Фенимор Купер.

Глава 18. ПОСЛЕДНИЕ ГОДЫ ЖИЗНИ.

В молодые годы Купер часто проводил летние месяцы в гостях у родственника жены, который с семьей жил на небольшом островке у восточной оконечности острова Лонг-Айленд. Здесь же находился порт Сиг-Харбор, где базировалась китобойная шхуна писателя. Купер очень хорошо знал те места, людей, живущих здесь, и не случайно свой новый роман «Морские львы» он посвятил этим местам.

В поселке Ойстерпонд (Устричная бухта) живет старый священник Пратт. Вместе с ним живет его молоденькая племянница Мария, единственная дочь его покойного брата. По своему характеру дядя и племянница были совершенно разными людьми. Пратт отличался мелочной расчетливостью и скупостью, безжалостностью к кредиторам и алчностью. Мария же была девушка добрая, бескорыстная и услужливая, и дядя частенько попрекал ее за благотворительность и расточительство.

Развитие событий в романе началось с того момента, когда проходящий корабль высадил в Ойстерпонде старого, страдающего неизлечимой болезнью моряка по имени Томас Даггетт. Родом он был с расположенного немного к северу острова Мартас-Виньярд, который он покинул около 50 лет тому назад. Все эти годы он служил моряком и вот теперь, на старости лет, больной, направлялся в родные места. Но очередной приступ болезни заставил его найти временное пристанище у вдовы, соседки Пратта. Священник сошелся с моряком и много времени проводил в беседах с ним. Моряк перед смертью рассказал Пратту, что ему известны координаты островов, изобилующих тюленями, а также место, где спрятали свои сокровища пираты.

После смерти матроса Пратт завладевает его чемоданом и узнает из находившихся в нем морских карт координаты тех мест, о которых рассказывал Даггетт. Он переписывает эти координаты и уничтожает их на картах Даггетта. Еще раньше, увлеченный рассказами моряка, Пратт купил и снарядил для длительного путешествия шхуну «Морской лев», капитаном которой стал молодой моряк Росуэл Гардинер, влюбленный в Марию.

О смерти моряка узнали его родственники, до них также дошли слухи о том, что он знавал места, где можно разбогатеть. Один из них прибыл в Ойстерпонд, чтобы получить оставшееся после смерти родственника имущество. Его очень удивило то обстоятельство, что на старых морских картах Даггетта не оказалось никаких пометок. Однако от него не укрылось, что Пратт неожиданно купил шхуну и готовит ее к длительному путешествию. Он принял необходимые меры, и в результате, когда «Морской лев» Пратта вышел в море, его сопровождала другая шхуна, с тем же названием, но снаряженная родственниками Даггетта из Мартас-Виньярд.

Приключения обеих шхун во время путешествия в Южные моря к островам тюленей, необходимость оказывать помощь друг другу, погоня за прибылью – все это описано Купером с большим мастерством и знанием дела. Вынужденные из-за жадности Даггетта зимовать в антарктических морях, матросы обеих шхун переносят тягчайшие условия антарктической зимы, вся команда Даггетта замерзает, сам он умирает от обморожения. Гардинер восстанавливает полуразрушенную шхуну и после двухлетнего отсутствия возвращается в родные края, где застает старого священника при смерти. Он успевает рассказать Пратту о своем успешном путешествии, показывает ему найденные пиратские золотые дублоны, и священник испускает дух, удовлетворенный тем, что его опасная затея дала результаты. Наследницей всего имущества Пратта становится Мария, которая и выходит замуж за молодого капитана.

«Морские львы» были изданы 10 апреля 1849 года в Нью-Йорке в издательстве «Стрингер энд Таунсэнд», а уже 28 апреля писатель сообщал жене в письме: «Джеймс Стрингер распродал весь первый тираж «Морских львов» (5000 экз.), он даже не может дать мне четыре экземпляра и просит подождать, когда на следующей неделе выйдет второе издание (1 тысяча экз.). Все говорят, что книга расходится превосходно, безо всяких к тому усилий».

С рецензией на роман в литературном еженедельнике «Литерэри Уорлд» выступил известный американский писатель-маринист Герман Мелвилл, отмечавший «простоту, ясность и правдивость» стиля писателя.

Выход в свет «Морских львов» послужил ежеквартальному журналу «Браунсонз куортерли ревью» поводом для анализа социальных и политических факторов, способствовавших якобы падению популярности писателя. Журнал приходил к выводу, что Купер как писатель и социальный мыслитель «скорее заслуживает похвалы, чем осуждения. Мы поступим разумнее, если попытаемся понять его советы и будем следовать им, чем злиться на пего за то, что он их дает».

Несмотря на успех «Морских львов» в США, финансовое положение писателя не улучшилось. Основной доход ему приносили английские издания его книг, а в Англии книга вышла первоначальным тиражом в 750 экземпляров, из которых разошлось всего 400. Издатель сетовал на то, что он даже не возместил типографских расходов, стоимости бумаги и рекламы.

Издательские хлопоты вынуждают Купера все больше времени проводить в Нью-Йорке. Он теперь обычно останавливался в недавно построенной в нижней части Бродвея гостинице «Глобус». Писатель с интересом наблюдал за теми изменениями, которые претерпевал этот быстро растущий город. А ведь он его помнил не таким уж крупным морским портом. Еще и теперь он мог пешком посещать всех своих друзей и родственников. Он видел, как на месте старых домиков по обе стороны Бродвея вырастали богатые магазины, читал в газетах, что город имел 15 паромных переправ, 11 рынков, 11 публичных парков и скверов, 4524 торговых заведения, в которых продавали спиртные напитки, и 900 полицейских. Один из издателей выпустил серию из 20 литографий, которая называлась «Виды имперского города Нью-Йорка».

Раньше Купер оставался в городе всего на несколько дней и старался побыстрее возвратиться в Куперстаун к своим литературным занятиям. Теперь он жил в городе неделями, а то и месяцами, не прерывая и здесь своей литературной работы. Успех «Морских львов», казалось, снова вернул ему славу и уважение. В общественных местах и на улицах Нью-Йорка его встречали и провожали с неизменным почтением, от которого он уже давно отвык. Издательство «Уайли энд Путнам» издавало один за другим его романы в твердом переплете одинаковым форматом и в одинаковом оформлении. За два года с мая 1849 по май 1851 года в этой серии вышло 11 книг Купера: «Шпион», пять романов серии о Кожаном Чулке и пять морских романов. Печать приветствовала появление «старых друзей в новой одежде». Был среди них и новый роман – «Веяния времени», оказавшийся последним романом писателя.

Судебные иски, возбуждавшиеся писателем против редакторов газет и журналов, столкнули его лицом к лицу с судебной системой страны и в особенности с судами присяжных, на которые согласно поправке VII к конституции США возлагалось рассмотрение «по всем гражданским делам, основанным на общем праве, в которых оспариваемая цена иска превышает двадцать долларов…». Наблюдения за деятельностью судов присяжных поколебали уверенность писателя в беспристрастности этого важнейшего атрибута американской буржуазной юстиции.

По идее считалось, что суд присяжных является беспристрастным судом, основанным только на фактах судебного дела. Но эти беспристрастные присяжные избирались весьма пристрастными судебными чиновниками. Да и обстоятельства многих судебных дел были таковы, что еще задолго до суда создавали вокруг обвиняемых определенное мнение, основанное не на изучении всех обстоятельств дела, а на эмоциях и интересах отдельных групп граждан. Такие дела обсуждались в барах и тавернах, клубах и на страницах печати. И трудно было найти человека, который мог бы выступать в роли беспристрастного присяжного.

В 1844 году бедная женщина Мэри Бодин на основании косвенных улик обвинялась в том, что она убила жену и детей своего брата, подожгла их дом с целью скрыть преступление ради того, чтобы завладеть оставшейся после смерти брата его собственностью. Дело трижды рассматривалось в суде присяжных, прежде чем она была признана невиновной. Страсти вокруг этого дела были настолько накалены, что в городе Нью-Йорке, где предстоял один из судов, было рассмотрено 4 тысячи кандидатов на роль присяжных и отобрано только десять, все остальные имели свои предубеждения по поводу вины Мэри Бодин.

Купер знал множество других фактов, когда суд присяжных не обеспечивал беспристрастности рассмотрения судебного дела. Постепенно он пришел к выводу, что существующая в стране судебная система не отвечает требованиям справедливого и беспристрастного суда. И он решает написать на эту тему роман.

Обстоятельства преступления, описанного в «Веяниях времени», напоминают дело Мэри Бодин. Пожилая пара, жившая в отдельно расположенном доме, была убита, а дом их предан огню. Из дома, по словам соседей, исчезла крупная сумма денег. Обвинение падает на молодую богатую женщину Мэри Монсон, которая гостила в доме погибших. Жюри присяжных признает ее виновной в убийстве хозяина дома, и судья приговаривает ее к смерти через повешение. Но тут в зале суда появляется не кто иной, как живой хозяин дома, которого обвиняемая устроила на свой счет в одном доме, чтобы он вылечился от алкоголизма.

Мэри Монсон оправдывают, но теперь обвиняют в другом – убийстве хозяйки дома и его поджоге. Но и это обвинение не подтверждается: оказывается, что дом загорелся случайно, а хозяйка и ночевавшая с ней женщина погибли от свалившегося на них плуга.

Сам ход суда у Купера несколько необычен. Дело в том, что обвиняемая лично может доказать свою невиновность и непричастность к происшедшей трагедии, но она не делает этого, полагая, что суд присяжных должен оправдать ее из-за полного отсутствия улик. Но тут в действие вступают посторонние силы. Пресса старается извлечь свои выгоды из этой сенсационной истории, ибо для нее «факты и новости являются предметом купли-продажи и то падают, то повышаются в цене, подобно любым другим товарам». Присяжные заседатели выносят свой вердикт не на основе скрупулезного изучения доказательств, а руководствуясь слухами, личными привязанностями и собственными предрассудками.

Своим романом Купер показал несостоятельность суда присяжных при рассмотрении такого серьезного дела, как обвинение в убийстве, когда обвиняемому грозит смертная казнь. Но и в более простых делах присяжные часто оказывались не на высоте, а часто вообще принимали решение, основанное не на фактах, а на эмоциях. Купер в предисловии к роману указывает на такие факты. Например, во всех исках железнодорожных компаний к гражданам, жившим в районе железнодорожных линий, предвзятость в отношении компаний была настолько велика, что присяжные всегда отказывали пм в исках. Присяжные, как правило, не удовлетворяли исков кредиторов к жителям районов, в которых проживали присяжные, если они считали, что интересы кредиторов противоречат интересам их района.

Интересно отметить, что, когда «Веяния времени) вышли из печати в апреле 1850 года, только закончилось разбирательство сенсационного дела по обвинению гарвардского профессора Джона У. Вебстера в убийстве доктора Джорджа Паркмена, дяди известного историка. Вебстер был признан виновным и приговорен к смерти через повешение. Многие полагали, что роман Купера навеян именно этим судебным делом. Купер отмечал в этой связи, что совпадения здесь чисто случайные, так как большая часть книги была набрана задолго до исчезновения Дж. Паркмена, и вся рукопись находилась у издателя до начала суда над ним.

Естественно, что в этих условиях роман Купера вызывал повышенный интерес читающей публики. «У «Веяний времени» странная судьба, – писал Купер жене 30 мая 1850 года. – Многим книга нравится, даже очень нравится, хотя она и не пользуется всеобщим признанием. Вызывает возражения ее якобы антиамериканизм!».

Американская критика встретила роман в штыки. Показательная в этом отношении рецензия, появившаяся в июле 1850 года в журнале «Нортх Америкен ревью». Напомним, что последний раз этот журнал откликался на труды Купера одиннадцать лет тому назад, в октябре 1839 года, когда в нем была напечатана рецензия на «Историю ВМФ США». Теперь журнал начал свою статью утверждением, что «господин Купер как романист не более чем тень от того, каким он был. Он совершил литературное самоубийство по меньшей мере еще десять лет тому назад».

По мнению рецензента, все романы писателя, написанные после «Моникинов», отмечались «плохим вкусом», «болтливостью», «предубеждением» и являлись «клеветой на его сограждан». После романа «Браво» Купер создавал не романы или эссе, а «ублюдочные гибриды, скучные, как чтиво, и вводящие в заблуждение, как социальные комментарии». Что же касается критики суда присяжных, то Купер глубоко не прав, ибо американские присяжные и судьи – люди беспристрастные, рассудительные и уравновешенные.

«Слишком мало американцев осмеливалось откровенно высказывать свои мысли, не заботясь об общественном мнении. Купера-индивидуалиста старой английской закваски не могли устрашить и заставить действовать против собственной воли, когда речь шла о его правах, ни нападки газет, ни недовольство толпы… – Так характеризовал позиции писателя известный историк американской общественной мысли В.Л. Паррингтон. – …Чем ближе с ним знакомишься, тем больше начинаешь уважать его честный и мужественный характер, его стремление ставить справедливость и порядочность превыше популярности».

Отрицательное отношение критиков, непонимание его идей широкой публикой, снижение интереса к его новым романам огорчали писателя. Здоровье его мало-помалу ухудшалось, временами отнимались ноги, и он мог передвигаться только с помощью палки. Ему уже трудно было забраться в коляску, и он это делал только с помощью домашних. В Куперстауне он по-прежнему ежедневно выезжал с женой на прогулки, а когда ему становилось лучше, медленно прогуливался по поселку. И каждый раз, когда он проходил мимо одного дома, из окна выглядывала давно знавшая его и его семью очень старая женщина и неизменно произносила одну и ту же фразу:

– Джеймс, почему бы тебе не перестать тратить попусту время на твои дурацкие романы и не заняться чем-то серьезным?

Ее мнение разделяло большинство жителей поселка. Ремесло писателя сделало Купера знаменитым, но ничуть не прибавило ему уважения со стороны его сограждан. Правда, переиздание 11 романов писателя в издательстве Путнама снова привлекло к нему внимание читающей публики. Друзья писателя в Нью-Йорке подумывают организовать банкет в его честь, но он так и не состоялся, вероятно, из-за состояния здоровья писателя.

Обращение к врачам не приносит серьезного облегчения, но Купер по-прежнему занят литературным трудом. Теперь он выступает в новом для себя жанре драматурга, пишет комедию «Вверх ногами, или Философия в юбке». Пьеса шла в театре Бартона в Нью-Йорке четыре вечера – с 18 по 21 июня 1850 года. Главную роль 60-летнего богатого холостяка Ричарда Ловела исполнял известный актер Уильям Эванс Бартон.

Содержание пьесы довольно простое. Племянник Ловела Фрэнк влюблен в его подопечную Эмили. Однако ей не нравится его увлечение утопическими идеями Фурье и его рассуждения о социализме. Дядя хочет повлиять на племянника и с этой целью ходит слушать лекции некоего доктора Максоушэла, на которых знакомится с его сестрой. Молодая женщина сначала пытается влюбить в себя племянника, а получив отпор, принимается за его богатого дядю. Под ее напором старый холостяк дает согласие на женитьбу, и молодая особа немедленно переезжает вместе с братом в его особняк, где начинает верховодить. К счастью для Довела, он неожиданно узнает, что его невеста – вовсе не сестра Максоушэла, а его жена. Он изгоняет ее и мужа из своего дома. Племянник Фрэнк под влиянием всего увиденного отказывается от своих социалистических идей и находит утешение в объятиях Эмили.

Но блестящая игра Бартона и его труппы не смогла долго удержать пьесу на сцене. Как отмечала газета «Альбион», «в этой новой попытке его убедительного сатирического пера Купер направляет свои атаки против фурьеризма, против социализма и против нетвердых убеждений в отношении брачных уз, которые еще бытуют среди нас». Основными недостатками пьесы, по мнению рецензента, была излишняя говорливость действующих лиц, не подкрепленная действиями или видимыми мотивами.

Рецензент также отмечал, что главный герой пьесы Р. Довел слишком сильно напоминает Эффингхема, Литтлпейджа или Данскомбе – героев предыдущих романов писателя, а фактически самого Купера. Правда, Бартон сумел создать по-настоящему комический образ, но это не спасло пьесу от того, что тот же «Альбион» назвал «лишь частичным успехом».

Частые поездки в Нью-Йорк, неторопливые прогулки по острову Манхэттену, которым и ограничивался город в те годы, наблюдения за тем, как менялся и перестраивался город, натолкнули Купера на мысль написать историю Нью-Йорка. Он хорошо знал этот город и любил его. Мальчиком он играл в его садах и на его пыльных, грязных улицах. Молодым офицером он бродил по его кабакам, набирая матросов, и танцевал в его гостиных, выбирая невесту. Владельцем китобойного судна он проводил много времени в его порту, навещая его склады, вел длинные деловые разговоры в его банках и торговых конторах. Преуспевающий писатель был завсегдатаем его литературных гостиных и книжных лавок, его издательств, газет и журналов.

И теперь он знал в городе очень многих, и многие знали его. Поэтому мало кто удивился, когда газета «Хоум джорнел» объявила 7 апреля 1849 года, что летом в продаже появится новый двухтомник Купера «Нью-Йорк, прошлое и настоящее». Писатель работал над новой книгой, насколько позволяло ему состояние его здоровья. Он также писал новые главы для «Истории военно-морского флота США», небольшую аллегорию из индейской жизни «Озерная пушка» для журнала «Парфенон».

Но состояние его здоровья резко ухудшалось, он уже не мог ходить, не мог сам писать и время от времени диктовал новые страницы истории Нью-Йорка своей дочери Шарлотте. 14 сентября 1851 года Джеймс Фенимор Купер скончался. Похоронили его на семейном кладбище в Куперстауне.

И хотя при жизни литературная Америка не слишком-то жаловала Купера, после его смерти стало ясно, что из жизни ушел крупнейший американский писатель, снискавший своей стране мировую литературную славу. Через несколько дней в зале нью-йоркской городской мэрии состоялось траурное собрание, на котором председательствовал Вашингтон Ирвинг. Собравшиеся решили начать сбор средств на памятник Куперу и провести в ближайшее время публичный митинг, посвященный его памяти.

Собрать достаточно средств на постройку памятника не удалось, и собранные средства передали друзьям и родственникам писателя, которые на эти деньги соорудили небольшую статую Кожаного Чулка и установили ее на местном кладбище возле могилы писателя. В 1853 году дом Купера сгорел, и на его месте позднее был воздвигнут памятник писателю работы известного скульптора Виктора Сальваторе, который и сегодня стоит посреди небольшой площади на том самом месте, где жил и работал Фенимор Купер.

Публичный митинг памяти Купера состоялся в Нью-Йорке 25 февраля 1852 года, почти через полгода после кончины писателя. Председательствовал на нем известный общественный деятель Даниэль Уэбстер. На митинге зачитали посвященные памяти писателя письма Ральфа У. Эмерсона, Германа Мелвилла, Вашингтона Ирвинга, Генри Лонгфелло, Джоржа Банкрофта, Ричарда Даны, Френсиса Паркмена. С лекцией «Жизнь, характер и гений Джеймса Фенимора Купера» выступил известный писатель Уильям К. Брайант. Многие присутствовавшие на митинге понимали всю справедливость слов Вашингтона Ирвинга: «Купер оставил в нашей литературе место, которое нелегко будет заполнить».

Ведущий литературно-критический журнал страны «Нортх америкен ревью», который, как мы знаем, не очень-то жаловал писателя при жизни, откликнулся на его кончину обстоятельной статьей известного историка и литератора Фрэнсиса Паркмена «Труды Джеймса Фенимора Купера». «Изо всех американских писателей Купер является наиболее оригинальным и наиболее типично национальным. …Его книги – правдивое зеркало той грубой трансатлантической природы, которая кажется такой странной и новой европейскому глазу. Море и лес – сцены наиболее выдающихся достижений его сограждан. И Купер чувствует себя как дома и на море, и в лесу. Их дух вдохновлял его, их образы запечатлелись в его сердце. И люди, воспитанные морем и лесом, – моряк, охотник, пионер – живут и действуют на страницах его книг со всей энергией и правдивостью подлинной жизни… От нас ушел наиболее талантливый и оригинальный из американских писателей».

За 130 лет, прошедших после смерти Джеймса Фенимора Купера, многое изменилось в Соединенных Штатах Америки и в мире в целом. Но по-прежнему лучшие романы писателя читаются во всех уголках земного шара, по-прежнему все новые поколения читателей с неослабевающим вниманием следят за приключениями Кожаного Чулка и Чингачгука, восхищаются бескорыстным патриотизмом Гарви Бёрча, сочувствуют молодым американским морякам Гриффиту и Барнстейблу в поисках их суженых.

На русском языке первый роман Купера появился в 1825 году. Это был «Шпион», переведенный с французского издания. С этого времени романы Купера регулярно переводятся на русский язык и становятся весьма популярными среди русской читающей публики. Известно, что романы Купера высоко ценили М.Ю. Лермонтов, В.Г. Белинский, П.А. Вяземский.

Отвечая тем критикам, которые считали Купера «подражателем и учеником» Вальтера Скотта, В. Г. Белинский писал: «…Купер – писатель совершенно самостоятельный, оригинальный и столько же великий, столько же гениальный, как и шотландский романист. Принадлежа к немногому числу перворазрядных, великих художников, он создал такие лица и такие характеры, которые навеки останутся художественными типами».

Великий русский писатель и гуманист Максим Горький любил романы Купера о Кожаном Чулке и восхищался их героем: «Натти Бампо всюду возбуждает симпатии честной простотой своей мысли и мужеством деяний своих… Безграмотный Бампо является почти аллегорической фигурой, становясь в ряды тех истинных друзей человечества, чьи страдания и подвиги так богато украшают нашу жизнь».

Следует отметить, что сам Купер очень хорошо относился к русским и России. По приезде в Париж, как мы отмечали, он был принят в салоне княгини П.А. Голицыной (Шуваловой). Добрые чувства к русским и России Купер сохранил на всю жизнь. Почти через 20 лет после первых встреч с русскими в Париже он написал длинное письмо русскому дипломату князю Д.И. Долгорукому, который через знакомого американца обратился к писателю с просьбой прислать автограф для своей коллекции.

В своем письме Купер пишет, что он хочет воспользоваться предоставленной ему возможностью, чтобы выразить всем русским те чувства, которые он испытывал к «великодушию и доброжелательности, так щедро проявляемыми русскими в Европе по отношению к американцам».

«Своим собственным представлением в европейское общество я прежде всего обязан вниманию русских, – рассказывает в письме Д.И. Долгорукову писатель, – ибо в течение месяцев я жил в Париже, никому не известный и всеми игнорируемый, пока не был принят с утонченным великодушием в кругу различных членов семьи Голицыных, о которых я до сих пор вспоминаю с удовольствием. У Голицыных я встречался со многими другими воспитанными и умными русскими, большинству которых я обязан за те любезность и доброту, которые были оказаны мне в чужой стране. Во всех случаях я находил, что русские питают расположение к нам, американцам. В Риме я встречался с доброжелательной и умной княгиней З.А. Волконской, а также с князем Г.И. Гагариным. Где бы я ни встречался с русскими, я всякий раз находил в них друзей; и я имею основания полагать, что и другие американцы испытывали с их стороны такую же доброту… Россия доказала свою дружбу по отношению к Америке, и я – один из тех, которые желают, чтобы наш народ открыто оказал предпочтение тем, кто относится к нашей стране и соотечественникам (как в нашем полушарии, так и за его пределами) со щедростью и справедливостью».

Эти слова великого американского писателя, написанные без малого полтораста лет назад, весьма актуально звучат и сегодня, когда мир во всем мире зависит прежде всего от сотрудничества двух великих мировых держав – СССР и США.