своим отношением к проблеме недостатка общения с мужем. Она засмеялась, а смех в подобной ситуации является верным признаком того, что человек может взглянуть на проблему шире. Собеседница воспринимала мужа как человека, который ее не любит, а себя — как утомленную длительными страданиями женщину. Но когда она нашла ключевое слово, то вдруг рассмеялась.

Конечно, это весьма незначительный шаг, и во время радиопередачи у меня не было возможности подробно анализировать реакцию собеседницы. Но мне хотелось бы думать, что этот небольшой шаг изменит ее отношения с мужем и таким образом окажется весьма важным. Серьезные проблемы, как правило, не решаются с помощью одного лишь шага, да и сам этот шаг было бы нелегко описать словами за то короткое время, пока я говорил с ней.

Понятно, что “презрение” (ее действительное отношение) было чем-то иным, чем все сказанное ею прежде, и ни она, ни я не ожидали такого развития событий. Но, тем не менее, в этом был большой смысл.

Фрагмент 7.

Однажды мне позвонила издалека женщина-журналист, чтобы задать некоторые вопросы о технике фокусирования. Она хотела бы написать статью для журнала о том, как люди помогают друг другу, и рассказала мне, что сама в нерешительности оттого, что не знает, как найти подход к одной женщине, явно нуждающейся в помощи. Журналистка хотела использовать этот пример в своей статье и спросила меня, чем вызывается нерешительность в подобных ситуациях. Она хотела бы знать мое мнение о том, в чем причина того, что люди не склонны сопереживать и выслушивать чужие проблемы. Желая проанализировать эту проблему в своей статье, она думала: возможно, ее знакомая не желает принимать от нее помощь или она сама не способна ей помочь. Находились и другие причины.

Журналистка рассказывала о произошедшем недавно случае, когда она легко спросила собеседницу, которую едва знала, нужна ли ей помощь и есть ли у нее желание поговорить о себе. Почему же с другой женщиной, спрашивала она у меня, такое общение не удается?

Я предложил ей направить внимание на тело и подождать некоторое время, наблюдая за тем, что будет возникать, при этом говоря себе: “У меня все хорошо, и ничто не мешает обратиться к моей знакомой”. “Да, но я же знаю, что у меня далеко не все в порядке”, — ответила она. Я объяснил, что нам это известно, но если она попытается вызвать у себя чувство, что “все хорошо”, в ее теле возникнет “ответ” на физическом уровне, который поможет ей лучше почувствовать, почему же “не все хорошо”.

Она попробовала сделать это и засмеялась. “Нет, вы знаете, у меня явно не все хорошо. Однако по тону ее голоса я понял, что нечто все же произошло. Поэтому я предложил ей сосредоточиться на телесном ощущении и задать ему вопрос: почему “не все хорошо”?

Через некоторое время моя собеседница произнесла: “Вы знаете, может быть, я просто не настолько хороший человек”. Итак, ответ от телесного ощущения явно был получен. Через несколько секунд женщина с удивлением спросила: “Могу ли я быть уверенной, что причиной моих проблем является возникшее у меня чувство, а не то, о чем я думала раньше?”.

У нас было несколько способов проверить правильность полученного ответа. Я использовал один из них, предложив журналистке сосредоточится на теле, как она уже делала это раньше. Затем я предложил ей спросить себя: “Если я по какой-то причине могу с уверенностью утверждать, что я хороший человек, то могу ли я считать, что у меня нет проблем в отношениях с другими женщинами?” Собеседница вздохнула, а когда она заговорила, в ее голосе чувствовалась новая энергия: “Абсолютно! Я чувствую, что тогда у меня действительно все было бы замечательно!”.

Немного позже она заметила: “Я поняла, что в той ситуации, когда мне было легко обратиться к человеку, я действительно была хорошей. Мне удалось это проверить”.

Обсуждение фрагмента 7.

Приведенный пример особенно хорошо показывает, как тело может “отвечать” на наши вопросы. Журналистке не удается на уровне тела испытать чувство “все хорошо”, хотя она и пыталась это сделать, работая над статьей. Но, предположив, что она “хороший человек”, журналистка сумела ощутить в теле чувство уверенности в том, что теперь у нее нет никаких проблем в общении, несмотря на то, что это было всего лишь предположение. Мы можем видеть, как “ответы”, предоставляемые нам телом, могут быть весьма определенными, хотя и в довольно своеобразной форме.

“Ответы” тела позволяют производить двойную проверку: по какой причине возникают проблемы и какие изменения будут ощущаться на уровне тела, если эта причина исчезнет?

Изменения ощущений (речь идет о конкретных физических изменениях) часто бывают весьма незначительными. Однако человеку необходимо просто сосредоточиться на возникающих у него ощущениях примерно в течение минуты, и тогда эти изменения усиливаются. В нашем примере изменения вначале также были весьма небольшими, и журналистка все время настойчиво спрашивала об их достоверности, пытаясь развеять свои сомнения. Многие люди часто поступают точно так же: когда у них возникает нечто новое, они испытывают сомнения в его достоверности или обращаются к воспоминаниям о ситуациях, подтверждающих обоснованность их сомнений. В нашем случае у журналистки также возникает сомнение (“Как я могу быть уверенной?”). Такой быстрый переход к сомнениям уничтожает возникающие ощущения еще до того, как они приведут к изменениям на физическом уровне. В случае с журналисткой это изменение полностью так и не произошло, пока не был получен “ответ” на “проверяющий” вопрос.

Фрагмент 8.

К1: Если я пребываю в расстройстве, то единственное, что я пытаюсь сделать, — это позволить самому расстройству сказать мне, что происходит. И это действует! Таким образом я избежала сердечного приступа. Не знаю, в чем здесь секрет, но это действительно помогает.

П1: Итак, фокусирование приносит вам облегчение?

К2: Да, правильно. Если бы я не делала этого, то уже, наверное, сошла бы с ума. А так я пытаюсь как-то справиться с этим... и получается. Я вообще удивляюсь, почему этого не делают другие.

(Смеется.).

КЗ: Однажды я чуть не умерла со смеху. Мой адвокат сказал, что у него не получаются некоторые дела, так как “на него оказывают сильное давление”, и он очень расстроен. Я посоветовала ему обратиться к своему чувству давления, чтобы оно ответило, где именно оно находится. При этом я подумала: “Боже мой, Марта! Что ты делаешь, это же твой адвокат... Но ведь это работает. Конечно, похоже колдовство, но тем не менее...

Фрагмент 9.

В данном фрагменте описывается работа психотерапевта с клиенткой, имеющей диагноз “шизофрения”. Во время сессии он впервые попытался обучить ее фокусированию. Ниже приводятся его записи.

Я встречался с клиенткой раз в неделю на протяжении примерно трех месяцев после ее непродолжительного пребывания в психиатрическом стационаре. Этой молодой женщине (ей было немногим больше 20 лет) было очень трудно соприкасаться со своими переживаниями о прошлом. Мы записывали на магнитофон две предыдущие сессии, что вызвало явное беспокойство клиентки, и в этот раз мы решили не делать запись.

В середине сессии клиентка сообщила, что “застряла” и ей все труднее сосредоточиться. Я сказал, что есть метод, который поможет идентифицировать ее проблемы, и предложил попробовать его. Клиентка пребывала в нерешительности, и тогда я предложил ей привести “пример” этого метода, на что она согласилась.

Я сказал ей, что в теле может содержаться некоторое знание, не доступное для ума. Иногда тело предоставляет как бы укрытие для того знания, которое ум не желает воспринимать. Скрытое знание может локализироваться то в желудке, то в ногах, то под коленями, то в какой-то иной точке, о которой мы можем даже и не подозревать.

Я предложил клиентке расслабиться и глубоко дышать, а в тот момент, когда она почувствует, что расслабление достигнуто, — закрыть глаза. Клиентка села в удобное кресло и без труда расслабилась. Затем я предложил ей заглянуть как бы внутрь тела и найти там любые места, где она испытывает дискомфорт или напряжение, а после, если ей удастся найти эти точки, попытаться расслабить их. Если будет найдена точка, оказывающая сопротивление, необходимо осознать это и как бы двигаться вокруг этой точки, зная, что напряжение присутствует, и позволяя ему там оставаться. Потом клиентка сможет вернуться к этим точкам.

После того как была достигнута полная релаксация, я предложил клиентке попробовать определить, какие проблемы возникают у нее прямо сейчас — не погружаться в них, а просто взглянуть, увидеть. Когда она выполнила мое задание, я предложил ей представить, что она кладет каждую проблему в отдельную коробочку. После этого я поручил написать на каждой коробочке название спрятанной там проблемы. Когда клиентка сделала и это, предложил отложить коробочки в сторону и создать некоторое пространство между ней и проблемами, отдалив их на комфортную дистанцию.

Я спросил у клиентки, как она ощущает это пространство, и клиентка ответила, что чувствует его расслабленно. Я предоставил ей еще несколько секунд, чтобы испытывать это чувство, а затем снова предложил взглянуть на проблемы и представить себе, что они исчезли, спросив себя: “Если все это исчезло, довольна ли я своей жизнью?” “Нет”, — ответила клиентка. Я обратил ее внимание, что иногда, устраняя одни проблемы, мы обнаруживаем за ними другие. Я предложил ей взять новые проблемы, точно так же разложить их по коробочкам, написать названия и отложить в сторону, на удобное для нее расстояние. Затем я снова спросил пациентку, какие чувства она испытывает. После ее ответа, что чувства положительные, я опять попросил ее представить, что все проблемы исчезли, и спросить себя, довольна ли теперь она своей жизнью. Клиентка кивнула, ответив положительно. Я предложил ей осознать это чувство благополучия, а затем взглянуть на свои проблемы и позволить телу самому выбрать проблему, с которой необходимо работать в первую очередь.

Некоторое время спустя клиентка сказала, что выбрала проблему. Я предложил ей сосредоточиться на ней, не погружаясь, а просто рассматривая и пытаясь почувствовать, как она воспринимается на уровне тела. После того как было сделано и это, я спросил у клиентки, может ли она назвать чувство, испытываемое ею на уровне тела. Клиентка сосредоточилась и вздохнула (признак возникновения изменения), после чего я заметил, что по моим наблюдениям у нее что-то произошло. Клиентка ответила, что возникшее у нее чувство напоминает нерешительность. Я повторил слово “нерешительность”, предложив ей сравнить его со своей проблемой, взвесить слово и проблему и определить, действительно ли они соответствуют друг другу или же это разные вещи. Она выполнила мою инструкцию и через некоторое время второй раз вздохнула (признак еще одного изменения) и произнесла: “Думаю, тут что-то еще”. Оказалось, что более подходящим является слово “фрустрация”. Я предложил ей сосредоточиться на новом слове и почувствовать, чем оно для нее является; снова взвесить слово “фрустрированность” и проблему, сравнить их и решить, подходит ли новое слово для описания проблемы или же необходимо искать что-то другое. Клиентка сделала и это, а спустя некоторое время у нее произошел еще один сдвиг в переживаниях. Она вздохнула, и по ее щекам потекли слезы. Я сказал, что она, вероятно, почувствовала кое-что новое, и клиентка ответила: “Да, чувство вины”. Я снова предложил ей почувствовать слово внутри, на уровне тела. “Что внутри вас означает выражение “чувство вины”?”.

В этот момент у клиентки возникли затруднения, которые она не смогла объяснить, и я предположил, что тело препятствует получению преждевременного и чрезмерного знания. Я отметил, что мы достигли осознания некоторых совершенно новых явлений, хотя это и не устранило самой проблемы. Затем я предложил клиентке попытаться увидеть, что именно она открыла. Был задан вопрос, хочет ли она продолжать работу или ее следует прекратить. Клиентка ответила, что на сегодня хотела бы завершить работу, и сессия была закончена.

Фрагмент 10.

Я привел примеры того, как люди сравнительно легко могут использовать телесные ощущения, необходимые для успешного фокусирования. Я избрал именно эти фрагменты стенограмм, потому что хотел показать, как возникает непосредственное ощущение чего-то смутного и неотчетливого, но безусловно присутствующего; показать процесс проявления, раскрытия и изменения смутного “нечто”.

В первых семи примерах, приведенных выше, клиенты ранее никогда не сталкивались с фокусированием, и все приводившиеся инструкции оказались для них совершенно новыми. Но даже несмотря на это, они смогли сосредоточиться на телесных ощущениях. В восьмом примере клиент ранее обучался фокусированию. Сейчас я приведу случай, когда клиенту было трудно сосредоточиться на телесных ощущениях.

Этот отрывок стенограммы относится к самому первому интервью. (Клиент объяснил мне: “Я прохожу курс психоанализа уже восемь лет и прекратил его потому, что мой психоаналитик пошел на пенсию”.) Клиент слышал о фокусировании и обратился именно к этому психотерапевту, чтобы обучиться данной технике. Поэтому он проявил больше настойчивости, чем другие клиенты, которым тоже не удавалось сразу освоить фокусирование. Хочу отметить, что вообще не рекомендую проводить первую беседу таким образом, как в данном примере. Психотерапевт слишком старается идти навстречу специфическим потребностям клиента. Обычно в процессе психотерапии подобные инструкции следует растягивать на 10—20 сессий, если у клиента возникают затруднения. В ином случае они оказываются преждевременными и лишь мешают.

Я выбрал этот фрагмент стенограммы именно потому, что он хорошо демонстрирует тип инструкций, предлагаемых при фокусировании, а также неблагоприятные результаты, к которым приводят попытки ускорять процесс и подталкивать клиента. Надеюсь, вы отметите, что тип взаимодействий, представленный здесь, нельзя считать правильным для психотерапии.

В данном случае клиенту удалось найти ключевое слово. Это произошло почти в самом конце психотерапевтической сессии, на протяжении которой многие другие попытки оказались неудачными. Психотерапевт просто следовал за всем, что говорил клиент. Несмотря на неудачи, клиент сохранял готовность продолжать свои попытки, и психотерапевт давал ему инструкции по фокусированию, предлагая непосредственно почувствовать проблему, с которой клиенту хотелось бы работать.

П1: Давайте снова обратимся к тому, что вызывает у вас чувство напряженности, и зададим вопрос: “Чем же все-таки является эта напряженность?” Но не торопитесь задавать этот вопрос до тех пор, пока не вернетесь немного назад.

(Короткая пауза.).

К2 (глубоко вздыхает): Я совершенно запутался...

П2: Может быть, вам поможет, если вы спросите у себя: “Могу ли я относиться дружественно к чувству “запутанности”? Большинству из нас кажется, что они просто сходят с ума, когда оказываются перед запутанным вопросом.

КЗ: Да, действительно. Я тоже в таких случаях испытываю сильный гнев...

ПЗ: Хорошо, не могли бы вы сказать себе: “Да, я вижу, что испытываю гнев”, а затем отбросить чувство гнева?

КЧ: У меня возникает чувство, что я слишком сильно все это интеллектуализирую.

ПЧ: Ну, хорошо... Продолжаете ли вы чувствовать “запутанность”?

К5: Да, немного есть.

П5: Давайте посмотрим, можете ли вы быть более дружественно настроены к этому чувству... Попытайтесь провести с ним приятную беседу...

К6: Хорошо, давайте попробуем...

П6: Было бы хорошо, если бы это чувство что-то рассказало нам. Для этого необходимо просто быть дружественным по отношению к нему. Если мы хотим, чтобы какой-то человек согласился участвовать в исследовании и на протяжении двух часов заполнял опросник, необходимо быть дружественным по отношению к нему. (Смеется.) Не могли бы и вы сохранять такое же отношение к чувству “запутанности”?

К7: Ну что ж, давайте попробуем. Не знаю... действительно не знаю правильного ответа на этот вопрос...

П7: Снова, как и в ПЧ, психотерапевт избирает путь выхода из тупика: “Посмотрим, можете ли вы прикоснуться...”.

К7: Вы знаете, я действительно плохо понимаю, о чем идет речь.

П8: М-да... Значит, мои слова вам непонятны... Давайте попробуем сказать иначе. Можете ли вы все еще чувствовать “запутанность”?

К9: Не знаю... Может быть, это от того, что я неудобно сижу...

П9: Попробуйте выпрямиться.

К10: Да, сейчас я чувствую запутанность. Хотя и не знаю, мое ли это чувство...

П10: Хорошо, если это прошло, все в порядке. Давайте снова попробуем спросить у тела: “Подходит ли для этого чувства слово “конфронтация”?”.

К11: Как будто в этом есть нечто большее...

П11: Итак, это нечто большее, чем просто телесная реакция на ключевое слово или фразу.

К12: Да, да!

П12: Может быть, оно подобно этому вашему “Да!”? Пусть это будет лишь легкое касание... Нам необходимо одно слово. Мы могли бы произнести целую фразу, но пусть это будет только одно слово. Какое слово мы выберем? “Конфронтация”? Или “отталкивание”?

К13: “Отталкивание”, пожалуй, ближе. Да, “отталкивание” — более определенно... Я могу почувствовать это!

П13: Наконец вы это почувствовали.

К13: Да, у меня возникло ощущение в ответ на слово “отталкивание”.

П14: Да, вы действительно смогли почувствовать это...

Обсуждение фрагмента 10.

В тех случаях, когда некоторым клиентам бывает трудно сосредоточиться на теле так, как это необходимо для фокусирования, и если неотчетливые телесные ощущения так и не возникают, будет вполне достаточно, если для начала клиенту удастся лишь небольшая часть фокусирования. В данном случае это переживание непосредственного ощущения, возникающего в большей мере в ответ на слово “отталкивание”, чем на слово “конфронтация”. Клиент сможет обучиться дальнейшим тонкостям техники фокусирования во время следующих сессий, но успех уже достигнут, если он научился чувствовать непосредственно и узнал, что такое чувство возникает в ответ на одни слова, а в ответ на другие — не возникает. Клиент действительно прямо сейчас почувствовал нечто неотчетливое и неведомое, но вызывающее вполне определенную реакцию. Он никак не управляет тем, что будет вызвать внутреннюю реакцию: слово “отталкивание” или же слово “конфронтация”. Но теперь клиент уже знает, что значит работать с чем-то неведомым, но ощущаемым непосредственно, а также знает, как проверить ключевые слова. Если уделить достаточно пристальное внимание какому-то одному, даже столь незначительному и слабому ощущению, станет ясно, как происходит фокусирование.

8. Проблемы, связанные с обучением фокусированию во время психотерапии.

8. Проблемы, связанные с обучением фокусированию во время психотерапии.

Итак, мы уже рассмотрели кое-что из того, с чем сталкивается психотерапевт в процессе фокусирования, но остается вопрос: как можно обучать фокусированию во время психотерапии? В приведенных примерах подразумевалось, что клиент обучался приемам фокусирования во время предшествующих сессий. Поэтому клиентам были понятны краткие указания психотерапевта, относящиеся к фокусированию, такие как предложение хотя бы на минуту почувствовать качество ощущения, связанного со словом “отступать” (глава 3, П13), или предложение обратиться внутрь своего тела, сосредоточиться там на минуту и спросить, правильным ли является слово “ярость” (глава 7, фрагмент 1, П1).

Однако каким образом психотерапевту следует подводить клиентов к тому, чтобы они понимали эти краткие инструкции? Конечно, фокусированию можно обучить за несколько минут, — но в том случае, если клиент готов к этому. Существуют тщательно разработанные процедуры обучения технике фокусирования (Gеndlin, 1981, а также ряд других материалов, их можно получить из Института фокусирования, Чикаго — Fосusing Institutе, Сhiсаgо). Проблема же состоит в том, что достаточно длительные процедуры обучения превращают отношения психотерапевта и клиента в чисто дидактические, когда психотерапевт выполняет активную роль, а клиенту остается лишь полностью пассивная позиция.

В действительности же цель процесса фокусирования состоит в том, чтобы вызвать у клиента внутренний процесс, но поскольку обучение всегда исходит извне, то парадокс заключается в том, что самим этим фактом оно уже препятствует возникновению внутреннего процесса. В сущности, это может произойти при всех формах работы за исключением тех случаев, когда психотерапевт просто слушает клиента и точно реагирует на то, что тот хотел сказать. Такие же проблемы могут возникать и при различных интерпретациях, и при конфронтации с клиентом. Это будет служить лишь препятствием возникновению внутреннего процесса. Во время психотерапевтической сессии все это происходит достаточно редко и только при условии готовности клиента. Если же клиент не готов к подобному вмешательству и оно оказывается нежелательным, его следует отложить до другого раза. Кроме того, если психотерапевт осторожно пробует что-то новое, реакция клиента обычно улучшает или изменяет его понимание ситуации, не нарушая процесса психотерапии. Этот способ хорошо используют цыгане, рассказывающие о вас все, в сущности, не зная ничего. Цыганка говорит: “У вас очень много друзей”, внимательно смотрит на выражение вашего лица и, если видит, что оно не самое лучшее, сразу же добавляет: “Но лишь немногие из них настоящие”. И если психотерапевт для эксперимента попытается применить некоторые предположения, то его идеи, носящие характер интерпретаций, смогут помочь проявиться проблеме клиента, даже если сначала психотерапевт был далек от истины.

Однако в отличие от цыган, психотерапевту необязательно делать вид, что он всегда прав. Наоборот, такого подхода следует всячески избегать, и если некоторые психотерапевты обращаются к нему, то это ничем не обосновано и просто нечестно. Я говорю своим клиентам: “Конечно же, я не знаю — да и никто не знает, — что именно возникнет у вас внутри”. И если при психотерапии я сказал или сделал что-либо, потом оказавшееся неверным, то сам подчеркиваю свою ошибку. Для меня важно показать клиенту, что я не боюсь ошибаться и в любое время готов признать ошибку. Если клиенты знают это, им нетрудно исправить меня и рассказать о том, что возникает у них внутри, — пусть даже это совсем не то, что я предполагал. Мои интерпретации ни в коей мере не препятствуют внутреннему процессу клиента, они лишь помогают раскрывать новые и новые его аспекты.

Но не подрывает ли авторитет психотерапевта то, что он иногда ошибается? Если я ошибся десять раз подряд, но на одиннадцатый оказался прав и помог клиенту, — он будет доверять мне, а ошибки будут забыты. В действительности малоэффективные попытки забываются клиентом, и я все еще рискую казаться мудрым волшебником.

Но если я как психотерапевт принимаю решение, утверждая, что это знаю, а то — нет, я рискую застрять на чем-то, что считаю верным, и не предпринять эти одиннадцать попыток. После этого клиент начнет упорно сопротивляться любому воздействию с моей стороны либо же, оберегая мои чувства, станет выдавать желаемое за действительное. Еще хуже, если он будет введен в заблуждение и станет считать истинным то, что таковым не является. Результатом всего этого является блокирование психотерапевтического процесса.

То, что говорится по этому поводу в литературе, как правило, оказывается совершенно неверным. Предполагается, что психотерапевты знают нечто, чего на самом деле знать не могут. Поэтому мы полагаемся на всевозможные интерпретации и теории. Но техника, рекомендуемая в одной книге, в другой опровергается как неудачная.

Поэтому лучше всего сделать акцент на установлении вербальной или невербальной обратной связи с клиентом. Тогда всевозможные теории и интерпретации не будут нас ограничивать, а лишь подтолкнут к новым возможностям, а небольшая “порция” интерпретаций не станет препятствовать психотерапевтическому процессу.

Это же относится и к инструкциям по фокусированию. Клиенту неприятно, когда он не может сделать то, что ему предлагает психотерапевт. И если клиент понимает желание психотерапевта заставить свои инструкции “работать”, для него еще более неприятной и тяжелой будет необходимость сказать психотерапевту, что в действительности данные инструкции “не работают”. Все это вызовет у клиента нерешительность, не позволяющую ему точно сообщать психотерапевту о происходящем (“У меня возникают лишь слова, поток которых проходит в голове”; “Когда вы говорите, чтобы я спросил у своего тела, я погружаюсь в депрессию”).

Фокусирование основано на попытках психотерапевта сделать так, чтобы индивид смог воспринять его предложения, почувствовать происходящее внутри и рассказать об этом. Поэтому для таких внутренних попыток всегда необходимо оставлять достаточно времени, а психотерапевту не следует сразу давать клиенту слишком много инструкций. Подобным же образом обстоит дело и с интерпретациями — психотерапевт не должен предлагать клиенту полный анализ ситуации. Необходимо давать лишь часть интерпретаций, оставляя клиенту время, чтобы почувствовать внутри себя то, что будет возникать в ответ на данные интерпретации. Психотерапевту надо внимательно выслушать клиента и точно отреагировать на его слова. Если это приводит к возникновению у клиента какого-либо нового процесса, то психотерапевту необходимо отложить дальнейшие интерпретации до следующего раза. В сущности, общая цель всех интерпретаций состоит в том, чтобы вызвать новый виток процесса, который может начаться только внутри клиента. Поэтому для такого развития процесса прежде всего необходимо место и время, и этому не должны препятствовать никакие интерпретации. Клиенту всегда надо ощущать перед собой достаточный простор, где он мог бы свободно двигаться в соответствии с тем, куда его поведут возникающие внутри побуждения.

Если клиенту предоставлена подобная возможность, он сможет контролировать происходящий внутренний процесс. Однако если рекомендации психотерапевта будут следовать одна за другой, значит, он полностью взял руль в свои руки и оставляет клиенту пассивную роль пассажира. И даже если результаты работы окажутся заметными, клиент при этом никогда сам не научится управлять движением, потеряет контроль за происходящим, и значит, он потерял больше, чем приобрел. Если подобное начнет происходить слишком часто, то внутренний процесс может прекратиться.

То, что я постоянно подчеркиваю необходимость самостоятельного контроля за ходом процесса со стороны клиента, не имеет никакого отношения ни к демократичности, ни к абстрактному желанию, чтобы клиент добивался исцеления своими собственными силами. Необходимость в самостоятельном контроле связана с самим характером психологических изменений, которых мы хотим достичь. Подобные изменения всегда исходят изнутри, и то, что будет намеренно делать психотерапевт, всегда окажется менее значимым, чем происходящее внутри клиента.

Порой у психотерапевта возникает желание вернуться к чему-то оставшемуся позади или задержаться на чем-то. При этом он может интерпретировать, входить в конфронтацию или выражать собственные чувства. В этом нет ничего неправильного, но потом он сразу же должен внимательно выслушать клиента и отреагировать на его поведение. В особенности хотелось бы подчеркнуть, что психотерапевту не следует делать все это сразу, так как в данном случае возникновение у клиента внутреннего процесса изменений будет затруднено.

Почти каждый психотерапевт может достичь успеха, если начнет предоставлять клиенту достаточные возможности для возникновения и развития его собственного внутреннего процесса, адекватно реагируя на происходящее.

Поэтому во время самой психотерапевтической сессии обучение фокусированию происходит лишь небольшими “порциями”. Независимо от того, будет ли эффективной предпринятая для эксперимента попытка обучения, необходимо сразу же начать внимательно слушать то, что говорит клиент. Следующую попытку обучения фокусированию можно предпринять позднее, когда настанет подходящий момент. Большинство клиентов обучаются фокусированию именно таким образом, с помощью небольших шагов, продолжающихся на протяжении достаточно длительного времени.

Специфические ловушки.

А сейчас я перейду к более подробному описанию потенциальных ловушек, возникающих при обучении фокусированию.

Клиенты проявляют насилие по отношению к своим собственным чувствам.

Некоторые клиенты ведут себя по отношению к своим переживаниям как самые бесцеремонные психотерапевты. Если это происходит, необходимо вмешаться и помочь клиенту создать в себе восприимчивое, готовое к принятию внутреннее пространство, предложив ему некоторое время оставаться в покое, чтобы данное пространство смогло раскрыться. Психотерапевт инструктирует клиента, чтобы тот позволил этому пространству существовать, попытался прикоснуться к нему, почувствовал его и услышал, что оно “говорит ” ему. Пространство должно быть защищено от чрезмерного критицизма и постоянных нападок со стороны Супер-Эго, а также от нравоучительного тона по отношению к самому себе, холодного отвержения или попыток преднамеренного создания заранее предопределенного результата. Если все это приходит извне, необходимо предоставить клиенту возможность прислушаться к тому, что говорят его внутренние ощущения.

В подобном случае вмешательство психотерапевта минимально, и он постоянно помнит о необходимости предоставлять клиенту достаточно свободного времени и пространства. Иногда предлагать клиенту возможность для проявления всего возникающего внутри следует даже более активно и настойчиво, чем я описывал выше. Психотерапевт должен защищать процесс самопроявления от возможного критицизма и нападок, говоря, что клиент не выслушал то, о чем говорит ему данная проблема. Мы, конечно же, не знаем, что могут “сказать” смутные ощущения клиента и что именно они “знают”. Ощущения подобны маленькому ребенку, которого необходимо выслушать, не забывая, что это всего лишь ребенок.

Подобное настойчивое вмешательство психотерапевта может причинять явный вред, и иногда так и происходит. Но отрицательные последствия можно уменьшить, если после каждого такого вмешательства психотерапевт станет делать паузу и внимательно выслушивать клиента. Если подобное вмешательство начнет вредить проявлению чувств клиента или будет иметь какие-либо иные нежелательные последствия, то всякие действия психотерапевта станут более эффективными в том случае, если клиента поставить в известность, что психотерапевт всегда готов признать свои ошибки.

Чрезмерная зависимость от психотерапевта.

Данная методика (обучение небольшими “порциями”) не позволяет некоторым клиентам овладеть фокусированием даже через несколько месяцев. Для достижения успеха в этом случае необходимо применять более сложное и разработанное обучение. Но и в этом случае, однажды испытав фокусирование, в дальнейшем они должны фокусироваться медленно и самостоятельно, прибегая к минимальной помощи со стороны психотерапевта. В противном случае они смогут научиться фокусироваться лишь с посторонней помощью.

Ловушка, связанная с зависимостью от психотерапевта, возникает в том случае, когда тот оказывает клиенту чрезмерную помощь на протяжении каждой сессии, с самого начала. Этого явно не стоит делать.

Несколько лет назад я думал, что нет ничего плохого в том, что я помогаю достичь фокусирования каждому клиенту во время каждой сессии. Я усердно старался помочь клиенту обрести телесные ощущения и оставаться сосредоточенным на них. Но когда я пробовал не делать этого, то обнаруживал, что сам клиент не способен выполнить фокусирование и на протяжении всей психотерапевтической сессии вообще ничего не происходило. Хотя на прошлой сессии мы, казалось бы, достигли многого. Оказалось, что клиенты не только не научились фокусироваться самостоятельно, но внутренний психотерапевтический процесс у них даже и не начинался.

Поэтому психотерапевту не следует постоянно помогать клиенту поддерживать процесс. После того как клиент несколько раз испытал фокусирование, ему необходимо предложить в дальнейшем выполнять это самостоятельно, прислушиваясь к минимальным инструкциям со стороны психотерапевта.

Психотерапевт кажется слишком нетерпеливым.

Другая ловушка при обучении фокусированию состоит в том, что у клиента может возникать впечатление (часто оказывающееся верным), что психотерапевт проявляет нетерпение. Действительно, психотерапевту, знающему о том, как вызвать фокусирование, иногда бывает довольно утомительно наблюдать, как клиент ходит вокруг да около, в то время как даже минимальное внимание к телесным ощущениям могло бы раскрыть смысл проблемы и привести к принципиально важному шагу. Если психотерапевт в подобном случае всегда проявляет настойчивость, у клиента может сложиться впечатление, что психотерапевта не интересует ничего, кроме фокусирования.

Я сам наблюдал это, когда клиент старался побыстрее рассказать мне о событиях, происходивших на протяжении недели, спрашивая: “Можно рассказать еще кое-что?”, как бы подразумевая: “Да, знаю, вам неинтересно, вы ждете, когда я закончу болтать и перейду к телесным ощущениям”. Иногда клиент в такой ситуации может говорить: “Да ладно, расскажу в другой раз”.

Я никогда не отвергаю ничего из того, что говорит клиент, проявляю готовность выслушать абсолютно все и считаю, что любые разговоры с клиентом действительно оказываются необходимыми. Любые формы общения и взаимодействия важны для психотерапии, и я полагаю, что одно из наиболее важных качеств психотерапевта состоит в способности поддерживать обычный человеческий разговор. Ведь психотерапевт — не машина для психотерапевтического процесса, хотя подобное впечатление действительно может возникать, если при общении с клиентом делать слишком большой упор на необходимости фокусирования.

Следует помнить, что фокусирование — один из способов проявить опыт, скрыто присутствующий на уровне тела, но существуют и другие способы. При фокусировании используется непосредственное внимание к телесным ощущениям, в то время как другие способы связаны с взаимодействием психотерапевта и клиента, с образами, сновидениями, с изменением привычек и поведения клиента, и хотя все они действительно могли бы стать гораздо более эффективными при использовании фокусирования, психотерапия, в сущности, может обойтись и без него. Я думаю, никто не вправе провозглашать, что существует только один путь личностного роста, развития и психотерапии.

Взаимодействие оказывает влияние на фокусирование.

Было бы неверным думать о фокусировании как о сугубо внутреннем, интрапсихическом процессе. В действительности это, конечно же, не так. Взаимодействие психотерапевта и клиента всегда является принципиально важным аспектом психотерапии и, как я уже отмечал, фокусирование происходит в более широком контексте общего взаимодействия психотерапевта и клиента. В зависимости от контекста подобного взаимодействия и само фокусирование будет приводить к совершенно разным результатам и иметь различное содержание.

Поэтому когда в общении психотерапевта и клиента возникают проблемы, они должны рассматриваться как первоочередные по отношению к любым инструкциям по фокусированию или иным действиям, предпринимаемым психотерапевтом. Фактор межличностных взаимоотношений скрыто присутствует всегда. И если взаимоотношения начинают создавать проблемы, то такими отношениями необходимо заняться в первую очередь, так как они могут причинить вред процессу психотерапии.

Хотя большая часть того, что происходит при фокусировании, происходит в молчании, даже безмолвное фокусирование остается процессом взаимодействия с клиентом, когда психотерапевт просто постоянно присутствует, предлагая клиенту свое спокойное внимание. Конечно, легче выполнять фокусирование в компании внимательного молчаливого помощника, чем делать это самому. Даже обращаясь внутрь себя, человек продолжает жить в обществе. Это можно почувствовать физически, когда кто-то другой как бы принимает на себя всю тяжесть окружающего мира, позволяя клиенту направить энергию на внутренний процесс фокусирования. В любой момент, когда бы клиент ни открыл глаза, он видит перед собой психотерапевта, присутствие которого изменяет весь процесс фокусирования, даже если его содержание сугубо индивидуально. Поэтому на самом деле нет никакого непреодолимого барьера между “внутренним” и “межличностным”.

Сбалансированность между рамками психотерапии и другими формами воздействия.

Может показаться, что все эти трудности были отмечены нами, чтобы показать, что психотерапевту необходимо придерживаться четко ограниченных “рамок” психотерапии. Считается, что данные рамки ограничивают психотерапевта, приводя к тому, что весь психотерапевтический процесс будет сводиться к одним лишь интерпретациям или к пассивному слушанию клиента, и если психотерапевт останется в этих рамках, он избежит всех отмеченных выше ловушек.

Не могу согласиться с этим мнением. Ловушки встречались и будут встречаться всегда, и не думаю, что кто-либо полностью сможет избежать их. А негибкий формальный подход лишь приведет к тому, что станет труднее выявить реальные процессы, происходящие с клиентом, и работать с ними.

Чем больше степень формальности метода, тем большую “стерильность” она будет создавать и ограничивать психотерапию гораздо сильнее, чем любая из упомянутых ловушек. Да, действительно, соблюдение рамок психотерапии способно предохранить психотерапевтическое пространство от каких-либо нежелательных воздействий. Но если слишком жестко придерживаться подобного подхода, он лишь уничтожит все, что психотерапевт стремится вызывать и стимулировать.

Так, например, соблюдение рамок психотерапии четко структурирует регламент сессии, во время которой клиент должен преимущественно рассказывать о себе. Да, это сохраняет время клиента, и весь час действительно будет отдан только ему, а не рассуждениям психотерапевта. Но обратным эффектом станет то, что взаимный контакт психотерапевта и клиента может разрушиться — особенно если соблюдать непререкаемое правило, что клиент не должен ничего выяснять о психотерапевте и тем более прикасаться к нему. Но предположим, клиент чувствует некое отношение к психотерапевту, и у него появляется потребность выразить его. Реальная потребность должна получить реальный отклик. Поэтому иногда сам процесс психотерапии требует, чтобы психотерапевт проявлял в подобных случаях необходимую открытость.

Существует дилемма, связанная и с обучением фокусированию во время психотерапии, подобная ригидной ограниченности всяческих рамок психотерапии. Процесс фокусирования должен возникать внутри клиента, и может создаться впечатление, что любые действия, которые мы как психотерапевты будем предпринимать, чтобы помочь внутреннему процессу, лишь помешают. Действительно, если мы пытаемся извне вызвать внутренние изменения, не приведет ли это к противоположному эффекту?

С подобной дилеммой мы сталкиваемся при любых проявлениях помощи: то, что оказывает реальную помощь человеку, должно исходить от него самого. Какова тогда роль помощника? Вероятно, он должен каким-то образом указать, что именно может помочь, не пытаясь при этом ни направлять ход событий, ни брать его в свои руки. От помощника требуется определенная активность, но весь процесс психотерапии не является, в сущности, процессом помощи — это внутренний процесс самого клиента, который должен возникать и развиваться у него самого.

Дилемма разрешается в том случае, если действия помощника носят эпизодический характер и при этом всегда остается время и возможность для проявления того, что возникает у клиента внутри, — клиенту не следует отказываться от своей лидирующей роли.

В одних случаях при фокусировании эти правила успешно соблюдаются, даже если психотерапевт говорит достаточно много и дает клиенту подробные инструкции. В иных же случаях даже одно-единственное вмешательство психотерапевта через каждые три или четыре сессии оказывается лишним, и у клиента может возникнуть ощущение, будто ему что-то навязывают. Обычно психотерапевт может освоить на практике всю эту тонкую динамику лишь после того, как неоднократно начнет сталкиваться с подобными проблемами. Однако опытный психотерапевт всегда готов к тому, что такой баланс может в любой момент нарушиться, поэтому он должен уметь сразу же исправить ситуацию.

Что делать с ловушками?

Если в процессе фокусирования возникают препятствия, они могут быть избраны объектом фокусирования. Предположим, что в ответ на инструкции по фокусированию у клиента на лице появляется выражение напряженности, а психотерапевт спрашивает о ее причинах. Клиент боится, что не сможет следовать инструкциям и это вызовет разочарование и огорчение психотерапевта. Если же психотерапевт даст клиенту понять, что нет ничего страшного в том, что он не может выполнить инструкции, у клиента появится возможность сфокусироваться на своем чувстве необходимости соответствовать ожиданиям.

Если клиент сопротивляется инструкциям психотерапевта, одним из возможных решений психотерапевта должен стать отказ от этих инструкций. Хорошо, если клиент обладает достаточной силой и прямотой, чтобы отвергнуть инструкции психотерапевта, пытаться направлять его действия или отстаивать неприкосновенность своего пространства, сопротивляясь психотерапевтическому вмешательству. Психотерапевт должен реагировать таким образом, чтобы поддержать клиента в защите своего пространства. И если клиент просит психотерапевта остановиться, тот должен немедленно сделать это.

В любом случае осуществление клиентом подобных намерений зависит от реакции психотерапевта. Если психотерапевта просят остановиться и он действительно останавливается, у клиента возникает чувство, что он способен вполне успешно отстаивать свои права. Если же психотерапевт опять продолжает делать то же, что и раньше, у клиента появляется чувство усталости и даже, может быть, вины за то, что он проявил враждебность к психотерапевту. Действительно, все, что человек чувствует, в определенной степени зависит от реакции других.

Нет необходимости рассуждать о том, контролирует ли клиент происходящее и проявляет ли сопротивление. Или же он прав, и его самоутверждение способствует душевному здоровью и процессу роста. Психотерапевт должен реагировать на происходящее так, чтобы второе оказалось справедливым.

Все это не означает, что воздействие психотерапевта можно легко проигнорировать или отбросить. Возможное сопротивление клиента должно приводить к полезному эффекту, изменяя соответствующим образом поведение психотерапевта, но не причиняя при этом вреда самому психотерапевту.

Способ правильного реагирования прост. Он подобен внезапному открытию, что вы наступили кому-то на ногу. Вам не нужно спорить об этом факте, а следует просто убрать свою ногу с ноги другого человека. При этом вы не убегаете домой, не начинаете плакать и не утопаете в извинениях, как будто случилось нечто невыносимое. Вы просто говорите, что сделали это не намеренно и больше не будете. Вы признаете отличие между вашим законным пространством и таким же законным пространством того, кому наступили на ногу. Вы охраняете свое пространство и не пытаетесь нарушить пространство других.

Сами по себе ловушки не столь опасны, если клиент рассказывает о своих переживаниях, а психотерапевт внимательно слушает его и проявляет заботливое отношение. Может быть достигнут даже более положительный результат, чем если бы ловушки вообще не было.

То же самое можно сказать и по отношению к большинству ошибок, совершаемых психотерапевтом. Проблема не в самих ошибках, а в том, что потом с ними делать. И будут ли последствия ошибки позитивными или негативными, зависит от того, как психотерапевт справится с реакцией клиента на ошибку. Важно, чтобы эта реакция была услышана, а смысл жалобы принят. И хотя в повседневной жизни мы сталкиваемся иногда с неправильным отношением к себе, мало кто стремится понимать и исправлять подобные ошибки.

Таким образом, внимательное слушание со стороны психотерапевта является той основой, которая делает возможным процесс фокусирования. Если психотерапевт, действительно внимательно выслушивая клиента, при необходимости быстро переключается и задает ему вопросы о его ощущениях, а затем адекватно реагирует на ответы, не пытаясь убедить в чем-то клиента или добавить нечто свое, тогда любые ошибки в конечном счете приведут лишь к положительным результатам.

9. Фрагменты из стенограммы психотерапии одной клиентки.

9. Фрагменты из стенограммы психотерапии одной клиентки.

Фрагмент 1.

Клиентка, с которой проводилась психотерапия, год назад обучалась приемам фокусирования на занятиях, которые проводили различные психотерапевты. Данный пример взят из четвертой беседы клиентки со мной. Она обладала способностью очень быстро и глубоко погружаться в себя в силу склада своей личности, а также потому, что техника фокусирования была хорошо ею освоена.

Специфическое содержание переживаний, проявление которого можно видеть в данном фрагменте, не является чем-то необычным. Сам по себе такой материал может проявляться во время психотерапии довольно часто; необычным является довольно быстрый прогресс. Обычно на протяжении одного часа не удается сделать так много шагов в изменении переживаний.

Цель этой книги состоит в том, чтобы показать, как происходит такой процесс и как психотерапевт может помочь возникновению этого процесса, а также отметить средства, с помощью которых клиентам удается достичь успеха. Поэтому в данном фрагменте я хотел бы отметить скорость продвижения вперед, этапы возникновения новых переживаний и изменение его содержания. Именно эти моменты являются наиболее важными в приводимых ниже стенограммах.

Я хотел бы, чтобы при чтении стенограммы вы помнили о главном: всегда ли раскрытие и возникновение следующих шагов происходит так же легко, как у этой клиентки? Тщательно проследите, как клиентка переходит от одного шага к другому. Что делает она для своего продвижения и какого рода вмешательство необходимо для этого? Каковы действия клиентки на внутреннем уровне? Задайте подобные вопросы по отношению к каждому из шагов.

Действительно, в данном случае новые шаги и изменения в характере чувств происходили очень быстро. В середине сессии я решил, что клиентка нуждается в отдыхе, поскольку человеку трудно выдерживать такой темп на протяжении всего лишь одного часа психотерапии. Телу необходим отдых. Необходимо время, чтобы изменения на телесном уровне были пережиты наиболее полно.

В начале сессии клиентка жаловалась на чувство скуки, собственной никчемности. Я предложил ей почувствовать, где именно на внутреннем уровне “привязана” ее положительная энергия. Сможем ли мы увидеть, как человек в состоянии, подобном состоянию этой клиентки, обращается внутрь себя, испытывает непосредственное ощущение места, где “привязана” энергия и находит там свою утраченную силу?

Естественно, я предложил клиентке попытаться почувствовать, как эти “путы” развязываются и энергия освобождается; почувствовать энергию изнутри (а не со стороны блокирующего ее барьера). Каким образом у клиентки происходило практически немедленное раскрытие (за период длительного молчания)? За счет чего ей удалось сделать все это?

Затем к ней пришло понимание “скрытой части”. Какая же это часть? Это сторона личности клиентки, которая (если ее не скрывать и не замалчивать) могла бы сказать, когда у нее возникают проблемы; она могла бы не сдаваться и сопротивляться, не подчиняться давлению со стороны других людей. Естественно, я надеюсь, что она сможет сохранить в себе ощущение этой части своей личности, “остаться с ней” и не утратить ее. Совершив ряд шагов, клиентка приходит в состояние, когда эта ее “часть” оказывается наиболее активной — она издает крик жизни!

Затем совершаются дальнейшие шаги. При чтении стенограммы каждый раз задавайте себе вопрос, что именно означает всякое успешное раскрытие и связанные с ним изменения в физических ощущениях.

К1: Я была готова, что на этот раз произойдет нечто гораздо большее, чем во время других сессий. У меня была очень тяжелая неделя — моя работа ужасна. Я устала от обстановки дома, и все на свете вызывает у меня чувство скуки, как будто я просто наблюдаю происходящее, не участвуя в нем. Я не включена во все это, но знаю, что на самом деле причина во мне самой.

П1: Итак, все вызывает у вас чувство скуки, и вы лишь наблюдаете происходящее, не принимая в нем участия. Но вы знаете, что скука не связана ни с проблемами на работе, ни с чем-либо подобным — причина внутри вас.

К2: Да, хотя моя работа действительно плохая и все там происходит не так, как надо. Однако в других подобных случаях я знала, что могу сделать что-либо с этим.

П2: Ваши чувства по отношению к работе справедливы, но, кроме того, кое-что внутри вас тоже явно не в порядке.

КЗ: Да.

ПЗ: Итак, мы хотим понять, куда делась ваша положительная энергия.

(Длительное молчание.).

КЧ: У меня здесь очень много энергии, но она действительно связана.

ПЧ: Итак, вы чувствуете энергию здесь, но она оказывается связанной.

К5: Да.

П5: А не могли бы вы почувствовать, что именно связывает эту энергию?

(Длительное молчание.).

К6: Это подобно массивной стене, возникающей на пути движения энергии; она останавливается перед стеной.

П6: Итак, вы можете чувствовать массивную стену.

(Длительное молчание.).

К7: Это целая часть моей личности, скрытая внутри.

П7: Вы сказали “целая” часть? (Я думал, что клиентка, быть может, скажет “старая часть” личности.).

К8: Да, целая часть меня. Как будто я говорю: “Все в порядке”, когда на самом деле далеко не все в порядке, я таким образом все сдерживаю в себе.

(Длительная пауза.).

Одна часть меня мертва, а другая — жива.

П8: Итак, одна часть умерла, а другая ...

К9: Выжила.

(Молчание.).

К10: Она хочет подать голос, закричать.

П10: Мертвая часть хочет закричать и высвободиться.

К11: Чтобы жить...

(Длительная пауза.).

К12: И есть еще что-то, довольно смутное и неуловимое, я не могу понять, что это такое.

П12: Создайте в себе пространство, в котором могла бы проявиться эта смутная и неопределенная вещь. Пока вы еще не знаете, что это такое — просто нечто неотчетливое, но ясно, что оно присутствует здесь.

К13: Я чувствую сильное напряжение.

П13: Хорошо, сделаем перерыв. Давайте немного отступим. Действительно, это неопределенная вещь, к тому же у вас возникло чувство напряженности. Давайте просто немного поговорим. Вы и так сделали уже довольно много важных шагов.

(Клиентка несколько расслабляется, изменяя позу.).

П14: Да, правильно. После того как мы прошли длительный путь, необходимо сделать небольшой перерыв, чтобы тело снова смогло обрести свою целостность.

К15: Сейчас сделать перерыв довольно сложно.

П15: Это я просто так выразился. Я буду сам что-нибудь говорить, а у вас в это время будет как бы перерыв.

К16: Да, понимаю. Я буду слушать то, что вы говорите, и в это время у меня будет перерыв.

(Она снова меняет положение на стуле.).

К17: А сейчас я возвращаюсь...

П17: Да, это была смутная, неопределенная вещь и связанное с ней напряжение.

К18: Как будто мне хочется убежать.

П18: Сделайте небольшой шаг назад, чтобы оказаться ближе к желанию убежать.

П18: Это инструкция, типичная для фокусирования. Клиентка говорит: “Мне хочется убежать”. Моя реакция на ее слова превращает их в нечто новое, в желание убежать, т.е. в нечто такое, к чему клиентка может попытаться приблизиться.

(Длительная пауза.).

К19: Если я позволю этой своей части ожить, кое-кто сойдет с ума от моего поведения, и это будет очень неудобно.

П19: Итак, если вы позволите этой части ожить, то кое-кто сойдет с ума от вашего поведения, и это трудно будет перенести.

К20: Да.

(Долгое молчание.).

К21: Мне хотелось бы убежать и никогда не оглядываться; просто быть свободной.

П21: Итак, вы хотели бы убежать, не оглядываясь, чтобы быть свободной.

(Молчание.).

К22: И это печально...

П22: Получается, что почему-то вы почувствуете печаль, если убежите и не оглянетесь.

К23: Да. Убегать от чего-то неопределенного — печально.

(Длительное молчание.).

К24: Какая-то часть меня хочет найти то, что означает эта неопределенная вещь. А какая-то часть не хочет.

П24: Итак, вы чувствуете, что одна часть вас хочет найти эту неопределенную вещь, а другая не хочет.

(Клиентка выглядит рассерженной.).

П25: Будьте дружественны к этому месту, просто немного отступите назад и скажите себе: “Да, это займет некоторое время. Даже если мне понадобится неделя — это нормально, торопиться не стоит”. Предоставьте место для проявления и той части себя, которая не желает, чтобы значение “чего-то неопределенного” обнаружили, и для той, которая этого хочет.

К26: Я не испытываю никакого дружественного отношения. Мне хочется... убежать подальше.

П26: Я так и думал. Ну, хорошо, давайте создадим свободное пространство и для гнева тоже. Он уже возник и присутствует здесь. Однако не позволяйте ему распространяться.

(Длительное молчание.).

К27: Я испытываю очень сильный гнев.

П27: Да, оказывается, вы действительно сильно разгневаны.

(Длительное молчание.).

К28: Это большая утрата, чувство, что чего-то не хватает. Это и есть та самая “неопределенная вещь”...

П28: Итак, большая утрата... утеряно что-то важное...

(Длительное молчание.).

К29: И еще — моя энергия, она ощущается прямо здесь...

П29: Итак, стало ясно, где находится ваша энергия. Она здесь, вместе с чем-то смутным, неопределенным, которое затем превращается в чувство большой утраты.

КЗ0: Да, я действительно чувствую облегчение!

ПЗ0: Вот видите, вы чувствуете себя лучше.

КЗ1: Не знаю, что я утратила, но даже если я и думаю об этом, то все равно испытываю облегчение. Да, я снова чувствую, что внутри у меня все в порядке!

Приведенный фрагмент представляет собой (вместе с периодами молчания) лучшую часть психотерапевтической сессии. И мне, и клиентке было известно, что произошло достаточно много важного и был достигнут особенно благоприятный момент, чтобы остановиться. Остальная часть психотерапевтической сессии могла бы быть проведена в беседах о чем-то другом; в данном случае мы с клиенткой пили чай на кухне.

Так как клиентка провела довольно большую часть сеанса в молчании, а также поскольку она знала о моей вере в эффективность фокусирования, я почувствовал, что должен задать ей вопрос:

П: Вы ведь занимаетесь фокусированием не просто потому, что мне это нравится. Не так ли? Но мне нравится и просто говорить с вами о различных вещах.

К: Черт возьми, я никогда не делаю ничего, что бы мне не хотелось. В большинстве случаев, если я в спокойном состоянии, я не могу говорить о чем-либо. Это слишком тяжело. Если бы мне надо было говорить, мне не удалось бы сосредоточиться.

П: Хорошо, хорошо. Я вовсе не имел в виду, что вам необходимо сейчас говорить о чем-то. Просто мне хотелось убедиться, что вы сможете беседовать со мной, если почувствуете потребность.

У нас уже бывали случаи, когда я спрашивал клиентку, не пора ли нам остановиться. Это происходило, если я чувствовал, что на протяжении одной сессии уже совершено достаточно важных шагов, и предполагал, что тело клиентки нуждается в отдыхе. Для меня — человека, многие годы потратившего на поиск способов углубления психотерапевтического процесса, — определенная ирония заключалась в том, что я предлагал клиентке провести небольшую беседу за чашкой чая. Однако наша беседа за чашкой чая оказалась довольно оживленной и взаимно приятной.

Обсуждение фрагмента 1.

Сегодня мы уже привыкли к факту, что люди могут чувствовать различные части самих себя. Однако мы не будем фиксироваться на отдельных частях. Иногда они кажутся вполне устойчивыми, но порой могут очень быстро изменяться.

Например, в данном случае клиентка почувствовала, что какая-то часть ее личности, “сдерживающая все в себе”, находится как бы за некоторой стеной. Затем, немного позже, клиентка сказала: “Одна часть моей личности мертва, а другая — жива”. Сейчас нам нет необходимости знать, соответствует ли одна из двух этих частей личности той упомянутой ранее “части”, которая “сдерживала все в себе”. Возможно, подобное соответствие существует; а может быть — нет. Внутренняя “география” этих частей может оставаться постоянной, а может изменяться в процессе психотерапии. Хотелось бы, чтобы эти части, когда мы их обнаруживаем и чувствуем, оставались такими, какие они есть. Если клиент или психотерапевт попытаются искусственно стабилизировать эти части или соединить их, процесс может приостановиться. Отметьте, как процесс идет своим естественным путем, возникая изнутри, по мере того как клиентка просто чувствует то, что происходит.

Потом клиентка заявляет, что ее мертвая часть хочет закричать и ожить. После периода молчания она говорит: “Есть еще что-то смутное”. У нас нет необходимости выяснять, является ли “что-то смутное” новой, третьей частью, помимо “мертвой” и “живой”, либо внутренняя “география” ее личности изменилась как-то иначе. Кроме того, у клиентки появляется желание убежать. Потом оказывается, что позади останется некая смутная и неопределенная часть личности. Итак, мы снова видим две части: желающую убежать и неопределенную. Однако у нас нет необходимости прерывать процесс для выяснения, являются ли эти части теми двумя, о которых речь шла раньше.

Нам удалось бы выяснить это лишь в том случае, если мы составим когнитивную “карту” частей и попытаемся удерживать их в стабильном состоянии или соединить. Однако если бы клиентка или я сам и создали подобную концептуальную карту, всякий последующий шаг неизбежно стал бы изменять ее. Я надеюсь, читатель уже заметил, что каждый раз новый шаг не являлся логическим следствием предшествующего ему состояния. То, что возникало при совершении этих шагов, всегда отличалось, оказывалось гораздо сложнее, чем то, что можно было бы предвидеть с помощью любой концептуальной “карты”.

Фрагмент 2.

Этот и следующие фрагменты взяты из стенограммы сессий, происходивших через год после первой. Были моменты, когда суицидальный исход казался весьма вероятным. Клиентка соприкоснулась с чувством ненужности, восходящим к раннему детству и достигшим своей кульминации в некотором весьма негативном детском опыте. Она часто испытывала состояния интенсивного гнева, а также настроение, в котором все бывшее “тогда” воспринималось как происходящее сейчас.

Все, что я мог сделать, это в конце каждой сессии брать с нее обещание, что она позвонит мне, если желание покончить с собой станет слишком сильным. Каждый раз, перед тем как дать такое обещание, клиентка долго колебалась. Поэтому наше соглашение имело принципиально важный характер.

Еще я сказал ей: “Если ход процесса будет ослабевать и давать вам передышку — хорошо; не подталкивайте ход событий. Если же процесс начнет снова активизироваться, звоните мне”. Однако предложение звонить в любое время следует делать лишь в том случае, если психотерапевт действительно сможет долго разговаривать по телефону.

Иногда клиентка испытывала чувство сильного гнева и слышала внутри себя голос, говоривший ей, что необходимо все бросить, что она ничем не связана. Клиентка знала, что это чувство связано с прошлым, но одного понимания было недостаточно, и оно ничем не могло помочь ей.

Во время наших небольших бесед мне становилось очевидно, что сейчас клиентка в нормальном состоянии. Несколько раз, если мне так не казалось, я прерывал нашу беседу и задавал клиентке вопрос: “Итак, сейчас у вас не все в порядке. Не так ли?” Она вздыхала и отвечала: “Да, не в порядке”. Тогда мы возвращались в кабинет для более длительного разговора.

На ранних этапах психотерапии я иногда говорю клиентам, что они могут свободно делать то, что им захочется, например, кричать в подушку или бить по кушетке. Обычно я говорил это, когда чувствовал, что у клиента накопилось много сдерживаемых эмоций, не находящих выхода. Я сам демонстрировал, как это можно делать, становясь на колени перед кушеткой, поднимая над головой руки, сжатые в кулаки и несколько раз ударяя по кушетке. При этом я говорил клиентам: “У вас тоже может возникнуть желание сделать нечто подобное. Если оно появится, сделайте так”. Это весьма универсальное предложение, и его следует делать всегда, когда оно уместно.

Клиентка дважды била и пинала ногой кушетку на протяжении 10 минут или даже более, после чего ей становилось лучше. Каждый раз это было связано с тем или иным прошлым опытом. Таким образом, вам следует учесть, что в то время, с которым связаны приводимые фрагменты стенограмм, клиентка знала, что может сделать нечто подобное. Я не принимал решения, когда именно клиентке необходимо было бить кушетку, оставляя возможность выбора за ней. Правда, временами я мог предлагать такую разрядку, когда видел, что клиентка начинает нервно постукивать ногой. В приводимых ниже фрагментах стенограммы она не проявляла таких признаков, за исключением тех случаев, когда я отмечал их сам.

К1: Мне было очень тяжело в течение всей недели.

П1: М-да...

К2: Я чувствовала... как бы вам сказать... В предыдущую неделю у меня было все в порядке, а сейчас тягостное чувство ненужности снова вернулось ко мне.

П2: Да, все эти переживания... чувство своей постоянной нежелательности... все это было очень тяжело для вас.

КЗ: Такое чувство, что я рассыпаюсь на части... Чувство внутреннего потрясения... Я ведь действительно долго колебалась, прежде чем прийти сюда.

ПЗ: Было бы очень хорошо, если бы для начала вам стало легче. Давайте создадим немного свободного пространства, станем немного позади... и скажем: “О да... пусть все это будет здесь... Я чувствую, что здесь все начинает распадаться на части... Все становится шатким и ненадежным...” Знаете, это чувство похоже... как будто дом начинает рассыпаться на части, а вы отходите подальше.

КЧ: Хм-м... Мы не знаем, многое ли будет распадаться, но...

(Длительное молчание.).

К5: Да, я чувствую, как я стою немного в отдалении, но...

П5: Сохраните это ощущение еще в течение нескольких минут, до тех пор, пока у вас не возникнет приятное чувство, как будто должна произойти какая-то большая перемена, и...

К6: Я думаю, мне удалось соприкоснуться с этим чувством, и его нельзя назвать плохим. И на некоторое время во мне возникло пространство... (неразборчиво), но сейчас осталось чувство испуга.

П6: Итак, вы как бы на одной стороне... (Клиентка: Хм-м...) Давайте сосредоточимся на этом чувстве “испуганности” хотя бы одну минуту; может быть, вы впервые испытали его. Я предпочитаю чувствовать себя комфортно с дискомфортными вещами; чувствовать себя в безопасности с вещами небезопасными... Давайте послушаем, что скажет вам ваше чувство испуга... Вы увидите, что чувствуете себя хорошо... хотя действительно испуганы...

(Молчание 80 секунд.).

К7: Та часть меня, которая испытывает страх... чувство распада... (Молчание 30 секунд.) Эта часть знает, что мне предстоит все время быть одной... но если все во мне распадается, то как же... (неразборчиво).

П7: Как же вы тогда будете создавать?

К8: Правильнее сказать, как я буду воссоздавать...

П8: Да, да, правильно. Воссоздавать. Действительно, это совершенно разные вещи. Еще у меня есть вопросы по поводу чувства испуга. Один из них связан с одиночеством.

К9: М-м-м... (Молчание 10 секунд.) Да, разные вещи... Обычно мне хочется быть одной, но сейчас я чувствую нечто иное.

П10: Это не то “одиночество”, которое вы знаете...

К10: Да, правильно, и когда я прикоснулась к этому чувству, то поняла, что не быть одной гораздо приятнее... (П: Хм-м...) Но сейчас каким-то образом я оказалась между этими двумя полюсами.

П10: Да, действительно, можно испытать испуг от знания того, как не быть одинокой; а может быть, это изменяет отношение к тому, приятно ли быть одной... Существует определенное различие: теперь вы уже не находитесь в своем безопасном, непоколебимом месте...

К11: Да, это так... Я чувствую себя в меньшей безопасности. Это подобно чувству (молчание 15 секунд)... как будто я не могу почувствовать себя комфортно (далее неразборчиво).

П11: Итак, в таком промежуточном положении вы чувствуете себя не совсем комфортно.

К12: Нет, не комфортно.

П12: И необходимо что-то делать с переживаниями некоей близости... связанности... не одиночества.

(Молчание 50 секунд.).

К13 (сначала неразборчиво): Я чувствую свою уязвимость, ранимость.

П13: М-м-м...

(Молчание в течение минуты.).

К14: Всех моих защит сейчас нет. Сейчас у меня возникла иная сила. Да, я уязвима, но в этом есть что-то новое.

П14: Вы продолжаете чувствовать уязвимость, но у вас возникает нечто новое, новая сила.

Обсуждение фрагмента 2.

Здесь мы видим, как возникают последовательные шаги процесса. Никто не мог бы по своему желанию создать “иную, новую силу”, о которой говорит клиентка в приводимом выше фрагменте. Мы могли бы обсудить, как такое новое содержание возникает в данной ситуации в связи с тем, что процесс основан на взаимосвязи и личностной близости (психотерапевта и клиента), либо, быть может, по какой-то другой причине. Однако в любом случае можно считать, что новое содержание возникает оттого, что два человека нашли для него подходящее время, место и проявили готовность к восприятию того, что возникает у них внутри.

Между К12 и К14 произошло нечто очень важное. В К12 клиентка находит в себе чувство соединенности (с кем-либо) и больше не испытывает чувства одиночества, к которому уже привыкла. Все это вызывает у нее тревогу. Я же в своих словах просто отражаю обратно то, что она пытается мне передать. В К14 можно видеть, что тревожность остается, но клиентка обнаруживает “что-то новое... некоторую другую силу...”.

Мы надеемся, что когда разрушится старая тенденция к изоляции, клиентка сможет обрести новую силу, проявляющуюся в желании поддерживать отношения с другими людьми. Но если это чувство новой силы не придет само, мы не сможем узнать, как его вызвать.

Следовало бы задаться вопросом: почему я не упомянул наши взаимоотношения, которые можно было бы прорабатывать? В некоторых случаях, когда клиенты сами косвенно упоминают о взаимоотношениях (и в нашем случае тоже) правильным будет, если психотерапевт сам поднимет этот вопрос или, по крайне мере, спросит: “Вы имеете в виду наши с вами отношения в данный момент, не так ли?”.

Я был близок к уверенности, что взаимоотношения, которые клиентка находила угрожающими, связаны с моим поведением. Если бы она сказала об этом, я был бы готов обсудить наши взаимоотношения. Она могла бы сказать больше о том, что именно заставляло ее считать эти отношения угрожающими. Я бы подтвердил на уровне слов полную безопасность наших взаимоотношений. После чего клиентка могла бы погрузиться в свою личную историю, пытаясь выяснить, почему все отношения с другими людьми воспринимались как угрожающие. Во время психотерапии такое исследование часто оказывается полезным. Однако гораздо более полезным бывает конкретное переживание безопасности в реальных взаимоотношениях.

В данном случае я не говорю ничего такого, что усиливало бы труднопереносимое чувство угрозы. Когда я повторяю слова клиентки, то просто возвращаю обратно то, что сказала она сама, и это в большей мере делает наши взаимоотношения действительно безопасными, чем заострение внимания на том, почему они небезопасны. Пережитое мгновение действительной безопасности является гораздо более ценным, чем сосредоточение на чувстве небезопасности.

В следующий момент клиентка чувствует обретение новой силы вместе с появлением тревожного чувства. В этот момент она находится во взаимоотношениях. Оказывается, когда клиентка вступает во взаимодействие, то (совершенно неожиданно для себя) чувствует появление в себе новой силы.

Роль межличностных отношений мы видим в том, что они определяют то содержание, которое клиенты находят в себе. То, что индивид находит внутри себя, прямо зависит от того, каким образом он проживает текущее мгновение. А наше проживание бытия по самой своей природе основано на взаимодействии. Так качество взаимодействий определяет и обусловливает то, что человек находит, пытаясь почувствовать происходящее в данный момент.

Психотерапевту необходимо осознавать качество действительного взаимодействия, постоянно заботясь о его безопасности, в особенности в то время, когда клиент фокусируется на чувстве небезопасности. Если возникает действительное переживание, действительное чувство безопасности, прежняя угроза переживается в более широком контексте новых безопасных взаимоотношений. Затем, если клиент продолжает фокусирование, возникают новые шаги, подобные новому чувству силы, упоминавшемуся в нашем примере.

Фрагмент 3.

27 мая.

К1: Сегодня я чувствую себя не очень хорошо.

(Пауза 1 минута.).

К2: Это подобно желанию убежать или что-то вроде того...

П2: “Желание убежать” — это возврат назад.

КЗ: Но сейчас загорелся желтый свет светофора и сказал мне: “Жди!”.

ПЗ: Да, сейчас у нас есть нечто, удерживающее вас от желания убежать и предлагающее подождать — хотя бы одну минуту...

КЧ: Это подобно внутреннему чувству неуверенности; весь день я чувствую себя разбитой, не могу нормально работать.

ПЧ: Хм-м... Это чувство внутренней неуверенности говорит о том, что нечто может раскрыться.

(Молчание 15 секунд.).

К5: Но я не знаю, что оно говорит мне.

П5: Пока мы этого еще не знаем...

(Молчание 2,5 минуты.).

К6: Это чувство подобно запруженной реке.

К6: Во время молчания в процессе фокусирования на чувстве “неуверенности” возникает что-то совершенно новое.

П6: Что-то действительно сильное и мощное, стремящееся нестись свободным потоком, но остановленное и запруженное... Оно стремится разрушить плотину...

(Пауза 60 секунд.).

К7: Однако оно отравлено.

П7: Хорошо, давайте попробуем пойти дальше... мягко и осторожно... (Молчание 15 секунд.) Вы думаете, там действительно что-то отравлено или это просто такое чувство?

Обсуждение фрагмента 3.

Нужно ли было поощрять клиентку, чтобы она била кушетку или отдалась течению этой реки, “перегороженной плотиной”? Можем ли мы почувствовать, как единственное слово — “отравлено” — говорит, что, возможно, не стоит отдаваться течению “реки” и натиску чувств, связанных с прошлым и пока еще сдерживаемых плотиной.

Прочтите еще раз К6 и К7. Слова клиентки (К6) можно рассматривать как стремление к катарсису, как желание “дать выход”. Действительно, многие психотерапевты могли бы именно так и подумать. Но слова клиентки (К7) указывают на то, что качество “запруженной реки” не совсем такое, как хотелось бы. Сначала необходимо проработать очень многое — возможно, с помощью небольших шагов, постепенно изменяющих характер переживаний, прежде чем “прорыв запруды” станет желательным. В любом случае психотерапевт не должен принимать решение, ему не следует подталкивать клиента или же, наоборот, сдерживать его. Клиентка хорошо знает, что если она захочет, то может начать бить кушетку.

Когда в первый раз возникают особенно тонкие или проблемные чувства, моя реакция обычно бывает следующей: “Сейчас осторожно продвигайтесь дальше”, или: “Сейчас продвигайтесь мягко”, или “Давайте будем продвигаться очень медленно...”. Подобные чувства требуют создания особенно мягкого пространства, чтобы клиент мог погрузиться в них без попыток психотерапевта грубо подталкивать ход событий, пытаясь ускорить их.

Клиентка начала с образа желтого света светофора, символизирующего предупреждение. Затем почувствовала некую “запруду”, преграждающую течение жизненной энергии. Услышав это, я обрадовался. Жизнь стремится к движению вперед! Поэтому так больно было услышать следующие слова клиентки: “Но она чем-то отравлена”. Чем бы ни оказалось это “что-то”, мы не должны просто подталкивать к нему клиентку. Нам хотелось бы сохранить близость к этому ощущению, не делая никаких внезапных движений, хотелось бы создать “мягкое” внутреннее пространство, чтобы просто быть в нем.

Отметьте, что ни я, ни клиентка никак не пытаемся направлять ход процесса. Никто из нас не пытается ни добавлять в него что-либо, ни избегать того, что будет возникать. Я предлагал клиентке инструкции, относящиеся к тому, как она должна принимать и чувствовать происходящее, чтобы ощущать его непосредственным образом.

Фрагмент 4.

11 июня.

(Сессия начинается с 70-секундного молчания.).

К1: Я чувствую внутреннее беспокойство...

П1: М-м-м...

К2: ...как будто я не хочу сидеть, не хочу стоять на месте... Такое чувство, как будто я плачу во время работы...

П2: Итак, кое-что стремится выйти наружу, и нам лучше установить с ним контакт, поздороваться с ним, не так ли?

(Мы сдвигаем стулья ближе. Молчание 2,5 минуты.).

КЗ: Это подобно тому, как будто внутри меня что-то вот-вот лопнет...

(Молчание 50 секунд.).

КЧ: Мне бы хотелось побыть одной.

ПЧ: Может быть, это голос, говорящий вам, что вы не должны быть здесь?

К5: Хм-м...

П5: Это “нечто” говорит вам, что вы не должны здесь находиться; вам необходимо быть одной. (Молчание 25 секунд.) Итак, что-то внутри близко к раскрытию, к взрыву, и это создает у вас неуверенность, не так ли?

К6: Да, верно.

П6: Это подобно тому, как будто вы не можете ни стоять, ни сидеть... что-то одно присутствует здесь, а другое говорит, что ему здесь делать нечего. Правильно?

К7: Правильно.

П7: Говорит, что вам лучше одной. Это та недружественная часть вас самой, которая заявляет: “Если вы не можете ничего сказать, то почему вы вообще здесь находитесь?”.

К8: Нет.

П8: По-другому?

К9: Нет, не то. Если мне вообще не хочется говорить, ни черта я... не скажу.

П9: Да, хорошо.

(Молчание 2 минуты.).

К10: Как будто что-то толкает меня в разные стороны... где-то внутри меня...

(Молчание 10 секунд.).

П10: М-м-м...

К11: Это похоже... как будто сейчас я нахожусь в большей близости...

П11: М-м-м...

К12: Подобно чувству... как будто мне хочется, чтобы вы просто сели рядом со мной... но не держали меня...

П12: М-м-м... два разных желания... Нечто хочет большей близости... а нечто иное... (неразборчиво). Можем ли мы сделать это? (Мы подходим к дивану и садимся рядом, но я не беру клиентку за руку.).

П13: Это “нечто” в вас точно знает, что вам сейчас нужно.

Обсуждение фрагмента 4.

Клиентов необходимо поощрять, чтобы они могли почувствовать, что является “правильным” в данный момент, а что нет. Таким образом, и психотерапевт, и клиент в одинаковой мере направляют ход процесса. Если это происходит, я выражаю свою радость.

В П12 указывается на то, что у клиентки возникло решение, весьма характерное для процесса фокусирования: ей хочется большей близости, но она не может вынести ее.

Клиентка относится к тому типу лиц, которым необходим физический контакт, для того чтобы почувствовать реальность связи, возникающей между людьми (а иногда — для того чтобы почувствовать: что-то реальное все еще существует). Когда клиентка явно просит об этом, я охотно соглашаюсь на физический контакт, очевидно не носящий сексуального характера.

Однако в данный момент детские переживания, вернувшиеся к клиентке, являются слишком болезненными, чтобы она могла позволить себе испытать их в присутствии другого человека. И тем не менее, именно из-за их болезненности она еще более нуждается в контакте. То, что возникает, оказывается явно более сложным, чем две стороны этого противоречия.

Когда клиентка просит меня сесть рядом (опять-таки не в сексуальном смысле), я не отказываю ей. Но сам не стал бы предлагать этого. Психотерапевт должен всегда воздерживаться от действий, которые могут восприниматься как сексуальные или смущающие клиентов. Однако клиенты часто просят о физическом прикосновении, подчеркивающем реальность возникшего контакта.

“Сядьте возле меня, но не держите меня”. В некотором смысле это делает меня ближе к клиентке, но при условии, что не будет никаких объятий и прикосновений. Однако поскольку теперь я не сижу напротив клиентки, я уже не смотрю ей в глаза. В этом отношении контакт оказывается не столь непосредственным.

Конечно, я приветствую подобное решение, но тем не менее, прежде чем сделать шаг к дивану, я спрашиваю: “Можем ли мы сделать это?” Я даю ей шанс произнести: “Нет... подождите...” в том случае, если бы ей не хотелось, чтобы я действительно это сделал прямо сейчас.

Подчеркну снова, что если обсуждение происходящего будет необходимо, мы с клиенткой будем готовы его начать. Такое обсуждение также может служить примером близости, являющейся в то же время вполне безопасной. Реальные взаимоотношения всегда значат больше, чем отношения обсуждаемые.

Фрагмент 5.

16 июня.

К1: Мне совсем дерьмово...

П1: М-м-м...

К2: Я не могу, чтобы это продолжалось.

(Молчание 50 секунд.).

П2: Можете ли вы утверждать, что эти отрицательные чувства... часть вашего прошлого?

КЗ: Я чувствую... что это подобно кораблекрушению... или чему-то, что я не могу (неразборчиво).

ПЗ: Все это...

КЧ: Да, я чувствую, как будто оно происходит сейчас, но...

ПЧ: Да, вы чувствуете это как то, что происходит в настоящее время, хотя на самом деле тема связана с прошлым.

(Молчание 40 секунд.).

К5: Да, я чувствую это, как будто оно происходит сейчас, хотя на самом деле все не так. Я понимаю, что это просто не имеет значения.

П5: Это сейчас оно воспринимается так.

К6: И это только...

П6: Единственное, что важно: все это было тогда.

(Молчание 30 секунд.).

К7: Единственное, с чем все в порядке ... (неразборчиво). А все остальное...

П7: Оно действительно воспринимается вами как происходящее сейчас.

(Молчание 2 минуты.).

К8: Я чувствую это как ... (неразборчиво) боль внутри меня, и не могу справиться с ней, она просто возникает...

П8: Эта боль сильнее, чем вы можете перенести? Она просто возникает... можете ли вы сказать, что именно вы ощущаете?

К9: Мне становится хуже.

П9: Становится хуже... М-да... То, как мы испытываем эти переживания прямо сейчас, то, как они связаны друг с другом, — это углубление... приводит к ухудшению вашего состояния... (Молчание 15 секунд.) Необходимо подойти к этому как-то иначе, посмотреть под другим углом.

(Молчание 12 секунд.).

К10: Нет... я просто чувствую, что мне хуже. Все это уже присутствует здесь... и там нет ничего скрытого.

П10: На что это похоже?

К11: На раскрытость... обнаженность...

П11: Значит, раскрытость... И не мы виноваты в том, что вам становится хуже... А то, что я сказал перед этим, было неверным. Все уже есть здесь.

(Молчание 5 минут.).

К12: Это похоже... как будто оно больше не мертвое... оно живое, оно волнуется.

П12: М-м-м (делает глубокий выдох)... Ну что ж, на некотором глубинном уровне мы можем радоваться тому, что все это до сих пор живо...

(Молчание 5 минут.).

П13: Алло...

К14: Да...

К15: Это действительно... (неразборчиво).

К15: Действительно?

К16: Как будто я действительно изрезана...

П16: О! (вздыхает).

(Молчание 50 секунд.).

К17: Когда я лежу здесь, на кушетке, мне кажется, что я истекаю кровью.

П17: М-да... значит, вы действительно чувствуете себя изрезанной, истекающей кровью...

(Молчание 2,5 минуты.).

К18. (неразборчиво).

П18: Истекающая кровью и брошенная на произвол судьбы...

К19. (неразборчиво).

П19: М-м-м... вам кажется, что я пытаюсь причинить вам боль?

К20: Я чувствую прошлое как происходящее сейчас. И это вызывает у меня тревогу.

П20: М-м-м... у вас возникает тревога от чувства, что сейчас я пытаюсь причинить вам боль?

К21: Да, все, что бы вы ни сказали прямо сейчас... все причиняет мне боль.

П21: Я не могу сказать ничего, что не причинило бы вам боль?

(Молчание 10 секунд.).

К22: Это похоже... Внезапно у меня возникло чувство, что есть нечто, не являющееся... (неразборчиво); как скрытое послание, которое... (неразборчиво).

П22: Вы можете почувствовать себя... И вам не нравится то, что вы чувствуете... Вы можете попробовать почувствовать, что ожидаете... предполагаете найти какое-то негативное послание с моей стороны...

(Молчание 10 секунд.).

К23 (сначала неразборчиво): Причина, по которой я сказала: “Когда вы уезжаете...” была в том, что вы сами сказали: “Я уезжаю только на пятницу и субботу...”.

П23: Вот еще одно подтверждение, что все это для вас болезненно. М-да...

(Молчание 50 секунд.).

К24 (неразборчиво).

П24: Вы имеете в виду, что вы это так чувствуете. Почему... вы критично настроены? Правильно ли я понимаю, что вы имеете в виду? Сам я не уверен в этом.

К25: Мне кажется, что это послание, подобное... (неразборчиво).

П25: Возникает впечатление, что сказанное мной повторяет старое: “И почему она столь чувствительна?”.

К26: Я не настолько плоха...

П26: А я и не имел это в виду.

К27: Да понимаю.

П27: Я понимаю, вы хотите сказать, как тягостно вам прямо сейчас.

(Молчание полторы минуты.).

П28: Эй!

К29: Слишком много... в этом...

П29: Вы сталкиваетесь с более интенсивными чувствами, чем можете перенести... во всяком случае, одновременно. Это... больше, чем мы можем рассортировать... (Молчание 10 секунд.) Это прежде всего чувство неприятия вас другими. Возможно, насилия над вами, как его кульминация...

(Молчание 5 минут.).

КЗ0: Мне хочется быть поближе к вам.

(Молчание 20 секунд.).

ПЗ0: Это не так сложно... (Сдвигаем стулья ближе.) Я думаю, сейчас вы почувствуете, что я стал несколько ближе.

КЗ1: Да, я действительно чувствую ваше присутствие — если вы не собираетесь поучать меня.

ПЗ1 (смеется): Очень мило!

КЗ2: Я никому не позволяю поучать себя.

ПЗ2: А я это делал?

КЗ3: Нет... во всяком случае, не очень часто... несколько раз... но не очень часто...

ПЗ3: Не очень часто...

(Молчание 60 секунд.).

КЗ4 (начинает шевелиться, шуршать, потом поднимает глаза).

ПЗ4: Может быть, чаю? Мне кажется, как раз подходящее время.

КЗ5: Да, было бы неплохо.

Обсуждение фрагмента 5.

Предпринимая попытки помочь клиентке, я часто говорил ей, чтобы она попыталась провести различие между тем, что было “тогда”, в прошлом, и происходящим “сейчас”. Я говорил, что если она сможет почувствовать свои переживания в контексте событий, происходивших “тогда”, это поможет ей освободиться от ситуации “сейчас”. Однако здесь это не помогло, и клиентка назвала мои слова попытками “поучать” ее. Я понял, что больше этого делать не следует.

Клиентка повторно пережила очень болезненный опыт и сказала, что чувствует себя “истекающей кровью”, хотя понятно, что это просто метафора. Гораздо позже она смогла рассказать о своем переживании больше. Одна из угрожающих ситуаций действительно была связана у нее с кровью. Я знал, что клиентка вскрыла и повторно пережила некий целостный опыт таким образом, как будто события происходили прямо сейчас, хотя она смогла выразить словами лишь небольшую часть своих переживаний.

Другой клиент мог бы спросить, почему я проявил защитную реакцию в отношении того, что уезжаю “только” в пятницу и субботу. Тогда я, наверное, нашел бы внутри себя нечто, что говорило бы: “Да, я пытался зафиксировать эти дни. Я беспокоился, что это окажется трудным для вас. Да, действительно, я избегал возникшего у вас чувства, вместо того чтобы смело задать вопрос о нем. Я избегал его бессознательно”. Если бы я открыл клиентке свои внутренние переживания, это позволило бы ей понять, что я вовсе не собирался критиковать, и как бы говоря: “Как вам не стыдно! Как можно так переживать из-за каких-то двух дней?” Но подобные дискуссии в данном случае были просто не нужны. Она уже знала, что я вовсе не критиковал ее, и чувствовала, что события ее детства привели к тому, что она восприняла мои слова как критику. Если бы нам не было так легко сразу понять друг друга, необходимо было бы сказать друг другу больше слов. Однако в данном случае конкретное и целительное межличностное взаимодействие оказалось более ценным, чем любые дискуссии.

Выразив свои чувства по поводу того, что ее, как ей казалось, критикуют, и открыв после этого новые стороны в нашем взаимодействии, клиентка вновь возвратилась к воспоминаниям о своем детском опыте (следующий период довольно длительного — полторы минуты — молчания). Затем она снова обратилась к нашим взаимоотношениям, выразив стремление к большей близости. Я подвинул свой стул поближе. После этого клиентка, дразня меня, стала говорить о том, что я читаю проповеди и пытаюсь ее поучать (о различии между бывшим “тогда” и происходящим “сейчас”).

На протяжении всего этого периода психотерапии, длившегося примерно год, клиентка находилась в состоянии тяжелой депрессии, чувствуя, что от психотерапии “нет проку”, жизненная энергия заблокирована где-то глубоко внутри, как будто находится под тяжелым гнетом. Она уходила от меня (как и сейчас) явно в лучшем виде, ее энергия частично высвобождалась. Так происходило регулярно, хотя другим клиентам я довольно часто позволял уходить от меня домой в таком же депрессивном состоянии, в каком они пришли ко мне. Однако наше взаимодействие во время этой психотерапевтической сессии имело особое значение для клиентки, что видно из следующего фрагмента.

Фрагмент 6.

Сессия, к которой относится данный фрагмент, была посвящена рассказу клиентки о своем сновидении и работе с ним.

18 июня.

К1: Вместе с братом мы катались на коньках, получая от этого большое удовольствие.

П1: Кто-то (в сновидении) хочет узнать, умеете ли вы кататься на мысках. А вы действительно умеете это делать?

К2: Да.

П2: А как вы это делаете?

КЗ: Необходимо стать прямо и просто начать вращаться...

ПЗ: Что все это значит для вас?

(Молчание 10 секунд.).

КЧ: О, это означает не так много... Просто очень приятно... И я делала это иногда просто для удовольствия или чтобы покрасоваться.

(Молчание 10 секунд.).

ПЧ: Итак, можно ли сказать, что вопрос: “Умеете ли вы вращаться на мысках?” означает: “Можете ли вы сделать себе приятное? Можете ли вы покрасоваться перед другими людьми?”.

(Молчание 10 секунд.).

К5: Это подобно вопросу: “Можете ли вы найти время на то, чтобы сделать себе приятное?”.

П5: М-м-м...

К6: Потому что это приятно мне.

П6: В этом есть нечто, подобное глотку свежего воздуха!

К7: Да, подобно всему остальному, что несерьезно... Могу ли я позволить это, позволить другой части себя...

П7: Итак, это важная вещь. Давайте будем стараться удержать ее, хорошо?

К8: Во сне мне приятно было говорить об этом... как был приятен человек, говоривший об этом...

П8: Это как приглашение повеселиться... в то самое время, когда вы погрязли в семейных делах. Правильно? Держу пари, это стоящая вещь... если вы, конечно, мне позволите... и тогда вы сами увидите...

К9: Хорошо, говорите, что мне необходимо делать.

П9: Скажите, можете ли вы веселиться в разгар семейной драмы?

(Молчание 30 секунд.).

К10: Думаю, что да. (Молчание 5 секунд.) В этом есть некий контраст с серьезностью происходящего, подобно тому, как в моем сне есть много различных частей (молчание 10 секунд), как бы переход от серьезного к несерьезному. Не все ведь...

П10: Не все ведь серьезно, не так ли?

К11: Да, не все...

П11: Есть в нас некая часть, способная веселиться, в то время когда происходят другие события... Например, когда кого-то собираются повесить, не так ли?

(Позднее в ходе этой же сессии мы снова обсуждаем тот же сон.).

К12: Мне не нравится серый цвет.

П12: Почему?

К13: Он слишком скучный. Я люблю более яркие вещи.

П13: Подходит ли серый цвет?

(Молчание 10 секунд.).

К14: Хорошо... Если я смотрю на это с другой стороны, то иногда чувствую... но после последнего дня я была здесь...

П14: Да?

К15: Я помню, что чувствовала... и думала... думала, почему все вокруг такое темное, мрачное? Не знаю, что произошло, но я стала чувствовать себя гораздо лучше — впервые за столь долгое время... Мне казалось, я уже говорила вам это, как только вошла...

П15: М-м-м...

К16: Как будто во мне что-то поднялось и внутри стало по-настоящему хорошо. Я смогла почувствовать это и вспомнила свои мысли: “Сейчас все вокруг — просто серость. Оно не полностью хорошее и не полностью плохое... скорее, просто серое...

П16: О да!

К17: И я почувствовала, что все это действительно хорошо...

К18: Это... как некое место, расположенное где-то глубоко внутри меня, говорящее: “Да, все вокруг так и осталось серым... но теперь оно воспринимается положительно; оно изменилось, перестало быть для меня окрашенным в черный цвет и стало просто серым. Это действительно произошло — на следующий день после нашей встречи”.

П18: Просто удивительно... а что касается серости...

К19: Еще я чувствовала, что это похоже... На следующий день мне было гораздо легче, но я знала... как будто не хотела остановиться на этом... Просто продолжать чувствовать все это... ему необходимо измениться, и оно продолжает изменяться...

П19: Это не безнадежная серость... Нет, это серый цвет, который теперь никогда не будет черным.

К20: Да, оно не будет таким...

П20: Кое-кто в вашем сновидении с уважением относится к этому, не так ли?

К21: Думаю, что это я сама. Действительно другое отношение... как будто вы говорите мне о том, как найти выход из положения. “Если ваш процесс стремится к дальнейшему раскрытию, проявлению... в следующие два часа, следующей ночью... когда угодно...” И вы говорите мне... да, вы говорите мне... это место внутри меня было действительно скрыто столь глубоко... Это было действительно что-то другое, что-то новое... Обычно я всегда знаю, что произойдет и что я буду делать, но теперь это исходило из места, скрытого глубоко внутри меня. Как будто какая-то часть не хочет бороться за то, чтобы он раскрылся.

П21: Да, да... и даже негибкая часть вашей личности с уважением относится к этому.

К22: Негибкая часть моей личности? А да, это неплохой способ подтолкнуть ее...

П22: Если она вообще есть. (Смеется.).

К23: Да, есть.

П23: Понимаете, я просто проявляю заботу...

К24: Сейчас вам нет необходимости быть столь заботливым, потому что... Я уже чувствую связь, установившуюся между нами... но этой связи нет — будьте начеку. (Смеется.).

Обсуждение фрагмента 6.

Мои интерпретации всегда являются вопросами, и я стараюсь испробовать их понемногу. Только если они “приняты” клиенткой, я иду дальше. В П1—П5 мы находим как раз такие краткие вопросы о сновидении клиентки и о ее катании на коньках. Поскольку на все эти вопросы было получено подтверждение, я смог сказать нечто большее в П6.

Психотерапевту необходимо отмечать все положительные, жизнеутверждающие моменты, в особенности если они связаны с материалом, вызывающим у клиентки страх. Более подробно я буду обсуждать этот вопрос в главе 13, посвященной работе со сновидениями. Развлечения могут быть совершенно тривиальными, но они привносят чувство свободы и бесконечности в тривиальность всех тех дел, которые мы обычно считаем важными.

Турбер (Тhurbеr) говорил когда-то, что самое драгоценное — это смех сквозь слезы.

Фрагмент 7.

21 июня.

П1: Привет!

(Молчание 18 секунд.).

К2: Сегодня мне тяжело сидеть здесь.

П2: Вы хотите сказать, что вам лучше сесть как-то иначе или вам вообще тяжело сидеть на одном месте?

КЗ: Мне тяжело находиться здесь с этим чувством беспокойства.

ПЗ: То есть вам тяжело сидеть неподвижно с этим действующим на нервы чувством беспокойства внутри вас.

(Молчание 45 секунд.).

КЧ: Да, и испытываю своего рода нервозность.

ПЧ: М-м-м... нервозность...

(Молчание 45 секунд.).

К5: Это похоже... как если бы мне необходимо было стоять неподвижно. После понедельника мне постоянно приходится придумывать себе какое-то занятие.

П5: Понятно. Значит, существует потребность сидеть неподвижно и просто наблюдать за своими чувствами...

К6: Да.

П6: А почему бы вам не попробовать прекратить суетиться, заглушая свои чувства?

(Молчание 65 секунд.).

К7: Как будто я могу чувствовать только тревогу.

П7: Действительно, трудно оставаться с этим, потому что как только вы направляете свое внимание на себя, все, что у вас возникает, — это тревога, с которой трудно спокойно усидеть на месте. Я правильно говорю?

К8: М-м-м...

П8: Да, с тревогой трудно спокойно усидеть на месте... Алло! Хотя, несмотря на то, что я сказал только что “алло”, мне бы хотелось, чтобы мы сейчас сделали перерыв на секунду.

К9: Вы уже вернулись? (Эти слова относятся к поездке, которую мне необходимо было предпринять.).

П9: Да.

К10: Что-то вы не очень хорошо выглядите...

П10: А, да... в аэропорту была забастовка.

К11: Понятно...

(Мы говорим примерно минуту о другой поездке, которую собиралась предпринять клиентка. Затем следует молчание, примерно в течение 15 секунд.).

П11: Ну что, попробуем снова прикоснуться к вашим чувствам?

К12: То, что пришло ко мне прямо сейчас... как будто я что-то знаю... потому что это началось на следующий день, когда я печатала на машинке, записывая содержание моего сна. У меня началось что-то вроде сна наяву, с яркими образами... А потом я заплакала и не могла остановиться... все плакала и плакала, потому что действительно глубоко погрузилась во все это... пугающее... и с тех пор я не могла...

П12: Вы погрузились глубоко в сновидение и не могли выйти оттуда, не так ли? И это заставляло вас нервничать...

К13: Та часть сновидения, куда я погрузилась и не могла потом оттуда выйти... с людьми, стоящими на платформе, все было в порядке. Это напоминало печаль, и здесь все было в порядке, но другая часть — когда мой отец вышел... я не была готова справиться с этим.

П13: Подождите, это ведь часть работы с активным воображением?

К14: Да.

П14: Но есть и другая часть, связанная с вашим отцом.

К15: М-м-м...

П15: Вы погрузились в нее, а потом застряли на чувстве “плохого” или почувствовали заранее, что все будет плохо?

К16: Когда я начала, эта часть казалась мне хорошей; но когда я действительно погрузилась в нее... хм... она оказалась печальной. Если я пыталась проработать ее отдельно, она действительно менялась. Да, она изменилась, потому что раньше я могла с ней работать. С ней было связано действительно сильное чувство одиночества. Просто ужасно!

П16 (смеется): Способность устанавливать отношения с другими людьми — это нечто совершенно особое. Раньше вы все делали в одиночестве, но вместе с другими людьми вы сможете сделать гораздо больше, чем сами.

К17: Да, сейчас у меня действительно появилось желание находиться с другими людьми, и для меня это нечто новое.

П17: Ну вот, мы и общаемся здесь с вами.

К18: Я так и знала, что вы скажете это.

П18: Это может быть кто угодно... в том числе и я...

К19: Что?

П19: Я прервал ваши мысли? Ну ничего, не страшно.

К20 (поднимает глаза).

П20: Куда это вы так глубоко погрузились?

К21: Я просто прикоснулась к чувству боли.

П21: М-м-м...

К22: А потом снова попытаться ходить вокруг да около.

П22: Итак, вы знаете, где все это происходит, и... вы действительно можете прикоснуться к этому чувству, но это оказывается достаточно неприятным.

К23: М-м-м...

(Молчание 10 секунд.).

П23: Да, нет ничего плохого в том, чтобы просто прикоснуться к этому, а затем вернуться... Можете ли вы теперь сказать, что у вас все в порядке? (Молчание 10 секунд.) Теперь вам не нужно ходить вокруг да около. Вы уже знаете, что можете сделать это... и потом сделаете перерыв. (Молчание 10 секунд.) Да, это правильный способ... просто прикоснуться, а потом сделать перерыв.

(Молчание почти две минуты.).

К24: Я хотела бы сказать, что на моем пути возникло какое-то препятствие...

П24: М-м-м...

(Молчание больше двух минут.).

П25: Препятствие?

К25: Да.

П26: Оно где-то рядом с болезненной областью? (Клиентка соглашается.) Где-то между вами и этой областью...

К27: М-м-м... Как будто я пытаюсь взобраться на гору... и не могу.

П27: Давайте представим, что вы поднимаетесь на гору на грузовике (образ из сновидения).

К28: М-м-м...

П28: Итак, вы пытаетесь забраться на гору, но не можете.

К29: М-м-м...

П29: Вы знаете, что это за гора?

(Молчание дольше полутора минут.).

КЗ0: Она подобна... Я хотела бы подняться на вершину горы, чтобы ясно рассмотреть оттуда все, но я не думаю, что мне удастся преодолеть болезненные ощущения, связанные с подъемом.

ПЗ0: М-м-м... Итак, с вершины горы вы можете ясно увидеть все вокруг, но это связано с достаточно сильными болезненными ощущениями... Где-то между вами и... способностью увидеть все ясно находится нечто, которое не хочет испытывать боль... Не так ли?

(Молчание 10 секунд.).

КЗ1: Да... При попытке взобраться на гору я начинаю испытывать боль... (Молчание 10 секунд.) Мне кажется, я продолжаю искать дорогу, по которой можно подняться на гору.

ПЗ1: Искать дорогу?

КЗ2: Я ищу другие пути.

ПЗ2: А, я понял. Вы хотите найти другую дорогу, чтобы подняться на гору, не испытывая боли, не так ли?

КЗ3: Ну...

ПЗ3: Да, да, я понял вас...

(Молчание 10 секунд.).

КЗ4: А затем что-то приходит ко мне и говорит: “Ты уже достаточно долго искала дорогу, не так ли?”.

ПЗ4: Да... (Смеется.).

КЗ5: Это не работает.

ПЗ5: Да, я вижу... Хм-м...

(Молчание 155 секунд.).

КЗ6: Давайте выпьем чаю.

ПЗ6: М-м-м...

(Мы переходим на кухню, где у нас происходил небольшой разговор, и пьем чай. Немного позже, на кухне, клиентка успокаивается.).

ПЗ7: Прикоснулись ли вы к этому снова?

КЗ8: Да. Когда я не испытываю боли, у меня опять возникает чувство беспокойства.

ПЗ8: Возможно, есть место, где вы оказываетесь ближе к болезненной области, но не входите в нее в полной мере.

(Молчание 4 минуты.).

КЗ9: Сейчас уже все в порядке. Я отбросила и беспокойство, и боль... Знаете, что мне помогло? Я представила себя играющей!

Можно строить различные предположения для объяснения, почему возникла “игра”, когда клиента отбросила беспокойство и боль. Когда человек “отбрасывает” что-либо, организм испытывает облегчение, и другие виды энергии получают возможность выйти на передний план.

Обсуждение фрагмента 7.

Позднее, в ходе этой же сессии, у клиентки произойдет драматический прорыв и возникнет более интересное содержание переживаний, но я хотел бы показать, как происходило развитие психотерапевтического процесса.

Мы уже подошли к следующему предположению: если клиентка почувствует свою боль и испытает болезненные переживания, это, как правило, помогает. Однако так происходит не всегда. Утверждая, что данный процесс окажет помощь, мы редко говорим о том, как и почему это будет происходить. Все зависит от характера самого процесса и межличностных взаимодействий. И вопрос не просто в том, осознается или не осознается содержание не изменяющихся переживаний. Нет, речь идет о том, как клиент осознает изменения в содержании его проблемы.

Когда фокусирование “извлекает” эти проблемы и помогает им “выйти на поверхность” на уровне телесных ощущений, клиентка чувствует себя лучше, чем когда пытается просто избегать их. Если клиентка утрачивает контакт со своей болью, это вызывает у нее чувство “беспокойства” (КЗ8). Таким образом, данный способ проработки не является ни обычным уходом от боли, ни столь же обычным погружением в эту боль.

Процесс носит активный характер. Сама клиентка прикасается к своей боли и она же потом отбрасывает боль прочь. Однако это не “подавление” болезненных переживаний, в результате которого клиентка утрачивает контакт со своей болью и начинает испытывать чувство беспокойства. Нет, она остается связанной с болью, но ее тело как бы освобождается от боли.

При фокусировании мы говорим, что “выход” травматических переживаний происходит лишь тогда, когда во всем теле возникает отчетливое чувство облегчения. В противном случае мы говорим, что такой “выход” переживаний пока еще не произошел. В нашем же примере клиентка отбрасывает боль и воздействует на нее. В возникающем в результате пространстве, свободном от боли, появляется новое приятное чувство — способность к игре.

Эта сессия была чрезвычайно богата примерами процесса фокусирования. Однако в плане содержания переживаний ничего нового так и не возникло.

Как только клиентка перестала сосредоточиваться на чувствуемом ощущении, к ней вернулось ее рассеянное “беспокойство”. В то время как это ощущение было “прямо здесь”, остальная часть ее тела испытывала облегчение, поскольку возникло отчетливое чувство, что прямая связь установлена. Однако без чувствуемого ощущения “беспокойство” клиентки снова становится рассеянным и овладевает всем ее телом.

То, что происходит в конце, демонстрирует используемую при фокусировании процедуру “создания пространства”, при которой не происходит ни подавления проблемы, ни ухода от нее.

Избежав и того, и другого, клиентка использует созданное пространство, где она представляет себя играющей.

Фрагмент 8.

21 июля.

К1: Барьер подобен... многим различным вещам.

П1: О да... этих вещей действительно много...

(Пауза 20 секунд.).

К2: Хорошо... но это не добавляет смысла...

П2: Все в порядке...

КЗ: То, что сейчас возникло у меня, похоже на образ, который уже возникал у меня раньше... образ препятствия... Часть препятствия была подобна колючей проволоке... К ней нельзя было прикоснуться, нельзя было ни обойти, ни перелезть через нее... Но в другой части преграды оставалось небольшое отверстие, через которое я могла бы проскользнуть...

ПЗ: О да...

КЧ: Эта часть преграды... там просто столбы, и на них немного колючей проволоки... Так что если я захочу, то действительно смогу перелезть через нее... Это одна часть преграды, а вдали от нее находится другая часть, опасная.

ПЧ: Она полностью опутана колючей проволокой.

К5: Да.

П5: Итак, есть часть преграды, которую можно легко преодолеть, и другая часть, представляющая опасность.

К6: В той части, которая кажется мне более легкой, есть небольшое отверстие, через которое я могу проползти; я чувствую его...

П6: Да...

К7: Это чувство... оно похоже на слова: “Я здесь; я преодолеваю эту преграду”. Ловкая часть меня самой пробирается через препятствие а потом оглядывается назад, чтобы рассмотреть, какая будет реакция, хотя в то же время чувствует, что меня совершенно не беспокоит эта реакция...

П7: Да!

П8: Итак, сейчас для вас особенно важно то, что вы смогли преодолеть препятствие.

К9: Да, это так. Сейчас мне необходимо именно это... потому что мне не хотелось бы возиться с колючей проволокой.

П9: Что ж, резонно. Посмотрим, потом можно будет заняться и проволокой, а сейчас для вас действительно важнее всего просто пробраться через преграду.

(Пауза 20 секунд.).

К10: М-м-м... Действительно хорошо, что эта часть смогла преодолеть преграду... Я верю, что и с другой частью все будет в порядке, но если она не сможет пробраться через препятствие, тогда о ней придется забыть. (И психотерапевт, и клиентка смеются.).

П10: Я могу почувствовать это. Если и другая часть сможет пройти через преграду, будет здорово.

К11: Да, потому что это та часть меня, с которой все в порядке... Да... (Молчание 10 секунд.) Я чувствую себя хорошо (глубоко дышит).

П11 (смеется): М-м-м... (И психотерапевт, и клиентка смеются.) М-м-м...

К12: Сейчас я уже вне опасности. А было действительно опасно!

П12 (смеется): М-м-м... Я счастлив, что ваше ощущение дало нам такие точные инструкции.

(Происходит небольшая беседа. Затем пауза 2 минуты, мы обнимаем друг друга.).

Обсуждение фрагмента 8.

Как принять решение, во что необходимо погрузиться, к чему прикоснуться, а что отбросить? Обычно психотерапевт не может сам принимать такое решение — он может лишь задавать пробные вопросы, делая это таким образом, который позволяет клиентке самой почувствовать, что правильно, а что нет. В данном случае нет необходимости предлагать клиентке почувствовать: она научилась этому уже давно.

Данный фрагмент ясно показывает, почему не следует подталкивать клиента к чему бы то ни было. В возникновении психотерапевтических изменений мы полностью зависим от процесса, который, однако, может происходить, а может и не происходить. У нас нет ни полного понимания этого процесса, ни того, что его вызывает. Поэтому мы не можем просто “подталкивать” его тем или иным произвольным образом, предполагая, что процесс приведет к необходимому нам результату.

Когда мы позволяем постепенно раскрываться последовательным этапам данного процесса, он приобретает свое собственное направление. Быть может, придется столкнуться с чем-то невыносимым; это может занять у клиентки несколько часов, но приведет либо к весьма незначительным изменениям в содержании переживаний, либо вообще не даст никакого результата. Однако при этом проработке подвергаются все “территории” опыта, изменяясь как единое целое. И когда клиент продолжает сосредоточивать внимание таким образом, целостность переживаний начинает менять свою структуру. На протяжении последних фрагментов психотерапевтических сессий слов было произнесено немного, и может возникнуть впечатление, что особых изменений в содержании переживаний не происходило. Все сводилось к необходимости быть настолько близкой к чувству собственной боли, насколько это оказалось возможным для клиентки; хотя и не настолько близко, чтобы клиентка испытывала стремление убежать от нее. На протяжении сессий особенное значение имело установление контакта с клиенткой. Способность “отбрасывать” что-либо и “создавать пространство”, где могло бы проявляться что-то другое, — еще один способ сосуществования с болью. При этом проявляются новые грани переживаний, бывшие ранее скрытыми.

Сейчас, когда процесс начал развиваться по своему собственному пути, проявились два различных аспекта чувства боли. Столь же естественным путем определилось следующее: на одной из частей (предупреждение “Только не сейчас”. Может быть, позднее откроется, а сейчас уже проявилась вторая часть, и клиентка ощущает ее как нечто весьма жизнеутверждающее.

Физически она также чувствует себя совсем не так, как в первой части сеанса — “вне опасности”. Когда у клиентки возникает чувство облегчения, это видно и по ее лицу, и по самой позе.

Действительно ли она смогла проникнуть через барьер? Да, отчасти ей это удалось. Когда будут сделаны многие подобные шаги, тогда нам полностью удастся преодолеть преграду — в этом можно не сомневаться.

Сегодняшний опыт во время следующих сессий будет выполнять роль инструкции как для меня, так и для клиентки. Иногда я говорю: “А сейчас немного подождите. Это та самая часть преграды, опутанная колючей проволокой?” “Да”, — следует ответ. Я продолжаю: “Помните, мы решили ничего не делать с ней до тех пор, пока не преодолеем более легкий участок?”.

Конечно, я не стану останавливать клиентку, если она твердо решит, что преграду необходимо преодолевать именно здесь, но и в таком случае я предложу ей прежде всего еще раз почувствовать это и три-четыре раза проверить, действительно ли она готова.

Подобный опыт выступит своего рода положительной перспективой, и если клиентка будет говорить “Это бесполезно”, я могу ответить: “А все-таки, не могли бы вы найти это небольшое отверстие? И тогда вы сможете пробраться через него”.

Не слишком ли мы доверяем столь небольшому образу? Это ведь не просто образ, а своего рода послание, и уже поэтому оно заслуживает доверия. Необходимо учитывать следующее: это “послание” говорит, что некоторая часть боли, испытываемой клиенткой, слишком остра, чтобы с ней можно было справиться сразу. Что мы можем утратить, если поверим в это? “Послание” говорит нам, что есть и другая часть, которая в большей степени готова к работе. Чем мы рискуем, если поверим в это? “Послание” говорит нам, что существует способ прямо сейчас обрести положительную энергию от преодоления барьера. Кто же станет сопротивляться этому?

Итак, вопрос состоит не в том, будем ли мы верить в образ. Если это будет образ чувства безнадежности, я сам скажу клиентке, чтобы она не верила в него. Я скажу ей: “Сейчас вы чувствуете, что пути нет. Но это можно изменить”.

Как мы сможем увидеть изменение? Как сможем уловить и понять его? Отметим, что изменения, о которых идет речь в данном фрагменте, не связаны с содержанием переживаний. И даже если содержание переживаний также изменяется, есть кое-что более важное — изменение самого способа жизни, способа бытия индивида; изменение качества энергии и обретение жизнеутверждающего направления.

Например, в главах 3 и 4 речь шла о том, что клиентка чувствовала стремление уклониться, отступить, если жизнь бросала ей вызов. Это чувство было раскрыто в процессе работы. То, чем оно “было” на самом деле, проявилось. Я пытался привлечь ваше внимание к изменениям в самом способе ощущения, способе чувствования. Из ненавистного препятствия чувство “отступления”, проявив себя, стало “лучшей частью” клиентки, и эта “лучшая часть” готова скорее умереть, чем быть неправильно оцененной. Я пытался пояснить, что важный аспект изменений может быть связан вовсе не с содержанием переживаний, а с новым типом жизненного процесса; клиентка почувствовала, что способна любить и заботиться о чем-то, что ранее подавляло и вызывало фрустрацию.

Так новое и более позитивное содержание переживаний возникает из столь же нового и позитивного характера процесса. Я не предлагаю предаваться ложному оптимизму. Существует слишком много глубоко укоренившихся “психологических демонов”, которыми можно оправдать бездействие, но при позитивном отношении благополучный результат достижим. Однако если мы сами можем придать процессу позитивный характер, наше стремление к обретению более позитивного содержания переживаний и достижению положительного исхода, исцеляющего наши травмы, будет уже не просто беспочвенным оптимизмом. Если мы не станем принимать во внимание содержание переживаний, то сможем легче исследовать характер процесса и возникающих в нем изменений.

То, что изменилось, — это и есть появление положительной энергии. Возникает желание играть. Однако это просто слова. Если мы будем считать их содержанием, может быть упущен весьма важный момент. Желание играть, ощущение себя играющей — это иной способ жизни, проявление готовности участвовать в любых событиях с тем отношением, которое можно назвать “вкусом к жизни”; способность вспоминать хорошие времена и радоваться жизни.

Что происходит с болезненным содержанием при проявлении этой положительной энергии? На первый взгляд, ничего; все остается прежним. Все происходящее как бы помещается на определенной дистанции (слово “помещается” имеет здесь тот смысл, который мы обычно используем при фокусировании). При этом мы предполагаем, что все остается неизменным, и позже снова сможем обратиться к этому материалу. Но, в сущности, на некотором глубинном уровне происходит многое. И прежде чем начнется явная проработка содержания переживаний, оно уже будет подвергнуто скрытым, неявным изменениям, причем именно в нужном направлении. Поэтому впоследствии можно будет произвести успешную проработку.

Без предварительных изменений своих установок клиентка может достаточно эффективно повторно пережить содержание своих болезненных переживаний — может быть, даже испытать катарсис и заплакать, хотя при этом содержание переживаний останется прежним, с теми же последствиями в ее нынешней жизни. Именно по этой причине нам и хотелось бы, чтобы подобный процесс происходил в первую очередь.

На некотором неявном, скрытом уровне тело само прорабатывает изменения в содержании переживаний даже в том случае, если мы не работаем с ними явным образом. Так, прикасаясь к этим переживаниям, позволяя им проявиться и выйти на поверхность, создается связь с их содержанием. Клиентка проживает их, видит и чувствует, потом уходит, чтобы вновь прикоснуться и сохранить в таком месте, где контакт с ними не будет утрачен. Данный процесс представляет собой противоположность подавлению или утрате контакта (при утрате контакта возникает общее чувство беспокойства).

Если встретить боль лицом к лицу, можно стать еще сильнее, но и избегание больше также нельзя считать приемлемым подходом. Чередование прикосновения к боли и ухода от нее оказывается менее неприятным, чем беспокойство. Таким образом, можно выделить три отдельных состояния: утрата контакта с болью и вызванное этим беспокойство; попытки прямо встретить боль и справиться с ней, что часто оказывается непосильной задачей; характерный для фокусирования подход, когда к боли можно прикоснуться на время, а потом вернуться назад. При этом боль как бы помещается в определенное пространство, туда, где переносить ее гораздо легче.

Во время такого процесса, когда происходит прикосновение к чувству, а потом возвращение обратно, особенно важным является контакт с психотерапевтом. Теории психотерапии обычно упрощают происходящее, утверждая, что все это — “взаимоотношения”. Либо что все это — “интрапсихические процессы”. Однако что это за отношения, которые не включают в себя индивидуальную интрапсихическую реакцию на эти взаимоотношения, в особенности на те аспекты психики, что развиваются как прямой результат межличностного взаимодействия (разновидностью и аналогом которого является и собственно психотерапевтическое взаимодействие)? Таким образом, и взаимоотношения, и то, что индивид переживает внутри себя во время этих взаимоотношений, нельзя рассматривать отдельно.

Многие жизненные процессы основаны на взаимодействии и не могут происходить, когда человек оказывается один, сам по себе. Для того процесса, который я описываю, другой человек всегда является принципиально важной частью. Потребность в партнере и проблема зависимости — отдельный вопрос. Для нас важно, что человек не может переживать процесса взаимодействия в одиночестве, сам по себе. В приводимых нами примерах клиентка гордится тем, что она вполне может функционировать без близких отношений. Но подобные отношения нельзя считать зависимостью. Скорее, они просто присущи человеческой природе, а некоторые процессы по своей сути основаны на взаимоотношениях и вообще не происходят без них. Фокусирование в одиночестве может быть достаточно глубоким, но оно будет еще более глубоким и способным вызывать различные изменения в содержании переживаний, если происходят в контексте взаимоотношений.

И образ препятствия — не просто инструкция для ее использования в будущем. Это препятствие присутствует сейчас. Однако каким-то образом клиентка уже преодолела препятствие, воплощающееся для нее в определенном образе жизни. И теперь образ преодоленного препятствия связан с новым, уже проявившимся сейчас способом бытия и взаимодействия.

Все проблемы, связанные с “содержанием” переживаний, составляют в то же время и часть процесса жизни. Конкретный, воспринимаемый на уровне тела процесс жизни всегда оказывается более важным, чем то, что мы воспринимаем как содержание. Новый, носящий позитивный характер процесс жизни довольно скоро начнет приспосабливать к себе содержание переживаний, даже если оно пока еще остается старым.

Содержание переживаний определяется самим процессом жизни, поскольку все зависит от характера, образа жизни, в соответствии с которым и переживается определенное содержание.

Само понятие “содержание” вообще носит довольно поверхностный характер. Это “содержание” (например, “я ненавижу свою работу”) можно легко выразить словами. Однако для того чтобы его испытать, оно должно состоять из переживаний, из тех элементов процесса жизни, которые не являются чем-то доступным на уровне размышления. Они представляют собой неявное, скрыто присутствующее сложное взаимопереплетение, постоянно находящееся в движении и изменении. Это множество отдельных аспектов, не существующих сами по себе как отдельные вещи. Процессу жизни всегда присущ целостный характер, внутренний уровень, который нельзя уловить только по частным внешним проявлениям.

Таким образом, сам тип энергии, тип взаимодействия — то, благодаря чему мы существуем как живые существа, — всегда будет говорить нам гораздо больше о нынешнем состоянии этого “нечто”, чем его внешние формы, нередко остающиеся неизменными.

Поэтому я и говорю, что содержание переживаний, кажущееся нам неизменным, на самом деле постоянно изменяется на протяжении всей сессии, хотя клиентка ничего не говорит об этом прямо. Я думаю, что для клиентки не происходит внешне выраженных изменений. Она просто прикасается к этому “нечто”, а затем возвращается назад, когда переживание становится чрезмерным. Может возникать много специфических воспоминаний, но их содержание не претерпевает изменений.

Со временем все внутренние, неявные изменения в содержании, все таинственные и драматические результаты переживаний станут очевидными, и тогда произойдут реальные изменения. Если бы мы видели только эти драматические события, то не поняли бы, как и почему они происходили.

Однако, несмотря на то, что мы многое наблюдали, мы можем все так же сказать, что не понимаем сути происходящего процесса. Он слишком глубок, возникает и идет своим собственным, естественным путем. Поэтому мы не можем оформить его не только в границы концепций, но даже интуитивно. Этот процесс — “вещь в себе”; исцеление, которое приходит откуда-то из глубины. Если обратить внимание внутрь себя и на отношения, вся сложная сеть переживания реорганизует сама себя. Необходимо понимать: это происходит, если мы определенным образом входим, погружаемся в чувствуемые ощущения, “создаем для них пространство”, “остаемся с ними”, позволяя им обрести свою форму; сосредоточиваем на них внимание и готовы к малейшим новым шагам.

Отметьте, что сделано было немного. Но это немногое имело принципиальное значение, оно было понятным — тем, чему можно научиться. Мы можем выделить и теоретически объяснить все, что было необходимо для начала и поддержания процесса. В этих условиях можно считать, что процесс сам сделает остальное, подобно тому, как заживает изнутри рана, из своей глубочайшей точки, если, конечно, мы предохраняем ее от загрязнения.

Фрагмент 9.

23 июля.

П1: Привет.

К2: Привет. (Молчание 30 секунд.) У меня такое чувство, что я все время чего-то боюсь... Я не знаю...

П2: Итак, у вас где-то внутри возникает страх...

К2: Да, это подобно... как будто я не знаю, чего именно боюсь...

(Пауза 20 секунд.).

ПЗ: Итак, вы испытываете страх, хотя и не знаете, с чем именно он связан.

(Пауза 20 секунд.).

КЗ: Находиться в одиночестве — часть этого чувства... Я никогда не боялась быть одной, но...

ПЧ: Итак, одиночество — часть этого... Но есть еще что-то новое, только что возникшее... и оно не нравится вам...

(Молчание две минуты.).

КЧ (поднимает глаза): Это болезненное чувство...

П5: Действительно, довольно трудно выдержать все это.

К5: М-м-м... (Молчание почти две минуты.) То же самое, испуг...

П6: Итак, все остается по-прежнему... ничего не изменяется... Расскажите об этом немного больше.

К6 (не отвечает).

П7: Расскажите еще, я внимательно слушаю... Вы ощущаете болезненность... и чувство “испуга”... в том же самом месте...

К7: Да, страх...

П8: Страх...

К8: Нечто подобное страху овладевает мной...

П9: Итак, что-то пугающее овладевает вами...

П9: Да, как будто мне приходится спать с включенным светом...

П10: Получается, что страх в большей мере овладевает вами, когда вы спите?

К10: Да, ночью, когда темно, он усиливается. И мне приходится включать свет.

П11: Это чувство — оттуда, из прошлого?

(Молчание 10 секунд.).

К11: Это как-то связано с моей головой... что-то возникает там и овладевает мной... Я не могу почувствовать, что оно оттуда.

П12: Возникает впечатление, что чувство испуга появляется у вас прямо сейчас, в настоящем, как вы говорите, — “где-то в голове” ... Но, похоже, вы чувствуете страх, что что-то придет и овладеет вами... — нападет на вас?

К12: Да, и причинит мне вред...

(Молчание 20 секунд.).

П13: Итак, что-то придет и причинит вам боль.

(Молчание 70 секунд.).

К13 (неразборчиво).

П14: В возникающих у вас чувствах я вижу только страх.

К14: И напряженность.

П15: Напряженность...

К15: М-м-м...

П16: Итак, страх и напряженность.

(Молчание 60 секунд.).

К16: У меня в теле возникает чувство, что мне хочется убежать куда-то, но я слишком напряжена... Напряжение парализует меня и вызывает действительное чувство страха, как будто ночью вы вдруг услышали, что кто-то заходит в комнату... Оцепенение и напряженность...

Фрагмент 10.

4 августа.

П1: Не нужно ничего делать. Я просто составлю вам компанию.

К1: Хорошо, привет.

П2: Привет... Если вы устали, можно просто некоторое время посидеть вместе.

К2: Я вообще-то не устала, но мое состояние никчемности снова вернулось. (Молчание 20 секунд.) Если бы я могла разделить прошлое и настоящее... Но мне, видимо, действительно плохо это удается.

ПЗ: Было бы гораздо лучше, если бы вы могли разделить то, что было раньше, и происходящее сейчас.

КЗ: Да.

(Молчание 30 секунд.).

ПЧ: Тогда позвольте мне сказать, что все это действительно было “тогда”, раньше, вы сами хорошо об этом знаете. Однако чувствуете это так, как будто оно происходит сейчас, и поэтому нам не удается действительно разделить прошлое и настоящее.

КЧ: Иногда я чувствую... когда вы говорите об этом... чувствую, как мое маленькое “я” пытается отделить себя от “этого”.

П5: Вы говорите, маленькое “я”?

К5: Да, маленькое, и ему трудно сделать это.

П6: Кажется, некое “это” занимает большую часть вашего пространства...

К6: То, что вы говорите, справедливо, но... я не вижу никакого разделения... а мое “я” действительно слишком мало.

П7: Вы действительно чувствуете себя такой маленькой?

К7: Чувствую ли я себя маленькой? О да...

П8: То есть вы чувствуете себя сейчас маленькой...

К8: Да, я действительно оказалась в плохом месте. Когда я выхожу из него, то чувствую себя больше, крупнее, что ли.

П9: Итак, находясь в этом плохом месте, вы присутствуете “там” и чувствуете себя “маленькой”. Покидая его, — чувствуете себя большой. Но сейчас вы там и чувствуете себя маленькой.

К9: ...У меня в голове звучат слова: “Все это происходит сейчас. А сейчас я уже взрослая”.

П10: Правильно. Можно говорить об этом, но на самом деле вы чувствуете себя маленькой.

К10: Да.

П11: И вы там... Такая маленькая... Хотя, наверное, слова неточно выражают все это...

К11: ...То, что возникает сейчас, после ваших слов... как будто во мне что-то всколыхнулось и начало поворачиваться...

П12: Итак, внутри вас что-то начало поворачиваться...

(Молчание 40 секунд.).

К12: У меня в голове звучат слова: “Ты можешь дышать свободно, можешь дышать...”, но я не могу.

П13: Да, сейчас вы можете дышать свободно, но...

К13: Но я все равно боюсь, что не смогу. (Молчание 30 секунд.) Мне очень неудобно, я испытываю дискомфорт. Может быть, я снова в утробе матери?

П14: Подходящий образ, и он, вероятно, правильный. Вы пытаетесь повернуться, находясь в утробе матери.

(Молчание 20 секунд.).

К14: Как будто я разрушаюсь или вот-вот начну разрушаться.

П15: В любой момент.

К15: Да... (Молчание полторы минуты.) Я ощущаю, будто мне срочно что-то нужно.

П16: Да, сейчас вам что-то действительно необходимо.

К16 (молчание 40 секунд): Могу я подержать вас за руку?

П17: Да, конечно, даже за обе. (Я подвигаю свой стул ближе к кушетке, на которой находится клиентка.).

К17: Я не контролирую себя...

П18: Да, вижу. Я понимаю, что в такой ситуации вы не можете ни вздохнуть свободно, ни что-либо сказать.

(Молчание 80 секунд.).

К18: Необходимо, чтобы меня подняли, но не могу этого объяснить им...

П19: Итак, необходимо, чтобы вас подняли, но вы не можете сказать об этом.

(Молчание две с половиной минуты.).

К20: Мне хуже (она чувствует тошноту).

П20: Откройте глаза и посмотрите на что-нибудь.

К21 (она выполняет мою инструкцию).

П21: Вам лучше открыть глаза... Остается ли у вас ощущение, что нечто “вращается” вокруг вас?

К21: М-м-м...

П22: Вперед-назад или в одном направлении?

К22: Вокруг, вверх и вниз.

П23: Итак, вокруг, вверх и вниз... (Молчание полторы минуты.) Видимо, скоро вы почувствуете процесс рождения...

К23: Когда вы произнесли эти слова, я почувствовала, как что-то сжало мне горло.

П24 (неразборчиво).

(Молчание 20 секунд.).

К24: Я чувствую напряженность в теле.

П25 (глубоко вздыхает).

К25: Мне хочется, чтобы вы подержали меня за руку. (Вздыхает.).

П26: М-м-м... (Я беру ее за руку.).

К26: Как будто я сейчас задохнусь.

П27: Не закрывайте глаза.

К27: Такое чувство, что внутри меня все застывает.

П28: Такое напряжение?

К28: Сильное оцепенение...

П29: Оцепенение...

К29 (тяжело вздыхает).

КЗ0: Я бы хотела выпить воды (идет в ванную).

(Молчание 40 секунд.).

КЗ1: Я чувствую веревку на своей шее...

ПЗ2: М-м-м...

КЗ2 (плачет и всхлипывает на протяжении 9 минут, потом вздыхает, плачет еще минуту, а потом с облегчением делает глубокий выдох).

КЗ3: Сейчас мне уже лучше.

ПЗ3: Так...

(Молчание 3 минуты.).

КЗ4 (вздыхает).

ПЗ5 (смеется).

КЗ5: Все изменилось, я родилась,

ПЗ6: Если это на самом деле — прекрасно, и даже если это не воспринимать буквально, это все равно прекрасно. Понимаете ли вы, что я имею в виду?

КЗ6: Да, знаю. Вы правы.

ПЗ7: Великолепно.

КЗ7 (она потирает шею).

ПЗ8: Вы все так же продолжаете ощущать нечто, обвившееся вокруг вашей шеи?

КЗ8: Да. Подержите меня еще вот так. У меня такое ощущение, будто я падаю (показывает, как ее необходимо держать.).

ПЗ9: Мы нашли весьма удачное направление.

КЗ9 (смеется): Я испытала чувство, что на самом деле вовсе не задыхаюсь. Совсем не так, как в первый раз, когда я почувствовала удушье.

ПЧ0: Ага...

КЧ0: Но потом я отбросила это, освободилась... Я была (неразборчиво) ...Сейчас я чувствую себя хорошо.

ПЧ1 (вздыхает): Да...

КЧ1: А вы все продолжаете вздыхать? (Смеется.).

ПЧ2 (смеется): Да.

Фрагмент 11.

8 августа.

К1: Я весь день чувствую себя сонной и усталой, а когда ложусь, ощущаю, как на грудь что-то давит. Это пугает меня. Я пытаюсь встать и посмотреть, что происходит и что вызывает у меня страх, но мое тело реагирует на происходящее так, как будто не позволяет мне сделать это.

П1: Может быть, это нечто говорит вам: “Ложись спать”? Или нет?

К2: Нет, оно не говорит мне, чтобы я ложилась спать. Это моя голова, мой ум говорит: “Ложись в постель, ты уже сделала достаточно; оставь все это”. Но когда я думаю о том, чтобы лечь, что-то продолжает пугать меня.

П2: Да, понимаю.

КЗ: Я то и дело поднимаюсь, готовлю чай, пытаясь просто почувствовать... пусть этот страх уйдет прочь... Но мое тело говорит: “Я не могу...” Затем я иду погулять и во время прогулки спрашиваю себя, что мне нужно, для того чтобы почувствовать себя хорошо, но сначала ответа не возникало. Тогда я говорю себе: “Попробуй просто почувствовать себя в безопасности”. Фраза “почувствовать себя в безопасности” зазвучала во мне, и я почувствовала себя лучше.

ПЗ: Да, правильно. Почувствовать себя в безопасности, просто почувствовать себя в безопасности...

КЧ: Вначале мой рассудок спрашивал: “В чем дело, почему ты не можешь почувствовать себя в безопасности?”, а затем говорил: “Нет, лучше не трогать все это”, и это был просто способ оставить на некоторое время все так, как есть... это так приятно.

ПЧ (глубоко вздыхает): Да...

(Молчание 20 секунд.).

К5: Хорошо, есть две вещи: одна — действительно хорошее место; оно мягкое... подобно... помните, я говорила вам, что чувствую в глубине себя что-то такое, чего не могу достичь?

П5: Да, да.

К6: Я, наконец, достигла этого. Все, что связано с веревкой на шее, и тому подобное...

П6: Фантастика!

К7: Я всегда пытаюсь “ставить телегу впереди лошади”. Это относится к тому, что находится где-то в глубине и чего я не могу достичь, потому что не знаю, что это такое...

П7: Да...

К8: Я вижу, вам нравятся мои слова.

П8: Да. (Мы смеемся.) Просто замечательно.

К9: Да, это оно. Сейчас я могу пройти дальше. (Пауза 20 секунд). Это чувство оптимизма... А другая моя часть говорит: “Да, но сколько это займет времени...” Мысль о времени приходит ко мне, как дань уважения к телу, время необходимо ему, чтобы восстановить силы.

П9: Да!

К10: Если я слушаю, мое тело сообщает мне... когда оно действительно готово... но я не всегда слушаю...

П10: Прекрасно. Сейчас как раз время для роста...

К11: Прямо сейчас... Я действительно хочу жить... И сделаю это... Это иное... Да, хорошо... Я могу пройти через то время, когда мне не захочется жить, но там, в глубине, знаю, что я все-таки буду жить.

П11: Итак, сейчас вы чувствуете, что сможете сделать это. А прежнее чувство вашей беспомощности содержалось именно в этом.

К12: Мне необходимо некоторое время. (Молчание 40 секунд.) И мне бы хотелось, чтобы вы поддержали меня...

П12 (Я держу ее за руки).

Фрагмент 12.

19 августа.

П1: Где-то по ту сторону чувства гнева... а это чувство действительно воспринимается как ненависть и гнев... вы сможете непосредственно прикоснуться к самой себе... Там вы найдете способность любить... и нечто, что вы уже знаете...

К2: Да, нечто, что я знаю умом, но сейчас я прикасаюсь к нему непосредственно. Но... эта часть меня подобна... Во мне не только гнев и ненависть... Я могу прикоснуться к чему-то другому, где, возможно, больше любви...

П2: Да, да! Это то, что вы всегда знали.

КЗ: Но сейчас я могу прикоснуться к этой части. Вчера я тоже прикасалась к ней: я думала, что наполовину пробудилась, но пока я держусь за свой гнев и ненависть, кажется, будто я не могу прикоснуться к чувству своего одиночества...

ПЗ: М-м-м...

КЧ: Гнев мешает мне вступать в отношения с другими людьми. Когда я чувствую его приближение, то говорю: “Мне никто не нужен”. И не чувствую себя одинокой, но истина в том, что гнев подавляет во мне потребность в отношениях с другими людьми — может быть, в каких-то других отношениях, по сравнению с тем, что было раньше.

ПЧ: Да...

КЧ: Мне необходимо вначале прикоснуться к своему одиночеству и пережить его, а затем может прийти что-то новое — как глоток свежего воздуха.

П5: Это связано с вашими словами: “Может быть, на самом деле я все-таки не на острове”?

К5: Да, это как раз то, что я чувствую... Хотя и не совсем то, что я имела в виду, когда говорила: “Может быть, я не на острове”. Я и так чувствую, что я не на острове.

П6 (смеется).

К6: Несмотря на это, мне нравится выдвигать на передний план то, что мне никто не нужен.

П7: Так.

К7: Но, что странно, я научилась этому иным способом. (Смеется.).

П8: Да.

К8: С вами (мы смеемся) и с Мартином... Если я беру на себя обязательство... все равно отступаю всякий раз, когда хочу... Это трудно объяснить... Мне не хочется жить так, чтобы мои взаимоотношения все время были на грани...

П9: Да, ваше одиночество действительно имеет фундаментальный характер...

К9: Правильно!

П10: И прямо на пороге возникновения взаимоотношений, вы можете отступать...

К10: Да. То, что я чувствую, — не просто я сама, это взаимоотношения... две разные вещи...

П11: Да, конечно.

К11: Я живу на грани жизни, в одиночестве... и я устала.

П12 (смеется): Вы говорите, что устали от этого...

К12: Да. И это действительно разные вещи... Да, разные, хотя я и не могу в полной мере понять их.

(Немного позже, на той же сессии.).

П14: Вы как бы стоите в дверях.

К14: Да, сравнение подходящее... Мне необходимо контролировать взаимоотношения.

П15: Вы обязаны их контролировать.

К15: Не знаю, подходящее ли это слово — “контролировать”. Что-то во мне несвободно, и мне необходимо позаботиться об этом “что-то”, а не пользоваться им или...

П16: Итак, что-то предупреждает вас, проявляет заботу и не позволяет событиям происходить неконтролируемым образом.

К16: Да, мне действительно трудно поверить... чтобы взрослый человек мог полюбить меня просто за то, что я есть, не пытаясь использовать... Но почему-то это не получается...С вами — иное, я чувствую, что вы действительно заботитесь обо мне, даже если я не делаю всех этих проклятых Богом вещей!

П17 (смеется).

К17: Правда! Для меня это действительно что-то новое. Может быть, позже... Я смогу ощущать это в большей степени с другими людьми.

П18: М-м-м... Что-то вроде: “Они просто хотят использовать меня” или: “Они просто хотят то, что я могла бы сделать”...

К18: И все-таки я знаю, что это неверно.

П19: Это ваше чувство.

К19: Я думаю, что это часть чего-то... и мне не хотелось бы ставить себя в такие условия, чтобы мне снова причиняли боль.

П20: М-м-м...

К20: Как будто я знаю, что значит чувствовать себя одинокой.

П21: Да, знаете.

К21: Я почти чувствую, что лучше... быть такой, чем снова разочаровываться...

П22: Получается, что лучше быть одинокой, чем ожидать, пока это произойдет снова.

К22: Да, это как... (Молчание 50 секунд.) Как будто ничего не осталось или что-то в этом роде.

П23: В любой момент все может разрушиться.

К23: Сейчас все происходит иначе...

П24: Страх перед возможностью быть преданной, что-то вроде этого...

К24: Думаю, все это связано с моим отцом. (Молчание 5 минут.).

П25: Да, с его отношением к вам. Нам неизвестно, в чем именно здесь дело и откуда взялось это “он всегда может предать” или, как вы сами говорите, “каждый раз я могу быть предана”.

К25: Это больше похоже на навязывание...

П26: Вы думаете, он мог что-то навязывать вам?

К26: Да... я утратила равновесие в своем внутреннем пространстве... Возникло желание, чтобы это пространство принадлежало только мне, чтобы я могла быть в нем полностью уверенной. До тех пор, пока... В каком-то смысле я не могу вернуться из этого состояния к равновесию между...

П27: Возникает впечатление, что вы настолько сильно страдали от этого навязывания, что готовы сделать что угодно, лишь бы вам никогда ничего не навязывали. Вам хотелось бы контролировать подобные ситуации и никому не позволять вмешиваться в вашу жизнь.

К27: Да.

П28: И вы чувствуете, что... где-то есть середина... и там, где вы могли бы позволить другим людям быть рядом с вами... при этом не испытывая всего этого... Не могу сейчас точнее высказать свою мысль, но я чувствую различие...

К28: Да, это касается моего гнева.

П29: Вполне реальный гнев, вызванный попытками вмешаться в вашу личность.

(Молчание 30 секунд.).

К29 (неразборчиво.).

ПЗ0: Здесь есть какая-то связь с тем, что вы не можете почувствовать... заботу о себе.

(Молчание 30 секунд.).

КЗ0: Как будто я попала на необитаемый остров... но только так, чтобы он (отец) не мог пользоваться этим островом, когда захочет.

ПЗ1: Оказаться на острове, чтобы он не мог воспользоваться им.

КЗ1: Да... (Молчание 40 секунд.) Я действительно могу соприкоснуться с одиночеством, скрытым во мне.

ПЗ2: Да.

КЗ2 (неразборчиво.).

ПЗ3: Действительно, это не тот способ, которым стоит пользоваться.

КЗ3: Да... и сейчас я... (Молчание 40 секунд.) Это неправильно... проявление ненависти и подобных чувств... Но какая-то другая часть меня иногда проступает через это... и... (молчание 30 секунд) та часть, которая нравится мне... говорит, что все это старое дерьмо — только часть меня самой. А та, хорошая часть, не должна быть утрачена. Долгое время она существовала на пределе, но... такое впечатление, что эта часть напугана... а я пытаюсь удержать ее.

ПЗ4: О... да... это та положительная часть, которую вы не хотели бы утратить и, конечно же, не утратите.

КЗ4: Да, тем более что эта часть отделена от других, подобно моей любви к природе... Приятная часть, о которой я узнала.

ПЗ5: Это та ваша часть, которая бесконечна...

КЗ5: Да.

ПЗ6: И она открывалась, потому что вы так долго были в одиночестве... но теперь вы уже не утратите ее.

КЗ6: И мне не нужно, чтобы кто-то развлекал меня. (Смеется.) Да, очень хорошая часть.

ПЗ7 (смеется).

КЗ7: Идея, заключенная в словах “надеть боксерские перчатки”, пришла сразу... Я сказала себе: “Необходимо справиться со своим гневом”. Я была действительно захвачена им: “Когда ты собираешься справиться со своим гневом?” После этого я легла, чтобы почувствовать в своем теле напряжение и зажатость, потому что думала, что постараюсь справиться с гневом. “Когда же ты уйдешь, сколько еще ты будешь присутствовать во мне?” — ну, и тому подобное, понимаете? Я продумывала всевозможные способы, даже подумала о комнате с мягкими стенами, где могла бы ломать и крушить все, что захочу, но у меня не было возможности попасть в такую комнату... А потом я легла... наполовину спала, наполовину бодрствовала... но, как это бывает иногда после пробуждения, не могла больше уснуть: “Давай, давай, вперед, ты же хочешь справиться со своим гневом!”... И: “О да... это оно. Вот теперь мне действительно нужны боксерские перчатки!” Я могла ждать, позволяя всему этому просто быть, появляясь в необходимое время. И пока я ждала его, оно никак не могло прийти.

ПЗ8: Мы не знаем способа, которым вы могли бы выразить свой гнев. Вам же не хочется ломать вещи вокруг или травмировать себя...

КЗ8: Я чувствую... если бы даже я и хотела этого... То, что возникло у меня, можно выразить словами: “До тех пор пока я буду стараться справиться с гневом, я стану препятствовать его возникновению”. Затем пришло нечто новое, и я бы описала его следующим образом: “Мне необходима пара боксерских печаток и спортивные ботинки, которые дети надевают на ноги, чтобы можно было наносить удары”. Я действительно почувствовала, что мне пора вступить в бой.

ПЗ9: Мысль о боксерских перчатках возникла как результат... ваших слов о желании “выразить свой гнев любым путем”... любым способом. Вот вы и придумали способ.

КЗ9: Да, точно. Это чувство гнева и ненависти... оно подобно колодцу с грязной водой... Я чувствовала, что могла бы разрушить все стены, опустошить колодец... почувствовать эту пустоту. Я хотела бы почувствовать внутри себя пространство, которое описала раньше, но оно снова заполнилось бы грязной водой.

ПЧ0: Да...

КЧ0: А то, что я чувствовала, напоминало... просто потребность поступить именно так, потому что я никогда не делала этого в достаточной мере.

ПЧ1: Правильно, правильно...

КЧ1: А затем оказалось, что нужен небольшой источник, чтобы появилась тонкая струйка... уже менее грязной воды... и потом... чистая вода станет прибывать все больше и больше, и так я очищусь... Вот на что было похоже мое чувство.

ПЧ2: Да...

КЧ2: То, что произошло, было подобно чувству, возникшему, когда вы держали меня... когда я ощущала связь с вами.

Обсуждение фрагмента 12.

Видимо, образы клиентки содержат в себе ключ к открытию катарсиса. Это зависит от того, будет ли та же самая “грязная вода” наполнять собой пространство, временно очищенное катарсисом, или начнет появляться новая “свежая вода”. Откуда? “Из глубины”. Она приходит изнутри, но это происходит лишь при установлении контакта.

Отметим следующие ответы клиентки: во-первых, она отбрасывает давление и требование “Я должна проявить свой гнев”. Затем возникает способ проявить свой гнев. Далее она чувствует, что само по себе нанесение ударов “боксерскими перчатками” оказывается недостаточным. Она чувствует потребность бить и колотить, но пространство, которое при этом очищается, снова наполняется той же самой “грязной водой”. Нечто более медленное, “тоненький ручеек”, дает иной результат.

Фрагмент 13.

К1: Сегодня утром я кое-что очень отчетливо поняла. Будто почувствовала гнев на отца, но его образ находился не внутри меня, а как бы снаружи. Я смогла поставить его к стене и несколько раз хорошо ударить боксерскими перчатками. В противном случае мне пришлось бы бить саму себя. Возможно, скоро этот образ снова окажется внутри, но утром он был отделен от меня. Я чувствовала, что могла бы на этом закончить, но мне было важно наполнить пространство свежей водой, чтобы это действительно ушло, и тогда я могу переработать все остальное. Да, просто наполнить свежей водой... действительно важно... водой, приходящей откуда-то изнутри. Похоже на непреодолимый зуд, на желание... Знаю, что вам необходимо снова поддержать меня: это оказывает на меня исцеляющее действие, подобно тому, как заживающая рана зудит где-то глубоко. Для меня это точно так же. Поэтому я и хочу, чтобы вы держали меня за руку до тех пор, пока мое внутреннее пространство не заполнится чистой водой, поступающей из глубины. Я называю это моим “источником”, возникающим где-то во мне... и ощущаю его как небольшой ручеек теплой свежей воды... и свободное пространство для него здесь... Теперь я могу позволить источнику течь... и тогда появляется маленький ручеек... Это связано с моим сильным желанием наполниться любовью и заботой, чтобы все остальное покинуло меня. Когда это приходит ко мне сверху, то в какой-то кульминационный момент снова загрязняется, но если приходит из самой моей сущности...

Работа с клиенткой продолжалась на протяжении более трех лет и сопровождалась многими интересными моментами, после чего благополучно завершилась. Теперь, через десять лет, я пишу эти строки, и для меня ясно: мою бывшую клиентку можно считать успешной с точки зрения любых стандартов.

Часть II. ИНТЕГРАЦИЯ ФОКУСИРОВАНИЯ С ДРУГИМИ МЕТОДАМИ ПСИХОТЕРАПИИ.

Часть II.

ИНТЕГРАЦИЯ ФОКУСИРОВАНИЯ С ДРУГИМИ МЕТОДАМИ ПСИХОТЕРАПИИ.

10. Унифицированный взгляд на сферу психотерапии на основе фокусирования и метода работы с переживаниями.

10. Унифицированный взгляд на сферу психотерапии на основе фокусирования и метода работы с переживаниями.

Сегодня в практике психотерапии существует много различных подходов. Это фрейдистский и юнгианский психоанализ, гештальт-терапия, психотерапия, центрированная на клиенте, психотерапия первичного крика, бихевиоральная психотерапия, психосинтез, метод Хакоми, трансперсональные техники и другие. Все эти подходы весьма важны, так как обеспечивают функционирование ряда социальных и учебных организаций. Каждый из них связан с определенным духом, со своим типом культуры. Среди людей, практикующих данные направления психотерапии, происходят весьма плодотворные дискуссии, которых не было бы, если бы мы были просто разобщенными индивидами. Поэтому у всех нас и существует потребность в принадлежности к той или иной ориентации, а также способность оценить наши различия и то общее, что есть между нами. Однако с точки зрения знаний, необходимых нам для эффективной практики психотерапии, большое количество различных подходов нередко приводит в замешательство. Говорят, сегодня этих подходов можно насчитать уже несколько сотен, а сфера психотерапии представляет собой хаотический набор радикально отличающихся друг от друга практических методов, теорий и целей.

Реальные отличия между различными подходами.

Если мы внимательнее рассмотрим различные подходы, то увидим в них много общих процедур, даже если при этом предлагаются различные термины для описания данных процедур. Последователи Фрейда и Юнга интерпретируют то, что происходит во время переноса —“трансфера”; сторонники Кохута и психотерапии, центрированной на клиенте, в одинаковой мере используют рефлексивное слушание, а многие приверженцы юнгианского подхода применяют заимствованную из гештальта процедуру “двух стульев”. Возникает впечатление, что каждый подход состоит из определенной совокупности процедур. Если мы соберем их вместе, то получим довольно большой набор практических техник.

1. Первый порыв, естественно возникающий у нас, — рассортировать техники вне зависимости от содержания различных подходов. Проделав это, мы увидим, что многие процедуры с разными названиями в действительности обладают значительным сходством. Если освободить их от специфической терминологии, можно сократить количество процедур до гораздо меньшего набора специфических техник, которые может использовать психотерапевт, принадлежащий к любой из школ. Поэтому в последующих главах я буду говорить не о самих подходах, а об этом сравнительно небольшом наборе практических процедур.

2. Затем возникает потребность во втором этапе. Необходимо учесть, как именно используется каждая из процедур. Различные школы нередко применяют одни и те же процедуры, вкладывая в них свой дух. Кроме того, часто существуют и значительные индивидуальные различия между психотерапевтами одной и той же школы.

Теории и терминология психотерапии сами по себе четко не определяют, как именно должна использоваться та или иная процедура. Когда психотерапевты, принадлежащие к одной и той же школе, обсуждают случаи из практики, они обнаруживают, что сама их практическая работа довольно заметно отличается. А психотерапевты разной ориентации зачастую имеют даже большее сходство в своей работе, чем психотерапевты одной и той же школы.

То, как мы используем ту или иную процедуру, нередко включает в себя множество специфических деталей, для которых вообще не существует установившихся терминов. Так, консультируя, мы изобретаем новую терминологию для принципиально важных на практике различий, которые нам необходимо определить. Таким образом, мы можем прийти к заключению: то, что мы в действительности используем на практике, не является ни каким-либо психотерапевтическим подходом, ни конкретными процедурами. На самом деле то, что мы используем в нашей практике, оказывается чем-то гораздо более специфическим.

Трудно надеяться на успешное интегрирование различных подходов или неспецифических процедур. Заявляя это, мы тем самым пускаемся в свободное плавание по безбрежному морю специфических особенностей, никак не организованных ни в подходы, ни в отдельные процедуры. Можно ли тогда сказать, что процедуры вообще невозможно сгруппировать по значимым признакам? Отчасти это действительно так, но необходимо сделать третий шаг и попробовать разделить интересующую нас область по-иному.

3. Если мы отложим на время и сами подходы, и современные их описания, то проявятся гораздо более реальные различия между практическими процедурами. Психотерапия может состоять из совершенно разных типов переживаний. Я называю это “путями психотерапии”. Конкретное событие в процессе психотерапии часто состоит из образов, ролевой игры, слов, когнитивных убеждений, воспоминаний, чувств, эмоционального катарсиса, различных форм межличностного взаимодействия, сновидений, мышечных и танцевальных движений и привычных форм поведения. В этих “путях” и проявляется подлинное различие в сути процесса психотерапии.

Однако сами психотерапевтические подходы не могут быть классифицированы по таким “путям”. Работа с образами играет главную роль в юнгианской процедуре “управляемого фантазирования”. Ни один другой подход не использует такой процедуры, однако в систематической десенсибилизации, аутогенной тренировке и некоторых других подходах применяются свои собственные способы работы с образами. Таким образом мы можем сгруппировать процедуры по “путям психотерапии” вне зависимости от того, что они могут принадлежать к различным подходам, основанным на различных теориях.

Разделение интересующей нас сферы, следовательно, имеет ряд значительных преимуществ. Существует большее количество процедур, чем мы способны изучить, однако это количество перестанет нас пугать, если сгруппировать их по “путям”. Изучив две-три процедуры, принадлежащие к одному из путей психотерапии, мы получим возможность познакомиться с этим путем в целом и начнем его использовать.

Насколько хорошо мы используем ту или иную процедуру, в определенной степени зависит от нашего знакомства с соответствующим путем и умением его применять. Так, например, эффективность процедур, ориентированных на работу с образами, зависит от нашего знакомства с природой образов. И если использовать только одну фиксированную процедуру, связанную с образами, знакомство с этим путем может оказаться весьма поверхностным (необходимо применение хотя бы двух-трех процедур).

В настоящее время различные процедуры, принадлежащие, по сути, к одному и тому же пути, изучаются в разных школах психотерапии. Для того чтобы изучить несколько таких процедур, их необходимо прежде всего найти. Но если изучить три процедуры, принадлежащие к одному пути, можно обрести нечто большее, чем просто знание трех разных вещей, а именно — характеристику пути. Так, например, используя три разные процедуры при работе с образами, мы, вполне естественно, будем применять каждую из них с учетом того, что предлагается двумя другими. При этом мы видоизменяем каждую из процедур весьма специфическим образом, который и определяет нашу восприимчивость к характерным особенностям образов.

Мы раскрываем для себя не только сущность подхода, но и ряд конкретных процедур в каждом из путей.

Однако то, насколько хорошо нам удается работать с каким-то одним из этих путей, зависит и от других путей, поскольку они могут быть связаны между собой. Познакомившись со многими путями, мы начинаем лучше понимать, как работает каждый из них. Так мы автоматически воздействуем на то, что делаем на каждом из путей, используя знание, связанное с другими путями.

Поэтому сущность нашего третьего шага состоит в том, что мы начинаем воспринимать себя в качестве специалистов, работающих не столько с какими-то отдельными процедурами, сколько в русле определенных путей.

4. Фокусирование и методы работы с переживаниями позволяют нам использовать каждый из путей на основе работы с переживаниями и при необходимости переходить от одного к другому. Таков наш четвертый шаг.

Поэтапные изменения, которые я уже описывал ранее, возникают не столько от образов, сколько от вызываемых ими чувствуемых ощущений. Если мы считаем, что работаем с чувствуемыми ощущениями клиента, то каждый из путей приводит нас именно к ним. В сущности, каждый из путей является способом выдвинуть на первый план эти ощущения. Тогда из чувствуемых ощущений может возникать следующий шаг, принимающий форму образа, эмоций или межличностных взаимодействий.

Поскольку каждый из путей может приводить к чувствуемым ощущениям и выдвигать их на первый план, эти ощущения оказываются точкой, где соединяются все пути. А наша восприимчивость к различиям, свойственным разными путям, позволяет нам соответственно корректировать то, что мы делаем на каждом из них, уникальным образом реагируя на неповторимую сложность различных ситуаций каждого из клиентов.

Чувствуемые ощущения, возникающие внутри клиента, позволяют нам проводить работу, исходя не из определенного психотерапевтического подхода (хотя мы и продолжаем принадлежать к нему), не из фиксированных процедур (хотя можно изучить две-три такие процедуры для каждого из путей) и даже не из самих чувствуемых ощущений (хотя именно они и приводят к поэтапным изменениям и являются точкой, где объединяются различные пути), а ориентируясь на личность самого человека, сидящего перед нами.

Преимущества отказа от определенной ориентации.

В настоящее время тот, кто осваивает клиническую психологию, изучает подходы, связанные с несколькими ориентациями. Каждая из них по-своему эффективна и полезна. Человек пытается выбрать один из подходов для практического использования. В сущности, это выбор профессионального сообщества, причастность к которому хотелось бы чувствовать индивиду, а вовсе не выбор способа психотерапевтической практики. И не следует ожидать, что человек станет отказываться от уже найденных им эффективных приемов только потому, что они не соответствуют избранной им ориентации. В противном случае, вместо того чтобы устанавливать контакт с клиентом и делать то, что могло бы ему помочь, человек будет пытаться “практиковать” избранный им подход.

Все подходы и процедуры начинают препятствовать эффективности психотерапии, если жестко их придерживаться. Приоритет всегда должен отдаваться самой личности клиента и установлению связи с ней.

Подобно различным процедурам, любые теории могут стать деструктивными, если мы будем считать, что человеческая личность является тем, что утверждают теории. На самом деле, личность — не “что”, а “кто”. Это живой человек, сидящий перед нами. Поэтому личность всегда оказывается новой — в гораздо большей мере, чем любые идеи и процедуры.

В противном случае при неправильным использовании теорий они приведут к утрате нами чувства непредсказуемости переживаний и возникающих в них изменений. Я хочу показать, как один или два шага, сделанных по направлению к той грани, где возникают телесные ощущения, могут принести нечто новое и неожиданное в переживаниях и событиях, кажущихся хорошо знакомыми.

Процедуры и теории важны, но они должны использоваться только на основе нашего контакта с реальным, конкретным человеком. Тогда они действительно приведут к тому, на что мы рассчитываем, при этом другому человеку ничего не будет навязано и контакт с ним не будет утерян. То, что мы можем выполнить в рамках любого из путей или заимствовать из какого-либо метода, должно быть использовано на основе обстоятельств взаимоотношений.

Если процесс психотерапии приостанавливается, необходимо опробовать достаточно большое количество различных процедур. Мы не в состоянии разрабатывать все их самостоятельно. Однако если какая-либо из этих процедур имеет для нас смысл, она может стать нашей собственной техникой, и мы начнем использовать ее на основе нашей восприимчивости, при необходимости творческим образом видоизменяя данную процедуру.

Чтобы иметь возможность сделать это, нам необходимо упорядочить наше понимание сферы психотерапии в терминах ее путей. Это поможет изучить несколько процедур того или иного пути. Например, какая-то одна процедура из направления, ориентированного на межличностное взаимодействие, показывает, что клиенту иногда следует позволять взаимодействовать с нами так, как будто мы являемся персонажем из его прошлого. Другая процедура поможет понять, что порой мы можем выйти за пределы прошлого опыта, реагируя новым, положительным образом на поведение клиента в настоящее время, в течение психотерапевтической сессии. Какая-либо другая процедура основывается на конфронтации с клиентом, третья — на его принятии. В рамках некоторых процедур мы реагируем, оставаясь нейтральными. Однажды испробовав эти процедуры взаимодействия, мы уже не будем чрезмерно цепляться за те приемы, к которым привыкли. И даже применяя один из этих приемов в течение большей части времени, мы не будем использовать его рутинным, жестко фиксированным образом. Мы уже знакомы с путем ориентации на межличностное взаимодействие в целом, и наша реакция на поведение клиента автоматически принимает во внимание возможные варианты развития психотерапевтического процесса.

Каждый психотерапевт открывает для себя, что его коллеги, обучавшиеся в русле иных методов, оказываются поразительно нечувствительными к определенным вещам. Психотерапевт, практикующий определенный метод, становится восприимчивым к специфическому типу наблюдаемых явлений. Представьте себе психотерапевта, имеющего опыт работы с двумя методами, но сейчас практикующего только один из них. Ортодоксальный последователь одного метода просто не замечает ничего другого. Однако наблюдатель, практикующий другой метод, изученный, но не используемый, отметит, что этот психотерапевт не столь уж плох, как можно было бы ожидать. Он не станет грубо отвергать чувства и наблюдения, связанные со вторым методом.

Каждый момент процесса психотерапии включает в себя множество специфических нюансов, и способы, с помощью которых психотерапевт применяет данную процедуру, могут довольно сильно различаться. Выполнение этой процедуры на практике естественным образом изменится, чтобы не вступать в противоречие с наблюдениями, приобретенными с помощью других процедур. Вместо того чтобы пытаться соединить противоречащие друг другу процедуры, мы станем соединять специфические формы восприимчивости. А они не бывают противоречивыми! И если у нас есть подобный опыт восприимчивости, мы сможем вести себя естественно, исходя из данного опыта.

Один из способов изучить две или три процедуры, принадлежащие к одному пути, состоит в том, чтобы принять роль клиента и испытать эти процедуры на себе. Мы довольно легко можем получить такой опыт за несколько часов работы с коллегами, принадлежащими к другой ориентации. А познакомившись с двумя-тремя иными методами, мы сможем остановиться на одном из них. Мы приобретаем способность гибко вводить необходимые нам новшества в рамках данного пути.

Приведу пример. Некая женщина, довольно яркая личность, так выразила свою неудовлетворенность деятельностью негибкого адвоката: “Если кто-либо в моей области не хочет работать со мной в рамках строгих книжных правил, я могу найти десяток других способов решить его проблему”.

Предположим, мы изучаем метод систематической десенсибилизации — сложную последовательность инструкций, с помощью которых вызывается образ той или иной ситуации. Кроме того, изучаем юнгианскую технику управляемого фантазирования, согласно которой необходимо позволить образу возникнуть естественным путем, чтобы потом клиент мог активно на него отреагировать так, как будто этот образ является реальным. Дополнительно мы овладеваем техникой работы с воображением, разработанной супругами Саймонтон. Когда мы поняли сущность некоей функции, являющейся частью каждой из этих процедур, то убедились, что они распадаются на совокупность небольших компонентов. Это позволяет нам познакомиться с путем, ориентированным на работу с образом, и по мере необходимости вносить в него естественные и неизбежные новшества.

Так мы придумываем новые небольшие элементы процедур, соответствующие каждой уникальной ситуации. После этого механическое использование во всех случаях одной и той же процедуры начинает восприниматься как нечто искусственное.

Существует целый ряд причин, по которым целесообразно уметь работать со всеми путями. Однако в настоящее время большинство психотерапевтов способны применять лишь некоторые из них. Так, некоторые используют только беседу, а другие отвергают ее и настаивают на необходимости работы с образами или же, например, ролевой игры. Третьи работают преимущественно с межличностным взаимодействием во время самой психотерапии; четвертые проводят большую часть времени в исследовании сновидений и того, как новые сновидения “комментируют” работу, проводившуюся во время предыдущей сессии. Такая психотерапия проходит в форме “бесед со сновидениями”. Некоторые терапевты, специализирующиеся в различных формах массажа, работают с мышцами пациента, игнорируя смысл, скрытый в телесном опыте. А иные проводят все время сессии, планируя шаг за шагом то, что клиент должен делать на протяжении недели (такой подход принят, например, в “оперантной бихевиоральной психотерапии”), для того чтобы переструктурировать привычные формы поведения клиента. Они вообще не обращают внимания на межличностное взаимодействие во время сессии как источник достижения успеха психотерапии. Есть психотерапевты, использующие когнитивную сферу в гораздо большей мере, чем чувства; другие же принимают во внимание только чувства, считая когнитивные процессы “просто интеллектуализацией”.

Одна из причин, заставляющая нас выбирать тот или иной метод, состоит в том, что различные пути кажутся на первый взгляд несовместимыми. Действительно, как соединить когнитивную психотерапию и работу с чувствами или мышцами? Ведь данные подходы ориентированы на работу с разными частями человека.

Однако необходимо напомнить: практически все пути уже соединены в каждом из нас. Каждый из нас думает и чувствует; видит сны и получает воспитание в семье, где имеются соответствующие семейные отношения; у любого из нас есть не только образы и воспоминания, но и мышцы; каждый имеет привычные формы поведения и взаимодействует с другими людьми. Поэтому мы и говорим, что в человеке все эти функции уже соединены вместе. Их использование в форме психотерапевтических путей не только может, но и должно быть сведено вместе.

Связь между различными путями.

Всевозможные теории различной ориентации ничего не говорят нам о том, как можно соединить вместе различные пути психотерапии. И только чувствуемые ощущения оказываются принципиально важным связующим звеном.

Мы часто думаем об индивидуальном опыте так, как будто он состоит только из чувств, взаимодействий, представлений, воспоминаний, действий, образов и т.п. Однако можно ли действительно разделить опыт на такие четко очерченные небольшие фрагменты?

Эти фрагменты опыта кажутся нам отдельными друг от друга. Действия представляются как некие движения во внешнем пространстве, в то время как чувства воспринимаются как возникающие внутри индивида. Мы считаем, что межличностные события происходят вовне, в отношениях с другими людьми. Воспоминания содержат в себе события из прошлого. Мы определяем сущность всех этих компонентов по отдельности. Однако являются ли все они такими же изолированными в непосредственном опыте?

Непосредственно испытываемые чувствуемые ощущения оказываются сложно сплетенной сетью переживаний, которую нельзя разделить на компоненты. В зоне, расположенной на грани сознательного и бессознательного, индивид может ощущать в себе процесс переживаний, которому всегда присуща скрытая сложность: он включает в себя весь диапазон образов, чувств, действий и прочих явлений, которые еще не произошли, хотя, в принципе, могли бы произойти.

Начиная с любой из форм переживаний, индивид может обнаружить в себе чувствуемое ощущение, испытываемое во время этого переживания. Индивид может найти чувствуемое ощущение того, что он только что сказал, почувствовал или сделал; ощущение того, как он отреагировал на другого человека; ощущение, связанное со сновидением, с образом или воспоминанием или проявляющееся как давление в той или иной части тела. То есть все компоненты нашего опыта не являются лишь той четко определенной и изолированной формой опыта, которой они кажутся.

Необходимо сделать некоторое фундаментальное изменение в самой природе нашего понимания: всякая ситуация и любой человеческий опыт состоят не только из отдельных, четко определенных компонентов. Но обычно мы обращаем внимание именно на отдельные компоненты, хотя в действительности имеет место сложно сплетенная сеть переживаний, гораздо большая, чем каждый ее компонент. (Эта сеть не имеет определенной формы, или, точнее, она является чем-то большим, чем отдельная форма, поскольку включает в себя многие формы, отражающие прошлый опыт. Она оказывается более сложным образованием, чем любая отдельная форма.) Каждый из психотерапевтических путей может возникать из некоего основного процесса переживания, к нему же и приводя. Данный процесс не является ни одним из путей, но в то же время он включает их в себя.

Должен еще раз подчеркнуть: о чувствуемых ощущениях нельзя сказать, что они уже были в нас до момента своего возникновения, скрыто присутствуя где-то под порогом осознавания. Действительно, основной процесс переживания идет всегда, но чувствуемое ощущение формируется и возникает только в том случае, если индивид обращает на него внимание и некоторое время ожидает. Оно возникает из чего-то (являясь ощущением чего-то), что было прежде, но индивид может почувствовать его возникновение и отметить, что этого чувства раньше не было. Его появление отражается в изменениях на уровне тела.

Действительно, возникновение чувствуемого ощущения — физическое изменение, с которым связаны иные, дальнейшие изменения, впоследствии формирующие переживания. Слова и образы, возникающие при этом, нередко имеют уникальный и творческий характер и оказываются сложнее нашего обычного опыта.

Новые слова, образы или эмоции не были частью чувствуемого ощущения. Они возникают из него и они же его изменяют. Поэтому мы говорим, что телесное ощущение развивается с их помощью.

Само чувствуемое ощущение оказывается поразительно сложным по сравнению с описывающими его словами. Одни слова помогают удержать это смутное ощущение, в то время как другие слова, имеющие такое же значение в словаре, препятствуют этому. Причина заключается в разных оттенках значений слов, которые мы чувствуем.

При отсутствии чувствуемых ощущений клиент может прямо переходить от образа сновидения к мыслям, потом к эмоциям, а уже после этого — к действиям. Образы, мысли, эмоции и действия обычно отражают одно и то же состояние и обеспечивают путь к обретению нового опыта. Эмоции сами по себе не приводят к возникновению изменений, как не приводят они и к образам, способствующим возникновению иных эмоций. Эмоции, поступки, образы, мысли и взаимодействия могут приводить к каждому из этих компонентов, но сам по себе переход между ними еще не приводит к изменениям.

Обычно реальные изменения не возникают на основе четко определенных форм опыта. Поэтому мы и не пытаемся комбинировать различные компоненты, даже если бы это и было возможно, поскольку при этом будет упущен сам процесс изменения переживаний.

Если мы не можем интегрировать фиксированные психотерапевтические процедуры при использовании их в неизменном виде, значит, не можем интегрировать и различные типы переживаний, связанных с различными путями. Возникает вопрос: как же удается этим типам переживаний соединяться и сосуществовать в каждом отдельном человеке?

Чтобы соединить различные пути, мы обращаем внимание на то место, где они сходятся, — на скрыто присутствующий в каждом из нас процесс переживаний; он будет всегда чем-то большим и не разделенным на части.

Каждый из путей может быть использован в работе с той взаимопереплетенной сетью переживаний, частями которой являются эти пути. Используемые подобным образом, они всегда оказываются чем-то заведомо большим, чем сформированные виды переживания. Каждое из них будет восприниматься как ведущее к той грани, где возникают неотчетливые чувствуемые ощущения. С другой стороны, новое и более масштабное чувствуемое ощущение может приводить к возникновению нового опыта на каждом из путей.

Мы будем исследовать различные психотерапевтические процедуры с точки зрения процессов, происходящих в переживаниях клиента во время каждого этапа процедуры. Например, вместо того чтобы работать только с поступками, как это предлагается сторонниками бихевиоральной психотерапии, мы можем проводить работу с источником этих поступков, находящимся в переживаниях клиента, и с их влиянием на поведение индивида. Мы начинаем понимать, какие изменения в переживаниях вызываются теми или иными поступками, приобретая возможность достичь поведенческой цели более эффективным образом, поскольку теперь нам известна роль поступков и действий индивида в масштабе всего психотерапевтического процесса.

С помощью той связи, которую нам дают чувствуемые ощущения, любой вид психотерапии становится методом работы с переживаниями. И мы можем выразить словами то, что связано с данной проблемой, но в то же время находится за пределами оформившихся переживаний.

Рассмотрим два возможных способа применения метода работы с переживаниями. Вначале я проанализирую, каким образом специализированные формы психотерапии могут использовать чувствуемые ощущения, превращаясь в методы работы с переживаниями (в рамках того или иного пути психотерапии). Затем покажу, как основанная на фокусировании психотерапия может работать, следуя одновременно по разным путям.

Выбор варианта психотерапии.

Придерживаться одного из путей.

К сожалению, нет человека, который являлся бы специалистом по всем путям. К тому же, разные пути выдвигают свои требования к личности психотерапевта и включают в себя различные психотерапевтические подходы. Каждая специализация возникает из накопления ценных знаний. В состоянии ли один психотерапевт изучить искусство межличностных взаимодействий, эмпатии и фокусирования; усвоить обширный материал, накопленный Юнгом в попытках установить корреляции между мифами и сновидениями; а в дополнение к этому — приобрести тот опыт телесной работы, который терапевт может получить лишь за годы практики массажа и работы с мышцами? Конечно же, нет. Поэтому нам и приходится иногда направлять клиента на несколько сессий к специализированному психотерапевту.

Однако такие специализированные методы также могут стать методами работы с переживаниями, оставаясь в пределах своих путей. Например, при работе с образами клиент нередко переходит от образа к телесному ощущению, а от него — к новому образу. Психотерапевт при этом работает не только с образами, но и с переживаниями, являющимися как истоком образов, так и их следствием. Представим другой случай, когда при работе с телом клиенту предлагают испытать чувствуемые ощущения. Это приводит к изменению состояния мышц. Дальнейшая работа с мышцами изменит чувствуемые ощущения. Теперь специалист работает не только с мышцами, но и с переживаниями, являющимися как источником, так и следствием тех или иных форм напряженности мышц.

Вместо того чтобы работать только с образами, метод работы с переживаниями предполагает анализ всего процесса переживания, происходящего при переходе от одного образа к другому. Нечто подобное наблюдается во всех направлениях психотерапии. Каждый метод зависит от более широкого контекста, чем тот конкретный опыт, с которым приходится работать. Однако сущность вклада, вносимого контекстом, выразить словами довольно трудно. Многие процедуры нередко пренебрегают этим более широким контекстом и не принимают его во внимание. Если намеренно обращать внимание на грань, где возникают телесные ощущения, а также на их систематическое использование, любой метод может стать гораздо более эффективным, оставаясь в пределах своего собственного направления.

Использование многообразия путей в психотерапии, основанной на работе с переживаниями.

Теперь давайте обсудим, как можно проводить работу с различными путями. У нас есть все основания использовать их полный диапазон. Допускаю возражение, что индивид как единое целое может изменяться, даже если использовать только один путь. Для чего же тогда все остальные? Не могут ли необходимые нам изменения возникать при использовании чувствуемых ощущений, независимо от того, с каким из путей связано возникновение данных ощущений? Нет, не могут.

А теория (Gеndlin, 1966а) утверждает, что различные пути психотерапии по-разному способствуют развитию переживаний. Образ способствует проявлению новых возможностей, не выраженных в действиях. Существуют различные способы проживания жизни, следование им дает возможность для проявления различных изменений.

Пути психотерапии оказывают влияние друг на друга. Возникновение чувствуемых ощущений на основе эмоций прокладывает путь для дальнейших изменений не только в эмоциях, но и в сновидениях. Однако изменения в сновидениях могут быть различными. Подобным же образом, работа со сновидениями меняет поведение, однако это не обеспечивает тех изменений, к которым могла бы привести непосредственная работа с поведением. Так, каждое из направлений привносит нечто свое, незаменимое.

Может ли один психотерапевт использовать в работе все пути? Да, может, но без глубокой специализации. Но без этого мы утрачиваем некоторые существенные преимущества, однако преимущество может состоять в совместном использовании всех путей. Это позволяет нам открыть для себя то, что является существенным в каждом из путей, — тем, что не способны дать другие пути. Так мы научимся узнавать, когда может понадобиться специфическая сила, связанная с данным путем. При этом мы изменяем свой стиль работы в рамках данного пути, включая в него то, что узнали из других. Даже если нам не придется специально работать с межличностным взаимодействием, мы будем работать с образами клиента так, что это не станет препятствовать психотерапевтическим возможностям взаимодействия. Работая с взаимодействием, мы отмечаем возникновение образов, которые могли бы нам помочь. Таким образом, все знакомые нам пути психотерапии оказывают влияние на нашу работу на каждом из них, в то же время делая эту работу более эффективной.

Как совместить все пути в рамках одной психотерапевтической сессии.

В отсутствии специализации заключается еще одно очень важное преимущество. Когда мы позволяем каждому из путей психотерапии влиять на другие, изменяя их, эти направления больше уже не ассоциируются у нас с различными обстоятельствами. Теперь все эти пути можно совместить в рамках контекста одного психотерапевтического сеанса.

Так можно работать с телом, не становясь при этом психотерапевтом телесной ориентации, привязанным к массажному столу. Мы сможем использовать ролевую игру, не предлагая клиентам устраивать драматическое представление, как это принято в гештальт-терапии, и не применяя специфический личный стиль работы Фрица Перлза. Можно научиться использовать некоторые приемы работы оперантной бихевиоральной психотерапии, не посвящая ей всю сессию и не становясь последователями Скиннера.

Принятие решения не посвящать всю сессию какой-то одной процедуре включает в себя изменение представления о нашей профессии. Психотерапия часто мыслится в терминах конкретной процедуры, используемой психотерапевтом. Поэтому клиенты, приходящие к последователю гештальта, ожидают работы в духе гештальт-терапии.

С другой стороны, если мы думаем о психотерапии как о процессе, происходящем с клиентом, а не о типе процедуры, то оказывается, что психотерапия — это помощь клиенту. Мы не знаем заранее, да и не можем знать, что происходит в разных случаях с разными клиентами. Психотерапевт и клиент могут свободно видоизменить то, что делают, переходя от использования одного пути к другому.

Процедуры, связанные с различными путями, не являются отделенными друг от друга, как было бы в том случае, если бы мы пытались применять их одну после другой. Если мы уловили сущность каждого из путей, они начинают влиять друг на друга, так что при работе с одним из них вполне естественным оказывается включение других.

Переход от одного пути к другим возникает естественно, благодаря тому, что мы не пытаемся работать, например, с действиями как таковыми, а используем лишь те из них, что способствуют проявлению и развитию чувствуемых ощущений. Это тот тип поступков, на которые мы естественным образом обращаем внимание, поскольку мы уже знакомы с чувствуемыми ощущениями, возникавшими при использовании других путей. И то, что мы знаем о принципах подхода Скиннера, помогает нам использовать некоторые из них, если они способны привнести что-то действительно существенное. Так обстоит дело и с образами: мы работаем лишь с тем, как тот или иной образ вызывает новое чувствуемое ощущение или способствует развитию таких ощущений.

Существует процедура работы с образами, которая включает заранее подготовленные последовательные инструкции, охватывающие все время психотерапевтической сессии. Конечно, в течение сессии определенные межличностные отношения вполне могут иметь место, но работа проводится преимущественно с образами. Возникает впечатление, что психотерапевт должен сделать выбор: проводить работу либо с глубинными образами, либо с межличностными отношениями. Естественно, если весь час сессии посвящен работе с образами, кое-что что окажется за его пределами. Однако мы сможем приобрести гораздо больше, чем утратить, если нам удастся найти способ использовать силу образов, не жертвуя для этого всем временем сессии. В следующем фрагменте стенограммы психотерапевт задает клиенту вопросы, ориентированные на работу с образами. Психотерапевт ничем не рискует: эти вопросы никак не умаляют права клиента на принадлежащее ему время психотерапевтической сессии. Наоборот, они вызывают мощный поток образов, проявляющихся одновременно с взаимодействием психотерапевта и клиента; при этом клиент исследует свои чувствуемые ощущения.

К: Эта (детская) часть меня очень болезненна.

П: Вы можете почувствовать болезненность в этой детской части?

К: Да. (Молчание.).

П: Вы можете ее увидеть?

К: Да.

П: Что она делает?

К: Я вижу ее (тихо плачет). Она внезапно появляется передо мной — в позе эмбриона, с руками, поднятыми над головой.

П: Можем ли мы с вами просто спокойно посидеть вместе с ней? Не будем ничего говорить, не будем пытаться подталкивать события. Просто будем здесь... Мы с вами составим ей спокойную компанию. Так она получит запас времени... (Молчание.).

В главе 14, посвященной работе с образами, я подробно опишу, как продолжать работу в подобной ситуации.

Психотерапевт, знакомый с этим путем работы с образами, добавляет образ к обычной практике работы с переживаниями, когда клиенту предлагается оставаться со своими чувствами и создавать вокруг них безопасную среду. С другой стороны, знание психотерапевтом пути работы на основе взаимодействия приводит к созданию новой процедуры работы с образами.

Отметьте, что вопрос “Вы можете ее увидеть?” не оказывает насильственного воздействия на дух общения, центрированного на клиентке. Ничего не форсируя, не пытаясь чем-либо управлять, не стараясь контролировать события на протяжении сессии, психотерапевт признает возможность существования образа.

Различие в теориях.

Возникает впечатление, что существуют некие базовые конфликты — например, между фрейдистской и юнгианской интерпретациями. Одна и та же теория нередко вызывает к жизни противоречивые гипотезы по поводу любой ситуации. В действительности все “интерпретации” — всего лишь гипотезы. Современные теории носят настолько широкий и общий характер, что редко предлагают нам только одну правдоподобную гипотезу для объяснения сложной ситуации. Однако существует своего рода пробный камень. Возникновение нового шага из чувствуемого ощущения позволяет выбрать одну из различных гипотез в любом их сочетании. Поэтому любые теории могут быть использованы для создания гипотез. Но только в том случае, если одна из них позволяет проявить чувствуемое ощущение и развить его, она становится чем-то большим, чем просто гипотеза. Когда после возникновения телесного ощущения из него проливается целый поток подробностей, не должно оставаться никаких сомнений. То, что возникает, изменяет и дополняет первоначальную гипотезу. Но результат не может быть выведен непосредственно из гипотезы, она лишь помогает его возникновению.

Я преподаю учебный курс “Разработка теории”, студенты обучаются использованию многочисленных существующих теорий и созданию новых понятий на основе чувствуемых ощущений. Как правило, студенты уже имеют достаточно глубокую подготовку во многих различных областях и работают над определенной темой в избранной ими сфере. Обычно я предлагаю им начать с чего-либо, уже им известного, с чем они хотели бы работать, но пока еще не могут выразить словами, — с чувствуемыми ощущениями. На этом пути встречается некий краеугольный камень, с помощью которого они могут оценить формируемые теории. Обычно я говорю в подобных случаях: “Если что-либо не будет резонировать с чувствуемым ощущением, сразу же отбросьте это еще до того, как ощущение покинет вас, поблекнет и станет неразличимым”.

При этом оказывается, что сначала новая идея не может быть выражена, поскольку пригодные для этого слова обычно означают что-то иное. Чувствуемое ощущение является в этом отношении более точным. Затем появляется возможность выразить его, хотя и довольно грубо, при помощи слов. Так постепенно формируются новые концепции. Их подробно разработанная структура возникает на основе вербализаций, способствующих дальнейшему развитию чувствуемых ощущений.

Большинство студентов в моей группе не специализируются в сфере психологии. Психотерапия вообще упоминается крайне редко. Поэтому для меня было приятной неожиданностью, когда в конце учебного года одна из студенток сказала: “Спасибо, теперь я могу быть психотерапевтом”. Я даже не сразу понял, что она имела в виду. Избранная ею тема вообще не была связана с психологией. Студентка пояснила, что скоро должна получить диплом клинического психолога, но думала, что практически не будет заниматься этим, так как не могла найти подходящий для себя метод. Она сказала, что сама мысль о попытках изменить природу людей, используя для этого произвольно выбранные способы, вызывала у нее нервную дрожь.

Мой учебный курс разрешил проблему и показал, что люди могут проверять любое свое действие по тому, способствует ли оно дальнейшему развитию чувствуемого ощущения. На данном пути мы можем без опаски использовать любые методы и теории, а проблема выбора между ними вообще снимается.

В следующих главах я покажу, как каждый специализированный метод можно превратить в способ работы с переживаниями, если связать его с фокусированием. Затем я опишу некоторые новые процедуры, позволяющие нам в обычных рамках психотерапии использовать силу, заложенную в каждом из ее путей. Мы работаем с использованием всех этих путей, и то, что мы делаем на каждом из них, изменяется благодаря осознанию наличия других путей. Поэтому содержание каждой из глав этой книги как бы развивается в следующей.

11. Работа с телом: высвобождение новой энергии.

11. Работа с телом: высвобождение новой энергии.

Мы уже видели, что фокусирование связано с телом. Работа с телом также представляет собой отдельный путь психотерапии. Предложенная мной процедура представляется весьма незначительной, но она является очень важной и необходимой, чтобы лучше понимать другие пути и использовать их. Поэтому я и описываю ее раньше всех остальных.

Позвольте мне использовать слово “тело” в том смысле, как оно ощущается нами изнутри. Конечно, это то же самое тело, которое может видеть внешний наблюдатель. Но в то же время оно является чем-то большим, чем ощущения и наблюдения. Тело ощущает всю сложность каждой ситуации и выполняет большую часть того, что мы делаем ежедневно. При этом у нас нет необходимости думать о каждом движении. То, что мы думаем, разумеется, тоже важно, однако вы можете одновременно думать лишь о нескольких вещах. В то же время наше тело в полной мере ощущает всю ситуацию и постоянно реагирует на нее соответствующими действиями. Каждую ситуацию тело человека проживает непосредственно.

Доктор Кулка, известный гинеколог с пятидесятилетним опытом работы, однажды заметил: “Я могу узнать очень много о личности клиентки по ее вагине. На основании периодических исследований я могу рассказать вам, как проходит ее психотерапия. Я уже неоднократно проверял свои впечатления, беседуя с психотерапевтами”. Есть специалисты, которые могут рассказать все о личности своих клиентов по мышцам стопы. Видимо, можно узнать, что происходило с человеком, по любой из частей его тела, если, конечно, этим занимается специалист.

В жизненном процессе участвует все тело человека, а не только его нервная система. Это подтверждается недавним открытием химических веществ, с помощью которых быстро осуществляется связь между всеми частями тела. Психотерапевты, работающие с мышцами, обнаружили, что переживания прошлого, эмоции и образы возникают в результате снятия напряжения мышц.

Я часто помогаю клиентам работать с физическими симптомами изнутри, одновременно с врачом-терапевтом или каким-либо другим специалистом, обычно воздействующими на тело как бы снаружи. Подобно доктору Кулке, я также обнаружил поразительные взаимосвязи. В одном из случаев новая, застенчивая “часть” личности нуждалась в том, чтобы быть скрытой, с ней нельзя было работать непосредственно, и это вызывало у клиентки боли. Несколько дней спустя она была отправлена на медицинское обследование. По время ультразвуковой диагностики клиентка почувствовала, что эта “часть” снова пытается оставаться скрытой и избежать исследования с помощью медицинской аппаратуры. Позднее врач, проводивший обследование, сказал, что у него действительно возникли реальные трудности во время диагностики.

Некоторым из моих клиентов помогли несколько сессий у врачей-специалистов, проводившихся параллельно с моими психотерапевтическими сессиями. Поэтому иногда я и сам предлагаю клиентам провести такую работу и часто нахожу взаимосвязь, о которой уже говорил.

Существует очень много специалистов по работе с телом, значительно отличающихся друг от друга. Кто-то работает с мышцами пациента, кто-то — с иными системами человеческого тела. Фокусирование может быть добавлено ко многим из таких форм телесной работы. Например, техника Хакоми (Jоhаnsоn & Тауlоr, 1988) представляет собой форму работы с телом, когда регулярно используется фокусирование, которому клиент специально обучается. Другим примером может служить техника GFК, разработанная в Швейцарии Эрнстом Юхли (Еrhst Juсhli, 1995). Она является более интерактивной, ориентированной на межличностное взаимодействие формой телесной работы и целительства, когда энергия перетекает от одного человека к другому.

Одна моя знакомая, массажист, обучала своих клиентов фокусированию и предлагала им выполнять его в ходе сеанса массажа, выделяя для этого специальное время. Когда позже она возобновляла работу с мышцами клиента, то отмечала, что в результате фокусирования мышечное напряжение существенно ослабевает.

Нам нет необходимости задаваться вопросом, имеем мы дело с физическими или же с психологическими симптомами — всякий человеческий опыт включает в себя как первый, так и второй аспекты. Однако, в отличие от чувствуемых ощущений, “обычные” телесные ощущения не столь сложны. Как правило, в них отсутствует то, что я называю “скрытым смыслом жизненной ситуации”, хотя и они могут приводить к возникновению чувствуемого ощущения, действительно отражающего определенную жизненную ситуацию. Благодаря этому мы можем почувствовать, как события, происходящие в нашей жизни, порождают соответствующие им телесные ощущения.

Легче всего обнаружить чувствуемые ощущения, если сосредоточиться примерно на середине тела, для чего следует переместить физическое напряжение к центру тела. Сделать это можно двумя способами и в следующем примере я пытаюсь применить их. Прежде всего я спрашиваю клиента, какие ощущения возникают в середине его тела в связи с беспокоящими его болями, испытываемыми в той области, где они обычно возникают. Когда эта попытка оказывается неудачной и в центре тела не возникает никаких ощущений, я пытаюсь использовать другой способ: “Попробуйте сделать так, чтобы боль переместилась в центр тела”*.

К: Я чувствую боль здесь (прикасается ко лбу прямо над точкой, находящейся между глазами). Эта боль просто есть, и я ничего не могу извлечь из нее.

Послушав клиента в течение некоторого времени, я спросил:

П: Как вы чувствуете себя? В желудке и груди?

К: Хорошо.

П: Давайте хотя бы на мгновение переместим внимание на желудок и грудь, а затем посмотрим, что вы там испытываете.

К: Я чувствую себя хорошо... некоторое ощущение расслабленности...

П: Хорошо, удерживайте там свое внимание и посмотрите, есть ли там какое-то чувство, связанное с болью в области лба.

К (судя по виду, он находится в замешательстве): Не знаю, что вы имеете в виду.

П: Продолжайте сосредоточиваться на ощущениях в желудке и груди, а затем посмотрите: может быть, боль станет опускаться из головы в область желудка.

К (Все так же находится в замешательстве. Хотя перед этим он мог нормально говорить): О... да, это чувство страха...

П: Сосредоточьтесь на нем. А сейчас попробуйте почувствовать всю целостность ощущения, возникающего у вас вместе со страхом.

То, что телесные ощущения могут изменяться и перемещаться, кажется странным и необычным. Однако это их свойство хорошо известно. Например, если вы испытываете беспокойство в области желудка, то можете начать постукивать ногой. При этом дискомфорт в желудке уменьшается, поскольку он перемещается к ногам. Несложно проверить, является ли это переместившееся чувство тревоги тем же самым. Если вы прекратите постукивать ногой, в области желудка снова появится чувство дискомфорта. Оно опять переместилось!

Другая проблема состоит в следующем: чтобы обнаружить чувствуемое ощущение, соответствующее физическому ощущению, необходимо обратить внимание на то место в теле, где непосредственно перед этим вы испытывали физическое ощущение. Приведем следующий пример:

К: Я чувствую, что у меня начинается очередной приступ головной боли.

П: Давайте попробуем выяснить его причину.

К: Не знаю.

П: Что вы чувствуете сейчас в середине своего тела?

К: Тошноту, такую же, как при рвоте.

П: Давайте попробуем немного отступить, отдалиться от этого чувства тошноты, а затем снова вернуться к нему. Однако, снова возвращаясь к нему, не проходите весь путь. Остановитесь рядом с тем местом, откуда возникает тошнота, и посмотрите, нет ли там какого-либо осмысленного чувства.

К (помолчав): Я чувствую, что мне хочется заплакать. Вот что там.

П: Плачьте, не сопротивляйтесь.

К: Я не могу...

П: Ну ладно... Я не думаю, что это для вас так просто — заплакать. Просто пусть это место сохраняется в вашем теле.

К (после долгого молчания): Когда я прикасаюсь к этому чувству, головная боль уменьшается. (Долго молчит.) Я боюсь этих головных болей. Что мне делать, если опять начнется приступ, а я так и не смогу заплакать?

П: Когда я говорил о тошноте, помогло ли это вам или же вы нашли в себе то “место”, где присутствует желание заплакать, независимо от моих слов?

К: Желание заплакать находится немного дальше, чем тошнота, как бы в стороне.

В данном примере мы видим различие между тошнотой, сугубо телесным ощущением и скрыто присутствующим в ней более сложным, комплексным чувством, отражающим всю проблему в целом. Это чувство возникает “как бы в стороне” от тошноты. Телесные ощущения возникают где угодно, но мы спрашиваем область, находящуюся в центре тела: “Там, в середине, как отражается эта боль?” Однако в данном случае тошнота появилась и в центре тела, здесь же, возле нее, возникает интересующее нас целостное чувствуемое ощущение.

Области, расположенной в середине тела, легче всего “разговаривать” с нами, но иногда мы отмечаем возникновение таких сложных, целостных чувств, определяющихся ситуацией, и в других частях тела. Например, лицо. Выражение лица всегда заключает в себе некую скрытую значимость. Лучше всего проследить, чем становится эта значимость, если перенести ее вглубь тела, в область желудка и груди. Но если вам не удается переместить ощущение, необходимо сосредоточиваться на нем там, где оно возникает.

Высвобождение новой телесной энергии.

А сейчас я перейду к основной процедуре телесной работы, которую собираюсь описать. Эффективность психотерапии значительно выиграет в том случае, если новые шаги будут возникать таким образом, что новая, высвободившаяся телесная энергия действительно начнет вливаться в тело клиента. Когда определенные психотерапевтические изменения уже произошли, их количество можно увеличить, если клиент приложит дополнительные усилия, намеренно стараясь, чтобы эти изменения возникали в теле в форме энергетического потока.

Предположим, что определенные небольшие шаги уже были сделаны, а сейчас готовится следующий, гораздо больший. Фокусирование поможет клиенту сделать этот шаг, приводящий к новому, более эффективному образу жизни.

К: Да! (Непродолжительное молчание. Клиент несколько раз кивает головой, как это обычно бывает при фокусировании, когда происходит проверка чего-либо). Да, я чувствую [по-новому]... Сейчас все хорошо. Теперь я бы хотел, обсудить...

П: Давайте подождем. Можете ли вы позволить тому новому, что вы ощущаете, войти в ваше тело?

К (Некоторое время молчит, улыбается.).

Шаг, сделанный клиентом, оказался подлинным. Он оказался не просто идеей, но обретенным на уровне переживаний чувством. Таким может быть новый, лучший образ жизни. Это чувство возникло из чувствуемого ощущения, пошаговое изменение казалось завершенным. Однако изменений могло произойти гораздо больше, если бы клиент “позволил войти в тело этому новому положительному ощущению”.

В психотерапии нелегко добиться принятия новой практической процедуры. Однако до тех пор, пока мы не станем более восприимчивыми к телесной энергии как таковой, мы не сможем отмечать возникающие энергетические изменения. Мы увидим изменения в теле клиента — меняется его поза и более живым становится выражение лица. Можно будет отметить, когда энергия упущена, даже несмотря на то, что психотерапевтический шаг произошел.

Вовсе не обязательно, чтобы новая физическая энергия возникала в результате простого фокусирования. Возникновение чувствуемого ощущения — процесс скрытый. Именно из этого целостного ощущения могут появляться бурные эмоции и рождаться энергия, ведущая к новым циклам фокусирования. Однако когда возникает новое, положительное изменение, мы замечаем, что тело клиента часто остается в спокойном, восприимчивом состоянии, весьма типичном при обращении человека к своим чувствуемым ощущениям. Пока тело находится в таком положении, оно не может наполниться ничем новым.

Когда возникает новый образ жизни и присущая ему энергия начинает течь свободно, клиент отмечает изменения, появляющиеся в его теле. Плечи распрямляются, человек начинает делать широкие шаги, действительно чувствуя в себе прилив новой энергии — как будто вдыхает глоток свежего воздуха. В теле возникает чувство облегчения, словно оно получает подтверждение своего права быть, права существовать на земле и быть освещенным солнцем. Новая энергия возникает в теле и проявляет себя таким образом, который она сама изберет.

Каждый шаг фокусирования является изменением на уровне тела, но мы нередко отмечаем, что наше тело, целостное, единое образование, не всегда в достаточной мере участвует в этом шаге. В некотором смысле психотерапевтические изменения можно рассматривать и как реальные перемены в тканях тела. Когда во время психотерапии клиент обретает нечто новое, часто оно может быть небольшим. Если предложить клиенту позволить новому проявиться в теле в полной мере, это может вызвать значительные физические изменения.

Конечно, подобная процедура используется в ходе психотерапии редко, — когда произошедшее изменение кажется достаточно важным, чтобы попросить клиента полностью прочувствовать его на уровне тела. Во время новых шагов клиент зачастую бывает очень восприимчивым, и это состояние нельзя нарушать. Однако психотерапевт, хорошо ориентирующийся в телесной работе, находит способы, необходимые для дальнейшего продвижения. Приведем следующий пример.

Клиентка, проходившая долгосрочную психотерапию, начала психотерапевтическую сессию с краткого упоминания об одном, казалось бы, незначительном событии. Ее ребенок испек для нее кекс, проявив при этом фантазию и изобретательность. Психотерапевт знал, что клиентка очень беспокоится о ребенке, для нее так важно проявление его творчества, а не внутренней ущербности и замкнутости. Однако клиентка просто упомянула историю с кексом мельком, перед началом сессии. Когда сессия началась, она поторопилась перейти к своим главным проблемам, с которыми проводилась работа, и поэтому психотерапевт сказал следующее:

П: Подождите, вы должны радоваться, что ребенок смог сделать это! Позвольте радости проникнуть в вас поглубже.

К (Недолгое молчание, потом вздох.): О, да!

Психотерапевт считает, что следующая часть проводимой им работы будет более эффективной, если приятная новость станет физически ощутимым потоком энергии. В результате тело клиентки будет более сильным, более живым, с ним она сможет работать над любой задачей.

Отметьте, что в данном случае психотерапевт не упоминает тело, но суть его реакции остается прежней: она возникает из понимания, что столь приятное известие никак не отражается в теле клиентки.

Телесная реакция может создавать взаимодействие, во время которого и психотерапевт, и клиентка одновременно испытывают радость. Психотерапевт разделяет радость клиентки. Если бы радость психотерапевта не была столь очевидной для клиентки, он мог бы сказать: “Давайте попробуем отпраздновать это событие — хотя бы на мгновение”.

Далее приводится подобный пример, также без какого-либо упоминания о теле. Клиентка долго рассказывает, что ей всегда приходилось ждать, пока отец заметит и услышит ее. А теперь она говорит:

К: Я говорила ему (мужчине, с которым у клиентки было назначено свидание) и говорю вам, что больше не стану ждать и буду сама принимать решения.

П: Итак, вы говорите на всех уровнях, что не будете больше ждать.

К: Да. (Клиентка понимает, что фраза психотерапевта “на всех уровнях” относится к мужчине, с которым у нее назначено свидание, к психотерапевту и к ее отцу.) Когда я звонила, он всегда был занят, и...

П (прерывая ее): Подождите, вы сказали очень важную вещь. Вы не будете больше ждать!

К (Тишина, потом она плачет): И это очень много для меня.

То, что проявилось в данный момент, настолько важно, что психотерапевт решает прервать клиентку. Он ожидает проявления явно положительной энергии. Напротив, клиентка испытывает глубокое потрясение, глубже осознавая, что именно означал сделанный ею шаг.

Иногда новая телесная энергия уже появляется, хотя бы на мгновение. Вот пример:

К: Я смог бы сделать это только потому, что стремлюсь к свободе. Да! Я буду делать это просто потому, что хочу. Я больше не буду так переживать из-за всех этих мелочей, как раньше.

Психотерапевт, восприимчивый к изменениям, происходящим на телесном уровне, отмечает энергетические изменения, подобные тем, что происходят в данном случае. При этом на мгновение проявилось довольно большое количество новой, высвободившейся энергии (“Я буду делать это просто потому, что хочу”). Но была ли эта вспышка достаточно длительной, чтобы иметь продолжение? В нашем случае клиент уже в следующее мгновение утратил всю энергию, использовав тело для того, чтобы подчеркнуть свои прежние трудности (“переживать, как раньше”). Необходимо, чтобы клиент снова испытал в себе поток новой физической энергии и позволил ей заполнить тело. После того как энергия возникла, она сможет проявляться снова и снова, но того мгновения, на протяжении которого клиент ощущает себя живущим совершенно по-новому, явно недостаточно, чтобы изменить его личность.

Теперь следует задать вопрос: “Не могли бы вы позволить этому ощущению снова возникнуть в вашем теле?”. Вопрос достаточно прост, но он добавляет к психотерапевтической работе совершенно новый “путь”.

Когда совершается новый шаг, психотерапевт нередко отмечает, что тело клиента все время полностью неподвижно и не принимает участия в действиях. Если это так, то необходимо изменение позы для возникновения потока новой энергии. Тогда клиенту прежде всего потребуется расслабить тело и выйти из застывшего положения, в котором оно находилось до того.

П: Можете ли вы позволить, чтобы все это проявилось еще сильнее? Пожалуйста, присядьте на минуту прямо передо мной, вот так (психотерапевт показывает, присаживаясь на краю стула) и расслабьте тело. Пусть внутри вас возникнет то, что будет там возникать естественно. Почувствуйте, что возникает у вас в теле, когда я произношу эти слова.

Конечно, мы не стремимся, чтобы клиенты просто имитировали как, по их представлению, во время этого нового шага должно вести себя и выглядеть тело, не стремимся мы и к тому, чтобы клиенты что-либо разыгрывали перед нами. Поэтому мы могли бы добавить:

П: Нет необходимости показывать мне что-либо. Просто почувствуйте то, что возникает в вашем теле.

Такого небольшого приглашения вполне достаточно. Когда вы навязываете что-либо слишком настойчиво, это отталкивает энергию клиента и она как бы приобретает заряд, противоположный по отношению к тому, который нам необходим. Мы же просто предлагаем клиенту позволить его телесной энергии течь свободно, и нам не требуются доказательства ее возникновения.

Если что-то новое проявляется и сразу же исчезает, мы предлагаем клиенту сделать паузу. Приведем следующий пример:

К (некоторое время он говорил без особых эмоций, теперь в его голосе послышалась перемена): Я устал от депрессии, так же как устали от нее и все, кто меня окружает. Даже мой друг Ник не хочет больше меня видеть. Когда я пришел сюда, к вам, я старался не жаловаться и не просить помощи. Но в моей группе считают, что я просто пассивный человек и вместо того чтобы что-то делать, только жалуюсь. А я говорю себе: “Я могу позаботиться о себе. Да, я могу сделать это”.

П: Вы можете почувствовать, что вашей депрессии необходимо, чтобы о ней кто-то позаботился. Однако вы боитесь, что люди устали от вас.

К: Я беспокоюсь, что надоел и вам.

П: Я? Вас пугает, что я устал от вашей депрессии и желания получить помощь и поддержку?

К: Да. (Молчание.).

П: Мне показалось, когда мы заговорили о вашей потребности в заботе, внутри вас начало проявляться нечто.

К: Да, я почувствовал, как что-то расслабилось у меня в горле. Обычно я ничего не чувствую.

П: Итак, слова о том, что вам необходима забота, помогли вашему горлу расслабиться, и вы реально ощутили желание получить заботу.

К: Да, это зажатое место действительно расслабилось. (Глаза клиента наполняются слезами.).

П: Постарайтесь сейчас почувствовать это место в своем теле как можно более определенно. То зажатое место, где находится депрессия, в действительности оказалось местом, которое нуждается в заботе. Не так ли? Вы можете почувствовать это место?

К: Да, оно расслабляется, когда я повторяю: “Мне необходима забота”, — если рядом есть кто-то, кому я мог бы сказать такие слова. А кроме того, все это связано с моей матерью, о чем мы уже говорили.

То, что ощущалось как зажатость и напряженность, превратилось в поток энергии. Он присутствовал здесь и раньше, но был заблокирован где-то в горле клиента.

В следующей беседе клиент продолжал развивать эту же тему.

К: Что-то сработало, и зажатость превратилась в слезы, они текли, когда я думал о том, что мне нужна забота и помощь... О матери.

Если все в клиенте кажется мертвым и оцепеневшим, психотерапевту следует быть настойчивым, для того чтобы проявились чувства. Психотерапевт может услышать, в какой миг дрогнет голос клиента или когда в его глазах появится блеск. В нашем примере психотерапевт явно реагирует на то, что связано с межличностными отношениями (“Вас пугает, что я устал от вашей депрессии, а также от желания получить помощь и поддержку”). Об этом уже шла речь ранее. Сейчас, когда психотерапевт конкретно демонстрирует свою заботу и принятие клиента, это в большей мере соответствует страхам клиента и его потребности в заботе, чем просто разговор об этом.

Открывшийся поток энергии оказался совершенно новым. Это можно заметить по изменению голоса клиента. Хотя дальше началось содержательное обсуждение, то, что возникло, сразу же ушло. Можно ли предложить клиенту полнее погрузиться в этот поток, чтобы действительно “быть в нем”? Перед тем как предпринимать такие попытки, необходимо признать: поскольку чувства клиента возникают (хотя бы отчасти) как реакция на присутствие другого человека, всякое подталкивание клиента со стороны психотерапевта может помешать их взаимоотношениям. Помня об этом, мы осознаем следующее: предлагая клиенту полнее проявить свою потребность в заботе, мы тем самым весьма конкретно признаем его потребности, и наше признание явно преобладает над “усталостью” от клиента. Пример показывает, как различные пути психотерапии существенно углубляются, когда мы предлагаем клиенту “почувствовать нечто в своем теле”.

Однако при этом существует риск, что тонкие аспекты межличностных взаимоотношений нарушаются в том случае, если открыто заговорить о телесном аспекте переживаний. Есть другие, более подходящие способы стимулирования изменений на телесном уровне. Психотерапевт, в достаточной мере восприимчивый к телесному аспекту опыта, без труда сможет отмечать изменения, происходящие в телесной энергии клиента. При этом следует избегать необычных форм реагирования, вызывающих у клиента раздражение.

Какого рода изменения могут быть отмечены? Прежде всего это новая, устремленная вперед энергия, но также и ее неожиданное прекращение. При этом психотерапевту следует задавать вопросы: “Погодите, что это значит для вас?”, “Что произошло?”, “Что изменилось?”. Если подобная реакция находит подтверждение со стороны клиента, необходимо продолжать наблюдать все, что будет возникать и развиваться своим собственным путем у него внутри. Иногда психотерапевт может пытаться вернуть обратно положительную энергию: “Говоря это, вы явно продвинулись вперед. Не так ли?”.

Внезапная потеря энергии нередко связана с критикой со стороны Супер-Эго (подробнее см. главу 18). Если сама идея критики Супер-Эго понятна клиенту, то психотерапевт может направить обратно положительную энергию. “Постойте, опять этот голос... А ведь вы говорили о...”.

Однако наиболее важная роль телесного аспекта состоит в том, что на уровне тела порой происходит высвобождение и раскрытие новой энергии. Что это за энергия? У каждого человека она своя, и ее суть нередко противоположна смыслу слов: “Я буду делать это просто потому, что мне так хочется”. Приведем следующий пример.

К: Я думаю, что смогу изучить эту книгу, как и предполагал. Х-м-м... (Молчание.) Раньше в таких случаях я всегда отказывался и был вынужден делать нечто иное. Но если я не обязан делать что-то другое и могу позволить себе делать то, что мне хочется, то сейчас это воспринимается почти как привилегия.

Из этих слов можно сделать вывод, что клиент обрел новую степень свободы. Он упоминает о некоторых ситуациях, которые обсуждает с психотерапевтом, и возникает определенное мгновение, когда чувство свободы было для клиента реальным, но, кажется, давно прошло. Однако он все еще продолжает говорить о нем.

П: Можете ли вы почувствовать это в теле? Можете ли вы сесть прямо и посмотреть, что будет проявляться в теле в ответ на мои слова? Итак, что возникает у вас в теле, когда я говорю: “Сейчас вы разрешаете себе делать все, что хотите”?

К (Молчание, поза клиента становится более расслабленной): Я чувствую, что все ушло.

П: Ага, значит, вы чувствуете, что ушло...

К: Да.

П: Осталось ли оно здесь, в вас?

К: Оно было здесь...

П: Если мы попытаемся снова войти в это состояние, появится ли у вас опять новая энергия? Вы получили ее, когда сказали, что хотели бы изучать книгу так, как предполагали. (Психотерапевт ожидает ответа клиента.).

Клиенты могут вернуть свою новую энергию, если вспомнят один или несколько шагов, которые привели к ее появлению. Однако воспоминания самого по себе еще недостаточно. Если клиент сможет достаточно ярко и живо снова проделать эти шаги, то энергия физически вернется к нему.

В период между психотерапевтическими сессиями клиент сможет получить возможность снова и снова обращаться к этой энергии, если станет повторять шаги, которые привели к ее возникновению. Однако ситуация, когда новая энергия проявляется только в присутствии психотерапевта, считается вполне нормальной.

Для некоторых клиентов появление новой, высвободившейся энергии связано с самопринятием. Однако для чрезмерно активных и неугомонных “трудоголиков” такая высвободившаяся энергия скорее проявляется в способности проводить время в покое. Заранее мы не можем узнать, чем будет эта энергия, и клиент поймет это только в том случае, если энергия проявится на физическом уровне.

Если мы позволяем чему-либо проявиться на уровне тела, это может оказаться полезным по многим причинам, а не только из-за усиления уже произошедшего изменения. Так, например, многие клиенты чувствуют в своей жизни недостаток “заземленности”. Им можно предложить представить себя лежащими в траве или на земле и посмотреть, что произойдет потом. Это может быть телесное расслабление, глубокий вздох или что-либо еще, возникающее на телесном уровне.

Конечно, может быть, ничего и не возникнет, но в любом случае подобные предложения займут всего лишь несколько минут и не отнимут много времени. Поэтому можно предложить клиенту ощутить, что возникает у него на уровне тела всякий раз, когда появляется шанс обрести новую и освобождающую энергию. Распознавание возможных источников появления такой энергии также не займет много времени.

У меня был клиент, который весьма успешно проработал события своего прошлого, но затем возникло впечатление, что в психотерапии не происходит никакого продвижения. Обычно я никогда не прерывал паузы, даже если клиент не знал, что говорить, но в данном случае я нарушил молчание:

П: Могу ли я предложить вам сделать кое-что? Это займет у вас всего одну минуту. Я хочу, чтобы вы вообразили то детство, которое могло бы у вас быть. Подайтесь немного вперед (я тоже делаю это), чтобы ваше тело воспринимало это положение как стартовую позицию. Направьте внимание в середину тела и ждите. Что могло бы появиться там, если бы ваше прошлое соответствовало вашему нынешнему чувству, что сейчас у вас все в порядке?

Клиент, без сомнения, испытал что-то на физическом уровне: он широко улыбнулся. Я не мог с уверенностью сказать, какую роль в этом сыграла именно эта сессия, но после нее клиент начинал многие из наших бесед словами: “Я чувствую себя хорошо. Не понимаю, почему моя ситуация не изменилась”. Затем мы проводили работу над шагами, которые он предпринимал, чтобы изменить ситуацию на работе и восполнить недостаток отношений с другими людьми. Все это он был не способен сделать раньше, хотя я не раз предлагал ему совершить подобные шаги.

Другой клиент проходил психотерапию уже на протяжении двух лет. Несмотря на довольно значительный прогресс, какая-то его часть оставалась подобной обиженному ребенку, и казалось, что она никогда не сможет исцелиться от всех тех травм, которые, по его словам, нанес ему когда-то отец.

К: Он всегда действовал по-своему. И я каждый раз проигрывал.

П: Можем ли мы попробовать сделать что-либо сейчас?

К: Да.

П: Подайтесь немного вперед. Перенесите внимание в середину тела. Что возникло бы в вашем теле, если бы вы выиграли некоторые из этих битв и могли бы действовать по-своему?

К (вздыхает): Да, действительно, было бы приятно выиграть некоторые из них. (Молчит, его тело выпрямляется, явно чувствуется прилив новой энергии.) Может быть, даже выиграть все!

Когда психотерапевт приобретает опыт работы с телесными энергиями — энергиями в теле клиента и своими собственными, — он обретает возможность стимулировать их возникновение и реагировать на них по-разному.

Специфическое качество телесных энергий способствует освоению других путей психотерапии. В следующих главах мы увидим, что любой из этих путей не только способствует успеху психотерапии благодаря средствам, присущим данному аспекту психотерапии, но и предлагает уникальные способы стимулирования и высвобождения телесных энергий. Эту тему мы рассмотрим подробнее, когда перейдем к описанию других путей психотерапии.

12. Ролевая игра.

12. Ролевая игра.

Ролевая игра, метод психотерапии, разработанный Морено и названный им “психодрамой”, действительно использует своего рода “игру на сцене”, когда клиент действует, как в драматической постановке. Многие французские психоаналитики применяют в своем кабинете такую “игру”. В ролевой игре для изображения определенных персонажей из жизни клиента могут использоваться другие люди. При этом “дополнительное я”, или “дубль”, помощник, стоит перед клиентом и более непосредственно изображает чувства, которые клиент либо выражает, либо подразумевает. Ролевая игра способствует появлению очень важных переживаний, которые клиент никогда не испытывал раньше.

Гештальт-терапия использует технику “двух стульев”. Клиент делает вид, что остается на одном стуле, в то время как на самом деле встает и садится на другой стул. После этого клиенту предлагают быть (играть роль) какого-то значимого для него человека, персонажа сновидения или чувства. В этой роли индивид говорит и действует, как бы обращаясь к образу самого себя, который представляется сидящим на первом стуле, в действительности же — на пустом.

Ролевая игра обладает потенциальной возможностью изменять направление телесной энергии. Например, если клиент чувствует обескураженность, вялость и подавленность, гештальт-терапевт может сказать: “Будьте самим этим чувством, изобразите его как в шараде, выразите, как будто вы артист, играющий роль в пьесе”. Клиент поднимается и изображает свои чувства вялости и подавленности перед воображаемым “клиентом”, сидящим на стуле.

Чтобы на опыте испытать технику ролевой игры, мы исследуем, как она начинается и как влияет на переживания клиента. Это позволит нам увидеть, как действует ролевая игра, понять, какие из эффектов ролевой игры не могут быть получены с помощью других путей психотерапии. Поэтому я хотел бы не только отметить, но и подробно объяснить уникальный вклад ролевой игры в процесс психотерапии.

В приведенном выше примере клиент, вместо того чтобы исполнять пассивную роль и действительно испытывать чувство “вялости”, сам становится этим чувством, заставляя испытывать вялость воображаемого зрителя на стуле. Это доставляет реальное удовольствие, поскольку клиент занимает активную позицию, вместо того чтобы находиться в роли жертвы. Быть чьим-то неприятным чувством — совсем не то же самое, что испытывать это чувство. С другой стороны, это то же самое переживание (чувство вялости). Однако то, что возникает в теле клиента, является совершенно другим видом энергии — например, злонамеренности: “Я прихожу, чтобы навалиться на тебя и придавить к земле!” Это может сопровождаться блеском в глазах, вспышкой враждебности и смехом. Для застенчивого и мягкого человека такая энергия, весьма вероятно, окажется совершенно новой и неожиданной, однако она действительно может возникать в один из моментов ролевой игры.

Является ли такая энергия совершенно новым образованием? И да, и нет. Это агрессивность самого клиента, направленная вовнутрь; клиент оказывается хронической жертвой агрессивности, но сейчас она переживается в своем активном аспекте. Поэтому, хотя это та же самая агрессивность, в качестве телесной энергии и способа бытия она может восприниматься как нечто совершенно новое.

Когда мы испытываем и переживаем что-либо с его противоположной стороны, происходит изменение направленности энергии. Если сначала энергия приходила к клиенту откуда-то извне, то сейчас она движется наружу, возникая внутри клиента.

Когда что-либо “расщепляется” (как в приведенном примере), это не просто “отделение”. То, что мы отделили, потом снова возвращается к нам. Например, депрессию иногда называют гневом, обращенным внутрь себя. Возникает вопрос: как в таком случае мы можем изменить данное направление? Ответ прост: играя роль депрессии, клиент может обнаружить в себе принципиальное изменение характера энергии, когда сама депрессия как бы “говорит”: “Ты не сможешь сдвинуть меня с места. Я останусь там, где нахожусь! Я тверда и сильна, я не буду изменяться!” Так энергия клиента внезапно становится сильной и активной.

Принципиальный и незаменимый вклад ролевой игры состоит именно в этой обратимости ролей, в способности проживать и чувствовать что-либо с иной стороны. Ни один из других путей психотерапии не способен обеспечить этого, поскольку вне ролевой игры клиенты могут говорить о проблеме и фокусироваться на ней без переживания ее противоположной стороны.

Агрессивная энергия, долгое время отделенная от индивида, теперь становится единой с ним, интегрированной за счет того, что изменила свое направление. Не будучи обращена против клиента, энергия становится частью его личности, поскольку теперь она возникает внутри индивида.

Я бы хотел объяснить, что на самом деле означает слово “интеграция”. В группе студентов, обучающихся у меня психотерапии, одна студентка жаловалась, что многочисленная семья постоянно подвергает ее критике. В это время я как раз обучал студентов применению техники двух “стульев” (которой в ее фиксированной и неизменной форме пользуюсь довольно редко). Студентка поднялась и обратилась к “самой себе”, став “критическим отношением”. После нескольких возгласов и жестов она склонилась перед воображаемой “собой”, сидящей на пустом стуле, и высосала кровь из своей воображаемой шеи. (Это напугало всю группу.).

Использовав приемы и технику гештальт-терапии, я попросил ее снова присесть на свой стул и посмотреть, какова же будет ее реакция. Несколько мгновений студентка молчала, а потом спокойно и уверенно произнесла: “Прочь от моей шеи!”.

Пример наглядно показывает, что нам не нужно ничего бояться, даже если в расщепленном виде оно принимает чрезмерно бурные или отвратительные формы. В данном случае все быстро превратилось в спокойную силу, носящую адаптивный характер, а энергия начала свободно течь в теле, проникая во все его части. Теперь эта энергия интегрируется и начинает восприниматься как своя собственная.

Давайте попробуем раскрыть фиксированные процедуры ролевой игры и приспособить их для используемой нами формы психотерапии, а также для других ее путей. Прежде всего я хотел бы пояснить, почему не использую традиционные два стула и предлагаю клиентам возвращаться на свой собственный, как в приведенном примере. Как я уже отмечал в предыдущей главе, клиенты слишком быстро возвращаются к своей обычной роли. Я предпочитаю удерживать их от этого так долго, как это мне удается, чтобы сохранить в них новую энергию.

Сами клиенты не изменяются во время ролевой игры (например, они остаются все такими же чувствительными и заботливыми), даже если им приходится исполнять роль агрессора. Они часто смеются, одновременно ощущая в себе присутствие двух различных сторон. Поскольку обе эти стороны обитают в одном и том же теле, в результате может возникать интеграция. В нашем примере качество энергии студентки было положительным даже в том случае, когда она пыталась “пить кровь”. Просто со стороны все это выглядело пугающим. Генерируемая при этом энергия воспринималась во время ролевой игры как положительная и жизнеутверждающая, несмотря на то, что ранее “оборотная сторона” воспринималась как отрицательная. Действительно, выражаясь через постоянную критику, которой подвергалась в жизни эта студентка, энергия могла восприниматься как негативная, но когда та же самая энергия свободно проявлялась вовне, она утрачивала неприятный или пугающий характер, присутствовавший в ней до тех пор, пока она была направлена на саму студентку.

Метод работы с переживаниями способен устранять проблемы, иногда приводящие к неудаче при использовании гештальт-терапии. Это происходит в тех случаях, если клиент начинает выдумывать свои чувства или воображать существование какого-либо персонажа. Ролевая игра предполагает, что она будет иметь спонтанный характер, хотя что именно это означает, четко не определено. Иногда “спонтанность” просто означает, что у клиента нет времени подумать, прежде чем сказать что-либо. Клиенты могут разыгрывать роль “из головы” таким образом, что это никак не будет связано с их телом.

С помощью фокусирования, при котором подчеркивается важность потоков энергии в теле, это различие может быть продемонстрировано со всей отчетливостью. Подавленные аспекты опыта связаны с телом. Последователи гештальт-терапии также соглашаются, что ролевая игра должна начинаться на уровне тела. Но лишь некоторые из сторонников гештальта знают, как можно это обеспечить. Когда к ролевой игре добавляется фокусирование, внимание клиента направляется внутрь тела и он ожидает, пока оттуда возникнет импульс, побуждающий его сказать или сделать что-либо.

Фокусирование имеет смысл и после того, как в результате ролевой игры у клиента появляется что-то новое. Когда ролевая игра спонтанно генерирует что-либо новое, клиенты, знакомые с фокусированием, могут остановиться и направиться непосредственно к источнику того, что возникает. Если, например, возникают печальные слова, вызывающие слезы, можно предложить клиенту почувствовать внутри себя “плачущее место”. Это внутреннее “место” и есть чувствуемое ощущение, и оно может привести к дальнейшим шагам в психотерапевтических изменениях.

Ролевая игра вовсе не обязательно должна быть спонтанной на физическом уровне. Чтобы предотвратить обыкновенные выдумки или игру воображения, мы даем клиенту обычные для фокусирования инструкции, предлагающие направить внимание на тело. Мы не требуем от клиента, чтобы он в буквальном смысле вставал и начинал разыгрывать роль. Упор делается на необходимость некоторое время подождать — пока изнутри тела не возникнет импульс, побуждающий что-либо сказать или сделать. Станиславский учил артистов, играя роль, полностью погружаться в нее именно на телесном уровне.

Метод работы с переживаниями предлагает полный набор специфических инструкций для ролевой игры, выполняемой на уровне тела. Даже предлагая клиенту разыграть роль, мы делаем это в специфических телесных терминах. Мы говорим: “Перенесите внимание в середину тела и ждите. Что возникнет у вас там, если вы...?” На основании опыта фокусирования мы можем распознавать, что клиенты не способны перенести внимание внутрь тела. В таком случае мы обучаем их, как это сделать. Так мы получаем возможность убедиться, что клиент понимает: подлинная ролевая игра возникает только на уровне тела.

Мы не только подчеркиваем значение телесного аспекта, но и модифицируем ролевую игру таким образом, чтобы она не занимала все время психотерапевтической сессии. Клиент нуждается в большей части этого времени для работы с иными путями психотерапии, и нам не хотелось бы, чтобы ролевая игра вытесняла их. Это относится в том числе и к пути, связанному с взаимодействием. Ведь для того вида взаимодействия, при котором клиенту говорится, что он должен делать, необходимо не более нескольких минут.

Я бы хотел представить здесь модифицированный вариант ролевой игры в специфическом контексте. Ролевая игра незаменима при работе со сновидениями. Мы предлагаем клиенту “быть” фигурой или объектом из сновидения. Любой элемент сновидения может символизировать часть личности человека, однако без ролевой игры нам могут потребоваться годы, чтобы получить к ней доступ. С помощью ролевой игры мы можем войти в любой элемент сновидения и пережить его на телесном уровне. Так мы сразу же узнаем его значение.

Те части нас, что проявляются в сновидении, отнюдь не всегда требуют изменения энергии. Просто их необходимо пережить, как бы приняв их точку зрения. Когда мы наблюдаем их лишь со стороны, у нас не возникает никаких мыслей о том, что они собой представляют (как мы могли бы, например, думать о картинах из сновидения). При смене ролей, входя в образы сновидения и действуя как бы от их лица, мы довольно быстро начинаем чувствовать и открывать их для себя, понимать, чем они являются.

Клиенты, не привыкшие к ролевой игре, нередко проходят через стадию “боязни сцены”. У них возникает напряжение, они беспокоятся о том, как будут выглядеть со стороны и насколько хорошо будут играть свою роль. Все эти соображения не имеют отношения к целям ролевой игры: в ней нет наблюдателя, следящего за клиентом. Внешние проявления ролевой игры — вещь хорошая, но не принципиальная. Важной является сама возможность перевоплощения, чтобы физически почувствовать себя в другой роли, когда в теле может возникнуть новая энергия.

Чтобы обращение к роли происходило спонтанно, оно должно начинаться на уровне тела. Нет необходимости специально разыгрывать что-либо, если это может происходить у клиента само по себе.

Если ролевая игра выполняется на уровне переживаний, необходимо обращать особое внимание на момент перед началом действительного разыгрывания роли. В это время, когда люди в спокойной обстановке готовятся к исполнению своей роли, они лучше всего могут позволять телесным импульсам возникать внутри себя без какой-либо цензуры. Затем у них будет время и возможность погрузиться в себя, чтобы физически почувствовать исполнение роли.

Действительно, это напоминает способ, который Станиславский использовал при обучении актеров: в течение определенного времени им необходимо почувствовать себя живущими как бы внутри персонажа. Актер спрашивает себя: “Как мне ходить? Как стоять?” Так можно проводить целые недели, чтобы позволить проявиться всем этим импульсам перед непосредственным разыгрыванием роли.

Мы предлагаем более конкретные, “физические” инструкции к ролевой игре, даем клиентам понять, что им нет необходимости вставать и начинать делать что-либо заметное для окружающих. Я говорю: “Сейчас я как будто бы ставлю пьесу. Представление будет на следующей неделе. Это детская пьеса; все в ней преувеличено, “переиграно”. Будут страшные злодеи и ведьмы в высоких колпаках, а также разноцветные драконы. Необходимо, чтобы вы сыграли роль персонажа из сновидения, намеренно “переигрывая” ее”. Либо я скажу: “Вы знаете, в средние века были постановки, где действующими лицами являлись различные добродетели и пороки, а также другие чувства. Одним из персонажей могла быть зависть, другим — ревность, и т.п. Я ставлю подобную пьесу на следующей неделе. В моей постановке одним из персонажей станет образ из вашего сна. Готовы ли вы сыграть эту роль? Вам не нужно делать что-либо прямо сейчас. Просто почувствуйте, как необходимо играть эту роль. Направьте все внимание на тело. Сядьте прямо (я показываю, как именно). Расслабьтесь. А сейчас представьте, что вы являетесь этим образом из вашего сна.

Подождите, пока в теле не возникнет желание что-либо сделать или сказать. Как вы собираетесь выходить на сцену? Резко выскочите, неторопливо выйдете или попытаетесь незаметно прокрасться? Как будете стоять? Помните, вам не нужно делать все это сейчас. Просто посмотрите, как вы ощущаете это внутри, что там возникает и как вы собираетесь играть свою роль. Не пытайтесь ничего придумывать — просто направьте внимание в середину тела и ждите”.

Если клиент захочет проявить себя каким-либо образом, приветствуйте это. Некоторые сразу порываются вскочить и начать что-то делать, но внешняя активность в данном случае вовсе не обязательна. На самом деле необходимо отпустить свое тело на свободу. Если же в теле клиента появляется новая энергия, изменяется прежде всего его внешний вид и цвет лица. Обычно мы можем довольно точно распознать это. Кроме того, подобное изменение довольно часто сопровождается смехом.

Если клиенты просто описывают, как именно они могли бы разыгрывать роль, я прерываю их и говорю: “Подождите. Пусть это возникнет у вас в теле. Направьте внимание на тело и посмотрите, какой возникнет импульс, когда вы становитесь данным персонажем”.

Если энергия не появляется в теле и клиент не начинает смеяться, то, вероятнее всего, ему необходимо переиграть, утрировать эту роль. Например, если разыгрывается роль какого-то неприятного персонажа, я поощряю клиента словами: “Играйте плохо, утрируйте, переигрывайте. Будьте настолько невыносимым, чтобы это казалось неправдоподобным. Попробуйте сесть на других актеров, может быть, даже пройтись по ним... Однако все это мои проекции. А какое желание возникает в вашем теле? Что бы вам хотелось сделать? Посмотрите, что произойдет, если вы станете явно переигрывать. Пусть все идет своим путем”.

С помощью ролевой игры мы можем войти в сновидении во что угодно — в частности, в образ отрицательного персонажа, возможно, проявляющего себя как явно агрессивная, неприятная, презренная, пугающая и злая фигура. В приводимом ниже примере клиентка вовлекалась в такую ролевую игру уже много раз. Сейчас речь идет об образе из ее сновидения:

К: Это был гигантский динозавр, и меня напугал вид его головы.

П: Будьте этим динозавром. Как бы вы стали передвигаться?

К: Я думаю, вы сами скажете это. (Молчит, потом смеется.) Я бы стала передвигаться гигантскими шагами.

Иногда клиенты не могут войти в роль, однако разыгрывание противоположной роли также может дать подобное чувство прилива новой энергии. После того как клиентам были даны инструкции сыграть такую роль, одна из участниц сказала, что не может этого сделать. Немного позже она объяснила: “Я увидела образ мужчины, изнасиловавшего меня в детстве”. Я ответил: “Конечно же, вам не хочется играть такую роль. Тогда разыграйте противоположную роль. Что вам необходимо, чтобы противостоять ему? Вы можете получить все, что пожелаете, — копье, огнемет и даже танк”. В теле клиентки возникли явные изменения. Она глубоко вздохнула и произнесла: “Да, танк — это просто замечательно!”.

Конечно, разыгрывание противоположной роли — не совсем то же самое, но и это также может приводить к позитивному шагу.

Конечно, не следует настаивать на своем, если ваше предложение вызывает у клиента отрицательную реакцию или страх. Можно предложить ему сфокусироваться на этом. Можно в какой-либо форме ответить на реакцию клиента.

Роль агрессивного персонажа нежелательна для лиц, у которых могут возникнуть проблемы с самоконтролем, так как они порой непроизвольно проявляют агрессивность.

Некоторые клиенты, не знакомые с ролевой игрой, вначале могут испытывать некоторый дискомфорт, нуждаясь в объяснениях или, может быть, даже в небольшой демонстрации со стороны психотерапевта (“Можете ли вы выйти на сцену вот так? Или так?.. А так? Обратите внимание на то, что возникнет при этом в вашем теле”). Чрезмерно контролирующие себя клиенты часто сопротивляются, когда им предлагают “стать” злым или отвратительным персонажем, поскольку они всегда старались избегать таких чувств. Объясняя клиентам, что наше упражнение — только игра, притворство, я спрашиваю: “Получаете ли вы удовольствие, играя эту роль?” Через несколько секунд на лице клиента появляется широкая улыбка: “О да!” В этот миг в теле клиента возникли изменения — появилась новая энергия.

Такая энергия всегда ощущается как положительная, даже если слова, используемые для ее описания, имеют явно негативный характер (“грязный”, “неприятный”, “злой”, “враждебный”). Пока в принципе существует расщепление на две части, эта часть не может ощущаться как позитивная, но когда ее энергия физически входит в тело клиента, она начинает ощущаться как положительная.

Необходимо четко отделять энергию от действий. Действия имеют последствия. “Человек не должен причинять вред живым существам, — говорю я, — но, с точки зрения обретения энергии, может быть очень полезно со всей силы дать кому-нибудь по голове. Убийство в день — и вам не нужен психоаналитик*. Конечно, я не имею в виду совершение каких-либо реальных действий, речь идет только о высвобождении потока энергии.

Во время психотерапии не раз возникают моменты, когда очень полезно заострить внимание на различии между энергией и действием, например, если клиент блокирует свою ярость, направленную на отца, потому что не хочет причинить вред пожилому человеку. “У него может произойти сердечный приступ”, — говорит клиент. “Конечно, — отвечаю я, — вам самому решать, что следует говорить и делать. Может быть, вам и не придется делать что-либо подобное. Однако энергии вашего гнева необходим выход. Поскольку вашего отца сейчас нет здесь, вы можете представить, как вы что-либо делаете или говорите ему. Сделайте это здесь и сейчас. Энергия и действие — две разные вещи”.

Если клиент не принимает такое предложение, я просто внимательно его слушаю и следую за тем, что будет происходить.

Этот метод можно пытаться применять в любой момент процесса психотерапии. Понадобится всего лишь одна минута, и в случае неудачи мы ничего не утрачиваем. Как только клиент изучит его, психотерапевту достаточно будет просто сказать: “Хотите ли вы быть этой фигурой?”.

Ролевая игра может быть использована для работы не только со сновидениями. Приведем пример:

К: Я не могу пользоваться комнатой, потому что там до сих пор стоят коробки моего приятеля. Он уже несколько месяцев обещает мне забрать их. Я говорил, что комнату необходимо освободить, и ему придется скверно.

П: Предлагаю вам сыграть роль кого-то скверного в моей пьесе, на следующей неделе.

К: Хм-м... (В телесной энергии клиента происходят заметные изменения.) Я выброшу эти ящики на снег, выброшу на улицу!

Как я уже говорил в главе, посвященной работе с телесной энергией, клиенты довольно часто почти сразу же утрачивают новую энергию. Приведем пример:

П: В сновидении Майк (сын клиентки) спасает маленького ребенка. Какой вашей частью является Майк? Можете ли вы стать им, почувствовать это на уровне тела?

К: Он очень смелый. (Она расправляет плечи, улыбается и явно демонстрирует наличие у себя энергии, о которой говорит.) Он справится с любой проблемой!

П: Пусть то, что вы сейчас испытываете в теле, проявится еще больше.

К (сутулится): Ах, все это слишком далеко от меня. Я всегда робею, как маленькая мышка (ее лицо приобретает инфантильное выражение).

П: Подождите, давайте вернемся назад и попробуем подольше испытать то чувство, когда вы были Майком. Удается ли вам снова почувствовать это?

К (молчит, глубоко дышит.).

Клиентка некоторое время пребывает в состоянии, когда она физически чувствует себя по-новому. То, что она говорит потом, хорошо показывает, что у нее получилось.

К: Я чувствую, что мне больше не нужно прятаться.

Если весь час психотерапевтической сессии отводится на ролевую игру, могут быть упущены многие другие, принципиально важные моменты психотерапии. Психотерапевту грозит опасность превратиться в режиссера, а клиенты начнут занимать пассивную позицию. Однако право клиента использовать для себя все время сессии не будет нарушено, если иногда его спрашивать: “Что возникнет в вашем теле, если вы...” Тогда это станет источником новых и незаменимых для психотерапии возможностей.

После того как ролевая игра помогла психотерапевту стать восприимчивым к направлению потоков энергии, он станет отмечать их каждый раз на любых путях психотерапии. Мы можем заметить, как в некоторых случаях наша реакция приводит к тому, что энергия клиента слабеет, сжимаясь и отступая внутрь, и тогда мы быстро изменяем свою реакцию, предоставляя энергии клиента возможность дальше развиваться и проявляться. Если же клиент выглядит подавленным и на его лице пропадает выражение оживления, необходимо сразу спросить: “Что-то не так? Может быть, я сказал или сделал что-то неправильно?”.

Ролевая игра дает клиентам возможность быть спонтанными, позволяет свободно ходить, где им хочется, громко кричать или кататься по полу. Очень важное дополнение к процессу психотерапии, большая часть которой проходит в спокойной обстановке и в состоянии обращенности к самому себе.

Поэтому психотерапевты, знакомые с ролевой игрой, обретают явное преимущество. Складывается впечатление, что для большинства форм психотерапии необходим невозмутимый и полностью контролирующий себя психотерапевт. Но если вы предлагаете клиентам ролевую игру и демонстрируете ее, то можете внезапно раскрыться перед ними, стать шумным и спонтанным. Это обеспечит противовес тем из нас, кому больше знакома спокойная сосредоточенность. Клиенты не требуют, чтобы мы были только спокойными и обращенными вовнутрь. Им необходимо видеть нас живыми и подвижными. Но при этом мы всегда можем быстро вернуться к внимательному выслушиванию.

13. Интерпретация сновидений на уровне переживаний.

13. Интерпретация сновидений на уровне переживаний.

Работа со сновидениями — незаменимый “путь” психотерапии. Этому есть две причины: (1) во сне может подвергаться переработке то, что обычно находится за пределами осознавания клиента; (2) сновидения переводят проблемы индивида в форму образов, скрыто содержащих в себе энергию, устремленную к разрешению.

Чтобы применить обычную процедуру, используемую психотерапевтом при анализе сновидений на уровне переживаний, мы исследуем источник возникновения снов, а также их влияние на переживания клиента. В предыдущей главе было показано, как метод ролевой игры, примененный к персонажам сновидения, может быть понят и использован на уровне реальных переживаний клиента. Сейчас мы проанализируем другие методы интерпретации сновидений, чтобы увидеть, когда и каким образом они могут приводить к изменениям в переживаниях.

Давайте рассмотрим первую из причин, чтобы выяснить, почему бессознательный материал бесполезен для психотерапии, пока он скрыт, а также как данная ситуация изменяется, если такой материал проявляется и подвергается переработке в сновидении.

Сновидения возникают из глубины “бессознательного” (на уровне переживаний это означает, что они выходят за пределы осознавания и произвольного контроля индивида). Если наркотические вещества либо действия психотерапевта способствуют проявлению определенного материала из бессознательного, он часто оказывается дезорганизующим для клиента. Такой материал нарушает сложившийся порядок, поскольку оказывается совершенно далеким от того, что естественно возникает во внутреннем мире клиента.

Переживания не состоят из каких-то фиксированных фактов, которые можно было бы раскрывать по отдельности. Здесь нет отдельных элементов содержания, и реальный опыт переживания обычно представляет собой нерасчленимую смесь различных компонентов. Любое отдельное воспоминание, событие или чувство является частью общего процесса переживаний, скрыто содержащего в себе многие другие части.

На протяжении всей этой книги мы наблюдаем, что следующий шаг всегда можно достаточно точно предвидеть еще перед его возникновением. Каждый момент переживания оказывается не только тем, чем он кажется; он служит основанием для дальнейших шагов. Поэтому процесс психотерапии всегда исходит из того, что скрыто, а каждый следующий шаг движет этот процесс дальше. Появляется новый скрытый материал, и только так дальнейшие шаги вообще оказываются возможными. У нас нет возможности использовать “бессознательный материал”, возникающий слишком далеко от той грани переживаний между сознательным и бессознательным, где в данный момент находится клиент. Для этого понадобилось бы “перескочить” через множество предшествующих шагов. Любые новые шаги происходят на той грани сознательного и бессознательного, где возникают переживания клиента; поэтому они должны развиваться в естественном для них порядке.

Сновидения же по самой своей природе не нарушают этого порядка, поскольку возникают в организме человека каждую ночь. Появляясь на грани сознательного и бессознательного, они уже содержат в себе то, что могло бы возникнуть на следующем шаге в том случае, если удастся вызвать внутри индивида процесс, скрыто содержащийся в сновидении.

“Внутри” является жизненно важным условием. И то, что действительно появляется в последующем в сновидении, отличается от видимого нами с помощью системы интерпретации. Поэтому то, что будет следующим, определяется тем, что извлекает из сновидения тело клиента. Я опишу некоторые процедуры, с помощью которых тело могло бы сделать существенный психотерапевтический “шаг” на основании сновидения.

А теперь перейдем к обсуждению второй причины: каким образом вариант проблемы, отражающийся в сновидении, уже содержит в себе ключи и энергию для совершения шагов, ведущих к ее разрешению.

Согласно теории Фрейда, все сновидения являются исполнением желаний. Я думаю, это не совсем так, но мы можем понять данный тезис следующим образом. Конечно, наше желание почти всегда воплощает в себе то, что отсутствует. Оно указывает на энергию, которая не может иметь продолжения в реальной жизни, потому что нечто было утрачено. Мы можем не стремиться к тому, чтобы вещи действительно происходили точно так, как в сновидении, и чтобы сон продолжался в реальной жизни, но нам хотелось бы, чтобы наша энергия не была заблокированной и у нас появился безопасный способ проявлять ее. Поэтому теорию Фрейда можно понимать и так: образы сновидений содержат в себе энергию, стремящуюся к продолжению.

Согласно идеям Юнга, жизнь создает “оппозиции” (некоторые другие теории называют их “конфликтами”). То, что возникает в нашем сознании, предполагает, что оно будет существовать только таким образом, а не иным, и по этой причине все “иное” становится бессознательным. Так наша первоначальная живая целостность разделяется, и всякая вещь, изначально единая, создает две противоположности. Сновидение, которое вы видели прошлой ночью, основано на нерешенной проблеме, переживаемой во сне. Сон возникает на грани сознательного и бессознательного, указывая на два фактора — на реальный образ жизни человека и на то, как его отвергаемая часть реагирует на этот образ жизни. Действия индивида, видящего сон, оборачиваются одной стороной, а действия других людей и внешние события в сновидении — другой. Юнг полагал, что сновидение представляет собой процесс “переговоров” между этими двумя противоположностями.

Если мы перенесем подходы Фрейда и Юнга в плоскость реальных переживаний, то можно будет попытаться уловить реальный опыт, реальное чувство энергии, стремящейся к своему продолжению. Таким образом мы привнесем в происходящее его иную, организмическую плоскость. Выявляя чувствуемые ощущения, связанные с различными частями сновидения, эту энергию можно обнаружить довольно скоро — мы найдем ее в теле. Энергия не остается статичной. Возникая из чувствуемого ощущения, она порождает новый психотерапевтический шаг, направленный на достижение разрешения.

За исключением редких случаев, такой направленный вперед шаг не содержался в самом сновидении. Он возникает из энергии, которую содержат в себе образы сновидения. Что это значит, станет понятным из приводимых далее примеров.

Чтобы перевести анализ сновидений на уровень реальных переживаний, я рассмотрю применяемые мною процедуры примерно в том порядке, в котором они могут быть использованы. К центральному событию сновидения обычно я перехожу немного позже.

Подготовительные процедуры.

Относитесь к сновидению с любовью.

Вначале важно помочь клиентам установить хорошие взаимоотношения со своими сновидениями. Люди часто чувствуют, что их сновидения странны и причудливы; это вызывает у них испуг. Но мы можем помочь клиенту полюбить свои сновидения, если выразим восхищение содержащимся в них творческим потенциалом. “Разве сновидения не удивительны?” — восклицаю я. — Вы бы никогда не смогли придумать такое намеренно!”.

Когда то, что я называю “способом отношения” к сновидениям, изменяется от страха к интересу и принятию, это изменяет весь способ внутреннего бытия клиента.

Сновидения не нуждаются в том, чтобы их интерпретировать. Практически не существует каких-то особых, специфических сновидений, нуждающихся в истолковании. Причина в том, что мы видим сны каждую ночь. Если мы слишком долго и напряженно работали над сновидением во время предыдущих психотерапевтических сессий, клиент может начать сопротивляться их обсуждению. Когда клиент радуется, что рассказывает о своих сновидениях и работает над ними, это оказывается гораздо более продуктивным, чем принудительные попытки форсировать такую работу.

Личное пространство.

Если клиент принимает решение говорить обо всем, по мере того как это “все” возникает, то возникнет как раз очень немного. Когда мы работаем со сновидениями, основываясь на переживаниях, то отмечаем, что для проявления значимых ассоциаций и изменений необходимо создание особого “личного пространства”. Я говорю клиенту: “Если у вас что-либо возникнет, просто удерживайте это некоторое время и дайте мне сигнал. Спустя примерно минуту вы поймете, что именно вам хочется рассказать, — если, конечно, вообще захочется рассказывать”.

Поскольку стоит учитывать лишь то, что возникает на уровне тела, работа со сновидениями должна происходить в теле клиента, а не на уровне вербального общения. Мы не сможем сделать никакого вывода из сновидения без участия тела клиента. Именно клиент в первую очередь знает, что именно с ним происходит. Его полная свобода в “личном пространстве” обеспечивает условие, принципиально важное для взаимоотношений клиента и психотерапевта, позволяя проявиться гораздо большему количеству материала.

Процедура задавания вопросов.

Разные теории, посвященные тому, чем являются сновидения и как они функционируют, приводят к различным интерпретациям. Почему мы должны отдавать предпочтение какой-либо из них? Вместо того чтобы выбирать в качестве интерпретации ту или иную идею, в психотерапии, сфокусированной на работе с переживаниями, мы стремимся к возникновению действительных изменений в переживаниях. Оказывается, что любая из конкурирующих друг с другом интерпретаций нередко приводит к такому изменению переживаний, основанному на работе со сновидениями. Но может и не приводить. Помня об этом ключевом моменте, мы применяем любые из известных нам теорий. И вместо того чтобы рассуждать о том, что означает то или иное сновидение или какая-то его часть, мы задаем вопрос: “Будет ли происходить внутри вас что-либо, если мы предположим то-то и то-то?” На уровне переживаний различные интерпретации оказываются лишь гипотезами. А гипотезы можно было бы лучше всего выразить в виде вопросов. Таким образом, мы можем использовать все теоретические системы, чтобы задавать небольшие вопросы, продолжая делать это до тех пор, пока сновидение не будет проинтерпретировано на уровне конкретно переживаемых шагов, возникающих в теле клиента.

Так, психотерапевт может использовать любые теории в качестве источника вопросов (см. работу Gеndlin, 1986а, где приводится подробный перечень вопросов, разработанных мною на основе всех известных теорий).

Многие клиенты отвечают на такие вопросы очень быстро: “Нет, у меня ничего не возникает”. Иногда они предлагают свои собственные интерпретации, искренне в них веря. Однако если мы работаем на уровне переживаний, то не следует адресовать свои вопросы самому клиенту. Вместо этого мы предлагаем клиенту обратить вопрос внутрь себя, задавая его чувствуемым ощущениям.

Однако, до того как клиент сможет сделать это, он должен найти чувствуемое ощущение в той или иной части своего сновидения. И если там действительно оказывается чувствуемое ощущение, может случиться, что вопрос помешает этому ощущению. Тогда необходимо задать вопрос, сохранилось ли оно или ему необходимо возникнуть заново, чтобы вопрос был обращен непосредственно к чувствуемому ощущению.

Некоторые образы сновидений сопровождаются странными и неопределенными чувствами — своим уникальным “вкусом”, аурой, особым телесным качеством, которое (если на нем сосредоточиться) и оказывается чувствуемым ощущением. Это может стать тем способом, с помощью которого клиент откроет для себя то, чем являются чувствуемые ощущения. Когда возникнет чувствуемое ощущение той или иной части сновидения, оно оказывается весьма сложно организованным, уникальным и новым, хотя и знакомым.

На уровне тела чувствуемое ощущение переживается как целостность, и тогда ничто в сновидении уже не воспринимается как отдельные, не связанные между собой образы, смысл которых остается непонятным. Содержание сновидения раскрывается все больше и больше, а каждый его аспект может вызывать свое, специфическое чувствуемое ощущение. Такое ощущение, возникая, потом начинает жить своей собственной жизнью. Мы не можем исчерпать его сути, даже если намеренно захотим сделать это, как не сможем помочь и проявлению такого ощущения, если оно не будет откликаться на те или иные идеи. Затем, когда ощущение наконец проявляется и возникает целый поток подробностей, образ сновидения перестает быть удаленным объектом, о котором мы можем лишь теоретически рассуждать. Только такое раскрытие можно воспринимать как успех в интерпретации сновидения, а вовсе не какие-либо наши идеи, “подходящие” с нашей точки зрения и вызывающие на интеллектуальном уровне желание заявить: “Ага, вот оно!”.

Часто психотерапевт спрашивает клиента в первую очередь об ассоциациях. Фрейд считал, что сновидение состоит из не связанных друг с другом частей, каждая из которых “включена” в определенный ряд ассоциаций. Для Юнга каждое сновидение являлось отдельной драмой со своим сюжетом, персонажами и обстановкой. В психотерапии, направленной на работу с переживаниями, мы довольно часто обнаруживаем: справедливо и то, и другое. Я покажу, как можно использовать оба этих подхода.

Клиент чувствует себя свободным, если мы вначале задаем ему открытый вопрос: “Что возникает у вас сейчас (или уже возникло) в связи с этим сновидением?”.

Известно, что Фрейд часто обращался к “дневным остаткам” (то есть элементам событий предыдущего дня), действительно часто возникающим в сновидениях. По этой причине мы задаем клиенту вопрос: “Что вы делали накануне сновидения и что происходило внутри вас?” Когда у клиента уже есть чувствуемое ощущение определенной части сновидения, мы задаем ему другой вопрос: “Что в вашей жизни подобно этому? Какая ее часть обладает таким же качеством?” Так ассоциации могут приводить к чему-то, придающему смысл всему сновидению. Если же они ни к чему не приводят, то необходимо подождать примерно полминуты, а потом прекратить попытки. У клиента не должно возникать никакого дискомфорта от того, что ничего не произошло: от него ничего и не требовалось.

Лучше всего начинать с открытых вопросов, оставляя свои собственные гипотезы на потом. Можно использовать элементы истории (по Юнгу) и задавать клиенту вопросы об обстановке, персонажах и сюжете сновидения. Здесь нет какого-либо фиксированного порядка, но считается, что наиболее безопасным является вопрос об обстановке. “Где происходили события в сновидении — в помещении или снаружи?” — “В комнате”. — “Можете ли вы почувствовать, как она выглядела? Где в ней находились окна?” Затем переходим к фокусированию: “Пусть ваше внимание обратится к телу и найдет там чувствуемое ощущение этой комнаты”. Затем спросим: “Где еще в своей жизни вы видели подобную комнату?”.

Возможно, клиент ответит: “Все это было в помещении, но я не видел всей комнаты, а только дверь”. — “Попробуйте отметить целостное чувство, связанное у вас с этой дверью. Где вы видели подобную дверь?” — “Да, действительно, это же дверь туалета в доме моей бабушки, вот тут знакомое пятно...” Затем мы некоторое время работаем с этим чувством.

После вопросов об обстановке следует задавать вопросы о людях, “участвовавших” в сновидениях: “Попытайтесь получить целостное чувство, связанное с персонажами” вашего сновидения. Затем задайте вопрос: “Какое слово или фраза лучше всего характеризуют качество ощущения, связанного с этим персонажем?” Следующий вопрос: “Если это была часть вас самих — пусть даже та, которую вы не очень хорошо знаете, — то какая именно? Можете ли вы почувствовать это в своем теле?” Если что-либо возникает, мы продолжаем: “Произойдет ли что-нибудь, если сказать, что вы относитесь к этой части так же, как к персонажу сновидения?” Если все это приведет к каким-то открытиям, можно поблагодарить Юнга; но если у клиента возникает замешательство, необходимо примерно через минуту продолжить работу.

Такие вопросы на ранних этапах работы со сновидением не основаны на интерпретациях психотерапевта. Это просто открытые вопросы о различных аспектах сновидения.

Многие из них ни к чему не приводят; некоторые вызывают важные ассоциации и эмоции, которые постепенно накапливаются. Мы не строим никаких предположений о том, связаны ли они друг с другом или же существуют сами по себе. Но со временем один из этих вопросов раскроет нечто более глубокое. И если ранее клиент испытывал только недоумение, то теперь он, без сомнения, знает хоть один аспект реальной жизни, отражаемый сновидением. Эта часть сновидения и соответствующая ей жизненная проблема клиента имеют одинаковое чувствуемое ощущение. Подобным образом внезапно могут стать значимыми и другие части сновидения.

Нередко возникает впечатление, что сновидения относятся к отдельным ситуациям, хотя в действительности они относятся к личности человека, к тому, как он ведет себя в подобных ситуациях.

Задавать открытые вопросы о чувствуемых ощущениях — довольно изящная процедура. Психотерапевт просто спрашивает, и скоро клиенту становится ясен смысл его сновидения.

Подобные вопросы иногда приводят к весьма конкретному, непосредственно переживаемому психотерапевтическому прогрессу. Но если воспринимать сон как метафору чего-либо, что клиент уже знает, то в данном случае вообще не следует рассчитывать на какой-либо психотерапевтический прогресс.

В последнем случае клиент может выразить желание остановиться, и нам, конечно же, следует это сделать. Иногда вполне достаточно идентифицировать в сновидении то, что вызывает чувство замешательства. Просто радоваться работе со сновидениями — уже большое дело. Сновидение может помочь клиенту глубже почувствовать даже то, что он уже знал заранее, и это окажется для него весьма значимым. Однако работа со сновидениями не сможет внести принципиально важного вклада в психотерапию до тех пор, пока мы будем воспринимать сны как всего лишь метафоры для чего-то, уже известного нам.

Основной вклад работы со сновидениями в психотерапию состоит в том поразительном факте, что сновидение превращает проблему клиента в серию образов.

Для нас недостаточно знать, какой именно была проблема, превращенная в символы сновидения. Сами образы содержат в себе скрытую энергию, нередко приводящую к возникновению нового шага в процессе психотерапии. Описанные далее процедуры продемонстрируют способы, при помощи которых это может происходить.

Процедуры, позволяющие обнаружить новый шаг.

“Помощь” со стороны сновидения: “собрать всех союзников”.

Прежде чем обращаться к сложным и деликатным проблемам, полезно поискать то, что я называю “помощью со стороны сновидения”. Некоторые из образов сновидения никак не отражают проблему клиента, но содержат в себе положительную энергию, позволяющую работать с ней.

Идеи Юнга были основаны на его мифологических исследованиях. Когда он говорил, что в волшебных сказках животные всегда правы и необходимо принимать то, что они нам сообщают, а все живое и зеленое носит положительный характер, в этом заключалось некоторое преувеличение. Но его мысли могут быть использованы для наших целей. И если применить их на уровне переживаний, то мы начнем воспринимать их не как идеи о природе животных или всего зеленого, а как связанную с данными образами энергию в теле, как возникающие на уровне тела изменения к лучшему. Мы можем позволить теории направлять нас, если станем задавать вопросы, но все действительно успешные интерпретации будут содержать в себе определенную жизненную силу, — если мы, конечно, сможем ее обнаружить.

При проявлении такой “помощи” со стороны сновидения тело становится более сильным, готовым справиться со всеми проблемами, отраженными в сновидении. Чтобы искать такой эффект на уровне переживаний, нет необходимости заранее быть уверенным, что этот эффект действительно существует. Мы обращаемся непосредственно к телу клиента и предлагаем ему почувствовать “качество” животного, увиденного во сне, зеленой ветви, ребенка, драгоценного камня, любимого человека или доставляющей радость деятельности. Например, такой “помощью” оказывается катание на коньках в одном из примеров, приводившихся в главе 9.

Мы можем получить помощь со стороны любых объектов сновидения. Ассоциации, связанные с данными объектами (либо их разыгрыванием во время ролевой игры) также зачастую оказывают помощь. Помощь — это все, что приводит к появлению новой, освобождающей энергии, к открытию положительного качества, переживаемого непосредственно на уровне тела. Я бы хотел, чтобы мы помнили обо всем этом, когда перейдем к обсуждению более сложных проблем.

Юнг считал, что образ лодки в сновидениях связан с прохождением клиента через серьезные испытания. Однако мы могли бы позволить телу человека, смотрящего сон, проинтерпретировать образ лодки более прямым образом. Например, лодка появляется в сновидениях клиента в приводимом далее примере. После ряда вопросов психотерапевт спрашивает:

П: Что значит для вас лодка? Когда вы в последний раз катались на лодке?

К (встряхивает головой): Я уже много лет не видел лодки. Когда я был ребенком, мы часто переправлялись на остров на пароме.

П: На что он был похож?

К: Паром... О... (Лицо клиента оживляется, в его теле заметны изменения.) Паром был замечательным. (Далее клиент рассказывает много подробностей.).

П: Давайте сохраним чувство, будто мы находимся на этом пароме и там проводим нашу работу со сновидениями, хорошо?

У клиента не было никакого чувства, связанного с воспоминаниями о пароме, пока его не спросили об этом. Затем в его теле возникли видимые изменения, с помощью которых можно достичь успеха в работе со сновидениями.

Такая “помощь” является одним из типов энергии. Ее содержат в себе образы сновидения.

Превращение неестественных отрицательных моментов в положительные.

Нередко в сновидениях содержится нечто такое, что могло бы “помочь”, но в самом сновидении это нечто выглядит (или действует) негативным, неприятным образом. Например, в сновидении какое-то животное начинает действовать неестественным образом — возможно, подражая действиям клиента в реальной жизни. Клиент может признавать подобное сходство, а может и не признавать.

Во время семинара одна из участниц рассказывала о своем сновидении. Ей снилась раненая черепаха, медленно ползущая по дороге. Она волочила за собой внутренности. Этот образ вызвал у женщины чувство ужаса, уже знакомое ей. Она ощутила ужас на физическом уровне и знала, с чем связано это чувство в реальной жизни. Со всей очевидностью она поняла, что означал ее сон. Однако возникло впечатление, что сон показывает лишь то, что женщина находится в плохой физической форме. Женщине был задан вопрос: “А на что была бы похожа выздоровевшая черепаха?” Вопрос застал ее врасплох: “Выздоровевшая черепаха? Выздоровевшая черепаха?..” Она глубоко вдохнула, а затем ее поза и цвет лица изменились. Клиентка выглядела раскрывшейся, расправившейся — подобно японским бумажным цветам, распускающимся, если их бросить в воду. “Выздоровевшая черепаха? Да-а...” — “Вам не нужно пытаться описывать этот образ, просто ощутите его в своем теле”. — “Я чувствую себя гораздо лучше”, — ответила она. Я спросил: “Можете ли вы чувствовать себя по-новому именно в той части жизни, к которой относился ваш сон? И поможет ли вам приятное чувство, сейчас возникшее в вашем теле, справиться с данной ситуацией? Значат ли для вас что-либо мои слова?” — “Да, в этом действительно есть смысл”, — согласилась женщина. Она была настолько удовлетворена всем этим, что мы перешли к разбору сна другого клиента. Немного позже женщина перебила наш разговор и произнесла: “А сейчас моя черепаха встала на задние лапы и танцует!”.

Мы убедились, что сновидение просто является точной метафорой, отражающей проблему. Необходимо отметить, что сновидение преобразует ситуацию в образы, в данном случае связанные с черепахой. Хотя при этом мы не знаем, что делать с реальной проблемой. Но если рассматривать эту проблему в терминах образов сна, это может способствовать проявлению психотерапевтических изменений.

Образ черепахи обладает некой энергией, стимулирующей определенные изменения. Иногда такие образы развиваются и претерпевают изменения (например, если дать возможность образам сновидения продолжаться в образах бодрствующего состояния). Однако когда нечто, являющееся в естественном состоянии положительным, в сновидении выступает как болезненное или отрицательное, мы задаемся вопросом: каким оно может быть в своей здоровой, естественной форме? Приведем еще один пример подобного превращения:

К: Это был мертвый мужчина, лежащий на алтаре. Я точно знаю, что это творческая часть меня самой. И она умерла!

П: Мы не можем допустить, чтобы ваша творческая часть оставалась мертвой. Может ли встать лежащий на алтаре мужчина?

К: Он встал! Когда вы произнесли эти слова, он сразу же встал!

П: Можете ли вы почувствовать в теле, как он стоит?

Когда происходят такие вещи, мы видим, что в образе сновидения присутствует энергия, необходимая для дальнейших шагов. Но мы не заметим ее, если станем воспринимать как статическую и не будем предлагать ей прийти в движение. Однако как определить, предлагать ли клиенту разыграть роль отрицательного персонажа сновидения или же спрашивать, чем может быть этот образ, является ли он положительным? Допустим, мы предлагаем разыграть роль отрицательного персонажа, связанного с насилием, потому что энергия агрессии может становиться положительной и освобождающей. Но предлагать клиентке сыграть роль раненой черепахи мы, конечно же, не будем. Этот образ не высвобождает никакой новой энергии. Поэтому мы предлагаем разыграть роль выздоровевшей черепахи, то есть черепахи в ее естественном состоянии. В последующих двух главах мы приведем дальнейшие примеры отрицательных элементов, превращающихся в свою естественную положительную форму, если предлагать им проявиться в теле клиента.

Однако такое превращение чего-либо, находящегося в неестественном отрицательном состоянии, необходимо лишь в особых ситуациях. Далее мы приводим два примера более обычных случаев, в которых образы сновидения содержат в себе потенциальный психотерапевтический шаг.

Работа с проблемой в терминах образа сновидения.

Когда основная проблема, представленная в сновидении, осмысливается нами посредством образов, это может привести к ее естественному разрешению.

К: Я видела во сне мотоцикл. Он трещал, но не заводился, потому что был покрыт снегом и льдом. Мастер по ремонту говорил, что мотоцикл надо бы очистить от снега. А я все толкала его и толкала, но он так и не сдвигался с места. Затем сон вдруг изменился, и в нем появились эти женщины... Одна из них была в блузке, которую я вышивала. Еще одна имела очень важный вид, а потом пришло много других женщин, которые зажгли зажигалки, чтобы “погреть одно место...”.

Судя по всему, “одно место” — это вагина. Кроме того, клиентка усматривала во сне скрытый гомоэротический смысл. Однако в результате всех этих рассуждений не возникло ничего нового. Как и ранее, клиентка ощущала желание проявить свою подавленную сексуальность, чтобы почувствовать себя более сексуальной. Она пыталась разыгрывать разные роли — мотоцикла, льда, одной из женщин, но так ничего и не произошло.

Прорыв удался с помощью повторяющегося вопроса о сюжете сновидения. Вопрос привел к следующему: в сновидении было выделено три основных события, в центре которых находились действия клиентки. “Сначала произошло это, потом ты сделала то, а затем случилось вот что...” Итог трех действий сопровождался вопросом: “Что в вашей жизни напоминают данные события?”.

П: Вначале не удавалось сдвинуть кое-что; затем возникло нечто, сделанное вашими руками. После чего появившиеся во сне женщины грели “одно место...”.

В теле клиентки возникли явные изменения: она покраснела. Конечно! Ведь это она вышивала блузку. Она всегда любила украшать одежду и другие вещи.

К: Сейчас я стала мотоциклом, а лед тает.

Ее умение украшать одежду, как и ее любовь украшать все вокруг, как бы растворила блок, относящийся ко всей проблеме. Она вышивала платья куклам, еще когда ей было пять лет. Она научилась любить яркие цвета и стала чувствовать их. Но она ощущала, что ее творческое (и, следовательно, сущностное) начало заледенело, скованное страхом. Это испуганное творческое начало не могло проявить себя непосредственно в эротическом плане так, как ей хотелось бы. Был найден иной путь, и сейчас он отрылся перед ней: он был связан с ощущением цвета и с украшением. Отсюда мог бы начаться и путь к раскрытию ее эротических чувств.

Когда старые сексуальные проблемы клиентки были проработаны благодаря тому, что сновидение перевело их на язык образов, возник новый шаг на пути к положительному разрешению, скрытому в самой сущности этих образов.

В следующем примере клиент оказался вовлеченным в поединок с каким-то непонятным человеком, который очень сильно его рассердил. Поэтому весь сон вызвал чувство беспокойства.

К: График был показан после рисунка головы, демонстрируя вот что: если кривая и дальше будет ползти вверх, это приведет к катастрофе. Затем сон переключился на другое, и я оказался в “центре контроля”. Ремонтная бригада была уже здесь, но я не мог войти внутрь, потому что дверь была загорожена козлами, на которых пилят дрова, — знаете, полиция иногда использует самые разные предметы, чтобы перекрыть выход...

П: Да, я рад, что ремонтная бригада, наконец появилась. Они знают, как исправить ситуацию. А вы рады, что они уже здесь?

К (вздыхает): Да. Надеюсь, они все сделают...

Многочисленные вопросы, обсуждавшиеся после этого, так и не привели к заметным результатам.

П: Можете ли вы стать козлами для дров?

К (весь сжимается, как будто силы полностью покинули его, а затем начинает ворчать и выглядит очень сильным и настойчивым): Меня поставили вот сюда... Не знаю почему... Я продолжаю стоять на этом месте... И если кто-то станет прыгать через меня — это не мое дело. Я стою на месте...

Создается впечатление, что он специально придумал этот способ, чтобы оставаться хладнокровным и невозмутимым. Это чувство возникало в теле, когда клиент изображал козлы для дров, виденные им во сне.

Когда человек, который видит сон, не согласен с его сюжетом.

Сейчас мы переходим к конфликтам и симптомам, называвшимся у Фрейда “компромиссными образованиями” и “оппозициями” у Юнга. С моей точки зрения, это ситуация, встречающаяся во многих сновидениях: человек, который видит сон, пытается отвергать то, что говорит ему сновидение; или же, наоборот, полностью принимает, если ход событий во сне отказывается подчиняться его воле. Например, клиент во сне находит в туалете пачку листов бумаги, озаглавленную “Инструкция для человека-паука” и выбрасывает ее. Я думаю, что сам ход сновидения не случайно предлагает клиенту эту инструкцию, но тот не хочет ее читать.

Или, например, человек во сне хотел бы попасть в определенное место, в то время как поезд увозит его совершенно в ином направлении. Или некто, воспринимающийся во сне как человек мудрый, вдруг заявляет: “А сейчас мы должны прыгнуть с буфета”, но клиентка отказывается и говорит, что ей не нравится эта идея.

Возникающие в результате интерпретаций идеи не нуждаются в том, чтобы их высказывали, но они могут привести нас к формулированию определенных вопросов. Обычно мы предлагаем клиентам задать эти вопросы чувствуемым ощущениям и посмотреть, что при этом произойдет. Если не возникает никакой реакции, мы оставляем данный вопрос.

Конфликты между человеком, который видит сон, и самим ходом сновидения необходимо прорабатывать (если по тем или иным причинам мы не приняли решение воздерживаться от этого), исходя из того, что ни одна из сторон не может быть однозначно правой.

Если мы будем рассматривать такой конфликт на уровне переживаний, то не сумеем заранее предвидеть, каким будет его разрешение (приведенные ниже примеры наглядно это показывают). Мы можем задавать клиенту вопросы по поводу конфликта, но каких-то стандартных, подходящих для всех случаев вопросов не существует, и эта часть работы со сновидениями носит весьма тонкий характер.

Однако метод работы с переживанием имеет свои преимущества. Если клиент почувствовал один из аспектов события (естественно, с той стороны, как оно воспринимается с позиции человека, который видит сон) и если он на физическом уровне почувствует другой аспект события, происходит изменение, в котором учитываются обе стороны.

Например, в том сновидении, где некий уважаемый человек предлагает спрыгнуть с буфета, а клиентка отказывается, ее приятельница, напротив, прыгает и падает. Она не получает при этом никаких травм, но разбивает каблуком стеклянную дверцу буфета, повредив стоявшие внутри стеклянные статуэтки. Это сильно опечалило клиентку.

Во сне проблема довольно часто бывает связана с желанием попасть на землю: раскачивание на веревке, падение. Возможно, в том сне, где приятельница клиентки падает на землю, переживание самой клиентки является противоположным аспектом сновидения, способным дать положительную энергию.

Я попросил клиентку разыгрывать роль своей приятельницы (она говорила о ней как о храбром и твердом человеке). Мы пытались использовать различные вопросы, например: “Как можно тот факт, что стекло разбилось, превратить в положительное событие?” Однако вопросы ни к чему не привели. Затем события повернулись другой стороной, и оказалось, что буфет принадлежал матери клиентки. И клиентка опечалилась, потому что ей было жалко принадлежавшие матери стеклянные фигурки. Ее печаль была связана с детскими переживаниями и беспокойством о матери. Энергия пришла в движение, и клиентка заявила: “Я просто вне себя! Я всегда заботилась о матери и печалилась о ней. Я не могла чувствовать за себя! Но теперь меня это не устраивает — я хочу почувствовать сама себя.

Оказывается, стоит потратить время и задать вопросы в тот момент, когда клиент отвергает инструкции, предлагаемые сновидением. Позвольте мне привести еще один пример (речь идет о той же клиентке, что вышивала блузку).

К: Женщина протягивает мне ожерелье, в нем множество бриллиантов. Но я не хочу брать его, и она дает его кому-то другому. Позже я жалею об этом: я могла бы выгодно продать его, а у меня как раз нет денег.

П: А почему вам так не нравятся бриллианты?

К: Просто не нравятся, и все.

Здесь мы предлагаем клиентке погрузиться в чувствуемое ощущение, связанное с тем, что ей не нравятся бриллианты. Хотя ей и не нравятся бриллианты, сновидение пытается подарить ей бриллиантовое ожерелье. С точки зрения своего обычного отношения, она воспринимает лишь то, что “бриллианты можно выгодно продать”. Необходимо попытаться предпринять шаг с противоположной стороны — с той, которая хочет иметь бриллианты.

Человек, который видит сон, практически всегда привносит в сновидение какие-то свои предубеждения. Он интерпретирует сон с тем же отношением, которое он проявляет и в самом сновидении. При этом обычно утрачивается то, что человек упускает и в повседневной жизни. Поэтому мы стремимся выявить возможность (речь идет лишь о возможности) возникновения нового шага со стороны, противоположной обычному отношению клиента. В моей книге, посвященной работе со сновидениями (Gеndlin, 1986а), я называю такой подход “Контролем предубеждений”.

Какая из сторон права — индивид или само сновидение? Ни та, ни другая. По мере развития процесса будет изменяться вся совокупность переживаний. А всякий новый шаг станет открытием нового способа бытия. Я вовсе не пытаюсь объединять конфликтующие противоположности, потому что при возникновении психотерапевтического прогресса данные противоположности растворяются и формируются новые аспекты опыта.

В нашем примере нормальное отношение клиентки выражается в том, чтобы отвергнуть бриллианты, и она отстаивает именно это отношение при интерпретации сновидения. Но если бы даже она приняла драгоценности, то лишь для того, чтобы потом продать их. Таков ее подход, и она живет согласно ему. Поэтому мы и рассчитываем, что при добавлении иного подхода, этой “противоположной стороны”, может быть совершен новый важный шаг в психотерапевтическом процессе.

Да, она не любит бриллианты, хотя не знает, почему. Здесь нет какой-либо особой сложности. Неприязнь к бриллиантам понятна, но вот чувствуемое ощущение, связанное с данной неприязнью, пока остается невыясненным. Психотерапевт предлагает клиентке проявить это ощущение:

П: Ведь бриллианты представляют собой большую ценность. В них есть нечто, представляющее ценность, не так ли? Какое у вас возникает целостное чувство, связанное с бриллиантами?

К (после длинной паузы): Бриллианты — для определенного типа людей... для крутых и холодных... Да-да... Бриллианты холодны, как лед. Как лед, намерзший на мотоцикле в другом моем сне!.. Бриллианты вызывают у меня именно такое чувство — чего-то холодного, замерзшего... Это моя замерзшая сексуальность... Хм-м... да, я отвернулась от нее, отвернулась от желания украшать себя, от искусства... А сейчас, я чувствую, лед снова начинает таять...

Психотерапевт стремится найти новый шаг, возникающий из отвергаемой стороны сновидения (“В них есть нечто, представляющее ценность, не так ли?”). Новый шаг рождается из образа бриллиантов, вернее, из связанного с ними чувствуемого ощущения клиентки.

Можно ли сказать, что сон “прав” в том, что дарит клиентке бриллианты? Нет, потому что он дарит их холодными и замерзшими. “Правильно” ли отвергать холодные и замерзшие вещи? Нет, потому что это ее собственная сексуальность, только застывшая и замерзшая. И та, и другая сторона одновременно и “права”, и “не права” — до тех пор, пока вся совокупность переживаний не изменится. Так, образы сновидений скрыто содержат в себе возможность изменений, но в действительности эти изменения возникают в теле клиентки.

В следующем сновидении опять возникает проблема несогласия. Во сне утверждается, что клиентка может иметь все, что захочет, но она не верит этому (и во сне, и после пробуждения).

К: Во сне я видела, что некая компания по доставке товаров прислала мне свой каталог и я могла заказывать по нему все, что хотела.

П: И вы могли заказывать все что угодно?

К: Да.

П: Неужели действительно все что угодно?

К: Я вижу, вам это нравится.

П: Хм... Ну ладно, почувствовали ли вы, что действительно можете получить любую вещь, которую захотите?

К: Да, у меня было такое чувство! (Вздыхает.) Я чувствовала эту возможность, хотя и не верила в нее.

П: А не могли бы вы сейчас снова вызвать у себя эти чувства — возможность получить все, что захотите, и в то же время неверие в такую возможность?

К: Это... м-м-м... это чувство... оно как-то связано с моей семьей...

Следующее сновидение клиентки продолжается с этого же момента. В нем мы видим “помощь”.

К: Мы были правы во время нашей прошлой беседы. Я видела во сне Чака (“хороший” брат), испытала к нему чувство любви и проснулась, но знала, что мои чувства связаны не со всей семьей, а именно с Чаком. И этих болезненных переживаний я избегаю.

П: Представьте себе, что Чак вернулся. Пусть он будет вместе с нами, тогда и вы сможете быть с ним.

К (молчит, клиентка долго и глубоко дышит.).

Образ Чака подтверждает, что прогресс достигнут за счет “помощи” со стороны сновидения.

Во время первой стадии работы со сновидениями мы просто задаем вопросы без каких-либо гипотез. Затем мы стараемся найти ту “помощь”, которую готово оказать нам само сновидение, и принимаем ее. И, наконец, задаем вопросы с надеждой, что на основе либо отрицательной, либо положительной части сновидения в психотерапевтическом процессе возникнет новый шаг. Если этот шаг возникает на основе положительной телесной энергии и связан с основными проблемами сновидения, значит, пришло время остановиться, несмотря на то, что большая часть сновидения все еще остается не проинтерпретированной. Сновидению по самой его природе присуща неисчерпаемость, а кроме того, у нас еще будет возможность работать со многими другими сновидениями. Если же мы упорно станем продолжать работу именно с этим сновидением, клиенты утратят чувство произошедшего изменения. Вместо того чтобы пассивно позволить этому произойти, необходимо убедиться, что есть возможность снова и снова возвращаться к телесным ощущениям, связанным с новым, только что совершенным шагом, чтобы клиент мог “практиковаться” в новом способе жизни тела.

Для более подробного ознакомления с работой со сновидениями я отсылаю читателей к другой своей книге (Gеndlin, 1986а), поскольку не могу здесь пересказывать ее содержание.

Мы увидели, что энергия, направленная на достижение психотерапевтических изменений, скрыто присутствует в самой природе образов сновидения. Это пригодится нам и при работе с любыми другими образами (мы рассмотрим данную тему в следующей главе). В то же время возникает вопрос: чем являются образы и за счет чего они обладают такой скрытой силой?

14. Образы.

14. Образы.

Образы обладают огромной силой, но мы не сумеем раскрыть ее в полной мере, если будем работать только с одними образами. Серия образов может быть весьма впечатляющей, но в то же время не вызывать у человека никаких изменений. Поэтому сейчас специалисты по работе с образами все больше и больше внимания уделяют работе с телом. Так, например, с помощью фокусирования образы могут быть быстро связаны с телом.

Предположим, что во время работы над проблемой у клиента возникает образ “тяжелого бремени”, погребенного в земле так, что видна лишь его верхушка. Клиент прикрепляет к ней цепь и с помощью большого подъемного крана пытается вытащить груз. Это вызывает к жизни длинную серию весьма необычных образов, являющихся полным сюрпризом для клиента, — целое удивительное путешествие. Исходя из природы этих образов можно было бы подумать, что происходит подлинно глубинный процесс. Однако он не вызывает у клиента никаких заметных изменений. Оказывается, что само по себе созерцание образов еще не является процессом, вызывающим реальные изменения. Поэтому некоторые называют это просто “просмотром кинофильма”.

Направляя внимание на тело, клиент снова обнаруживает образ “тяжкого бремени”, погребенного в земле. Но сейчас он замечает, что образ связан с чувством тяжести в желудке, возникшим после обсуждения его проблем. Продолжая сосредоточиваться на теле, клиент снова представляет, как он вытаскивает это “бремя” из-под земли с помощью подъемного крана. Однако если позволить образам развиваться спонтанно, то оказывается, что кран не может поднять такой груз и тот снова оказывается в земле. Клиент предпринимает многочисленные попытки, но неподатливый “тяжкий груз” все время опускается и погружается в землю.

Причина, по которой образ оказывает такое сопротивление, состоит в том, что он создан из чувства тяжести, присутствующего в желудке, — телесного ощущения, отражающего проблему клиента. Поэтому в данном случае это не просто картинка, а визуальный образ “тяжелого бремени”, который не удается вынуть из земли, потому что он связан с телом, а в теле пока еще не произошли необходимые изменения. Попытки поднять “тяжелое бремя” приводят лишь к визуальным изменениям образа, а на уровне телесных ощущений образ “тяжелого бремени” все так же остается погребенным в земле.

Телесный аспект образов — те самые чувствуемые ощущения, о которых мы говорим в настоящей книге. Новые шаги в психотерапевтическом процессе станут возможными, если мы обратимся именно к ним. Когда клиент задает чувствуемому ощущению вопрос о том, что скрыто в нем, его содержание может действительно раскрыться. Подобное раскрытие ощущается как изменение на уровне тела, происходящее вместе с приобретением нового знания, и в это время на ум обычно приходят слова, необходимые для описания происходящего.

Если после фокусирования на подобном шаге позволить образам проявляться спонтанно, в них начнут происходить изменения (Оlsеn & Gеndlin, 1970). Весьма впечатляющий эффект, показывающий связь образов с телом.

Дальнейшее развитие чувствуемого ощущения может происходить либо в молчании, либо при разговоре, в межличностном взаимодействии клиента и психотерапевта и т.д. Благодаря фокусированию и возникающим в результате изменениям физически ощущаемое “тяжелое бремя” начинает сдвигаться; земля, в которой оно было погребено, постепенно осыпается, либо возникает какой-то иной образ. Это происходит по мере прояснения причин, по которым проблема клиента оказалась погребенной, а “вес” бремени — столь большим.

При этом вполне естественен постепенный переход от чувствуемого ощущения какого-либо образа к соответствующим словам, чувствам и взаимодействиям. Когда человек включен в безопасное взаимодействие и чувствует заботу о себе, это способствует изменениям в теле и со временем приводит к изменениям в образе. И даже если нам кажется, что на уровне образов ничего не происходит, сам процесс взаимодействия клиента и психотерапевта может привести к дальнейшему продвижению. Я покажу это далее.

Если возникающий образ не вполне соответствует чувствуемому ощущению, следует некоторое время подождать возникновения нового образа. Мы проверяем каждый образ до тех пор, пока на уровне чувствуемых ощущений не возникает ясно ощущаемый эффект — ответ: “Да, этот образ соответствует чувствуемому ощущению”. Чувство, возникающее при этом небольшом “да”, само по себе уже является некоторым изменением и достаточно быстро приводит к изменениям в чувствуемом ощущении.

Иногда клиент вообще не может испытать чувствуемого ощущения. Я помогаю таким лицам научиться фокусированию, жду, пока проявится образ проблемы, и только потом задаю вопрос о физическом, телесном качестве образа. “Представьте себе, что вся проблема изображена перед вами, подобно большой настенной картине... Вы отходите немного назад, чтобы лучше ее разглядеть. Какой образ возникает?”.

Затем я спрашиваю: “Какое чувство вызывает данный образ в вашем теле? Подождите немного и позвольте ему проявиться в полной мере”.

А теперь я хотел бы показать, как фокусирование может быть добавлено к некоторым стандартным психотерапевтическим методам работы с образами.

В методе лечения, предложенном супругами Саймонтон, клиентам, больным раком, показывают изображение раковой клетки. Затем предлагают представить себе акулу, пожирающую раковые клетки. Саймонтон считает, что этот метод весьма эффективен. Кроме того, он успешно применяет различные формы фокусирования.

Развивая такой подход, следовало бы предложить клиентам почувствовать на уровне тела активную энергию акулы, а также то, как акула нападает на врага. Некоторым клиентам не удается почувствовать это в теле, и для них необходимы специальные инструкции и практика. Цель этого метода состоит в том, чтобы показать клиентам, как сосредоточить внимание в середине тела (легче всего это сделать, если двигаться снизу, от пальцев ног).

Можно сказать: “Направьте внимание в середину тела. Вы уже там? Каково ощущение, возникающее у вас?” Если клиент указывает на то, что такое телесное качество найдено, можно продолжать. В противном случае необходимо помочь уловить это ощущение. После чего можно предложить: “Создайте такой образ акулы, чтобы у вас возникло телесное ощущение, что вы действительно являетесь акулой”. Потом можно спросить: “Какого рода телесное ощущение возникает у вас сейчас?”.

Если возникает впечатление, что некоторые ощущения блокируют путь дальнейшего продвижения, можно уделить некоторое время работе с этими ощущениями, пытаясь найти их телесное качество, а также обнаружить те дальнейшие шаги, которые могут возникнуть из такого ощущения. Если человеку все же не удается почувствовать энергию акулы, ему в данном случае поможет ролевая игра, когда необходимо почувствовать, на что похожа эта энергия.

Большинство из нас при достаточно глубокой релаксации в состоянии довольно ярко почувствовать эти образы, возникающие очень легко и включающие в себя глубинные аспекты личности. Но, к сожалению, во время глубокой релаксации нет обратной связи, и клиент не может ничего сообщить о своих чувствуемых ощущениях.

Каковы критерии для определения того, является ли глубина релаксации чрезмерной для процесса фокусирования? Релаксация считается слишком глубокой, когда тело перестает “отвечать” и реагировать на внешние раздражители. Во время гипноза можно сказать: “Мое тело чувствует себя комфортно”, и это будет восприниматься как истина. Но если мы скажем это во время фокусирования, скорее всего возникнет острое и яркое чувство дискомфорта. Тело предлагает обратную связь в виде отчетливого ответа: “Нет, не комфортно... а вот так...”.

Даже легкого, едва заметного транса бывает достаточно, чтобы тело перестало “отвечать”. Действительно, глубокая релаксация полезна во многих отношениях, но если клиент проведет все время психотерапевтической сессии в трансе, то нечто весьма важное может быть утрачено. Но как получить необходимые нам образы без глубокой релаксации? Большинство людей, закрывая глаза (если они не находятся в состоянии глубокой релаксации), не видят никаких картин. Но каждый может довольно легко наблюдать визуальные образы, не закрывая глаз. Обычно я говорю: “Представьте, где находится ваша постель. А сейчас представьте, что вы отправляетесь в ванную”. Почти все могут сделать это, даже если в этот момент они смотрят прямо на меня. Затем я говорю: “А сейчас в пространстве данного образа вместе с телесным ощущением у вас возникает визуальная картина”.

С помощью техники систематической десенсибилизации, предложенной Лазарусом (Lаzаrus, 1971), мы убедились, что тревога угасает в том случае, если клиент, оставаясь в состоянии глубокой релаксации, постепенно переживает все большее и большее количество образов объектов, вызывающих тревогу.

При процедуре десенсибилизации образы постепенно становятся все более и более подробными. Однако Лазарус говорил мне, что часто наблюдал, как с образами происходит нечто совершенно не запланированное. Например, у женщины, испытывающей затруднения в сексуальных отношениях с мужем, в последовательной серии визуализаций его образ должен был очень медленно приближаться к клиентке. Вначале клиентке предложили представить себя стоящей на верхней ступеньке лестницы, в то время как муж находился у входной двери. Но когда Лазарус спрашивал у клиентки, что она видит, та отвечала, что муж действительно входит в дверь, но вместе с матерью, в то время как себя она увидела скатившейся с лестницы и бросившейся на свою свекровь.

То, что действительно раскрывается в образах, вероятнее всего, выходит за пределы процедуры. Психотерапия — это процесс самого клиента, а не проводимая психотерапевтом процедура. Согласно Лазарусу, нам прежде всего необходимо создать связь с действительным процессом, происходящим у клиента. Далее мы увидим, как при этом используются другие пути психотерапии и в чем состоит специфическая сила образов. В любом случае не существует фиксированной процедуры, которая могла бы гарантировать успех.

Другой метод — предложенная Юнгом техника управляемого фантазирования. Она также иногда включает в себя чувствуемые ощущения. Юнг говорил о “пятом чувстве”, движущемся центре квадрата, стороны которого составляли ощущения, чувства, мышление и интуиция. В некотором смысле чувствуемое ощущение оказывается каждым из этих четырех аспектов, не являясь в то же время ни одним из них. Иногда Юнг говорил клиентам, что необходимо позволить образу “возникнуть из аффекта”. Он, конечно, мог и не иметь в виду телесных ощущений, а то, что он называл аффектом, скорее относилось к эмоциям, чем к обладающим скрытой сложностью чувствуемым ощущениям. Однако юнгианскую технику активных “снов наяву” можно довольно легко использовать в русле фокусирования, предлагая клиентам направить внимание на тело, чтобы там возникали чувствуемые ощущения, из которых позже сформируются образы.

Давайте рассмотрим, что можно использовать из этой техники. Когда у клиента возникал образ, Юнг предлагал быть активным по отношению к нему и реагировать так, как будто тот реален. Например, один мужчина при работе с образами увидел, как его подруга нырнула в озеро и скрылась под водой. Юнг заметил: “Почему же вы сидите и спокойно смотрите на это? Как бы вы поступили в реальной жизни? Прыгайте в озеро и немедленно хватайте ее, пока она не утонула!”.

Юнг хотел бы, чтобы клиент после активного реагирования на образ немного подождал, позволяя событиям снова развиваться своим чередом. Иногда такой подход может пригодиться и нам.

Мы постепенно приобретаем опыт в работе с несколькими специфическими процедурами, и они начнут разделяться для нас на более мелкие части, которые мы сможем гибко использовать в различных сочетаниях. И даже когда мы задаем клиенту простой вопрос о том, какие у него возникают образы, это учит нас очень многому: “Может ли из этого возникать образ?” А когда образ действительно приходит, мы спрашиваем: “Какое телесное ощущение возникает на его основе?”.

В главе 9 мы рассмотрели, как образы “дают нам полезные советы”, часто с такими новыми альтернативами, которые иначе мы никак не смогли бы получить. Способность образов предлагать новые пути оказывается просто поразительной. Обычно у нас есть лишь две альтернативы: остановиться или идти дальше. “Не пытайтесь преодолевать препятствие здесь, — говорит нам образ. — Там, дальше, есть место, где его можно легко преодолеть”. Мы не даем инструкции, не пытаемся управлять образами, а сами повинуемся их указаниям.

Образы раненой черепахи и погребенного в земле “тяжелого бремени” содержали в себе энергию — энергию, которая могла или вызывать новые шаги, или сопротивляться им. Мы можем почувствовать эту энергию, когда из образа возникает телесное ощущение, а сама энергия в своем проявлении устремляется к новым шагам.

Что уникального содержится в образах? В своих философских публикациях (Gеndlin, 1962, 1992а, 1992b, 1996а) я разработал систему терминов и сделал выводы, которые привожу в упрощенной форме.

Каждое живое тело заключает в себе и, если ему это удается, реализует следующий шаг жизненного процесса. Если этот шаг не удается воплотить в жизнь, он остается в теле в скрытой форме — весьма болезненное переживание, подобное приступам острого голода, когда потребность в пище не удовлетворяется.

Образы являются проекциями (виртуальными объектами), которые тело создает, для того чтобы выразить то, что в нем скрыто присутствует. Причем выразить теми способами, которые невозможны в реальной ситуации. Так образ оказывается компромиссным решением, созданным самим организмом объектом, воплощающим в себе то, что не может быть воплощено в реальности. Поэтому при фокусировании шаг, необходимый для разрешения проблемы, часто возникает сначала в форме образа.

Чувство, которое мы пытаемся передать с помощью слов, является результатом взаимодействия. В том, что мы “хотим сказать”, участвует большое количество факторов. Образ также возникает при взаимном пересечении многих факторов. Иногда он появляется просто при мысли об определенной ситуации. Затем, если у нас рождается чувствуемое ощущение и мы сосредоточиваемся на нем, обнаруживается бесчисленное множество факторов, при взаимном пересечении которых и возникает образ.

Если же образ оказывается как бы покрытым пластиковой оболочкой, у вас может появиться мысль: “Если бы я мог укрыться за такой оболочкой, враждебность со стороны других не затрагивала бы меня, а у меня имелась бы возможность свободно наблюдать все происходящее. Поскольку оболочка невидима, никто не узнает, что она у меня есть. Получилось бы как в том фильме... Да, это помогло бы справиться с ситуацией и придало бы мне уверенность в себе, которую я всегда искал. Такая оболочка обеспечивает людям большую безопасность и пригодна в любых ситуациях, при воздействии любых факторов”.

Так, образы дают нам новые, более богатые возможности. Обычные объекты и связанные с ними альтернативные возможности слишком бедны, чтобы сравнивать их с тем количеством нитей, которые пересекаются в образе. Но почему эта альтернатива, приводящая к разрешению ситуации, возникает именно в образе? Данный процесс можно сравнить с исцелением раны или с ситуацией, когда, испытывая чувство голода, мы получаем наслаждение от самой мысли о еде.

Конечно, в действительности не существует никакой прозрачной оболочки, позволяющей человеку спокойно находиться в опасной для него ситуации. Однако тело действительно содержит в себе возможность сделать шаг (или серию шагов) к неуязвимости и доверию. Перед возникновением образа индивид чувствовал себя в угрожающей ситуации, и только желание неуязвимости порождало в нем доверие. В реальности же ничего этого нет. То, что необходимо, кажется совершенно невозможным, однако оно возникает, и развивается ситуация вполне реальной неуязвимости и уверенности, хотя еще недавно это казалось невыполнимым.

Поскольку клиент не сможет в действительности иметь такую прозрачную оболочку, нередко возникает впечатление, что мы зашли в тупик. Мы действительно зашли бы в тупик, если бы у нас был только образ. Но если образ возник на основе чувствуемого ощущения, если он соответствует этим ощущениям и способствует их дальнейшему развитию, клиент позволяет возникнуть из образа чувствуемому ощущению, чтобы оно могло развиваться дальше. Новое чувствуемое ощущение возникает у человека (находящегося в угрожающей ситуации) и уже содержит в себе угрожающие аспекты его опыта. Однако теперь телесное ощущение включает в себя чувство неуязвимости и уверенности. Так изменяется вся совокупность переживаний.

Если человек входит в чувствуемое ощущение и пытается выразить словами различные его аспекты, каждое новое открытие способствует дальнейшему развитию ощущения, так что оно начинает вызывать вполне реальные изменения в теле. Этот новый, более совершенный способ бытия существует в теле как потенциально возможный, уже испытанный образ жизни, готовый проявиться при соприкосновении индивида с реальной ситуацией.

Какой бы путь психотерапии мы ни использовали, возникающие на уровне тела новые шаги в процессе переживаний “дают” нам свои советы. Чтобы сделать это, мы пытаемся отрефлексировать чувствуемое ощущение, связанное, например, со словами: “Я хотел бы испытывать доверие к людям, которые чувствуют себя неуязвимыми”. При этом психотерапевт мог бы заметить: “У вас есть чувство, что вы сможете доверять людям, если признаете свою неуязвимость”. Но при помощи “пластиковой оболочки” образа клиент может действительно стать неуязвимым и исполненным доверия.

Далее я продолжу разбор процесса работы с образами, начатый в главе 10. (Приводимые далее фрагменты стенограмм реконструированы по кратким заметкам. В действительности во время сессий происходило больше шагов, чем отражено в диалогах.).

Иногда у клиентов возникают образы, о которых они не упоминают. Их появление зачастую вызывается вопросом: “Можете ли вы увидеть ее?” Оказывается, такой простой вопрос нередко вызывает довольно длинный ряд новых шагов, направленных к исцелению. Иногда я спрашиваю: “Что она делает?” или: “ Она стоит или сидит?”.

В случае, который я привожу далее, нам было необходимо просто удостовериться, что клиентка чувствует себя взрослым человеком, находящимся в безопасности. Но при этом ее внимание направлено на чувствуемое ощущение — она чувствует себя ребенком. Под защитой двух взрослых (себя самой и психотерапевта) ее детское начало проявляет себя и исцеляется.

Ранее клиентка вообще не упоминала образы. В самом начале фрагмента мы видим, что клиентка испытывает целостное чувство боли. Это чувствуемое ощущение, которое затем развивается в определенной последовательности.

К: Детская часть моей личности чувствует сильную обиду.

П: Итак, вы чувствуете обиду именно в детской части личности.

К: Да. (Молчание.).

П: Можете ли вы увидеть эту детскую часть себя?

К: Да.

П: Что она делает?

К: Я вижу ее (тихонько плачет). Она свернулась, как эмбрион, подняв руки над головой.

П: Давайте просто спокойно посидим возле нее. Не будем ничего говорить и не станем пытаться что-либо делать. Просто поприсутствуем, составляя ей спокойную компанию.

(Молчание.).

П: Будем охранять ее и не позволим никому приблизиться к ней. Хотя мы и отличаемся от нее, но посидим рядом...

К: Никто никогда не заботился о детской части моей души (плачет).

П: В то время не было никого, кто бы защищал ее. Это очень плохо. Но сейчас мы здесь, рядом — я и вы, взрослая женщина.

(Молчание.).

К: О, она смотрит по сторонам!

Внезапно ребенок в этом образе начинает исцеляться! Однако отметьте, что психотерапевт не пытается как-то организовать процесс работы с образами, произнося фразы типа: “Наблюдайте за ней; сейчас она будет двигаться и изменяться”.

“Составить кому-либо компанию” — в высшей степени психотерапевтическая форма взаимодействия. Это естественная часть психотерапии, и нельзя сказать, что работа с образами является “совершенно иной” психотерапевтической процедурой. То, что психотерапевт “составлял компанию” клиентке, вполне соответствовало общему контексту происходящего с ней, но принципиально меняло контекст ситуации для образа детской части личности клиентки — одинокого и беспомощного ребенка, которому раньше никто не составлял компанию и не пытался его защищать.

Для клиентки явилось полной неожиданностью то, что довольно скоро “ребенок” начал смотреть по сторонам. Я думаю, что исходящее изнутри движение не началось, если бы психотерапевт попытался предвидеть, что именно станет делать “ребенок”, или даже то, что он вообще будет делать.

В этом примере отражен процесс, который я наблюдал почти у двадцати различных клиентов. Данный процесс нередко начинается, если клиент чувствует себя похожим на маленького ребенка после моего вопроса: “Можете ли вы увидеть свою детскую часть?” и некоторое время спустя, после следующего вопроса: “Что она сейчас делает?”.

Прежде чем задать вопрос, я стараюсь убедиться, что клиенты испытывают действительно теплое отношение к этой части. Для некоторых это несложно, а с другими приходится проделывать определенную работу. Теплое, исполненное принятия отношение жизненно важно при работе с любой своей частью (не потому, что нам хотелось бы видеть все в положительном свете, а потому, что иначе чувствуемое ощущение не сможет раскрыться). В особенности важным становится такое теплое отношение к детской части личности клиента.

Многие люди отвернулись от своей детской части. Когда они встречаются с ней внутри себя, им хочется просто игнорировать ее. Обычно считается, что “с ней слишком много проблем”, что она является чем-то “необоснованным” и “нереалистичным”. Поэтому о ней не заботятся и даже проявляют враждебное отношение, реагируя на нее так же, как раньше, в детстве, реагировали на них другие люди. Иногда сам факт существования детской части души воспринимается как слабость. Идентифицируя себя с Супер-Эго, многие испытывают раздражение и презрение по отношению к детской части собственной личности. Но если клиенты отвергают этого внутреннего ребенка, они сами бессознательно становятся им. И тогда ребенок остается в одиночестве, остается только ребенком, лишенным поддержки взрослого.

“Нет, вы не только ребенок, — говорю я клиентке, — вы взрослая женщина, сидящая рядом со мной на диване, но у вас внутри есть ребенок”. Я могу сказать и так: “Будьте и тем, и другим. Чувствуя себя взрослым человеком, заботящимся о маленьком ребенке, вы являетесь и тем, и другим”.

Многие люди испытывают теплое и заботливое отношение к другим детям, но не к своему “внутреннему ребенку”. Если это действительно так, вам можно помочь, если вы представите какого-то другого ребенка, к которому испытываете чувство заботы. Затем мы продолжим работать по осознанию того факта, что “ваш внутренний ребенок — просто ребенок, такой же, как другие дети”.

Я спрашиваю в подобных случаях: “Какие чувства вы могли бы испытывать к другому ребенку, с которым происходит нечто подобное? Представьте себе такого ребенка”. Обычно клиенты отвечают: “Мне хотелось бы крепко прижать его к себе”. Такой порыв и есть то теплое чувство, которое нам необходимо.

“А что, если ребенок слишком напуган, чтобы позволить вам прижать его к себе? (спрашиваю я. (В таком случае необходимо просто спокойно сесть возле него”.

Недостаточно убеждать клиентов в необходимости испытать теплое чувство по отношению к “внутреннему ребенку”. Если я говорю, что это необходимо сделать, они чувствуют, что должны сделать это сами, своими силами. Но это способ, применявшийся ими в прошлом. Ребенок проявлял заботу о ребенке. Потому я говорю им: “Мы с вами будем рядом с этим ребенком. И вы, и я, мы вдвоем станем защищать его”.

Так мы составляем компанию “внутреннему ребенку”, хотя и не делаем при этом ничего, просто воздерживаемся от всего пугающего. Я говорю: “Не будем совершать никаких резких поступков, помня, что нам не нужно ничего узнавать. Просто посидим рядом”.

Все это я говорю без малейшего намерения вызвать у клиентки какие-либо образы. Если действительно существует детская часть личности или что-то иное, столь же нежное и уязвимое, нам поможет представление о том, что мы с клиенткой являемся взрослыми людьми, заботящимися об этом ребенке. В некоторых примерах, приводимых в следующих главах, я еще буду обращаться к этому.

Такой подход соединяет в себе различные принципы. Способ сосуществования с чем-либо болезненным подобен “созданию пространства” и не является ни попыткой избежать отрицательных сторон, ни попыткой их отбросить. Он подобен “чистому слушанию”, при котором необходимо воздерживаться от каких-либо оценок. Хотя может показаться, что мы не способны сделать что-либо, но чувство одиночества и незащищенности постепенно изменяется благодаря взаимодействию, контакту и безусловному принятию. Иногда такие попытки “составить компанию” могут продолжаться всего лишь несколько минут. В иных случаях психотерапевт и клиент остаются в этом состоянии на протяжении почти всей сессии.

Одна клиентка (несмотря на то, что я ничего не говорил ей об образах) разглядела маленькую девочку в лесу, где у нее было ложе из сосновой хвои, мягкое и безопасное. Потом она увидела себя с большим медведем, защищавшим ее. Все эти образы вызвали у нее чувствуемые ощущения и сильные эмоции, клиентка часто тихо плакала. Иногда она быстро покачивала рукой на уровне груди, что также служило признаком сильных эмоций.

В ходе следующей сессии она не упоминала ни о чем подобном, но в конце я спрашивал ее о маленькой девочке.

П: Продолжаете ли вы видеть маленькую девочку?

К: Да... она взбирается вверх по лестнице!

П: Хорошо, давайте попробуем побыть вместе с ней.

К: О, я знаю, что это!

Чувствуемое ощущение связало образ маленькой девочки с событиями, происходившими на протяжении недели. Мы ожидали, пока у девочки появится возможность спуститься с лестницы, после чего в теле клиентки возникло чувство облегчения.

А вот другой пример. Клиентка в течение многих лет испытывала трудности с дыханием, и она хотела бы проработать их во время сессии. Некоторое время спустя она почувствовала, что вернулась в детство.

П: Можете ли вы увидеть детскую часть себя?

К: Да.

П: Что она делает?

К: Свернулась в клубок и стала похожа на маленький мячик.

П: Давайте мы с вами — взрослые люди — посидим вместе с ней, чтобы она почувствовала себя в безопасности...

К: Сейчас она свернулась под кроватью.

П: Она в безопасности?

К: Нет. Здесь безопаснее, но они смогут найти ее и тут.

П: Чувствует ли она страх?

К: Она не дышит, потому что знает: это сделает ее невидимой. Хотя в этом нет смысла...

П: А я думаю, что есть. Если она не будет издавать никаких звуков, они не будут знать, что она спряталась здесь. Поэтому она и чувствует себя невидимой.

К: Да.

(Молчание.).

К: А сейчас ей хочется, чтобы с ней были ее игрушки и книги.

П: Давайте принесем их.

(Молчание.).

К: Она говорит, что не знает меня (плачет), но ей понравилось, что мы принесли игрушки и книги.

(Молчание. В этот момент появляется положительный персонаж из сновидения клиентки, и одна часть ее “внутреннего ребенка” забирается к нему на колени, в то время как другая часть так и остается под кроватью.).

К: Одна из них прыгнула ему на колени! А другая осталась там же.

(Молчание.).

К: Та, под кроватью... она очень слабая...

П: Да, она слабая.

К: Она в отчаянии... в отчаянии... (Тяжело вздыхает.).

(Молчание.).

В этот момент входят другие люди и становятся вокруг нее.

Означает ли подобная последовательность событий, что у человека происходят реальные изменения? Изменения в образе вызывают изменение в чувствуемом ощущении, причем такие, которые клиент ранее не испытывал. Хотя некоторым клиентам кажется весьма маловероятным, что у них вообще могут возникнуть какие-то телесные ощущения, сопровождающие эти образы, мы используем такую работу с образами, чтобы вызвать хотя бы небольшие изменения, вносящие потом весьма существенный вклад в психотерапию.

Мы обнаруживаем, что сновидения и образы, если работа с ними основана на межличностном взаимодействии и связи с телом, содержат в себе скрытую энергию, приводящую к дальнейшему движению и развитию. Я обнаружил, что это движение всегда имеет положительный характер, постепенно обращая клиентов к жизни, вызывая интерес к жизни и тем самым способствуя исцелению.

15. Повторное проживание опыта и эмоциональный катарсис.

15. Повторное проживание опыта и эмоциональный катарсис.

Эта глава посвящена спонтанному возникновению эмоций и “катарсиса”, который можно было бы назвать “разрядкой” данных эмоций. Катарсис используется в различных методах психотерапии, и я раскрою их содержание, чтобы мы могли использовать отдельные компоненты этих процедур.

Когда катарсис возникает сам по себе.

Катарсис может включать в себя такие проявления, как крик, бурные рыдания и кашель. Иногда клиент бьет кулаком в стену (см. главу 9, фрагменты 3 и 12). В предыдущей главе этой книги мы видели, что взаимное общение психотерапевта и клиента — двух спокойных, готовых проявлять заботу взрослых людей — помогает проявлению детского опыта, столь необходимого клиенту. Вместо того чтобы просто повторно проживать свой ранний опыт в той же форме, что и в прошлом, такой подход позволяет добиться новых важных шагов. Напротив, при катарсисе индивид переживает прошлые события так, как будто они происходят в настоящем, но с тем важным отличием, что сейчас клиент может в полной мере испытать и выразить эмоции, в свое время заблокированные. В некотором смысле это происходит при всякой психотерапии; мы называем такой процесс “катарсисом”, или “разрядкой”, если клиент проявляет значительную физическую экспрессию, имеющую неуправляемый характер. Если возникающие при разрядке эмоции являются для клиента новыми и возникают естественным путем, это может представлять большую ценность.

Психотерапевты, не знакомые с катарсисом, часто боятся его, поскольку он кажется им совершенно не контролируемым. Однако не следует опасаться эмоциональной разрядки, поскольку через несколько минут она обычно приходит к своему естественному завершению. Если же мы прервем процесс разрядки только потому, что испугались, это приведет к весьма продолжительным негативным последствиям для клиента: он будет чувствовать, что внутри у него — некая ужасная сила, пытающаяся полностью выйти из-под контроля. Страх перед этой неведомой силой как бы пугает все происходящее внутри человека. Клиент боится сойти с ума, а вся внутренняя работа оказывается заблокированной. Подобный страх может сохраняться у клиентов на протяжении многих лет. А причиной явилось недостаточное знакомство психотерапевта с естественным процессом эмоциональной разрядки.

Если психотерапевт не останавливает процесс разрядки, клиенты начинают кричать, плакать или бить кулаком по столу. Обычно это длится не очень долго, а потом энергия истощается. Когда клиент начинает бить кулаком по чему-то твердому, психотерапевту необходимо просто подложить мягкую подушку.

Человеком, переживающим катарсис, он воспринимается совсем не так, как внешним наблюдателем. Наблюдатель воспринимает его как нечто ужасное. Его настигают волны интенсивных эмоций. Гнев и боль, приходящие таким образом к индивиду, не могут восприниматься позитивно. Однако когда такие волны энергии исходят наружу, они воспринимаются клиентом положительно.

В травматических событиях детства обычно присутствует двойное подавление, связанное не только с самими событиями, но и с тем, что у человека нет возможности отрыто заплакать, задрожать или проявить вспышку гнева (а такие вспышки гнева вполне естественны для всех живых организмов). Когда ребенку после длительных запретов наконец позволяют заплакать, он может вновь почувствовать себя целостным. Такие мгновения драгоценны, и именно поэтому катарсис столь важен для личности.

Общая проблема, связанная с катарсисом, состоит в том, что разрядке подвергаются одни и те же эмоции, и это всегда происходит одним и тем же путем. Обычно я прерываю процесс разрядки, если повторяется то, что уже происходило много раз. В действительности клиенту необходимо нечто совершенно иное, но если разрядка возникает естественным путем и не повторяет то, что уже было, необходимо ее приветствовать и создавать безопасные условия.

Поскольку катарсис действительно является естественным процессом, его много раз как бы открывали заново. Но в качестве метода психотерапии катарсиса самого по себе явно недостаточно, поэтому он довольно часто отбрасывался. Фрейд обнаружил явление катарсиса, но потом отказался от его использования. В 1950-е годы катарсис был заново “открыт” в дианетике, где его значение преувеличивалось. Совсем недавно катарсис снова появился в “психотерапии первичного крика”, где его значение также преувеличено. Катарсис можно вызвать почти у любого человека, но вопрос в том, стоит ли это делать. Однако нет сомнения, что при возникновении катарсиса естественным путем, его следует воспринимать как нормальную часть процесса психотерапии.

Поэтому если психотерапевт чувствует, что катарсис может быть полезным, его необходимо предложить клиенту. Я советую клиентам, чтобы они могли совершенно свободно пронзительно кричать, ударять кулаком по кушетке или подушке. При этом я говорю: “Если у вас появится желание, позвольте себе сделать это”, а затем демонстрирую клиенту, как я сам могу стать на колени и начать избивать подушку. Я хотел бы, чтобы клиенты воспринимали катарсис как форму экспрессии, на которую они имеют полное право. Некоторые клиенты следуют моему совету немедленно, другие — спустя некоторое время, а большинство вообще никогда не делает этого.

Катарсис хорошо сочетается с другими путями психотерапии, если воспринимается как один из вариантов. Мы не пытаемся вызывать его специально, хотя и принимаем, когда он возникает естественно.

Катарсису недостает чувства настоящего в переживаниях прошлого.

При использовании одного лишь катарсиса утрачивается чувство настоящего, в том числе чувство настоящего в ситуации, имевшей место в прошлом. Только почувствовав настоящее, мы сумеем предпринять новые шаги, невозможные в прошлом. Мы говорим о новых шагах на протяжении всей книги, в особенности в последней главе.

При осуществлении “психотерапии первичного крика” клиенты работают над проблемой, чувствуя ее в теле, но делают они это только для того, чтобы позволить проявиться прошлому опыту. Яркие переживания из прошлого возникают довольно быстро, но обычно оказывается, что клиент ранее уже проходил через эти переживания. Клиент интенсивно, но повторно испытывает уже знакомые состояния. Клиенты физически чувствуют свою боль и ярость; они плачут и кричат — вероятно, потому, что сейчас им это действительно необходимо. Их внимание полностью переносится в прошлое, и они не ощущают актуальной жизненной ситуации, над которой хотели бы работать. Поэтому в “психотерапии первичного крика” клиенты часто оказываются полностью дезориентированными в отношении своей жизни в настоящем и собственной личности: они весьма настойчиво работали над каждой проблемой так, как будто она существует только в прошлом.

Ловушка, связанная с работой только над прошлым, нередко встречается при фокусировании: вначале клиенты испытывают глубокое расслабление, а потом им предлагают обратить внимание на все, что возникает в той или иной специфической проблеме. При повторном переживании ранних детских событий катарсис, вероятнее всего, будет возникать в таком расслабленном состоянии без связи с настоящим.

Катарсис предполагает определенную степень регрессии, и в этом смысле он в известной степени аналогичен гипнозу. Хотя релаксация специально и не вызывается в технике “переоценочного консультирования” (Jаекins, 1962) — данная техника как раз характеризуется эмоциональной разрядкой, — в конце каждого сеанса клиентам предлагают “возвратиться в настоящее”. Чтобы убедиться, что они действительно сделали это, клиентам предлагают описать какой-либо объект, находящийся в комнате. Но это означает конец сессии! Реальная жизнь и существующее в настоящем отношение к прошлому в подобной ситуации не работают.

Интенсивность эмоций приводит к сужению переживаний даже без релаксации и регрессии. На примере обычного совета — в момент сильного гнева сосчитайте до десяти — мы можем увидеть, что интенсивные эмоции настолько сужают наши переживания, что мы утрачиваем большую часть того, что скрыто в них. Такое суживающее воздействие на переживания оказывает как интенсивность эмоций, так и регрессия (см. работу “Теория изменения личности” — Gеndlin Е., “А Тhеоrу оf Реrsоnаlitу Сhаngе”, 1964). Моя теория эмоций излагается в книге “Эмоции в психотерапии” (Gеndlin Е. “Оn Еmоtiоns in Тhеrару”, 1991b. О катарсисе см. МсGuirе, 1991).

Напротив, чувствуемые ощущения оказываются более широкими, чем обычные переживания. Ощущение “всего этого” — нечто гораздо большее, чем обычные переживания. Оно содержит в себе множество скрыто присутствующих граней и частей. Именно из такого ощущения и возникают новые шаги процесса переживания.

Оптимальная степень релаксации достаточна для того, чтобы могли возникать новые переживания, но не настолько сильна, чтобы клиенту было трудно реагировать на настоящее. Так, с помощью не очень глубокой релаксации субъект может достигать оптимальной точки, в которой возникает необходимый материала. При этом клиент присутствует в настоящем в полной мере и может немедленно реагировать на происходящее. Именно это и происходит при фокусировании (Gеndlin, 1996b).

Для возникновения катарсиса может потребоваться совершение некоторых шагов на уровне переживаний.

В главе 9 мы приводили фрагменты стенограмм, где клиентка, возможно, не сумела бы выдерживать связанные с прошлым опытом переживания, проявившиеся на ранних стадиях психотерапии, если бы не избивала матрац в тот момент, когда ее ярость становилась непереносимой. Мы видели, что она очень точно чувствовала время, когда можно было делать подобные вещи, и довольно долго удерживала себя от эмоциональной разрядки. Большое значение имело то, что клиентка была готова принять и ту, и другую альтернативу.

Клиентка чувствовала: перед тем как непосредственно столкнуться с остатками своего аффекта, необходимо проделать определенную работу.

Если клиенты боятся страха, присутствующего в прошлом, им потребуется сделать довольно много небольших шагов, постепенно приближающих их к чувству страха. Так, постепенно клиент обретает возможность оказаться рядом со своим страхом. Шаги становятся увереннее, и клиенты начинают соприкасаться со страхом более непосредственно. Психотерапевт знает, как помочь гневу выйти наружу, но он понимает, что лучше воздержаться от этого до тех пор, пока индивид не разовьет в себе силу и способность самостоятельно выдерживать свой гнев.

Так, с течением времени происходит развитие личности и приходят в движение ее новые аспекты. Они могут быть важными сами по себе, однако сейчас речь идет о том, что некоторые стороны данных аспектов должны проявиться еще перед тем, как гнев будет проработан.

Приведем пример. “У меня есть... весьма болезненное... чувство. Мне тяжело говорить о нем...” На этой стадии психотерапевту не нужно стремиться увеличить интенсивность болезненного чувства. Для клиента будет вполне достаточно просто слегка прикоснуться к этому чувству. А пребывание в обществе психотерапевта помогает ему выдерживать болезненное чувство таким, какое оно есть.

Вот другой пример. Клиентка говорит: “Здесь я остановилась... это для меня уж чересчур... Мне приходится слишком сильно бороться... А ведь на самом деле я не настолько плохой человек”. (До сих пор ни психотерапевт, ни сама клиентка не считали, что “она плохой человек”.).

У клиентов может внезапно возникать связь с тем временем, когда они еще были здоровы и не пережили травму. “О... такой я была когда-то! (Вздыхает.) В прошлый раз я надеялась... что мы вернемся туда, к той точке, где я остановилась”. Когда клиентка вспоминает об этом давно ушедшем в прошлое чувстве, она явно оживляется. Но это не только порождение прошлого, потому что и сейчас бывают моменты, когда она живет подобным образом. Это делает личность более целостной и сильной. И мы хорошо понимаем, почему клиентке хочется сначала научиться жить по-новому, а лишь потом повторно проживать воспоминание о травматическом событии. Тогда взрыв гнева сможет иметь совершенно иные последствия, чем в прошлом (Grоvе, 1995).

Будучи психотерапевтами, мы не можем самостоятельно решать, что этому клиенту необходимо совершить какие-то определенные шаги, а тот уже готов к катарсису. Точность, с которой происходят последующие шаги — один за другим, — показывает, что лучшим решением было бы не пытаться в них вмешиваться.

С другой стороны, если у нас проявляются эмоции, необходимо просто принимать их. Например, я говорю клиенту: “Я слышу гнев. Я прав?” Когда клиент плачет, я могу сказать: “У вас на глазах слезы. Надеюсь, вы готовы принять их...” Если я замечаю, что клиент пытается подавить слезы, я также спрашиваю об этом. Допустим, клиент отвечает: “Я чувствую слезы, но не могу заплакать”. В таких случаях я обычно говорю: “А вы просто разрешите себе, чтобы слезы потекли в нужный момент”. Детям обычно внушают, что они не должны плакать. Напротив, согласно “нормам”, принятым в психотерапии, мы можем и должны плакать. Понятно, что и та, и другая установка искусственны. Просто где-то глубоко в нас прячется небольшая “служба охраны”, не позволяющая нам плакать. Если мы дадим этой службе распоряжение: “Пусть слезы текут в любое время, когда это необходимо”, — слезы будут возникать естественным образом.

Чувствуемые ощущения в сравнении с эмоциями.

Чувствуемые ощущения часто бывают весьма слабыми, в то время как эмоции, например гнев, — очень сильными. Чувствуемое ощущение, связанное с тем, что вызывает гнев, является более широким и менее интенсивным, чем гнев.

Люди, привыкшие к катарсису, нередко испытывают затруднения в распознавании чувствуемых ощущений, даже если те уже возникли. Они привыкли к чрезмерной интенсивности и драматизму долго сдерживаемых эмоций. По сравнению с моментами, когда клиент пронзительно кричит и рыдает, спокойное погружение в чувство чего-то целостного, но неотчетливого, может восприниматься как ситуация, в которой почти ничего не происходит. Однако интенсивность еще не является критерием эффективности. Весьма интенсивные эмоции иногда возникают из чувствуемых ощущений, в то время как сами по себе чувствуемые ощущения обычно переживаются довольно спокойно.

Иногда прошлый опыт необходимо повторно пережить и завершить в той точке, где эмоции были заблокированы. Гипноз также помогает в определенных ситуациях. (Один из клиентов рассказывал, что ему очень помог гипноз, хотя во время сеанса ему не делались никакие конкретные внушения. При гипнозе “множественные”, “расщепленные” части переживания могут впервые оказаться собранными вместе, на одном уровне; позднее это происходит уже без гипноза.) Медитацию тоже можно считать формой глубокой релаксации, ценной во многих отношениях. Мы еще не знаем всех возможностей глубокой релаксации. Ничего не хочу сказать против этих состояний, но у меня не раз возникал вопрос: почему многие так настаивают на необходимости регрессии в прошлое и уделяют этому значительную часть каждой сессии?

В некоторых случаях, когда клиент упорно сидит в позе для медитации, я могу сказать: да, он действительно имеет опыт медитации. “Если ваше тело привыкло к медитации, — говорю я клиенту, — она будет возникать у вас каждый раз, когда вы сядете в эту позу. Тогда тело не сможет вам сказать, какая поза нужна ему здесь и сейчас. Сядьте по-другому, немного свободнее”.

Клиенты могут сами решить, сесть ли им на кушетку, вытянуться ли на ней или же принять какое-то другое положение. Я не мешаю им погружаться в состояние релаксации так глубоко, как они захотят. Но иногда я предлагаю клиентам сменить положение, характерное для релаксации, и сесть передо мной прямо. Или наоборот, предлагаю клиентам расслабиться, откинуться назад, позволить телу стать гибким и занять удобное для него положение.

Мы сумеем лучше осознать значение пути психотерапии, связанного с катартической разрядкой, предоставляя клиентам возможность допускать катарсис (если они испытывают в нем потребность) и оставляя за ними свободу выбора, использовать это состояние или нет.

16. Пошаговое изменение действий.

16. Пошаговое изменение действий.

Аристотель утверждал, что люди способны изменяться только с помощью практики правильных действий. Привычки — могучая сила, которую нельзя преодолеть сразу. Правильнее будет сказать, что их можно изменить с помощью практических действий за определенное время. Во второй части этой книги мы обсуждали пути внутренних изменений, результатом чего становятся изменения внешние. Однако индивид может измениться внутренне и под влиянием извне.

В этой главе я попытаюсь раскрыть сущность иной группы направлений психотерапии, связанных с использованием действий.

Приверженцы подхода “оперантного поведения” (Скиннер и его последователи) нашли эффективный способ изменять привычный способ поведения людей. Он состоит в совершении отдельных, небольших шагов, направленных на достижение нового поведения. Мы вполне можем использовать данный подход, так же как и ряд других новшеств, предложенных техникой “оперантного поведения”. В любой психотерапевтической сессии может быть найдено время для разработки небольших новых шагов, направленных на изменения в действиях, предпринимаемых в период между сессиями, — для этого может потребоваться всего лишь несколько минут.

Внутренние и внешние изменения обычно происходят параллельно, и поэтому одно связано с другим. Мы уже неоднократно убеждались, что внутренние изменения приводят к изменениям внешним, однако последние не всегда оказываются достаточными.

Иногда внутренние изменения предшествуют внешним, как это произошло с одной клиенткой, которая внезапно нашла спутника жизни сразу же после преодоления бессознательных страхов и раскрытия в себе внутренней готовности быть привлекательной. Однако справедливо и то, что подобные вещи могут происходить лишь в тех случаях, когда изменяется поведение клиента среди других людей. Клиентка могла быть готова к встрече спутника жизни, но понятно, что нужный человек не придет просто так и не позвонит в дверь. Общая цель психотерапии — улучшить качество жизни клиента, а большая часть человеческой жизни проходит среди других людей.

Некоторые клиенты ожидают, пока их чувства полностью изменятся и только после этого начинают предпринимать новые действия. Однако внутренние изменения трудно завершить без некоторых конкретных внешних действий. Это происходит не только потому, что изменения в реальных событиях и возможностях возникают в результате изменения в действиях. Выполнение новых действий — это, кроме всего прочего, еще и процесс физических изменений. Новые действия изменяют тело, поскольку требуют нового способа переживаний на уровне тела. При этом различные внутренние трудности переживаются иначе. Так, небольшое действие, малозначимое само по себе, обладает потенциальной возможностью изменять всю внутреннюю сложность той или иной проблемы, а незначительное изменение в поступках позволяет индивиду более непосредственно соприкоснуться со своими внутренними препятствиями.

Далее мы обсудим некоторые типы пошаговых изменений действий, которые легко могут использоваться в контексте психотерапии.

Безобидные и безопасные действия.

Психотерапевт помогает клиенту так изменить свои действия, что они редко будут иметь отрицательные последствия, например, получить откуда-то информацию, позвонить по телефону, прочитать газету и т.д. Клиенты довольно часто начинают обсуждать вопросы, связанные со сменой работы или карьеры, как будто у них вообще нет никаких вариантов. Скорее всего, они прекрасно знают о существовании специальных агентств по трудоустройству и о людях, располагающих необходимой информацией, однако, испытывая внутренний страх, избегают их. Хотя понятно, что позвонить по телефону для получения новой информации — не такое уж и сложное дело. Такие совершенно безопасные действия могут помочь решить любые проблемы, поскольку при этом раскрывается совершенно новый диапазон возможностей.

Действия, использующие новую телесную энергию.

Когда клиент во время психотерапии ощущает в себе появление принципиально новой энергии, самое время задать вопрос: какие изменения в действиях он может предпринять, чтобы обеспечить сохранение данной телесной энергии и достигнутых изменений. Это не обязательно должно быть какое-то значительное действие — даже сравнительно небольшой поступок может хорошо передавать тот новый способ бытия, который пациент будет воплощать на практике на протяжении следующей недели.

Одна клиентка, недавно разведенная женщина, собиралась отправиться на танцы в свою церковь*. Она знала, что ее бывший муж также намеревается пойти туда со своей новой подругой. Поскольку он обычно не ходил в церковь, клиентка усмотрела в этом намеренную попытку досадить ей. Она сказала: “Я позвоню ему и скажу, что это мое пространство, где ему появляться не следует. Но... я боюсь звонить ему — мне неудобно. И хотя я знаю, что он придет в любом случае, мне все равно необходимо поступить именно так — это будет шаг вперед”.

Чтобы идентифицировать и выполнить такие действия, часто необходимо отказаться от стремления получить немедленные результаты. Мы называем это “действием ради практики”. Когда человек делает что-либо ради самого процесса действия, он не может потерпеть неудачу. Мы достигаем успеха уже благодаря тому, что предпринимаем само действие. Не имеет значения, хорошо ли мы выполняем эти действия или не очень. Фактически мы ждем, что сначала все получится плохо.

Однажды при выполнении подобных действий я сказал клиентке следующее: “Несколько лет назад это действительно многое бы изменило. Сейчас уже слишком поздно, но вам в любом случае необходимо совершить это. И тогда ваше тело получит нечто новое”.

Небольшое действие нередко олицетворяет новый образ бытия и позволяет человеку жить согласно ему. Например, после обретения уверенности во время психотерапевтического сессии клиент начинает заниматься поиском новых действий, которые могут быть проявлением такого образа жизни. Он принимает решение: “Отныне я буду отправляться в туалет сразу же, как только у меня появится в этом потребность, не ожидая, пока закончится разговор с другим человеком”. Давайте проанализируем это решение как действие, приводящее к новому шагу. То, что решил делать клиент, находится полностью в его власти. Он может считать, что это сделать нелегко, но на самом деле единственное препятствие находится в нем самом. Отметим также, что действие носит сугубо личный характер. Только сам клиент четко знает: произойдет большой шаг, если он при необходимости прервет разговор с другим человеком. Кроме того, этот шаг является частным случаем новой уверенности, обретенной клиентом. И если это действие будет успешным, у клиента появится шанс жить по-новому. Выполнение таких действий позволит ему снова обрести новое качество энергии, найденное во время психотерапии.

Применяя поведенческие методы, мы исследуем влияние действий и поступков на переживания. Поступки не просто содержат в себе новую энергию; они продолжают ее во взаимодействии. Телесная “энергия” предполагает стремление к воплощению во взаимодействиях с окружающей средой. Если энергия действительно нова, она не имеет продолжения во взаимодействиях, а ее слишком простая модель не готова к реальным ситуациям. Однако даже небольшие действия, связывающие индивида с окружающей средой, позволяют этой модели значительно измениться.

В приведенном примере новое самоутверждение действительно может вначале оказаться упрощенным и примитивным, связанным с чувством отчаяния и враждебной мотивации, поскольку заблокированная энергия циркулирует по замкнутому кругу, препятствуя взаимодействию. Если клиент попытается проявить эту энергию в такой форме в некоторых важных ситуациях, ему придется оказаться от нее и возвратиться к старой, чрезмерно острожной манере поведения. Однако при совершении небольших действий новая энергия функционирует даже в наиболее примитивных ее формах, постепенно развивая свое новое качество, что представляет собой значительное внутрипсихическое изменение.

Обычно клиенты не задумываются о том, что практическое исполнение желаемых ими новых действий должно вначале происходить в безопасной ситуации, — им хотелось бы разрешить свои проблемы немедленно. Однако попытка сделать это окажется слишком большим и невыполнимым шагом, и ничего не изменится.

Предположим, что клиент постепенно развил в себе довольно большую силу и уверенность. Он стал чувствовать, что воспринимает ситуацию на работе вполне адекватно. Это создает в его теле новое чувство бесстрашия и новую энергию, которая может помогать ему утвердить себя, обрести больше свободы и инициативы.

К: Я хочу войти в кабинет шефа и высказать ему все, что думаю. Но я не могу сделать этого. Сейчас я чувствую, что почти готов, но знаю, что когда соберусь, то не смогу войти.

П: Бывали какие-нибудь другие ситуации, когда вы бы чувствовали себя в безопасности и вам было легче совершить такой поступок? Где и когда вы могли бы чувствовать себя уверенно?

К: Я думаю, что буду больше участвовать в происходящем. Конни (жена клиента) всегда говорила, что я не способен на это, а если я и пытался принимать в чем-либо участие, ей это не нравилось.

П: Вы думаете о том, чтобы сделать больше... и, может быть, меньше заботиться о том, что нравится или не нравится это жене?

К: Нет, я вообще не думал об этом... Только о том, что мне необходимо было бы активней участвовать в происходящем... Жена права...

В данном примере клиент сознавал, что “высказать боссу все” — слишком серьезно, и принял идею психотерапевта о том, что первый шаг должен быть более легким. Психотерапевт может вносить свои коррективы, даже когда ему кажется, что клиент уже полностью утратил обретенную им новую энергию (“Жена права...”). Конечно, у нас нет какого-либо окончательного способа узнать это. Возможно, клиент действительно знает, что жена права. Возможно, он знает и то, что всего лишь притворяется, что участвует в происходящем. Если психотерапевт станет подталкивать его и оказывать давление, внушая, что не стоит слишком сильно заботиться о том, нравятся или не нравятся его поступки жене, а клиент примет такое внушение, психотерапевт возьмет на себя функцию и шефа клиента, и его жены. В данном случае он будет претендовать на то, что лучше клиента понимает происходящее.

До сих пор я обсуждал “безопасные” действия, являющиеся частными случаями нового способа телесного бытия. Теперь мы обсудим действия иного рода.

Программа небольших шагов: оперантная психотерапия.

Используя предложенную Скиннером теорию оперантного поведения, Голдаймонд разработал эффективную систему постепенных шагов по изменению поведения. Кое-что из этой системы могли бы позаимствовать и мы.

Прежде всего, Голдаймонд опирался на общую формулу, “программу”, обрисовывая в общих чертах ее типичные шаги. Например, в “программе свиданий” первые три шага могли оказаться такими: купить газету, где печатаются объявления о знакомствах, сделать несколько телефонных звонков, чтобы выяснить расписание различных мероприятий, составить для себя список мест, куда можно пойти, чтобы познакомиться. Отметьте, насколько небольшими и незначительными являются эти шаги.

Следующий этап — раз в неделю тщательно наряжаться и оставаться дома. Когда это будет выполняться легко, можно предпринять следующий шаг — действительно пойти в одно из выбранных мест, но не заходить в него. Затем следует отправиться домой и поощрить себя каким-нибудь призом.

Далее можно сделать следующий шаг — войти в помещение и оглядеться. После этого просто заговорить с каким-то одним человеком, завершив данный шаг. В следующий раз необходимо провести некоторое время, беседуя с несколькими людьми. И награждать себя за каждый шаг — за сам факт, что этот шаг сделан. Потом надо перейти к следующему шагу — внимательно посмотреть вокруг и отметить, когда кто-либо посмотрит на вас. Таковая общая, приблизительно очерченная схема последовательных шагов, которые могут быть различными для каждого клиента.

Данная программа сильно отличается от простой тренировки силы воли. Обычно упражнения по выработке воли состоят в том, что вы заставляете себя выполнять определенные действия, что создает весьма значительную противодействующую силу, со временем приводящую к ослаблению самых лучших намерений. Небольшие шаги позволяют избежать этого.

Другое отличие малых шагов состоит в следующем: определенный режим, предписанный при выработке силы воли, может нарушиться после единственной неудачи, вызванной давлением внешних обстоятельств. А программу малых шагов можно легко регулировать по необходимости. Один клиент говорил: “Когда ко мне приходят родители, я пересматриваю свою программу борьбы с курением и выкуриваю по одной сигарете каждые 15 минут (вместо обычных 45 минут)”. На время приходится отступать по одному из пунктов программы, но сама программа не отбрасывается.

Отметьте в приводимых далее примерах, насколько малыми — до абсурдности — могут быть проделываемые шаги. Клиент получил явную пользу от других аспектов психотерапии, всегда занимающих больше половины сессии. Однако особенно хорошо у него получалась программа малых шагов. Одинокий мужчина в возрасте 55 лет, он имел опыт лишь одного краткого сексуального контакта, да и то в юности. Сейчас у него появилось желание научиться вступать в отношения с женщинами. Мы уже проработали многие темы, обычные при психотерапии, в частности его отношения с матерью. После одного-двух месяцев работы я предложил клиенту предпринять некоторые действия, при этом раскрылось, что у него возникали проблемы даже с тем, чтобы хорошо одеваться. Там, где он работал, не предъявлялось строгих требований к одежде, но даже там считали, что он одевается плохо. Поэтому первый шаг был связан с покупкой одежды.

В начале нашей программы предполагалось, что клиент станет тщательно одеваться по средам вечером, затем праздновать это событие, но оставаться дома. Научившись одеваться, он составил список мест, где мог бы завязать знакомство с женщинами. Следующий шаг состоял в том, что ему необходимо было просто пойти туда, а затем вернуться домой. В другой раз он должен был заглянуть в одно из этих мест и снова вернуться.

Клиент всегда знал: он может и должен на следующей неделе сделать новый шаг: потому что мы специально разработали подходящие для него шаги и потому что каждый из этих шагов был весьма незначительным. Мы не брались за что-то новое до тех пор, пока я не увидел проявление энергии клиента и не убедился, что он может с улыбкой сказать: “Да, я сделаю этот шаг”.

Следующий шаг был принципиально важным. Следовало поприветствовать какую-нибудь женщину и даже обменяться с ней несколькими словами, продолжая разговор до тех пор, пока не возникнут затруднения, а потом уйти домой. В другой раз надо было попробовать заговорить с двумя женщинами. “А что, если это будут не две женщины, а больше?” — спросил клиент. “Отлично, — ответил я, — все равно найдите минуту, чтобы отпраздновать то, что сегодня вы смогли заговорить уже с двумя женщинами”. Спустя некоторое время клиент мог приветствовать пять женщин за вечер. Так, выйдя из состояния нерешительности, когда он не мог сделать вообще ничего, клиент стал активным и оптимистичным.

Далее клиенту следовало попробовать провести вечер, разговаривая с одной женщиной. Затем необходимо было предложить ей зайти в кафе.

Тем временем мы продолжали нашу работу по всем аспектам психотерапии, уделяя этой программе лишь около 15 минут. Клиент прорабатывал свои отношения с недавно умершей матерью и все время уверял меня, что если он действительно сможет лечь в постель с женщиной, то все его проблемы разрешатся. Я согласился, хотя в действительности думал несколько иначе. Я был готов к работе с иной проблемой, лежащей в основе затруднений с женщинами, — проблемой, которая должна была проявиться при подходящей возможности.

Следующий шаг состоял в создании ситуации, в которой клиент мог бы оказаться наедине с женщиной. Если бы женщина предложила пойти к ней домой, это было бы замечательно. “А что, — спросил клиент, — если она предложит пойти ко мне домой?” Это привело нас к серии шагов, имеющих отношение к его уродливому матрацу — единственной постели в его квартире. Кроме того, необходимо было совершить ряд других шагов — звонки в магазины и организация доставки покупок. Тем временем подошло время встречи, и женщина пригласила моего клиента к себе домой. И что же потом? Оказалось, что у него не возникло никаких проблем!

Некоторое время он поддерживал отношения с этой женщиной. Затем он познакомился со многими другими и потом говорил, что во время интимной близости женщины его возраста выглядят весьма привлекательно и намного моложе своих лет. Видимо, это было как-то связано с циркуляцией крови.

Обычно “оперативная психотерапия” занимает все время сессии. Во время первой сессии клиент избирает для себя “целевое поведение”, которое ему необходимо создать и усиливать (либо наоборот, ослаблять и игнорировать). Первый шаг — ведение записей, каждый раз фиксирующих данное поведение, а также то, что ему предшествовало и появлялось в его результате. Затем, в последующих сессиях клиент и психотерапевт совместно анализируют данные записи. Это позволяет убедиться, что обсуждаемое поведение часто возникает до (или после) определенных событий. Клиенты вознаграждают (или, иначе говоря, “подкрепляют”) себя чем-либо. Необходимо заранее выбрать вознаграждение. Существует вознаграждение за работу по ведению записей и за каждый последующий небольшой шаг. Кроме того, психотерапевт награждает клиента своими похвалами и выражением интереса. Некоторые приверженцы бихевиоральной психотерапии используют в качестве награды обыкновенную конфету.

Теперь давайте рассмотрим, каким образом некоторые из таких подходов могут быть лучше всего применены в психотерапии, ориентированной на работу с переживаниями.

Как применять оперантный метод при работе с переживаниями.

От интереса только к поведению мы переходим к заинтересованности в том, как данный метод переживается клиентом. Поведенческие результаты достигаются более эффективным образом в том случае, если учитываются основанные на переживаниях источники и последствия каждого из предпринимаемых шагов.

Выбор целевого поведения.

Некоторые из бихевиоральных терапевтов допускают ошибку, которую не сделал бы психотерапевт иной ориентации. Они предлагают клиентам выбрать “целевое поведение” во время первой же сессии. Затем могут пройти многие месяцы в попытках достичь этого поведения. Однако в контексте психотерапии поведенческие цели должны возникать в результате длительного и глубинного процесса. А при выборе цели в самом начале психотерапии существует большая вероятность, что данная цель будет определена на основе существующих в данный момент установок, которые, скорее всего, изменятся во время психотерапии.

Всем психологическим изменениям свойственен этот парадокс: человек сам должен выбрать направление желаемых изменений, но выбор скорее всего станет не столько целью изменений, сколько проявлением аспекта личности, более всего нуждающегося в изменении. Поэтому, хотя клиентам действительно необходимо определить свои цели, это должно быть сделано в результате более глубокого психотерапевтического процесса, включающего взаимодействие с “я” клиента. Сказанное в особенности относится к фокусированию, когда подлинные цели постепенно возникают из раскрывающегося нового ощущения того, что индивиду действительно необходимо в жизни.

Поощрение (подкрепление) каждого небольшого шага.

Поощрение является очень важным моментом. Последователи оперантной психотерапии в качестве такого поощрения предлагают клиентам конфету, какой-то небольшой подарок или участие в каком-либо приятном мероприятии. Все это вполне эффективное поощрение. Однако действительно важным для клиента поощрением — вознаграждением на уровне переживаний — является возможность на протяжении нескольких мгновений праздновать выполнение каждого из шагов. Люди привыкли наказывать себя (что стало уже почти обычным делом) за каждое усилие, предпринимаемое для улучшения ситуации. Это может показаться странным, но когда большинство из нас пытается предпринять что-то новое, смелое, совершить какой-то новый шаг для изменения ситуации, то сразу же после этого мы сами себя наказываем.

Например, одинокий человек предпринимает огромные усилия, чтобы оказаться в том месте, где он мог бы познакомиться с представителями противоположного пола. Однако если потенциальный партнер не посмотрит на него, человек возвращается домой более подавленным, чем раньше, переживая по поводу своего одиночества. Теперь он настроен еще более самокритично и убежден, что остаток жизни ему предстоит прожить одному. После этого ему будет еще труднее снова предпринять подобную попытку, тем более что если бы он провел вечер дома перед телевизором, этого наказания не последовало бы.

Подобная депрессивная реакция нередко возникает и при выполнении небольших шагов. Человек уже научился хорошо одеваться, сделал еще какой-то шаг, однако это так и не принесло положительных результатов. Появляется чувство, что желаемый результат оказывается еще дальше.

Оперантный принцип работы с прямыми последствиями является вполне правильным. Обычные поощрения хороши и должны использоваться. Однако лучший путь избежать самонаказания — развить в себе позитивную ответную реакцию, выступающую в качестве вознаграждения и поощрения. Это может быть частью “празднования” успеха. Подобное поощрение следует спланировать заранее и применять сразу же после того, как будет завершен новый шаг.

Психотерапевту необходимо заранее подготовить клиента, сказав ему, например: “Отпразднуете ли вы то, что составили список мест, куда можно пойти для знакомства? Сделав этот шаг, найдите одну минуту и скажите себе: “О, я сделал это шаг, я на правильном пути! Разве я не разработал программу, куда я могу пойти? И неужели я не воспользуюсь случаем, чтобы получить удовольствие?” В ответ клиент может ответить вяло и без всякого интереса: “А, да, конечно, я буду доволен...” Тогда психотерапевту необходимо задать фокусирующий вопрос: “Хорошо, представьте, что вы уже поступили именно таким образом. Как вы это чувствуете?” Клиент может заметить: “Мне бы вообще не хотелось делать это, потому что я избегаю своей проблемы на протяжении многих лет”. Так снова происходит самонаказание. Необходимо предпринять определенные усилия, чтобы преодолеть тенденцию наказывать себя за сделанный шаг, вместо того чтобы поощрять.

Чувство, подобное описанному, необходимо отрефлексировать (“Это болезненно, и некоторая часть вашей личности обвиняет вас”), после чего следует продолжать делать шаги, связанные с фокусированием и выслушиванием. Позднее можно попытаться структурировать самопоощрение, еще раз объяснив все с самого начала: “А сейчас, когда вы действительно составили этот список, отпразднуете ли вы это достижение?” После чего следует фокусирующий вопрос: “Проверьте и увидите сами. Итак, можете ли вы отпраздновать свое достижение?”.

Шаги должны быть очень небольшими.

Принципиально важно, чтобы шаги были очень небольшими, и тогда у индивида не будет возникать чувство, что он не способен сделать их. Купить газету и составить список мест, куда необходимо пойти? Нет, это должны быть отдельные шаги. Для начала просто купите газету. Или, может быть, просто выясните, где продаются газеты, где можно найти перечень необходимых мероприятий. Пока будет достаточно и этого. Проверьте, нет ли таких газет в ближайшем киоске. “Да, я смог сделать это”. Можно задать следующий вопрос: “Где находится киоск и когда у вас будет время зайти туда?”.

Подходящий шаг будет вовсе не обязательно тем, который индивид предложит первым. Необходимо почувствовать на уровне переживаний способ осуществления небольших шагов и найти наилучший. Мы говорим: “Проверьте и почувствуйте, можете ли вы действительно сделать это?” — “Да, мне бы хотелось...” — отвечает клиент. “Тогда представьте, как вы делаете это. Какое чувство вы испытываете?” — продолжаем мы задавать вопросы... Когда ситуация подготовлена таким образом, причина возникновения трудностей становится ясной. С этими помехами можно справиться обычными психотерапевтическими средствами. Тем временем клиент находит другой способ действия, вполне реальный и приемлемый для него.

Правильный шаг, найденный и проверенный таким образом, дает новую энергию. “Да, сейчас я знаю, что смогу сделать это!” Если сделанный шаг оказывается правильным, у клиента появляется энергия и возникает чувство облегчения.

Использование “небольших шагов” в обычной психотерапии.

Обычно “небольшие шаги” занимают незначительную часть психотерапевтической сессии. Если остальная часть сессии проходит благоприятно, я не настаиваю на необходимости выполнения этих шагов (так же, как на использовании любых других путей, описанных в этой книге). Если же процесс приостанавливается, я могу предложить тот или иной путь, с которым мы еще не работали.

Я спрашиваю клиента, жалующегося на одиночество: “Куда вы можете пойти, чтобы встретить новых людей?” Я имею в виду людей противоположного пола или же просто друзей. “Да, да, я встречаюсь с новыми людьми...” — говорит клиент. “Где?” — допытываюсь я. “В августе следующего года я отправляюсь на съезд...” — отвечают мне. “Но ведь сейчас декабрь”, — говорю я, зная, что большинство одиноких людей весьма неохотно ходят в те места, где они могли бы завести новые знакомства.

Потом я спрашиваю: “Не могли бы вы составить список мест, куда хотели бы отправиться? Я не предлагаю вам идти туда, просто составьте список”. Конечно, при этом я внимательно слушаю то, что отвечает клиент. Затем мы работаем с тем, что у него проявилось. К самим действиям мы перейдем в другой раз.

Я могу задать и такой вопрос: “Каких людей вам хотелось бы встретить? Что они любят делать? Давайте посмотрим, сможете ли вы не просто пойти в то место, где встречаются одинокие люди, а туда, где делают что-то интересное для вас, туда, куда было бы естественно пойти и вам, и тому, с кем вы хотели бы познакомиться. Там вы будете лучше себя чувствовать, и у вас появится больше возможностей встретить человека, который вам нужен”.

“Вероятно, вам придется проверить 50 человек, прежде чем вы встретите того, кто вам нужен, — говорю я клиенту. — Но поскольку проверка любого человека занимает всего пять минут, эта задача вполне реальна”.

Я неоднократно наблюдал эффективность данного метода. Наиболее драматичным примером стал случай разведенной женщины, у которой было пятеро детей, достаточно взрослых для того, чтобы у нее появилось время вернуться к своему образованию для получения докторской степени. Когда ее спросили, кого бы ей хотелось встретить, она ответила: “Разведенного мужчину”. Затем я задал ей вопрос: “Почему бы вам не написать диссертацию о разведенных мужчинах?” Для типичного исследования требуется около 25 участников, а она познакомилась со 150 разведенными мужчинами, отобрала трех перспективных кандидатов и вышла замуж за одного из них.

Недавно одна богатая клиентка, отвечая на подобный вопрос, сказала, что ей хотелось бы встретить богатого и достигшего успеха мужчину. Я спросил, какой деятельностью должен был бы заниматься этот мужчина. Некоторое время спустя клиентка ответила: “Теперь я буду много летать на самолете первым классом”. Некоторое время спустя она встретила подходящего человека, за которого и вышла замуж.

Чтобы предложить изменения в действиях, требуется всего одно мгновение. Затем необходимо внимательно выслушать ответ. Приоритет всегда следует отдавать межличностным взаимодействиям. Например, если клиент произносит слова “Да, доктор” тепло и с улыбкой — все в порядке. Но если клиент отвечает: “Перестаньте нагружать меня этой ерундой”, я спрошу: “Итак, вы не хотите, чтобы я нагружал вас всякой ерундой. А какое чувство вы испытываете при этом?” Необходимо быть готовым принять гнев клиента.

Чаще всего подобные реакции возникают в тех случаях, если я впервые предлагаю совершить шаги по изменению. Клиент может ответить: “Я сделаю это позже”. Я соглашаюсь и даю ответную реакцию: “Вы говорите мне, чтобы я не подталкивал вас. Естественно, позже вы придете к этому сами”. Некоторое время спустя (например, через месяц) я снова повторю свое предложение, хотя в некоторых случаях я вообще избегаю делать его.

Если мы уделим некоторое время поиску подходящих действий для выполнения небольших шагов, это не нарушит сложившихся психотерапевтических отношений с клиентом. Приведем пример.

К: Я увидел интересную девушку и собирался предложить ей встретиться, но потом решил, что не смогу справиться с этим.

П: Делали ли вы когда-нибудь девушкам подобные предложения?

К: Никогда.

П: Некоторые действия могут быть весьма важными. Вам вовсе не обязательно создавать ситуацию, с которой вы не справитесь. Можете ли вы пригласить ее только на чашку кофе или совершить какие-то другие подобные поступки? Они должны быть настолько малы, чтобы вы не боялись сделать их. Даже когда вы просто обдумываете их, это тоже можно считать небольшим действием.

Во время следующей сессии ситуация развивается примерно следующим образом:

К: Мои сны становятся все более яркими и отчетливыми, но моя жизнь при этом не изменяется ни на йоту. Вы считаете, так и должно быть?

П: Да, возможно. Но некоторые действия помогают вам соединить внутренний процесс с поступками в реальной жизни.

К: Оказалось, что у меня не было реального интереса к этой девушке.

П: Можете ли вы продумать подходящие действия?

К: Дело в том, что если моя попытка знакомства с девушкой окажется неудачной, потом я буду вспоминать об этом целый год.

П: Есть вещи, которые люди делают, не связывая себя обязательствами, например, разговоры в очереди или по дороге домой. Люди могут говорить о чем-то малозначимом или просто смотреть друг на друга... Приходилось ли вам наблюдать, что в подобных случаях люди, общаясь, не связывают друг друга никакими обязательствами?

К: Думаю, я тоже смогу сделать это...

Я уже сказал довольно много, но поскольку клиент принял мои слова, решил добавить:

П: Просто наблюдать — уже действие. А кроме того, вы можете попытаться почувствовать, подходит ли это вам.

К: Да, в другой ситуации я однажды пытался сделать нечто подобное, но испытал лишь приступ страха.

П: Не стоит поддаваться страху, как не стоит и пытаться убежать от ситуации. Необходимо просто отступить на пару шагов, а потом посмотреть, что произошло.

Обычно изменения оказываются действенными, освобождая настоящее от блоков прошлого. Если клиент чувствует, как существующая в настоящем неадекватная модель поведения связана с прошлым, необходимые перемены происходят путем изменения действий в настоящем. Приведем пример:

К: Вернувшись домой, я осознала, что купила не то, что действительно хотела, хотя потратила на это все выходные. Конечно же, я знаю, что произошло.

Клиентка перед этим долгое время работала над глубоким блоком, препятствующим стремлению получить то, что ей хочется. Блок был связан с происшедшим в детстве случаем, когда она захотела получить игрушку и вместо этого подверглась насилию.

К: Долго ли я буду продолжать утрачивать столь многое в жизни — утрачивать потому, что пытаюсь предотвратить уже давно произошедшее? Все остается по-прежнему до сих пор.

Через неделю клиентка заявила: “Я принесла покупку обратно в магазин и сказала, чтобы они обменяли ее на то, что мне нужно. Мне было трудно — все это скрыто так глубоко... Но, когда вернулась домой, я была уверена: наконец-то я получила свою игрушку!”.

Некоторое время спустя клиентка добавила: “Теперь я хотела бы изменить прошлое, живя в настоящем, вместо того чтобы постоянно жить в прошлом и утрачивать настоящее”.

Связь между психикой и действием.

В действительности не существует никакого противопоставления между психотерапией и поведенческой бихевиоральной терапией. В человеке внутреннее и внешнее — две стороны одного и того же процесса жизни. Люди, ориентированные на действие, иногда спрашивают меня, действительно ли фокусирование поможет им почувствовать себя лучше без изменения реальной жизни — как будто кто-либо действительно мог почувствовать себя лучше без изменения своей жизни. Мы “проживаем” каждую ситуацию с помощью своего тела. Когда изменяется чувствуемое ощущение, меняются также и наши способности. И наоборот, иногда бывает так: несмотря на все наши усилия, ничего не меняется. Наши телесные ощущения не могут измениться, если наша жизнь и действия остаются прежними.

С другой стороны, некоторые люди, в значительной мере ориентированные на интроспекцию, сопротивляются прямым попыткам предпринять шаги к действиям. Они считают их чем-то искусственным, полагая, что любые действия, не возникающие естественно и непосредственно из их чувств, окажутся просто неэффективными. И в затруднительных ситуациях, вместо того чтобы попытаться действовать, они стремятся находить в себе уже знакомые им внутренние конфликты. Это подобно словам: “Какое облегчение? Здесь внутренняя проблема, над которой надо работать. Еще не время для реальных действий”. Однако изменения в действиях могли бы изменить все тело, способствуя возникновению как раз того чувства, которого более всего не хватает.

Например, сновидения действительно никогда не относятся только к затруднениям в той или иной специфической ситуации. Они связаны со всей личностью. Человек не может испытывать затруднения в какой-то одной ситуации, если он не обладает типом личности, обычно создающим подобные трудности. Но хотя данный личностный тип создает довольно серьезные затруднения в такой ситуации, они могут быть преодолены при помощи определенных действий. Независимо от того, будут ли эти действия внутренними или внешними, именно изменения создают новый образ бытия тела в настоящем, в то же время требуя такого образа бытия для своего осуществления.

В настоящей главе я пытался познакомить читателя с различными шагами, предпринимаемыми с помощью реальных действий — безопасных действий; действий, совершенных на основе новой телесной энергии, а также небольших шагов в программе оперантного поведения. Психотерапевт может предлагать клиенту любые из них. Мы также увидели, как осуществлять данные действия таким образом, чтобы это вело к обретению новой энергии, возникающей в процессе фокусирования и слушания, а также при работе на уровне тела и во время ролевого разыгрывания сновидений.

17. Когнитивная психотерапия.

17. Когнитивная психотерапия.

Определенные изменения в когнитивных категориях клиента происходят практически при всех формах психотерапии, хотя хорошо известно, что сами по себе когнитивные изменения порождают у людей весьма незначительные реальные изменения. Из этого можно было бы сделать вывод, что когнитивные изменения не играют никакой роли в психотерапии. Однако на самом деле это не так.

Подобная ошибка довольно часто допускается, когда фокусирование описывается так, словно когнитивные моменты не играют в нем никакой роли. В действительности же фокусирование является своего рода диалогом между чувствуемыми ощущениями и их когнитивным аспектом.

Я бы хотел вначале обсудить стандартную когнитивную психотерапию и методы ее применения в той форме, в которой она практикуется психотерапевтами традиционной когнитивной ориентации, но использовать ее лишь время от времени и коротко. Затем я покажу, как фокусирование способно изменить весь когнитивный подход в целом.

Методы стандартной когнитивной психотерапии.

Борьба с негативными мыслями.

Когнитивная психотерапия, используемая в своей обычной форме, противостоит тенденции клиентов к негативной интерпретации происходящих событий, а также самих себя. Это особенно полезно в случаях депрессии. Депрессивные больные обычно имеют негативные мысли определенного типа. “Это бесполезно”, — говорят они, и от самого факта произнесения этих слов им становится хуже. Распознавание таких мыслей и борьба с ними имеет принципиальное значение.

Вспоминая события, происходившие, например, на прошлой неделе, депрессивный клиент заявляет: “Тогда я еще мог смеяться, а сегодня это совершенно невозможно”. Вместо того чтобы принимать эти мысли без возражений, когнитивный психотерапевт поощряет исследование и оспаривание хода этих мыслей, например, предлагает вспомнить случаи, когда клиент преодолевал депрессию и чувствовал себя хорошо.

Когнитивная психотерапия работает над тем, что клиент говорит самому себе, а основным психотерапевтическим шагом считается распознавание клиентом определенных мыслей. Тогда появляется возможность остановиться и изменить эти мысли, пока их последствия не зашли очень далеко; возможность заменить их на другие мысли, оказывающие заведомо положительный эффект. Например, утром клиент может подумать: “Я почувствую себя лучше, если останусь в постели”. Однако, возможно, он уже понял: если остаться в постели, депрессия только усилится. Поэтому возникает иная мысль: “Вчера мне было лучше, когда я все-таки встал”.

Любой психотерапевт может использовать открытия когнитивной психотерапии с теми клиентами, которым это принесет пользу. Однако психотерапевту нет необходимости рассматривать когнитивную психотерапию как единственно правильный метод, так же как не следует читать клиентам наставления, ставя их в сугубо пассивную позицию. Будет вполне достаточно, если вы просто предложите им способы самопомощи.

Альтернативные пути восприятия проблемы.

В дополнение к борьбе с негативными мыслями определенные концепции также имеют потенциальную возможность изменять качество переживаний. Например, общее чувство ситуации изменится, если клиент станет воспринимать ее как вызов. Или если новые формы поведения трудны, существенно легче их выполнять, рассматривая практику, как мы уже рассматривали это в предыдущей главе. И вместо того чтобы отчаянно пытаться преуспеть, совершая действия, которые клиент не в состоянии выполнить достаточно хорошо, можно достичь успеха, если его ближайшей целью станет практика.

Психотерапевты когнитивной ориентации считают, что такие понятия, как вызов и практика, противостоят определенным бессознательным предпосылкам, например, убежденности в том, что человеку необходимо достичь успеха, поскольку в случае неудачи он опозорится. А признание того факта, что клиент неизбежно является просто человеком с присущими ему недостатками, может уменьшить затруднения, вызываемые установкой на безусловное стремление к совершенству.

Использование когнитивных методов во время психотерапии на основе переживаний.

Хотя различные идеи порой приводят к большим изменениям, мы не предполагаем, что одно и то же понятие может быть полезным для разных клиентов. Для кого-то оно вообще означает нечто скучное или даже может навредить. Нам предстоит работать не просто с понятиями, а с их воздействием на переживания человека.

Когда когнитивные методы оказываются успешными, они способны вызывать изменения на достаточно глубоком уровне. Если же они не действуют, это означает, что такой “глубокий уровень” нуждается в иных формах работы. Поэтому может показаться глупым применять методы, воспринимающиеся как поверхностные. Тем не менее, работа на когнитивном уровне оправдывает те небольшие затраты времени, которых она требует. Приведем пример:

К: Я и так отдала очень много... Но все это предельное лицемерие: на самом деле я хочу чего-то для себя.

(Ее лицо искажается гримасой отвращения.).

П: Вы считаете, что это плохо? Я рад, что вы тоже хотите что-то для себя. Это подтверждает, что вы живы, и мне это кажется весьма здравым.

Полезно, если психотерапевт предлагает клиенту альтернативный способ мышления. Это может быть сделано более успешно, если подобное предложение рассматривается как выражение собственных убеждений психотерапевта: такой подход дает возможность быть естественным и позволяет при этом не навязывать ничего клиенту.

А сейчас я снова обращусь к обсуждению определенных теоретических вопросов. Даже если я достигну успеха в их объяснении, вдумчивый читатель увидит, что я делаю нечто большее — излагаю мысли, развитые мной в ряде работ философского характера (Gеndlin, 1962, 1992а, 1992b), а также в других исследованиях, готовящихся к публикации).

Является ли познавательная способность основой для организации опыта?

Существует некое основное теоретическое различие между когнитивной психотерапией и другими подходами. Сейчас нет необходимости обосновывать их, однако эти различия следовало бы понимать. Когнитивная психотерапия исходит из предположения, что любой человеческий опыт детерминируется познавательной способностью, сознательными либо бессознательными исходными предпосылками. Противоположная точка зрения состоит в том, что когнитивные предпосылки имеют поверхностный характер и просто скрывают за собой более глубокие факторы биологического, психического и межличностного бытия индивида. Обе точки зрения являются упрощенными.

На наше тело и межличностные взаимодействия влияют многие более основополагающие факторы, а когнитивные способности — просто дальнейшая организация человеческого опыта. Мы убеждаемся, что животные также действуют в соответствии с определенными формами соотношений, сложившимися в окружающей среде, хотя и не пытаемся предполагать, что животные специально “думают” об абстрактных соотношениях как о чистых формах познания. Человеческий опыт также не организован на основе отдельных познавательных процессов.

Когда мы впервые констатируем отношения когнитивного характера, можно ли сказать, что они действительно существуют в форме, отмечаемой нами? Нет, но если эти отношения действительно оказываются подходящими, тогда сама возможность открыто выразить их становится дальнейшим развитием опыта.

Чем является мышление, связанное с переживанием?

Мышление — важная способность человека. Оно выстраивает и перестраивает наш мир, играя важную роль в развитии человека. Однако использование мышления в качестве пути психотерапии приобрело плохую репутацию, так как мышление слишком легко можно использовать неправильно. Действительно, когда оно отделено от других форм опыта, его называют “интеллектуализацией”, приводящей к весьма незначительным психологическим изменениям.

Большинство людей не знают, что возможна форма мышления, связанная с переживаниями. Ведь обычно нас учат, что данный процесс должен быть отделен от переживаний. И даже желая обдумать какие-либо переживания, мы часто не используем непосредственное ощущение, с этими переживаниями связанное. Когда появляется первая мысль о переживании, мы отодвигаемся от нее, приближаясь к следующим мыслям и уже не обращаясь к самому переживанию, чтобы оценить, насколько наши мысли ему соответствуют. Обычно люди говорят: “Я думаю, мои чувства являются тем-то и тем-то”, и на этом основаны их дальнейшие мысли. Так возникают выводы, которые никто уже не сравнивает с самим переживанием, чтобы выяснить, действительно ли данные выводы раскрывают переживание и расширяют наше понимание его или же оказываются насилием над переживанием.

Такие эффекты могут быть отмечены, когда мы беседуем с кем-то о фильме, который произвел на нас сильное впечатление. Однако анализ фильма может привести к тому, что мы утратим это впечатление. Может оказаться, что наши мысли не способны выразить впечатление, которое начнет все больше и больше съеживаться, пока полностью не умрет. После этого нам останется только пожалеть, что мы затеяли анализ фильма. Однако может быть и так, что анализ впечатления, произведенного фильмом, будет все больше и больше его усиливать, раскрывать и проявлять его сущность. От чего зависит такое отличие?

Мы сумеем понять это — и соответствующим образом направить свои мысли, — если начнем проверять все этапы развития наших мыслей, а не просто будем дожидаться завершения их последовательности. На каждом из этих этапов мы сможем почувствовать, как мысли влияют на переживания. Если само переживание станет “съеживаться” под влиянием наших мыслей, можно быстро “отложить” эту мысль и попробовать найти другую, усиливающую переживание.

Иногда мы совершаем серию последовательных шагов для достижения чисто логического результата, но затем нам придется все равно вернуться к проверке, что же именно данный результат дает нашему непосредственному переживанию.

Обычно мы довольно быстро можем отбросить мысль, приводящую к утрате непосредственного переживания. Можно подождать появления других мыслей, связывающих нас с непосредственным чувством и усиливающим его. Некоторое время спустя к нам приходит мысль, на которую откликается переживание, после чего мы следуем уже не только тому, что содержала в себе мысль, но и тому, что открылось в новом переживании.

Такой тип мышления как раз и необходим нам во время психотерапии. Это не “интелектуализация”, поскольку слова и понятия не функционируют сами по себе, — они должны лишь способствовать дальнейшему развитию переживаний. Однако на основании изолированного понятия мы не можем определить, подходит ли оно для такой цели. Это выяснится лишь в том случае, если клиент попытается непосредственно почувствовать свое переживание.

Однако в этом есть и нечто большее: переживание по самой своей природе обладает способностью развиваться и усиливаться, стремясь стать чувствуемым ощущением события, эмоции или проблемы. Таким образом, это трудноуловимое “нечто” может быть постигнуто прямо сейчас, а связанное с ним чувствуемое ощущение будет раскрыто и станет развиваться дальше.

В некоторых видах когнитивной психотерапии признается, что сама по себе познавательная способность не настолько эффективна. Поэтому Эллис изменил название своего метода — “рациональная психотерапия” — на “рационально-эмотивная” (Еllis, 1962). Однако эмоции не являются ключевой формой переживаний. Когда индивид обращается к чувствуемым ощущениям, он обнаруживает, что эмоции представляют собой часть общей целостной структуры переживания. Так изменения в чувствуемом ощущении вызывают появление новых эмоций и форм познания, подталкивающих жизнь вперед.

Различия между когнитивным и некогнитивным носят временный характер.

Если мы рассмотрим в качестве примера фокусирование, то обнаружим когнитивное устремление обратиться к самому себе: “Пусть у меня возникнет чувствуемое ощущение этого”. С другой стороны, телесное внимание и возникновение чувствуемого ощущения не является когнитивным устремлением, но вопрос “Каково же качество всего этого?” имеет явно когнитивный характер.

Когда проявляется чувствуемое ощущение и у индивида возникает что-то новое, необходимо быть готовым принять все, что будет возникать. Эта готовность является намеренной когнитивной реакцией, и ей необходимо специально учиться. Индивид может на время отложить (хотя и не отбрасывать полностью) свое несогласие и оговорки, связанные с тем, что у него возникает, для того чтобы происходило дальнейшее развитие ощущений. Затем, если когнитивные аспекты продолжают отличаться, он начинает задавать себе вопросы о чувствуемом ощущении, делая это до тех пор, пока оба аспекта не изменятся настолько, что между ними больше не будет различия.

Убеждения обычно включены в переживания, и потребуется сделать много новых шагов, пока не появится возможность обдумать их отдельно. Например, одна из моих клиенток почувствовала следующее: если мужчина захочет вступить с ней в сексуальный контакт, у нее не будет выбора и придется в любом случае согласиться. Поэтому она просто избегала всяких сексуальных ситуаций. Это отношение к мужчинам на протяжении долгого времени никак не изменялось в процессе психотерапии, хотя на когнитивном уровне мы не раз подтверждали право клиентки уклоняться от сексуальных контактов, если она не хочет этого. В такой же мере мы подтверждали ее право на контакты при наличии желания. И то, и другое право на когнитивном уровне воспринималось одинаково уместным, однако никак не было связано с чувством, что у нее нет выбора. Телесное ощущение “нет выбора” привело к необходимости совершения многих новых шагов в ходе психотерапии. Однако только после того как изменилось многое другое, у клиентки раскрылось чувство “отсутствия выбора”. Она сделала открытие: “Я действительно имею право отказаться, если не хочу; ну а если хочу, то имею ли я право отказаться?”.

Этот пример показывает, что (1) когнитивные установки сами по себе могут оказаться неэффективными и (2) что же именно психотерапевты когнитивной ориентации называют “бессознательными убеждениями” (в данном случае при возникновении сексуального возбуждения клиентка не имеет права отказаться от секса).

Могли бы подобные когнитивные утверждения оказать клиентке помощь ранее? Возможно, и могли бы. Психотерапевт когнитивной ориентации, знающий, каких убеждений придерживаются клиенты в подобных случаях, мог бы высказать их и тем самым сэкономить время. Однако данный пример показывает: если психотерапевт не знает убеждений клиентки, ему необходимо работать “на грани” телесных ощущений до тех пор, пока не станет ясным соответствующее убеждение. В ином случае ни психотерапевт, ни клиентка не узнают всех факторов, влияющих на ее неспособность отказаться. Поэтому просто изменения на когнитивном уровне здесь ничем не помогут.

Если предпринимаемые на когнитивном уровне попытки оказываются неудачными, необходимо прислушаться к чувствуемому ощущению, дать ему возможность проявиться и сообщить, что оно в себе содержит. Затем (в зависимости от того, что именно возникло) либо чувствуемое ощущение распадается, либо потребуются дополнительные шаги — как со стороны психотерапевта, так и со стороны клиента.

Возможен ли когнитивный рефрейминг?

При когнитивной психотерапии большая часть сессии посвящена “рефреймингу” интерпретаций клиентами своих ситуаций и переживаний. Клиенту предлагают “установить новые фреймы” своих интерпретаций. Иногда это приводит к действительным изменениям, позволяющим клиенту жить лучше. Почему это оказывается возможным? Если интерпретации действительно изменяют характер переживаний, возникает впечатление, что переживаемые нами события не обладают какими-либо изначально присутствующими в них интерпретациями.

Конечно, если правильной является только одна интерпретация и если она действительно содержится в самом переживании, остальные интерпретации можно считать заблуждениями. Однако постмодернисты, скорее всего, отвергли бы данное предположение. Они знают, что в зависимости от того, что мы думаем о переживании, оно может изменяться. Однако при этом легко приходят к противоположному, явно упрощенному предположению, что переживания вообще не имеют организации. Если переживание организовано только на основании когнитивных категорий, к нему должны подходить любые из предлагаемых когнитивных интерпретаций. Но если бы это оказалось действительно так, то все давно были бы здоровыми, счастливыми и богатыми, — если мы, конечно, стремимся к этому. Однако понятно, что одни интерпретации принимаются переживанием, а другие нет. Это совершенно очевидно, хотя и труднообъяснимо.

Переживания и ситуации всегда обладают некими свойствами, но переживания — это живой процесс, продолжающийся и развивающийся. И даже когда мы просто говорим о том, чем было или есть переживание, в этом уже содержится его дальнейшее развитие.

Однако мы не можем просто выбрать произвольный путь дальнейшего развития переживания — оно всегда содержит в себе свой собственный путь, хотя он и не является когнитивным.

Когда рефрейминг эффективен?

Только непосредственно ощущаемый и переживаемый опыт позволит нам узнать, будет ли предлагаемая интерпретация способствовать дальнейшему развитию переживания. Можно довольно легко предложить такой рефрейминг, который будет просто интеллектуализацией. В лучшем случае это не даст никакого результата, но иногда подобные интеллектуализации могут вообще блокировать переживания. Причем не только сами психотерапевты предлагают такие блокирующие интерпретации — клиенты тоже довольно часто могут делать это. При этом ситуация соотносится с другими событиями, не имеющими в данный момент связи с непосредственно переживаемым опытом. Много времени можно уделить рефреймингу, который будет лишь скрывать переживания или же, в лучшем случае, не приведет ни каким изменениям в жизни клиента. Но если при рефрейминге сохраняется связь с непосредственным опытом, ощущаемым на уровне тела, его бесполезные формы быстро отбрасываются и создается пространство для проявления форм эффективных.

Эффективный рефрейминг быстро дает непосредственно ощущаемый эффект. Чувство тяжелого бремени проходит, а клиент физически ощущает освобождение и новую телесную энергию — способность сделать то, что раньше казалось невозможным. Конечно, такой рефрейминг — не просто интеллектуализация. Среди других отмечаемых эффектов может появиться новое раскрытие содержания воспоминаний или возникнуть большая ясность в ощущении проблемы, ранее непонятной. Достижение эффекта на когнитивном уровне не всегда сразу приводит к такому результату и первый эффект может быть довольно слабым. В таком случае необходимо сосредоточиться на нем, чтобы дать ему возможность проявиться более полно. Как мы уже видели в других случаях, может возникнуть необходимость перенести внимание на тело. Когда все связанное с какой-то жизненной проблемой на протяжении долгого времени оставалось безжизненным и безмолвным, само по себе возникновение ощущения движения придает клиенту новые силы и вселяет надежду. Однако большинство людей быстро утрачивают это чувство, поскольку оно, как правило, не очень интенсивно. Например, реагируя на определенное высказывание, клиент чувствует в себе импульс движения. Вместо старого, хорошо знакомого ему чувства у него появляется довольно слабое желание услышать это высказывание. Что следовало бы сделать в подобных обстоятельствах психотерапевту? Понятно, что значимые высказывания необходимо повторить. Клиент может испытывать потребность, чтобы психотерапевт повторял высказывание много раз до тех пор, пока постепенно у него не возникнет определенное чувство и в результате произойдут дальнейшие шаги.

Это раскрытие не будет утрачено, если и психотерапевт, и клиент проявят внимание по отношению к незнакомым энергиям, к возникновению нового качества, овладевающего телом, хотя все это может казаться весьма незначительным.

И наоборот, попытки рефрейминга могут вызывать чувство истощенности и слабости, поскольку, несмотря на его очевидную полезность, у клиента просто появляется чувство усталости. А может быть, клиент почувствует, что проблема еще больше угнетает его. Возможно проявление чувства замкнутости, скуки и утраты того, что ранее казалось живым. От таких когнитивных элементов необходимо сразу же отказаться, чтобы снова обрести непосредственное чувство переживаемого опыта.

Высказывания могут оказаться довольно нудными, содержать в себе что-то нездоровое — это верный признак наличия в высказывании какой-то ошибки, чего-то неуместного. Приведем пример.

К: Я сказала, что решила увидеться с ним. “Ты уверена?” — спросил он. “Не уверена”, — ответила я. На это он заметил: “Если человек не уверен в правильности чего-либо, вообще не стоит делать этого!” Но я думаю, что в жизни никогда ничего не менялось бы, если бы мы всегда делали только то, в чем уверены.

Обратите внимание на мысли, выделенные курсивом. Это когнитивные представления. Есть много способов рассматривать оба высказывания как истинные, но вопрос состоит в том, как они влияют на переживания клиентки. Какую роль они играют в данном случае? Чем отличаются эти высказывания для клиентки? Конечно, почувствовать все это и решить может только она сама.

Клиентка во время психотерапии часто обсуждала присущую ей модель поведения, из-за которой все время попадала в неприятные ситуации с мужчинами. Если это было “чувство неуверенности”, она просто не должна была бы снова встречаться с этим мужчиной. С другой стороны, у нее была еще одна характерная модель, сущность которой состояла в том, что клиентка не живет, а все время ждет чего-то.

Мы снова подходим к вопросу о той роли, которую высказывания играют в переживаниях клиента. Мы поймем эту роль, если клиентка обратит внимание на физически ощущаемое качество высказываний. Можно ли сказать, что в словах “не уверена” содержится привкус все той же давней модели, из-за которой она все время попадает в неприятные ситуации? Или же слова дают ей возможность почувствовать что-то новое, свежее и не испробованное? Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо обратиться к чувствуемым ощущениям, возникающим из данных утверждений. Сами по себе высказывания, отражающие когнитивные представления, не являются ни хорошими, ни плохими; ни полезными, ни бесполезными.

Поэтому роль когнитивных процессов не может быть оценена лишь на основе этих процессов. Клиенту необходимо знать, как испытать ощущение на уровне непосредственных переживаний. Именно там мы сможем заметить различие, создаваемое когнитивными процессами.

Что делать после того, когда когнитивные представления стали эффективными?

Многие считают, что после того как когнитивные представления становятся эффективными, нам необходимо исследовать их скрытый смысл. Однако ценность когнитивных представлений заключается как раз в их воздействии на переживания. Во время психотерапии мы занимаемся выяснением различий в переживаниях, создаваемых мыслями. В ином случае мы рискуем упустить происходящие изменения и остаться просто с мыслями. Но когда мысли раскрывают нам что-то новое на уровне переживаний, мы включаемся в них и видим то, что возникает далее. Затем мы сможем реагировать на происходящее с точки зрения его когнитивного аспекта.

Чем являются мысли и чем они не являются.

При возникновении действительно новых мыслей человек подходит к некой новой грани, ощущаемой лишь неотчетливо. На грани научного открытия или при достижении естественного завершения логического ряда мыслей возникает нечто беспокоящее, волнующее, новое и возбуждающее, что в то же время не может быть упорядочено и выражено словами. Мыслить по-новому — значит чувствовать, чувствовать происходящее после каждого шага и каждой мысли, думая: а что возникает сейчас? Раскрывается ли что-то новое? В этом отношении чувство новизны и свежести мысли действительно отчасти подобно психотерапии. В обоих случаях происходит раскрытие каких-то новых категорий. Если же мышление продолжает происходить в старых категориях, то о какой-либо неотчетливой грани переживаний говорить вообще не приходится.

На новой грани психотерапии, так же как в философии и математике, сформировавшиеся понятия помогают индивиду и в то же время блокируют его мышление. А сама грань остается неотчетливой. Ее можно легко утратить, если пытаться форсировать ход событий, стремясь к большей ясности еще до того, как возникнут новые категории, с помощью которых она может быть выражена. Большинство из нас в состоянии придавать форму определенным суждениям практически на любой стадии процесса мышления. Ведь оставаться с неотчетливой, не принявшей определенной формы гранью подлинности переживания гораздо труднее — как в теоретическом мышлении, так и в психотерапии.

Главный вопрос: является ли структура переживаний производной от когнитивных представлений?

Когда люди по-новому высказывают что-то из переживаемого ими, они часто отмечают, что убеждения и понятия, которыми они мыслят, считая их естественными, были на самом деле “выучены” (если, конечно, можно так выразиться). Наши переживания отчасти приобретают свою форму именно за счет этих интроецированных убеждений, хотя мы и не осознаем их. От этого остается сделать только один небольшой (хотя и ошибочный) шаг к заключению, что весь опыт человеческих переживаний возникает из приобретенных убеждений.

Когда люди открывают в себе эти убеждения, они довольно часто отвергают часть их. Отвержение происходит на уровне непосредственных переживаний, однако оно может быть неверно понято и рассматриваться так, как будто само по себе отвержение является просто когнитивной операцией, заменяющей одни представления на другие. Однако мы можем отвергнуть осознанное когнитивное представление, так как неудовлетворенность им заложена в более сложной структуре наших переживаний. Но эта более сложная структура может быть также познана, что станет явным шагом вперед. Хотя может показаться, что отвержение было обусловлено когнитивным аспектом данной сложной структуры, на самом деле это не так.

Представим себе клиентку, вдруг понявшую, что она живет на основе самооценки, усвоенной ею в детстве и гласящей: “Ты существуешь только для того, чтобы служить другим”. В то мгновение, когда клиентка понимает эту идею, ее она отвергает. Может возникнуть впечатление, что отвержение основано на когнитивном убеждении, что она в своей жизни заслужила большего. Но это не так: убеждение отвергается всем ходом ее органического, “животного” жизненного процесса, сформированного ситуациями, переживаниями и когнитивными представлениями о жизни. Физические и биологические процессы оказываются на самом деле более сложными и в большей мере обладающими способностью создавать новые конфигурации, чем когнитивные системы. В то же время создание таких конфигураций еще больше усложняет эти процессы. Конечно, подобные органические процессы клиента включены в когнитивные учения в рамках концепции западного индивидуализма. Однако когнитивные представления можно считать сравнительно немногочисленными и слабо выраженными; даже привычки и ситуационные модели поведения, ими обусловленные, являются лишь незначительной частью органической жизни клиентки. Она может использовать один из старых принципов для выражения своего неприятия идеи жить только для других. Однако эти когнитивные процессы не будут иметь ничего общего с проявлением того самого органического процесса самой жизни, отвергающего убеждения клиентки.

Когда возникает проблема, заблокированным оказывается целый аспект жизни; этот аспект может больше не получить возможности развиваться таким путем, который ранее был вполне эффективным. Если у индивида сохраняется этот блок — так, как он ощущается на уровне тела, — его сложность может обусловить необходимость гораздо более тонких когнитивных различений, чем имелись у индивида ранее.

Почему когнитивные терапевтические интервенции могут (и должны) быть случайными и краткими.

Если мы решим использовать когнитивные методы только иногда и кратко, это не будет компромиссом. С точки зрения их эффективности в процессе работы с переживаниями, когнитивные интервенции по самой своей сути являются краткими. Предположим, клиент пытается высказать новую мысль, что немедленно приводит к изменению характера ощущений. Сейчас мы слушаем и реагируем таким образом, который помогает клиенту достичь реального эффекта на уровне переживаний. Поэтому когнитивные интервенции, даже в том случае, если они порождают явный эффект на уровне переживаний, могут быть только кратким.

Однако что делать, если предложенное когнитивное представление не вызывает никакого эффекта? Сначала должны произойти изменения в переживании и возникнуть новое устремление вперед. Без этого, если психотерапевт пытается утвердить какое-либо когнитивное представление, клиент может согласиться с мудростью данного предложения, но реально так ничего и не изменится. Несмотря на это, новые когнитивные представления заслуживают внимания. Клиент услышал их, и они стали частью его обычного набора представлений. Потом могут проявиться некоторые их последствия. Психотерапевту стоит упомянуть о них. Однако продолжительное привлечение внимания к новому когнитивному представлению будет лишь создавать непродуктивное давление на ситуацию. Таким образом, мы убеждаемся, что неудачное когнитивное воздействие также будет иметь краткий характер.

18. Процессуальный подход к Супер-Эго.

18. Процессуальный подход к Супер-Эго.

Даже если психотерапевт с уважением относится ко всем чувствам клиента, внутри каждого клиента постоянно ведет свою работу другой, внутренний “психотерапевт”, настроенный критически или даже отрицательно. Это то, что Фрейд называл Супер-Эго — внутренний голос, критикующий любые предпринимаемые человеком действия, мешающий своей критикой их осуществлению. Психотерапевт, даже если он настроен самым нейтральным образом, при вмешательстве критически настроенного внутреннего голоса содействует защите процесса, происходящего у клиента, — как если бы это вмешательство исходило от вошедшего в комнату постороннего человека.

Вмешательство со стороны Супер-Эго считается одной из наиболее важных вещей как в когнитивной, так и в интерпретативной психотерапии. В этой главе мы обсудим, как можно защитить психотерапевтический процесс от постоянных попыток Супер-Эго вмешаться в него. А также как дать клиентам возможность распознавать эти проявления Супер-Эго и работать с тем, что они содержат в себе.

Отставить Супер-Эго в сторону.

Хотя психотерапевт обычно слушает то, что говорит клиент, сохраняя нейтральность, данный подход неприменим при проявлениях Супер-Эго. Поэтому в таких случаях мы вмешиваемся, указываем на эти проявления, а затем пытаемся вернуться к тому, что клиент чувствовал до вмешательства со стороны Супер-Эго. Приведем следующий пример.

К: Я чувствую... (произносит несколько слов о чувствах). Но все это, конечно же, глупо (является проявлением лени, эгоизма и т.п.), потому что...

П: Как будто нечто напало на вас и назвало ваши чувства “глупыми”, но вы чувствуете... (Далее я отражаю то, что клиентка говорила о своих чувствах.).

Без подобной ответной реакции клиентка продолжала бы рассказывать, почему Супер-Эго считает ее чувства глупыми, так и оставаясь за пределами того чувства, которое предшествовало проявлению Супер-Эго. Основная процедура, применяемая мной в данном случае, состоит в том, чтобы отставить Супер-Эго в сторону и помочь клиенту восстановить контакт с теми чувствами, которые должны проявиться. При этом часто вполне достаточно просто вспомнить и отразить то, что ощущала клиентка в себе в тот момент, когда проявление Супер-Эго прервало этот процесс. Затем клиентка сможет продолжить работу с того, что возникло непосредственно перед вмешательством Супер-Эго.

Однако даже и в таком случае клиент нередко продолжает высказываться с позиции Супер-Эго.

К: Глупо было бы думать, что я могу знать об этом. Мне необходимо просто попытаться быть выше.

П: Итак, нечто вмешивается и говорит, что вы ничего не можете знать об этом, но вы пытаетесь почувствовать ваше собственное ощущение... Вы говорите...

К: Нет никакого “нечто”. Это другая сторона меня самой. Именно в этом мои проблемы... Я всегда нападаю сама на себя.

(Психотерапевт дает краткое описание природы Супер-Эго.).

К: Я думаю, это как раз про меня. Со мной часто так бывает.

П: Хорошо. Итак, вы чувствуете, что вы сами нападаете на себя, и это происходит довольно часто. Перед этим вы начали говорить, что чувствуете... (Я снова отражаю то, что было сказано перед началом вмешательства Супер-Эго.).

Обычно цель моей ответной реакции состоит в том, чтобы вернуть клиента к тем чувствам, которые должны у него проявиться, но иногда я обращаю внимание и на сам факт вмешательства Супер-Эго, чтобы клиент мог осознать этот момент. Постепенно клиент приобретает способность распознавать такие “вторжения” и отмечать, что они прерывают попытки проявления чего-то скрытого внутри. Если же вмешательство Супер-Эго не распознается, клиент будет направлен по другому пути, так и не осознав, что произошло.

Супер-Эго универсально.

Каждый из нас знаком с такими случаями вмешательства чего-то изнутри. Нечто — некоторые люди называют это “внутренним голосом” — говорит вам: “Ты нехороший человек”, или: “Ты все делаешь плохо — посмотри на это... и на это”... (Потом следует длинный перечень ваших ошибок.) А если вы пытаетесь сделать что-то смелое и новое, внутренний голос говорит: “Все это глупости. Ничего не получится”. Если же вы следуете своей новой идее, “голос” говорит вам: “Если это ваша идея, она, конечно же, плохая”.

Этот голос обладает весьма незначительным пониманием и ему не свойственно сострадание. Если вы чувствуете себя плохо, он не спросит, почему. Скорее он скажет что-нибудь вроде: “Все это твоя собственная вина. Тебе необходимо было бы... Ты должен был бы... Сколько раз я уже говорил тебе...”.

Временами проявления Супер-Эго не похожи на внутренний голос, скорее, они напоминают оплеуху. Человек внезапно чувствует, как он сжимается. Иногда после описания Супер-Эго на лекции я спрашиваю у аудитории: “Если у кого-то из вас нет ничего подобного, скажите мне. Мне хотелось бы исследовать такой чрезвычайно редкий случай”. В аудитории раздается смех.

Те, кто занимается изучением психологии человека, обнаруживают эту часть личности. Мы признаем ее существование под разными именами — Супер-Эго, “внутренний критик”, “плохой Родитель”.

Хотя Супер-Эго может в значительной степени ассоциироваться с образом родителей клиента, оно в гораздо большей мере неразумно и деструктивно, чем родители. Оно содержит в себе наследие всех родительских поучений и критики, но в то же время является чем-то гораздо большим.

Фрейд (1923/1960) очень верно заметил: “Супер-Эго очень глубоко погружено в Ид (Оно)”, подразумевая, что оно примитивно и поглощает всю ту агрессивность и насилие, которые отвергает сознание индивида. Чем меньшую агрессивность проявляет индивид в своей жизни, тем более деструктивным, вероятно, является Супер-Эго индивида. Многие чувствительные, исполненные любви люди внутри жестоко притеснены Супер-Эго. Они никогда не обращаются с другими так, как обращается с ними их Супер-Эго.

Обычно то, что говорит Супер-Эго, совершенно не соответствует действительности. Оно реагирует лишь на отдельные фрагменты ситуации (например, на попытки индивида протянуть руку другому человеку), и в нем отсутствует оценка целостной ситуации.

Когнитивная психотерапия имеет дело преимущественно с посланиями Супер-Эго (хотя и не называет их так), а ее приверженец пытается показать клиенту, что такой тип посланий ошибочен и неразумен. Например, когда клиент думает или говорит, что ему “следовало бы” сделать что-то, психотерапевт пытается заменить данное утверждение на иное: “Было бы приятно, если бы...” Когнитивная психотерапия борется с предположениями, содержащимися в посланиях Супер-Эго, например, с такими: индивид может контролировать события; ценность человека определяется при сравнении его с другими; “не следует” испытывать гнев; человек “должен быть ” приятным для других; он “может” быть совершенным.

Методы работы с переживаниями добавляют новые способы для работы с Супер-Эго, намного превосходящие просто борьбу с его “посланиями”.

Деструктивными эти послания делает не столько их содержание, сколько та характерная манера, в которой они передаются и переживаются.

Некоторые люди могут достичь успеха, отбрасывая старые родительские предписания, усвоенные в детстве, и заменяя их своими собственными, более подходящими ценностями и убеждениями. Однако это не окажет никакой помощи в том случае, если данные ценности возвратятся к ним в форме вторжений Супер-Эго.

Давайте рассмотрим основные признаки Супер-Эго как особые переживания.

Распознание признаков проявлений Супер-Эго.

Психотерапевт может распознать следующие признаки проявлений Супер-Эго, указывая на них клиенту.

Различие между “ко мне” и “от меня”.

Супер-Эго обычно воспринимается как нечто, приходящее “ко мне”. Оно подобно некой авторитетной фигуре, возвышающейся над индивидом с поднятым пальцем и наставляющей его. “Сколько раз я буду говорить тебе?” Наставления воспринимаются как исходящие откуда-то сверху.

Мы уже обсуждали подобное различие в связи с ролевой игрой, когда происходило обращение направленности энергии. Образ персонажа сновидения был жутким и пугающим, когда приходил извне к человеку, который видел сон, но та же самая энергия воспринималась как положительная, если она исходила изнутри. Мы также видели, что катарсис, связанный с негативным аффектом, воспринимается положительно, когда он исходит из индивида, но в то же время болезненно, когда приходит извне к наблюдателю, не знакомому с таким явлением.

Направленность энергии имеет принципиальное значение и во взаимоотношениях психотерапевта и клиента. Мы радуемся, когда застенчивый и робкий клиент проявляет гнев, направленный на психотерапевта, или ведет себя более настойчиво. Нам не хотелось бы, чтобы психотерапия состояла только из поучений или попыток убедить клиента в чем-то, поскольку все это делает его пассивным объектом воздействия.

Обычно люди думают, что Супер-Эго — это часть их самих. Действительно, в каком-то смысле они сами нападают на себя, потому что больше некому. Но в ином смысле, если рассматривать Супер-Эго как определенный способ переживания происходящего, оно по самой своей природе не есть “мое”. А то, что мы называем “моим”, во время вторжения Супер-Эго отступает, защищает себя, прячется и сжимается.

Представим, что я собираюсь нечто написать. Сейчас я чувствую (как говорит мне Супер-Эго), что мне необходимо было написать это много лет назад. Однако самому акту написания все эти “должен был... много лет назад...” не приносят никакой пользы. На самом деле я могу написать нечто лишь в том случае, когда-то, что я хочу сказать, приходит ко мне изнутри. А мысли о том, что “я должен был сделать это раньше...” ничем мне не помогут. Поэтому этот “внутренний голос” необходимо просто отбросить, чтобы я действительно мог услышать изнутри то, что мне хотелось бы сказать. Пытаясь не проявлять поучительного тона, мы стараемся, чтобы клиенты поняли: им необходимо осознать тот факт, что вторжения Супер-Эго не помогают нам жить и достигать цели, устремляясь в окружающий мир. Эти проявления приходят скорее извне, а не изнутри клиента.

Негативный тон и деструктивное отношение Супер-Эго.

Если мы обращаем внимание только на слова, нас легко можно одурачить. Но если мы чувствуем тон голоса говорящего, можно распознать проявления Супер-Эго по свойственному им неразумному, отрицательному и деструктивному отношению. Это голос прокурора, выносящего обвинение. Люди думают, что внутренние вторжения помогут им усердно работать. Однако при более близком рассмотрении мы замечаем, что негативное отношение Супер-Эго только стоит поперек дороги. Сжимаясь, мы не способны действовать максимально эффективно. Это отнюдь не придает нам силы для выполнения задачи, и мы могли бы работать гораздо успешнее без воздействия Супер-Эго. После его вторжения мы становимся мрачными, отупевшими, сжавшимися, в меньшей мере способными хорошо функционировать — даже если хотели бы делать именно то, что нам говорит этот голос. Поэтому я считаю, что отношение к нам Супер-Эго далеко не всегда оказывается полезным.

“Супер-Эго” не знает реальных фактов.

Супер-Эго автоматически, независимо от реальной ситуации, всегда говорит, что вы все делаете неправильно. Например, вы уходите от ситуации, критикуя себя, если понимаете, что говорите слишком много. Но когда вы мысленно возвращаетесь к ситуации, то приходите к выводу, что на самом деле вы сказали недостаточно. Но при этом вы немедленно чувствуете новое вторжение Супер-Эго, причем точно таким же образом, но на этот раз — за то, что не защитили свои убеждения. Когда вы начинаете думать об этом больше, оказывается, что вы, может быть, уже не способны действительно принять решение о том, что вам делать — необходимо ли говорить больше или же наоборот, меньше. Ведь вмешательство Супер-Эго не основано на фактах.

В действительности Супер-Эго вообще не обладает каким-либо фактами. В нем не содержится информация о ситуации. Чтобы найти ее, вам необходимо погрузиться в сложное, комплексное чувствуемое ощущение, относящееся к ситуации. А Супер-Эго мешает вам, поэтому получить доступ к этому ощущению не удается.

Критичность Супер-Эго является явным упрощением.

Клиенты часто говорят, что они “просто чувствуют лень”, “просто испуганы” или еще что-нибудь в этом роде. Вмешательство Супер-Эго приводит к упрощению, оно не учитывает сложность ситуации. Конечно, человек может быть ленивым, но он никогда не будет “просто” ленивым. И когда мы обращаемся к чувствуемому ощущению, связанному с любыми обстоятельствами, то происходящее раскрывается во всей его сложности.

“Супер-Эго” склонно повторяться.

Послания Супер-Эго имеют тенденцию всегда быть одними и теми же. Подобно записи на магнитофоне, такое послание всегда будет одним из ряда хорошо знакомых, уже слышанных много раз. Действительно, послания Супер-Эго хорошо знакомы и просто скучны.

В Супер-Эго нет ничего нравственного.

Фрейд говорил, что Супер-Эго — это совесть, но данное утверждение вряд ли можно считать верным. В Библии сказано: совесть — это “тихий голос внутри нас”. А Супер-Эго может быть чем угодно, но только не “тихим” голосом. Это самый громкий из всех голосов, звучащих в нас. Однако, несмотря на то, что у большинства людей он смешивается с моралью, необходимо отделять его от всего нравственного.

Представим, например, что вы причинили кому-то боль. Супер-Эго немедленно вмешивается и начинает вас мучить, заставляя испытывать чувство вины: во всем виноваты вы и только вы. Данный пример хорошо показывает, что это не имеет никакого отношения к морали.

И только когда давление со стороны Супер-Эго ослабевает, вы начинаете задумываться о другом человеке, которому причинили боль. Внутри вас возникает стремление проявить заботу об этом человеке, и только сейчас вы начинаете думать о том, что для него сделать. Вместо того чтобы сжиматься, как предлагает Супер-Эго, вы проявляете заботу, и это приводит к тому, что вы как бы вырастаете. Вы продвигаетесь вперед, во внешний мир. Вы оцениваете то, что сделано, и удивляетесь, как ловко улаживаете ситуацию. Может быть, вам необходимо написать письмо? Или позвонить? Сейчас вам хотелось бы разобраться и понять, как событие затрагивает другого человека и чем вы могли бы ему помочь. Вот это и есть мораль.

Супер-Эго имеет хорошо знакомое качество.

Все эти характерные признаки посланий Супер-Эго дают возможность довольно легко распознать их. Однако вмешательство Супер-Эго может происходить и без каких-либо явных посланий. В данном случае распознать его гораздо сложнее.

Например, каждый раз, когда у клиентки возникает определенное чувство, она испытывает острую боль. У нас ушло немало времени, прежде чем пришло понимание, что боль связана с запретом, не разрешающим проявляться тому типу ощущений, который она хотела бы исследовать.

Начиная использовать фокусирование, клиенты осознают последствия вмешательства Супер-Эго вне зависимости от того, имеет ли оно форму конкретных вербальных посланий. Это ощущается как глухой удар, как чувство собственного сжатия, как энергетический коллапс в теле. Легко узнать этот постоянно повторяющийся, уже хорошо знакомый способ воздействий, в то время как происходящее при фокусировании воспринимается как что-то новое и уникальное.

Мы обращаем внимание на это различие при обучении фокусированию. Вначале чувствуемое ощущение оказывается весьма незначительным, и человек может быть озадачен: проявилось ли хоть что-нибудь, пусть даже осторожно и несмело.

Однако еще до того, как все это проявится в полной мере, может произойти вмешательство Супер-Эго — отчетливый глухой удар где-то в желудке или чувство сжатия в груди. Человек, не знакомый с фокусированием, может подумать: “Это, наверное, и есть чувствуемое ощущение!” Ничего подобного! Чувствуемое ощущение — сложное и уникальное ощущение целостности проблемы. А глухой удар в желудке — типичный, хорошо знакомый эффект, обычно сопровождающий вмешательство Супер-Эго.

Неудачно проведенная психоаналитическая психотерапия может привести к тому, что потом придется заниматься поисками последствий воздействия Супер-Эго. Психотерапевт молча выслушивает клиента на протяжении достаточно долгого времени, а потом “выстреливает” в него своей интерпретацией. Клиент застывает. Ни один из них не знает, как использовать интерпретацию. В данном случае предполагается, что сама по себе интерпретация уже является психотерапией.

Клиенты, прошедшие когда-то такую “психотерапию”, часто пытаются потом использовать данный подход на себе. Они изучили определенные идеи, на основе которых легко может быть создано любое количество интерпретаций. В тот миг, когда у них возникает чувство, вместе с ним появляются и интерпретирующие мысли — обычно они носят негативный характер. Затем клиенты начинают чувствовать эмоциональные последствия отрицательных мыслей (действительное вторжение Супер-Эго). Они хотели бы уйти от всего, чтобы работать с проблемой, но ничего не получается. Ощущение глухого “удара”, возникающего в ответ на наши мысли, не является чувством, относящимся к самой проблеме. Однако они не могут увидеть, какие чувства вызывает у них данная проблема; они уверены, что уже чувствуют это. В такой ситуации клиенту не удается открыть, где и как может быть найдено нечто, показывающее дорогу и приводящее к разрешению проблемы. Человеку необходимо распознавать этот глухой “удар” и отличать его от того, с чем ему необходимо работать. Это различение важно для каждого, поскольку у всех временами возникают подобные “интерпретации”.

Неотложная помощь при вмешательстве Супер-Эго.

Далее будет рассказано о некоторых подходах, используемых для противодействия вмешательству Супер-Эго и оказывающих быструю помощь. Чуть позже мы обсудим более долговременные формы работы с Супер-Эго.

Иногда можно реагировать на вмешательство Супер-Эго, непосредственно обращаясь к чувствам, скрыто присутствующим в нем. Приведем пример.

К: У меня, вероятно, нет настоящего таланта к рисованию.

П: Может быть, вы просто боитесь подумать, что он у вас есть?

К (помолчав): Тогда меня все время заставляли бы рисовать.

А вот другой пример.

К: Я снова поступаю так же. Да, я все делаю плохо. Когда же я смогу поступать иначе?

П: Вы слишком устали. Я слышу в вашем голосе раздражение и, как мне кажется, страх. Не так ли?

Отметим, что чувства гнева и страха как раз свойственны Супер-Эго, но они не являются чувствами самого человека, считающего себя жертвой вторжения Супер-Эго.

Непочтительное отношение к Супер-Эго.

Непочтительное отношение также может оказаться весьма полезным. Оно позволяет сделать открытие, что Супер-Эго не является ни информированным, ни нравственным, ни, тем более, полезным авторитетом, а скорее деструктивным и просто глупым. Чтобы прийти к такому непочтительному отношению, необходимо просто внимательно отмечать, насколько Супер-Эго неразумно, негативно, тупо и без конца повторяет одно и то же.

Просто не верьте ему.

Большинство людей верят посланиям Супер-Эго. Но поскольку они не основаны на достоверной информации, то неверие является явным шагом вперед. Это можно лучше понять, если знать, как и где можно найти достоверное знание о происходящем, а оно возникает из чувствуемых ощущений, отражающих различные события, а также из более широкого ощущения самого себя и ситуации.

Однако для того чтобы действительно найти это, необходимо хотя бы несколько минут покоя. Найти их довольно сложно, пока продолжается вмешательство Супер-Эго. Но, возможно, индивиду удастся сделать это немного позже.

Юмор тоже помогает.

Поскольку Супер-Эго постоянно повторяется, человек может сказать ему: “Уходи и не появляйся до тех пор, пока не придумаешь нового”. Поскольку Супер-Эго не обладает достоверной информацией, индивид вправе заявить: “Наверное, ты говоришь правильно, — но тогда это просто случайное совпадение?” Что же касается отношения к происходящим событиям, свойственного Супер-Эго, можно сказать: “Любой, кто разговаривает со мной таким тоном, вряд ли пытается действительно помочь мне”. А может быть, в ответ на вмешательство Супер-Эго стоит начать дико вращать глазами...

Что происходило непосредственно перед вмешательством Супер-Эго?

Вмешательство Супер-Эго разрушает внутреннюю сосредоточенность внимания индивида. С помощью фокусирования мы узнали, как лучше всего прийти в себя после такого вторжения. Мы можем задаться вопросом, к чему было приковано наше внимание непосредственно перед вмешательством Супер-Эго, чтобы снова вернуться к тому, что мы чувствовали или над чем работали. Даже сама попытка обнаружить это уже способна вывести нас из сферы влияния Супер-Эго.

Попробуйте просто отмахнуться от Супер-Эго.

Вовсе не обязательно затрачивать много времени, пытаясь убеждать в чем-то Супер-Эго или защищаться от него. Можно поступить гораздо проще — сказать: “Да, да. Я уже слышал обо всем этом, и мне ни к чему выслушивать подобные вещи еще раз”. Еще лучше вообще ничего не говорить, а просто махнуть рукой и таким образом отделаться от Супер-Эго.

Это подобно совместной жизни с вечно придирчивым родственником, не желающим вести себя спокойно. Он все время ворчит и ворчит, не слушая никаких объяснений. В конце концов приходится сказать ему: “Да, да, конечно; пожалуйста, уйдите, чтобы я мог подумать о своих делах”.

Иногда полезно согласиться с тем, что проблема, о которой предупреждает Супер-Эго, действительно важная и срочная. После чего мы можем отбросить Супер-Эго и работать с самой проблемой.

“Давайте попробуем оставить его здесь”, — говорю я клиентам, указывая на угол комнаты. Или: “Пусть оно подождет за дверью. Потом проверим, что получилось”. Если от Супер-Эго удалось отделаться, клиент почувствует физическое облегчение, энергичность и боґльшую способность к активным действиям.

С помощью таких процедур можно обеспечить довольно быстрый прогресс. Однажды я рассказал о них клиентке во время первой сессии. На это она ответила: “Каждое утро нечто внутри меня говорит, чтобы я убила себя, что я не должна жить. Ужасно...” Две недели спустя она сказала: “Раньше каждое утро я была близка к самоубийству. Сейчас, когда нечто говорит мне, что я не должна жить, я просто посылаю его к чертовой матери и смеюсь над ним. Оно всегда говорит мне одну и ту же ерунду, и это постоянство удивительно”.

Хотя это достижение ей удалось сохранить, по отношению к другим проблемам мы достигли весьма незначительного прогресса на протяжении всего года, пока клиентка проходила курс психотерапии. Обычно люди не меняются так быстро. Однако клиентка действительно почувствовала заметный эффект от своей способности быть бдительной по отношению к посланиям Супер-Эго, которые, как оказалось, не соответствовали действительности.

Долговременные способы работы с Супер-Эго.

Обращение ролей.

Поскольку организм един, энергия Супер-Эго в действительности является собственной энергией индивида, но обращенной против него самого. Поэтому один из аспектов работы с Супер-Эго состоит в том, чтобы вернуть эту энергию обратно. Приведем пример:

К: Оно наносит мне удар в середине тела. Это сигнал, чтобы я испытал чувство ужаса. А сейчас поступает другой сигнал: я должен почувствовать себя безумным. Как будто некто наносит мне сокрушительный удар. Моя реакция ясна: “Остановите это!”.

Когда человек становится сильнее, влияние Супер-Эго уменьшается. Роль Супер-Эго может быть разыграна так же, как роль любого агрессивного персонажа сновидения, с такой же сменой направления телесной энергии.

Супер-Эго — не просто “внутренний голос”, у него есть свое, вполне определенное отношение. Обычно данное отношение имеет негативный характер, ему свойственны гнев, враждебность, подлость, попытки напасть, мелочность и стремление угнетать человека. Почувствовать подобное отношение можно изнутри, когда клиент разыгрывает роль Супер-Эго.

Почувствуйте в Супер-Эго истеричность и страх.

Супер-Эго подобно враждебно настроенному мужчине, в основе агрессивности которого лежат страх и чувство опасности.

Роза Кац (Rоsе Каtz, 1981) так описала этот аспект Супер-Эго: при групповой психотерапии довольно часто встречается человек, избегающий самораскрытия. По мере того как проходят первые несколько недель, другие участники начинают обсуждать свои проблемы, но этот человек лишь комментирует слова других, критикует их и пытается подавлять. После пяти или шести сессий наступает время, когда остальные участники обращают на него внимание. “Что с вами? — спрашивают они. — Мы заметили, что вы никогда ничего не говорите о себе, а только критикуете других. Но сегодня ваша очередь. Мы хотим знать, что чувствуете вы сами”. После таких слов этот человек может не выдержать и заплакать.

Создается впечатление, что Супер-Эго похоже на такого человека. Познакомившись с фокусированием, клиент действительно может почувствовать Супер-Эго как отдельную субличность. А за его агрессивным, атакующим обликом начинает угадываться нечто, подобное страху, истеричности или чувству собственной небезопасности.

Иногда, говоря о Супер-Эго, я сравниваю его с Волшебником страны Оз. Впереди у него огромный пугающий рог, но если мы обойдем его вокруг, то увидим, что за этой маской скрывается просто маленький человечек. Что он чувствует? Если мы поймем это, то сможем работать с Супер-Эго так же, как работаем со всем остальным.

Почувствуйте, почему Супер-Эго пытается делать свои выпады.

Если мы возвратимся к тому моменту, когда произошло вмешательство Супер-Эго, может возникнуть вопрос: “Почему Супер-Эго вмешалось именно в тот момент, когда я сделал (или почувствовал) это?” Затем можно попытаться почувствовать, что именно пыталось сделать Супер-Эго: “Я чувствовал себя неуверенным и уязвимым. Но оно не позволяло мне испытывать эти чувства”. Или: “Я чувствовал возникновение близости с вами. А Супер-Эго пыталось препятствовать мне. Когда я был ребенком, я пытался сделать это много раз. А оно говорило мне: “Неужели ты еще не понял, что не нужно повторять эти попытки?”.

Например, одна клиентка почувствовала, что ей следует начать говорить, что я был критически настроен к ней, потому что раньше она говорила недостаточно. Я посоветовал ей махнуть рукой на Супер-Эго и оставаться спокойной. Но она ответила мне: “Не говорите мне, чтобы я махнула рукой — я попыталась разобраться и спросить Супер-Эго, что именно заставило его обратиться ко мне сейчас. Оно ответило мне: “Если ты ничего не можешь сказать, уходи домой. Зачем тебе просто сидеть здесь и молчать?” Я знаю, что не обязана говорить. Еще я знаю, что вас не особенно беспокоит, если я молчу, и меня тоже. Оно всегда говорит мне то же, что и сейчас. Но я хотела бы понять, почему оно говорит такие слова именно сейчас... Это приводит меня к тому месту внутри, где я испытываю боль. Видимо, это то, над чем надо работать, — но сегодня я не готова”.

Клиентка смогла сделать то, что сделала, потому что научилась не поддаваться тому, что ей говорило Супер-Эго. Ей удалось почувствовать, “что находится за ним”, и успешно “разобраться”. С другой стороны, попытки “разобраться” могут оказаться неблагоразумными. Клиентка стала достаточно сильной для того, чтобы быть активной по отношению к своему Супер-Эго. Клиентка сама стремилась получить от него ответ. В данном случае усилия клиентки оказались весьма перспективными.

Психосексуальные концепции.

Вторжения Супер-Эго на концептуальном уровне можно истолковать и как попытки кастрации со всеми соответствующими последствиями (как у мужчин, так и у женщин). Идеи Фрейда помогают нам распознать тот общий комплекс, частью которого являются вмешательства Супер-Эго. Он характеризуется чувствами вины, стыда и униженности, а также страха и невозможности действовать свободно. Это избегание всякой конкуренции и соревнования, стремление уступить власть другому и убежденность, что желаемое никогда не будет достигнуто; стремление всегда останавливать себя, не давая совершать поступки, помогающие достичь того, что хочется, и т.п. Подобное избегание жизни связано с вмешательством Супер-Эго. Когда этот общий комплекс преодолевается, влияние Супер-Эго может исчезнуть. Психотерапевт мог бы рассказать клиентам о различных формах этого комплекса, помогая им найти свою собственную специфику.

Овладение злом.

И Фрейд, и Юнг (хотя они использовали различные термины) обнаружили, что людям необходимо действительное овладение своими злыми, отрицательными желаниями и поступками (независимо от того, действительно ли они являются злыми или же лишь воспринимаются таковыми данным субъектом). Но при вмешательствах Супер-Эго мы обычно пассивны и, хотя и чувствуем свою ответственность, осуждаем себя так, как будто наблюдаем откуда-то со стороны. Мы не знаем, как чувствуем изнутри эту нашу “злую” часть. Афоризм “Убийство в день — и вам не нужен психоаналитик” хорошо выражает положение дел. Люди смеются, услышав это изречение, потому что оно позволяет стать на позицию исходящих изнутри злых желаний, хотя, конечно, действия, соответствующие этим желаниям, — совсем другое дело. Действия имеют последствия как для нас самих, так и для других. Но овладение “злом”, присутствующим внутри, позволяет человеку быть более целостным, а не просто пассивной жертвой.

Открытие собственной личности под маской вторжений Супер-Эго.

Постоянное выражение своего гнева еще не является достоверным сигналом, что энергия индивида направлена вперед. Клиенты могут пытаться защищать себя от нападок Супер-Эго, которые мы вообще не можем видеть. Проявляя упорство и настойчивость по отношению к самым тривиальным событиям, с уверенностью в своей правоте обвиняя всех, кроме самих себя, они постоянно пытаются предотвратить внутреннее самоуничтожение. Самозащита вообще не является высвобождением здоровой энергии гнева как проявления телесной целостности. Но, тем не менее, она нуждается в уважении.

Такое отношение однажды помогло клиентке услышать и воспринять мою точку зрения на ее гнев. Гнев являлся для нее хоть каким-то способом остаться живой и преодолеть препятствия. Если клиентка начнет ощущать себя более непосредственным образом, она сможет почувствовать нападение изнутри, от которого пыталась защититься, борясь с другими людьми.

Принимая чувство гнева клиентки, мы помогаем его проявлению и стараемся освободить ее от нападок Супер-Эго. Пока клиентка обвиняла других, она могла лишь неотчетливо чувствовать эти нападки. Но когда она “дорастет” до того, чтобы чувствовать их лучше, то обнаружит, что нападкам Супер-Эго подвергается в первую очередь ее детское начало: Супер-Эго упорно называет его уродливым, не заслуживающим внимания, не способным достичь успеха ни в чем и обреченным на неизбежную гибель.

Погрузиться в глубину самого себя и обойти нападки Супер-Эго.

Непосредственно перед диалогом, описанным ниже, клиентка пыталась понять, бил ли ее отец. Она не помнила ничего похожего, но отец пугал ее. Клиентка чувствовала этот страх где-то в грудной клетке и в костях рук, после чего пыталась исследовать ощущаемый на глубоком уровне страх — перед отцом и перед адскими муками. Она часто гневалась на свою семью за то, что “они забивали ей голову всякой ерундой”. Кроме того, она пыталась разобраться в природе явного страха перед отцом, страха, имеющего сексуальную окраску, и более общего (но в то же время совершенно реального) страха перед “адскими муками”, который испытывала в детстве. Но сейчас попытки исследования своего страха прекратились.

К1: Это то, что сформировало мою личность, — страх перед всем, перед каждым человеком... Мое тело просто застывало от страха. Такова моя личность, и я ничего не могу поделать с этим.

П1: Это не ваша личность.

К2: А что же?

П2: То, что стоит на пути вашей личности.

КЗ (после долгого молчания): На противоположной стороне этого чувства я вижу что-то зеленое... Там я свободна... чтобы видеть и слышать... и там солнечный свет... Такое чувство, будто лед начинает таять...

ПЗ: Да...

КЧ: Должно быть, это была мастурбация, но я не могу от этого удержаться... Мои руки... Когда я произнесла эти слова... Я чувствую, что тело расслабляется.

После уверенных заявлений (П1 и П2) психотерапевт снова возвращается к внимательному выслушиванию, ожидая, что клиентка выразит свое несогласие. Но она не только подтверждает П2, но идет гораздо дальше и в это мгновение преодолевает свой страх, оказываясь по другую его сторону: там нечто зеленое, растущее... и солнечный свет. Лед тает. У нее уже и раньше были намеки на то, что находится по ту сторону страха.

Отметим проявившееся в КЧ различие ощущений в руках и ощущений, связанных с релаксацией, испытываемой во всем теле. Новое ощущение возникло не столько в руках, сколько во всем теле. Так произошло изменение в телесном ощущении — она стала по-новому чувствовать себя. Но это не сняло проблему, связанную с ее руками. Наоборот, проблема проявилась. Вмешательство со стороны Супер-Эго препятствует процессу проявления сексуальных проблем, однако психотерапевт не позволяет проявиться этому вмешательству.

В данном случае основная процедура состоит в том, чтобы устранить влияние Супер-Эго, стоящего на пути естественного протекания процесса. Простейший способ сделать это — вернуться к тому, что клиентка чувствовала непосредственно перед вмешательством Супер-Эго.

19. Жизнеутверждающее направление.

19. Жизнеутверждающее направление.

В этой главе обсуждаются формы реагирования психотерапевта на первые признаки устремления клиента к тому, что я назвал бы “жизнеутверждающим направлением”. В качестве одного из аспектов оно рассматривалось во многих примерах, приведенных в предыдущих главах. Теперь я бы хотел рассмотреть жизнеутверждающее направление само по себе.

Психотерапевтам необходимо распознавать проявления этого направления и реагировать на них. Вначале такие проявления могут быть весьма несмелыми и скрытыми. Нам необходимо прежде всего чувствовать, где это могло бы проявиться, чтобы пытаться найти его там. Поэтому следует знать, как распознавать такое направление.

Клиент может почувствовать что-то волнующее внутри себя, хотя на протяжении долгого времени там все было окоченевшим и мертвым. Если волнующее чувство является новым и жизнеутверждающим, необходимо отметить его. Когда мы говорим “жизнеутверждающим”, значит, человек позволяет себе испытывать чувства, являвшиеся прежде заблокированными, или готов положительно относиться к тому, что ранее просто игнорировалось. Клиент получает возможность выразить то, что на протяжении долгого времени ощущалось, но не высказывалось. А еще это помогает почувствовать небольшой проблеск надежды.

Нам необходимо всегда искать проявления новой исцеляющей силы, подобной звонкому смеху. Эта сила позволяет клиенту испытывать чувство интереса (к чему угодно) и стремление испробовать что-то новое; желание создать для себя новое пространство; повышение самоуважения и готовности принять все происходящее; научиться чему-то новому и разрабатывать какие-то личные планы, привнося элемент игры; открывать что-то новое, характерное для своей сущности, развивая творческое и сильное начало.

Психотерапевт, почувствовав возникновение у клиента жизнеутверждающего процесса, должен — особенно в самые первые моменты — продемонстрировать позитивную реакцию и одобрение. Не обязательно быть уверенным, что этот процесс действительно начался. В конце концов, даже если порыв клиента и не был жизнеутверждающим, ничего страшного не произойдет. В любом случае проявление реакции психотерапевта должно быть достаточно кратким, чтобы клиент мог внести в него свои коррективы. Затем можно будет отреагировать на эти коррективы: “Да-да, я вижу, это действительно так...” Только чувства самого клиента служат критерием оценки того, действительно ли данное направление является жизнеутверждающим. Если такое подтверждение в самом деле происходит, психотерапевт может повторить свои одобрительные реакции, чтобы клиент не утратил необходимого направления.

Часто оказывается, что психотерапевт хорошо обучен только восприятию негативных проявлений. Однако мы работаем с отрицательным материалом только потому, что из него может возникнуть нечто положительное. Нам бы не хотелось встречать все новое словами: “Должно быть, это лишь еще одно проявление вашего старого комплекса”.

Покажем на примере, как необходимо принимать возникновение новых шагов.

К: Я сержусь на себя за то, что позволяю другим людям уговорить меня — буквально во всем. Я знаю, что хочу попытаться сделать то, что мне необходимо, но не могу.

П: Итак, вы действительно сердитесь на то, что позволяете другим управлять собой... Это уже возникло... или возникает сейчас...? Сохраняется ли у вас сейчас желание попытаться сделать то, что вы хотите?

Поэтапно работая с шагами, мы убедились, что люди обычно наказывают себя за попытки обрести жизнеутверждающее начало, поскольку обычно их не удается довести до конца. В приведенном примере появляется что-то новое (“Я хотела бы пойти и попытаться сделать это”), однако все это можно легко упустить из виду, потому что попытки каждый раз оказывались неудачными. Клиентка, выражая это новое, говорит о его утрате и о неудаче. Но в данном случае психотерапевт рассматривает такие попытки как новый шаг со стороны клиентки. Конечно, на слова о неудаче необходима соответствующая ответная реакция, но утрачивать новый шаг не хотелось бы! Сейчас, несмотря на вмешательство Супер-Эго, у клиентки обнаруживается потребность попытаться сделать что-то новое.

Вот еще один пример.

П: Дайте возможность проявиться этому чувству и на протяжении минуты просто ощущайте его.

К: Нет, я не сделаю этого.

П: Ладно, пусть будет так...

В этом примере неуверенный тон голоса клиентки внезапно становится настойчивым. Она отвергает знакомое и характерное для фокусирования предложение с новой, весьма энергичной настойчивостью, которой у нее не было раньше. Вначале психотерапевт захвачен врасплох, но затем находит в этой энергии целительное начало, возникающее где-то в глубине тела, и чувствует желание похвалить клиентку, затем понимает, что это может быть расценено как покровительственное и снисходительное отношение, после чего решает, что лучше просто сказать: “Пусть будет так”.

Если клиентка после этого станет критиковать себя (“Я слишком часто не соглашаюсь...”), психотерапевту необходимо сказать ей что-нибудь вроде: “Когда вы отвергли мое предложение, это звучало так, как будто вы создаете для себя свободное пространство. Заключается ли в этом положительная энергия? Чувствуете ли вы ее?” Некоторое время спустя можно спросить: “Я думаю, вы, возражая мне и произнося: “Нет, я не сделаю этого”, испытываете позитивные чувства. Не так ли?”.

Не следует быть чрезмерно восторженными. Но было бы неплохо, чтобы клиент понял: психотерапевт одобряет то, что он становится сильнее. А ведь в большинстве подобных ситуаций далеко не всегда приветствуется стремление клиента стать сильнее.

Приведем еще один пример. Психотерапевту необходимо, чтобы клиентка последовательно и определенным образом пересказала свое сновидение. Он испытывает гнев и раздражение, когда та пытается сделать это по-своему.

К: Я хочу рассказать вам свое сновидение... Там был один человек с моей работы... Потом все захотели, чтобы я взяла их с собой, и у меня дома оказалась куча народа...

П: Это ваш сон?

К: Да нет, это было на работе. Они просили меня...

П: Пожалуйста, если вы рассказываете о сновидении, говорите о только о сновидении.

К: Я не могу сделать так, как вы говорите.

П: Но я хотел бы узнать, в чем состоял ваш сон и что происходило в реальной жизни — если вы, конечно, можете отделить одно от другого.

К (как будто не слышит): Я могу просто рассказать вам мой сон: там столько всего накручено, и мне необходимо сказать об этом.

П: Только рассказывайте так, чтобы я все-таки мог понять, где одно, а где другое, хорошо?

К: Итак, мой сон... этот человек на работе...

П (почти кричит): Я так и не могу понять, это было во сне или же на самом деле.

К (кричит): Вы что, будете мне рассказывать, что я должна делать со своим сном? (Начинает орать.) Я не собираюсь разрывать себя пополам — ни для вас, ни для Бога — ни для кого! Слышите, ни для кого!

П (Молчит.).

К: Вы расстроились?

П: Просто мне необходимо несколько минут, чтобы собраться с мыслями... Мне нравится, что вы кричите.

К: Я знаю, что совсем разошлась...

П: Нет, нет, я привык к тому, что это с вами иногда случается. Тут дело во мне, в том, как я работаю с вашим сновидением... Я пытаюсь определенным образом раскрыть его содержание... Это мой подход, и мы рассмотрим его немного позже... Мне нравится, что вы кричите. Вам действительно не нужно разрываться ни для кого — ни для меня, ни для Бога, ни для кого-то еще.

К: Вот это правильно!

П: Прекрасно!

К: Я знаю, что вам нужно. Нужно не смешивать одно с другим, чтобы вы смогли разобраться, где сон, а где явь.

П: Где-то там внутри мне стало весело. Я ощущаю это совершенно отчетливо. Да, сейчас все в порядке.

К: Знаю. Но на самом деле я могу разделить эти вещи. Я думала, вы требуете, чтобы я рассказала свой сон — и только сон.

П: Что означают ваши слова “Не хочу разрывать себя ни для кого”?

К: Но я действительно не могу сделать это! Просто не могу!

П: Ну хорошо, пусть будет так.

К: Вот это правильно.

Однажды клиентка написала мне: “Иногда я ощущаю вашу заботу о моем внутреннем росте, даже когда пытаюсь игнорировать его. И тогда я вынуждена (если я хочу быть честной) попытаться обратить на него внимание и допустить его существование. Я думаю: “Юджин ожидает, что я найду свой центр независимо от того, сколько человек меня изнасиловало”. Эта мысль помогает мне попасть в центр самой себя. Да, меня изнасиловали, но ваше отношение ко мне связано не с этой патологией, а скорее с моим подлинным центром. Вы очень верно поняли историю о том, как мой отец давал мне деньги для обучения игре на фортепиано даже тогда, когда пришлось заложить за долги наш бакалейный магазин... Потому что отец хотел (я только потом это поняла), чтобы у меня был внутренний центр. Потом, уже почти достигнув этого центра, я снова утратила его, — вы реагировали на это молчанием, потому что это был мой собственный выбор. А утратила я его, когда сама отвергла. Вы верно отметили, что мне очень не хотелось утрачивать его...

Я спрашивала вас: может быть, не нужно работать с моей патологией, пока я не достигну своего центра? Вы ответили: “Действительно, почему бы вам не попробовать достичь своего центра, а потом мы снова сможем вернуться к работе с патологией — если в этом будет необходимость”.

Ее письмо подтверждает, что жизнеутверждающее устремление составляет сущность личности (клиентка называет эту сущность своим центром). Необходимо отреагировать на него еще до того, как мы убедимся, что он находится в нас. Если предполагать, что этот центр скрывается за страхом и нерешительностью, клиенту потребуется наша реакция на присущее человеку стремление к жизни.

Идентификация патологии никогда не являлась целью психотерапии. Патология — это нечто, стоящее у нас на пути. Однако возникает вопрос: на пути к чему? Вот это и важно (независимо от того, как мы это называем) — то, что способно вывести нас из трясины, “нечто”, заблокированное патологией, жизнеутверждающий процесс.

Идея существования жизнеутверждающего направления не означает, что какие-то определенные вещи и поступки в одинаковой мере подходят для всех, не всегда самоутверждение является правильным направлением абсолютно для всех в любой момент жизни. В определенный момент шаг, направленный на самоутверждение, действительно может выражать ваше продвижение вперед, и вы очнетесь от безмолвия и оцепенения. Но, возможно, вы всю жизнь самоутверждались и боролись с другими за жизненное пространство. Поэтому если вы станете отмечать очарование, присутствующее в других людях, или попытаетесь ощутить, что они чувствуют в тот момент, когда вы самоутверждаетесь за их счет, это тоже может стать для вас жизнеутверждающим шагом.

После совершения нескольких шагов жизнеутверждающее направление может потребовать чего-то, что кажется полностью противоположным отмеченному ранее. Например, для одной клиентки самым большим шагом стала способность к борьбе — без попыток найти убежище и укрыться в нем. Чтобы преодолеть существовавшую ранее модель поведения, приводившую к стремлению спрятаться, она начала вести борьбу открыто, явно, демонстративно. Позднее оказалось, что ее борьба станет более эффективной, если будет менее открытой. Так, умение вести борьбу тайно стало ее новым шагом. Кое-кто мог бы воспринять это как противоречие, поскольку клиентка снова начала скрывать свои действия. Однако это уже не был тот, прежний комплекс поведения, приводивший к стремлению найти укрытие. Само определение жизнеутверждающего начала может неоднократно изменяться.

На основании одних только слов мы не можем решить, что является для данного человека жизнеутверждающим направлением. Однако когда внутри человека действительно возникает нечто, ведущее его вперед, это ощущается со всей очевидностью, хотя все это, конечно же, довольно легко можно отвергнуть или проигнорировать. Поэтому, если психотерапевт не уверен, что то или иное событие или явление, переживаемое клиентом, носят жизнеутверждающий характер, его реакция должна быть весьма осторожной. Но если становится очевидным, что в данном случае речь идет действительно о жизнеутверждающем направлении, но сам клиент игнорирует его, психотерапевту необходимо всячески поощрять происходящее.

20. Ценности.

20. Ценности.

Некоторые психотерапевты считают, что они должны решать за клиента, какой будет цель психотерапии, и представляют ее процесс как способ смены системы ценностей. Основная предпосылка состоит в следующем: и цели, и система ценностей внедряются в человека откуда-то извне, с помощью влияния общества. Фрейд (1940/1949) придерживался мнения, что ребенок — это просто совокупность хаотических влечений, “не имеющих отношения к внешнему миру”, поэтому всем организованным формам поведения необходимо учиться. При этом Эго полностью оказывается продуктом общества. Фрейд писал, что на Эго немца можно поставить клеймо “Сделано в Германии” — как на любом промышленном товаре. Таким образом, он полагал, что внутри индивида нет ничего, что организовывало или направляло бы ход его жизни. И хотя большинство психотерапевтов после Фрейда отвергали данное предположение, оно признавалось многими теориями.

Однако когда люди думают, что, начиная психотерапию, они полностью отдают себя в руки психотерапевта, при этом теряется из виду нечто основное в самой человеческой природе. В действительности человек сам держит руль, управляющий его жизнью, а попытки передать контроль психотерапевту ослабляют в человеке то, что мы как раз и надеемся усилить с помощью психотерапии. Большое значение имеют сессии, во время которых клиент чувствует себя подобным ребенку, а психотерапевт играет роль доброго и заботливого родителя, проявляя то отношение, которого клиенту, быть может, недоставало в детстве. Однако это возможно лишь в рамках более широкого понимания, состоящего в том, что клиент сохраняет полную ответственность за собственную жизнь.

Из этого следует, что психотерапевт в своих оценках должен оставаться нейтральным, — это соответствует самой природе его попыток помочь другому человеку прожить нормальную жизнь. Нейтральность по отношению к ценностям клиента необходимо намеренно культивировать. Однако в любом случае психотерапевту (как я пытался показать в предыдущей главе) необходимо занимать позицию, в которой предпочтение отдается жизнеутверждающим устремлениям клиента, и делать это до тех пор, пока подобные устремления не станут ясными для самого клиента. При этом основным критерием являются переживания клиента.

Жизнеутверждающая направленность, появляющаяся внутри клиента, всегда будет более точной и более совершенно организованой, чем любые ценности общего характера. Шаги, возникающие при фокусировании и психотерапии, ориентированной на работу с переживаниями, также будут гораздо точнее дифференцированы, чем любые обобщения. Сам факт наблюдения этих шагов может привести к новому пониманию ценностей. Я хотел бы подробнее остановиться на этих различиях.

Мы часто думаем о ценностях как о неких общих принципах или предпочтениях, считая, например, секс хорошим или же, наоборот, плохим; считая смерть естественной частью жизни, которой не нужно бояться или же, наоборот, относясь к ней как к страшному бедствию, которого необходимо избегать любой ценой; полагая, что дети заслуживают всего, что мы можем дать им, или же думая, что взрослые должны в своей жизни оставлять что-то и для себя. В нашем обществе отношение людей к таким ценностям сильно различается, поэтому попытки психотерапевта навязать клиенту те или иные предпочтения ничем не обоснованы.

Необходимо признавать существование процесса формирования и следования ценностям, являющегося гораздо более глубоким, чем любые обобщения. Приведу несколько примеров, в которых ценности, кажущиеся противоположными, помогали разным клиентам. Мы убедимся, что в действительности никакого противоречия между ними не существует. Ценности, основанные на реальных переживаниях, не имеют никаких противоположностей. Если значение ценностей рассматривается в широком контексте, оно оказывается более точным и дифференцированным, чем просто их словесное выражение. Если значение ценностей ощущается клиентом непосредственно, это приводит в движение весь массив переживаний.

Приведем пример. Одна женщина постоянно ругала себя за то, что, приходя домой после работы, она проявляла раздражительность и нетерпение по отношению к детям. Я предложил ей направить свое внимание на тело и ощутить там это “отсутствие терпения”, выделив ему место, чтобы мы могли наблюдать связанные с ним ощущения.

Клиентка испытывала сильное желание найти время, чтобы заняться собой.

К: Я стараюсь организовать свое время таким образом, чтобы у меня никогда не было возможности заняться собой.

П: Все люди имеют право уделять часть времени своим нуждам. У каждого есть право на это. С каким чувством связано то, что вы никогда не могли организовать свои дела так, чтобы у вас оставалось время для самой себя?

Я считаю, что люди должны сами направлять свою жизнь. Может показаться, что я утверждаю некую разновидность универсальных ценностей (“люди имеют право уделять часть времени своим нуждам...”), но это вовсе не входит в мои планы. Я просто чувствую, что клиентка говорит о застое в жизни, и предлагаю ей сосредоточиться на том, почему у нее не находится времени для своих нужд. Из ответов я понимаю: ее жизнеутверждающее начало подавлено.

Я предлагаю клиентке почувствовать, что именно в ее теле противостоит желанию найти время для себя. Ей довольно быстро удается сфокусироваться.

К: Не могу поверить, что мне действительно необходимо нечто.

П: Пусть в вашем теле проявится чувство, связанное с этим убеждением.

Через несколько мгновений у клиентки обнаруживаются ее детские потребности. Но клиентка заявляет, что они ее не интересуют.

П: Какое чувство возникает у вас сейчас? Какое чувство стало причиной вашего нежелания иметь такие потребности?

Клиентка фокусируется и находит такое чувство.

К: Когда я была ребенком, о моих потребностях никто не заботился и я понимала: никто о них никогда и не будет заботиться. Поэтому у меня не было и не будет никаких потребностей.

П: Каждый ребенок нуждается в том, чтобы о нем заботились. Давайте мы, вы и я, позаботимся сейчас о том ребенке, которым вы когда-то были.

Наступает длительное молчание. Мы вместе (она, я... и ребенок внутри клиентки. Женщина тихо плачет, а потом произносит:

К: Я хотела, чтобы мне ничего не было нужно. Но я знаю: причина этого в том, что обо мне никто никогда не заботился.

После еще одного периода длительного молчания она говорит:

К: Я научила такому же отношению и своих детей. Когда они испытывали потребность в чем-либо, я говорила им, что необходимо быть сильными. Так я настраивала их, чтобы они в своей жизни никогда не стремились ничего получить. Я так рада, что поняла это.

Суть дела состоит вовсе не в желании иметь время для своих нужд; не в необходимости идти навстречу своим потребностям и даже не в чувстве, что иногда можно было бы сделать это. Люди вполне могут жить, не получая того, что им необходимо. Гораздо хуже, если люди не позволяют себе почувствовать собственные потребности. Исходя из убеждения, что их потребности никогда не будут удовлетворены, они отбрасывают сами потребности. Поэтому возможность найти время для своих нужд является отражением жизнеутверждающего начала.

Конечно, забота клиентки о своих детях совершенно реальна и исходит изнутри. Отметим, что при этом она не изменяла своих ценностей, согласно которым забота о детях стоит на первом месте. Она хотела работать над отсутствием терпения, потому что ее беспокоило неправильное отношение к своим детям. И что же оказалось для нее наиболее значимым? При фокусировании возникло нечто, помогающее понять, как не делать то, что может причинить вред ее детям. Действительно, система ценностей клиентки при этом не изменяется. Происходит, скорее, нечто иное: появляется различение, основанное на уровне переживаний, которое я хотел бы пояснить подробнее.

В данном примере мы можем видеть, что значит “различать” те или иные переживания. Речь не идет о концептуальных разграничениях. Ведь можно было бы ошибочно заявить, что клиентка произвела такое разграничение: раньше она заботилась только о детях, а теперь стала уделять часть времени себе, а часть — детям. Однако это не так. Дети продолжают занимать значительную часть ее внимания. И если, вернувшись после работы домой, клиентка уделяет все время детям, значит, она жертвует своими интересами.

Различие на уровне переживаний возникает между двумя типами понимания фразы “быть сильной”. На вербальном уровне клиентка не думает, что следует быть слабой. Она открывает для себя на уровне непосредственных переживаний, что старое понимание этих слов означает необходимость отбросить свои потребности, как будто они вообще не существуют, и подобное понимание не позволяет ей достичь чего-либо в жизни. Обнаружив это, клиентка отказывается от своего старого понимания. Отказ от старого понимания лежит в основе всех ее последующих переживаний, отражающих новое понимание того, что значит “быть сильной”.

Переживания приводят к возникновению более дифференцированных ценностей, уже не навязанных извне. Однако что можно сказать о таких высказываниях психотерапевта, как, например: “Каждый ребенок нуждается в том, чтобы о нем заботились”? Эти слова могут как способствовать продвижению вперед, так и блокировать прогресс, создавая дополнительные затруднения. Поэтому если мои высказывания препятствуют процессу, я просто отбрасываю их. Да, действительно, однажды я могу указать на их правильность, но если они не приведут к прогрессу, мне придется вернуться назад, чтобы лучше отразить позицию клиента.

К: Я никогда не давал матери то, в чем она эмоционально нуждалась.

П: Вы чувствовали, что ей нужно, но никогда не давали ей этого в достаточной степени.

К: Это всегда приводило к тому, что я ощущал собственную неадекватность. Я знал, что должен быть лучше, но не мог.

П: Это не тот путь — вам не следовало стараться дать матери то, в чем она нуждалась. Это она должна была дать вам то, в чем нуждались вы. Ребенок должен быть окружен материнской заботой. А мать не нуждается в том, чтобы ее окружали материнской заботой.

К: Думаю, это не так.

П: Но вы ведь знаете, что вам не обязательно соответствовать ее ожиданиям и чувствовать себя неадекватным.

К: Ну, не то, чтобы я этого не знаю. То, что вы говорите, звучит хорошо. Но мои чувства остаются прежними: я пытаюсь сделать как лучше, но ничего не получается.

П: Можем ли мы прикоснуться к тому месту, где мальчик, которым вы были, продолжает испытывать потребность поступать именно таким образом? Можно ли сказать ему, что сейчас уже не обязательно испытывать это чувство?

К (помолчав): Это разновидность того же чувства... (Молчание.) Чувства безнадежности... Я никогда не смогу сделать так, как нужно.

Итак, мое заявление ничего не изменило. Поэтому я решил следовать тому чувству, которое клиент нашел в себе и выразил следующими словами: “Вы чувствуете безнадежность — чувствуете, что никогда не сможете сделать правильно”.

В следующем примере мое утверждение помогло клиенту.

К: Тяжело примириться с мыслью, что моя жена может умереть (от рака).

П (Довольно долго ожидает, пока клиент скажет что-нибудь еще): Этого не должно произойти — человек в ее годы, немногим более сорока, да еще с маленьким ребенком — неподходящее время, чтобы умирать. Да, это не должно произойти, это неправильно.

(Клиент с изумлением смотрит на меня, и его лицо, все его тело выражает огромное облегчение. У него текут слезы. Довольно долго он просто сидит и глубоко дышит. Потом продолжает говорить.).

К: Я пытался почувствовать, что будет, если это случится.

То, что я высказал в виде краткого замечания, оказалось связанным с переживаниями клиента и вызвало внутри него развитие чего-то такого, что он долгое время замалчивал и отбрасывал.

В различных бедственных ситуациях некоторые люди не могут просто смотреть в лицо реальности (что они тоже, естественно, делают). Они пытаются убедить себя, что раз несчастье произошло, это правильно. Они начинают говорить о Боге, о котором раньше никогда даже не упоминали, считая, что все происходит по воле Божией. Однако несчастье — вовсе не то, чего хотелось бы внутреннему (на уровне организма) чувству — ему хочется исцеления и движения в жизнеутверждающем направлении.

В данном случае я не чувствовал заранее, что жизнеутверждающее начало этого клиента потерпело поражение. Я просто высказал свое мнение и был готов его отбросить в том случае, если бы оно стало препятствовать процессу.

В другой раз, при работе с другим клиентом, содержание нашей беседы на концептуальном уровне было совершенно противоположным.

К: Он (близкий друг) был примерно моего возраста и умер. С тех пор я напуган и напряжен (Клиент фокусируется. Затем делает глубокий выдох облегчения) ... Умереть — это допустимо... Да, умереть — это допустимо, и этот момент для меня очень важен.

П: Ваше напряжение ослабевает, когда вы говорите, что это допустимо. Действительно, смерть не является чем-то запрещенным.

Давайте рассмотрим общие ценности клиента. Возникает впечатление, что они противоположны тем, что были приведены в предыдущем примере. Я понял, что тело этого человека постоянно находится в напряжении, стараясь этим уберечь себя от возможности смерти. При фокусировании клиент замечает, что его напряженность — вовсе не страх смерти, как это казалось первоначально. Скорее, это чувство, что смерть — это изначальное зло и несправедливость, которое можно и нужно полностью запретить. Клиент нашел в себе такое различие и смог отделить это чувство от страха смерти. Наступило облегчение.

Понимание, полученное в данном случае на основе реальных переживаний, не является противоположным тому, что мы наблюдали в предыдущем примере. Это вовсе не означает, что смерть — что-то “правильное”, как пытался думать клиент. Но без того взаимопереплетения переживаний, благодаря которому данное утверждение получает свое дальнейшее развитие, мы не смогли бы узнать, что оно означает. Без погружения в чувствуемое ощущение и без его последующего развития человек, произносящий эти слова, не сумеет сам узнать, что они означают. Хотя клиент может подтверждать, что его слова означают именно то, что означают, их действительное значение проявится в том, как будут развиваться связанные с ними переживания, они всегда более сложны, чем теоретические понятия (Gеndlin, 1967, 1982, 1986b).

Психотерапевт не может знать заранее, какое из общих утверждений окажется для данного клиента жизнеутверждающим. Я могу легко сказать второму человеку то же самое, что и первому. Если бы я сказал ему, что смерть друга — это неправильно, он, вероятнее всего, подтвердил бы мои слова, но они не имели бы никаких последствий на уровне переживаний, поскольку его подлинное, внутреннее отрицание смерти может быть найдено только с помощью фокусирования.

Можно ли на этом основании предположить, что значение всех высказываний носит чисто индивидуальный характер? Нет, нельзя. Большинство людей могут разобраться в различениях, сделанных другим человеком на основе его переживаний. В различении на уровне переживаний есть нечто общее для всех людей.

Основано ли чувство такой организмической “правильности” на неких природных предпосылках? Если, например, утверждать, что “каждый ребенок нуждается в заботе и покровительстве”, то такое утверждение вполне справедливо и для детеныша любого животного. Однако следующие два случая показывают, что возникающее в данном случае на уровне тела чувство “правильности” не просто основано на каком-либо природном факте. Приведем пример. Клиент, казалось бы, вполне ярко вспомнил себя новорожденным. Два его старших брата смотрят на него и качают головами: “Да он ни на что не годится, — говорят они. — Никчемный парень...”.

К: Я почувствовал полное презрение к себе. Получается, что я вообще ни на что не способен. И я никак не мог защитить себя от этого. Я не умел еще говорить... Да, я не мог возразить!

П: Они проявляли свое презрение к вам, а вы ничего не могли сказать в свою защиту. Конечно, в этом нет ничего хорошего. Так не должно быть. У вас должны быть способы защитить себя.

Это был переломный момент. Клиент явно распрямился, его плечи приподнялись, как будто с них был сброшен тяжелый груз. Он начал глубже дышать.

К: Да, я должен был возразить. Мне приходилось жить под гнетом этого презрения всю жизнь, но больше так не будет.

Когда мы только рождаемся, природа не дает нам никакой возможности защитить себя самостоятельно. Поэтому мое утверждение не основано на том, каковыми вещи являются по своей природе. Я ценю этот пример именно за то, что он показывает эту мысль со всей отчетливостью.

Другой, совершенно противоположный пример взят из беседы с одним клиентом, недавно эмигрировавшим из России и рассказывающим, как хорошо ему здесь живется.

К: То, как мы живем здесь... там это совершенно невозможно. Только отдельные люди могут жить так хорошо. Реальностью в том мире было то, что моя мать, я и мои братья жили в одной комнате и тратили все свое время на то, чтобы просто выжить. Мне нужно найти способ объяснить моим детям, что наша нынешняя жизнь — не настоящая реальность.

Мои оценочные утверждения о том, что должна быть реальность более правильная, чем реальность, предлагаемая природой и обществом, в данном случае могут выглядеть попыткой запутать то, что этот человек считает ценностью и что он хотел бы передать своим детям. Сама возможность понять и оценить оба убеждения показывает, что они в чем-то универсальны (так же, как и любые другие различения, основанные на непосредственном опыте).

В первом из следующих двух примеров клиентка, подвергшаяся в детстве сексуальному насилию, обнаружила в себе много болезненных переживаний. Как-то я сказал ей:

П: Этого не должно было произойти. Я знаю, что это случилось, но не должно было — это просто неправильно.

П: Нет. На самом деле мир устроен не так. Любой человек может сделать все что угодно с любым другим человеком.

Тем не менее, в ее глазах что-то блеснуло. Я увидел, как у нее внутри пришло в движение и ожило нечто новое, волнующее и неомраченное. Внутри личности появилось что-то такое, что знало (и знало всегда): насилие не должно было произойти. И вовсе не обязательно, чтобы это подтверждалось словами.

В ответ на ее реакцию я покачал головой и еще раз произнес: “Нет, этого не должно было произойти. Я знаю, это было, но не должно было произойти. Я уверен в этом. Каждого ребенка необходимо защитить. Но я знаю, что вы говорите “нет”, с любым можно сделать все что угодно”. Клиентка просто заговорила о чем-то другом. Когда ребенок подвергается плохому обращению, бывает, что его внутреннее чувство, подсказывающее, что происходит нечто плохое, оказывается подавленным, хотя полностью никогда не исчезает, находясь в недоумении и замешательстве, угнетаемое внешними событиями, пытающимися его разрушить. Но в действительности оно остается и способно развиваться.

Другой пример, кажущийся противоположным (он связан с женщиной, которая не является моей клиенткой), показывает, как общий тип понятий, которых я придерживаюсь — организм имеет присущее ему чувство, позволяющее определять, что правильно, — иногда оказывается неуместным в рамках различений, основанных на переживаниях другого человека.

Я довольно часто пытаюсь внушить, что те или иные события или явления не должны были происходить. Но моя собеседница была непреклонной: “Я ненавижу то, что вы говорите. В конце концов, я ведь пережила все это в прошлом. А вы предлагаете мне вернуться в то время, когда эти события еще не произошли, — так, как будто их и не было. Сейчас я стала большой, взрослой и более сильной благодаря тому, что прошла через них. Вы же говорите, чтобы я снова стала маленьким ребенком”.

Поскольку эта женщина не была моей клиенткой, а ее проблема просто заинтересовала меня, я недостаточно быстро отказался от своего высказывания. И за то время, на протяжении которого я пытался отстаивать свою точку зрения, женщине был причинен реальный вред. Когда я увидел ее на следующий день, она сообщила мне: “Я провела без сна почти всю ночь, пока не вернулась к своему нормальному состоянию”.

Мы видим, насколько бессмысленным, а иногда даже и вредным может оказаться навязывание собственных ценностей другому человеку, если не знать, какой именно эффект они вызовут на уровне переживаний. Мы не можем заранее предугадать, что наши высказывания будут означать “внутри” у другого человека (так же, как и у нас самих), до тех пор пока с помощью фокусирования не почувствуем их на уровне переживаний.

Так можно понять, насколько велика способность человеческой жизни устремляться вперед. Мы также сумеем увидеть, насколько недостаточными, убогими и скудными являются все наши утверждения.

На уровне организма все правильно, но там нет знания, что является “правильным”, а что нет.

Мы можем придерживаться “организмической правильности” и без каких-либо высказываний или мыслей о том, что мы якобы знаем, какое направление является верным. При фокусировании, когда мы спрашиваем: “Каким должен быть следующий правильный шаг?”, понятие “правильности” остается когнитивно открытым. Так мы привыкаем использовать чувство “правильности”, не предпринимая попыток определить заранее, что же такое “правильно”.

Иногда я могу спросить у клиентов, переживающих конфликтную ситуацию: “Стало бы вам легче, если бы не было необходимости принимать решение и выбирать что-то одно. Попробуйте сказать себе, что вы хотите всего, что является для вас правильным, и не хотите ничего неправильного”.

Это довольно быстро поможет продвинуть вперед весь процесс терапии и “растворит” создающий конфликт блок, принося физическое облегчение и чувство открытия: “О... то, чего я хочу, и является правильным!”.

Одна из клиенток использовала некоторые приемы гештальт-терапии, чтобы интегрировать два отдельных кластера ее множественной личности. Но после этого она почувствовала большую утрату. В данном случае интеграция была ошибочной.

К: Что-то было неправильно... После интеграции я осознала, что утратила нечто.

П (после того как понял, что она имела в виду): Да, такая интеграция действительно была ошибочной. Я знал ребенка, игравшего и на скрипке, и на фортепиано. Он играл на каждом из них по полчаса в день. Эта интеграция подобна тому, как если бы мальчику предложили играть одновременно на обоих инструментах.

К: Но я не знаю, что мне теперь делать. Что-то подталкивает меня к интеграции; к тому, чтобы смешать эти вещи воедино. (Видно, что клиентка испытывает отвращение и боль.) Я не знаю, что делать.

П: Не старайтесь принять решение. Просто спросите, что “правильно”, и пусть происходит то, что должно происходить.

К: Действительно, мне уже не хочется интеграции. Мне просто хочется того, что “правильно”.

Это приносит чувство облегчения. Сейчас, в тот момент, когда клиентка чувствует себя внутренне пойманной, она говорит: “Мне просто хочется того, что правильно”, и эти слова освобождают ее.

Человек может решить, что он хочет “то, что должно произойти” или “то, что правильно”, оставляя открытым вопрос о том, что именно является правильным. Это производит весьма значительное воздействие на тело. Если индивид говорит это, а его тело откликается, конфликт исчезает. Противостояние прекращается. Вместо этого у целостного человека возникает новое желание. Появляется возможность дышать полной грудью, все тело распрямляется. Переживания обычно возникают с того момента, на котором они остановились в прошлом. Затем, на основании дальнейшего развития переживаний, может быть сформулирован новый образ действия.

Иногда при этом выявляются ложные или невысказанные убеждения. Клиент может внезапно почувствовать, что “ему хотелось бы, чтобы все обернулось для него плохо, потому что он сам слишком безумен”. В таком случае следует глубже войти в это чувство.

Конечно, невысказанные или искаженные вещи не всегда удается распознать, но они иногда обладают неким сырым, “зловонным” качеством переживания. Или же оказываются чем-то настолько закрытым и оцепеневшим, что нет возможности войти в них и почувствовать. Эти качества могут оказаться знакомыми клиенту.

Так подтверждение некой неведомой, но физически явно ощущаемой “правильности” оказывается весьма полезной процедурой.

Не существует каких-то определенных стандартов, на основании которых можно было бы выявить, когда произойдет дальнейшее развитие переживаний. Ни одна из целей или ценностей, привносимых в психотерапевтический процесс, не определяет его направления и этапы.

Может показаться, что содержащие обобщенные ценности высказывания бесполезны, если мы можем достичь больших успехов, используя лишенное содержания чувство “правильности”. Дело в том, что нельзя заранее знать, что будет означать то или иное утверждение, до тех пор пока мы не изучим эффект, вызываемый им на уровне переживаний. Однако высказывания, содержащие в себе обобщенные ценности, весьма важны, поскольку могут приводить к значительному эффекту на уровне переживаний.

Когда мы открываем в себе какие-то ценности или вспоминаем о них, то возникающие при этом изменения на уровне тела подобны тем, что происходят во время фокусирования. В тот момент, когда мы вновь подтверждаем приверженность этим ценностям, весь способ ощущения происходящего может быстро измениться прямо у нас на глазах. Если человек работает над какой-либо проблемой, эти изменения затрагивают весь связанный с ней контекст. Подтверждение приверженности определенным ценностям позволяет почувствовать данную проблему в контексте жизнеутверждающего отношения. Конечно, это не решает саму проблему, но теперь она проявляется по-новому, в форме чувствуемого ощущения, что может оказаться шагом к ее разрешению. Именно поэтому работа с ценностями представляет собой отдельный путь психотерапии.

Люди формулируют свои ценности различными способами — например, в терминах саморазвития, либо же с помощью этических, эстетических, политических или духовных понятий. Далее я приведу несколько примеров.

В рамках нашего обсуждения я определяю термин “политический” как сопротивление любому подавлению. Если человек хорошо знаком с сопротивлением политическому подавлению, какие-то из его установок могут быть перенесены и в сферу борьбы с психологическим подавлением.

Если клиент уверен, что политическое или социальное подавление причиняет вред, это поможет и при психотерапии, например, в понимании способов, при помощи которых Супер-Эго подавляет личность. Если же не использовать подобную аналогию, то клиент довольно долго будет считать, что Супер-Эго является правым. Однако если внутреннее подавление было однажды распознано, такой клиент будет уверен, что его роль негативна.

Политические” установки нередко создают у клиента адекватное самоуважение. Например, вместо того чтобы испытывать чувство стыда за свою безграмотность, малообразованный человек может сказать: “Смотри-ка, они даже не научили меня говорить правильно”. Если мы посмотрим на раны и шрамы, оставленные в нас подавлением, то вместо того чтобы относиться к нему с почтением, мы наверняка испытаем желание противостоять ему.

Одну мою клиентку в детстве били каждый раз, когда она говорила, что чего-то хочет. Женщина до сих пор ощущает неприятную дрожь в области желудка каждый раз, когда собирается сказать, что чего-то хочет для себя. И когда ее тело до сих пор сжимается от страха, она ругает себя за малодушие. Я рассказал ей об одном знакомом парне, который в течение шести месяцев после возвращения с войны бросался под стол, когда слышал звук пролетающего самолета. “Тем не менее, все его уважали, — заявил я клиентке. — Мы знали, что он прошел очень трудный путь”.

Я предлагал ей с уважением относиться к реакции своего тела. Действительно, подобное поведение достойно уважения, не так ли?

Подобные изменения в установках изменяют и весь контекст проблемы, воздействуя на нечто целостное, существующее в теле клиента.

Уверенность в том, что подавление причиняет вред, а равенство всегда справедливо, может переноситься и на межличностные отношения, выдвигая на первый план права, изначально присущие клиенту, а также права других людей, которые он, возможно, нарушает.

Возникает впечатление, что политическая, духовная и психологическая лексика охватывает совершенно различные темы, но если мы перейдем на уровень переживаний, то увидим, что по сути они едины. Все они противостоят подавлению, но у каждой свои средства для борьбы с ним.

Духовная литература, при всем ее богатстве, обычно избегает обсуждения чего-то неявного, скрыто присутствующего в нас. Но тем не менее, когда индивид обретает доступ к этому скрыто присутствующему опыту, он обнаруживает, что об этом написано в духовной литературе. (Подобным же образом мы могли бы сказать, что такой имплицитно присутствующий опыт потенциально используется во всех методах психотерапии.) Однако скрытый уровень останется незаметным для человека, не знакомого с ним.

Учителя восточных религий говорят, что человеку необходимо найти в себе внутреннего наставника — гуру, хотя в некоторых случаях в духе грубого авторитаризма навязывается внешний гуру. В этом отношении авторитетные фигуры, представители духовных учений, на мой взгляд, весьма напоминают авторитеты в сфере психиатрии. Необходимые нам изменения могут происходить на политическом и духовном уровне лишь в том случае, если индивид откроет в себе внутренний источник, указывающий необходимое направление. Однако духовные традиции провозгласили достижение этого источника настолько редким событием, что обычный человек считает, что он не может даже надеяться на его обретение.

Обретение духовных ценностей нередко приводит к очень значительным изменениям личности. В духовной литературе можно найти описание многих весьма мощных способов изменения всего контекста, связанного с проблемой. Однако современным людям необходимо проделать немалую работу, чтобы с помощью своих непосредственных переживаний понять язык, которым описываются эти изменения. Новые слова и фразы помогут индивиду развить в себе переживание грандиозности, по значимости превосходящее все известные нам теории.

Например, весьма значительные изменения происходят, если человек представляет себе конец своей жизни, а затем возвращается обратно. Это поможет осознать некоторые очень важные вещи. Приведу пример такого изменения. Во время практики медитации обычные жизненные трудности кажутся незначительными. Человек думает, что уже никогда не будет расстраиваться из-за таких мелочей. (Хотя через некоторое время они снова наваливаются на него так же, как и раньше. Подробнее я поговорю об этом далее.).

Духовный контекст, так же как и политический, в значительной мере способен соединять положительные и отрицательные ценности в самых различных аспектах нашей жизни. То, что в нашем обществе считается не имеющим ценности, вдруг начинает восприниматься как важное — и наоборот. Воспоминание об этом может вызывать изменение в чувствах, связанных с той или иной проблемой.

А сейчас давайте рассмотрим, как такое изменение соотносится с работой над личными проблемами. Например, с точки зрения духовных ценностей можно утверждать, что такие проблемы — не настоящие. Но какие же они в таком случае? Это всего лишь незначительные “заботы Эго” — мастер дзэн не стал бы беспокоиться из-за таких мелочей. В ответ на подобные слова человек может ощутить в своем теле явное облегчение. Но это облегчение еще не означает, что проблемы закончились.

В некотором смысле это облегчение, создаваемое благодаря использованию подобных подходов, является вполне уместным. Так же, как и при любом изменении ощущений, при фокусировании человек стремится дать им возможность дойти до завершения. После того как процесс изменений дойдет до конца, необходимо попытаться почувствовать, какие трудности все еще сохраняются.

Духовные ценности помогают человеку почувствовать себя лучше, они могут ослабить напряженность и облегчить тяготы, и это можно ошибочно воспринимать как устранение проблемы.

Например, когда человек испытывает неприятные чувства, сталкиваясь с очередной проблемой, он может подумать: “Множество подобных историй уже происходило с другими людьми, и моя история — лишь одна из них. Не нужно “отождествляться” с тем, что так тяжело давит на меня. Ведь я — не просто одна из многих историй жизни. Я живой человек, смотрящий собственными глазами на происходящее”. Конечно же, все верно.

Логически из этой теории вытекает, что теперь не должно оставаться никаких затруднений. Однако что-то все же остается и продолжает существовать, несмотря на несоответствие подобным идеям. И если человек чувствует то, что осталось в нем от очередной проблемы, это останется и потом, хотя и в более легкой форме, чем могло быть.

Если человек будет фокусироваться на том, что осталось у него от проблемы, ощущаемой уже как менее тяжелая, шаги, направленные к разрешению этой остаточной проблемы, возникнут у него гораздо легче. Однако люди должны продолжать работать над уникальным переплетением своего опыта даже и после того, как обращение к новым ценностям вызовет изменения на уровне телесных ощущений. Человек просто не может “перескочить” через ощущаемую им “структуру” ситуации, одним махом отделываясь от всех требований данной ситуации, так же как и от предлагаемых новых возможностей развития.

Специфические ситуации создают возможность для развития специфических сил человека. Иногда это создает трудности там, где мы больше всего нуждаемся в развитии, — там, откуда могут возникнуть новые специфические значения и действия. Между высокими духовными истинами и мрачностью реальной ситуации находятся всевозможные “обломки”, гнев, страх и печаль, смешанные с соответствующими событиями. Чтобы “перескочить” через это целостное переплетение личного опыта и попытаться жить только универсальными ценностями, необходимо избегать личностного развития как раз в тех сферах жизни, которые относятся к данной ситуации. Однако никакие универсальные принципы не способны заменить реальное обучение, возникающее при взаимодействии со всеми сложностями жизни.

Монах старается избежать мирских ситуаций, проводя жизнь в созерцании. Но скоро его начинает мучить зависть из-за того, что брат Эдвард оказался ближе к аббату. Быть человеком — значит постоянно подвергаться испытанию и развиваться в определенном направлении каждый день. Не существует никакого конфликта между универсальными ценностями и необходимостью противостоять личным испытаниям. Скорее, любое конкретное испытание может быть легче принято в контексте универсальных ценностей.

Когда проблема кажется разрешенной на духовном уровне, это на самом деле дает нам не более чем хороший контекст, с помощью которого мы можем проработать проблему. Мы почувствуем себя гораздо лучше, может быть, даже совсем хорошо, и займемся своими делами, правда, отмечая, что осталось слабое чувство беспокойства. Если оно происходит, можно сказать: “Хватай это! Удержи хотя бы на миг, не позволяй ему вползти в твое будущее”. Нам не следует просто игнорировать такое чувство, но не стоит и отказываться от того испытанного ранее облегчения, которое нам дало разрешение проблемы на духовном уровне. Можно сказать, что небольшая нервозность, которую легко можно было бы игнорировать, является телесным уровнем существования проблемы. Это знак, что нашему телу известно: мы еще не справились с проблемой. “Что означает эта нервозность, все еще остающаяся во мне?” — спрашиваем мы у нашего чувства (в данном случае “нервозность” — просто ключевое слово для общего качества переживания).

Ценности должны обладать жизнеутверждающим качеством, давать индивиду энергию и помогать его движению вперед. Направляя энергию назад, они не проявляются на уровне переживаний. Так, и духовная терминология может становиться формой подавления. Она должна давать человеку чувство расширения его границ, а не сужения и смирения. Индивиду необходимо чувствовать, что происходит у него в действительности, чтобы избегать самоограничения. Если какие-либо ценности приводят к ограничению, можно сфокусироваться и подождать, пока возникнет истинный, более дифференцированный вариант ценностей.

Как я уже пытался показать с помощью многочисленных примеров, эффект, производимый теми или иными высказываниями на уровне реальных переживаний, не может быть нам известен. Высказывание вызывает многие непредвиденные последствия в сложном взаимопереплетении человеческих переживаний.

Как мы могли бы примирить универсальность ценностей с их уникальностью и сложностью, а также с многообразием разных людей? Наши человеческие возможности постоянно увеличиваются и становятся более разнообразными. И ни одна теория об универсальности человеческой природы не может ограничить широкий и постоянно расширяющийся диапазон человеческих возможностей. Не существует универсального содержания, общего для всех людей. Мы можем отыскать эту универсальность только в способности понимать шаги любого человека, направленные на дифференциацию его переживаний, — если мы, конечно, получили разрешение сопровождать его на этом пути. В этом отношении все мы действительно одинаковы, подобно луковицам тюльпана, из которых вырастают только тюльпаны. Однако человек отличается от тюльпана, и его тело постоянно создает новые формы ощущений, чтобы таким образом способствовать развитию процесса, уже изначально заложенного в луковице.

21. Самовосполнение.

21. Самовосполнение.

В младенчестве и раннем детстве организм обладает способностью “самовосполнения” того, что им недополучено. Самовосполнение может происходить довольно быстро. Многие ошибочно полагают, что потом, когда человек становится взрослым, этого уже не бывает. Конечно, нынешние взаимоотношения с людьми уже не такие, как в детстве, когда о ребенке заботятся и нянчат. Однако и во взаимодействиях взрослых скрыто, подспудно и в то же время совершенно конкретно продолжаются процессы, прерванные в детстве. Еще с тех пор тело содержит в себе все возможные последующие шаги и будет пытаться проявить их, когда реальные взаимодействия предоставят ему такую возможность.

В главе 14, посвященной образам, я объяснил, как происходит такое продолжение, если образы возникают из телесного процесса в безопасном и защищенном взаимодействии с психотерапевтом. На примере женщины, которая не могла найти время, чтобы заняться собой, я показал, что это может происходить и без образов.

Кроме того, я отмечал, что мы можем выражать словами безопасное и создающее защиту отношение так, как если бы испытывали это к маленькому ребенку. Я часто задаю клиентам вопрос, что бы они чувствовали по отношению к ребенку. Затем говорю, что мы “составим компанию” ребенку, так как знаю: клиент не сможет сделать этого сам. Таким образом я поясняю, что мы, будучи взрослыми, не знаем ничего, но при этом достаточно мудры для того, чтобы не пытаться оказывать давление на “внутреннего ребенка”. Мы просто защищаем его и создаем ему компанию.

Мы наблюдаем это, например, в том случае, когда женщина, не умеющая найти время, чтобы заняться собой, просто молча сидит рядом со мной, и мы, двое взрослых, проявляем заботу о том ребенке, которым она когда-то была.

А вот другой пример. Клиентка жаловалась, что в детстве вокруг нее не было женщин, которые могли бы стать подходящим примером для подражания. Когда она рассказывает об этом, обращаясь к возникающему в это время телесному ощущению, становится ясным, какой вред причинило отсутствие таких образцов. Клиентка подробно и ярко рассказала о том, чего ей не хватало. Воображаемые образцы, которым ей так хотелось подражать, были настолько живыми, как будто они действительно присутствовали здесь. Это присутствие можно было бы почувствовать еще конкретнее, если бы клиентка не была так наполнена печалью, гневом и сожалением. Уже не раз она испытывала эти давние печаль и гнев. И пока они владели ее телом, она была не в состоянии чувствовать себя так, как должна была бы чувствовать, согласно образцам этих моделей для подражания. Психотерапевт, умеющий работать с телесной энергией, знает и то, что клиентка может физически чувствовать, какой она должна быть в соответствии с этими образцами для подражания, если бы ее телом не владели столь хорошо знакомые чувства гнева и сожаления.

Она упоминает о женщине, которая могла бы стать хорошим образцом для подражания: “Если бы кто-нибудь, подобный ей, находился возле меня в детстве...” Я говорю в ответ: “Представьте, что эта женщина присутствует прямо здесь, сейчас”. Клиентке удалось почувствовать это совершенно осязаемо — как изменение во всем теле.

Я провел определенную работу, чтобы помочь женщине сохранить это чувство в течение нескольких минут, а также научил возвращать его, если оно пройдет.

Затем я спросил ее, знает ли она в реальной жизни хоть одну женщину, соответствующую этому образцу.

К: Да, это Х и Y. Получилось так, как я хотела. Я чувствую присутствие этих трех женщин (первой женщины вместе с Х и Y); они здесь, возле меня, все время...

По мере того как клиентка говорила, телесное ощущение рассеялось и она снова начала жаловаться. Я опять спросил, какие ощущения она испытывает в теле, если эти три женщины присутствуют прямо здесь. После этого у нее полностью изменилось ощущение собственного тела.

К: Да, сейчас все они стоят вокруг меня. Я чувствую себя превосходно. Мне бы хотелось, чтобы одна женщина была прямо передо мной, другая сбоку, а третья позади — пусть они станут вокруг меня.

Это происходит. Где-то глубоко в ее теле начало расти и изменяться нечто новое. Она вновь и вновь переживает это изменение на уровне тела. Постепенно возникают и более постоянные физические изменения. Через некоторое время центральной становится новая проблема, и я отмечаю, что старое чувство недостатка чего-то постепенно “самовосполнилось”.

Я не знаю, были ли у этой клиентки какие-то образы. Но вне зависимости от того, были они или нет, шаги, которые привели ее к реальным изменениям, начались с того, что на телесном уровне она позволила себе ощутить присутствие этих женщин — образцов для подражания. Наше конкретное взаимодействие создало реальность, где эти процессы могли происходить. Способность находиться вместе, спокойный взаимный контакт на протяжении достаточно длительного времени обеспечили продолжение ранее прерванных процессов. Организм сам смог восполнить пробел, выполняя это даже в тех случаях, когда клиентка просто рассказывала о событиях прошлой недели. С наибольшей вероятностью это происходило в тот момент, когда клиентка обсуждала, чего ей недостает, и ее внимательно слушали и понимали. Я наблюдал, что организм чаще всего сам восполняет пробелы, если внимание направлено на телесные ощущения, связанные с потребностями клиента.

Приведу еще один пример. Клиентка проходила длительный курс психотерапии и уже могла довольно легко говорить о достаточно глубинных вещах. Она сказала, что муж напоминал ее отца тем, что не всегда был способен выражать свои чувства: “Мне всегда хотелось оторвать и того, и другого от постоянного чтения газеты. Я всегда стремилась привлечь к себе внимание, но мне так и не удавалось это сделать”.

При этих словах я выразил надежду, что ее нынешнее общение со мной не будет восприниматься как одна из подобных бесконечных и ни к чему не приводящих попыток. В действительности наши взаимоотношения — это случай, когда ей действительно удалось привлечь к себе внимание.

Во время последующей сессии она сказала:

К: Это заставило меня почувствовать свою двойственность — я всегда была наполовину девушкой, наполовину парнем. Я старалась все делать сама, и в этом проявлялось мое мужское начало. Никогда мне не удавалось просто быть, просто позволять происходить всему, что происходит. Если бы я была в полной мере женщиной, я бы просто довольствовалась тем, что муж присутствует рядом, и не пыталась что-либо сделать. Тогда я действительно могла бы просто позволить происходить всему, что происходит. Просто быть...

В этих словах я почувствовал сильное стремление и явную тоску по отцу: ей хотелось просто иметь возможность положиться на него, без какого-либо напряжения, и не пытаться привлечь его внимание. В какой-то момент клиентка действительно была очень близка к тем чувствам, которые ей хотелось бы испытывать по отношению к отцу.

К: Мне бы хотелось просто сидеть у него на коленях...

П: Вы могли бы попробовать. Попытайтесь физически почувствовать, как сидите у отца на коленях — просто сидите на коленях...

Клиентка молча пребывала в этом ощущении, “сидя на коленях у отца”, в течение довольно долгого времени, почти 20 минут. Произошли многие изменения.

К: Внезапно я чувствовала, как сижу перед ним на полу, а его половые органы свисают над моей головой, как гроздь винограда.

Было ясно, что на уровне тела у нее происходит весьма глубинный процесс. Я предположил, что это хорошо, но все же решился спросить:

П: Это хорошо?

К: О, да. (Она вздохнула.).

Эти краткие примеры, записанные по памяти через некоторое время после окончания сессии, не очень хорошо передают сущность происходившего процесса и не отражают того длительного взаимодействия, с помощью которого была создана реальность, в которой развивались телесные ощущения клиентки. Мои инструкции кажутся резкими, как будто я, будучи психотерапевтом, пытался направлять весь ход процесса. Но когда клиенты уже были очень близки к ощущению данного процесса и ярко чувствовали, что им необходимо, я давал им совет, чтобы они попробовали почувствовать то, к чему они стремятся; почувствовать на уровне тела — так, как будто все происходит в действительности. Таким образом, то, к чему клиент стремится и чего ему недостает, как бы “самовосполняется”, если, конечно, нынешнее взаимодействие с психотерапевтом действительно создает для этого возможность. В тех случаях, если я предлагал проявить свои ощущения слишком рано, не происходило ничего. Я обнаруживал, что ничего не могу объяснить клиенту. Мои слова казались фикцией, попыткой выдать желаемое за действительное — чем-то, что подменяло реальное разрешение проблемы и обескураживало клиентов. Конечно, предлагавшийся процесс — не просто подмена реальных событий. Это реальное, а не символическое действо. Но его описание звучит как фантазия, поскольку у нас нет способа сказать о том, что реальное взаимодействие с клиентом и есть — скрыто, на внутреннем уровне — то, что необходимо восполнить.

Не думаю, что мы должны непосредственно направлять клиентов к тому, чтобы они ярко пережили нечто, утраченное когда-то в детстве. Все это будет иметь искусственный и неубедительный вид. Но когда такие вещи происходят естественно, необходимо просто сказать в подходящий момент: “Позвольте себе на уровне тела почувствовать, что значит просто быть “в том времени”.

Как мы уже видели, вовлеченность тела в процесс психотерапии имеет принципиально важное значение. Один клиент рассказывал мне, что занимается фокусированием каждый день во время 20-минутных упражнений на тренажере. Я предположил (хотя и не был уверен в этом до конца), что во время упражнений он как бы отсоединяется от тела, позволяя ему выполнять работу автоматически, пока он занят тем, что называет фокусированием. Подобным же образом многие клиенты отключаются от тела и во время сессий. Тело продолжает сидеть неподвижно, сгорбленное или выпрямленное. Оно просто ждет, пока закончится сессия. Однако могли бы произойти гораздо большие психотерапевтические изменения, если бы тело принимало участие в происходящем.

В приведенных примерах предложения почувствовать заботу о себе на уровне тела связаны с довольно невеселым убеждением, что потребность клиента в заботе никогда не удовлетворяется. Тело клиента наполнено гневом и печалью, аутистическими формами поведения. Все это остается даже в том случае, если межличностное взаимодействие клиента в настоящем вполне соответствует его потребностям. Как говорила одна клиентка, ссутулившаяся в позе, выражающей безнадежность: “Внутри я уже отказалась от желания быть любимой, я не прошу об этом и просто ухожу — несчастная, но гордая”. Она засмеялась и задрала нос.

Конечно, мы работаем над старыми комплексами, сформировавшимися вокруг потребностей, длительное время не получавшими удовлетворения, так же как работаем с чувствами гнева и печали. Естественно, мы проводим работу в процессе межличностного взаимодействия, в котором удовлетворяются потребности клиента. Но совет позволить своему телу почувствовать, как происходит то, что ему необходимо, в действительности может отсечь накопившиеся старые комплексы.

Вторая важная потребность, которая может “самовосполняться”, — способность быть “заземленным”. Везде, в всем мире маленькие дети спят рядом с матерью, соприкасаясь с ее телом. Только в западном обществе они спят отдельно. Возможно, именно этим можно объяснить тот факт, что в нашей культуре у столь многих людей отсутствует чувство заземленности. Речь идет о телесном ощущении своей связи с землей — чувстве чего-то твердого у нас под ногами, на что можно опереться. Нечто подобное мы испытываем, когда лежим в траве, ощущая под собой нашу огромную планету. Но многие не способны позволить себе просто прильнуть всем телом к земле.

Можно рассказать клиенту о комике, который говорил, что боится летать на самолете. Не доверяя самолету, он все время полета просидел, приподнявшись на подлокотниках кресла: он просто не мог позволить себе опуститься в кресло всем весом своего тела. После того как мы посмеемся, я предлагаю клиенту почувствовать, как его поддерживают и кушетка, и пол; как поддерживает земля, позволяя расслабиться и опереться на нее всем своим весом.

Сновидения также довольно часто демонстрируют проблему клиентов. Обычными темами сновидений являются попытки взобраться по веревке или по шаткой лестнице; чердак, с которого нельзя спуститься, или же сломанный лифт. Падение из окна на землю — знак того, что человек действительно достигает земли, хотя и не вполне обычным образом.

Мать — это мост между ребенком и землей. Она пытается оградить ребенка от возможной опасности. Матери некоторых клиентов мало заботились о них, и это ощущение отсутствия заботы сохранилось. Когда тело такого клиента действительно испытывает заземленность, я могу сказать: “Мать — это мост между вами и землей. Сейчас вы сами обрели связь с землей, и у вас больше нет потребности в материнской заботе”.

Заземление тем или иным образом скрыто подразумевается в большинстве удачных психотерапевтических сессий, но особенно в тех случаях, когда два человека спокойно вступают в глубокий контакт, который оба чувствуют и осознают. В это время потребность в общем спокойствии и чувстве безопасности, ассоциирующиеся с землей, также “самовосполняются”.

Как можно теоретически объяснить “самовосполнение”?

А сейчас давайте зададимся вопросом, как именно организм может “заполнять” все эти пробелы. Если мы сумеем понять это теоретически, наша работа с образами, сновидениями, телесной энергией и реальными взаимодействиями также станет более понятной.

Большинство современных теорий предполагают — и совершенно неверно, — что человек знает лишь то, что пережил фактически. Но это не так. Организм ребенка еще до рождения знает, как он будет принят матерью: это и заботливые материнские руки, держащие ребенка и прижимающие его к себе, и кормление грудью. Ребенок и мать — одна система, и она должна быть определенным образом подготовлена.

Юнг утверждал: каждый организм обладает опытом не только реальной матери и отца; в нем есть образы внутренних матери и отца — Юнг называл их “архетипическими”. У Юнга эти образы оказываются чем-то таинственным, и в каком-то смысле это действительно так. Но у меня имеется своя теория, позволяющая понять данную идею.

Действительно, ребенок и мать — одна система, и тогда, когда ребенок находится в утробе, и позднее. Рождаясь на свет, ребенок готов сосать материнскую грудь, а грудь готова питать ребенка. Если ребенку не давать грудь, он будет плакать и страдать от голода. Для материнской груди тоже вредно, если ее не будет сосать ребенок: если ребенок умирает или отнят от груди, грудь набухает и болит.

Когда теряется котенок, кошка повсюду ищет его. Если котенок родится преждевременно и не выживет, она тоже будет его искать, подбирая и таская игрушки или другие предметы, чем-то напоминающие ей котенка.

Некоторые люди говорят: “Поскольку я никогда не испытывал чувства, что меня любят, я не знаю, что это такое”. На самом деле это не так. Каждое живое существо развивается и движется вперед, если его любят и заботятся о нем. Сознательный человек может неправильно истолковать отношение к себе, считать, что все идет по-старому, но тело все равно будет предпринимать шаги развития, если во взаимодействии найдет необходимое ему отношение.

С одной стороны, то, что должно происходить, — лишь идея; реально же то, что происходило на самом деле. Но с другой стороны, то, что должно было бы произойти, оказывается более реальным. В конечном счете то, что произошло, зависит от слабостей и жизненных проблем родителей клиента. То, как они вели себя, было случайностью. С другой стороны, все, что запланировано в организме, столь же реально, как органы тела: способ функционирования каждого органа уже заложен в нем. Мы рождаемся не только с легкими, но и с умением дышать *.

Я спрашиваю слушателей во время лекции: “Как дети учатся ходить?” “Они повторяют действия взрослых”, — отвечают мне. “А как тогда они учатся ползать?” — спрашиваю я. После этого студенты начинают смеяться. Конечно, они молоды и могли просто не видеть, как ребенок пытается встать, падает, а затем пытается встать снова, пока систематически не овладевает каждым промежуточным положением тела между сидением и стоянием. Затем он так же упорно предпринимает попытки ходить — до тех пор, пока действительно не научится. Тело человека начинается не только с ног, но и с ходьбы.

Подобным же образом, тело не просто имеет желудок, но ему присущ сложный процесс пищеварения, предполагающий взаимодействие. При таком процессе может перевариваться пища — если эта пища есть. Тело как-то предполагает, подразумевает способы, которыми с ним будут взаимодействовать различные объекты и другие люди. Но поскольку подразумевается дыхание, то должен подразумеваться и воздух для дыхания. Когда подразумевается ходьба, тело подразумевает и чувство отталкивания от земли. Пищеварение и сосание ребенком груди предполагают наличие молока и груди кормящей матери.

Организм ребенка знает каждый следующий шаг процесса жизни, он чувствует, каково ему будет вместе с матерью и отцом. Он предполагает и то, как процесс жизни будет развиваться и двигаться вперед с их помощью. Подобно знанию о том, как вдыхать воздух, организму известно и то, что значит быть желанным, ухоженным и защищенным.

Это присущее телу знание остается в нем всегда. И если оно сможет создавать отсутствующие формы взаимодействия, то будет делать это.

Сложная новизна.

Поскольку описанные ранние универсальные формы поведения кажутся неизменными, всегда одними и теми же, возникает вопрос: как они могут порождать новые, достаточно сложные шаги, переживания, о которых я до сих пор говорил?

Если в улей вставить картонную перегородку, скоро начнут рождаться пчелы с особыми органами, помогающими им прогрызать картон. Когда амебу погружают в раствор, содержащий новое, незнакомое химическое вещество, в ее организме происходят довольно сложные химические реакции, помогающие ей не оказаться восприимчивой к этому веществу. Подобные новые формы реакций, происходящих на уровне тела, могут быть связаны с культурой и с языком.

Мы можем видеть нечто подобное и в сновидениях. В них проявляются универсальные комплексы, описанные Фрейдом и Юнгом. В сновидениях содержатся знания о первобытных культурах, мифах, а также различные символы сексуальности. Но каждое сновидение всегда является новым, каждый сон — заведомо более сложным, чем любые его интерпретации. Образы сновидения всегда намекают на жизнь именно этого человека. Поэтому они содержат уникальные шаги, необходимые именно этому человеку и именно в данной ситуации. Однако важно знать, что такие шаги происходят сами собой. Если мы этого не знаем, то будем напряженно работать, придумывать что-нибудь, пытаясь таким образом справиться с проблемой. Но нам нет необходимости делать это. Организм сам восполнит пробелы. Все необходимые шаги производятся самим телом — подобно тому, как при ранениях или порезах наша задача состоит лишь в том, чтобы очистить рану от грязи. Тело само знает, как произвести процесс исцеления всех клеток.

22. Взаимоотношения психотерапевта и клиента.

22. Взаимоотношения психотерапевта и клиента.

Межличностное взаимодействие — наиболее важный путь психотерапии. Его качество оказывает влияние и на все другие пути, потому что все они осуществляются на фоне взаимодействия между людьми. Эта мысль подчеркивалась мной на протяжении всей книги. А теперь давайте рассмотрим психотерапевтические взаимоотношения сами по себе.

Межличностное взаимодействие можно считать отдельным путем психотерапии по двум различным причинам: во-первых, это взаимодействие происходит постоянно, на протяжении всего процесса психотерапии, и носит достаточно конкретный характер. В более узком смысле межличностные взаимодействия могут становиться отдельным путем психотерапии, если мы специально будем заниматься работой с ними. Некоторые клиенты критикуют психотерапевта, испытывают гнев по отношению к нему или сомневаются в том, что о них проявляют достаточную заботу; жалуются на неискренность психотерапевта; пропускают сессии; выражают негодование из-за необходимости оплаты; реагируют на психотерапевта с чувством обиды, приписывая ему те или иные чувства; задают каверзные вопросы. Иногда, наоборот, они проявляют к психотерапевту сугубо позитивные чувства, хотят встретиться после окончания сессии, выражают сексуальный интерес и т.п. При работе с такими клиентами психотерапия состоит преимущественно из различных форм межличностного взаимодействия.

Но иные клиенты вряд ли хоть раз сделают что-то подобное, и они вообще редко касаются межличностных взаимоотношений, говорят преимущественно о себе и лишь изредка проявляют личное отношение к психотерапевту.

Однако то, что какой-то аспект психотерапии является сущностным для некоторых клиентов, еще не означает, что его необходимо предлагать все время и всем клиентам подряд. Было бы ошибкой превращать каждую сессию в дискуссию о межличностных взаимоотношениях. Нам необходимо всего лишь прямо реагировать на проявления взаимодействия, по мере того как они возникают.

Позднее в этой главе я опишу специфические способы работы непосредственно с проявлениями взаимоотношений. Вначале я буду обсуждать формы взаимодействия, происходящие вне зависимости от того, выражены они на уровне слов или нет.

Постоянное взаимодействие в рамках психотерапевтического процесса: существуют ли проблемы?

Все происходящее во время психотерапии — это взаимодействие. Поэтому всегда, что бы мы ни делали, необходимо задавать вопрос: Какого рода взаимодействие при этом происходит?

Психотерапевтический эффект каждой процедуры, описанной в этой книге, основан не только на самой процедуре как таковой, но и на присущем ей взаимодействии.

Например, если психотерапевт подталкивает клиента к ролевой игре, то в присущих этой ситуации формах межличностного взаимодействия клиент может играть пассивную роль. Конечно, это происходит не во всех случаях, но бывает довольно часто. Допустим, психотерапевт говорит клиенту: “Погрузитесь в это, усильте это, будьте активны”, но его слова, наоборот, делают клиента пассивным. Так реальные формы взаимодействия опровергают то, о чем говорится. Иногда в подобной ситуации уже ничего нельзя сделать, но психотерапевту в любом случае необходимо осознавать характер взаимодействий, возникающих во время работы с клиентом.

Вот пример позитивного взаимодействия. Во время рефлексивного слушания на основе скрытого взаимодействия клиент определяет, как он воспринимается психотерапевтом; клиент корректирует психотерапевта, а его чувства, на протяжении долгого времени скрытые и подавленные, проявляются в конкретном взаимодействии. Многие формы психопатологии и негативного поведения могут представлять собой заторможенные, подавленные формы взаимодействия клиента с другими людьми. Если конкретный жизненный процесс, подавляемый и проявляемый через психопатологию, будет продолжен во время психотерапии дальше той точки, на которой он обычно приостанавливался и переносился вовнутрь, произойдут желаемые психотерапевтические изменения. Психотерапевт отражает чувства клиента: “Вы чувствуете себя таким одиноким”. Однако присущее этому взаимодействие таково, что клиент вступает в реальное взаимодействие с другим человеком и перестает быть одиноким. Или, например, психотерапевт говорит клиенту: “Вы чувствуете, что разговоры в данном случае бесполезны”. Однако происходящее взаимодействие, переживаемое на уровне тела, состоит в том, что клиент как раз воздействовал на кого-то (здесь мы видим противоположность тому, что выражено словами). Психотерапевт рефлексирует происходящее: “Вы говорите, что если покажете кому-то себя настоящего, то никому не понравитесь”, но конкретное взаимодействие, присущее происходящему, состоит в том, что клиент показывает себя настоящим и при этом нравится психотерапевту. При рефлексивном слушании конкретное взаимодействие имеет позитивный характер, несмотря на то, что вербальное содержание общения остается негативным.

Однако может происходить и противоположное. Предположим, я скажу клиенту: “Смотрите, прямо сейчас, когда я отвечаю вам, вы отнюдь не одиноки. Ваши чувства воспринимаются мной, а когда я реагирую, вы чувствуете, что общаетесь со мной”. Каким будет наше взаимодействие и что будет происходить при этом? Конечно, это прежде всего зависит от самого клиента, от контекста текущего момента и от тона голоса, но, вероятнее всего, данное взаимодействие будет направлено на то, чтобы поймать клиента на противоречии и несоответствии; победить в борьбе двух точек зрения и поставить клиента в положение, когда он вынужден будет принять мое мнение, соглашаясь со мной, учась у меня и проявляя готовность воспринимать мои слова, несмотря на то, что при этом, возможно, придется отбросить ту одинокую часть себя, только что заявлявшую о своем существовании. Так конкретное, реальное взаимодействие может оказаться противоположным тому, что я хотел бы сказать.

Переживания, связанные с отношениями, имеют телесный характер и совершенно конкретны; но этого не скажешь о взаимоотношениях. Они не сводятся к тому, как два человека воспринимают друг друга и что они думают друг о друге. Взаимоотношения — это каждый раз новое, совершенно конкретное взаимодействие в данный момент.

Наиболее типичное взаимодействие, не имеющее психотерапевтического характера.

Если психотерапевт интерпретирует взаимоотношения, объясняя их клиенту, то иногда реальные взаимоотношения действительно могут складываться следующим образом: психотерапевт говорит, а клиент слушает. Когда психотерапевт задает вопрос о взаимоотношениях, в реальных взаимоотношениях он ведет допрос, а клиент обязан отвечать.

Случится такое или нет, определяется прежде всего тем, станут ли психотерапевт и клиент разделять устаревший свод представлений об авторитете и власти. Если они понимают, что основные права принадлежат клиенту, то процесс, происходящий с ним, не будет так сильно зависеть от сиюминутных воздействий. (Хотя иногда, может быть, и будет.).

И даже если я просто говорю: “Мы можем некоторое время помолчать”, это тоже оказывается взаимодействием, в котором клиенту сообщается, что он будет чувствовать. Тревожный клиент может при этом подумать о психотерапевте: “Он хочет, чтобы я почувствовал то, что я вообще не ощущаю”, или: “Легко вам говорить, чтобы мы просто помолчали”. Взаимодействие состоит в том, что клиенту прямо даются инструкции, что он должен делать, а что не должен.

Но поскольку я все-таки являюсь психотерапевтом, то не могу ли я избежать подобных инструкций? Конечно, время от времени я так поступаю. Но при этом снова повторяется тип взаимодействия, когда один человек пытается что-то говорить другому, — взаимодействия, познанного всеми нами еще в детстве. Понятно, что все это не может быть тем новым типом взаимодействия, который нам необходим и с помощью которого клиент мог бы реально измениться.

Конечно, все мы время от времени задаем вопросы. Однако при этом можно отметить, станет ли клиент проявлять активные шаги по самовыражению или будет придерживаться позиции самозащиты. Если осознать конкретное взаимодействие, то можно решить, что именно нам необходимо делать и когда.

Как правило, взаимодействие при психотерапии не очень часто копирует обычный для детского возраста тип общения, когда некто определяет для клиента способ восприятия реальности, а клиенту просто предлагается внимательно слушать. У всех имеется опыт подобного взаимодействия с родителями, учителями, специалистами, высокомерными друзьями и, может быть, недостаточно умелыми психотерапевтами.

При таком взаимодействии другой человек проявляет себя активным, живым; он ясно воспринимает и столь же ясно объясняет происходящее, характеризуя окружающий мир. Это именно та форма взаимодействия, которую необходимо открыть для себя клиенту, в это время пассивному, готовому внимательно слушать других, игнорировать собственные мысли и чувства и принимать мнение других людей. Это тип взаимодействия, которого следует избегать. При таком взаимодействии не происходит почти ничего нового, хотя то, что говорится, иногда действительно может иметь ценность. Такое взаимодействие должно быть как можно более кратким и редким; его необходимо прекращать при первых же попытках что-либо доказывать.

Но что делать, если мы поймали себя на том, что уже начали что-либо объяснять или оспаривать? Необходимо как можно быстрее переключаться на рефлексивное слушание. Мы можем сказать: “Сейчас я хочу уловить, что вы имели в виду. Вы говорите...” Затем хорошо было бы некоторое время просто послушать клиента. Это поможет не смешивать слушание и попытки доказать что-либо.

Проблемы не могут быть разрешены при типе взаимодействия, повторяющем тот, при котором данные проблемы возникли. При повторении того же самого взаимодействия оно будет создавать ту же самую проблему. Поэтому нам необходим новый тип взаимодействия, когда клиент действительно живет по-новому, выходя за пределы того, что раньше его тормозило. Тогда более сложное переживание обретет новые, скрыто присущие ему грани, способные приводить к реальным изменениям.

Понятия, свойственные взаимодействию общего характера.

“Между нами ничего не стоит”.

Принцип первой из обычных при межличностном взаимодействии процедур, которые я хотел бы обсудить, можно было бы выразить следующими словами: “между нами ничего не стоит”.

Ожидая клиента, я откладываю в сторону свои чувства и заботы — правда, не очень далеко, потому что у меня может возникнуть потребность узнать, что там время от времени что-то изменяется. Я также откладываю в сторону все теории и фиксированные процедуры — все, что я обсуждал на страницах этой книги. Передо мной оказывается свободное пространство, готовое к принятию другого человека.

Позвольте мне объяснить проявляющееся при этом отличие. Например, сейчас я нахожусь в определенном настроении, связанном с моими личными проблемами. Кроме того, я занят переписыванием текста этой главы. И если вы внезапно войдете в мой кабинет, возникнет еще один, третий фактор — социальные нормы и установки, связанные с необходимостью правильно принять другого человека. Поэтому реагировать на вас я буду исходя из всего этого. Если вы мой старый друг, я буду реагировать на вас, основываясь на факте нашего давнего знакомства. Если вы потом захотите перейти к личной беседе, мне понадобится время, чтобы изменить обычный способ общения, отложить мои соображения, связанные с написанием этой главы, и определенным образом изменить все мое настроение. Вот тогда между нами действительно не будет ничего постороннего. Однако гораздо проще скрыться за всем, что пришлось отбросить.

Чтобы действительно быть вместе с клиентом, передо мной не должно быть ничего постороннего. Конечно, я знаю, что в любом случае смогу защитить себя и начну работать в соответствии с определенными правилами реагирования на происходящее. Например, я всегда имею возможность отражать чувства клиентов, какие бы чувства ни испытывал сам. Однако я не хочу, чтобы установка “Я готов реагировать на происходящее” была препятствием между мной и клиентом. Поскольку теперь между нами ничего не стоит, клиент может посмотреть мне в глаза и найти там меня самого. Конечно, многие клиенты вообще не пытаются делать это. Некоторые из них на протяжении довольно долгого времени просто не способны вести себя таким образом. Но если они попытаются сделать это, я не стану прятаться. Понятно, что клиент может увидеть во мне не очень привлекательную личность. Я бы не допускал этого, если бы считал, что психотерапевтом может быть только особый человек, мудрый, с позитивными мотивами, проживающий свою жизнь действительно безупречно, свободный от беспокойства и проблем. Но, к счастью, для того чтобы быть психотерапевтом, ничего этого не требуется и достаточно быть просто быть человеком. Осознание этого факта часто вызывает умиротворение. Ведь мне необходимо просто быть здесь, чтобы собеседник мог меня найти.

Итак, принцип “между нами ничего не стоит” — первая, постоянно применяемая “процедура” взаимоотношений, которую я хотел бы отметить.

“Личность внутри”.

Сейчас я хочу описать то, как я чувствую клиента. Данный принцип можно было бы назвать “личность внутри”.

Когда я был студентом, то наибольшую пользу могли принести мне слова: “Внутри всегда есть личность”. Даже у младенцев и сенильных стариков — у глупых детей и никчемных людей — внутри кто-то есть. Обычно это стоящая в боевой позиции личность, готовая к борьбе за выживание.

Несколько лет назад я работал с пациентом психиатрической больницы, все время сидевшим неподвижно, согнувшимся и пристально глядевшим в пол. Я подумал: “Внутри у него кто-то есть”. Я сел рядом с пациентом и объяснил ему, что собираюсь делать. Я сказал: “Я составлю вам компанию” — и говорил что-нибудь каждые две минуты. Но пациент не двигался и ничего не отвечал. Однако я находил все новые и новые темы, о которых пытался поговорить с ним. Медсестры бросали на меня странные взгляды. Им было забавно, что я продолжаю беседовать. Мне казалось, что мои слова иссякли. Лишь через несколько месяцев к пациенту вернулась возможность общаться, и тогда он спросил меня: “Почему вы так мало говорили со мной? Разве вы не знаете, что людям помогает, когда вы разговариваете с ними?” (Gеndlin, 1972).

Я часто обсуждал с другими психотерапевтами три “непременных условия” психотерапии, о которых говорил Роджерс. Что такое эмпатия — понятно, хотя многие удивляются, как человек может быть искренним и в то же время испытывать безусловное принятие собеседника. Ведь часто у клиента бывает много таких черт, которые довольно трудно любить и положительно к ним относиться. Но я не вижу в этом противоречия, поскольку, как я уже говорил ранее, безусловное принятие необходимо проявлять к личности внутри. Личность внутри тоже борется с недостатками. Я не хочу сказать, что всем легко почувствовать эту внутреннюю борьбу. Здесь нет никакого противоречия с теорией Роджерса.

Многие, глядя на другого человека, видят в нем остроумного собеседника или полное ничтожество, невротика, застенчивого, украинца*, психолога или моряка. Да, конечно, все это верно; но важно еще и то, что внутри него присутствует личность.

Можно по-разному думать об этом. Можно облагораживать человека, воспринимая его как духовное существо, либо принижать, считая бессмысленной кучей хлама. Но в любом случае внутри него присутствует личность, борясь за свою жизнь. Нам это или нравится, или нервирует, но внутри человека все равно находится личность.

То, что “находится внутри” — не какая-то отдельная черта личности, не переживание и не чувствуемое ощущение. Индивид не является чувствуемым ощущением — он обладает им.

Как бы ни выглядел клиент, всегда кто-то существует внутри него. Поэтому общая схема межличностного взаимодействия в рамках того вида психотерапии, который я практикую, состоит в том, что между вами и собеседником не должно быть ничего постороннего — вам просто необходимо быть рядом с личностью, находящейся внутри клиента.

Скрытая в глубине целостность.

Я знаю, что каждый человек всегда обладает скрытой в глубине целостностью, даже если в данный момент она кажется безнадежно утраченной. Глядящий на меня клиент может ощущать слабость и беспомощность. Причина в том, что скрытая в его глубине целостность и непрерывность переживаний может быть подавленной и наглухо запертой еще в раннем детстве. Но я знаю, что она всегда присутствует здесь.

Вместо того чтобы жить согласно своей природе, многие люди могут лишь выбирать то, что, как им кажется, они могли бы чувствовать. Затем они пытаются поверить в то, что действительно так чувствуют. Но, несмотря на это, они переполнены гневом, горечью и страхом; неуверенны и не обладают целостностью, скрытой где-то в глубине.

Иногда клиенты говорят об утрате чувства своей сущности: “Я чувствую себя внутри пустым”, или: “Я не думаю, что во мне действительно есть какая-то сущность”.

Такие клиенты обычно ценят в психотерапии моменты, когда они чувствуют себя более живыми где-то внутри. Ранее я уже упоминал о клиентке, которая внезапно почувствовала это, когда вдруг перестала соглашаться со мной.

Когда клиент говорит, что на самом деле не обладает никакой внутренней сущностью и что чувствует себя внутри мертвым, я отвечаю: “Я знаю, что она есть глубоко внутри, и мы не отступимся, пока ее не найдем”.

Обычно я говорю это мельком и никогда не пытаюсь убеждать клиента в своей правоте. Я могу сказать об этом раз или два, не ожидая согласия: может быть, что-то внутри клиента и откликнется. Самому клиенту вообще нет необходимости верить во все это. И хотя глубинная сущность порой воспринимается утраченной или мертвой, на самом деле она всегда остается, подобно человеку, погребенному под развалинами разрушенного дома. И когда мы начнем пробираться через них, то внезапно можем услышать стук — откуда-то снизу, из глубины. Понятно, что мы не пройдем мимо, даже если стук будет очень слабым.

Иногда клиент заявляет: “Я умер”. Может быть, это говорит его чувствуемое ощущение. Но ведь оно есть, оно живо и разговаривает! Однако следует знать: слова о том, что какая-то часть клиента действительно умерла, — тоже правда. Да, это часть присутствует здесь, но если она говорит, что умерла, — значит, это правда, и смерть действительно была. Подвергшийся насилию ребенок с трудом дышит и может оказаться на грани смерти. Так он испытывает состояние умирания. В действительности та детская часть личности, которая “умерла”, может оказаться просто очень глубоко скрытой либо утраченной.

При фокусировании клиентка входит в контакт со своей давно утраченной детской частью. На одной сессии она говорит как бы от лица этого детского “я”, последовательно, на протяжении получаса, рассказывая о чувствах и событиях. Внезапно, во время следующего шага, она заявила:

К: А затем я ушла...

П (помолчав): Что вы имеете в виду? Вы куда-то вышли?

К: Нет, я просто погасла*, как свеча. После этого я уже никогда не была здесь.

Когда приостанавливается деятельность жизненно важных частей личности клиентки, она чувствует себя слабой и утрачивает опору под ногами. Однако часть себя — еще не глубочайшая сущность. Эта сущность является некой целостностью, скрытой где-то глубоко внутри; ее часто удается обнаружить лишь после того, как найдены другие части себя. Без этой глубочайшей сущности утрачивается и сама возможность непосредственно ощущать желания. Обычно человек желает либо того же, что желают другие люди, либо того, что считается уместным и приемлемым, не имея при этом реальной внутренней энергии для достижения чего-то реального.

Один мой знакомый настолько устал от того, что не мог ничего реально пожелать, что просто взял в долг денег на жизнь и вообще перестал что-либо делать. Ежедневно, на протяжении более месяца, он целыми днями сидел в своей комнате, упорно и отчаянно ожидая, когда ему по-настоящему захочется что-нибудь сделать. Наконец он решил выйти на улицу, но как раз выпал снег, а у него не было пальто. Однако он испытал огромное облегчение от того, что ему захотелось этого. Это был очень большой шаг. Он действительно вышел и купил пальто.

Предположим, что в приводившемся примере, когда женщина не могла спланировать время, чтобы заняться собой, мы спросили бы ее, что она собирается делать в такой ситуации. Скорее всего, она сказала бы, что не знает. Но если бы она смогла найти несколько часов в неделю для себя, то установила бы контакт с глубокой, сущностной частью своей личности, которую обычно просто отбрасывала. Через некоторое время к ней пришли бы и желания.

У одной женщины-психотерапевта, которую я знал, был знакомый (не клиент), всегда рассказывающий о самом себе иронично, с насмешкой. Однажды она спросила его: “Вы говорите все это серьезно или шутите?” Он подумал некоторое время, а потом ответил: “Не знаю” и улыбнулся. “Вот, — сказала она, — опять то же самое”. Через некоторое время он пришел снова и произнес: “Спасибо”. “За то, что я искала вас настоящего?” — спросила женщина. “Да”, — ответил он.

Я помню клиентку, часто заявлявшую: “Если я не буду цепляться за это (давние болезненные переживания), от меня ничего не останется”. Но спустя некоторое время у нее возникло иное чувство: “Я могла бы быть другой”. В этом была скрыта какая-то проблема: “Но если у меня будет свобода выбора и я смогу быть другой, то кто же тогда я на самом деле?” Подобное замешательство связано с появлением глубокого чувства своей сущности. Потом, во время психотерапии нечто подобное происходит довольно часто, когда старые способы бытия клиента отброшены, но на их месте нет пугающей пустоты. При этом человек чувствует себя гораздо более живым. Все кажется ярким, как только что вымытое окно. Один клиент как-то сказал мне: “В большинстве случаев, когда я что-то делаю, это выполняет именно мое “я”.

Обеспечение безопасности.

Теперь ясно, что я считаю психотерапию сферой реальных взаимоотношений двух людей. Эта реальность не умаляется тем фактом, что психотерапия имеет свои вполне определенные и хорошо известные “рамки”, призванные обеспечивать безопасность. Всякие взаимоотношения имеют свои рамки, и они всегда являются частью реальности.

Клиенту необходимо чувствовать себя свободно и в безопасности, чтобы иметь возможность высказать свои чувства. Соблюдение безопасности требует, чтобы психотерапевт не предпринимал действий в ответ на проявления полового влечения со стороны клиентки или рассказы о противозаконном поведении. В данной ситуации психотерапевту не следует действовать обычным образом. Сохранение незыблемости принципа безопасности — неотъемлемая часть реальности психотерапевтических отношений. Мир предлагает нам много сексуальных возможностей; полицейских в нем тоже хватает. А психотерапевтические отношения очень редки, и цель их совершенно в ином. С одной стороны, такие рамки сужают психотерапевтические отношения, но в то же время делают их гораздо более глубокими, чем какие-либо другие отношения.

Безопасность клиента стоит на первом месте по сравнению с любыми процедурами, теориями, диагнозами, интерпретациями, мыслями и содержанием переживаний. Человек, говорящий о себе “Я — тот, с кем мы работаем”, должен чувствовать себя в безопасности, общаясь с нами.

Но если мы очаровываемся самим процессом психотерапии и ставим его выше интересов клиента, безопасность может утрачиваться. Мы пытаемся подтолкнуть клиента, чтобы он делал то, что требует от него логика психотерапевтического процесса. Вполне понятно, но когда мы ловим себя на этом, то можем вспомнить, что живой человек в данном случае значит больше, чем наше желание сделать так, чтобы изменение произошло прямо сейчас.

Я забываю об этом, когда какой-нибудь процесс, который я хотел бы предложить клиенту, кажется мне весьма многообещающим. А иногда некое новое понимание, нечто в содержании переживаний может показаться мне необычайно важным. Я могу обращать внимание только на то, что говорит клиент. Но в какой-то момент я снова вижу его — маленького, беззащитного и напряженно вжавшегося в стул, но, несмотря на это, присутствующего здесь и смотрящего на меня. Разве я имею право утратить правильный путь? Одного моего воспоминания об этом достаточно, чтобы мы снова встретились здесь и сейчас, встретились хотя бы на одно мгновение. Так наш контакт восстанавливается. Клиент и его личность важнее, чем все то, что скажет он или я.

Встретятся ли наши глаза или нет, но это именно тот контакт, для установления которого я не предпринимаю никаких намеренных действий. Возможно, мой голос или поза передадут мое ощущение присутствия другого человека, но у меня нет необходимости специально думать об этом. Мне нужно просто вспомнить о том, что этот человек здесь.

А сейчас я хотел бы упомянуть о некоторых примерах специфических форм реакции психотерапевта.

Часто, когда во время сессии работа приостанавливается и клиент испытывает боль или когда наши взаимоотношения вдруг нарушаются и я не знаю, что делать, я просто говорю: “Привет!” (как будто клиент только что пришел). Это не прерывает процесс, а наоборот, предоставляет ему больший шанс вне зависимости от того, над чем именно мы работаем.

Я уже говорил, что обычно психотерапевт не должен нарушать естественно возникающие паузы, когда клиент замолкает. Будет ли клиент ощущать в этой тишине мое присутствие? Если у меня возникает впечатление, что клиент чувствует себя одиноко, я могу пошевелиться на стуле или, например, кашлянуть. Мне бы хотелось, чтобы мое присутствие стало частью внутреннего процесса клиента.

Одна клиентка, пережившая в детстве насилие, не могла представить себе, как она могла бы исцелиться, — только если сделать так, чтобы насилия не было вообще в ее прошлом. Потом она сказала, что у нее не возникало бы проблем на протяжении этих лет, если бы ей было с кем поговорить обо всем и можно было бы вместе “покопаться в прошлом”. Но поскольку здесь и сейчас присутствую я, у клиентки есть возможность “покопаться в прошлом” вместе со мной.

Это означает, что нам не нужно стремиться получить ответ, почему в некоторые моменты процесс у клиента тормозится. Иногда в таких случаях существуют действительно реальные ответы. Хотя обычно у нас есть ответ на эти вопросы, потому что мы еще не поняли сущность проблемы. А когда мы достигнем той стадии, на которой у нас не будет никаких ответов, мы действительно поймем сущность происходящего.

Иногда я предлагаю ответы, чтобы помочь процессу сдвинуться с того места, где клиент остановился. Я знаю достаточно много различных процедур, и у меня всегда есть что-то, что я могу предложить. Но все это мы можем попробовать позднее. Сейчас же нам необходимо не утратить реальный, хотя и трудно передаваемый словами процесс, возникающий, когда мы с клиентом просто сидим вместе. Людям, выросшим в нашем обществе, вообще довольно трудно находиться вместе в молчании. Если видно, что молчание начинает вызывать у клиентки дискомфорт, я могу сказать: “Мы присутствуем здесь, вы и я, и в данный момент неясно, что будет дальше”; или, например: “Мы чувствуем болезненность происходящего, и в этот момент нам нечего сказать”. Либо можно просто произнести слово “боль”.

Я привожу примеры, чтобы показать, что нам не нужно отчаянно искать какие-то слова, чтобы сказать их клиентам. Можно просто добавить: “Давайте некоторое время побудем здесь”. Так, с помощью простых слов, а чаще — с помощью молчания я указываю, что наше пребывание вместе уже вполне реальная вещь и она есть, даже если нам нечего сказать.

Взаимодействуя, мы всегда остаемся разными людьми.

Контакт не означает слияния; скорее, наоборот: он приводит к острому чувству присутствия иного существа — другого человека. При слиянии мы чувствуем, как будто кто-то другой совмещается с нашим ощущением этого человека. А когда мы открываем, что человек прямо сейчас чувствует нечто совершенно иное, чем то, что мы думали, процесс слияния нарушается, но глубина контакта, наоборот, возрастает.

При работе с одной клиенткой, чьи проблемы с чувством своей “отдельности” постепенно сделали ее настоящим специалистом в данной области, у меня произошел следующий разговор.

К: Вы должны знать: я рада, что вы идете по тому пути, который избрали.

П: Я постараюсь принять ваши слова.

К: А вы просто попытайтесь услышать их. Будете вы их принимать или нет — уже ваше дело.

Контакт включает в себя постоянную новизну чувства, что другой человек — именно “другой”, отдельный от нас. Мы можем приветствовать мгновения возникновения неожиданных сюрпризов и радоваться им. Такие моменты рассеивают проекции и показывают: действительно возник контакт с другим человеком.

Открытое реагирование при взаимодействии.

Позвольте мне сейчас вернуться к более узкому значению слова “взаимодействие”, к периодически возникающим трудностям, которые могут стать новыми возможностями для процесса психотерапии.

Как проблемы во взаимоотношениях можно использовать в психотерапии.

Психотерапевт, не работающий сознательно с межличностными взаимодействиями как с путем психотерапии, может рассматривать межличностные конфликты просто как затруднения. Но на самом деле они содержат в себе новые возможности для психотерапии. Подход к таким трудностям в классическом психоанализе состоял в попытках их интерпретации. Это делалось в таких терминах, как сопротивление клиента, межличностная динамика, проекция и перенос; а также рассматривалось как повторение прошлого опыта клиента.

Потом многие психотерапевты научились обращать трудности во взаимодействиях в новые возможности психотерапии. Общий принцип состоит в следующем: клиента не нужно ни останавливать, ни проявлять по отношению к нему чрезмерную толерантность. Необходимо в настоящем строить взаимодействие таким образом, который выходит за рамки старых стереотипов клиента. Это позволяет клиентам открыть для себя возможность нового способа жизни, а психотерапевту всегда необходимо быть готовым вовремя увидеть эти возможности.

Приведем некоторые примеры.

Когда нечто скрытое становится проблемами в наших отношениях.

Если во взаимоотношениях что-то не в порядке, это должно быть исправлено еще до попытки достичь заметного эффекта с помощью других психотерапевтических средств.

Вызывающий затруднения аспект взаимоотношений необходимо прежде всего вербализовать, и это имеет приоритетное значение по сравнению со всеми другими путями психотерапии. Мы можем уже пребывать в конфликтных взаимоотношениях, но делать вид, что это не так. Когда мы боремся, притворяясь, что ничего не произошло, психотерапевту необходимо указать на трудности. Есть некая пикантность в том, как психотерапевт выводит на поверхность нечто подобное.

Я могу сказать: “Я знаю, в этом наши мнения не совпадают”.

А вот другие примеры:

“Спасибо, что вы согласились изменить время сессии, но я знаю, что у вас продолжают оставаться определенные чувства по этому поводу”.

“Может быть, вы все еще сходите с ума по поводу тех глупостей, которые я говорил прошлый раз?”.

“Мне кажется, вы пытаетесь сказать, что, по вашим ощущениям, мы так ничего и не достигли”.

Иногда клиент боится прямо выразить свою реакцию психотерапевту и может лишь намекать на нее. Например:

К: Все окружающие приводят меня в бешенство.

П: Раз все вас приводят в бешенство, то это, видимо, относится и ко мне.

Внутренние реакции психотерапевта как способ отметить наличие проблем во взаимодействии.

Нельзя позволять личным чувствам по отношению к клиентам разрастаться до такой степени, когда они могут “взорваться” и мы выплеснем их на клиента. (То же самое касается и интерпретаций, обладающих свойством снова и снова приходить нам в голову.).

Клиент присутствует здесь не для того, чтобы удовлетворять потребности психотерапевта и понимать его. Поэтому большую часть реакций психотерапевта личного характера необходимо просто отбросить, либо эти вещи должны отдельно прорабатываться внутри нас и не касаться клиента. Однако мы должны говорить или делать что-либо в том случае, если наши чувства указывают, что психотерапевтические отношения развиваются неправильно.

Я уже говорил, что приветствую ситуации, когда робкая, пугливая клиентка вдруг начинает давать мне советы, чтобы я сохранял спокойствие, либо пытается как-то иначе направлять меня. Возможно, другим клиентам необходимо нечто противоположное — держаться в определенных границах, считаться с реальностью другого человека. Например, что можно сказать о клиентах, обладающих властной манерой поведения и навязывающих всем свое мнение до тех пор, пока их прямо не отвергнут? В обычной социальной ситуации нетрудно просто игнорировать такое поведение, но во время психотерапии я несу ответственность за то, чтобы прямо высказать свое мнение, противостоять попытке навязать мне что-то и в итоге действовать так, чтобы это было наиболее полезным для клиента.

Когда я отражаю направленный на меня гнев клиента, мне необходимо, если можно так выразиться, твердо стоять на ногах, чтобы этот гнев мог проявиться еще больше. Я бы не хотел, чтобы клиент отступал с чувством вины, опасаясь, что причинил мне боль. Поэтому, чтобы явно продемонстрировать свою неуязвимость, я говорю: “Считаю, что делаю все правильно, но вы чувствуете это иначе...” В нашем взаимодействии мы оба, и я, и клиент, в одинаковой мере прочны в своих позициях и неуязвимы.

Как психотерапевт, я могу радоваться, что гнев клиента проявился наиболее полно. Но прежде чем я скажу: “Я рад, что ваш гнев проявился полностью”, мне необходимо учесть, как это отразится на наших взаимодействиях. Некоторые клиенты могут воспринимать подобные заявления как снисходительное отношение к ним, позволяющее психотерапевту находиться вне досягаемости их гнева. Я могу сказать это другим клиентам, находящимся со мной на одном уровне рефлексии. Можно говорить это и тем, кто чувствует, что, проявляя свой гнев, они утратят контакт со мной.

“Вы и я сейчас подобны вот этому”, — иногда говорю я, энергично сдвигая ладони. Не думаю, что вы правы, но знаю, что вы чувствуете...” Мне хотелось бы, чтобы в нашем взаимодействии сохранялось равенство и возможность конфликтов.

Негативные проявления можно считать заторможенным позитивным процессом.

Другой способ реагировать на негативные и разрушительные способы взаимоотношения психотерапевта и клиента состоит в том, чтобы относиться к ним как к позитивным, но в данный момент незавершенным, заторможенным или обращенным в свою противоположность. Психотерапевт мог бы спросить себя: какое именно жизнеутверждающее направление предположительно присутствует здесь? Ведь клиент мог уже устремиться в данном направлении, но оно оказывается заблокированным или обращенным не туда. Психотерапевт может отреагировать на правильные намерения клиента так, как будто они выражены явно. Что бы ни представляло собой в действительности жизнеутверждающее направление, после этого оно получает возможность проявиться.

Например, клиент может рассказывать о (реальном или воображаемом) плохом отношении к себе (данного психотерапевта либо другого человека), негодуя по этому поводу, но продолжая общение. Более сильный человек настойчиво потребует от другого прекратить свои действия. Мы можем представить, что клиент действительно делает это, хотя и в недостаточной мере. Мы могли бы попытаться отреагировать на это следующим образом: “Вы предлагаете прекратить то-то и то-то. Мне кажется, вы чувствуете, будто я (или кто-то другой) поступает плохо по отношению к вам”. Это поможет клиенту настаивать более определенно: “Да, вам (ему) не следовало бы делать этого”.

Даже если такая реакция психотерапевта оказывается неверной, она помогает клиенту выявить возможное положительное направление. Клиент может сказать: “Нет, я вовсе не предлагаю прекращать что-либо. Но я чувствую, вы проявляете обо мне недостаточную заботу”. Затем мы могли бы развить эту мысль: “Итак, вы чувствуете, что о вас необходимо проявлять большую заботу и это относится в первую очередь ко мне. Да, вам действительно необходима большая забота. Я думаю, что проявляю ее в достаточной мере, и вы должны были бы почувствовать это, но почему-то не чувствуете”.

Проблемы, о которых говорят клиенты, могут проявляться в их отношениях с психотерапевтом. Иногда я делаю это совершенно явным, заявляя: “Хорошо. Сейчас у нас есть проблема, о которой мы с вами говорим. Значит, она живая, и мы можем над ней работать. Я рад, что проблема проявилась”. У нас появляется возможность изменить ее, превратив из вызывающего замешательство пробела в нашем понимании в новую, вдохновляющую возможность. “Хорошо, но что мы собираемся делать с этим?” — может спросить клиент. “Пока неясно, — отвечаю я, — сейчас будем разбираться”.

Случаи переноса.

Иногда клиенты знают, что во взаимоотношениях с психотерапевтом бывают случаи, которые можно охарактеризовать как перенос. Например, клиентка говорит вам: “Я просто без ума от вас! Ну, не совсем от вас... Отчасти... Как бы вам сказать... Я в смущении...” Я отвечаю так, чтобы сохранить возможность отнесения чувств как к настоящему, так и к прошлому: “Вы говорите (и мне, и еще кому-то), что просто без ума”.

Иногда клиент чувствует быстрое чередование или слияние прошлого с настоящим, что может оказаться болезненным. Если психотерапевт легко поймет такой феномен, это может стать заметной помощью. В таких случаях я говорю: “Да, я знаю, что сейчас являюсь одновременно и собой, и другим человеком”.

При этом я олицетворяю одновременно и самого себя, и кого-то из прошлого клиентки. В данном случае она осознает двойственность. Однако в том случае, когда такая двойственность не осознается, психотерапевту приходится реагировать на происходящее как бы одновременно с двух точек зрения. В той степени, в какой гнев клиентки будет направлен на меня, я готов встретить его так, как уже говорил выше. Но в той степени, в какой он направлен на чей-то образ в прошлом, я могу позволить гневу проявиться и быть направленным на меня, но при этом лично никак не стану реагировать. Следует конкретно отреагировать на оба уровня, присутствующих в чувстве гнева.

В классическом психоанализе все побуждения, возникающие при взаимоотношениях, так же как и чувства, направленные на аналитика, интерпретируются как направленные на тот или иной образ из прошлого. В настоящее время некоторые психоаналитики думают иначе. Они интерпретируют чувства клиентов по отношению к своим родителям как направленные на психотерапевта. Конечно, такой аспект взаимоотношений, происходящих в настоящем, присутствует при психотерапии постоянно. А прошлое включено в каждое мгновение настоящего. Почему мы принимаем решение, что одно “реальнее” другого? И то, и другое в одинаковой мере присутствуют во время психотерапии, и нам приходится иметь с ними дело.

Так мы можем понять, что не бывает чистого переноса; он никогда не связан только с событиями прошлого. Обычно он возникает на основе события, которое произошло совсем недавно. Иногда клиенту легче почувствовать прошлое и проработать его, если в первую очередь рассматривается то, что он выражает в отношении настоящего. В главе 9 мы уже не раз показывали, как психотерапевт реагировал одновременно и на прошлое, и на настоящее, обычно при этом в первую очередь отражая то, что клиентка говорила о настоящем, а затем предлагая ей в такой же мере почувствовать, насколько в настоящее вовлечены события из прошлого.

Подобным же образом, если клиенты говорят о прошлом, это необходимо отразить в первую очередь, даже если с таким же успехом можно было бы проявить вербальную реакцию на взаимоотношения в настоящем.

Когда самовыражение психотерапевта необходимо.

При возникновении затруднений в общении с клиентом я довольно часто предполагаю, что сам являюсь частью проблемы. В этом для меня нет ничего неожиданного.

Когда проблема связана с взаимоотношениями, говорят о четырех направлениях, которым можно следовать: прошлое и настоящее психотерапевта и клиента. Обычно в проблеме присутствуют все четыре аспекта, хотя прорабатывать все приходится довольно редко.

Иногда при работе с некоторыми клиентами у психотерапевта возникает настоятельная необходимость выразить что-то из своего опыта. В то же время для других клиентов будет лучше, если психотерапевт не станет пытаться делать это. В какой степени от психотерапевта потребуется самовыражение, определяется особенностями конкретного клиента. Некоторые из них утрачивают нить своего процесса, пытаясь предохранить себя от проработки собственных проекций. Такие клиенты могут сказать: “Вы знаете, мне необходимо задать вам один вопрос, но в то же время мне бы не хотелось, чтобы вы отвечали на него”.

Другие клиенты останавливаются в том случае, если психотерапевт не хочет раскрывать то, что происходит с ним самим, чтобы и клиент также мог пережить это. Например, одна моя клиентка сказала: “Я видела вашу реакцию. Что она значит?” Я понял, что в моем внутреннем пространстве возникла болезненная реакция, отразившаяся на моем лице.

Если что-то действительно уже отразилось на моем лице, не стоит настаивать, что “ничего не было”. Отрицание реальных фактов еще никогда не помогало. Однако, поскольку клиентке необходима возможность выразить происходящее с ней и исследовать его, а мой ответ может остановить ее, я говорю: “Я мог бы снова войти в прежнее состояние, если вам это необходимо, но ведь это вы чувствовали, будто вас прерывают, критикуют, не так ли?”. Клиентка может ответить: “Да, я чувствую, что делаю нечто плохое для вас”. И снова переключиться на свои чувства. Это будет означать, что больше ей не нужно знать о моих чувствах.

Но если она снова задаст такой вопрос, мне придется действительно войти в это состояние. И вся структура происходящего отразится в моем собственном чувствуемом ощущении. Я буду говорить лишь то, что имеет сейчас отношение к делу, — только в редких случаях клиентам необходимо, чтобы я исследовал данную проблему глубже.

Если клиентка будет настаивать, я готов исследовать себя до того, как она сделает это с собой. После чего я стану настоятельно предлагать клиентке войти в свое чувствуемое ощущение, связанное как с нынешним взаимодействием, так и с ее прошлым опытом.

Предположим то, что проявится, будет чем-то сугубо личным. Если клиентка снова спросит меня об этом, я отвечу, что все это просто не имеет к ней никакого отношения. Если же этого будет недостаточно, я расскажу о какой-то части своих переживаний и о том, как я вошел в них.

Если моя реакция имеет отношение к нашему взаимодействию, я выражу ее, когда клиентка попросит меня об этом, хотя иногда я могу сделать это и по собственной инициативе.

Без доверия и признания реальности взаимодействие может приостанавливаться и блокироваться или же активизировать память о предыдущих случаях такого блокирования. В прошлом представления клиента довольно часто отвергались. Клиент чувствовал что-то в другом человеке, но не получал разрешения проникнуть в его состояние. Взаимодействие вообще прекращалось, и клиент оставался один в своем замкнутом пространстве, где преобладал аутизм. Нам бы вовсе не хотелось снова повторять такое прекращение взаимодействия.

Может быть, вполне достаточно просто признать: “Да, я делал это. Я знаю, что вы имеете в виду, и могу обратиться внутрь себя и посмотреть, что там возникает. Но что это значит для вас? Какое чувствуемое ощущение возникает у вас при этом?”.

Внутри самого себя я буду вникать в свои собственные способы реагирования. Если при этом я почувствую что-либо, создающее проблемы, то задумаюсь: “Что это? Раздражение? Нетерпение? Гнев?” Хотя совсем не обязательно присваивать какой-то ярлык. Гораздо важнее другой вопрос: “Что присутствует в этом чувстве? Что оно говорит мне о происходящем между мной и клиентом?”.

Моя реакция содержит в себе информацию о ходе психотерапии. Я инструмент, с помощью которого отражается состояние клиента. Поскольку мои собственные затруднения хорошо мне знакомы, довольно легко понять, что именно я чувствую в клиентах. Затем необходимо найти психотерапевтически уместный способ отреагировать на поведение клиента. Возможно, это будут какие-то вербальные высказывания о наших взаимоотношениях, а может быть, что-то иное. В том случае, если моя реакция будет иметь вербальный характер, она должна разблокировать конкретные, хотя и скрытые формы взаимодействия (в том случае, если они, конечно, действительно были заблокированными и носили аутистический характер).

Психотерапия не может быть наполнена необходимым содержанием, если все взаимодействия рассматриваются как еще один пример из прошлого. Мы можем обнаружить у клиента его прежние затруднения, но не сумеем изменить что-либо. Но нам необходимо, чтобы прошлое теперь повторилось в более широком контексте процесса, в котором клиент мог бы измениться и выйти за пределы того, что мы обнаружили в его прошлом. Нам необходимо, чтобы сам процесс исследования прошлого являлся в то же время процессом дальнейшего развития.

Два способа выйти за пределы простого повторения при переносе.

1. То, что возникает на основе чувствуемого ощущения, обычно обладает своей уникальной спецификой. Если я выражаю что-то, основываясь на своем чувствуемом ощущении, оно также будет иметь свою уникальную специфику. Это позволяет моим клиентам непосредственно пережить, что все, что я говорю, обладает особым качеством, характерным для моей личности. Скорее всего, это поможет ликвидировать проявления переноса и проекции. Первый способ избежать простого повторения связан с присутствием личности психотерапевта, выражающего время от времени свой уникальный опыт.

2. Точное отражение чувств клиента — второй способ выйти за пределы переноса и таким образом разрешить связанную с ним проблему. И даже если вербальное содержание связано только с прошлым, отражение может обеспечить новый контекст межличностного взаимодействия. Исключением являются клиенты, чьи родители проявляли нерешительность и ограничивали их от соприкосновения с реальностью. Тогда при отражении чувств может создаваться впечатление, что происходит просто восстановление того, чем прошлое являлось в действительности для данного клиента. Отражение чувств клиента — явная противоположность тому, что происходило почти во всех случаях нездоровых взаимодействий, вредных для клиента. Поэтому это обычно препятствует повторению переноса. Это происходит за счет развития возникающего у клиента импульса с того самого момента, когда характерные для прошлого взаимодействия были блокированы. Если реально присутствующий человек действительно слушает и отражает происходящее, то положительный импульс, присущий всем повторяющимся формам поведения, может проявиться снова и достичь своего завершения в процессе взаимодействия.

Карл Роджерс был совершенно прав, когда считал искренность одним из трех непременных условий психотерапии (вместе с эмпатией и безусловным принятием).

Однако он был не вполне прав, когда добавлял, что клиент должен “воспринимать” эти три момента по отношению к психотерапевту. Мне кажется, он хотел сказать, что эти три формы отношения не должны оставаться скрытыми субъективными состояниями психотерапевта и ему следует проявлять их, чтобы они могли внести свой вклад в ход психотерапии и привести к конкретному эффекту. Тело человека переживает различные ситуации прямым и непосредственным образом, причем отнюдь не только с помощью интерпретации и отображения того, что они воспринимают или думают о происходящем. Многие клиенты начинают психотерапию в таком состоянии, что они далеки от возможности просто воспринимать тот факт, что кто-то другой понимает их и проявляет заботу. Им трудно даже представить, что кто-то может так относиться к ним. Но, несмотря на такое не вполне адекватное восприятие, конкретное взаимодействие будет иметь положительный эффект. Процессы, происходящие в организме, станут постепенно развиваться и изменять личность клиента! После того как произойдут достаточно конкретные изменения, сформируется и новое восприятие этих отношений.

Метод Роджерса приводил многих психотерапевтов к такой форме рефлексии чувств клиента, что на самом деле они этих чувств вообще не понимали и не ощущали. Когда Роджерс обнаружил, что его метод использовался лишь вербально, он сразу же отреагировал на это, предложив противоположную крайность и заявив (1961), что имеет значение только действительное отношение психотерапевта. Роджерс говорил, что не нужно отражать сказанное клиентом. Рефлексия, отражение оказались всего лишь одним из многих способов проявления эмпатии.

Я же сделал упор на рефлексивное слушание, которое стало играть гораздо более важную роль, чем у Роджерса. Другие способы выражения эмпатии, возможно, менее удачны в смысле стимулирования внутреннего психотерапевтического процесса. Без поэтапной рефлексии ни клиент, ни психотерапевт не сумеют понять, что ощущает клиент в действительности и что может проявиться на этой внутренней “грани” у данного индивида. Но Роджерс был полностью прав в том, что взаимоотношения играют первостепенную роль в психотерапии. Слушание, фокусирование и все прочие процедуры эффективны лишь при безопасных, искренних и исполненных взаимного доверия межличностных отношениях. Все остальное — нечто, что происходит между двумя людьми, которые всегда сами по себе более реальны, чем любые психотерапевтические процедуры.

В психотерапевтическом процессе взаимоотношения имеют первостепенное значение, на втором месте стоит слушание, а инструкции по фокусированию — на третьем. Если во взаимоотношениях что-либо неверно, с этим необходимо разобраться как можно скорее, а все остальное подождет. Но без слушания вообще нельзя сохранить контакт с другим человеком.

Само по себе фокусирование не является внутренним психическим процессом по сравнению с межличностным взаимодействием. При таком разграничении утрачивается тот факт, что мы прежде всего живые существа и остаемся ими во всех ситуациях, во всех отношениях с другими людьми; в наших взаимоотношениях мы живы прежде всего именно на телесном уровне. Что мы обнаруживаем, когда фокусируемся? Не выражает ли это нашу жизнь в мире в данный момент? Человек может выполнять фокусирование и в одиночестве, но если он делает это в присутствии другого, фокусирование оказывается более глубоким, как будто эти взаимоотношения углубляют и улучшают процесс, происходящий в теле. И то, что происходит во взаимоотношениях неправильно, оказывает влияние на все качество фокусирования.

Когда-то давно я написал, что фокусирование является “двигателем психотерапии”. Пересмотрел ли я эту точку зрения, утверждая, что фокусирование находится на третьем месте? Нет, в данном случае я имел в виду, что на третьем месте стоят инструкции по фокусированию. Все виды психотерапии предполагают внутреннее прикосновение к тому, что находится на грани реально присутствующего, а фокусирование делает данный процесс произвольным и конкретным, позволяя психотерапии стать гораздо более эффективной.

Фокусирование предполагает определенное отношение к тому, что проявляется внутри у клиента. Это отношение к самому себе, как к участнику взаимоотношений. Фокусирование использует подобное отношение, в то же время помогая индивиду открыть его в себе, — если это, конечно, еще не было сделано.

Во второй части этой книги я пытался показать, как все другие пути психотерапии могут становиться ориентированными на работу с переживаниями, если интегрировать их на основе фокусирования, а не рассматривать по отдельности. В завершение необходимо сказать, что я описал способ изменения методов психотерапии, приспособления их к фокусированию и к возникающему внутри клиента процессу. Это способ, разработанный только мною, всего лишь одним человеком. Кто-то может предложить свои способы. Так, по прошествии времени, мы обретем новые, более эффективные пути к достижению целей психотерапии.

23. Стоит ли называть  это психотерапией*?

23. Стоит ли называть  это психотерапией*?

Слово “психотерапия” часто применяется ко всему, что делает получивший соответствующую подготовку психотерапевт. Я не согласен с этим. Необходимо различать собственно психотерапию и то, что я называю “административной ролью” психотерапевта. Приведу пример. Когда суд выносит приговор, он имеет силу вовсе не потому, что приговор просто нравится, а потому что его вынес законно назначенный судья. Даже если судья пользуется дурной репутацией, а решение кажется несправедливым, приговор имеет силу из-за административной роли, которую исполняет судья. Так и должно быть, потому что общество нуждается в определенном способе решения подобных проблем. Но само правосудие не зависит от административной роли, как не зависит от нее и психотерапия. Определенность всегда противоречива, но она не основана на административной роли судьи или психотерапевта.

Сама роль “психотерапевта” предполагает наличие определенных официальных дипломов и сертификатов; умение правильно использовать слова; право ставить людям диагноз; право ставить подпись в страховом полисе; право госпитализировать человека и право приводить в движение определенные административные механизмы. Такова признаваемая законной реальность, имеющая свое название. Поэтому я называю это “административной ролью” психотерапевта.

Сама же психотерапия является чем-то совершенно иным. Даже если в ней участвует психотерапевт, все равно возникает “вопрос”: происходит ли психотерапевтический процесс у клиента? Необходимо проводить различие между тем, как мы определяем явления или события, и тем, что они означают на самом деле. В любом случае ясно, что данный вопрос не тождествен вопросу, имеет ли психотерапевт необходимые “дипломы”.

К сожалению, люди нередко думают, что если кто-то регулярно ходит к психотерапевту, то все происходящее при этом представляет собой процесс психотерапии. Они просто могли никогда не вступать во взаимоотношения, при которых им пришлось бы переживать возникновение внутри собственного организма небольших шагов, ведущих к общему улучшению состояния. Психотерапевты по-разному дают определение психотерапии, но я могу сказать нечто иное — чем психотерапия не является.

Фрейд установил принцип, согласно которому аналитик должен отказаться от интерпретации, если из бессознательного клиента не возникает ничего, что могло бы ее подтвердить. Например, в работе “Человек-волк” (Тhе Wоlf Маn, 1915/1971) он сообщает, что сам отказался от своих интерпретаций, но это произошло после того, как он настаивал на них на протяжении девяти месяцев! Конечно, новаторам это простительно. Однако приходится слышать бесчисленные истории об ужасных, поразительных по своей тупости и способности причинять клиентам вред высказываниях психотерапевтов, у которых не хватило здравого смысла отказаться от них, а также о клиентах, принуждаемых совершать какие-то шаги против собственной воли. Все это привело к тому, что теперь многие думают, что психотерапия является чем-то таким, с чем не захочет связываться ни один здравомыслящий человек. На самом деле существует огромная разница между заслуживающим всяческого уважения процессом, когда клиенту дается возможность проявить свое внутреннее содержание, и такой “психотерапией”, когда постоянные попытки навязать клиенту какие-то идеи и действия извне становятся сутью ее метода. Подобный подход вообще не следовало бы называть психотерапией.

Давайте попробуем изменить распространенное представление, согласно которому фраза “пройти курс психотерапии” означает передать себя в руки человека, который возьмет на себя полную ответственность за вас. При этом замечаниям и советам такого человека придается больший вес, чем собственному мнению или мнению других людей. Это означает, что человек теперь находится “в процессе лечения” и подразумевает, что обычные отношения врача и клиента действительно наполняются каким-то особым смыслом.

Приведем пример. Основательно подготовленная и обладающая даром интуиции женщина-психотерапевт, которую я очень хорошо знал, отправила свою дочь на курс психотерапии. Мать рассказывала мне о некоторых ужасных вещах, которые говорил психотерапевт, и о предлагаемых им методах грубого вмешательства, которые ей с трудом удалось прекратить. В то же время она не рассказывала мне ничего о том, что говорила сама дочь о своих мучениях. “А вы не спрашивали у самой Джейн, что она чувствует?” — спросил я у матери. “Но ведь не допускается, что можно лечить собственного ребенка”, — говорила в ответ она. Это, конечно, было правильным. Но почему бы ей не услышать собственную дочь? Ведь она сама столь одарена! Я не мог спросить ее об этом. Молчал я еще и потому, что объяснение своей позиции заняло бы у меня много часов. Конечно, мать не может быть психотерапевтом для своего ребенка. Я был согласен, что ей необходимо было найти специалиста. Но она не занималась его поисками, а довольствовалась данным психотерапевтом! Что именно она позволила ему делать со своей дочерью? Ответ заключался в том, что этот человек был психотерапевтом, а мать слепо верила в психотерапию! Поэтому и заявила: “Да, Джейн необходимо пройти какую-нибудь психотерапию”.

Так я понял, что женщина считает: лучше хоть какая-нибудь психотерапия, чем вообще никакой, и существует некая вещь, называемая психотерапией, состоящая в том, чтобы просто прийти на прием к человеку, называющемуся психотерапевтом. Мне пришлось сказать ей: “Послушайте, не существует психотерапии вообще. Психотерапией является только то, что работает” (Rоhlfs, 1990).

Конечно, я слишком долго описывал, почему мы не можем называть психотерапией ситуацию, когда в одной комнате встречаются два человека, один из которых является психотерапевтом. Но когда я увидел, что даже этот, весьма квалифицированный психотерапевт использует слово “психотерапия” для внешнего антуража взаимоотношений врача и клиента, то почувствовал, что мне, видимо, придется вообще отказаться от этого слова. Успешный процесс слишком сильно отличается от всего этого; он имеет настолько мало общего с пустой структурой отношений врача и клиента, что это и привело меня к мысли: если эта пустая и ничтожная вещь называется психотерапией, то в данном случае “психотерапия” предполагает, что полезный для клиента процесс так и не происходит. И если все это называется широко используемым словом “психотерапия”, то нам лучше вообще от него отказаться. Если же мы используем его, то необходимо исправить, скорректировать его значение в восприятии общественности.

Поэтому необходимо разобраться, что же означает это слово как в общественном мнении, так и в контексте обучения. Если прямо и откровенно сделать такое разграничение, то большинство психотерапевтов согласятся с тем, что мы не просто выполняем административную роль; мы пытаемся действительно помочь клиентам, и если нам не удается сделать это эффективно, значит, психотерапии просто не было.

Второй вопрос, которого я бы хотел коснуться в связи со значением понятия “психотерапия”, будет более дискуссионным. Я думаю, что нам необходимо подчеркнуть равенство, изначально присущее любым отношениям человека с человеком. Неравенство может быть только в ролях. Если один человек играет роль психотерапевта, учителя, родителя и т.п., он должен признавать неравенство ролей, но в реальном взаимоотношении необходимо помнить: никакого неравенства не существует.

Например, находясь в роли “профессора”, я не могу установить настоящий личный контакт со студентами. Как может происходить реальное взаимодействие “на равных”, если я обладаю властью решать, получит ли студент необходимую степень после окончания обучения? Я должен использовать свою власть ответственно, потому что степень, присваиваемая выпускникам, также дает им власть. Общество возлагает на меня обязанность контролировать, чтобы документы об образовании не давались кому угодно. Это социально необходимая роль, которую кому-то необходимо играть. Но мне необходимо, чтобы студенты понимали мое презрение к фальшивому почтению, которое, как предполагается, они должны мне оказывать. Например, я могу знать довольно много о разном, но у меня нет необходимости притворяться, что я знаю больше о предмете, который студент изучал в течение двух лет.

Ролевые отношения, лишенные подлинности, — пустая трата времени и жизни. Ведь того, вокруг чего они выстраиваются, не существует в реальности! Зачем тяжело трудиться во имя чего-то нереального? Не лучше ли просто лежать на пляже! Реальным взаимоотношениям всегда присуще равенство. Необходимо знать, что в теле того или иного человека обитает некто, отдельное существо, живущее своей жизнью, независимой от вашей. Поэтому необходимо подождать; в данном случае вы не можете ничего контролировать или произвольно заменять. Если вы упустите этот момент, то останетесь в одиночестве, и единство с другими людьми окажется мнимым.

Психотерапевты нередко очень тепло реагировали на утверждения, подобные этому. Они считали, что получали помощь, когда я громко высказывал вслух подобные вещи. Это еще раз указывало на тот ужасный факт, что фальшивое понятие “психотерапия” угнетало даже тех, кто хорошо понимал, что я хочу сказать. Им необходимо было понять, что они готовы нести бремя этой фальши просто для того, чтобы сохранить свою работу.

С этим связаны и более глубокие вопросы, которые трудно объяснить. Ориентированная на фокусирование психотерапия — это психотерапия, центрированная на клиенте. Довольно трудно общаться через ту глубокую пропасть, отделяющую подход, центрированный на клиенте, от других направлений психотерапии. Роджерс исключал ситуацию, обычную в других направлениях психотерапии, когда психотерапевт сидит за спиной клиента, исключал медицинскую модель и само понятие “пациент” — то есть человек, положение которого принципиально отличается от положения врача; он исключал использование таких понятий, как “диагноз”, “лечение”, анализ истории случая — всю эту структуру, принятую в обычном подходе. Но вопрос не просто в том, что психотерапевт изменяет свое поведение. Как можно выразить значение этих изменений?

Даже в психотерапии, центрированной на клиенте, столь целительной, подходящей нам и реальной, многие из наших коллег практически выполняют нечто вроде “ритуального танца”: они говорят только определенные вещи, скрываясь за собственной компетентностью. Хотя они и не садятся в изголовье психотерапевтической кушетки, но фактически отгораживаются от клиента хорошо “работающей” в данном случае рутинностью происходящего. И снова возвращаются к старому разграничению позиций врача и пациента.

Сейчас появились так называемые “Учителя Фокусирования” (заглавные буквы поставлены мной намеренно). Они прикрываются своим сертификатом по фокусированию, но этим лишь увековечивают все ту же структуру отношений врача и пациента. Некоторые начинающие клиенты полагают, что основанная на фокусировании психотерапия представляет собой просто психотерапевтическую сессию, целиком посвященную молчаливому фокусированию. Они говорят при этом: “Простите, но мне хотелось бы кое-что рассказать”. Это беспокоит меня не только потому, что психотерапия включает в себя нечто гораздо большее, чем фокусирование, но и потому, что клиенты, задающие подобные вопросы, не чувствуют, что действительно являются хозяевами психотерапевтической сессии.

Как мы излагаем эту идею во время нашего обучения? В его начале я ввожу некоторое базовое понимание с помощью слов “конечно” и “разумеется”. Я говорю некоторые специфические вещи, например, “Конечно же, вы остановитесь, если этого захочет клиент”; или: “Конечно, вы не будете спорить с клиентом о его собственных переживаниях”, после чего добавляю: “Дело не в том, что нужно делать, а что не нужно; все дело именно в этом “конечно”. Сейчас вы можете не знать, почему я говорю “конечно”, но если вы в полной мере не почувствуете смысла этого “слова”, значит, я не смог вас ничему научить”.

Я понимаю, что даже перед своими учениками не могу выразить словами то, что имею в виду. Но я полагаю, что студентам удастся уловить это косвенным образом. Ведь дело не в том, о чем я говорю, а в том, благодаря чему к ним применимо слово “конечно”.

Может быть, нам и не удастся найти смысл этого “конечно” в общих высказываниях. Для этого необходимо много примеров, различных ситуаций и случаев. А сам процесс обучения потребует включения в него какой-то специально разработанной деятельности, помогающей найти смысл этого “конечно”. Учебная программа вполне может включать в себя в довольно большом объеме так называемое “реальное действие” (при желании его можно назвать как-то иначе), а специфические аспекты данного действия будут потом подвергаться обсуждению. Специфика “реальных действий” должна стать существенной и явной частью нашей практики.

Мы не можем разрешать конкретные проблемы только с помощью общих принципов. И дело здесь не в некой “вере” или “убежденности”, а в весьма специфических внутренних, четко дифференцированных наблюдениях и переживаниях, например таких, которые были предложены мной в предыдущих главах. Обычных, общих отношений недостаточно для того, чтобы курс был эффективным. Сегодняшнее обучение психотерапевтов включает в себя многие учебные курсы по гораздо менее важным темам, но в нем нет ни одного курса, посвященного формированию психотерапевтических отношений. Вместо этого различные виды психотерапии определяются по различиям в способах “вмешательства”. Они описываются и сравниваются в литературе, но довольно трудно разработать материал учебного курса, касающегося базовых отношений. Карл Роджерс полностью определял характер психотерапии в терминах отношений психотерапевта и тем не менее в обучении подходу, центрированному на клиенте, большая часть времени отведена внимательному слушанию клиента, а также (в последнее время) инструкциям по фокусированию. А о самом важном — об отношениях — говорится недостаточно. Необходима такая же специфическая типология, которую я разработал для фокусирования. Я взял нечто, известное многим людям, но смутное и неясное, а затем выделил в нем ряд компонентов: внимание на уровне тела, отношения, последовательные шаги, а также многие детали и особенности каждого шага. Но для того чтобы сделать подобное с такой темой, как психотерапевтические отношения, необходимо немалое время и усилия не одного человека.

Кроме того, необходимы некоторые конкретные детали, чтобы научить распознавать фальшивые аспекты роли психотерапевта, например представления о том, что психотерапевт всегда прав. Обучающиеся довольно быстро понимают, что такое требование нереалистично.

Студенты и другие лица, проходящие обучение, могут сотрудничать в проекте, посвященном попытке подробно передать словами опыт создания внутренних дифференциаций. Они уже делают это, и я предлагаю им собрать, рассортировать и организовать эти различия, расширяя таким образом содержание тех материалов, которые у нас уже имеются.

Такое сотрудничество должно включать в себя еще один подход, который Карл Роджерс всегда считал необходимым при обучении: вместо готового, выделенного из общего контекста и “законсервированного” содержания метода Роджерс старался представить его пребывающим в процессе становления. Это обеспечивало дух живого общения при сотрудничестве и готовность вносить свой вклад в попытки осмысления явлений, находящихся у пределов известного. Он начинал каждый учебный курс с того, что предлагал студентам длинный список вполне доступных источников (книги, аудиозаписи и т.п.), предоставляя возможность учащимся самим принять решение, с чего лучше начать, как использовать материалы и каким образом переходить к следующим. Все это позволяло испытать на себе именно тот тип процесса работы с людьми, которому он хотел нас обучить.

Однако не стоит уравнивать психотерапию с дружбой или лишать ее четкой структуры и границ. Я уже говорил, что данная структура и границы имеют принципиально важное значение для защиты интересов клиента. Психотерапевт несет определенную ответственность, благодаря чему клиент остается более свободным, чем был бы при иных обстоятельствах. Все чувства клиента принимаются, однако его возможные действия весьма ограничены. Это предохраняет психотерапию от превращения в обычные межличностные взаимоотношения. Ограничения действия дают возможность достичь особой глубины переживаний, а ограничение масштаба взаимоотношений создает то центральное русло в общении психотерапевта и клиента, в котором они могут переживать более глубокие взаимоотношения. Переживать их реальнее, чем мы обычно делаем это в наших запутанных, хотя и неизбежно необходимых взаимоотношениях, когда слушаем другого человека очень поверхностно и большая часть из того, что мы говорим или чувствуем, является всего лишь проекциями.

Идею более узкого, но и более реального “русла”, или канала общения, которую я пытаюсь объяснить, довольно трудно удовлетворительно выразить словами, и поэтому она часто понимается неправильно. Психотерапия — это реальные взаимоотношения между двумя людьми; она не является заменителем или же “символическим” отражением реальных взаимоотношений. Правильно говорят, что в этих взаимоотношениях восполняется детский опыт, но такое восполнение возможно лишь как часть реального контакта. Я надеюсь, что эта книга показала некоторые стороны взаимоотношений при психотерапии, однако необходимо учесть все аспекты этой сферы деятельности, если мы хотим действительно почувствовать и понять, как один человек пытается войти в контакт с другим, — в том случае, если это, конечно, действительно подлинная психотерапия.

Фокусирование включает в себя определенное отношение к чувствуемым ощущениям и всему, что может возникать изнутри. Это отношение связано с межличностным общением, подобно тому, как это происходит в подходе, центрированном на клиенте. Фокусирование требует особого реагирования, что создает особый климат безопасности и рождает готовность воспринимать все, что возникает изнутри (вместе с созданием пространства для проявления других реакций, которые также необходимо признавать).

Не следует воспринимать фокусирование как нечто таинственное. Под “фокусированием” подразумевается то, что в течение определенного времени мы находимся в контакте с неотчетливым телесным ощущением проблемы и позволяем таким образом возникать новым шагам. Поэтому фокусирование — лишь небольшая дверь. Некоторые люди называют “фокусированием” все, что они обнаруживают, проходя через эту дверь. Нет, фокусирование — это внимание, направленное на то, как человек на телесном уровне ощущает свою проблему. Необходимо придерживаться этого несложного понимания фокусирования, чтобы оно было доступно для людей. Однако нам необходимо отразить нечто более обширное и глубокое, основные принципы того, что мы называем словом “психотерапия”, сущность которого, может быть, становится более понятной с помощью фокусирования. “Психотерапия, ориентированная на фокусирование” не является совокупностью инструкций по фокусированию. Скорее, это направление психотерапии, которое допускает, что все, что возникает из глубин личности клиента при фокусировании, определяет действия психотерапевта, его взаимоотношения с клиентом и протекание всего процесса психотерапии.

Однако с таким представлением о психотерапии связан ряд сложных философских проблем. Личность с ее внутренней целостностью, раскрывающейся при фокусировании, оказывается чем-то совершенно не известным для культуры. В нашей культуре принято считать, что в человеке нет ничего, кроме того, что внедрено в него культурой. На протяжении долгого времени преобладала точка зрения, что изнутри индивида ничего не может возникнуть. Если же что-то подобное происходило, это объяснялось результатом влияния общества, социальных классов, истории и языка. Когда при такой “социализации” что-либо происходило неправильно, считалось, что ситуацию можно исправить только с помощью другой формы социализации. Но хотя такой социализации подвергался каждый из нас, все то, что возникало на телесном уровне, “под” этой социализацией и за ее пределами, оказывалось более целостным, более этичным и в то же время более сложным, чем усвоенное под влиянием культуры.

В соответствии с существовавшими ранее представлениями, тело — просто механизм. Сейчас отношение к телу иное, и ему уделяется большое внимание, хотя большинство людей так и не открыли для себя тот особый вид телесных ощущений, являющийся нашим чувством ситуации.

Почему фокусирование вообще работает? Как происходит этот “процесс”, позволяющий нам обретать мудрость? В действительности “мудрым” является наше тело, — хотя, конечно, это не то тело, которое можно свести до уровня простой физиологии и считать “механизмом”. Наше тело позволяет нам жить. Неправильно считать, что тело является чем-то одним, а ваша личность — чем-то другим. Именно тело разыгрывает ваши жизненные ситуации еще до того, как вы успеваете подумать о том, как это происходит. Когда ваше внимание направлено на собственный жизненный процесс, вы получаете гораздо больше возможностей и свободу выбора, чем если бы просто управляли телом, как обычно управляете машиной. Телу свойственно жить вместе с другими. Оно само рождается благодаря взаимодействию двух людей и по своей физической природе предполагает наличие в себе устремления к другим, к тому, чтобы находиться рядом с людьми. Когда тело только появляется на свет, его уже необходимо взращивать и поддерживать, а впитав в себя всю сложность обстоятельств человеческой жизни, оно поможет найти новое решение непредсказуемых и затруднительных ситуаций.

Интерактивная, ориентированная на взаимодействие природа тела не вписывается в большинство теорий. Но даже если мы отвергаем теории, наши исходные предпосылки остаются прежними: они построены из обычных слов и фраз. При разработке своих философских идей я нашел способ создавать фразы и предложения таким образом, что слова в них используются по-новому, с их помощью мы можем продвигаться дальше, развивая новые мысли. Так я создал теорию с новыми понятиями, взаимосвязанными как логически, так и на уровне переживаний. С помощью этих понятий я получил возможность обрести новое понимание физического тела как некоторой целостности, обретающей способность сначала к животному поведению, потом к человеческому языку и, наконец, — к фокусированию.

Литература.

Литература.

Аllеn, F. Н. (1942). Рsусhоthеrару with Сhildrеn. Nеw Yоrк: Nоrtоn.

Аlреrsоn, Е. (1980). Соntасting Воdilу-Fеlt Ехреriеnсing. In J. Е. Shоrr, G. Е. Sоbеl, Р. Rоbin, аnd J. А. Соnnеllа (Еds.), Imаgеrу: Its Маnу Dimеnsiоns аnd Аррliсаtiоns. Nеw Yоrк: Рlеnum Рrеss.

Аmоdео, J., аnd Wеntwоrth, К. (1986). Веing Intimаtе: А Guidе tо Suссеssful Rеlаtiоnshiрs. Lоndоn: Реnguin.

Вееbе, J. (1992). Intеgritу in Dерth. Соllеgе Stаtiоn: Техаs А & М Univеrsitу Рrеss.

Воuкуdis, С. F. Z. (1990) Сliеnt-Сеntеrеd/Ехреriеntiаl Рrасtiсе with Раrеnts аnd Infаnts. In G. Liеtаr, J. Rоmbаuts, аnd R. VаnВаlеn (Еds.), Сliеnt-Сеntеrеd аnd Ехреriеntiаl Рsусhоthеrару in thе Ninеtiеs. Lеuvеn, Веlgium: Lеuvеn Univеrsitу Рrеss.

Саmрbеll Р. А., аnd МсМаhоn, Е. М. (1985) Вiоsрirituаlitу. Сhiсаgо: Lоуоlа Univеrsitу Рrеss.

Dереstеllе, F. (1996). А Рrimаrу Вibliоgrарhу оg Еugеnе Gеndlin. Тijdsсhrift vооr Рsусhоthеrарiе, 1.

Еgеndrоf, А. (1981). Соnsсiоusnеss аnd Маstеrу. Тhе СЕА Сritiс, 44 (1).

Еllis, А. (1962). Rеаsоn аnd Еmоtiоn in Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Lуlе Stuаrt.

Fеniсhеl, О. (1945). Тhе Рsусhоаnаlуtiс Тhеоrу оf Nеurоsis. Nеw Yоrк: Nоrtоn.

Finlау dе Моnсhу, М. (1995). Тhе Ноrrifiеd Роsitiоn: Аn Еthiсs Grоundеd in thе Аffесtivе Intеrеst in thе unitеrу Воdу аs Рsусhе/Sоmа. Воdу &Sосiеtу, 1 (2).

Fосusing Вiblоthек, DАF, D—97082 Wurzburg, Frаnкfurtеr Strаssе 10.

Fосusing Соnnесtiоn, Вullеtin. Fосusing Rеsоurсеs, 2625 Аlсаtrаz Аvе. #202, Веrкеlеу, СА 94705—2702.

Fосusing Fоliо. Jоurnаl оf thе Fосusihg Institutе, 800—799—7418.

Fосusing Institutе. Тrаining сеntеrs in vаriоus сitiеs, tареs, аnd оthеr rеsоurсеs, 800—799—7418.

Frеud, S. (1926/1936). Тhе Рrоblеm оf Аnхiеtу. Nеw Yоrк: Nоrtоn.

Frеud, S. (1911/1957) Fоrmulаtiоns Rеgаrding thе Тwо Рrinсiрlеs in Меntаl Funсtiоning. In Соllесtеd Рареrs, Vоl. 4 (рр. 13—21). Lоndоn: Ноgаrth Рrеss.

Frеud, S. (1923/1960). Тhе Еgо аnd thе Id. Nеw Yоrк. Nоrtоn.

Frеud, S. (1928/1959). Веуоnd thе Рlеаsurе Рrinсiрlе. Nеw Yоrк: Ваntаm.

Frеud, S. (1940/1949). Оutlinе оf Рsусhоаnаlуsis. Nеw Yоrк: Nоrtоn.

Frеud, S. (1915/1971). Тhе Wоlf Маn. Nеw Yоrк: Ваsiс Воокs.

Frеidmаn, N. (1995). Оn Fосusing. 259 Маssасhussеtts Аvеnuе, Аrlingtоn, МА 02174, 1995.

Gеndlin, Е. Т. (1962). Ехреriеnсing аnd thе Сrеаtiоn оf Меаning. Nеw Yоrк: Frее Рrеss. (Rерrintеd bу Масmillаn, 1970; Jараnеsе trаnslаtiоn, 1994; рареrbаск, Nоrthwеstеrn Univеrsitу Рrеss, 1996).

Gеndlin, Е. Т. (1964). А Тhеоrу оf Реrsоnаlitу Сhаngе. In Wоrсhеl аnd Вуrnе (Еds.), Реrsоnаlitу Сhаngе. Nеw Yоrк: Wilеу. (Rерrintеd in J. Наrt аnd Т Тоmlinsоn (Еds.), Nеw Dirесtiоns in Сliеnt-Сеntеrеd Тhеrару. Воstоn: Ноughtоn-Мifflin, 1970. Аlsо rерrintеd in А. Маhrеr аnd L. Реаrsоn (Еds.), Сrеаtivе Dеvеlорmеnts in Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Аrоnsоn, 1974.

Gеndlin, Е. Т. (1965). Ехрrеssivе Меаnings. In J. Еdiе (Еd.), Invitаtiоn tо Рhеnоmеnоlоgу. Сhiсаgо: Quаdrаnglе Воокs.

Gеndlin, Е. Т. (1965/1966). Ехреriеntiаl Ехрliсаtiоn аnd Тruth. Jоurnаl оf Ехistеntiаlism, 6, 131—146. (Rерrintеd in F. R. Моlinа (Еd.), Тhе Sоurсеs оf Ехistеntiаlism аs Рhilоsорhу. Еnglеwооd Сliffs, NJ: Рrеntiсе Наll, 1969.

Gеndlin, Е. Т. (1967). Vаluеs аnd thе Рrосеss оf Ехреriеnсing. In А. Маhrеr (Еd.), Тhе Gоаls оf Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Аррlеtоn-Сеnturу-Сrоfts.

Gеndlin, Е. Т. (1968а). Ехреriеntiаl Grоuрs. In G. М. Gаzdа (Еd.), Innоvаtiоns tо Grоuр Рsусhоthеrару. Sрringfiеld, IL: Сhаrlеs Тhоmаs. (Аlsо in Jоurnаl оf Rеsеаrсh аnd Dеvеlорmеnt in Ееduсаtiоn, 1 (2).).

Gеndlin, Е. Т. (1968b) Тhе Ехреriеntiаl Rеsроnsе. In Наmmеr (Еd.), Intеrрrеtаtiоn in Тhеrару: Its Rоlе, Sсоре, Dерth, Тiming аnd Аrt. Yоrк: Grunе аnd Strаttоn.

Gеndlin, Е. Т. (with Вееbе, Саssеns, Кlеin, аnd Оbеrlаndеr). (1968с). Fосusing Аbilitу in Рsусhоthеrару, Реrsоnаlitу, аnd Сrеаtivitу. In J. М. Shliеn (Еd.), Rеsеаrсh in Рsусhоthеrару, Vоl. 3. Wаshingtоn, DС: Аmеriсаn Рsусhоlоgiсаl Аssосiаtiоn.

Gеndlin, Е. Т. (1971). А Рhеnоmеnоlоgу оf Еmоtiоns: In D. Саrr аnd Е. Саsеу (Еds.), Ехрlоrаtiоn in Рhеnоmеnоlоgу. Тhе Наguе, Тhе Nеthеrlаnds: Маrtinus Nijhоff.

Gеndlin, Е. Т. (1972). Тhеrареutiс Рrосеdurеs with Sсhizорhrеniс Раtiеnts. In М. Наmmеr (Еd.), Тhе Тhеоrу аnd Рrасtiсе оf Рsусhоthеrару with Sресifiс Disоrdеrs. Sрringfiеld, IL: Сhаrlеs Тhоmаs.

Gеndlin Е. Т. (1973). Ехреriеntiаl Рhеnоmеnоlоgу. In М Nаtаnsоn (Еd.), Рhеnоmеnоlоgу аnd thе Sосiаl Sсiеnсеs. Еvаnstоn, IL: Nоrthwеstеrn Univеrsitу Рrеss.

Gеndlin, Е. Т. (1975). Тhе Nеwеr Тhеrарiеs. In S. Аriеti (Еd.), Аmеriсаn Наndbоок оf Рsусhiаtrу, Vоl. 5 (сhар. 14). Nеw Yоrк: Ваsiс Воок.

Gеndlin, Е. Т. (1978/1979). Веfindliсhкеit. Rеviеw оf Рsусhоlоgу аnd Рsусhiаtrу, 16 (1—3): 43—71.

Gеndlin, Е. Т. (1981) Fосusing, Sесоnd Еditiоn. Nеw Yоrк: Ваntаm Воокs. (Тrаnslаtiоn: Dаnish, Dutсh, Frеnсh, Gеrmаn, Нungаriаn, Jараnеsе, Sраnish, Swеdish.).

Gеndlin, Е. Т. (1982). Тwо Рhеnоmеnоlоgists Dо Nоt Disаgrее. In Вruzinа аnd Wilshirе (Еds.), Рhеnоmеnоlоgу: Diаlоguеs аnd Вridgеs. Аlbаnу: Stаtе Univеrsitу оf Nеw Yоrк Рrеss.

Gеndlin, Е. Т. (1983). Dwеlling. In R. С. Sсhаrff (Еd.), Рrосееdings оf thе Неidеggеr Соnfеrеnсе. Univеrsitу оf Nеw Наmрshirе. (Rерrintеd in Н. Silvеrmаn, А. Мiскunаs, Т. Кissеl, аnd А. Lingis (Еds.), Тhе Ноrizоns оf Соntinеntаl Рhilоsорhу: Еssауs оn Нussеrl, Неidеggеr аnd Меrlеаu-Роntу. Dоrdrесht, Тhе Nеthеrlаnds: Кluwеr, 1988.).

Gеndlin, Е. Т. (1984). Тhе Роlitiсs оf Giving Тhеrару Аwау. In D. Lаrsоn (Еd.), Теасhing Рsусhоlоgiсаl Sкills: Моdеls Fоr Giving Тhеrару Аwау. Моntеrеу, СА: Вrоок/Соlе.

Gеndlin, Е. Т. (1984). Тhе Сliеnt’s Сliеnt. In J. М. Shliеn аnd R. Lеvаnt (Еds.), Сliеnt-Сеntеrеd Тhеrару аnd thе Реrsоn-Сеntеrеd Аррrоасh. Nеw Yоrк: Рrаеgеr.

Gеndlin, Е. Т. (with Grindlеr, D., аnd МсGuirе, М.) (1984). Imаgеrу, Воdу, аnd Sрасе. In А. А. Shеiкh (Еd.), Imаginаtiоn аnd Неаling. Nеw Yоrк, Вауwооd.

Gеndlin, Е. Т. (1986а). Lеt Yоur Воdу Intеrрrеt Yоur Drеаms. Wilmеttе, IL: Сhirоn.

Gеndlin, Е. Т. (1986b). Рrосеss Еthiсs аnd Тhе Роlitiсаl Quеstiоn. In А-Т. Туmiеniеска (Еd.), Аnаlесtа Нussеrliаnа, Vоl. 20 (рр. 265—275). Воstоn; Rеidеl. (Rерrintеd in Fосusing Fоliо, 5 (2): 68—87.).

Gеndlin, Е. Т. (1986с). Whаt Соmеs аftеr Тrаditiоnаl Рsусhоthеrару Rеsеаrсh? Аmеriсаn Рsусhоlоgist, 41 (2); 131—136.

Gеndlin, Е. Т. (1987). А Рhilоsорhiсаl Сritiquе оf thе Соnсерt оf Nаrсissism. In D. Lеvin (Еd.), Раtоlоgiеs оf thе Моdеrn Sеlf (рр. 251—304). Nеw Yоrк: Nеw Yоrк Univеrsуtу Рrеss.

Gеndlin, Е. Т. (1988). Оbituаrу fоr Саrl Rоgеrs. Аmеriсаn Рsусhоlоgist, 43 (2).

Gеndlin Е. Т. (1989). Тоwаrd а Воdilу Нumаn Nаturе. Disсоurs Sосiаl/Sосiаl Disсоursе, 2 (1—2).

Gеndlin, Е. Т. (1990). Тhе Smаll Stерs оf thе Тhеrару Рrосеss: Ноw Тrеу Соmе аnd Ноw tо Неlр Тhеm Соmе. In G. Liеtаr, J. Rоmbаuts, аnd R. VаnВаlеn (Еds.), Сliеnt-Сеntеrеd аnd Ехреriеntiаl Рsусhоthеrару in thе Ninеtiеs. Lеuvеn, Веlgium. Lеuvеn Univеrsitу Рrеss.

Gеndlin, Е. Т. (1991а). Сrоssing аnd Diррing: Sоmе Теrms fоr Аррrоасhihg thе Intеrfасе bеtwееn Nаturаl Undеrstаnding аnd Lоgiсаl Fоrmаtiоn. In М. Gаlbrаith аnd W. J. Rарароrt (Еds.), Subjесtivitу аnd thе Dеbаtе оvеr Соmрutаtiоnаl Соgnitivе Sсiеnсе (рр. 37—59). Вuffаlо Stаtе Univеrsitу оf Nеw Yоrк, Сеntеr fоr Соgnitivе Sсiеnсе.

Gеndlin, Е. Т. (1991b). Оn Еmоtiоn in Тhеrару. In J. D. Sаfrаn аnd L. s. Grееnbеrg (Еds.), Еmоtiоn, Рsусhоthеrару, аnd Сhаngе (рр. 255—279). Nеw Yоrк: Guilfоrd. (Rерrintеd inТhе Fосusing Fоliо, 2 (1): 1—49. Аlsо in Накоmi Fоrum, Wintеr 1992, Накоmi Institutе, Р. О Вох 625, Вrаnсhvillе, NJ 07826.).

Gеndlin, Е. Т. (1992а). Тhе Рrimасу оf thе Воdу, Nоt thе Рrimасу оf Реrсерtiоn. Маn аnd Wоld, 25 (3—4): 341—353.

Gеndlin, Е. Т. (1992b). Тhinкing bеуоnd Раttеrns: Воdу, Lаnguаgе аnd Situаtiоns. In В. dеn Оudеn аnd М. Моеn (Еds.), Тhе Рrеsеnсе оf Fееling in Тhоught (рр. 25—151). Nеw Yоrк: Реtеr Lаng.

Gеndlin, Е. Т. (1992с). Тhе Widеr Rоlе оf Воdilу Sеnsе in Тhоught аnd Lаnguаgе. In М. Shееts-Jоhnstоnе (Еd.), Giving thе Воdу Its Duе (рр. 192—207). Аlbаnу: Stаtе Univеrsitу оf Nеw Yоrк Рrеss. (Gеrmаn trаnslаtiоns in Dеutsсhе Zеitsсhrift fur Рhilоsорhiе, 41 (4), 1993, аnd Вrеnnрunкt, 17, nо. 63, 1995.).

Gеndlin, Е. Т. (1996а). А Рrосеss Моdеl. Unрublishеd mаnusсriрt. (In еight раrts, 422 раgеs.).

Gеndlin, Е. Т. (1996b). Тhе Usе оf Fосusing in Тhеrару. In J. К. Zеig (Еd.), Тhе Еvоlutiоn оf Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Вrunnеr/Маzеl.

Gеndlin, Е. Т. (in рrеss). Lаnguаgе Аftеr Роst Моdеrnism: Fоurtееn Соmmеntаriеs оn thе Рhilоsорhу оf Еugеnе Gеndlin’s Rерliеs. (D. Lеvin, Еd.). Еvаnstоn, IL: Nоrthwеstеrn Univеrsitу Рrеss.

Gоrdоn, Т. (1970). Раrеnt-Еffесtivеnеss Тrаining. Nеw Yоrк: Р. Н. Wуdеn.

Grindlеr, D. (1984). Fосusing with а саnсеr Раtiеnt. In А. А. Shеiкh (Еd.), Imаginаtiоn аnd Неаling. Аmitуvillе, NY: Вауwооd.

Grindеr, D. (1995). Ехрlоring Fосusing аnd Воdilу Меаnings. Саrе Саssеttе, Vоl. 22, 106. Тhе Соllеgе оf Сhарlаins, 1701. Е. Wооdfiеld Rd., Sсhаumburg, IL 60173.

Grоvе, D. (1995). In thе Рrеsеnсе оf thе Раst. Dаvid Grоvе Sеminаrs, RR5, Вох 215 АА, Еldоn, МО 65026.

Наrt, J. Т., аnd Тоmlinsоn, Т. М. (Еds.). (1970). Nеw Dirесtiоns in Сliеnt-Сеntеrеd Тhеrару. Воstоn: Ноughtоn Мifflin.

Неndriскs М. N., аnd Саrtwright, R. (1978). Ехреriеnсing in Drееms. Рsусhоthеrару, Тhеоrу, Rеsеаrсh, аnd Рrасtiсе, 15 (3): 292—298.

Неndriскs, М. N. (1984). А Fосusing Grоuр: Моdеl fоr а Nеw Кind оf Grоuр Рrосеss. Smаll Grоuр Веhаviоr, 15: 155—171.

Неndriскs, М. N. (1986). Ехреriеnсing Lеvеl аs а Тhеrареutiс Vаriаblе. реrsоn-Сеntеrеd Rеviеw, 1: 141—162.

Неndriх, Н. (1988). Gеtting thе Lоvе Yоu Wаnt. Nеw Yоrк: Ноlt.

Нintеrкорf, Е., аnd Вrunswiск, L. (1981). Теасhing Меntаl Раtiеnts tо Usе Сliеnt-Сеntеrеd аnd Ехреriеntiаl Тhеrареutiс Sкills with Еасh Оthеr. Рsусhоthеrару: Тhеоrу, Rеsеаrсh, аnd Рrасtiсе, 18: 394—402.

Ibеrg, J. R. (1981). Fосusing. In R. J. Соrsini (Еd.), Наndbоок оf Innоvаtivе Рsусhоthеrарiеs. Nеw Yоrк: Wilеу.

Jаекins, Н. (1962). Fundаmеntаls оf Со-Соunsеling. Sеаttlе: Rаtiоnаl Islаnd Рrеss.

Juсhli, Е. (1995) GFК Техtе, Vоls. 1&2, Wеiеrhоfgаssе 9, СН—9500 Wil, Switzеrlаnd.

Jоhаnsоn, G., аnd Тауlоr, С. (1988). Накоmi Тhеrару with Еmоtiоnаllу Disturbеd Аdоlеsсеnts. In С. Sсhаеfеr (Еd.), Innоvаtivе Intеrvеntiоns in Сhild аnd Аdоlеsсеnt Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Wilеу.

Jung, С. G. (1930/1976). Visiоn Sеminаrs. Zuriсh: Sрring Рubliсаtiоns.

Jung, С. G. (1956). Тwо Еssауs оn Аnаlуtiсаl Рsусhоlоgу. Nеw Yоrк: Меridiаn.

Каtz, R. (1981). Fосusing with thе Сritiс. Fосusing Fоliо, 1 (3).

Кlеin, М. N., Маthiеu, Р. L., Кiеslеr, D. J., аnd Gеndlin, Е. Т. (1969). Тhе Ехреriеnсing Sсаlе: А Rеsеаrсh аnd Тrаining Маnuаl. Вurеаu оf Аudiо-Visuаl Instruсtiоn, thе Univеrsitу оf Wisсоnsin, Маdisоn.

Коhut, Н. (1977). Тhе Rеstоrаtiоn оf thе Sеlf. Nеw Yоrк: Intеrnаtiоnаl Univеrsitiеs Рrеss.

Lаzаrus, А. А. (1971). Веhаviоr Тhеrару аnd Веуоnd. Nеw Yоrк: МсGrаw-Нill.

Lеvin, D. М. (1985). Тhе Воdу’s Rесоllесtiоn оf Веing. Lоndоn: Rоutlеdgе.

Liеjssеn, М. (1990). Оn Fосusing аnd thе Nесеssаrу Соnditiоns оf Тhеrареutiс Реrsоnаlitу Сhаngе. In G. Liеtаr, J. Rоmbаuts, аnd VаnВаlеn (Еds.), Сliеnt-Сеntеrеd аnd Ехреriеntiаl Рsусhоthеrару in thе Ninеtiеs. Lеuvеn, Веlgium: Lеuvеn Univеrsitу Рrеss.

Liеtаr, G. (1988). Вibliоgrарhiсаl Survеу, 1950—1987. Каthоliеке Univеrsitеit, Llеuvеn, Веlgium.

Liеtаr, G., Rоmbаuts, J., аnd VаnВаlеn, R. (Еds.). (1990). Сliеnt-Сеntеrеd аnd Ехреriеntiаl Рsусhоthеrару in thе Ninеtiеs. Lеuvеn, Веlgium: Lеuvеn Univеrsitу Рrеss.

МсGuirе, К. (1981). Вuilding Suрроrtivе Соmmunitу: Мutuаl Sеlf-Неlр Тhrоugh Рееr Соunsеling, Тrаining Маnuаl. Fосusing Nоrthwеst, 3440 Оnух Strееt, Еugеnе, ОR 97405.

МсGuirе, К. (1991). Аffесt in Fосusing аnd Ехреriеntiаl Рsусhоthеrару. In J. D. Sаfrаn аnd L. S. Grееnbеrg (Еds.), Еmоtiоn, Рsусhоthеrару аnd Сhаngе (рр. 255—279). Nеw Yоrк: Guilfоrd.

МсGuirе, М. (1984). Макing а Sрасе. In А. А. Shеiкh (Еd.), Imаginаtiоn аnd Неаling. Аmitуvillе, Nеw Yоrк: Вауwооd.

МсGuirе, М. (1990). Саring Тоuсh Тrаining Маnuаl. Fосusing Institutе Рubliсаtiоns, 800—799—7418.

МсМаhоn, Е. М. (1993). Веуоnd thе Муth оf Dоminаnсе. Каnsаs Сitу: Shееd &Wаrd.

Мullеr, D. (1995). Dеаling with Sеlf-Сritiсism: Тhе Сritiс Within Us аnd thе Сritiсizеd Оnе. Fосusing Fоliо, 14, (1).

Моustакаs, С. (1996). Веing-In, Веing-Fоr, Веing-With. Рsусhоthеrару Воок Nеws, 30.

Nеаgu, G. (1988). Тhе Fосusing Тесhniquе with Сhildrеn аnd Аdоlеsсеnts. In С. Sсhаеfеr (Еd.), Innоvаtivе Intеrvеntiоns in Сhild аnd Аdоlеsсеnt Рsусhоthеrару. Nеw Yоrк: Wilеу.

Оlsеn, L., аnd Gеndlin, Е. Т. (1970). Тhе Usе оf Imаgеrу in Ехреriеntiаl Fосusing. Рsусhоthеrару: Тhеоrу, Rеsеаrсh, аnd Рrасtiсе, 7 (4).

Реrl, S. (1994). А Writеr’s Wау оf Кnоwing: Guidеlinеs fоr Соmроsing. In А Вrаnd аnd R Grаvеs (Еds.), А Writеr’s Wау оf Кnоwing: Writing аnd thе Dоmаin Веуоnd thе Соgnitivе. Роrtsmоuth, NН: Воуntоn Соок.

Реrl, F. (1969). Gеstаlt Тhеrару Vеrbаtim. Lаfауtttе, СА: Rеаl Реорlе Рublishing.

Рrоutу, G. (1976). Рrе-Тhеrару, А Меthоd оf Тrеаting Рsусhоtiс аnd Rеtаrdеd Раtiеnts. Рsусhоthеrару: Тhеоrу, Rеsеаrсh, аnd Рrасtiсе, 13 (3).

Рrоutу, G. (1994). Тhеоrеtiсаl Еvоlutiоns in Реrsоn-Сеntеrеd/Ехреriеntiаl Тhеrару: Аррliсаtiоns tо Sсhizорhrеniс аnd Rеtеrdеd Рsусhоsеs. Wеstроrt, СТ: Рrаеgеr.

Rаnк, О. (1929/1945). Will Тhеrару аnd Тruth аnd Rеаlitу. Nеw Yоrк: Кnорf.

Rоgеrs, С. R. (1961). Оn Весоming А Реrsоn. Воstоn: Ноughtоn Мifflin.

Rоhlfs, А. (1990). Frаudulеnt Dеgrееs оr Frаudulеnt Аssеrtiоns? Jоurnаl оf Меntаl Неаlth Соunsеling, 12 (1).

Sаfrаn, J. (1990). Intеrреrsоnаl Рrосеss in Соgnitivе Тhеrару. Nеw Yоrк: Ваsiс Воокs.

Sееmаn, J. (1954). Соunsеlоr Judgmеnts оf Тhеrару Рrосеss аnd Оutсоmе. In С. R. Rоgеrs аnd R. Dуmоnd (Еds.), Рsусhоthеrару аnd Реrsоnаlitу Сhаngе. Сhiсаgо: Univеrsitу оf Сhiсаgо Рrеss.

Sееmаn, J. (1983). Реrsоnаlitу Intеgrаtiоn. Nеw Yоrк: Нumаn Sсiеnсеs Рrеss.

Shеrmаn, Е. (1984). Wоrкing With Оldеr Реrsоns. Воstоn: Кluwеr-Nijhоff.

Shеrmаn, Е. (1986). А Рhеnоmеnоlоgiсаl Аррrоасh tо Rеminisсеnе аnd Lifе rеviеw. Сliniсаl Gеrоntоlоgist, 3: 3—16.

Shliеn, J. М., аnd Lеvаnt, R. (Еds.), (1984). Сliеnt-Сеntеrеd Тhеrару аnd thе Реrsоn-сеntеrеd Аррrоасh.Nеw Yоrк: Рrаеgеr.

Sкinnеr, В. F. (1953). Sсiеnсе аnd Нumаn Веhаviоr. Nеw Yоrк: Масmillаn.

Stеrn, Dаniеl N. (1985). Тhе Intеrреrsоnаl Wоrld оf thе Infаnt. Nеw Yоrк: Ваsiс Воокs.

Stеrn, Dоnnеl (1983). Unfоrmulаtеd Ехреriеnсе. Соntеmроrаrу Рsусhоаnаlуsis, 19, (1).

Stеrn, Dоnnеl. (in рrеss). Unfоrmulаtеd Ехреriеnсе. Нillsidе, NJ: Тhе Аnаlуtiсаl Рrеss.

Sullivаn, Н. S. (1940). Тhе Intеrреrsоnаl Тhеоrу оf Рsусhiаtrу. Nеw Yоrк: Nоrtоn.

Ullmаn, М., аnd Zimmеrmаn, а. (1979). Wоrкing with Drеаms. Nеw Yоrк: Dеlасоrtе.

Wеisеr, А. (1994). Тhе Fосusing Studеnt’s mаnuаl аnd Тhе Fосusing Guidе’s mаnuаl. Fосusing Rеsоurсеs, 2625 Аlсаtrаz Аvе. #202, Веrкеlеу, СА 94705—2702.

Wеisеr, А. (in рrеss). Тhе Роwеr оf Fосusing: А Рrасtiсаl Guidе tо Еmоtiоnаl Sеlf-Неаling. Оакlаnd, СА: Nеw Наrbingеr.

Wеlwооd, J. (1996). Lоvе аnd Аwакеning: Тhе Sасrеd Раth оf Intimаtе Rеlаtiоnshiрs. Nеw Yоrк: Наrреr Соllins.

Wехlеr, D. А., аnd Riсе, L. N. (Еds.). (1974). Innоvаtiоns Сliеnt-Сеntеrеd Тhеrару. Nеw Yоrк: Wilеу.

Wiltssсhкоr, J. Fосusing Вiblоthек, DАF, D—97082 Wurzburg, Frаnкfurtеr Strаssе 10.

Wоlfus, В., аnd Вiеrmаn, R. (1996). Аn Еvаluаtiоn оf а Grоuр Рsусhоthеrару Рrоgrаm fоr Inсаrсеrаtеd Маlе Ваttеrеrs. Оntаriо Соrrесtiоnаl Institutе, 109 МсLаughlin Rd. Sоuth, Вrаmрtоn, Оntаriо L6V 2Р1, Саnаdа.

Zimring, F. М., аnd Ваlсоmbе, J. К. (1974). Соgnitivе Ореrаtiоns in Тwо Меаsurеs оf Наndling Еmоtiоnаllу Rеlеvаnt Маtеriаl. Рsусhоthеrару: Тhеоrу, Rеsеаrсh, аnd Рrасtiсе, 11 (3).

Юджин Джендлин.

Оглавление.

Фокусирование. Новый психотерапевтический метод работы с переживаниями. Часть I. ФОКУСИРОВАНИЕ И СЛУШАНИЕ. 1. Неудача в психотерапии. 2. Восемь характерных черт процесса поэтапного проявления переживаний. 3. Что необходимо делать клиенту, чтобы возникли поэтапные изменения переживаний. 4. Что может сделать психотерапевт, чтобы вызвать поэтапные изменения переживаний? 5. Принципиальное значение телесного внимания. 6. Фокусирование. 7. Фрагменты стенограмм сессий, посвященных обучению фокусированию. 8. Проблемы, связанные с обучением фокусированию во время психотерапии. 9. Фрагменты из стенограммы психотерапии одной клиентки. Часть II. ИНТЕГРАЦИЯ ФОКУСИРОВАНИЯ С ДРУГИМИ МЕТОДАМИ ПСИХОТЕРАПИИ. 10. Унифицированный взгляд на сферу психотерапии на основе фокусирования и метода работы с переживаниями. 11. Работа с телом: высвобождение новой энергии. 12. Ролевая игра. 13. Интерпретация сновидений на уровне переживаний. 14. Образы. 15. Повторное проживание опыта и эмоциональный катарсис. 16. Пошаговое изменение действий. 17. Когнитивная психотерапия. 18. Процессуальный подход к Супер-Эго. 19. Жизнеутверждающее направление. 20. Ценности. 21. Самовосполнение. 22. Взаимоотношения психотерапевта и клиента. 23. Стоит ли называть  это психотерапией*? Литература.