Глаза чужого мира.

Умирающая Земля.

Глава 1. ТУРЖАН МИИРСКИЙ.

Туржан сидел на скамеечке у себя в мастерской, вытянув ноги и прислонившись спиной к верстаку. Напротив стояла клетка, он ее созерцал со смесью недовольства и уныния на лице. Обитатель клетки наблюдал за ним с непроницаемым выражением. Создание не вызывало ничего, кроме жалости: тщедушное тельце, громадная голова с подслеповатыми слезящимися глазками и мокрым приплюснутым носом. Вислогубое, покрытое блестящей розоватой кожицей, оно, несмотря на вопиющее несовершенство, являло собой лучшее на сей день творение, вышедшее из чанов Туржана.

Туржан поднялся, взял миску, ложкой с длинным черенком зачерпнул из нее каши и поднес ко рту существа. Но оно даже не раскрыло губ, и жидкое варево потекло по восковой коже на хлипкую решетку. Туржан убрал миску, постоял еще немного и медленно вернулся к своей скамеечке. Существо отказывалось от еды уже неделю. Неужели за этой безобразной оболочкой скрывалось сознание, желание покончить со своим существованием? На глазах у Туржана воспаленные розовые веки сомкнулись, огромная голова поникла и стукнулась о дно клетки. Хилое тельце обмякло — существо испустило дух.

Туржан со вздохом вышел из мастерской и по винтовой лестнице поднялся на крышу своего замка Миир, что стоял на крутом берегу реки Дерны. На западе клонилось к горизонту дряхлое солнце, его косые рубиновые лучи, темные и насыщенные, как вино, просачивались меж корявых стволов вековых деревьев и ложились на торфянистую лесную землю. Подчиняясь древнему ритуалу, солнце скрылось, на лес опустилась ночь, и все вокруг стремительно погрузилось в рассеянный теплый сумрак. Туржан, наблюдая, как день сменяет ночь, размышлял о смерти своего последнего детища.

Перед мысленным взором творца пробежала длинная вереница его творений: тварь из сплошных глаз, лишенное костей создание с мозгами наружу, прекрасное женское тело с внутренностями, которые колыхались в питательном растворе, точно щупальца, — существа, вывернутые наизнанку… Туржан сокрушенно вздохнул. Всему виной его методы. Он упускает из виду какой-то основополагающий элемент, матрицу, которая располагала бы в определенном порядке составные части его творений.

Он смотрел, как над его владениями сгущается тьма, и вспоминал одну далекую ночь, когда перед ним предстал мудрейший.

— Давным-давно, — сказал тогда мудрейший, не сводя глаз с далекой звезды, что висела почти над самым горизонтом, — колдунам были ведомы тысячи заклинаний, и они умели воплощать свою волю. Теперь же, когда Земля умирает, в нашем распоряжении остались всего сотни из них, да и те дошли лишь благодаря древним книгам… Но есть один маг по имени Пандельюм, знающий все заклинания и чары, все руны и магические формулы, которые когда-либо искривляли пространство и воссоздавали его заново… — Старец умолк и погрузился в раздумья.

— И где живет этот Пандельюм? — спросил чуть погодя Туржан.

— Он обитает в стране Эмбелион, — отвечал мудрейший, — но где искать эту страну, неведомо никому.

— Но как же тогда добраться до этого Пандельюма?

Мудрейший слабо улыбнулся.

— На случай такой нужды существует специальное заклинание.

Оба помолчали, потом мудрейший снова заговорил, глядя куда-то поверх леса.

— Пандельюму можно задать любой вопрос, и он ответит — если проситель исполнит то, что потребует от него маг. А он уж своего не упустит.

И мудрейший показал Туржану заклинание, которое обнаружил среди других древних заклинаний и до сих пор хранил в тайне от всего мира.

Теперь Туржан вспомнил тот разговор, спустился в кабинет — длинный зал с низким потолком, каменными стенами и каменным полом, устланным пушистым красно-бурым ковром. Книги, хранящие колдовскую премудрость Туржана, свалены на черном стальном столе и как попало распиханы по полкам — тома, составленные многочисленными чародеями прошлого, растрепанные фолианты, собранные мудрейшим, переплетенные в кожу манускрипты, содержащие слова сотен могущественных заклятий, столь ошеломляющих, что Туржану не под силу удержать в голове больше четырех сразу.

Он отыскал пыльный фолиант и раскрыл плотные листы на том заклинании, что показал ему мудрейший. Оно именовалось «призыв буйного облака». Туржан взглянул на письмена, и они загорелись, властно и настойчиво, словно жаждали вырваться из мрачного забвения древних страниц. Туржан закрыл книгу, загоняя древние чары обратно в небытие. Он облачился в короткий голубой плащ, заткнул за пояс кинжал, закрепил на запястье амулет с руной Лаккоделя. Покончив со сборами, он уселся за стол и выбрал из списка те заклинания, которые собирался взять с собой. Предугадать, какие опасности подстерегают на пути, — не в его власти, поэтому он остановил свой выбор на трех универсальных заклинаниях: заклинании превосходного призматического спрея, заклинании невидимости Фандааля и заклинании долгого часа.

Он поднялся на крепостной вал, окружавший замок, и вскинул глаза на далекие звезды, вдыхая полной грудью воздух древней Земли… Сколько раз этот воздух уже вдыхали до него? Скольким крикам боли он был свидетелем, скольким вздохам, взрывам смеха, боевым кличам, торжествующим восклицаниям, изумленным возгласам?

Ночь в самом разгаре. Где-то в лесу мерцал голубой огонек. Туржан некоторое время смотрел на него, потом все-таки собрался с духом и произнес призыв. Сначала все было тихо, затем послышался легкий шорох, стремительно переросший в рев ветра. Белое облачко возникло перед ним и превратилось в столб клубящегося черного дыма. Из глубины вихря послышался голос, грубый и низкий:

— По твоему зову была явлена эта сила. Куда желаешь перенестись?

— На все четыре стороны, затем еще в одну, — сказал Туржан. — Повелеваю перенести меня в Эмбелион, живым и здоровым.

Заклубилось вокруг него облако, подхватило и понесло вверх тормашками в неимоверную даль. Потащило его на все четыре стороны, затем еще в одну, и наконец полетел он кувырком с облака вниз, плашмя на землю Эмбелиона. Поднялся Туржан и какое-то время с трудом держался на ногах, оглушенный. Потом пришел в себя и огляделся по сторонам.

Он стоял на берегу прозрачного, как слеза, водоема. Под ногами расстилался ковер из голубых цветов, за спиной темнела роща высоких деревьев, их иссиня-зеленые кроны терялись в вышине. Да на Земле ли вообще Эмбелион? Деревья были земные, цветы знакомого вида, дышалось ему как обычно… Но все же что-то здесь было не совсем так, что-то трудноопределимое. Пожалуй, все дело в странной расплывчатости горизонта, обусловленной, возможно, какой-то размытостью воздуха, переливчатого и зыбкого, словно вода. Но непривычней всего выглядело небо — вдоль и поперек изборожденное какой-то рябью, пронизанное тысячами лучей цветного света, которые сплетались в воздухе в причудливое кружево, радужные тенета, переливавшиеся, как драгоценные камни в сокровищнице. Туржан смотрел как завороженный, купаясь в лучах рубинового, топазового, темно-фиолетового и изумрудно-зеленого света. Тут его осенило, что окраска деревьев и цветов была лишь отблеском игры света на небосклоне, потому что теперь цветы отливали оранжево-розовым, а деревья полыхали призрачным багрянцем. Цветы потемнели и стали медно-рыжими, потом приобрели пурпурный оттенок, сменившийся сначала малиновым, затем алым, деревья же окрасились в цвет морской волны.

«Страна Невесть-Где, — пробормотал Туржан себе под нос. — Куда же меня занесло? В самую высь или в самый низ, до начала времен или после скончания веков?».

Он устремил взгляд на горизонт, и ему почудилась черная завеса, сливающаяся в вышине с сумраком, и завеса эта окружала землю повсюду, куда ни глянь. Послышался топот копыт, Туржан обернулся и увидел, что по берегу во весь опор несется девушка на вороном коне. На ней были свободные белые бриджи и желтый плащ, который трепал ветер. Одной рукой она удерживала поводья, другой размахивала мечом.

Туржан отступил в сторонку от греха подальше: губы всадницы были так крепко сжаты, что побелели, словно от гнева, а глаза горели странной яростью. Наездница натянула поводья, круто развернула коня и бросилась на него, размахивая мечом. Он отскочил и выхватил свой кинжал. Когда она снова атаковала, он ушел от удара и, рванувшись вперед, коснулся острием ее руки. На запястье выступила капля крови, и женщина изумленно отпрянула. Туржан увернулся от просвистевшего меча, схватил ее за талию и стянул на землю.

Она отбивалась как безумная. Ему не хотелось убивать, поэтому сражался он не вполне честно. В конце концов заломил руки ей за спину, и она очутилась в его власти.

— А ну тихо, ведьма! — рявкнул Туржан. — Пока я не разозлился и не пришиб тебя!

— Как хочешь, — прохрипела девушка. — Жизнь и смерть ходят рука об руку.

— Зачем ты на меня набросилась? — спросил Туржан. — Я не сделал тебе ничего худого.

— Ты — зло, как и все сущее. — Ее голос дрогнул от ненависти. — Будь моя воля, я стерла бы вселенную в порошок, а потом растоптала бы, чтобы от нее мокрого места не осталось!

От удивления Туржан ослабил хватку, и пленница чуть было не вырвалась. Но он снова поймал ее.

— Скажи, где мне найти Пандельюма?

Девушка прекратила вырываться.

— Ищи хоть по всему Эмбелиону. Не собираюсь я тебе помогать, — зло фыркнула она.

Если бы девчонка вела себя немного подружелюбней, то показалась бы ослепительной красавицей.

— Скажи, где мне найти Пандельюма, — повторил Туржан, — а не то я поговорю с тобой по-другому.

Девушка немного помолчала, глаза ее горели яростным огнем.

— Пандельюм живет за ручьем неподалеку отсюда, — зло бросила она.

Туржан отпустил ее, отобрав меч.

— Если я верну тебе оружие, ты уйдешь с миром?

Она сверкнула глазами, потом без слов вскочила на коня и скрылась за деревьями.

Туржан проводил ее взглядом туда, где отблески света переливались, как драгоценные камни в сокровищнице, и пошел, куда она указала. Вскоре он очутился перед невысоким длинным домом из красного камня в обрамлении темных деревьев. Едва он приблизился, как дверь распахнулась. Туржан остановился как вкопанный.

— Входи же, — раздался голос. — Входи, Туржан Миирский!

И Туржан, исполненный удивления, вступил под кров Пандельюма. Он очутился в затянутом гобеленами зале, совершенно пустом, если не считать одной-единственной скамьи. Навстречу никто не вышел. В противоположной стене виднелась закрытая дверь, и Туржан подошел к ней, думая, что там его могут ждать.

— Остановись, Туржан, — раздался все тот же голос. — Никому не дозволено смотреть на Пандельюма. Таков закон.

Туржан остановился посреди зала и обратился к незримому хозяину.

— Вот с чем я пришел к тебе на поклон, Пандельюм, — сказал он. — Уже довольно давно я бьюсь, пытаясь создать в моих чанах человеческое существо, но раз за разом терплю неудачу, потому что мне неведомо средство, которое связывало бы разрозненные части в единое целое и задавало им определенный порядок. Тебе должна быть известна матрица, вот я и пришел за наукой.

— Я охотно помогу, — ответствовал Пандельюм. — Однако тут есть одна тонкость. Вселенной правят симметрия и баланс, равновесие наблюдается в любом аспекте бытия. Следовательно, в любой, даже в самой незначительной области нашей деятельности подобное равновесие должно быть соблюдено, и весьма строго. Я согласен оказать содействие, а ты за это окажешь равноценную услугу мне. Когда покончишь с этим пустяком, я дам исчерпывающие ответы на все вопросы и всему научу к полному твоему удовлетворению.

— И что за услуга? — поинтересовался Туржан.

— В стране Асколез, неподалеку от твоего замка Миир, живет один человек. Он носит на шее амулет, вырезанный из голубого камня. Ты должен забрать у него амулет и принести мне.

Туржан немного подумал.

— Прекрасно, — промолвил он наконец. — Я сделаю все, что смогу. Кто он?

— Принц Кандив Золотой, — негромко отвечал Пандельюм.

— Да, — крякнул Туржан, — задачку ты мне задал не из легких… Но я исполню твое условие, насколько это в моих силах.

— По рукам, — сказал Пандельюм. — А теперь я должен предупредить тебя. Кандив прячет свой амулет под нательной рубахой. Когда приближается враг, он достает его и выставляет напоказ, столь силен талисман. Что бы ни случилось, не смотри на него, ни до того, как завладеешь им, ни после, иначе последствия будут ужасны.

— Понятно, — сказал Туржан. — Я исполню твое повеление. А теперь я хотел бы задать один вопрос — если, конечно, ты не потребуешь достать луну или собрать какой-нибудь эликсир, который ты случайно пролил в море.

Пандельюм расхохотался.

— Спрашивай, — сказал он, — и я отвечу.

Туржан задал вопрос:

— Когда я приблизился к твоему обиталищу, какая-то разгневанная до безумия женщина хотела меня убить. Я не позволил ей сделать это, и она удалилась в ярости. Кто она?

В голосе Пандельюма послышались веселые нотки.

— И у меня, — отвечал он, — есть чаны, в которых я облекаю жизнь в различные формы. Эта девушка, Т’сейс, мое детище, но я был невнимателен, и в процесс творения вкралась ошибка. Вот она и получилась такая, с изъяном: что нам кажется прекрасным, ей представляется отвратительным и безобразным, а уж то, что кажется безобразным нам, для нее нестерпимая мерзость, до такой степени, что нам с тобой и не понять. Мир видится ей страшным, а люди — злобными тварями.

— Вот, значит, как, — пробормотал Туржан. — Несчастная!

— А теперь, — продолжал Пандельюм, — пора отправляться в Каиин, все обстоятельства благоприятствуют тебе… Сейчас открой эту дверь и подойди к руническому узору на полу.

Туржан повиновался. Он очутился в круглой комнате с высоким куполом, сквозь просветы в котором лился многоцветный свет Эмбелиона. Когда он ступил на узор на полу, Пандельюм снова заговорил:

— А теперь закрой глаза, мне нужно войти и прикоснуться к тебе. Но помни: не пытайся подсмотреть!

Туржан закрыл глаза. За спиной у него послышались шаги.

— Протяни руку, — велел голос.

Туржан повиновался и почувствовал, как на ладонь ему легло что-то твердое.

— Когда задание будет исполнено, разбей кристалл и тотчас же очутишься в этом зале.

На плечо ему легла прохладная рука мага.

— Сейчас ты на миг впадешь в забытье, — пообещал Пандельюм. — А когда очнешься, то окажешься в городе Каиине.

Туржан стоял в темноте, ожидая отбытия в Каиин. Воздух внезапно огласили лязг, позвякивание множества маленьких колокольчиков, какая-то музыка, голоса. Туржан нахмурился, поджал губы. Странный гам в строгом жилище Пандельюма!

Совсем рядом раздался женский голос:

— Смотри, о Сантанил! Видишь этого сыча, который закрывает глаза на веселье?

Послышался мужской смех, потом внезапно стих.

— Идем. Этот малый помешанный, а может даже и буйный. Идем.

Туржан поколебался, но все же открыл глаза. В белокаменном Каиине была ночь и самый разгар фестиваля. В воздухе парили оранжевые фонари, колыхаясь на ветру. С балконов свисали цветочные гирлянды и клетки с голубыми светлячками. Улицы запрудили хмельные горожане, наряженные в соответствии с самыми причудливыми модами. Здесь были и мелантинский барочник, и солдат из зеленого легиона Вальдарана, и древний воитель в старинном шлеме. На свободном пятачке куртизанка с побережья Каучике с венком на голове под аккомпанемент флейт исполняла танец «Четырнадцать плавных движений». В тени балкона какая-то девица, уроженка варварских племен Восточной Альмери, тискалась с верзилой в кожаных доспехах лесного деодана, вымазанным для пущего сходства черным.

Горожане веселились до упаду: люди дряхлеющей Земли, они лихорадочно спешили веселиться, ибо в затылок дышала нескончаемая ночь, которая неминуемо должна была воцариться, когда красное солнце окончательно умрет и погрузится во тьму. Туржан смешался с толпой. В какой-то таверне он подкрепился бисквитами с вином, затем двинулся ко дворцу Кандива Золотого.

Дворец высился перед ним, каждое окно и каждый балкон были ярко освещены. Там кутила и бражничала городская знать. Если принц Кандив захмелел и утратил бдительность, подумал Туржан, задача будет не слишком сложной. И все-таки, если войти во дворец не таясь, его могут узнать, в Каиине знакомых не счесть. Поэтому он произнес заклинание невидимости Фандааля и стал незрим для людских глаз.

Через сводчатую галерею Туржан проскользнул в величественный зал, где каиинская знать веселилась ничуть не хуже простолюдинов на улицах. Туржан, окунувшись в водоворот шелков, бархата и атласа всех цветов радуги, с интересом огляделся по сторонам. Часть гостей стояла на террасе, глядя на обмелевший пруд, в котором сердито плескалась пара пленных деоданов с маслянисто-черной кожей; другие гуляки метали дротики в молоденькую распятую ведьму с Кобальтовой горы. В уединенных беседках украшенные цветами девы предлагали любовные утехи пожилым господам; там и сям недвижимо лежали люди, одурманенные порошком грез. Принца Кандива нигде не было видно. Туржан бродил по дворцу, обходя зал за залом, пока в конце концов в покоях на верхнем этаже не наткнулся на высокого златобородого принца, возлежавшего на ложе с совсем юной девушкой, зеленоглазой и зеленоволосой.

Благодаря какому-то чутью или, быть может, талисману Кандив встрепенулся, когда Туржан проскользнул сквозь пурпурные занавеси, и вскочил на ноги.

— Уходи! — приказал он девушке. — Вон из комнаты, быстро!

Девчонка поспешно выскочила за дверь, не задав ни одного вопроса. Кандив сунул руку за шиворот и вытащил амулет, напряженно шаря глазами по комнате, а затем произнес заклинание, которое исправляло любое искажение пространства.

— Ага, кто к нам пожаловал! — пророкотал Кандив, узнав визитера. — Сам Туржан Миирский.

— И на устах у меня твоя смерть, — усмехнулся нечаянный гость. — Повернись спиной, Кандив, а не то ненароком проткну тебя мечом.

Принц сделал вид, будто собирается подчиниться, но вместо этого выкрикнул заклятие, заключившее его в защитную сферу.

— Я позову стражу, — презрительно бросил Кандив, — и тебя кинут в пруд к деоданам.

Старательно не глядя на амулет, Туржан шагнул сквозь сферу. Громадные голубые глаза принца вылезли на лоб, ведь он не знал о резном браслете с самой могущественной руной из всех, создающей поле, губительное для любой магии.

— Зови, зови, — съязвил Туржан. — И тут найдут твой труп, исхлестанный огненным бичом.

— Еще посмотрим, кто кого! — выкрикнул принц и произнес заклинание.

В тот же миг на Туржана со всех сторон обрушилось пламя превосходного призматического спрея. Кандив с волчьей ухмылкой принялся наблюдать за обжигающим дождем, но самодовольное выражение быстро сменилось потрясением. Не долетев до Туржана, огненные капли развеялись облачками серого дыма.

— Повернись спиной, Кандив, — приказал Туржан. — Против руны Лаккоделя магия бессильна.

Но Кандив отступил на шаг к стене.

— Стой! — крикнул Туржан. — Еще один шаг, и от тебя останется кучка пепла!

Принц остановился как вкопанный. В бессильной ярости он повернулся к Туржану спиной, и тот, устремившись к нему, сорвал амулет с шеи принца. По ладони пробежали мурашки, сквозь сжатые пальцы сверкнула голубая вспышка. Сознание сковало оцепенение, в голове залопотали чьи-то возбужденные голоса… Вскоре туман перед глазами рассеялся, Туржан попятился от Кандива, пряча амулет в сумку.

— Теперь мне можно обернуться? — спросил принц.

— Как пожелаешь, — отвечал Туржан, застегивая сумку.

Кандив, словно невзначай, приблизился к стене и положил руку на пружину.

— Туржан, — проговорил он, — тебе конец. Ты и пикнуть не успеешь, как я открою люк в полу и ты ухнешь в темную бездну. Как думаешь, пригодятся тебе амулеты?

Туржан застыл, не сводя глаз с красного в обрамлении золотой бороды лица Кандива, потом смиренно потупился.

— Ах, Кандив, — промолвил он, — ты перехитрил меня. Если я отдам тебе амулет, ты отпустишь меня с миром?

— Бросай амулет к моим ногам, — сказал Кандив, полный злорадства. — И руну тоже. Тогда я подумаю о снисхождении.

— И руну тоже? — переспросил Туржан жалобным голосом.

— Или жизнь.

Туржан нащупал в сумке кристалл Пандельюма, вытащил его и прижал к рукояти меча.

— Нет, Кандив, — промолвил он. — Я раскусил тебя. Меня не запугаешь!

Принц пожал плечами.

— Тогда умри. — Он нажал на пружину.

Пол под ногами ушел в никуда, и Туржан полетел в бездну. Но когда Кандив бросился вниз, чтобы подобрать тело, то испытал глубокое разочарование. И остаток ночи был зол, предаваясь мрачным размышлениям над чашей с вином…

Туржан вновь очутился в круглой комнате во дворце Пандельюма. Сквозь купол лился цветной свет Эмбелиона — сапфирово-синий, медово-желтый, кроваво-красный. В доме царила тишина. Туржан сошел с руны на полу, с тревогой поглядывая на дверь: он опасался, как бы ничего не подозревающий Пандельюм не вошел в комнату.

— Пандельюм! — позвал он. — Я вернулся.

Ответом ему было молчание. В доме царила гробовая тишина. Туржану хотелось на свежий воздух, где не так силен запах колдовства. Он оглянулся на двери: одна вела в вестибюль, другая неизвестно куда. Та, что находилась от него по правую руку, должна была вести наружу. Он положил руку на засов, чтобы открыть его. Потом заколебался. А вдруг он ошибся и взору его предстанет Пандельюм? Не благоразумнее ли подождать здесь?

Тут его осенило. Повернувшись к двери спиной, он распахнул ее.

— Пандельюм! — позвал он.

Позади него раздался негромкий прерывистый звук, ему показалось, что он различил чье-то судорожное дыхание. Внезапно испугавшись, Туржан вернулся обратно в круглую комнату и закрыл дверь.

Он решил терпеливо ждать и уселся на пол.

Из-за двери донесся сдавленный крик. Туржан вскочил на ноги.

— Туржан? Ты здесь?

— Да. Я вернулся с амулетом.

— Скорее, — простонал голос. — Закрой глаза, повесь амулет на шею и войди.

Туржан, подхлестнутый настойчивостью в голосе, зажмурился и пристроил амулет на груди. Потом ощупью двинулся к двери и распахнул ее настежь.

На мгновение повисла напряженная тишина, потом раздался нечеловеческий вопль, полный такой злобы и ярости, что у Туржана зазвенело в ушах. Могучие крылья взбили воздух, послышались шипение и скрежет металла. Что-то приглушенно зарокотало, в лицо Туржану ударил ледяной ветер. Снова шипение — и все стихло.

— Прими мою признательность, — произнес спокойный голос Пандельюма. — Нечасто доводилось мне попадать в такой переплет, и не приди ты мне на помощь, я мог бы и не справиться с этим исчадием ада.

Незримая рука сняла амулет с шеи Туржана. После непродолжительного молчания издалека вновь прозвучал голос Пандельюма:

— Теперь можешь открыть глаза.

Туржан подчинился. Он стоял в мастерской Пандельюма, среди прочего разглядывая чаны, подобные его собственным.

— Я не благодарю тебя, — сказал Пандельюм. — Но чтобы сохранить подобающую симметрию, отплачу тебе услугой за услугу. Я не просто стану руководить твоими действиями, когда ты будешь работать у чанов, но и научу прочим важным вещам.

Так Туржан поступил в ученичество к Пандельюму. С утра до переливчатой эмбелионской ночи трудился он под незримым наставничеством Пандельюма. Он овладел секретом возвращения молодости, множеством заклятий древности и странной абстрактной наукой, которую Пандельюм именовал «математикой».

— Сей инструмент, — поучал Пандельюм, — таит в себе целую вселенную. Пассивный сам по себе и не имеющий отношения к колдовству, он проливает свет на каждую проблему, каждую сферу бытия, на все секреты времени и пространства. Твои руны и заклинания основаны на его возможностях и систематизированы в соответствии со сложной мозаикой магии. Нам остается лишь догадываться об узоре, в который складывается эта мозаика; наши познания поверхностны, получены опытным путем и обрывочны. Фандааль нащупал этот узор, благодаря чему смог сформулировать множество заклятий, которые теперь носят его имя. Многие века я пытался пробить это мутное стекло, но до сих пор не преуспел в своих изысканиях. Тот, кто раскроет тайну этого узора, овладеет всей колдовской премудростью и обретет неслыханное могущество.

Поэтому Туржан с головой погрузился в эту науку и овладел множеством несложных операций.

— Я вижу в ней изумительную красоту, — говорил он Пандельюму. — Это не наука, это искусство, где уравнения раскладываются на элементы подобно созвучным аккордам и где царит неизменная симметрия, явно выраженная или завуалированная, но всегда кристально безмятежная.

Несмотря на занятия этой наукой, большую часть времени Туржан проводил у чанов и под наставничеством Пандельюма достиг мастерства, к которому стремился. Забавы ради он создал девушку экзотической внешности и нарек ее Флориэль. В душу ему запали волосы девушки, которую он видел на ложе Кандива в праздничную ночь, и он наделил свое детище точно такими же бледно-зелеными волосами. У нее была смуглая кремовая кожа и широко расставленные изумрудные глаза. Когда она, влажная и совершенная, вышла из чана, Туржан был сам не свой от радости. Она схватывала все на лету, и очень скоро они уже могли вести друг с другом беседы. Натура у нее была задумчивая и мечтательная, не ведая забот и тревог, она часами бродила по цветущему лугу или молчаливо сидела на берегу реки. И все же она была милая девушка, и ее кроткий нрав забавлял Туржана.

Но однажды прискакала черноволосая Т’сейс на своем коне. Глаза ее были как сталь, она на скаку рубила цветам головки своим мечом. Ничего не подозревающая Флориэль попалась ей на глаза.

— Зеленоволосая женщина, твой вид внушает мне омерзение, прощайся с жизнью! — И Т’сейс зарубила ее, как только что уничтожала цветы.

Туржан, выглянувший из мастерской на топот копыт, стал свидетелем этой сцены. Он побледнел от гнева, и с губ его едва не сорвалось заклинание мучительной корчи. Но Т’сейс вскинула на него глаза и выбранилась, и в темных глазах девушки он увидел проклятие, духа, который заставлял ее противиться своей судьбе и цепляться за жизнь. В душе его боролось множество противоречивых чувств, но в конце концов он позволил Т’сейс уехать с миром. Флориэль он похоронил на берегу реки и попытался найти забвение в усердных занятиях. Несколько дней спустя он оторвался от своих изысканий.

— Пандельюм! Ты здесь?

— Чего тебе, Туржан?

— Ты упоминал, что, когда ты создавал Т’сейс, мозг ее вышел с изъяном. Я хочу создать вторую такую же, со столь же сильным характером, но в здравом рассудке.

— Пожалуйста, — безразлично отозвался Пандельюм и дал Туржану образец. Так Туржан начал создавать сестру Т’сейс, день за днем наблюдая, как обретает форму то же стройное тело, вырисовываются те же гордые черты. Когда пришел ее срок и она уселась в чане, полная кипучей жизни, у Туржана перехватило дыхание и он поспешил помочь ей выбраться.

Она стояла перед ним, еще не обсохшая и обнаженная, как две капли воды похожая на Т’сейс, только лицо ее не было искажено ненавистью, а лучилось покоем и радостью, и глаза не сверкали гневно, но вдохновенно сияли.

Туржан замер, любуясь совершенным творением своих рук.

— Я нарекаю тебя Т’сейн, — произнес он, — и уже предвижу, что тебе суждено стать частью моей жизни.

Он забросил все остальное и всецело посвятил себя обучению Т’сейн, а училась она с поразительной быстротой.

— Скоро мы вернемся на Землю, — говорил он ей, — в мой дом у огромной реки в зеленом краю Асколез.

— А земное небо тоже играет всеми мыслимыми красками? — любопытствовала она.

— Нет, — отвечал он. — Земное небо — бездонная синь, а по небосклону путешествует одряхлевшее красное солнце. Когда наступает ночь, появляются звезды — я научу тебя различать узоры, в которые они складываются. Эмбелион прекрасен, зато на Земле привольно и горизонты теряются в неведомой дали. Как только Пандельюм дозволит, мы с тобой вернемся на Землю.

Т’сейн полюбила купаться в речке, и Туржан иной раз приходил на берег, чтобы поплескаться с ней, или бросал в воду камни, погруженный в грезы. Он предостерег ее против Т’сейс, и она обещала, что будет осторожна.

Но однажды, когда Туржан был занят приготовлениями к отъезду, она гуляла по лугам и забрела далеко, не помня ни о чем, кроме игры цвета в небесах, величия высоких расплывчатых деревьев и переменчивых цветков под ногами. Она взирала на мир с изумлением, какое ведомо тем, кто лишь недавно вышел из чанов. В задумчивости миновала Т’сейн несколько невысоких холмов и углубилась в темный лес, где наткнулась на студеный ручей. Она напилась воды и неторопливо двинулась вдоль берега, пока не набрела на скромную хижину.

Дверь была приоткрыта, и Т’сейн заглянула внутрь хижины, чтобы посмотреть, кто в ней живет. Но хижина была пуста, а вся ее обстановка состояла из аккуратного соломенного тюфячка, стола, на котором стояла корзина орехов, и полки со скудной деревянной и оловянной утварью.

Т’сейн уже собралась было двинуться своей дорогой, но в этот миг до нее донесся зловещий стук копыт, приближающийся неумолимо, точно судьба. Т’сейн застыла на пороге, вспомнив, о чем предупреждал ее Туржан. Но Т’сейс уже спешилась и надвигалась на нее с обнаженным мечом. Она занесла руку для удара, но тут глаза их встретились, и Т’сейс застыла в изумлении.

Картина эта поражала воображение: красавицы сестры, похожие друг на друга как две капли воды, в одинаковых белых бриджах, с одинаковыми жгучими глазами и растрепанными волосами, одинаково стройные и бледнокожие, только лицо одной выражало ненависть к каждому атому вселенной, а другой — бьющую через край радость бытия.

— Это еще что такое, дрянь? — обрела дар речи Т’сейс. — Ты во всем схожа со мной, однако же ты — не я. Или благословенное безумие наконец-то снизошло на меня и затуманило картину мира?

Т’сейн покачала головой.

— Меня зовут Т’сейн. Ты моя сестра, Т’сейс, мы с тобой близнецы. И потому я должна любить тебя, а ты — меня.

— Любить? Мне неведома любовь! Я убью тебя и тем самым избавлю мир еще от одной напасти. — Она вновь занесла меч.

— Нет! — вскрикнула Т’сейн голосом, полным муки. — Зачем ты обижаешь меня? Я не сделала ничего дурного!

— Дурно само твое существование, и ты оскорбляешь меня, своим обликом глумливо напоминая мне о моем собственном безобразии.

— Безобразии? — рассмеялась Т’сейн. — Нет. Я прекрасна, потому что так говорит Туржан. Значит, и ты прекрасна тоже.

Лицо Т’сейс было точно изваяно из мрамора.

— Ты насмехаешься надо мной.

— И в мыслях не было. Ты и вправду очень красивая.

Т’сейс опустила меч. На лице ее отразилась задумчивость.

— Красота! Что есть красота? Может, я слепа или взгляд мой застит злой дух? Скажи мне, как узнать, что красиво, а что нет?

— Не знаю, — отвечала Т’сейн. — По мне, так все очень просто. Разве игра красок на небесах не красива?

Т’сейс в изумлении вскинула глаза.

— Эти слепящие сполохи? Они или грозные, или безрадостные, и вообще мерзкие.

— Взгляни, какие нежные эти цветы, какие они прелестные и беззащитные.

— Они паразиты, у них зловонный запах.

Т’сейн была озадачена.

— Я не знаю, как объяснить красоту. Тебя, похоже, ничто не радует. Неужели ничто не доставляет тебе удовольствия?

— Только убийства и разрушения. Значит, они должны быть прекрасны.

Т’сейн нахмурилась.

— Я назвала бы их злом.

— Ты так думаешь?

— Я в этом уверена.

Т’сейс немного поразмыслила.

— Откуда мне знать, что делать, а чего нет? Прежде я не ведала сомнений, а теперь ты говоришь мне, что я творю зло!

Т’сейн пожала плечами.

— Я живу на свете всего ничего, и меня нельзя назвать мудрой. И все же я знаю, что каждый имеет право на жизнь. Туржан объяснил бы тебе куда лучше.

— Кто такой этот Туржан? — осведомилась Т’сейс.

— Он очень хороший, — отвечала Т’сейн, — и я люблю его всей душой. Скоро мы с ним отправимся на Землю, где у неба нет ни конца ни края и цвет у него — темно-синий.

— Земля… Если бы я отправилась на Землю, я тоже смогла бы обрести там красоту и любовь?

— Возможно, потому что у тебя есть разум, чтобы постичь красоту, и красота, чтобы завоевать любовь.

— Тогда я не стану больше убивать, какое бы уродство мне ни виделось. Я попрошу Пандельюма отправить меня на Землю.

Т’сейн шагнула к Т’сейс, обвила ее руками и поцеловала.

— Ты — моя сестра, и я буду любить тебя.

Лицо Т’сейс заледенело. Рви, рази, кусай, велел ей разум, но в крови ее, в каждой клеточке ее тела вдруг всколыхнулась какая-то волна, затопившая ее неожиданным удовольствием. Она улыбнулась.

— Тогда… тогда я тоже люблю тебя, сестра моя. Я больше не буду никого убивать, и я найду на Земле красоту — или умру.

Т’сейс вскочила на своего коня и отправилась на Землю, на поиски любви и красоты.

Т’сейн стояла на пороге, глядя, как ее сестра исчезает в небесном разноцветье. За спиной у нее раздался крик, и появился Туржан.

— Т’сейн! Эта безумная ведьма не причинила тебе зла? — Он не стал дожидаться ответа. — Довольно! Я убью ее заклинанием, чтобы она не могла больше творить бесчинства.

Он отвернулся, чтобы произнести грозное огненное заклятие, но Т’сейн прикрыла его рот ладошкой.

— Нет, Туржан, не делай этого. Она поклялась не убивать больше. Теперь она отправляется на Землю, на поиски того, чего не может обрести на Эмбелионе.

Туржан и Т’сейн смотрели, как Т’сейс растаяла за переливчатым лугом.

— Туржан, — промолвила Т’сейн.

— О чем ты хочешь просить меня?

— Когда мы вернемся на Землю, ты найдешь мне такого же вороного коня, как у Т’сейс?

— Непременно, — пообещал Туржан со смехом, и они двинулись обратно к дому Пандельюма.

Глава 2. КУДЕСНИК МАЗИРИАН.

Погруженный в раздумья, кудесник Мазириан прогуливался по саду. Деревья, источающие дурманящий аромат, шатром нависали над тропинкой, цветы раболепно склонялись перед ним. В дюйме над землей тусклыми агатами отмечали следы его обутых в черные шлепанцы ног глазки мандрагоры. Вот такой был у Мазириана сад — три террасы, заросшие диковинными и невиданными растениями. Одни переливались изменчивыми красками, другие были усыпаны пульсирующими, точно морские анемоны, цветками: пурпурными, зелеными, сиреневыми, розовыми, желтыми. Взгляду представали деревья, похожие на зонты из перьев, деревья с прозрачными стволами, пронизанными красными и желтыми прожилками, деревья с листвой, подобной металлической фольге, где каждый листик сделан из своего металла — из меди, из серебра, из голубого тантала, из бронзы, из зеленого иридия.

Тут над восковыми зелеными листами пузырились нежнейшие соцветия, там куст покрывали тысячи похожих на свирели цветков, и их негромкие трели сливались в песнь древней Земли, рубиново-красного солнца, воды, сочащейся сквозь жирную черную землю, медлительных ветров. А за рокуалевой изгородью таинственно высилась стена деревьев. В этот предзакатный час ни один человек не мог похвастаться знанием всех долин, прогалин, лощин и низин, уединенных лесных полян, подернутых веселой солнечной рябью, укромных троп, ложбин, рек, ручейков, рощ и лесов.

Мазириан в хмурой задумчивости мерил сад шагами. Поступь его была медленной, руки сцеплены за спиной. Одно существо вызывало у него замешательство, сомнение и неукротимое желание — восхитительная женщина, которая жила в лесу. Она появлялась в саду смеясь, с глазами точно золотые кристаллы и всегда настороже, верхом на вороном коне. Не раз Мазириан пытался поймать ее, но конь неизменно уносил свою хозяйку от хитроумно расставленных силков, уловок и ухищрений.

Отчаянный вопль огласил сад, прервав размышления. Мазириан поспешил на крик и обнаружил крота, грызущего стебель одного гибрида растения с животным. Кудесник прикончил вредителя, и вопли превратились в приглушенное кряхтение. Мазириан погладил мохнатый лист, и красный рот зашипел от удовольствия.

— К-к-к-к-к-к-к, — произнесло растение.

Мазириан наклонился, поднес грызуна к алому рту. Губы причмокнули, и маленькое тельце скользнуло в подземный желудочный мешок. Растение булькнуло, потом икнуло — Мазириан довольно взирал на него.

Солнце висело над самым горизонтом, такое тусклое и красное, что можно было разглядеть звезды. Но теперь Мазириан чувствовал на себе чей-то взгляд. Должно быть, снова женщина из леса, она уже смущала его так прежде. Он приостановился, определяя, откуда смотрят. С губ его сорвалось заклятие остолбенения, за спиной окаменело растение-животное и спланировал на землю зеленый мотылек. Кудесник стремительно обернулся. А вот и она, на самой опушке, так близко, как никогда прежде. И не шелохнулась, когда он приблизился к ней.

Одновременно юные и старые глаза Мазириана засияли. Он приведет пленницу в свой дворец и заточит в темницу из зеленого стекла. Он станет испытывать ее мозг пламенем и холодом, болью и наслаждением. Она будет подносить ему вино и исполнять восемнадцать телодвижений обольщения при желтом свете лампы. Возможно, девушка просто шпионила за ним; если так, кудесник немедленно разоблачит ее, ибо ни одного человека он не мог назвать своим другом и вынужден был неусыпно охранять свой сад. До нее оставалось лишь два десятка шагов, как вдруг она развернула своего скакуна и унеслась в лес, лишь черные копыта застучали.

Кудесник в ярости сорвал с себя плащ. У нее был оберег — противозаклятие, защитная руна, и девчонка вечно появлялась, когда он не мог преследовать ее. Мазириан вгляделся в темную чащу, заметил тоненькую фигурку, мелькнувшую в луче красного света, потом ее застлала черная тень и девушка исчезла… Может, ведьма? Появляется ли она по собственному почину или, что более вероятно, подослана каким-нибудь врагом, чтобы лишить его душевного спокойствия? И если так, кто может руководить ею? Возможно, принц Кандив Золотой из Каиина, у которого Мазириан обманом выманил секрет неувядающей юности. А может, Азван Астроном или Туржан — впрочем, Туржан едва ли. Тут Мазириан просветлел лицом, захваченный приятными воспоминаниями. Он заставил себя отбросить эту мысль. Азвана, во всяком случае, можно испытать. Кудесник направил свои стопы к мастерской, подошел к столу, на котором покоился куб из прозрачного хрусталя, окруженный красно-синим мерцающим ореолом. Из шкафчика достал бронзовый гонг и серебряный молоточек, затем принялся постукивать молоточком по гонгу, и нежный звон огласил комнату, поплыл наружу, далеко-далеко. Мазириан постукивал и постукивал. Внезапно в хрустальном кубе показалось лицо Азвана, искаженное болью и ужасом.

— Остановись, Мазириан! — вскричал Азван. — Не бей больше в гонг моей жизни!

Мазириан приостановился, рука его застыла над гонгом.

— Ты что, шпионишь за мной, Азван? Это ты подослал ко мне женщину, чтобы завладеть гонгом?

— Не я, повелитель, не я. Я слишком страшусь тебя.

— Ты должен доставить мне женщину, Азван! Я требую!

— Невозможно, повелитель. Мне неведомо, кто она!

Мазириан замахнулся. Азван разразился таким потоком причитаний, что Мазириан с отвращением отшвырнул молоточек и вернул гонг на место. Лицо Азвана медленно растаяло, и хрустальный куб снова стал таким же безмятежно прозрачным, как прежде.

Мазириан погладил себя по подбородку. Очевидно, придется ловить девушку самостоятельно. Потом, когда на лес опустится темная ночь, он отыщет в своих книгах заклинания, чтобы защититься от неприятных сюрпризов, которые могут подстерегать на лесных полянках. Заклятия эти были опасны и разрушительны — такие, что от вида одного у простого смертного мутится рассудок, а два превращают человека в безумца. Мазириан же благодаря упорным упражнениям мог удержать в уме четыре самых грозных заклятия или шесть послабее.

Он отложил этот план на потом и направился к продолговатому чану, залитому зеленым светом. В прозрачную жидкость было погружено тело мужчины, безжизненное в мертвенно-зеленом освещении, но прекрасно сложенное. Торс его сужался от широких плеч к поджарому животу и длинным мускулистым ногам, заканчивающимся ступнями с крутым подъемом, лицо было чистое и бесстрастное, с суровыми чертами. Волосы цвета тусклого золота липли к голове.

Мазириан устремил взгляд на свое детище, выращенное из одной-единственной клетки. Созданию недоставало лишь разума, а как вдохнуть в него разум, кудесник не знал. Наукой этой владел Туржан Миирский, но Туржан — тут Мазириан, угрюмо прищурившись, взглянул на люк в полу — отказывался поделиться своим секретом.

Мазириан оценивающе оглядел существо в чане. Тело безупречно, вдруг и мозг окажется под стать? Сейчас все выяснится. Кудесник привел в движение механизм, отводящий жидкость, и вскоре нагое тело уже лежало прямо под зелеными лучами. Мазириан впрыснул ему в шею небольшую дозу особого препарата. Тело дернулось. Глаза распахнулись, зажмурились на резком свету. Мазириан отвернул прожектор в сторону.

Существо в чане слабо пошевелило руками и ногами, как будто не понимало, зачем они нужны. Мазириан не сводил с него напряженного взгляда, соображая, не наткнулся ли он случайно на верный способ синтеза мозга?

— Сядь! — приказал кудесник.

Существо устремило на него взгляд, и рефлексы сомкнули мускулы в единое целое. С хриплым рыком оно выскочило из чана и вцепилось Мазириану в горло. Волшебник был силен, но творение схватило своего создателя и принялось трепать, как куклу. Вся магия оказалась бессильна. Заклинание остолбенения он потратил, а никакого другого в памяти не было. Да и в любом случае, он не смог бы произнести искривляющие пространство слова, когда в глотку ему вцепилось безмозглое чудовище. Пальцы сами сомкнулись на горлышке тяжелой оплетенной бутыли. Он с размаху опустил ее на голову своего детища, и тот мешком рухнул на пол.

Мазириан не без удовлетворения оглядел поблескивающее тело, распростертое у ног. Спинномозговая координация вполне удалась. У себя за столом он смешал какое-то белое снадобье и, приподняв золотистую голову, влил жидкость в безвольно приоткрытый рот. Существо пошевелилось, открыло глаза, приподнялось на локтях. В лице его больше не наблюдалось безумия — но тщетно Мазириан искал в нем проблеск разума. Глаза его оказались столь же пусты, как глаза ящерицы. Кудесник досадливо тряхнул головой. Потом подошел к окну, и его задумчивый профиль нарисовался на фоне овального стекла. Снова Туржан? Даже допрос с пристрастием не заставил его раскрыть своей тайны. Тонкие губы Мазириана сухо скривились. Быть может, если зайти под другим углом…

Солнце скрылось, и на сад Мазириана опустились сумерки. Его белые ночноцветы распустились, и плененные ими серые мотыльки принялись перепархивать с цветка на цветок. Мазириан открыл люк в полу и начал спускаться по каменным ступеням. Все ниже, ниже, ниже… Наконец в сторону под прямым углом отошел проход, залитый желтым светом вечных ламп. Слева находились грядки с грибами, справа — крепкая дубовая дверь, обитая железом и запертая на три засова. Каменные ступени впереди уводили вниз, теряясь в черноте.

Мазириан отпер все три засова, настежь распахнул дверь. Комната за ними была пуста, если не считать каменного пьедестала, на котором возвышался ларец со стеклянной крышкой, длиной и шириной в ярд, а высотой — четыре-пять дюймов. Внутри ларца — на самом деле он представлял собой квадратный коридор, отрезок с четырьмя прямыми углами — передвигались две маленькие фигурки — одна пряталась, другая искала. В роли преследователя выступал крошечный дракон с горящими яростью красными глазами и чудовищной клыкастой пастью. Он ковылял по коридору на шести неуклюжих лапах, на ходу молотя хвостом. Второй, вполовину меньше дракона — мужчина с решительным лицом, совершенно обнаженный, с длинными черными волосами, перехваченными медно-рыжей лентой. Он двигался немного быстрее преследователя, который тем не менее не прекращал погони, то пуская в ход различные уловки, то возвращаясь обратно по собственным следам, то затаиваясь в углах на случай, если жертва неосмотрительно окажется поблизости. Однако мужчина постоянно был настороже, и ему удавалось держаться вне досягаемости грозных клыков. Пленником оказался не кто иной, как Туржан, захваченный обманом в плен за несколько недель до этого. Коварный кудесник уменьшил его и заточил в ларец.

Мазириан с удовольствием понаблюдал за тем, как рептилия набросилась на человека, на миг утратившего бдительность, правда, жертва вырвалась в очередной раз. Мазириан решил, что обоим не помешало бы передохнуть и подкрепиться. Он перегородил коридор панелями, разделив его на две половины и тем самым изолировав человека от зверя. Оба получили мясо и по кружке воды.

Туржан устало поник в своем коридоре.

— Ага! — обрадовался Мазириан. — Ты выбился из сил. Не желаешь ли отдохнуть?

Туржан промолчал, закрыв глаза от изнеможения. Время и весь мир для него утратили смысл. Единственное, что составляло его действительность, — серый коридор и нескончаемая борьба. Через непредсказуемые промежутки времени появлялась еда и возможность несколько часов отдохнуть.

— Подумай о синем небе, — искушал Мазириан, — о белых звездах, о своем замке Миир на берегу реки Дерны, подумай, как привольно гулять по лугам.

На скулах у Туржана заходили желваки.

— Подумай только, ты сможешь раздавить дракона, словно букашку.

Туржан вскинул глаза.

— Я предпочел бы раздавить твою голову, Мазириан.

Кудесник и бровью не повел.

— Расскажи мне, как ты вдыхаешь в свои творения разум? Только скажи и будешь свободен.

Туржан рассмеялся, и в смехе его звучало безумие.

— Рассказать тебе? И что потом? Ты в два счета сваришь меня в кипящем масле.

Тонкие губы Мазириана мстительно изогнулись.

— Я знаю, как заставить тебя заговорить, презренный! Даже если бы твой рот был заткнут, залит воском и запечатан, ты все равно заговорил бы! Завтра я отыщу в твоей руке нерв и протяну по всей его длине суровую нить!

Крохотный Туржан, сидя на полу поперек коридора, сделал глоток воды и ничего не ответил.

— Сегодня же вечером, — с подчеркнутой мстительностью пообещал Мазириан, — я добавлю еще один угол и превращу клетку в пятиугольник.

Туржан оторвался от кружки и поднял глаза на мучителя, затем снова принялся мелкими глотками пить воду. С пятью углами будет меньше времени, чтобы уклониться от нападения чудовища.

— Завтра, — продолжал Мазириан, — ты у меня попрыгаешь. — Тут ему в голову пришла еще одна мысль. Он задумчиво прищурился. — Впрочем, я пощажу тебя, если ты поможешь мне в другом вопросе.

— Что у тебя за беда, сбрендивший кудесник?

— Мне не дает покоя образ женщины из леса, и я намерен поймать ее. — При этой мысли глаза Мазириана затуманились. — Под вечер она подъезжает к краю моего сада на огромном вороном коне… Ты знаешь ее, Туржан?

— Она мне незнакома, Мазириан. — Туржан сделал глоток воды.

Мазириан продолжал:

— Она владеет чарами, способными отразить второе гипнотическое заклятие Фелоджуна, или, возможно, какой-то защитной руной. Когда я приближаюсь, она скрывается в лесу.

— И что? — спросил Туржан, прожевывая мясо.

— Что это за женщина? — поинтересовался кудесник, исподлобья глядя на крохотного пленника.

— Откуда мне знать?

— Я должен изловить ее, — рассеянно проговорил Мазириан. — Какие же заклинания, какие заклинания…

Туржан поднял глаза, хотя сквозь стеклянную крышку видел кудесника совсем неотчетливо.

— Отпусти меня, Мазириан, и, даю слово избранного иерарха Марам-Ора, я добуду тебе эту девушку.

— И как, интересно, ты это сделаешь? — спросил подозрительный Мазириан.

— Надену самые лучшие сапоги-самоходы, набью голову заклинаниями и отправлюсь за ней в лес.

— Тебя ждет не больший успех, чем меня, — возразил кудесник. — Я отпущу тебя на свободу, когда узнаю тайну синтеза твоих творений. Женщину изловлю и сам.

Туржан опустил голову, чтобы кудесник не увидел его глаз.

— А как же я, Мазириан? — спросил он немного погодя.

— Я разберусь с тобой, когда вернусь.

— А если не вернешься?

Мазириан потер подбородок и улыбнулся, обнажив мелкие белые зубы.

— Я скормил бы тебя дракону, если бы не твой треклятый секрет!

Кудесник поднялся по лестнице. Полночь застала его в кабинете за изучением переплетенных в кожу томов и пыльных папок. Когда-то людям были ведомы тысячи, если не больше, рун, заклинаний, заговоров, проклятий и чар. Окрестности Великого Мотолама — Асколез, Айд-оф-Каучике, юг Альмери, земля Падающей Стены на востоке некогда кишели колдунами самого разного толка, властвовал над которыми архинекромант Фандааль. Добрую сотню заклинаний как раз Фандааль и создал — впрочем, поговаривали, что демоны нашептывали ему в уши, когда он творил волшебство.

Понтецилла Благочестивая, правительница Великого Мотолама, подвергла Фандааля пыткам, казнив затем после ночи адских мучений, а колдовство по всей стране объявила вне закона. Чародеи бросились прочь из Великого Мотолама, точно крысы с тонущего корабля. Драгоценные крупицы знаний постепенно терялись и забывались. Так что теперь, в нынешние сумеречные времена, когда солнце потускнело, Асколез обступили джунгли, а белый город Каиин лежал наполовину в руинах, в людской памяти сохранилось немногим более сотни магических формул. Из этой сотни Мазириан имел доступ к семидесяти трем и исподволь, не мытьем, так катаньем, подбирался к остальным.

Мазириан заложил нужные страницы книг и с огромным трудом впихнул себе в голову пять заклинаний: вращатель Фандааля, второе гипнотическое заклятие Фелоджуна, превосходный призматический спрей, заговор неустанной подпитки и заклинание защитной сферы. Покончив с этим, Мазириан хлебнул вина и отошел ко сну.

На следующий день, как только солнце зависло над самым горизонтом, кудесник отправился прогуляться по саду. Ему не пришлось долго ждать. Когда он рыхлил землю на клумбе с лунной геранью, легкий шелест и топот копыт сказали ему, что явился объект его вожделения. Она сидела в седле, прямая, точно свеча, юная женщина, сложенная с безупречным изяществом. Мазириан медленно наклонился, чтобы не спугнуть ее, сунул руки в сапоги-самоходы и застегнул их повыше колен. Потом распрямился.

— Эй, девушка, — окликнул он ее, — ты опять здесь. Зачем ты являешься сюда по вечерам? Чтобы полюбоваться моими розами? Они ярко-алые, потому что в их лепестках течет алая кровь. Если не убежишь, я подарю тебе одну из них.

Мазириан сорвал розу с содрогнувшегося куста и приблизился к гостье, сдерживая нетерпение сапог-самоходов. Не успел он сделать четыре шага, как женщина всадила колени в бока скакуна и погнала в заросли. Мазириан дал своим сапогам полную свободу. Они совершили громадный скачок, потом еще один и еще, и вот он уже несся во весь опор. Так Мазириан очутился в сказочном лесу. Со всех сторон тянулись к небу замшелые корявые стволы, подпиравшие высокий зеленый полог. Там и сям лучи света просачивались сквозь него, окрашивая лесной дерн кармином. В тенечке на жирном черноземе благоденствовали цветочные головки на длинных стебельках и хрупкая грибная поросль. В час заката Земли природа оставалась тихой и умиротворенной.

Мазириан в сапогах-самоходах несся через лес на огромной скорости, и все же вороной конь без малейшей натуги оставался далеко впереди. Несколько лиг незнакомка гнала своего скакуна, и волосы ее развевались, словно флаг. Она оглянулась через плечо, и лицо девушки показалось Мазириану ликом из грез. Потом она наклонилась вперед, золотоглазый скакун припустил и вскоре скрылся из виду. Мазириан продолжал гонку, двигаясь по следу копыт на земле. Сапоги-самоходы начали потихоньку выдыхаться и терять запал, они покрыли немалое расстояние на огромной скорости. Громадные скачки становились короче и тяжелее, но и конская поступь, судя по следам, тоже стала менее размашистой и замедлялась. Вскоре Мазириан очутился на лугу и увидел скакуна, мирно щипавшего травку, всадницы на нем не было. Кудесник остановился как вкопанный. Все пастбище от одного конца до другого расстилалось перед ним как на ладони. Четкий конский след вел на поляну, однако никакого следа, который вел бы с поляны, видно не было. Значит, женщина спешилась где-то по дороге — где именно, он не имел ни малейшего представления. Мазириан подошел к коню, но скакун испуганно шарахнулся и бросился в заросли деревьев. Кудесник попытался пуститься в погоню, но обнаружил, что сапоги его безжизненно и безвольно повисли — пали замертво. Он сбросил их, кляня неудачный день и свое невезение. Потом закинул плащ на плечо и с мрачным застывшим лицом двинулся по следу обратно.

В этой части леса земля то и дело обнажала черные и зеленые скалы, выступы змеевика и базальта — предвестники утесов на берегу реки Дерны. На одном из этих уступов Мазириан заметил крошечного человечка верхом на стрекозе. Кожа малютки отливала зеленью, а сам он был облачен в прозрачную сорочку и вооружен копьем длиной раза в два больше его самого. Перед Мазирианом был самый настоящий твк, представитель воинственного маленького народца. Кудесник остановился, человечек невозмутимо взглянул на него.

— Мимо тебя не проезжала женщина моей расы, твк?

— Я видел женщину, — ответствовал твк после непродолжительного размышления.

— Где она может быть?

— Чем наградишь ты меня за ответ?

— Я дам тебе соли — сколько сможешь унести.

Человечек-твк потряс копьем.

— Соли? Нет. Лайен Странник снабжает нашего вождя Данданфлореса солью для всего племени.

Мазириан догадывался, за какие такие услуги разбойник-трубадур расплачивался с народцем твк солью. От твк, летавших на быстрокрылых стрекозах, не укрывалось ни одно событие в лесу.

— Пузырек масла из цветков теланксиса?

— Пойдет, — сказал твк. — Показывай пузырек.

Мазириан повиновался.

— Она спешилась у дуба, покореженного молнией, совсем незадолго до тебя. Оттуда отправилась прямиком в лощину у реки — это кратчайший путь к озеру.

Мазириан положил пузырек рядом со стрекозой и отправился к дубу у реки. Твк проводил его взглядом, затем спешился и привязал пузырек к брюшку стрекозы, рядышком со связкой прекрасных рукояток, которые он получил от женщины за обещание дать Мазириану именно такой ответ.

Кудесник свернул к дубу и вскоре увидел на палой листве след. Перед ним простиралась длинная поляна, переходившая в низину у реки. По обоим берегам возвышались деревья, длинные закатные лучи солнца красили один склон в кроваво-красный цвет, тогда как другой утопал в глубокой тени. Чернота была такой непроницаемой, что Мазириан не заметил существо, сидевшее на поваленном дереве, и почуял его только тогда, когда оно изготовилось прыгнуть ему на спину. Кудесник вихрем обернулся, чтобы лицом к лицу встретить странное создание, которое вновь уселось как ни в чем не бывало. Это был деодан с лицом и сложением красивого человеческого мужчины, стройного и мускулистого, но с мертвой матово-черной кожей и длинными раскосыми глазами.

— Эй, Мазириан, далеко ты забрался от дома, — разнесся по поляне негромкий голос существа.

Деодан явно зарился на мясо. Каким же образом девчонке удалось спастись? Ее следы тянулись дальше.

— Я вышел на поиски, деодан. Если ты ответишь на вопросы, я позабочусь о том, чтобы ты набил себе живот свежим мясом.

Глаза деодана блеснули, жадный взгляд смерил кудесника с ног до головы.

— Мой живот в любом случае не останется пуст, Мазириан. При тебе сегодня опять могущественные заклинания?

— Да, они при мне. Скажи, девчонка давно здесь прошла? Как она шла? Быстро, медленно, одна или с компанией? Отвечай и будешь получать мясо, когда только пожелаешь.

Губы деодана насмешливо изогнулись.

— Слепой кудесник! Она не уходила с поляны!

Он махнул мертвенно-черной рукой, и Мазириан посмотрел в ту сторону, куда ему указали. В тот же миг деодан бросился на него, но кудесник успел отскочить. С губ его сорвались слова заклинания вращателя Фандааля. Деодана сбило с ног и бросило высоко в воздух, где он повис, кружась, то выше, то ниже, то быстрее, то медленнее, то взмывая к вершинам деревьев, то камнем падая к земле. Мазириан с полуулыбкой наблюдал за ним. Немного погодя опустил деодана к самой земле и замедлил вращение.

— Как хочешь умереть, быстро или медленно? — спросил кудесник. — Помоги мне, и умрешь мгновенно. А не то я отправлю тебя под облака, где летают пельграны.

Деодана душили ярость и страх.

— Чтоб темный Тхиал выколол тебе глаза! Чтоб Краан заживо опустил твои мозги в кислоту!

Эти пожелания он выплюнул с таким жаром, что Мазириан вынужден был произнести слова противопроклятия.

— А ну вверх, — произнес кудесник в конце концов, сопроводив слова взмахом руки.

Черное распластанное тело взмыло в вышину над верхушками деревьев и принялось медленно вращаться в малиновом свете заходящего солнца. Через миг к нему подлетело какое-то похожее на летучую мышь пятнистое существо с крючковатым клювом и успело вцепиться в черную ногу, прежде чем деодан с воплем отогнал ее прочь. На фоне красного солнца один за другим возникли еще несколько пятнистых силуэтов.

— Спускай, Мазириан! — донесся до кудесника слабый крик. — Я расскажу все, что знаю.

Мазириан опустил его почти к самой земле.

— Девчонка прошла мимо, одна, перед тобой. Я попытался напасть на нее, но она отогнала меня пригоршней тимьялового порошка. Дошла до конца поляны и свернула на тропку, ведущую к реке. Эта тропка идет мимо логова Транга. Так что ей конец — он станет тешиться, пока она не испустит дух.

Мазириан потер подбородок.

— При ней были заклинания?

— Не знаю. Чтобы спастись от демона Транга, нужна сильная магия.

— Это все, что ты знаешь?

— Все.

— Тогда можешь подыхать.

Мазириан раскрутил черное существо, и оно принялось вращаться все быстрее и быстрее, пока не превратилось в размытое пятно. Раздался сдавленный вой, и вскоре тело деодана разлетелось на куски. Голова пулей отлетела в дальний конец лужайки; руки, ноги, внутренности разлетелись во все стороны. Мазириан двинулся своей дорогой. Лужайка кончилась, и тропка пошла круто вниз, по уступам из темно-зеленого змеевика спускаясь к реке Дерне. Солнце уже скрылось, и лощину окутали сумерки. Мазириан вышел на берег и двинулся вниз по течению на далекое мерцание, известное под именем моря Санры, озера Грез.

В воздухе разлилось зловоние, запах гниения и грязи. Мазириан зашагал осторожнее; он приближался к логову Транга, вурдалакомедведя, и вокруг нависало ощущение магии — могущественного грубого колдовства, с которым его собственные, более утонченные чары могли не совладать.

Логовище Транга представляло собой углубление в скале, вонючий ворох травы и шкур служил ему ложем. Он соорудил нечто вроде грубого загона, где томились три женщины, тела их были покрыты многочисленными синяками, а лица хранили следы пережитого ужаса. Транг украл их у племени, которое обитало на увешанных шелками барках у побережья озера. Старые игрушки ему прискучили, и теперь он пытался покорить женщину, только что пойманную. Его круглое и серое человеческое лицо было искажено. Руками, точь-в-точь похожими на человечьи, он пытался сорвать с нее куртку. Однако пленница с поразительной ловкостью умудрялась удерживать его громадную потную тушу на расстоянии. Мазириан прищурился. Магия, магия!

Он стоял и смотрел, соображая, как ему уничтожить Транга, не причинив вреда женщине. Но она заметила его через плечо Транга.

— Смотри, — выдохнула она, — Мазириан явился убить тебя.

Транг обернулся, увидел Мазириана и бросился на него на всех четырех лапах, оглашая окрестности разъяренным рыком. Впоследствии кудесник гадал, не навел ли вурдалак на него какие-то чары, потому что разум его был скован на короткое время. Быть может, чары наводило зрелище разъяренного серо-белого лица и рук, готовых схватить жертву.

Мазириан стряхнул с себя чары и сам произнес заклятие. Долину озарили струящиеся языки пламени, со всех сторон устремившиеся на Транга. Превосходный призматический спрей — многоцветные разящие полосы. Транг упал замертво почти мгновенно, залившись фиолетовой кровью из бессчетных ран в тех местах, где его поразил ослепительный дождь.

Но Мазириан этого не видел. Девчонка сбежала. Мазириан различил белую фигурку, мчащуюся по берегу реки к озеру, и бросился в погоню, не обращая внимания на жалобные крики трех пленниц в загоне.

Вскоре перед ним раскинулось озеро, широкий водный простор, противоположный край которого почти терялся в туманной дали. Мазириан вышел на песчаный берег и встал, оглядывая темную гладь моря Санры, озера Грез. Закат уже догорел, оставив после себя лишь слабый отблеск, и на темном ночном небе замерцали звезды. Прохладные и тихие воды озера сохраняли неподвижность, как и все земные водоемы с тех пор, как луна покинула небосвод.

Куда же запропастилась эта негодница? Ага, вот она, зыбкая белая фигурка, затаившаяся в тени по ту сторону реки. Мазириан стоял на речном берегу, высокий и повелительный, легкий ветерок играл его плащом.

— Эй, девушка, — позвал он. — Это я, Мазириан, тот, кто спас тебя от Транга. Подойди ближе, чтобы я мог поговорить с тобой.

— Мне и отсюда прекрасно тебя слышно, кудесник, — был ответ. — Чем ближе я подойду, тем дальше бежать.

— Зачем бежать? Вернись со мной и станешь хозяйкой множества тайн и обретешь великое могущество.

Она рассмеялась.

— Если бы я жаждала их, Мазириан, разве стала бы я убегать так далеко?

— Кто же ты такая, что отвергаешь секреты волшебства?

— Для тебя, Мазириан, я останусь безымянной, чтобы ты не проклял меня. А теперь я отправлюсь туда, куда тебе ходу нет.

Она пробежала по берегу, медленно погрузилась в озеро, пока вода не заколыхалась вокруг ее пояса, и исчезла. Только Мазириан ее и видел. Кудесник заколебался. Он не решался израсходовать все заклинания сразу и лишить себя защиты. Что могло скрываться под озером? От этого места исходило ощущение потаенной магии, и хотя с владыкой озера он не враждовал, другие существа могли представлять угрозу. Однако, когда девушка так и не показалась из-под воды, он произнес заговор неустанной подпитки и вошел в холодную воду.

Кудесник погрузился глубоко в озеро Грез, стоя на дне и дыша полной грудью благодаря заговору, дивясь, в каком небывалом месте оказался. Вместо черноты повсюду сиял зеленый свет, и вода казалась почти такой же прозрачной, как воздух. В струях воды колыхались растения, а вместе с ними шевелились озерные цветы, красные, синие и желтые. В зарослях шныряли разномастные лупоглазые рыбы.

Дно с каменистыми уступами превратилось в широкую равнину, на которой произрастали подводные деревья, от чахлых стебельков до замысловатых слоевищ и пурпурных водофруктов, все это терялось во влажной расплывчатой дали. Кудесник увидел беглянку, белую водяную нимфу с волосами, темным облаком окружавшими голову. Она не то плыла, не то бежала по песчаному дну водного мира, время от времени оглядываясь назад. Мазириан пустился следом, плащ колыхался у него за плечами.

Он приближался к жертве, и его переполняла радость. Надо наказать ее за то, что так далеко завела его… Ступени древней каменной лестницы под полом его кабинета вели глубоко под землю и в конце концов выходили в подземелье, которое становилось тем больше, чем дальше в него углублялись. Там, в одном из закоулков, Мазириан наткнулся на ржавую клетку. Неделя-другая взаперти, в полной темноте, и строптивица станет как шелковая. А уж когда он уменьшит ее в размерах и посадит в небольшую стеклянную бутылку с двумя зудящими мухами…

В зеленом свете забрезжили белые развалины какого-то храма. Показались многочисленные колонны, частью обвалившиеся, частью еще поддерживающие фронтон. Женщина вошла в исполинский портик в сени архитрава. Наверное, она пыталась ускользнуть от него, отставать нельзя. Белая фигурка мелькнула в дальнем конце нефа, проплыла над рострой и исчезла в полукруглой нише за ней. Мазириан поспешил следом, не то плывя, не то шествуя сквозь сумрачную толщу воды. Он пригляделся. Колонны поменьше несли на себе свод, в вышине что-то промелькнуло, и на него вдруг накатил страх, а потом понимание. Со всех сторон начали обрушиваться колонны, полетела лавина мраморных глыб. Мазириан отчаянно отскочил назад. Грохот затих, белая пыль древней кладки развеялась. На фронтоне главного замка на коленях стояла женщина, глядя со своей высоты вниз, чтобы определить, удалось ли ей убить Мазириана.

Она просчиталась. По чистому стечению обстоятельств две колонны обрушились по обеим сторонам от него, и плита защитила тело от каменных глыб. Он опасливо пошевелил головой. Сквозь щелку между обломками женщина силилась рассмотреть, жив ли он. Значит, она намеревалась убить его? Его, Мазириана, который прожил на свете столько лет, что уже и сам не мог вспомнить, сколько именно? Что ж, тем сильнее она станет ненавидеть и бояться его в будущем. Он произнес заклинание защитной сферы, которая, расширяясь и раздвигая все, что мешало, расчистила путь. Когда мраморные обломки были откинуты, он уничтожил сферу, встал на ноги и принялся сердито оглядываться по сторонам в поисках беглянки. Она была почти не видна, скрытая путаницей длинных бурых водорослей, которыми зарос прибрежный склон. Собрав все силы, кудесник бросился в погоню.

Т’сейн выкарабкалась на берег. Мазириан, чье могущество сокрушило все ее планы до единого, продолжал преследовать беглянку. Перед глазами девушки встало его лицо, и она содрогнулась — нет, он ее не получит. Усталость и отчаяние замедляли шаги. Она пустилась в дорогу, вооруженная всего двумя магическими формулами: заговором непрестанной подпитки и заклинанием, которое придавало силы, — именно оно позволило отбиться от Транга и обрушить свод храма на Мазириана. Оба теперь израсходованы, она лишилась всякой зашиты. Впрочем, у Мазириана тоже могло ничего не остаться.

Возможно, он не знал о вампирьяне. Она взбежала по склону и остановилась у островка бледной, колеблемой ветром травы. Мазириан уже выбрался из озера — худощавый силуэт, темнеющий на фоне мерцающей воды. Она отступила, держась так, чтобы невинный с виду пучок травы оставался между ними. Если и заросли вампирьяна не спасут… ее страшила одна мысль о том, что ей тогда придется сделать.

Мазириан шагнул в траву. Хилые травинки превратились в жилистые пальцы. Они обвились вокруг его щиколоток, вцепились мертвой хваткой, а остальные зашевелились, пытаясь добраться до кожи. Пришлось Мазириану произнести последнее свое заклинание — парализующее, и побеги вампирьяна обмякли, приникли к земле. У Т’сейн упало сердце. Преследователь надвигался в развевающемся плаще. Неужели у него нет ни одного слабого места? Неужели у него не болят мышцы, а сам он никогда не выбивается из сил? Она развернулась и бросилась бежать через луг, к рощице черных деревьев. Ее трясло — из-за темноты, из-за мрачных очертаний деревьев, — но в ушах гремела поступь кудесника. Она нырнула в пугающую тень, пока не переполошила всю рощу, стараясь оказаться как можно дальше. Деревья обрадовались новым жертвам и пустили в ход ветви, словно хлысты.

Щелчок! Удар ужалил ее, но она не останавливалась. Еще и еще — несчастная девушка упала. Снова щелчок — и новый удар. Пошатываясь, Т’сейн заставила себя подняться и идти вперед, прикрывая лицо руками. Щелчок! Ремешки со свистом вспарывали воздух, от последнего удара ее крутануло на месте. И она увидела Мазириана, тот отбивался. Под градом сыплющихся ударов он пытался перехватить хлысты и сломать их. Но они были гибкими, упругими и отлетали, чтобы снова хлестнуть его. Разъяренные сопротивлением, они сосредоточились на злосчастном кудеснике, который сражался как одержимый, и Т’сейн получила возможность отползти на край поляны.

Она оглянулась назад, пораженная тем упорством, с которым Мазириан цеплялся за жизнь. Едва стоя на ногах, окруженный тучей хлыстов, сквозь которую едва виднелась его фигура, кудесник попытался спастись бегством, но упал. Удары посыпались один за одним — на голову, на плечи, на длинные ноги. Он силился подняться, но опрокинулся навзничь. Т’сейн обессиленно закрыла глаза. Она чувствовала, как из ран сочится кровь. Однако оставалась еще самая важная задача. Пришлось подняться на ноги и нетвердым шагом двинуться вперед. В ушах еще долго стоял шум ударов.

Ночью сад Мазириана невыразимо прекрасен. Головки звездоцветов широко раскрылись, волшебные в своем совершенстве, над ними порхали зачарованные полурастительные мотыльки. Фосфоресцирующие кувшинки, точно нежные лики, колыхались в пруду, а куст из далекой южной страны Альмери испускал сладкий фруктовый аромат.

Покачиваясь и задыхаясь, Т’сейн ощупью пробралась через сад. Некоторые цветы пробудились и с любопытством наблюдали за ней. Полурастение-полуживотное сонно пролепетало что-то, приняв ее шаги за поступь Мазириана. Слышалась негромкая музыка, это цветы с голубыми чашечками пели о стародавних ночах, когда по небу плавала белая луна и временами года правили грозные бури, облака и гром. Т’сейн не замечала ничего. Она вошла в дом Мазириана, отыскала мастерскую, где день и ночь горели бессменные желтые лампы. Золотоволосое творение Мазириана неожиданно уселось в своем чане и уставилось на Т’сейн прекрасными пустыми глазами.

Она нашла в шкатулке ключи и из последних сил приподняла крышку люка. После опустилась на пол, ожидая, когда перед глазами рассеется розовая пелена. Ее обступили видения — вот Мазириан, высокий и надменный, расправляется с Трангом, вот небывалые цветы колышутся на дне озера, вот Мазириан, лишившийся магии, сражается с хлыстами… От оцепенения она очнулась, когда пустоглазый золотоволосый мужчина принялся робко теребить ее волосы.

Т’сейн стряхнула с себя вязкую одурь и слетела по ступеням. Она открыла запертую на три засова дверь, последним усилием распахнула ее. Волоча ноги, девушка вошла внутрь и ухватилась за пьедестал со стоящим на нем ларцом со стеклянной крышкой, в котором играли в свою безнадежную игру Туржан с драконом. Она с грохотом смахнула стеклянную крышку, осторожно вынула Туржана и опустила его на пол. Прикосновение защитной руны на ее запястье рассеяло чары, и Туржан снова обрел человеческий облик. Вид почти неузнаваемой Т’сейн привел его в ужас.

Она силилась улыбнуться ему.

— Туржан… ты свободен…

— А Мазириан?

— Мертв.

Девушка устало осела на каменный пол и затихла. Туржан смотрел на нее со странным выражением в глазах.

— Т’сейн, любимое дитя моего разума, — прошептал он, — насколько же ты благородней меня, если могла отдать единственную жизнь, которая была тебе ведома, за мою свободу.

Он поднял ее тело на руки.

— Я возвращу тебя обратно в чаны. Твой разум я вдохну в другую Т’сейн, такую же прекрасную, как ты.

И понес ее по лестнице вверх.

Глава 3. Т’СЕЙС.

Т’сейс выехала из рощицы. На краю леса натянула поводья, как будто в нерешительности, и остановилась, глядя на мерцающую пастель луга у реки… Потом чуть шевельнула коленями, и конь двинулся дальше. Воительница ехала, погруженная в раздумья, и небо у нее над головой было подернуто перекрещивающейся рябью, точно бескрайний водный простор на ветру, от горизонта до горизонта перечерченное исполинскими тенями. Свет, многократно видоизмененный и преломленный, затоплял землю многоцветьем красок. Пока Т’сейс ехала, ее коснулся сначала зеленый луч, затем ультрамариновый, и топазовый, и кроваво-красный, даже окружающий пейзаж окрашивался в те же оттенки, неуловимо меняясь.

Т’сейс закрыла глаза, чтобы не видеть игры красок. Они действовали ей на нервы, от них рябило в глазах. Красный слепил, зеленый угнетал, синева и пурпур намекали на неведомые тайны. Можно подумать, вся вселенная создавалась с единственной целью вывести ее из себя, вызвать у нее ярость. Мимо пронеслась бабочка с нарядными крылышками, точно упорхнувшая с драгоценного узорчатого ковра, у Т’сейс так и зачесались руки ударить ее мечом. Она с огромным трудом обуздала свое желание. Т’сейс была по природе своей вспыльчивой и не привыкла сдерживаться. Взгляд ее упал на цветы под конскими копытами — бледные маргаритки, колокольчики, иудин вьюнок, оранжевые солнышки. Она больше не станет топтать их, вырывать с корнем. Ее навели на мысль, что изъян не во вселенной, а в ней самой. Подавляя неукротимую неприязнь к бабочке, к цветам и к переливчатому небу, она поскакала по лугу дальше.

Впереди выросла стена темных деревьев, а за ними — заросли камышей и блестящая водяная гладь, играющая всеми оттенками цвета под переменчивым небом. Т’сейс повернула коня и пустила его вдоль берега реки, к приземистому вытянутому дому.

Всадница спешилась, медленно подошла к двери из черного дымчатого дерева, на которой был укреплен колокольчик, сделанный в виде человеческого лица, показывающего язык и сардонически улыбающегося. Она дернула за язык, и внутри тотчас же отозвался звонок.

Ответа не было.

— Пандельюм! — позвала она.

— Войди, — раздался приглушенный голос.

Она толкнула дверь и очутилась в зале с высоким потолком, совершенно пустом, если не считать мягкой скамеечки и неярких гобеленов.

— Чего ты просишь? — раздался откуда-то из-за стены голос, звучный и безгранично печальный.

— Пандельюм, сегодня я узнала, что убивать дурно, и еще — что мои глаза обманывают меня. То, в чем я вижу лишь режущий глаза свет и безобразные черты, на самом деле красиво.

Пандельюм хранил молчание, не торопясь ответить на эту невысказанную мольбу о знании, затем раздался все тот же приглушенный голос:

— Все это по большей части правда. Живые существа, во всяком случае, имеют право на жизнь. Она — единственное по-настоящему драгоценное их достояние, и отнять у них жизнь значит совершить гнусное воровство. Что же до всего прочего, в том нет твоей вины. Красота живет повсюду, чтобы радовать глаз — но только не твой. При мысли об этом меня снедает печаль, ведь это я сотворил тебя. Я создал твою первичную клетку, придал живым волокнам форму твоего тела и разума. Но несмотря на все мастерство, я ошибся и, когда ты вылезла из чана, обнаружил, что заложил изъян, потому в красоте ты видишь безобразие, а в добре — зло. Подлинное безобразие и подлинное зло тебе видеть никогда не доводилось, ибо на Эмбелионе нет ничего дурного и нечистого. Если тебе все-таки не посчастливится с ними столкнуться, я страшусь за твой рассудок.

— Неужели тебе не под силу изменить меня? — воскликнула Т’сейс. — Ты волшебник. Неужели мне придется всю жизнь прожить слепой к радости?

Сквозь стену проник отзвук вздоха.

— Да, я волшебник, и мне ведомы все чары, какие есть на белом свете, и подвластны все руны, заклинания, заговоры, наговоры и амулеты. Я — магистр математики, первый со времен Фандааля, и все же я не могу ничего сделать с твоим мозгом, не уничтожив разум, твою личность, твою душу, ибо я не бог. Это боги способны воплотить в жизнь что угодно одним лишь желанием, я же вынужден прибегать к магии, к заклинаниям, которые сотрясают и искажают пространство.

Надежда в глазах Т’сейс угасла.

— Я хочу отправиться на Землю, — проговорила она некоторое время спустя. — Там голубое небо, а над горизонтом ходит красное солнце. Мне надоел Эмбелион, где не услышишь человеческого голоса, кроме твоего.

— Земля, — протянул Пандельюм задумчиво. — Сумрачный, невообразимо древний край. Когда-то там высились горы, чьи вершины терялись в облаках, и текли блестящие реки, а солнце являло собой сверкающий белый шар. Многие века дождей и ветров сточили твердый гранит, а солнце стало дряхлым и красным. Рождались и умирали континенты. Миллионы городов вырастали и обращались в прах. Теперь место древних народов заняли несколько тысяч чудаковатых типов. На Земле обитает зло, зло, выкристаллизованное временем… Земля давно вошла в пору заката и теперь умирает…

Он умолк.

— Но я слышала, что на Земле царствует красота, я хочу узнать, что такое красота, даже если заплачу за это жизнью, — нерешительно проговорила Т’сейс.

— И как же ты узнаешь красоту, когда увидишь ее?

— Все люди знают, что это такое… Разве я не человек?

— Безусловно.

— Значит, я найду красоту, а может быть, даже…

Т’сейс запнулась на этом слове, таком чуждом ее душе, но исполненном столь волнующего смысла.

Пандельюм безмолвствовал. Затем решил прервать молчание:

— Отправляйся, если хочешь. Я помогу тебе, чем смогу. Снабжу тебя рунами, которые схоронят тебя от злых чар, вдохну в твой меч жизнь и дам тебе совет. А именно: остерегайся мужчин, ибо мужчины охотятся за красотой, чтобы удовлетворить свою похоть. Не подпускай никого к себе близко… Я дам тебе в дорогу мешочек с самоцветами, они имеют на земле большую ценность. С ними ты сможешь многого добиться. Но только никому их не показывай, потому что есть люди, готовые убить даже за медяк.

Повисло тяжелое молчание, из воздуха исчезло что-то гнетущее.

— Пандельюм, — негромко позвала Т’сейс.

Ответа не было. Вскоре Пандельюм вернулся, и ее сознания коснулось ощущение его присутствия.

— Через миг, — сказал он, — можешь войти в эту комнату.

Т’сейс немного подождала, потом, как ей было велено, вошла в соседнюю комнату.

— На скамье слева, — раздался голос Пандельюма, — ты увидишь амулет и небольшой мешочек с самоцветами. Надень амулет на запястье, он отразит любое злое колдовство и обратит его против того, кто произнес заклятие. Это весьма могущественный талисман, храни его как зеницу ока.

Т’сейс повиновалась и спрятала мешочек с драгоценными камнями в свой кушак.

— Положи меч на скамью, встань на руну на полу и крепко закрой глаза. Мне придется войти в комнату. Предупреждаю, не пытайся увидеть меня, ибо последствия будут ужасны.

Т’сейс сняла меч, встала на металлическую руну и зажмурилась. Послышалась неторопливая поступь, звякнул металл, потом раздался резкий пронзительный звук, постепенно затихший.

— Теперь твой меч одушевлен, — сказал Пандельюм, и в голосе его, совсем близком, прозвучала странная грусть. — Он станет убивать твоих врагов с умом. Протяни руку и возьми его.

Т’сейс спрятала свой клинок, теплый и трепещущий, в ножны.

— И в какое же место на Земле ты отправишься? — спросил Пандельюм. — В край людей или в великую глушь?

— В Асколез, — отвечала Т’сейс, ибо тот, кто поведал ей о красоте, говорил об этой стране.

— Как будет угодно, — сказал Пандельюм. — А теперь внемли! Если когда-нибудь ты захочешь возвратиться на Эмбелион…

— Нет, — отрезала Т’сейс. — Я скорее умру.

— Как скажешь.

Т’сейс безмолвствовала.

— А теперь я прикоснусь к тебе. Ты почувствуешь легкое головокружение — и через миг откроешь глаза на Земле. Там сейчас почти ночь, а в темноте рыщут страшные твари. Так что поспеши найти себе кров.

Охваченная невыразимым волнением, Т’сейс ощутила прикосновение Пандельюма. В голове у нее что-то заколыхалось, потом невообразимо стремительный полет… Чужая земля пружинила под ногами, чужой воздух с резким привкусом ударил в лицо. Она открыла глаза.

Пейзаж был нов и непривычен. Дряхлое солнце катилось по синему небу. Она стояла на лугу, окруженная высокими мрачными деревьями. Эти деревья совсем не походили на безмятежных исполинов Эмбелиона, они росли часто и казались задумчивыми. Вокруг не было ничего, казавшегося бы отталкивающим или раздражающим, — ни земли, ни деревьев, ни каменистой гряды, возвышавшейся посреди луга. Все несло на себе следы человеческих рук, многочисленных минувших эпох, было смягчено и облагорожено. Солнечный свет, хотя и неяркий, ласкал глаз и придавал скалам, деревьям, травам и цветам дух забытой древней мудрости. В сотне шагов виднелись замшелые развалины давным-давно разрушенного замка. Камни потемнели от лишайников, от копоти, от древности, пышно поросли бурьяном — словом, жутковатое зрелище в долгих лучах заката.

Т’сейс медленно приблизилась. Местами стены еще стояли — сложенные одна на другую каменные глыбы, отмеченные печатью времени, хотя скреплявшая их известка давным-давно истлела. Девушка изумленно обошла вокруг исполинского изваяния, полуразрушенного, обломанного, растрескавшегося, почти полностью ушедшего под землю, озадаченно остановилась, глядя на фигурки, высеченные на постаменте. Она смотрела на то, что осталось от лица, — свирепые глаза, насмешливый рот, отбитый нос. Т’сейс слегка поежилась. Здесь для нее ничего не было, и она развернулась, чтобы идти дальше.

Вдруг смех, пронзительный, торжествующий, огласил поляну. Т’сейс, памятуя предостережение Пандельюма, затаилась в темном уголке. Между деревьями что-то промелькнуло: в меркнущем свете показались мужчина и женщина, потом появился юноша с поступью легкой, точно ветер, он напевал и насвистывал нежную мелодию. В руках у него был легкий меч, которым он подталкивал этих двоих.

Они остановились перед развалинами, совсем рядом с Т’сейс, так что она видела их лица. Связанный мужчина — жалкий тонколицый человек с всклокоченной рыжей бороденкой и бегающими глазками, в которых сквозило отчаяние. Женщина маленькая и пухленькая. Пленившего их звали Лайен Странник. Его каштановые волосы вились легкой волной, лицо было приятным и подвижным, глаза — золотисто-карие, большие и красивые — никогда не стояли на месте. На нем были красные кожаные туфли с загнутыми носами, красно-зеленый костюм, зеленый плащ и остроконечная шляпа с красным пером.

Т’сейс недоуменно наблюдала. Все трое выглядели одинаково гнусными — из липкой крови, красного мяса, отвратительных потрохов. Лайен казался чуточку менее омерзительным — он был самым живым, самым грациозным. Т’сейс наблюдала без особого интереса.

Лайен ловко накинул на лодыжки мужчины и женщины веревочные петли и толкнул их так, что они упали на камни. Мужчина негромко простонал, женщина всхлипнула.

Лайен залихватски взмахнул шляпой и скрылся в развалинах. Менее чем в двух десятках футов от Т’сейс он сдвинул один камень с древних плит пола, достал кремень и трут и развел огонь. Из сумки он вытащил кусок мяса, поджарил его и с аппетитом съел, облизывая пальцы.

За все это время не было произнесено ни слова. Наконец Лайен встал, потянулся и взглянул на небо. Солнце клонилось за темную стену деревьев, по поляне уже протянулись синеватые тени.

— За дело! — воскликнул Лайен.

Голос у него был звонкий и пронзительный, как флейта.

— Сначала, — он с комической важностью взмахнул рукой, — я должен позаботиться, чтобы наши откровения были произведены со всей серьезностью и правдивостью.

Он нырнул в тайник под плитами пола и вернулся с четырьмя каменными жезлами. Первый положил мужчине поперек бедер, второй — поперек первого, через пах, так, чтобы малейшее его усилие отзывалось болью в бедрах и пояснице пленника. Он испробовал свое приспособление и залился квохчущим смехом, когда мужчина вскрикнул. То же самое он проделал и с женщиной.

Т’сейс недоуменно наблюдала за его приготовлениями. Очевидно, молодой человек намеревался причинить пленникам боль. Неужто таковы земные обычаи? Впрочем, ей ли об этом судить? Ей, кому неведомо ничего о добре и зле.

— Лайен! Лайен! — взмолился мужчина. — Пощади мою жену! Она ничего не знает! Пощади ее, и я отдам тебе все, что мне принадлежит, и буду служить тебе до конца своей жизни!

— Ого! — расхохотался Лайен, и перья у него на шляпе заколыхались. — Спасибо, спасибо тебе за столь щедрое предложение. Но Лайен не нуждается ни в хворосте, ни в репе. Лайену по вкусу шелка и золото, блеск кинжалов, стоны дев на ложе любви. Так что спасибо тебе, но я ищу братца твоей женушки, а когда она начнет кричать и задыхаться, ты расскажешь мне, где он прячется.

Сцена начала обретать смысл. Пленники утаивали что-то такое, что юноша желал знать, поэтому он намеревался мучить их до тех пор, пока они не покорятся его воле. Ловкий прием, Т’сейс такое едва ли пришло бы в голову.

— А теперь, — продолжал Лайен, — я должен удостовериться, что правда не будет искусно переплетена с ложью. Видишь ли, — доверительно сообщил он, — под пыткой едва ли у кого-то хватит духу что-то выдумывать, и потому человек говорит только чистую правду.

Он выхватил из костра пылающую головню, пристроил ее между связанных лодыжек мужчины и метнулся к женщине.

— Я ничего не знаю, Лайен, — пролепетал пленник. — Я ничего не знаю, правда!

Лайен, разочарованный, отступил. Женщина потеряла сознание. Он вытащил головню и брюзгливо швырнул ее обратно в костер.

— Какая досада! — воскликнул он, однако очень скоро к нему вернулось хорошее расположение духа. — Впрочем, времени у нас много.

Он огладил свой острый подбородок.

— Может быть, ты говоришь правду, — протянул он. — Тогда, наверное, нам стоит порасспросить твою милую женушку.

Он привел женщину в себя несколькими оплеухами и нюхательным снадобьем, которое сунул ей под нос. Она оцепенело взглянула на него, ее распухшее лицо исказилось.

— Слушай внимательно, — сказал Лайен. — Я приступаю ко второму этапу допроса. Я рассуждаю, думаю, выдвигаю гипотезы. Предположим, муженек не знает, куда сбежал тот, кого я ищу, предположим, об этом известно одной только женушке.

Рот женщины слегка приоткрылся.

— Он ведь мой брат… пожалуйста…

— Ага! Значит, ты знаешь! — обрадовался Лайен и принялся расхаживать туда-сюда перед костром. — Да, ты знаешь! Попробуем еще разок сначала. Слушай меня внимательно. При помощи вот этого жезла я сейчас превращу ноги твоего муженька в кашу и перебью ему хребет так, что он вылезет у него из брюха, если ты не заговоришь.

Он взялся за дело.

— Молчи… — прохрипел мужчина, корчась от боли.

Женщина бранилась, рыдала, умоляла.

— Я расскажу, я расскажу тебе все! — крикнула она наконец. — Деллар отправился в Эфред!

Лайен ослабил пытку.

— В Эфред. Вот как. В землю Стены. — Он поджал губы. — Возможно, это и так. Но мне что-то не верится. Ты должна повторить все то же самое еще раз, только под воздействием языкоразвязывателя.

С этими словами он вытащил из костра головню и пристроил ее между лодыжек женщины, а сам вновь занялся мужчиной. Пленница молчала.

— Говори, женщина! — тяжело дыша, рявкнул Лайен. — Я уже весь взмок.

Женщина молчала. Глаза ее были широко раскрыты, остекленевший взгляд устремлен куда-то кверху.

— Она мертва! — закричал ее муж. — Мертва! Моя жена умерла! А-а! Ты, Лайен, дьявол, ты — подлец! — вопил он. — Будь ты проклят! Во имя Тхиала, во имя Краана…

Голос у него сорвался.

Т’сейс стало не по себе. Женщина мертва. Разве убийство не дурно? Так сказал Пандельюм. Если эта женщина была хорошей — не зря ведь Лайен назвал ее милой, — тогда он сам плохой. Конечно, они оба из плоти и крови. Но все равно, замучить живое существо до смерти — гнусно.

Т’сейс, не ведая страха, вышла из своего укрытия и приблизилась к костру. Лайен вскинул глаза и шарахнулся. Но та, что напугала его, оказалась стройной девушкой, пылкой и красивой. Он пустился в пляс и запел.

— Приветствую, приветствую! — Он с отвращением взглянул на распростертые на земле тела. — Неприятное зрелище, мы не станем на них смотреть.

Он откинул плащ за плечи, окинул ее масляным взглядом блестящих карих глаз и двинулся к ней, как расфуфыренный петушок.

— Ты прелестна, милая, а я… я — мужчина хоть куда, вот увидишь.

Т’сейс положила руку на рукоять меча, и тот сам собой выскочил из ножен. Лайен шарахнулся, встревоженный блеском стали и недобрым огоньком, загоревшимся в глубинах искаженного сознания.

— Что такое? Ну-ну, — захлопотал он. — Убери свой клинок. Он острый и твердый. Ты должна убрать его. Я — человек добрый, но не терплю, когда мне перечат.

Т’сейс остановилась над распростертыми телами. Отчаянный взгляд мужчины был прикован к ней. Женщина смотрела в темное небо. Лайен бросился вперед, намереваясь схватить ее, пока внимание занято другим. Меч взвился точно по собственной воле, метнулся вперед, пронзил проворное тело.

Лайен-странник упал на колени и залился кровью. Т’сейс вытащила свой меч, обтерла кровь о ярко-зеленый плащ и с трудом спрятала его в ножны. Клинок жаждал колоть, пронзать, убивать. Мучитель упал замертво. Т’сейс с отвращением едва скользнула взглядом по поверженному мучителю.

— Освободи меня… — послышался голос за спиной.

Т’сейс поразмыслила, потом перерезала путы. Мужчина на нетвердых ногах бросился к жене, принялся ее гладить, сорвал веревки, заглянул в устремленные ввысь глаза. Ответа не было. Он вскочил, обезумев, и ночь огласил отчаянный вой. Мужчина подхватил безвольное тело на руки и побрел в темноту, шатаясь, оступаясь, бранясь…

Т’сейс поежилась. Она перевела взгляд с распростертого на земле Лайена на темный лес, куда не досягал свет от костра. Медленно, то и дело оглядываясь назад, она покинула древние развалины и луг. Истекающий кровью Лайен остался лежать у догорающего костра.

Огонек померк и скрылся во тьме. Т’сейс ощупью пробиралась меж вековых стволов, и ее поврежденный рассудок многократно сгущал тьму. На Эмбелионе не было ночей, только переливчатые сумерки. Поэтому Т’сейс продолжала углубляться во вздыхающий лес, настороженная и собранная, но не подозревающая о напастях, которые могли встретиться ей на пути, — о деоданах, пельгране, о рыщущих эрбах (помеси зверя, человека и демона), о джиддах, прыгающих на свою жертву с расстояния в двадцать футов.

Целая и невредимая, в конце концов Т’сейс добралась до опушки. Земля становилась все выше и выше, деревья поредели, перед ней раскинулся бескрайний темный простор. То была пустошь Модавна Мур, историческое место, земля, по которой ступало множество людей, впитавшая в себя немало крови. Во время одной знаменитой резни Голикан Кодек Завоеватель согнал сюда население двух крупных городов, Г’Васана и Баутику, со всех сторон окружил их на пятачке диаметром в три мили конницей из недочеловеков. Они постепенно теснили их все больше, больше и больше, пока не получился исполинский живой курган в полтысячи футов высотой, пирамида исходящей криком плоти. Легенда гласила, что Голикан Кодек провел десять минут в задумчивости у подножия этого памятника, затем развернулся и пустил своего скакуна обратно в страну Лайденур, откуда он был родом.

Призраки прошлого поблекли и растворились, и Модавна Мур казалась не такой гнетущей, как лес. Там и сям из земли торчали похожие на кляксы кусты. В слабых фиолетовых отблесках заката на горизонте вырисовывалась скалистая гряда. Т’сейс зашагала вперед, радуясь, что над головой открытое небо. Через несколько минут она вышла на древнюю дорогу, вымощенную каменными плитами, раскрошившимися и расколотыми. Рядом тянулась канава, заросшая мерцающими звездоцветами. С пустоши со вздохом повеял ветерок, принес с собой влажную дымку. Усталая Т’сейс шагала по пустынной дороге, и только ветер равнодушно трепал ее плащ. Тишь, безлюдье, ничто не предвещало неприятностей.

Торопливые шаги, мечущиеся тени — и Т’сейс оказалась в чьих-то жестких и цепких руках. Она попыталась выхватить свой меч, но не смогла и рукой шевельнуть. Один из нападавших высек огонь, зажег факел и принялся осматривать добычу. Т’сейс увидела троих заросших бородами, покрытых шрамами бродяг в серых комбинезонах, заляпанных грязью.

— Ух ты, какая красотка! — с плотоядной ухмылкой сказал один.

— Поищу, не найдется ли у нее серебра, — вякнул другой и принялся сладострастно шарить рунами по телу Т’сейс.

Он наткнулся на мешочек с драгоценными камнями и высыпал их на ладонь, точно струйку стоцветного огня.

— Вы гляньте! Сокровище принцев!

— Или колдунов! — заметил третий.

Все трое, охваченные внезапной нерешительностью, ослабили хватку. Но до своего меча Т’сейс дотянуться по-прежнему не могла.

— Кто ты, ночная дева, — не без почтения осведомился один, — если осмеливаешься в одиночку ходить по Модавне, да еще и с такими камнями? Ты ведьма?

У Т’сейс не хватило ни ума, ни опыта что-нибудь выдумать.

— Я не ведьма! Отпустите меня, вонючие животные!

— Не ведьма? Тогда кто же ты такая? Откуда будешь?

— Я Т’сейс с Эмбелиона! — воскликнула она гневно. — Меня сотворил Пандельюм, и я ищу на Земле любовь и красоту. А теперь уберите руки, я пойду своей дорогой!

— Ого! — фыркнул первый бродяга. — Любовь и красоту она ищет! Что ж, отчасти ты нашла искомое, девушка: красотой мы, конечно, отнюдь не блещем — Тегмен весь в шрамах, а у Ласарда недостает зубов и уха, — зато мы знаем толк в любви — верно, ребята? Будет тебе любовь, сколько захочешь! Эй, ребята!

И, не обращая внимания на полные ужаса крики Т’сейс, бродяги потащили ее через пустошь к каменной лачуге.

Они вошли, один развел огонь, а двое других тем временем отобрали у Т’сейс меч и швырнули его в угол. После заперли дверь на большой железный ключ и отпустили пленницу. Она бросилась к своему оружию, но удар повалил ее на грязный пол.

— Может, это тебя немного успокоит, дьяволица! — охнул Тегмен. — Не понимаешь своего счастья! — Они вновь принялись дразнить ее. — Может, мы и не красавцы, но любовью тебя обеспечим досыта.

Т’сейс съежилась в уголке.

— Я не знаю, что такое любовь, — выдохнула она. — Но вашей любви мне в любом случае не нужно!

— Что мы слышим? — захохотали они. — Ты до сих пор невинна?

И они принялись во всех подробностях расписывать ошеломленной Т’сейс свои гнусные представления о любви.

Разъяренная Т’сейс выскочила из своего угла и с кулаками накинулась на обидчиков. В конце концов ее швырнули обратно в угол, избитую до полусмерти.

Мужчины притащили пузатый бочонок хмельного меда, чтобы подкрепиться перед утехами, после принялись тянуть жребий, кто первый насладится пленницей. Был объявлен исход, но завязалась перебранка: двое проигравших утверждали, что победитель смошенничал. Слово за слово, и на глазах у изумленной Т’сейс они сцепились, точно буйволы во время гона, осыпая друг друга бранью и ударами. Т’сейс подобралась к своему мечу, и тот, едва почувствовав прикосновение хозяйки, взмыл в воздух точно птица. И сам бросился в бой, таща Т’сейс за собой. Разбойники хрипло закричали, сверкнула сталь — туда-сюда, быстрее молнии, — и все трое замертво распростерлись на земляном полу. Т’сейс отыскала ключ, отперла дверь и опрометью кинулась в ночь.

Она промчалась по темной и ветреной пустоши, перемахнула через дорогу, угодила в канаву, выбралась на холодный грязный берег и упала на колени… Так вот какова Земля! Она вспомнила Эмбелион с его гадкими цветами и бабочками. Какую ненависть они у нее вызывали! Эмбелион потерян навеки, она отреклась от него. Т’сейс разрыдалась. Шелест вереска привел девушку в себя. В ужасе она вскинула голову, прислушалась. Зловещий звук послышался снова — вроде бы чьи-то крадущиеся шаги. Она, в страхе оглянувшись, краешком глаза заметила черную фигуру, крадущуюся вдоль канавы. В свете светлячков разглядела преследователя — это был деодан, забредший сюда из леса, безволосое человекоподобное существо с угольно-черной кожей и красивым лицом, которое портили два длинных блестящих и острых клыка, белевших в краешках губ и придававших ему демонический вид. Он был облачен в кожаные доспехи, его продолговатые глаза-щелочки вперили голодный взгляд в Т’сейс. С торжествующим криком он набросился на жертву. Т’сейс отшатнулась, упала, заставила себя подняться. Скуля, несчастная бросилась бежать через пустошь, не замечая колючего дрока и цепкого терновника. Деодан со зловещим уханьем скакал за ней.

Сквозь колючие кусты и через ручей, по темному полю бежали девушка с огромными глазами, устремленными в никуда, и ее преследователь, издающий тоскливые стоны. Неясный огонек впереди — неужели хижина? Т’сейс, всхлипывая, на подгибающихся ногах бросилась к спасительной цели. К счастью, дверь милосердно подалась, и девушка ввалилась в дом, заложив вход брусом. Деодан всем телом налег на препятствие. Но дверь была крепкая, оконца маленькие и зарешеченные — Т’сейс ничто больше не грозило. Она упала на колени, судорожно хватая ртом воздух, и впала в забытье.

Хозяин дома с интересом наблюдал происходящее, расположившись в глубоком кресле у очага. Высокий, широкоплечий, странно медлительный, он решил прийти на помощь непрошеной гостье. Увы, стар он или молод, сказать было нельзя, ибо лицо и голову скрывал черный колпак. Сквозь прорези виднелись лишь спокойные голубые глаза.

Человек подошел к Т’сейс, распростершейся на красном кирпичном полу. Он поднял безжизненное тело и отнес на покрытую мягким покрывалом скамью у огня. Затем снял с нее сандалии, трепещущий меч, до нитки промокший плащ. Принес целебную мазь и наложил ее на синяки и ссадины, покрывавшие тело девушки. Он укутал ее мягким фланелевым одеялом, подложил под голову подушку и, удостоверившись, что она удобно устроена, снова уселся перед огнем.

Деодан упрямо бродил вокруг дома, заглядывал в зарешеченные окошки. Теперь он принялся стучать в дверь.

— Кто там? — обернувшись, спросил человек в черном колпаке.

— Я желаю ту, что вошла сюда. Меня влечет ее плоть, — послышался негромкий голос деодана.

— Убирайся, пока я не испепелил тебя, — было ему ответом. — И не возвращайся больше!

Деодан убрался восвояси, ибо магия страшила его. А человек занялся девушкой, без сознания лежавшей на скамье.

Т’сейс почувствовала, как в рот полилась терпкая теплая жидкость, и открыла глаза. Рядом стоял на коленях высокий мужчина в черном колпаке, скрывавшем лицо. Одной рукой он поддерживал ее голову и плечи, другой подносил ко рту серебряную ложечку с ароматным варевом. Т’сейс отшатнулась в испуге.

— Тише, — шепнул мужчина. — Тебе ничто не грозит.

Девушка слегка успокоилась и немного пришла в себя. Красное солнце заглядывало в окна, в хижине было тепло. Она рассматривала стены, обшитые золотистым деревом, и потолок, затейливо раскрашенный красной, синей и коричневой краской. Мужчина принес бульон, достал из шкафчика хлеб и поставил перед ней. Т’сейс немного поколебалась, потом все же принялась за еду.

Внезапно на девушку навалились воспоминания, она задрожала. Мужчина заметил ее напряженное лицо, склонился над ней и положил руку на голову. Т’сейс лежала неподвижно, охваченная испугом.

— Здесь ты в безопасности, — молвил он. — Ничего не бойся.

Т’сейс одолела истома, веки отяжелели, сон унес ее на своих крыльях.

Когда она пробудилась, хижина оказалась пуста, из окна лился косой малиновый свет. Т’сейс потянулась, закинула руки за голову и принялась размышлять. Кто он, этот мужчина в колпаке? Злой ли? До сих пор она не видела на Земле ничего хорошего. И все же он не причинил ей никакого вреда.

Т’сейс заметила на полу свою одежду, поднялась со своего ложа, оделась, затем подошла к двери и толкнула ее. Перед ней простиралась заросшая вереском пустошь, уходящая далеко за наклонный скат горизонта. Слева высилась скалистая гряда, череда черных теней и зловещих красных валунов. Справа темнела зубчатая кайма леса. Неужели все это прекрасно? Ее извращенному рассудку вересковая пустошь казалась унылой, утесы — мрачными и неприветливыми, а лес — жутким. Неужели это и есть красота? В замешательстве она прищурилась. За спиной послышались шаги, и девушка стремительно обернулась, ожидая чего угодно. Но к ней приближался тот самый человек в черном колпаке, и Т’сейс снова привалилась к дверному косяку.

Она смотрела, как он приближается, высокий и крепкий, медленным шагом. Зачем ему колпак? Неужели стыдится своего лица? Пожалуй, она понимала его, потому что и сама находила человеческое лицо отталкивающим — слезящиеся глаза, омерзительные влажные отверстия, пористые наросты.

Он остановился перед ней.

— Хочешь есть?

Т’сейс поразмыслила.

— Да.

— Тогда идем.

Он вошел в хижину, развел огонь и принялся жарить на вертеле мясо. Т’сейс нерешительно стояла поодаль. Она привыкла обслуживать себя сама. Ей стало не по себе, до сих пор она не задумывалась о том, чтобы существовать с кем-то бок о бок. Наконец они уселись за стол.

— Расскажи о себе, — попросил он чуть погодя.

И Т’сейс, не наученная ничему иному, кроме простосердечия, поведала свою историю.

— Я Т’сейс. До того как очутиться на Земле, жила на Эмбелионе, где меня сотворил кудесник Пандельюм.

— Эмбелион? Где это — Эмбелион? И кто такой Пандельюм?

— Где Эмбелион? — уставилась на него девушка в замешательстве. — Не знаю. Где-то в другом месте, не на Земле. Он не очень велик, и с небес там льется многоцветный свет. В Эмбелионе живет Пандельюм — величайший чародей из всех ныне живущих. Он сам мне так сказал.

— А-а, — протянул мужчина. — Пожалуй, я понимаю тебя…

— Пандельюм сотворил меня, — продолжала Т’сейс, — но в замысел вкралась ошибка. — Она устремила взгляд в огонь. — Весь мир видится мне безотрадной юдолью, все звуки режут слух, все живые существа оскорбляют взор. Вначале я могла только топтать, крушить, уничтожать, мной владела ненависть. Потом повстречалась с сестрой Т’сейн, которая как две капли похожа на меня, но лишена изъяна. Она поведала о любви, красоте и счастье — и я отправилась на Землю искать их.

Серьезные голубые глаза испытующе смотрели на нее.

— Нашла?

— Пока что, — сказала Т’сейс еле слышно, — я нашла зло, с каким не сталкивалась даже в самых страшных кошмарах.

Она медленно поведала ему о своих злоключениях.

— Бедняжка, — покачал он головой и снова вперил в нее испытующий взгляд.

— Думаю, я убью себя, — продолжала Т’сейс, все тем же едва слышным голосом, — ибо то, что я ищу, недостижимо.

Слушая ее, мужчина смотрел, как красное полуденное солнце придает медный отблеск ее коже и непокорным черным волосам, а удлиненные задумчивые глаза наполняются печалью. Он содрогнулся при мысли, что все это навеки растворится в прахе триллионов безвестных мертвецов Земли.

— Нет! — резко бросил он.

Т’сейс изумленно воззрилась на собеседника. Она всегда считала, что жизнь человека принадлежит только ему самому и он волен с ней поступать по своему усмотрению.

— Неужели на Земле не нашлось ничего, — спросил он, — с чем тебе было бы жалко расставаться?

Т’сейс свела брови.

— Мне ничего не приходит в голову, кроме покоя, царящего в этой хижине.

Мужчина рассмеялся.

— Тогда она станет твоим домом до тех пор, пока ты сама не пожелаешь его покинуть, а я попытаюсь доказать, что и этот мир не так уж плох, хотя, по правде говоря, — голос его изменился, — я и сам не слишком себе верю.

— Скажи мне, — подняла глаза Т’сейс, — как тебя зовут? Почему ты носишь колпак?

— Этарр, — сказал он чуть хрипло. — Этарр — этого будет достаточно. А маску я вынужден носить из-за самой скверной женщины в Асколезе, Альмери и Каучике. Она изуродовала мое лицо, я не могу выносить собственного вида.

Он немного успокоился и устало рассмеялся.

— Что толку теперь сердиться.

— Она еще жива?

— Да, жива и, без сомнения, чинит зло всем, кого встречает на пути. — Он устремил взгляд на огонь. — Когда-то давно я ничего этого не знал. Она была юна, прекрасна, благоуханна и исполнена очарования. Я жил у океана, в белом особняке, окруженном тополями. На другом берегу бухты Тенеброза в океан вдавался мыс Печальных Воспоминаний, и, когда закат окрашивал небо багрянцем, а горы погружались в черноту, казалось, мыс дремлет на поверхности воды, словно древний бог земли… Я жил счастливо и в довольстве, умирающая Земля щедро тратила на меня последние силы.

Однажды утром я оторвался от своих звездных карт и увидел Джаванну. Прелестница — юная, стройная, как ты, с волосами чудесного рыжего цвета, ниспадающими на плечи. Эта девушка заворожила меня, предо мной предстали сами чистота и невинность.

Я полюбил ее всей душой, и она утверждала, что отвечает взаимностью. Однажды Джаванна подарила мне браслет из черного металла, в ослеплении я надел его на запястье, не подозревая, что подписываю себе приговор. Нам было хорошо вместе, недели наслаждения сменяли одна другую. Пока я не узнал, что Джаванну обуревают темные страсти, утолить которые обычному мужчине не под силу. Однажды в полночь я обнаружил ее в объятиях обнаженного черного демона, и рассудок мой помутился. Я отступил, ошеломленный, мне удалось остаться незамеченным, и я медленно побрел прочь с места разврата.

Утром она вбежала на террасу как ни в чем не бывало, со счастливой улыбкой, будто невинное дитя.

«Оставь меня, — крикнул я в исступлении. — Мне открылась твоя жуткая тайна, ты ненасытная дьяволица!».

Джаванна изменилась в лице и быстро прошептала что-то, наводя чары на браслет, обвивающий руку. Чертова безделушка — рассудок остался моим, но тело оказалось в ее безраздельной власти!

Заставив меня описать увиденное, эта ведьма веселилась и насмехалась вовсю. После подвергла меня гнуснейшим унижениям и созвала тварей из Калу, Фовуна, Джелдреда, и все они глумились, оскверняя мое тело. Жестокая Джаванна заставляла смотреть, как страстно развлекается с этими тварями, а потом, когда я указал существо, вызывавшее наибольшее отвращение, наделила мое лицо его чертами.

— Неужели такие женщины бывают? — изумилась Т’сейс.

— Еще как, — горько усмехнулся Этарр. — В конце концов однажды ночью, когда демоны валяли меня по утесам за холмами, острый камень сорвал браслет и я снова обрел свободу! Я произнес заклинание, от которого гнусные твари с криком исчезли в небе, и вернулся в свой особняк. В зале встретил рыжеволосую Джаванну, лицо ее было спокойным и невинным. Я выхватил нож, чтобы перерезать ей горло, но она рассмеялась мне в лицо: «Стой! Убьешь меня — будешь обречен жить в обличье демона вечно, ибо мне одной ведомо, как снять заклятие».

С этими словами она весело унеслась прочь, а я, не в силах находиться в стенах особняка, удалился сюда. С тех пор неустанно ищу ее, чтобы вернуть человеческое обличье.

— Где она сейчас? — спросила Т’сейс.

Собственные беды показались ей ничтожными в сравнении с тем, что довелось пережить Этарру.

— Завтра ночью я узнаю, где искать ее. Грядет шабаш ведьм — ночь, когда на Земле торжествует зло, как повелось с незапамятных времен.

— И ты намерен присутствовать там?

— Не в числе приглашенных, хотя, по правде говоря, — с горечью признался Этарр, — без колпака я ничем не отличаюсь от них и вполне сошел бы за своего.

Т’сейс содрогнулась и съежилась. От Этарра не ускользнул ее страх, и он вздохнул.

В голову девушке пришла еще одна мысль.

— И несмотря на зло, которое тебе причинили, ты видишь в этом мире красоту?

— Несомненно, — отвечал Этарр. — Взгляни, как уходят к горизонту пустоши, ровные и бескрайние, взгляни на их нежный цвет. А как горделиво вздымаются к небу утесы, точно хребет мира. И ты, — он взглянул ей в лицо, — ты прекрасна, как никто на Земле.

— Прекраснее, чем Джаванна? — спросила Т’сейс и озадаченно уставилась на Этарра, когда он расхохотался.

— Намного прекраснее, — заверил он ее.

— А эта Джаванна… ты хочешь отомстить ей?

— Нет, — выдохнул Этарр, взгляд его устремился куда-то далеко. — Что такое месть? Я не жажду мести. Очень скоро, когда солнце погаснет, человечество погрузится в вечную ночь и погибнет, а Земля унесет свое прошлое, свои развалины и горы, стершиеся до холмов, в непроглядную тьму. Что толку мстить?

Чуть погодя они вышли из хижины и зашагали по пустоши. Этарр пытался показать гостье красоту родного края: реку Ском, неспешно несущую воды меж зеленых зарослей тростника: облака, нежащиеся на тусклом солнышке над скалами; одинокую птицу, кружащую над равниной; бескрайний дымчато-серый простор Модавны. А Т’сейс силилась заставить свой разум увидеть совершенство природы, правда, безуспешно. Зато она научилась обуздывать неудержимый гнев, который некогда вскипал при виде картин этого мира. Желание убивать отступило, а лицо утратило напряженное выражение.

Так брели они все дальше и дальше, погруженные в свои мысли. Перед глазами их представало печальное великолепие заката, на небе зажигались неторопливые белые звезды.

— Разве они не прекрасны? — прошептал Этарр сквозь черный колпак. — Их имена древнее, чем человечество.

И Т’сейс, которая не заметила в закате ничего, кроме печали, а звезды воспринимала как бледные искорки, образующие бессмысленный узор, ничего не ответила.

— Вряд ли на свете найдутся два более несчастных человека, чем мы с тобой, — вздохнула она.

Этарр ничего не ответил. Путники продолжили путь молча. Внезапно он схватил ее за руку и увлек в заросли дрока. В темнеющем небе показались три гигантские крылатые тени.

— Пельграны!

Похожие на горгулий существа с крыльями, скрипучими, точно заржавевшие дверные петли, пронеслись над их головами. Т’сейс успела разглядеть твердое кожистое тело, огромный, похожий на топор клюв, злобные глаза на морщинистом лице. Она прижалась к Этарру в испуге. Но пельграны, хлопая крыльями, скрылись за лесом. Этарр хрипло рассмеялся.

— Ты шарахаешься от вида пельграна. Тогда как мой облик обратил бы в бегство самого пельграна.

На следующее утро он отвел девушку в лес, где деревья напомнили ей Эмбелион. Чуть за полдень они вернулись в хижину, и Этарр отправился к книгам.

— Я не колдун, — с сожалением сказал он ей. — Я владею лишь несколькими простейшими заклинаниями. Однако время от времени прибегаю к помощи магии, и сегодня ночью, возможно, она убережет меня от опасности.

— Сегодня ночью? — спросила Т’сейс рассеянно, вчерашний разговор вылетел у нее из головы.

— Сегодня шабаш ведьм, и я должен отправиться на поиски Джаванны.

— Я пойду с тобой, — заявила Т’сейс. — Хочу посмотреть на шабаш, и на Джаванну тоже.

Этарр принялся убеждать девушку, что это зрелище и отвратительные звуки ужаснут любого, станут тяжким испытанием для рассудка. Т’сейс настаивала, и в конце концов Этарр сдался, и два часа спустя после захода солнца они двинулись в сторону утесов. Через пустошь, вверх по каменистым уступам шагал Этарр сквозь тьму, а Т’сейс верной тенью следовала позади. Дорогу им преградил отвесный обрыв. Пришлось спуститься в черную расселину, затем подняться по каменным ступеням, высеченным в скале в незапамятные времена. Вскоре они выбрались на вершину утеса, у подножия которого расстилалась пустошь Модавна, за ней чернело море.

Этарр подал Т’сейс знак двигаться бесшумно. Крадучись, миновали они просвет между двумя высокими утесами и, затаившись во мраке, оглядели сборище внизу. Перед ними лежал амфитеатр, освещенный двумя пылающими кострами. В центре возвышался каменный помост высотой в человеческий рост. У костров вокруг помоста самозабвенно кружились четыре десятка фигур, облаченных в серые монашеские одеяния, скрывавшие лица.

Т’сейс охватила дрожь. Она нерешительно взглянула на Этарра.

— Даже здесь есть красота, — прошептал он. — Зловещая и причудливая, но завораживающая.

Т’сейс снова взглянула на эту сиену, начиная смутно понимать что-то. Теперь перед кострами кружилось еще больше фигур, облаченных в серые одеяния. Девушка не заметила, откуда они взялись. Очевидно, празднество едва началось и его участники только входили во вкус вакханалии. Они подскакивали, кружились в безумной пляске, шаркая ногами, то появлялись между костров, то вновь исчезали. Вскоре зазвучало приглушенное песнопение.

Кружение и жестикуляция стали лихорадочными, фигуры в серых одеждах сгрудились ближе к помосту. Потом одна из них вскочила на возвышение и скинула с себя одеяние. Пред ними предстала ведьма средних лет, с коренастым обнаженным телом и широкоскулым лицом. Глаза ее исступленно блестели, лицо подергивалось в ритм пения. С раскрытым ртом и вывалившимся языком, с жесткими черными волосами, похожими на заросли дрока, болтавшимися из стороны в сторону, когда она мотала головой, ведьма сотрясалась в непристойной пляске, озаренная светом костров, и зазывно поглядывала на собравшихся. Голоса танцоров взвились, сливаясь в жуткий хор, и наверху показались зловещие темные тени.

Собравшиеся принялись скидывать одеяния, и оказалось, что среди них есть как мужчины, так и женщины, молодые и старые. Здесь были и огненно-рыжие ведьмы с Кобальтовых гор, и лесные знахари из Асколеза, и седобородые кудесники Заброшенного Края, сопровождаемые миниатюрными лепечущими суккубами. Один, облаченный в роскошные шелка, оказался принцем Датулом Омаэтом из Кансапара, города падающих пилонов по ту сторону залива Мелантин. Еще одно существо, состоящее из чешуи и внимательных глаз, происходило из народца ящеролюдей, обитающего в бесплодных холмах Южной Альмери. Две девушки, которые не расставались друг с другом, принадлежали к почти исчезнувшей расе сапонидов, населяющей северные тундры. Другие, стройные и темноглазые, были некрофагами из земли Падающей Стены. Еще одна ведьма с мечтательным взглядом и голубыми волосами явно обитала на мысе Печальных Воспоминаний и по ночам поджидала добычу, которую выбрасывало на берег море.

Пока коренастая ведьма с черными космами и болтающимися грудями плясала на помосте, собравшиеся разгорячились, вскидывали руки и похотливо извивались, принимая самые скверные и гнусные позы, какие только могли прийти на ум. И только одна безмолвная фигура, все еще закутанная в серое одеяние, с поразительной грациозностью выделялась среди этого буйства. Она поднялась на помост, серый балахон соскользнул, и взорам присутствующих предстала Джаванна, облаченная в облегающее белое платье из дымки, присобранное на поясе, свежая и чистая, точно морской бриз. Сияющие рыжие волосы волной ниспадали на плечи, а выбившиеся кудрявые пряди щекотали грудь. Громадные серые глаза хранили серьезность, пунцовые губки чуть приоткрыты, она обвела толпу взглядом. Бесстыдники завопили и хлынули к помосту, а Джаванна принялась покачиваться с дразнящей медлительностью.

Ведьма танцевала. Она взмахивала руками, плавно опускала, изгибала тонкий стан… Джаванна танцевала, и лицо ее пылало безрассудной страстью. На помост опустился смутный силуэт, прекрасное полусущество, и тело его сплелось с телом Джаванны. Толпа внизу разразилась криками, заскакала, завертелась, заметалась и слилась в единое целое в стремительной кульминации быстрых телодвижений.

Т’сейс наблюдала за ними со скалы, и рассудок ее изнемогал под непосильной нагрузкой, которой не постичь обычному разуму. Однако, как ни парадоксально, это зрелище и звуки завораживали ее, проникали в глубину искореженной души, трогали темные струны, дремлющие в человеческом сознании. Этарр смотрел на нее с высоты своего роста, глаза его горели голубым огнем, и она ответила ему смятенным взглядом, в котором читались все одолевавшие ее противоречивые чувства. Поморщившись, он отвернулся, и в конце концов она вновь взглянула на оргию — дурманный сон, торжество необузданной плоти в мечущемся свете костров. В воздухе висела почти осязаемая тяжелая аура, паутина, сплетенная из множества разнообразных пороков. С небес спикировали демоны, похожие на хищных птиц, и присоединились к всеобщему помешательству. Перед глазами Т’сейс мелькало одно отвратительное лицо за другим, и каждое раскаленным клеймом впечатывалось в ее мозг, пока не стало казаться, что она неминуемо умрет. Похотливые глаза, пухлые щеки, безумные тела, остроносые черные лица, оскорбляющие взор, фигуры, извивающиеся, подскакивающие, копошащиеся на земле — отрыжка обители демонов. У одного из них нос напоминал трехголового белого червя, рот — гноящуюся язву, челюсть покрывали пятна, а лоб являл собой черный бесформенный нарост, весь его облик вызывал тошноту и ужас. Этарр указал на него Т’сейс.

— Вот, — проговорил он глухо. — Вот лицо, как две капли воды похожее на то, что скрывается за моим колпаком.

И Т’сейс, взглянув на черную маску Этарра, невольно отшатнулась.

Он усмехнулся, слабо и горько. Т’сейс протянула руку и коснулась его локтя.

— Этарр.

Он обернулся к ней.

— Что?

— Мой рассудок поврежден. Я терпеть не могу все, что вижу. Я не в силах обуздать страхи. Но все то, что подчиняется мозгу — моя кровь, мое тело, мой дух, — все то, что составляет меня, любит тебя такого, каков ты под своей маской.

Этарр впился напряженным взглядом в ее бледное лицо.

— Как можно любить, когда ненавидишь?

— Я ненавижу тебя той ненавистью, которую испытываю ко всему миру, а люблю тем чувством, какого не испытываю больше ни к чему.

Этарр отвернулся.

— Странная мы парочка…

Шумная вакханалия и сопровождаемые стонами соития прекратились. На помосте появился высокий мужчина в конической черной шляпе. Он запрокинул голову и выкрикнул в небо заклинание, а руки его в это время выписывали в воздухе руны. В вышине начала проявляться зыбкая исполинская фигура, огромная, выше самых высоких деревьев, выше неба. Мало-помалу она обретала форму, окутывавшая ее зеленая дымка то рассеивалась, то вновь сгущалась, но в конце концов очертания прояснились — то была колышущаяся фигура женщины, прекрасной, статной, величавой, отливавшей восхитительным зеленым светом. У нее были золотистые волосы, причесанные по моде далекого прошлого, и одеяние, похожее на то, что носили древние.

Маг, вызвавший ее, разразился ликующим криком и огласил воздух потоком цветистых многословных насмешек, которые эхом отозвались в скалах.

— Она живая! — пробормотала ошеломленная Т’сейс. — И движется! Кто это?

— Эфодея, богиня милосердия из того времени, когда солнце еще было желтым, — пояснил Этарр.

Маг взмахнул рукой, и сноп малинового огня взмыл в небо и объял зыбкую зеленую фигуру. Безмятежное лицо исказила мука, и демоны, ведьмы и некрофаги, наблюдавшие снизу, разразились злорадными воплями. Маг на помосте снова взмахнул рукой, и один за другим снопы пурпурного огня полетели в пленную богиню. Улюлюканье и крики возносились до небес и вызывали отвращение.

Внезапно звонко и чисто протрубил рожок, оборвав всеобщее ликование. Гомон немедленно стих. Рожок, мелодичный и веселый, совершенно неуместный на этом собрании, протрубил снова, на этот раз громче. Над вершинами утесов, точно на гребне волны, появился отряд облаченных в зеленое мужчин, лица их излучали фанатичную решимость.

— Вальдаран! — воскликнул маг с помоста, и зеленая фигура Эфодеи заколыхалась и растаяла.

Амфитеатр охватила паника. Послышались хриплые крики, обмякшие тела бестолково заметались, демоны крылатой тучей взвились в воздух. Лишь у немногих колдунов хватило храбрости выступить вперед и затянуть заклинания огня, разложения и оцепенения против нападавших, но они столкнулись с более сильной магией, и пришельцы целыми и невредимыми соскочили в амфитеатр, перемахнув через помост. Их мечи вздымались и падали, разя, коля, разрубая, полосуя без жалости и удержу.

— Зеленый легион Вальдарана Справедливого, — прошептал Этарр. — Видишь, вон он стоит!

Мужчина указал на облаченного во все черное человека на гребне горы, который с кровожадным удовлетворением наблюдал за бойней.

Демонам тоже не удалось ускользнуть. Едва они, хлопая крыльями, взмыли в темное небо, огромные птицы, на спинах которых восседали люди в зеленом, спикировали на них из мрака. Они были вооружены трубами, изрыгавшими снопы слепящего света, и демоны, попавшие в этот свет, с жуткими криками падали наземь, рассыпаясь черным прахом.

Горстка колдунов бежала в скалы, где можно было запутать преследователей и укрыться во мраке. Т’сейс с Этарром услышали внизу какую-то возню и тяжелое дыхание. По камням ожесточенно карабкалась та, на поиски которой и явился сюда Этарр, — Джаванна. Ее рыжие волосы были закинуты за плечи, открывая чистое юное лицо. Этарр подскочил к ней, схватил, стиснул в сильных руках.

— Идем, — бросил он Т’сейс и, волоча за собой упирающуюся пленницу, зашагал прочь.

Вскоре они выбрались на поросшую вереском пустошь, и шум битвы затих вдали. Этарр поставил добычу на ноги и разжал ей рот. Лишь тогда она впервые увидела того, кто пленил ее. Огонь в ее глазах угас, и в темноте можно было различить легкую улыбку. Она пальцами расчесала свои длинные рыжие волосы, перекинула кудрявые пряди на грудь, не сводя с Этарра взгляда. Т’сейс приблизилась к ним, и Джаванна, обернувшись, окинула ее неторопливым оценивающим взглядом.

— Значит, Этарр, ты не хранил мне верность и нашел себе новую возлюбленную, — рассмеялась она.

— Это тебя не касается, — отрезал Этарр.

— Вели ей уйти, — сказала Джаванна, — и я вновь подарю тебе свою любовь. Помнишь, как ты впервые поцеловал меня в сени тополей, на террасе своего особняка?

Этарр рассмеялся, коротко и отрывисто.

— От тебя мне нужна лишь одна вещь — мое лицо.

— Твое лицо? — принялась насмехаться Джаванна. — Разве тебе не нравится то, что ты носишь сейчас? Оно куда больше тебе идет, и вообще, твой прежний облик уже не вернуть.

— Не вернуть? Почему?

— Того, кто получил его, этой ночью испепелили воины Зеленого легиона, да замаринует Краан их мозги заживо в кислоте!

Этарр устремил взгляд голубых глаз на утесы.

— Так что твой прежний облик обратился в пыль, в черную пыль, — промурлыкала Джаванна.

Этарр, охваченный слепой яростью, шагнул к ней и ударил ведьму по очаровательному бесстыдному лицу. Но Джаванна отступила назад.

— Берегись, Этарр, а не то я пущу в ход магию. Будешь хромым и колченогим, с телом под стать лицу. А твоя прекрасная темноволосая малышка станет игрушкой для демонов.

Этарр опомнился и отступил, в глазах его загорелся недобрый огонек.

— Я тоже могу пустить в ход магию, но даже и без нее я в состоянии одним ударом заставить тебя замолчать прежде, чем ты откроешь рот, чтобы произнести свое заклинание.

— Ха, это мы еще посмотрим! — воскликнула Джаванна и отскочила в сторону. — Я знаю наговор поразительной краткости.

Этарр бросился на нее, и она произнесла свой наговор. Этарр застыл на ходу, руки безжизненно повисли вдоль боков, и он превратился в существо, лишенное собственной воли, ибо всю ее без остатка высосало коварное заклинание. Но и Джаванна замерла в такой же позе, ее серые глаза бессмысленно смотрели перед собой. Заклятие не сковало одну лишь Т’сейс, ибо ее защитил амулет Пандельюма, отражавший любые чары и обращавший их против того, кто пускает их в ход.

Она застыла в изумлении, две безвольные фигуры, точно лунатики, стояли перед ней в темноте. Девушка подбежала к Этарру, потянула его за руку. Он поднял на нее тусклые глаза.

— Этарр! Что с тобой?

И Этарр, чья воля была скована заклятием, принуждавшим отвечать на любой вопрос и подчиняться любым приказаниям, подал голос.

— Гнусная ведьма произнесла заклинание, которое лишило меня воли. Теперь я не могу ни шелохнуться, ни пикнуть без приказания.

— Что же мне делать? Как мне спасти тебя? — в смятении спросила девушка.

Этарр, хотя и лишенный воли, сохранил разум и чувства. Он мог поведать ей лишь то, о чем она просила, и ничего более.

— Ты должна приказать мне действовать, чтобы я одержал верх над ведьмой.

— Но откуда мне знать, что тебе приказывать?

— Спрашивай, а я стану отвечать.

— Не лучше ли тогда просто приказать тебе действовать, как велит тебе твой мозг?

— Да.

— Так действуй, поступай во всем так, как поступал бы Этарр.

Так заклятие Джаванны лишилось своей силы и утратило действие. Этарр очнулся, сбросив оковы колдовства. Он приблизился к неподвижной Джаванне.

— Ну что, теперь ты боишься меня, ведьма?

— Да, — отвечала Джаванна. — Воистину, я тебя боюсь.

— Это правда, что лицо, которое ты украла у меня, обратилось в черную пыль?

— Твое лицо обратилось в черную пыль вместе с уничтоженным демоном.

Голубые глаза впились в нее сквозь прорези в черном колпаке.

— Как мне вернуть его?

— Нужна могущественная магия, проникновение в прошлое, ибо теперь лицо твое осталось в прошлом. Такое не под силу ни мне, ни чародеям Земли и обители демонов. Мне известны лишь двое, у кого хватит могущества перекроить прошлое. Первый — Пандельюм, и живет он в краю множества красок…

— В Эмбелионе, — пробормотала Т’сейс.

— …но заклятие, без которого невозможно перенестись в тот край, давным-давно забыто. Есть еще второй, он вовсе не чародей и не разбирается в магии. Чтобы вернуть свое лицо, ты должен разыскать одного из этих двоих.

С этими словами Джаванна умолкла, ведь на вопрос Этарра она ответила.

— Как зовут этого второго? — спросил он.

— Я не знаю его имени. Давным-давно, никто не помнит когда, как гласит легенда, к востоку от гор Мауренрон, за землей Падающей Стены, на берегу безбрежного моря обитало племя справедливых людей. Они выстроили город высоких шпилей и низких стеклянных куполов и жили там в довольстве и согласии. Люди эти не знали богов и вскоре почувствовали нужду в божестве, которому могли бы поклоняться. Тогда построили они сверкающий храм из золота, стекла и гранита, шириной, как река Ском в долине Изваянных Надгробий, и такой же длины, а высотой больше, чем деревья на севере. И это племя честных людей собралось в храме, и стали они молиться, и такой силы и искренности была эта молитва, что, как гласит легенда, по воле их в этот мир пришел бог, и был он, подобно им, божеством наивысшей справедливости.

Потом город обратился в руины, от храма не осталось камня на камне, кануло в небытие племя справедливых людей. Но бог до сих пор жив, навеки прикованный к месту, где народ поклонялся ему. И наделен он силой превыше магии. Каждому, кто предстает перед ним, он воздает по заслугам. И горе тому, кто предстанет перед богом со злом в душе, ибо богу этому неведома жалость. Потому лишь немногие осмеливаются явиться в развалины древнего города.

— Вот к этому богу мы и направим свои стопы, — с мрачным удовлетворением постановил Этарр. — Втроем, и получим по справедливости.

Они вернулись в хижину Этарра на краю пустоши, и он принялся просматривать книги, чтобы узнать способ добраться до развалин древнего города. Но тщетно, в его распоряжении не было подходящей магии.

— Тебе известен способ перенести нас к древнему богу? — обратился он к Джаванне.

— Да.

— Что это за способ?

— Я вызову трех крылатых тварей с Железных гор, они отнесут нас туда.

Этарр пристально взглянул в бледное лицо Джаванны.

— Какой награды они потребуют?

— Твари убивают всех, кого переправляют.

— Ах ты, ведьма! — воскликнул Этарр. — Несмотря на магию, сковавшую твою волю, ты пытаешься навредить нам. — Он навис над прекрасной рыжеволосой дьяволицей. — Как добраться до этого бога целыми и невредимыми?

— Нужно взять с крылатых тварей слово.

— Вызывай своих тварей, — распорядился Этарр, — и возьми с них слово, и свяжи всеми колдовскими чарами, которые тебе известны.

Джаванна вызвала тварей, они слетели с небес, хлопая огромными кожистыми крыльями. Ведьма связала их словом не причинять вреда ей и ее спутникам, и гнусные существа принялись скулить и топтаться на месте от расстройства. Все трое забрались на их спины, и летучие твари стремительно взмыли в ночной воздух, в котором уже отчетливо пахло утром. На восток, все время на восток. Забрезжил рассвет, и тусклое красное солнце медленно выкатилось на темное небо. Внизу промелькнула черная гряда гор Мауренрон, потом и туманная земля Падающей Стены осталась позади. К югу лежали пустыни страны Альмери и дно древнего моря, на месте которого теперь буйствовали джунгли, к северу простирались дикие леса. Весь день летели они над пыльными пустошами, над бесплодными утесами, миновали еще один исполинский горный хребет и на закате принялись плавно снижаться над зеленым лугом.

Впереди мерцало море. Крылатые твари приземлились на широкую прибрежную полосу, и Джаванна пригвоздила их заклятием неподвижности, наказав дожидаться возвращения путников. Ни на побережье, ни в лесу ничто не напоминало об удивительном городе прошлого. Но в полумиле от берега из воды торчало несколько полуразрушенных колонн.

— Море поглотило город, — пробормотал Этарр. — Город остался на дне.

Он вошел в воду. Море было спокойным и мелким. Т’сейс с Джаванной последовали его примеру. Вода колыхалась вокруг них, небо постепенно темнело. Они очутились между колонн древнего храма. Вокруг ощущалось гнетущее присутствие незримой силы, сверхъестественной и бесстрастной, обладающей беспредельным могуществом и властью.

Этарр остановился в центре затопленного храма.

— Бог из прошлого! — закричал он. — Мне неведомо, как тебя призывали, иначе я воззвал бы к тебе по имени. Мы втроем пришли к тебе из далекой страны запада искать справедливости. Если ты слышишь и согласен воздать каждому по заслугам, подай мне знак!

Из ниоткуда послышался негромкий шипящий голос:

— Я слышу и согласен воздать каждому из вас по заслугам.

Перед глазами просящих возникло видение золотой шестирукой фигуры с круглым безмятежным лицом, бесстрастно восседающей в нефе исполинского храма.

— Меня лишили моего лица, — сказал Этарр. — Если ты сочтешь меня достойным, верни облик, который я когда-то носил.

Видение протянуло к нему шесть своих рук.

— Я взглянул в твою душу. Да свершится справедливость. Можешь снять колпак.

Этарр стащил с себя маску и ощупал лицо. Оно было его собственным.

Т’сейс ошеломленно воззрилась на него.

— Этарр! — ахнула она. — Мой рассудок исцелился! Я вижу! Я вижу мир!

— Каждый, кто приходит за справедливостью, получает по справедливости, — произнес шипящий голос.

Послышался стон. Они обернулись и взглянули на Джаванну. Что случилось с ее очаровательным личиком, пунцовыми губками, нежной кожей? Нос ее напоминал извивающегося белого трехголового червя, рот стал гноящейся язвой. Щеки отвисли и покрылись пятнами, лоб почернел и раздулся. Единственное, что осталось от былой Джаванны, — длинные рыжие волосы, ниспадающие на плечи.

— Каждый, кто приходит за справедливостью, получает по справедливости, — повторил голос, и видение храма померкло. Вокруг снова колыхались прохладные воды сумеречного моря да чернели на фоне неба покосившиеся колонны.

Они медленно вернулись к крылатым тварям. Этарр обратился к Джаванне.

— Уходи! — велел он. — Лети обратно в свое логовище. Завтра на закате чары спадут. И не смей отныне докучать мне, ибо магия испепелит тебя, если ты приблизишься.

Джаванна безмолвно уселась на летучую тварь и скрылась в ночи. Этарр обернулся к Т’сейс и взял ее за руку. Он заглянул в склоненное бледное лицо, в глаза, горящие такой исступленной радостью, что, казалось, в них пылает огонь. Он наклонился и коснулся губами ее лба; вместе, рука об руку, они двинулись к крылатым существам и вернулись в Асколез.

Глава 4. ЛАЙЕН СТРАННИК.

По темному лесу шел Лайен Странник, шагал мимо тенистых полян танцующей легкой походкой. Он напевал и насвистывал, определенно пребывая в отличном расположении духа. В пальцах он покручивал кованую бронзовую вещицу — почерневший от времени ободок с выгравированными на нем угловатыми неразборчивыми письменами.

Он нашел эту вещицу по чистой случайности — она застряла в корнях векового тиса. Вырубив ее, он обнаружил на внутренней поверхности текст, примитивные значки, без сомнения являвшие собой слова некоего могущественного древнего заклятия. Лучше бы отнести ее к какому-нибудь магу, проверить, не скрыто ли здесь колдовство.

Лайен хмыкнул. Легче сказать, чем сделать. Порой ему казалось, что все живые существа сговорились вывести его из себя. Только сегодня утром этот торговец пряностями — ну и шум он поднял перед тем, как умереть, — бездумно залил кровью сандалии Лайена, сшитые из петушиных гребней! И все же, нет худа без добра. Ведь, роя могилу, он нашел бронзовый ободок.

Лайен воспрянул духом и весело рассмеялся. Он принялся прыгать и скакать. Зеленый плащ развевался за плечами, алое перо на шапочке мигало и моргало… И все же — Лайен зашагал медленнее — он ни на йоту не приблизился к разгадке магических свойств ободка, если в этом кольце таилась магия. Эксперимент, вот что необходимо! Он остановился там, где сквозь просвет в листве проникали косые рубиновые лучи солнца, и принялся рассматривать находку, ногтем повторяя очертания символов. Прищурился. Прозрачная дымка, мерцание? Вытянул руку и полюбовался украшением — определенно это венец. Лайен сбросил шапочку, водрузил ободок на голову, закатил огромные золотистые глаза, прихорошился. Странно, венец соскользнул ему на уши, бронзовая полоска закрыла глаза, погрузив во тьму. Лайен лихорадочно сорвал венец. Бронзовое кольцо было диаметром в ладонь. Странно.

Он попытался снова нацепить его. Венец скользнул по голове, по плечам. Голову окутал мрак какого-то незнакомого места. Лайен опустил глаза. Чем ниже опускался ободок, тем меньше оставалось вокруг рубинового света. Венец медленно скользил вниз, охватывая лодыжки. Лайен рванул ободок вверх и, хлопая глазами, вновь очутился в залитом малиновым светом лесу. В листве сверкнуло что-то бело-голубое, потом зеленовато-белое. Ну конечно, человечек-твк верхом на стрекозе, в прозрачных крыльях которой играл солнечный свет.

— Сюда, сударь! — пронзительно крикнул Лайен. — Сюда, сударь!

Человечек-твк спикировал на веточку.

— Ну, Лайен, чего тебе?

— Смотри и запоминай все, что увидишь. — Лайен положил венец себе на голову, позволил ему опуститься до ступней и поднял обратно. Потом взглянул на человечка-твк, который жевал листик. — Ну, что ты видел?

— Я видел, как Лайен скрылся из виду — кроме красных загнутых носков его сандалий. Все остальное превратилось в воздух.

— Ха! — воскликнул Лайен. — Подумать только! Ты видел что-нибудь подобное?

— У тебя есть соль? — небрежно поинтересовался человечек-твк. — Я возьму солью.

Лайен умерил восторги и впился в человечка-твк пристальным взглядом.

— Какие новости ты принес мне?

— Три эрба убили Флореджина Снотворца и проткнули все пузыри. В воздухе над его домом еще долго носились цветные осколки.

— Один грамм.

— Лорд Кандив Золотой выстроил барку из резного дерева мо, и она плывет по реке Ском на Регату, ломясь от сокровищ.

— Два грамма.

— На лугу Тамбер поселилась золотая ведьма по имени Лит. Тихая и очень хорошенькая.

— Три грамма.

— Мне хватит.

Человечек-твк наклонился, чтобы проследить, как Лайен отвешивает на крошечных весах соль.

Вестник пересыпал добычу в два крошечных короба, привешенных по обе стороны ребристой груди, поднял крылатое насекомое в воздух и исчез в листве. А Лайен снова испытал свой бронзовый венец, только на этот раз опустил его на землю, переступил через него и поднял. Что за чудное убежище! Снова опустить ободок, ступить в него, подтянуть вверх, снять с плеч и углубиться в лес с небольшим бронзовым венчиком в руке. Эге-гей! И скорее на луг Тамбер, взглянуть на прекрасную золотую ведьму.

Хижина красотки оказалась сооруженной на скорую руку постройкой из сплетенных стеблей тростника — невысокий шалаш с двумя круглыми окнами и низкой дверью. Лайен застал босоногую Лит на пруду, в зарослях камышей, она ловила лягушек на ужин. Подол белого платья красотка плотно подоткнула вокруг бедер и застыла, недвижима, точно изваяние, в темной воде, расходящейся кругами вокруг ее стройных колен.

Такой красоты Лайен и вообразить не мог, словно один из пропавших пузырей Флореджина лопнул здесь, на этом пруду. Глаза у нее были как огромные золотистые шары, только широко расставленные, чуть раскосые. Лайен зашагал вперед и уселся на берегу. В испуге она уставилась на гостя, пухлые губки чуть приоткрылись.

— Смотри, золотая ведьма, вот Лайен. Он пришел приветствовать тебя на этом лугу, и он предлагает тебе свою дружбу, свою любовь…

Лит наклонилась, зачерпнула пригоршню ила и запустила прямо ему в лицо.

Разразившись крепкой бранью, Лайен протер глаза, но дверь хижины уже захлопнулась.

Лайен подошел к шалашу и забарабанил в дверь кулаком.

— Открывай и покажи свое лицо, ведьма, а не то подожгу хижину!

Дверь распахнулась, и девушка с улыбкой выглянула.

— Ну что еще?

Лайен вошел в хижину и бросился на девушку, но двадцать тонких копий разом метнулись ему навстречу, двадцать острых наконечников разом уперлись в грудь. Он остановился, брови его приподнялись, губы задергались.

— На место, сталь, — приказала Лит, и копья исчезли из виду. — Видишь, как легко я могла лишить тебя жизни, — усмехнулась ведьма, — если бы только пожелала.

Лайен нахмурился и потер подбородок, словно бы в задумчивости.

— Пойми, — сказал он с жаром, — как неразумно ты поступаешь. Лайена страшатся те, кто страшится страха, и любят те, кто любит любовь. А ты, — взгляд его затуманился при виде золотистого великолепия ее тела, — ты спела, как налитой плод, ты горяча, ты лучишься и дышишь любовью. Ублажи Лайена, и он отплатит тебе сторицей.

— Нет, нет, — с неторопливой улыбкой отвечала Лит. — Ты слишком спешишь.

Лайен изумленно посмотрел на нее.

— Правда?

— Я — Лит, — сказала она. — Я такая, какой ты меня назвал. Горю, бурлю, киплю. И все же моим возлюбленным может стать лишь тот, кто сперва послужит мне. Он должен быть отважен, стремителен, умен.

— Это обо мне, — заявил Лайен и прикусил губу. — Обычно я не таков. Эта нерешительность мне претит. — Он шагнул к ней. — Приди ко мне, и мы…

Она отступила.

— Нет, нет. Разве ты послужил мне, разве завоевал право на мою любовь?

— Вздор! — распалился Лайен. — Оцени совершенную фацию, красоту моего тела и лица, огромные глаза, такие же золотистые, как и твои собственные, силу воли и духа… Это ты должна поклоняться мне. — Он опустился на низенький диван. — Подай вина, женщина.

Она покачала головой.

— В моей хижине никто не может принуждать меня. Там, на лугу Тамбер, — возможно, но здесь, среди моих красных и голубых кистей и двух десятков копий, которые всегда готовы к бою, ты должен подчиняться мне… Выбирай. Или уйдешь прочь и никогда больше не вернешься, или согласишься сослужить маленькую службу, и тогда наградой тебе станет моя страсть.

Лайен застыл, прямой и напряженный. Странное создание эта золотая ведьма. Впрочем, она поистине стоит некоторых усилий, а уж потом он заставит ее заплатить сполна за дерзость.

— Что ж, хорошо, — учтиво произнес он. — Я послужу тебе. Чего изволишь? Драгоценных камней? Я могу забросать жемчугами, ослепить алмазами. У меня есть два изумруда размером с твой кулак, и каждый из них — зеленая океанская бездна, пленяющая взгляд.

— Нет, драгоценные камни мне не нужны.

— Повергнуть твоих врагов?.. Лайен положит хоть десяток. Два шага вперед, удар — вот так! — Он сделал выпад. — И души их воспаряют к небесам, точно пузырьки в кубке с хмельным медом.

— Нет. Я не хочу ничьей смерти.

Он откинулся на спинку, хмурясь.

— Чего же ты жаждешь?

Золотистая ведьма отошла в дальний угол комнаты и отдернула занавесь. И взору его предстал златотканый гобелен с изображением долины, окаймленной двумя отвесными горами, где неспешно несла свои воды река — мимо тихой деревушки, под сень дерев. Золотом переливалась река, золотом переливались горы, золотом переливались дерева — оттенками столь отличными друг от друга, столь глубокими, столь тонкими, что пейзаж казался многоцветным. Но гобелен был варварски разрублен посередине.

Лайен восхищенно смотрел на него.

— Великолепно, великолепно…

— Здесь запечатлена волшебная долина Аривента. Вторую половину похитили. Верни ее мне.

— Где она? — возмутился Лайен. — Кто этот низкий вор?

Девушка впилась в него пристальным взглядом.

— Доводилось ли тебе слышать о Чуне? Чуне Неизбежном?

Лайен поразмыслил.

— Нет.

— Он похитил половину гобелена и повесил в мраморном зале, дом его среди руин на севере Каиина.

— Ха! — хмыкнул Лайен.

— Зал находится неподалеку от места Шорохов, узнать его легко по наклонной колонне с черным медальоном, на котором высечены феникс и двухголовая ящерица.

— Я отправляюсь в дорогу, — заявил Лайен и поднялся. — День до Каиина, день на кражу, день на обратный путь. Итого — три дня.

Лит проводила его до двери.

— Берегись Чуна Неизбежного, — прошептала она.

Насвистывая, Лайен отправился навстречу приключениям, покачивая красным пером на зеленой шапочке. Лит проводила его взглядом, подошла к златотканому гобелену.

— Золотая Аривента, — прошептала она, — сердце мое исходит болью и слезами от тоски по тебе…

Река Дерна стремительней и уже, чем Ском, ее полноводная сестра с юга. Там, где Ском струится через широкий дол, пурпурный от цветущего конника, отмеченный серыми пятнами полуразрушенных замков, Дерна пробивает себе путь сквозь теснину, меж лесистых утесов.

Когда-то давным-давно по берегу Дерны была проложена вымощенная камнем дорога, но теперь русло стало более извилистым и местами заходило на мостовую, так что Лайену, направлявшемуся в Каиин, время от времени приходилось сходить с дороги и делать крюк через заросли колючих кустов и свирельника, издававшего на ветру мелодичные звуки.

Красное солнце, ползущее по вселенной, точно старик, неотвратимо приближающийся к смертному одру, висело над самым горизонтом, когда Лайен взошел на вершину Порфиронового Шрама и взгляду его открылись белые стены Каиина с лазурными водами бухты Санреале.

Прямо внизу раскинулся рынок, скопище лотков с фруктами, шматками бледного мяса, моллюсками с илистых отмелей, тусклыми бутылями вина. Тихие обитатели Каиина переходили от торговца к торговцу, покупали провизию и неторопливо несли ее в свои каменные жилища.

За рынком, точно сломанные зубы, щерились полуразрушенные колонны-подпорки, на которых некогда держалась арена, выстроенная в двухстах футах над землей по приказу безумного короля Шина. За ними, в роще лавровых деревьев, виднелся сверкающий купол дворца, откуда Кандив Золотой правил Каиином и частью Асколеза, открывающейся взору с вершины Порфиронового Шрама. Дерна, переставшая быть прозрачным потоком, разветвлялась на сеть зловонных каналов и подземных труб, мимо гниющих причалов просачиваясь в бухту Санреале.

Лайен резонно рассудил, что первым делом стоит найти ночлег, ведь утро вечера мудренее. Вприпрыжку он сбежал по зигзагообразным ступеням и очутился на рыночной площади. Тут он натянул на себя маску серьезности. Лайен Странник слыл личностью в Каиине небезызвестной, и многие в своей злопамятности пожелали бы навредить ему. Степенным шагом он прогулялся в тени Паннонской стены, свернул на мощенную булыжником узкую улочку, по обеим сторонам которой жались друг к другу старые деревянные дома. В лучах заходящего солнца здания казались ярко-коричневыми, как стоячая вода в трухлявой колоде. Оглядываясь по сторонам, Лайен вышел на небольшую площадь, к высокому каменному фасаду трактира «У мага».

Хозяин, толстый коротышка с грустными глазами и курносым носом, сильно напоминающим его тело, только уменьшенное, выметал золу из очага. Он распрямился и поспешил за конторку в маленькой нише.

— Комнату, хорошо проветренную, и ужин из грибов, вина и устриц.

Трактирщик подобострастно поклонился.

— Конечно, сударь! А платить чем будете?

Лайен бросил на прилавок кожаный мешочек, которым обзавелся только сегодня утром. Трактирщик вскинул брови, приятно удивленный ароматом.

— Молотыми почками кустарника спейз, привезенными из далеких краев, — сказал Лайен.

— Превосходно, превосходно… Ваша комната готова, сударь, а сейчас и ужин подоспеет.

Пока Лайен подкреплялся, появились еще несколько постояльцев и устроились у огня с вином, завязался разговор, и речь зашла о золотых днях магии.

— Великий Фандааль обладал знаниями, которые ныне утеряны, — сказал старик с выкрашенными в оранжевый цвет волосами. — Он привязывал черные и белые нити к лапкам воробьев и выпускал их в небо, заставляя порхать туда-сюда. И там, где птахи ткали волшебное полотно, вырастали огромные деревья, ломящиеся под тяжестью цветов, плодов, орехов или сосудов с редкостными напитками. Говорят, именно так он соткал Великий лес на берегах моря Санра.

— Ха, — фыркнул угрюмый тип в сине-коричнево-черном одеянии, — я тоже не промах.

Он вытащил кусок веревки, взмахнул им, закрутил, прошептал что-то, и веревка обратилась в язык красно-желтого пламени, которое плясало, клубилось и металось по столу до тех пор, пока угрюмый жестом не загасил его.

— Нашел чем удивить, — скептически фыркнул человек в черной накидке с капюшоном, украшенной серебряными кругами.

Он вытащил откуда-то небольшой лоток, поставил на стол и бросил туда щепотку пепла из очага. Затем достал свирель, извлек из нее чистую ноту, и из лотка полетели мерцающие пылинки, переливающиеся яркими красными, синими, зелеными, желтыми цветами. Они поднялись примерно на фут в воздухе и взорвались ослепительным великолепием красок. Каждая из них расцветала в прекрасную звезду, а взрывы сопровождались еле уловимым отзвуком изначальной ноты — самым чистым, самым тонким звуком в мире. Пылинки рассеялись, маг извлек другую ноту, и пылинки вновь взметнулись в воздух, расцвели восхитительным салютом. Еще раз — и новый рой пылинок. Наконец маг убрал свирель, вытер лоток, спрятал его за пазуху своего плаща и снова погрузился в молчание.

Тут вперед выступили другие кудесники, и вскоре воздух над столом кишел видениями и искрился от чар. Один показал девять новых цветов неописуемой красоты и яркости, другой вырастил на лбу у хозяина рот, который немедленно принялся поносить собравшихся на все лады, к немалому смущению трактирщика, поскольку голос был его собственный. Третий продемонстрировал собравшимся бутыль из зеленого стекла, из которой выглядывал и гримасничал демон. Четвертый — хрустальный шар, катавшийся туда-сюда по команде хозяина; если верить кудеснику, то некогда этот шар в качестве серьги украшал ухо могущественного волшебника.

Лайен смотрел во все глаза; при виде заточенного в бутылку беса он залился квохчущим хохотом, а потом попытался выманить послушный хрустальный шар у хозяина — без особого, впрочем, успеха.

Тогда Лайен разобиделся и принялся сетовать, что мир полон жестокосердных людей, но обладатель хрустального шара остался непреклонен и, даже когда Лайен посулил ему двенадцать пакетов редкостной пряности, отказался расстаться со своей игрушкой.

— Я хочу лишь позабавить ведьму Лит, — принялся упрашивать его Лайен.

— Ну так позабавь пряностями.

— На самом деле у нее есть только одно желание — заполучить кусок гобелена, который придется похитить у Чуна Неизбежного, — чистосердечно признался Лайен и обвел взглядом внезапно притихших волшебников.

— Отчего такая внезапная серьезность? Эй, хозяин, еще вина!

— Даже если вино польется рекой — хмельное красное вино Танвилката, — свинцовый отзвук этого имени останется висеть в воздухе, — заявил колдун с серьгой.

— Ха, — рассмеялся Лайен, — вот увидите, как только ваши уста распробуют вкус этого вина, оно изгладит все воспоминания.

— Взгляните только, какие у него глаза, — послышался шепот. — Громадные, золотистые.

— И ничего не упускающие из виду, — подхватил Лайен. — А ноги — быстрые, легкие, точно звездный свет на воде. И рука, разящая без промаха. И магия, способная в мгновение ока сделать меня невидимкой. — Он пригубил вина. — Вот, смотрите!

Он положил бронзовый ободок на голову, переступил через него, поднял. Когда же счел, что прошло достаточно времени, то проделал все в обратном порядке. В очаге пылал огонь, хозяин стоял за прилавком, кубок Лайена остался на столе. Но собравшихся кудесников и след простыл.

Лайен изумленно огляделся вокруг.

— А где же мои друзья-волшебники?

Хозяин повернул голову.

— Они разошлись по своим комнатам; имя, которое вы произнесли, камнем упало на их сердца.

Вино свое Лайен допивал в недоуменном молчании.

Наутро он вышел из трактира и кружным путем двинулся в старый город — серое царство обвалившихся колонн, рассыпающихся глыб известняка, просевших фронтонов со стершимися от времени надписями, террасами, вымощенными плитами, которые поросли ржавым мхом. Развалины кишели ящерицами, змеями, насекомыми; кроме них, он не заметил ни одной живой души. Пробираясь между каменных обломков, он едва не споткнулся о труп — тело юноши, смотревшего в небо пустыми глазницами.

Лайен ощутил чье-то присутствие, отскочил назад, рванул шпагу из ножен. На него смотрел согбенный старик.

— Что нужно тебе в старом городе? — произнес тот слабым дрожащим голосом.

Лайен вернул шпагу в ножны.

— Я ищу место Шорохов. Быть может, ты скажешь, куда идти.

Старик издал хриплый горловой звук.

— Еще один? Опять? Когда это прекратится? — Он махнул в сторону трупа. — Этот умник тоже вчера пришел сюда в поисках места Шорохов. Хотел обокрасть Чуна Неизбежного. Взгляни теперь на него. — Старик отвернулся. — Идем.

Старик скрылся за нагромождением каменных глыб, Лайен двинулся следом. И вот они оказались перед другим трупом, глазницы мертвеца были пусты и окровавлены.

— Этот пришел четыре дня тому назад и встретился с Чуном Неизбежным… А вон там, за аркой, еще один, великий воин в клуазоновых латах. И там, и тут. — Он все показывал, показывал. — Как прихлопнутые мухи.

И снова старик обратил взгляд водянистых голубых глаз на Лайена.

— Вернись, юноша, вернись, если не хочешь, чтобы твое тело осталось гнить на этих плитах.

Лайен обнажил шпагу и размашисто потряс ею.

— Я — Лайен Странник, и горе тому, кто осмелится обидеть меня. Где место Шорохов?

— Если тебе непременно хочется знать, — сказал старик, — оно вон за тем разбитым обелиском. Но ты рискуешь жизнью.

— Я — Лайен Странник. Риск — мой вечный спутник.

Старик тяжко вздохнул, а Лайен зашагал прочь. Ему даже пришла в голову мысль: вдруг старик — приспешник Чуна и в эту самую минуту направляется предупредить о незваном госте. Лучше принять все меры предосторожности. Он, пригибаясь, бросился туда, где оставил старца.

Старик стоял, бормоча что-то себе под нос, опираясь на посох. Лайен запустил в него гранитной глыбой размером с голову. Глухой удар, вскрик, хрип — и Лайен зашагал своей дорогой.

Миновав разбитый обелиск, он вышел на широкий двор — место Шорохов. Прямо напротив располагался длинный и широкий дворец с колонной, увенчанной большим черным медальоном с высеченными фениксом и двухголовой ящерицей. Лайен слился с тенью стены и застыл, настороженный, точно волк, глядя, не мелькнет ли враг. Тишь стояла вокруг. Солнечный свет придавал руинам сумрачное величие. Во все стороны, насколько хватало взора, простирались каменные обломки — пустыня, которую дожди омывали до тех пор, пока вся память о человеке не изгладилась и камни не обратились в единое целое с землей. Солнце меланхолично катилось по синему небу.

Вскоре Лайен вышел из укрытия и обошел дворец, но ничего не увидел. Он приблизился к зданию сзади и приложил ухо к камню — ни звука, ни шороха. Двинулся вокруг, оглядывая окрестности, пока не обнаружил пролом в стене. Заглянул внутрь и, затаив дыхание, приметил на дальней стене ту самую половину золотого гобелена. Кроме него, в зале ничего не было.

Еще раз осмотревшись, он двинулся дальше. Дошел до другого пролома и снова заглянул внутрь. На дальней стене висел золотой гобелен. И ничего больше вокруг не слышно, не видно.

Комната лежала перед ним как на ладони. Пустая, голая, один лишь обрывок золотого гобелена служил ей украшением. Лайен вошел внутрь, ступая широкими мягкими шагами. И застыл посреди зала. Со всех сторон, кроме задней стены, на него обрушились потоки света. Вокруг ни звука, кроме глухого грохота сердца, только множество дыр в стенах, путей для отступления.

До гобелена было рукой подать. Он шагнул вперед и быстро сорвал гобелен со стены.

Но стоило оголить стену, как пред ним предстал Чун Неизбежный. Лайен закричал. Он развернулся на непослушных ногах, но они налились свинцом, как во сне, когда хочешь и не можешь бежать.

Чун выскочил из стены и приблизился, блестящую черную спину его укрывала мантия из глаз, нанизанных на шелковые нити. И тут Лайен побежал, побежал со всех ног. Он несся, мчался так, что кончики пальцев едва касались земли. Прочь из дворца, через площадь, в царство разбитых статуй и рухнувших колонн. А по пятам Чун, точно гончий пес, гнался за похитителем.

Лайен пробежал по верху стены и с высоты спрыгнул в разбитый фонтан. Чун — за ним.

Лайен нырнул в узкий переулок, перебрался через кучу мусора, через крышу, спрыгнул во двор. Чун — за ним. Лайен припустил по широкой аллее, обрамленной несколькими чахлыми старыми кипарисами, и услышал, как преследует его Чун. Свернув в арку, беглец натянул на голову обруч, спустил вниз, переступил через него, поднял. Спасение. Он теперь один в темном магическом месте, пропал из виду. Гнетущая тишина, мертвое место…

Но вдруг какое-то шевеление почудилось за спиной, и кто-то злорадно рассмеялся.

— Я — Чун Неизбежный.

* * *

Ведьма Лит сидела у зажженных свечей, плела чепец из лягушачьих шкурок. Дверь в хижину была заперта на засов, окна закрыты ставнями. Вокруг простирался погруженный во тьму луг Тамбер.

Что-то заскреблось в дверь, заскрипело в замке.

— Сегодня, о Лит, сегодня ты получишь две длинные яркие нити. Две, потому что глаза его были такие громадные, такие широко распахнутые, такие золотистые… — раздался чей-то нежный голосок.

Лит замерла, подождала час, потом подобралась к двери, прислушалась. Ощущение присутствия развеялось. Лишь поблизости квакала лягушка. Тогда девушка приоткрыла дверь, нашла нити и снова задвинула засовы. Со всех ног бросилась Лит к золотому гобелену и вплела нити в растерзанный узор.

Окинула она печально золотую долину взором, сама не своя от тоски по Аривенте, и слезы пеленой затмили полноводную реку, тихий золотой лес…

— Полотно все ширится. Однажды оно будет завершено, и я вернусь домой.

Глава 5. ЮЛАН ДХОР.

Принц Кандив Золотой с жаром обратился к племяннику Юлану Дхору:

— Ты должен понимать, продвижение в ремесле и новое знание будут разделены между нами.

Юлан Дхор, стройный юноша с бледной кожей, волосами, глазами и бровями чернее ночи, печально улыбнулся.

— Ведь мне предстоит совершить путешествие по забытому морю, мне придется отбиваться от морских демонов веслом.

Кандив откинулся на подушки и постучал по кончику носа перстнем из резной яшмы.

— Если бы не я, наша затея была бы невозможна. И потом, я и так настоящий чародей, новые знания лишь улучшат мое искусство. Ты же — в нашем ремесле полный профан — обретешь такое знание, которое вознесет тебя в один ряд с магами Асколеза. Громадная разница по сравнению с твоим теперешним ничтожным положением. Получается, моя выгода не так уж и велика, тогда как твоя — огромна.

Юлан Дхор поморщился.

— Все верно, хотя со словом «ничтожный» я бы поспорил. Я знаю Фандаалеву критику холода, я признанный мастер меча, и среди восьми Делафазиан занимаю…

— Ба! — ухмыльнулся Кандив. — Все это безвкусные ухищрения жалких людишек, прожигающих жизнь. Жеманные убийства, буйные кутежи на исходе последних дней Земли, никто из вас не отважился отъехать даже на милю от Каиина.

Юлан Дхор прикусил язык, подумав, что сам принц Кандив Золотой не чурался ни вина, ни любовных утех, ни чревоугодия, а самая далекая его вылазка из роскошного дворца ограничилась резной баркой на реке Ском.

Кандив, довольный молчанием Юлана Дхора, принес ларец из слоновой кости.

— Так-то. Если мы пришли к согласию, я снабжу тебя сведениями.

Юлан Дхор кивнул.

— Путь твой лежит в затерянный город Ампридатвир.

Он искоса взглянул на лицо племянника, тот сохранял бесстрастное выражение.

— Я никогда не видел его, — продолжал Кандив. — Поррина Девятая считает его последним из городов Олек’хнита, что расположены на острове в Северном Мелантине. — Он открыл ларец. — Это предание я нашел в ворохе древних свитков — свидетельство поэта, который бежал из Ампридатвира после смерти Рогола Домедонфорса, последнего из их великих правителей, мага огромной силы, чье имя упоминается в энциклопедии сорок три раза…

Кандив вытащил потрескавшийся свиток и, стремительно развернув его, углубился в чтение.

«Теперь Ампридатвиру конец. Мой народ позабыл учение о силе и дисциплине, погряз в суевериях и теологии. Нет конца спорам. Каждый считает свои долгом рассуждать, придерживается ли Пансиу безупречных моральных принципов, порочен ли Каздал. И кто из них является добродетельным богом, а кто — воплощением зла.

Каждый отстаивает свое мнение огнем и мечом, от чего меня воротит с души. Я оставляю Ампридатвир ждать неминуемого упадка и удаляюсь в благодатную долину Мел-Палюзас, где и окончу суетные дни.

Я знаю, каков был Ампридатвир в пору былой славы, я видел его башни, сияющие чудесным светом, озаряющие ночь лучами, которые могли бы соперничать с самим солнцем. Ампридатвир тогда был прекрасен — о, у меня щемит сердце, когда я думаю о тех днях. Семирские лозы ниспадали с тысяч висячих садов, в каналах журчала голубая, точно камень волстоун, вода. По улицам колесили железные повозки, в воздухе роились металлические капсулы, точно пчелы вокруг улья, ибо, чудо из чудес, тогда нам были ведомы челноки, изрыгающие пламя, способные попрать силу притяжения Земли… Но уже на моей памяти дух этот начал скудеть. Как избыток меда набивает оскомину, а избыток вина дурманит рассудок, избыток праздности развращает человека. Свет, тепло, пища, вода имелись в изобилии и доставались почти без усилий. Так народ Ампридатвира, освобожденный от необходимости трудиться, предался чудачествам, пороку и оккультизму.

Сколько помню, городом правил Рогол Домедонфорс. Он постиг науки всех эпох, тайны огня и света, гравитации и антигравитации, загадки сверхъестественного исчисления, метатазма, королопсиса. Несмотря на мудрость, правителем он оказался непрактичным и не обращал внимания на то, что дух ампридатвирцев слабеет. Безделье и апатию, которые царили вокруг, он приписывал недостатку образования и в последние годы правления изобрел громадную машину, чтобы снять с плеч подданных бремя всякого труда и тем самым освободить им время для размышлений и аскетической дисциплины. Пока Рогол Домедонфорс завершал свой титанический труд, в городе разразились волнения — следствие нездоровой религиозной истерии.

Соперничество между сектами Пансиу и Каздала существовало издавна, но мало кто, кроме жрецов, придавал значение разногласиям. Внезапно эти культы вошли в моду, горожане оголтело бросились поклоняться новым божествам. Жрецы, застарелые соперники, обрадовались обретенной власти и принялись раздувать в новообращенных миссионерский пыл. Возникли трения, страсти накалялись, провоцируя беспорядки и бесчинства. И в один злосчастный день тяжелый камень, запущенный кем-то в Рогола Домедонфорса, сбросил правителя с балкона.

Искалеченный и угасающий, но упрямо цепляющийся за жизнь Рогол Домедонфорс завершил работу над своим подземным механизмом, установил по всему городу башни и лишь после этого слег на смертный одр. Но перед этим отдал некое распоряжение касательно своей новой машины, и когда на следующее утро ампридатвирцы пробудились, то обнаружили, что в городе нет ни энергии, ни света, пищефабрики встали, а реки обратились вспять.

В ужасе бросились они к Роголу Домедонфорсу, который сказал им: «Я долго закрывал глаза на ваши чудачества, теперь я презираю вас, вы довели меня до смерти».

«Но город умирает! Народ гибнет!» — кричали они.

«Спасайте себя сами, — горько заявил Рогол Домедонфорс. — Вы пренебрегали древней мудростью, вы были слишком нерадивы, чтобы учиться, искали самоуспокоения в религии, вместо того чтобы мужественно взглянуть жизни в лицо. Я решился подвергнуть вас испытаниям, надеюсь, они станут для вас полезным уроком».

Он призвал к себе соперничающих жрецов Пансиу и Каздала и вручил каждому по табличке прозрачного металла. «Порознь эти таблички бесполезны, но если сложить их вместе, можно прочитать послание. Тот, кто его прочтет, получит ключ к древнему знанию и обретет могущество, о котором мечтал я сам. А теперь ступайте прочь, я умираю». Жрецы, злобно глядя друг на друга, удалились и призвали к оружию своих последователей. И разразилась великая война.

Тело Рогола Домедонфорса так и не нашли; поговаривают, его скелет до сих пор лежит в подземных галереях под городом. Таблички и по сей день хранятся в соперничающих храмах. Ночью люди гибнут от рук убийц, днем — от голода. Многие бежали на материк, вот и я покидаю Ампридатвир, последний приют нашего народа. Построю себе деревянную хижину на склоне горы Лиу и стану доживать свои дни в долине Мел-Палюзас».

Кандив свернул свиток и спрятал его в ларец.

— Твоя задача, — сказал он Юлану Дхору, — отправиться в Ампридатвир и отыскать забытую магию Рогола Домедонфорса.

— Это было так давно… Тысячи лет назад… — задумчиво протянул Юлан Дхор.

— Верно, — согласился Кандив. — Однако ни в одной летописи о Роголе Домедонфорсе больше не упоминается, поэтому я полагаю, мудрость его до сих пор покоится в древнем Ампридатвире.

* * *

Три недели плыл Юлан Дхор по безмятежному океану. Яркое, точно кровь, солнце, вставало из-за горизонта и ползло по небу, а водная гладь была ровной, точно зеркало, лишь легкий ветерок рябил ее поверхность да за кормой суденышка тянулся двойной след.

Наступал закат, заходящее солнце окидывало мир последним печальным взглядом, и опускались пурпурные сумерки, а за ними — ночь. Дряхлые звезды кружили по небу, осеняя пенный след за кормой Юлана Дхора призрачным белым светом. Тогда он начинал вглядываться во мрак, не начнется ли волнение, и было ему очень одиноко на темной ладони океана.

Три недели плыл Юлан Дхор по заливу Мелантин на северо-запад, и однажды утром взору его справа предстала темная полоса суши, а слева, почти теряясь в тумане, вырисовывались очертания острова. Прямо перед носом суденышка лениво покачивалась на волнах неуклюжая барка под квадратным парусом, сплетенным из тростника. Юлан Дхор изменил курс, чтобы подплыть к барке, и увидел на ней двух мужчин в грубых зеленых робах, удивших рыбу. У них были желтые волосы и голубые глаза, на лицах застыло изумленное выражение. Юлан Дхор опустил парус и остановился чуть поодаль от барки. Рыбаки не шелохнулись и не издали ни звука.

— Похоже, вид человека вам незнаком? — насмешливо спросил путешественник.

Старший из двоих дрожащим голосом затянул что-то нараспев. Юлан Дхор понял, что это защитное заклинание против демонов и фритов.

— Почему вы нападаете на меня? — рассмеялся он. — Я такой же человек, как и вы.

— Мы считаем, что ты демон. Во-первых, среди нашего народа нет ни одного с черными, как ночь, волосами и глазами. Во-вторых, Слово Пансиу отрицает существование других людей. Следовательно, ты не человек и потому должен быть демоном, — пояснил ему рыбак помладше.

Старший, оглядев с ног до головы пришельца, строго одернул товарища.

— Придержи язык, не говори ни слова. Он проклянет твой голос…

— Вы заблуждаетесь, уверяю, — отвечал Юлан Дхор учтиво. — Кто-нибудь из вас когда-нибудь видел демона?

— Нет, только гаунсов.

— Я что, похож на гаунса?

— Нет, совсем нет, — признал старший.

Его товарищ указал на тускло-алый плащ Юлана Дхора и зеленые штаны.

— Он, очевидно, рейдер, взгляни только, какого цвета его наряд.

— Нет, не рейдер и не демон, — улыбнулся Юлан Дхор. — Я обычный человек.

— Не существует иных людей, кроме зеленых. Так говорит Пансиу.

Юлан Дхор запрокинул голову и расхохотался.

— Земля заросла лесами и лежит в развалинах, это верно, но в далеких краях обитает еще множество людей… Скажите, город Ампридатвир находится на том острове впереди?

Молодой кивнул.

— Вы оттуда?

И снова молодой ответил утвердительно.

— Я думал, Ампридатвир лежит в руинах — заброшен и безлюден.

— А что тебе нужно в Ампридатвире? — прищурился младший.

Юлан Дхор решился упомянуть про таблички и посмотреть, как они отреагируют.

— Я плыл три недели, чтобы отыскать Ампридатвир и исследовать легендарные таблички, — вежливо пояснил он.

— Ага, — сказал тот, что был постарше. — Таблички! Значит, он рейдер. Я его насквозь вижу. Взгляни только на эти зеленые штаны. Рейдер зеленых…

Юлан Дхор ожидал, что вслед за этим определением последует враждебность, однако с удивлением заметил, что лица рыбаков стали более приветливыми, будто они разрешили некий мучивший их парадокс. Ну и ладно, рейдер так рейдер. Если им так хочется, так тому и быть.

Рыбак помладше желал полной ясности.

— Значит, вот каковы твои намерения, черный человек? Ты носишь красное, потому что ты — рейдер зеленых?

— Не уверен, — осторожно отвечал Юлан Дхор.

— Но ты носишь красное — цвет рейдеров!

Юлан Дхор про себя с удивлением отметил, что у этих типов исключительно бессвязный образ мыслей. Такое впечатление, что поток размышлений перегородил большой камень, отчего мысли их снопом брызг разлетелись в разные стороны.

— Там, откуда я родом, люди носят цвета, которые выбирают сами, — сказал он.

— Но ты облачился в зеленое, значит, являешься рейдером зеленых.

Юлан Дхор пожал плечами, чувствуя, что ментальный канал перекрыт наглухо.

— Если вам так хочется… А что, есть еще другие?

— Нет, больше никого, — отвечал тот, что постарше. — Мы — зеленые Ампридатвира.

— Но на кого же тогда рейдеры совершают набеги?

Рыбак помоложе тревожно переступил с ноги на ногу и дернул за леску.

— Они совершают набеги на разрушенный храм демона Каздала, чтобы найти потерянную табличку Рогола Домедонфорса.

— В таком случае, — заявил Юлан Дхор, — я могу стать рейдером.

— Рейдером зеленых, — добавил рыбак постарше, глядя на него искоса.

— Довольно, довольно, — прервал его товарищ. — Солнце перевалило за зенит. Лучше поворачивать к дому.

— Угу, угу, — закивал второй с внезапной горячностью. — Солнце заходит.

Рыбак помладше взглянул на Юлана Дхора.

— Если ты решил стать рейдером, лучше тебе отправиться с нами.

Юлан Дхор перебросил на барку веревку, присовокупив матерчатый парус к плетеному тростнику, и они устремились к берегу.

До чего же прекрасно было плыть под послеполуденным солнцем по полноводному океану к лесистому острову! Они обогнули восточный мыс, и взорам их открылся Ампридатвир.

Сама гавань отличалась невысокими зданиями, но за ними возвышались башни, коих Юлан Дхор никогда не представлял себе, — металлические шпили, рвущиеся ввысь, выше самой высокой точки острова, и гордо сияющие в свете заходящего солнца. Именно о таких городах повествовали легенды прошлого — отголоски времен, когда Земля была молода.

Юлан Дхор с любопытством разглядывал барку, грубые зеленые робы рыбаков. А вдруг они крестьяне? Не сделает ли его подобное прибытие в сверкающий город мишенью для насмешек? Одолеваемый тревожными мыслями, он повернулся спиной к острову и принялся покусывать губу. Если верить Кандиву, от Ампридатвира должны были остаться лишь рухнувшие колонны да камни, как от старого города за Каиином…

Солнце погрузилось в воду, и Юлан Дхор с изумлением заметил у основания башен обломки — вот они, его ожидания, вот оно, запустение, которое предсказывал Кандив. Как ни странно, руины придавали Ампридатвиру своеобразное величие, достоинство заброшенного памятника.

Ветер улегся, лодка и барка почти не продвигались вперед. Рыбаки явно встревожились, принялись переговариваться вполголоса, переставили парус, натянули леера. Но не успели они войти в бухту, как на город опустилась пурпурная мгла и башни превратились в исполинские черные обелиски. Почти в полной темноте они пришвартовались у пристани из бревен рядом с другими барками, часть из которых была выкрашена в зеленый цвет, а часть — в серый.

Юлан Дхор спрыгнул на причал.

— Погоди-ка, — сказал молодой рыбак, окинув взглядом красную куртку Юлана Дхора. — Хотя на дворе и ночь, неразумно разгуливать в таком виде. — Он порылся в сундуке и вытащил зеленый плащ с капюшоном, потрепанный и пропахший рыбой. — Вот, надень и спрячь черные волосы…

Юлан Дхор, украдкой поморщившись, повиновался.

— Где бы найти ужин и ночлег? — спросил он. — У вас в Ампридатвире есть таверны или постоялые дворы?

— Можешь провести ночь под моим кровом, — без энтузиазма предложил молодой.

Рыбаки закинули на плечи дневной улов, выбрались на причал и с тревогой оглядели развалины.

— Вы чего-то опасаетесь, — заметил Юлан Дхор.

— Угу, — подтвердил молодой. — По ночам по улицам рыщут гаунсы.

— Кто они, эти гаунсы?

— Демоны.

— Демоны бывают разные, — легкомысленно сказал Юлан Дхор. — Какие они?

— Похожи на безобразных людей. У них огромные длинные руки, которые хватают и рвут…

— Ого! — пробормотал Юлан Дхор и погладил рукоять меча. — Почему же вы позволяете им бродить вокруг?

— Мы бессильны. Они свирепые, но, к счастью, не слишком проворные. Если держать ухо востро, ну и при везении…

Теперь Юлан Дхор поглядывал на развалины с такой же опаской, как и рыбаки. Эти люди были знакомы с местными опасностями не понаслышке, так что самое разумное — следовать их советам, пока сам не наберешься опыта. Они пробрались сквозь первое нагромождение камней и вступили в ущелье, затененное от последних отблесков заката башнями и утопающее во мраке.

Все мертво, везде лежит печать смерти. Куда канули люди, некогда населявшие древний Ампридатвир? От них осталась лишь мертвая пыль, а влага смешалась с водами океана.

Юлан Дхор с двумя рыбаками шагал по аллее — три крохотные фигурки в городе снов — и хладнокровно поглядывал по сторонам… Принц Кандив не обманул. Ампридатвир являл собой воплощение древности. Стены зияли черными провалами окон, бетон растрескался, балконы причудливо покосились, на террасах высились груды пыли. Улицы завалены мусором — обломками обвалившихся колонн, измятым и искореженным металлом.

Однако в Ампридатвире продолжала теплиться неистребимая причудливая жизнь — там, где его строители использовали не знающие старения вещества, вечные виды энергии. По обеим сторонам улицы бежали полосы из какого-то темного блестящего материала, похожие на потоки воды — медленные по краям, стремительные в центре. Рыбаки непринужденно ступили на одну из этих полос, и Юлан Дхор опасливо последовал их примеру.

— Я вижу, в Ампридатвире дороги текут подобно рекам, — заметил он. — А вы еще назвали меня демоном, по совести говоря, мне кажется, все совсем наоборот.

— Это не магия, — отрывисто бросил младший рыбак. — Так устроен Ампридатвир.

Вдоль улицы через равные промежутки стояли каменные башни примерно десяти футов высотой, походившие на крытые спуски, ведущие под землю.

— Что там, внизу? — поинтересовался Юлан Дхор.

Рыбаки пожали плечами.

— Двери накрепко заперты. Ни одному человеку еще не удавалось проникнуть за них. Легенды гласят, что они были последним детищем Рогола Домедонфорса.

От дальнейших расспросов Юлан Дхор воздержался, заметив, что рыбаки ведут себя все нервозней. Их опасения передались и ему, он положил руку на рукоять меча.

— В этой части Ампридатвира никто не живет, — хриплым шепотом сказал старший рыбак. — Она невообразимо древняя и кишит призраками.

Улица перетекла в центральную площадь, башни расступились перед ними. Движущаяся полоса плавно подъехала к остановке, точно поток, впадающий в пруд. Здесь Юлану Дхору впервые довелось увидеть искусственный свет — сияющий шар на круглой металлической подвеске. В этом свете он разглядел юношу в сером плаще, торопливо шагавшего по площади. В развалинах что-то шевельнулось, рыбаки, ахнув, припали к земле. Мертвенно-бледное существо выскочило на свет. Руки у него были длинные и узловатые, ноги покрывал грязный мех. На заостренном, мучнисто-белом лице горели огромные глаза, над выдающейся нижней челюстью нависали два острых клыка. Существо прыгнуло на беднягу в сером плаще, схватило его под мышку и, обернувшись, бросило на Юлана Дхора и рыбаков взгляд, полный злобного торжества. И тут они поняли, что жертва была женщиной. Юлан Дхор выхватил свой меч.

— Не делай этого! — прошептал старший рыбак. — Гаунс уйдет своей дорогой!

— А как же женщина, которую он схватил? Мы можем спасти ее!

— Гаунс никого не схватил.

Старший рыбак стиснул его плечо.

— Ты что, ослеп, приятель? — воскликнул Юлан Дхор.

— В Ампридатвире нет никого, кроме зеленых, — сказал младший. — Останься с нами.

Юлан Дхор заколебался. Выходит, женщина в сером — призрак? Но если она призрак, почему рыбаки так прямо и не скажут?

Гаунс вразвалочку двинулся к длинному строению с темнеющими проемами обрушившихся арок. Юлан Дхор бросился бежать через белую площадь древнего Ампридатвира. Чудище обернулось к нему и замахнулось громадной узловатой ручищей длиной в человеческий рост, потрясая заросшим белым мехом кулаком. Юлан Дхор встретил страшный удар лезвием меча, и рука гаунса ниже локтя повисла на клочке мяса и разрубленной кости.

Юлан Дхор отскочил назад, чтобы его не забрызгало кровью, и ловко увернулся от растопыренных пальцев другой руки, пронесшихся мимо. Он снова рубанул мечом, и вторая рука гаунса безвольно повисла. Юлан Дхор рванулся вперед, вонзил клинок страшилищу в глаз и вогнал в черепную коробку. Существо испустило дух, сотрясаемое бешеными корчами, словно в каком-то безумном танце.

Юлан Дхор, тяжело дыша и подавляя подступившую дурноту, взглянул на перепуганную женщину. Она пыталась подняться на трясущиеся ноги. Он протянул руку, чтобы помочь ей, и заметил, что она молодая и стройная, с белокурыми волосами длиной до подбородка. У нее было миловидное, хорошенькое личико, искреннее, ясноглазое, невинное.

Она словно не замечала его, стоя вполоборота и кутаясь в свой серый плащ. Юлан Дхор испугался, что рассудок бедняжки помутился от потрясения. Он приблизился к ней и заглянул ей в глаза.

— Ты цела?

На лице ее отразилось такое изумление, словно она увидела еще одного гаунса. Она метнула взгляд на его зеленый плащ, потом быстро перевела глаза на лицо и черные волосы своего спасителя.

— Кто ты… кто ты такой?

— Чужестранец, — отвечал Юлан Дхор, — к тому же немало удивленный обычаями Ампридатвира.

Он оглянулся на рыбаков, но тех словно ветром сдуло.

— Чужестранец? — переспросила девушка. — Но трактат Каздала учит нас, что гаунсы истребили всех людей Ампридатвира, кроме серых.

— Каздал заблуждается, как и Пансиу, — заметил Юлан Дхор. — На Земле до сих пор полным-полно других людей.

— Я вынуждена поверить тебе, — отвечала девушка. — Ты говоришь, что существуешь, — это бесспорно.

Юлан Дхор заметил, что она отводит взгляд от его зеленого плаща. От него разило рыбой, и Юлан Дхор немедля сбросил его.

Ее взгляд упал на его красную куртку.

— Ты рейдер…

— Нет, нет, нет! — воскликнул Юлан Дхор. — По правде говоря, я нахожу все эти разговоры о цветах довольно утомительными. Я — Юлан Дхор из Каиина, племянник принца Кандива Золотого, и здесь затем, чтобы отыскать таблички Рогола Домедонфорса.

Девушка слабо улыбнулась.

— Рейдеры тоже промышляют этим, и тоже носят красное, и ни один человек не подает им руки, ведь когда они в красном, кто знает, серые они или…

— Или кто?

Она смутилась, как будто такой вопрос никогда не приходил ей в голову.

— В Ампридатвире кого только не увидишь.

— Бесспорно, — согласился Юлан Дхор, оглядывая площадь. — Если хочешь, я провожу тебя до дома, и, быть может, для меня найдется уголок, где я мог бы переночевать.

— Я обязана тебе жизнью и помогу всем, чем только смогу, — сказала она. — Но я не смею привести тебя под мой кров. — Она скользнула взглядом по его зеленым штанам и отвела глаза. — Это породит неловкость и бесконечные оправдания…

— Значит, у тебя есть мужчина? — забросил удочку Юлан Дхор.

Она метнула на него быстрый взгляд — странное кокетство, странная игра во мраке древнего Ампридатвира. Посреди руин стояли девушка в грубом сером плаще, с желтыми волосами, разметавшимися по плечам, и Юлан Дхор в элегантном наряде, бесстрастный и невозмутимый, чертами смуглого лица чем-то похожий на орла.

— Нет, — ответила она наконец. — У меня еще не было мужчины.

Негромкий звук вспугнул ее, она вздрогнула.

— В развалинах могут прятаться другие гаунсы. Я отведу тебя в безопасное место, а завтра поговорим…

Она провела его через сводчатую галерею в одну из башен.

— До утра ты будешь здесь в безопасности. — Она стиснула его руку. — Я принесу тебе поесть, если ты дождешься меня.

— Дождусь.

Она искоса, со странной нерешительностью взглянула из-под полуопущенных ресниц на его красную куртку, скользнула глазами по зеленым штанам.

— Еще я принесу тебе плащ.

С этими словами девушка исчезла. Юлан Дхор видел, как она стремительно спустилась по лестнице и, словно дух бесплотный, выскользнула из башни. Потом она пропала из виду.

Он уселся на пол, мягкий и эластичный, теплый на ощупь. Странный город, странный народ, подчиняющийся головоломным правилам. Или они и вправду призраки?

Он впал в лихорадочную полудрему, а когда проснулся, сквозь сводчатую галерею пробивались чахлые розовые проблески зари. Юлан Дхор поднялся, потер лицо, потом, немного поколебавшись, спустился к подножию башни и вышел на улицу. Ребенок в сером костюмчике, игравший неподалеку, увидев его красную куртку, завопил во все горло и побежал через площадь.

Выругавшись, Юлан Дхор нырнул в тень. Он не ожидал, что на кого-нибудь наткнется. На враждебность он мог бы ответить враждебностью или спасаться бегством, но испуг обезоружил его.

У входа в галерею появился темный силуэт — девушка. Она вгляделась в темноту, вид у нее был хмурый. Озабоченный Юлан Дхор вышел на свет. Она вдруг улыбнулась, и лицо ее совершенно преобразилось.

— Я принесла тебе завтрак, — сказала она, — а еще приличную одежду.

Она выложила перед ним хлеб и копченую рыбу, налила теплого травяного чаю из глиняного кувшина. Поглощая нехитрую снедь, он наблюдал за ней, а она — за ним. Между ними ощущалась напряженность, она явно испытывала опасения, он чувствовал, что ее что-то гнетет.

— Как тебя зовут? — спросила девушка.

— Я — Юлан Дхор. А ты?

— Элаи.

— Элаи… и все?

— А что, нужно еще что-то? Разве этого не достаточно?

— О, вполне.

Она уселась перед ним, поджав ноги.

— Расскажи мне о стране, откуда ты родом.

— Большая часть Асколеза теперь заросла лесом, сунуться в который отваживаются не многие. Я живу в Каиине, очень древнем городе, быть может, в таком же древнем, как Ампридатвир, только у нас нет башен и бегущих дорог. Мы живем в старинных дворцах из дерева и мрамора, даже самые бедные и ничтожные из нас. А некоторые прекрасные особняки разрушаются, потому что в них некому жить.

— А какие у вас цвета? — спросила она нерешительно.

— Какой вздор, — нетерпеливо отмахнулся Юлан Дхор. — Мы не делим людей по цветам одежды… Почему вы придаете им такое значение? К примеру, почему ты в сером, а не в зеленом?

Глаза у нее забегали, она отвела взгляд, кулаки судорожно сжались.

— В зеленом? Это цвет демона Пансиу. Ни один человек в Ампридатвире не носит зеленое.

— Еще как носит, — возразил Юлан Дхор. — Вчера на море я встретил двух рыбаков в зеленом, и они проводили меня в город.

Она покачала головой и печально улыбнулась.

— Ты заблуждаешься.

Юлан Дхор откинулся назад.

— Сегодня утром один ребенок увидел меня и с криком убежал, — признался он наконец.

— Это из-за твоего красного плаща, — пояснила Элаи. — Если человек желает снискать себе славу, он облачается в красный плащ и отправляется через весь город в заброшенный древний храм Пансиу на поиски потерянной половинки таблички Рогола Домедонфорса. Легенда гласит, что, когда серые вернут себе потерянную табличку, они вновь обретут былую власть.

— Если храм заброшен, — сухо спросил Юлан Дхор, — почему эту табличку до сих пор никто не взял?

Она пожала плечами и устремила взгляд куда-то вдаль.

— Мы верим, что ее стерегут духи… В любом случае, время от времени очередного человека в красном обнаруживают в храме Каздала, после чего убивают. Поэтому человек в красном — всеобщий враг и никто не подаст ему руки.

Юлан Дхор поднялся и закутался в серый плащ, который принесла ему девушка.

— Что ты собираешься делать? — спросила она, проворно поднимаясь.

— Хочу взглянуть на таблички Рогола Домедонфорса, как из храма Каздала, так и из храма Пансиу.

Она покачала головой.

— Невозможно. Вход в храм Каздала запрещен всем, кроме высокочтимых жрецов, а храм Пансиу охраняют духи.

Юлан Дхор ухмыльнулся.

— Если ты покажешь мне, где находятся эти храмы…

— Я пойду с тобой… — заявила она. — Только не снимай плащ, а не то нам обоим придется худо.

Они вышли на солнце. Площадь полнилась людьми. Одни были в зеленом, другие — в сером. Юлан Дхор отметил, что между собой они никак не общаются. Зеленые останавливались у выкрашенных в зеленый цвет палаток, где торговали рыбой, кожами, фруктами, разнообразной снедью, горшками, корзинами. Серые покупали товары точно в таких же лавках, только выкрашенных в серый. Он увидел две стайки ребятишек — одна в зеленых отрепьях, другая в серых, — которые играли на расстоянии десятка шагов друг от друга, однако не удостаивали друг друга даже взглядом. Тряпичный мячик, которым играли серые, откатился под ноги затеявших возню зеленых. Мальчишка из серых подбежал, выхватил мяч из-под ног зеленого, и ни один даже не взглянул на другого.

— Странно, — пробормотал Юлан Дхор. — Странно.

— Что здесь странного? — спросила Элаи. — Не вижу ничего странного…

— Взгляни вон на ту колонну, — наклонился к ней Юлан Дхор. — Видишь там мужчину в зеленом плаще?

Она озадаченно посмотрела на него.

— Нет там никакого мужчины.

— Есть, — возразил Юлан Дхор. — Взгляни еще раз.

Она рассмеялась.

— Ты шутишь… или ты видишь призраков?

Юлан Дхор обреченно покачал головой.

— Вы все — жертвы какой-то могущественной магии. Она подвела его к одной из бегущих дорожек; по пути через город он заметил похожее на лодку сооружение из какого-то блестящего металла с четырьмя колесами и прозрачным куполом.

— Что это?

— Волшебная повозка. Если нажать определенный рычаг, древнее колдовство придает ей огромную скорость. Лихие ребята гоняют на них по улицам… Взгляни вон туда. — Она указала на примерно такое же сооружение, сваленное в чашу длинного высохшего фонтана. — Это еще одно древнее диво — корабль, способный летать по воздуху. Подобного добра у нас много валяется — на башнях, на высоких террасах, а иногда на улицах, как этот.

— И никто на них не летает? — с любопытством спросил Юлан Дхор.

— Боимся.

Как замечательно обладать таким летучим кораблем! — подумал Юлан Дхор и сошел с бегущей дорожки.

— Куда ты? — забеспокоилась Элаи и последовала его примеру.

— Хочу осмотреть повозку.

— Осторожно, Юлан Дхор. Говорят, они опасны…

Юлан Дхор заглянул в прозрачный купол, увидел мягкое сиденье, множество маленьких рычажков, помеченных незнакомыми письменами, и большой пупырчатый шар на металлическом стержне.

— Это, очевидно, управляющие устройства, — повернулся он к девушке. — Как войти внутрь?

— Наверное, эта кнопка опускает купол, — нерешительно предположила Элаи.

Она нажала кнопку, купол со щелчком откинулся назад, обдав их облачком спертого воздуха.

— Ну-ка, — сказал Юлан Дхор. — Посмотрим.

Он просунул руку внутрь, щелкнул тумблером. Ничего не произошло.

— Осторожней, Юлан Дхор! — ахнула девушка. — Остерегайся магии!

Юлан Дхор крутанул рукоятку. Машина задрожала. Он толкнул еще один рычаг. Корабль смешно завыл, содрогнулся всем корпусом. Купол поехал вниз. Юлан Дхор отдернул руку. Купол захлопнулся, защемив край его серого плаща. Корабль снова дернулся и неожиданно рванул с места, и Юлана Дхора против воли поволокло следом.

Элаи вскрикнула, ухватила его за лодыжки. Выругавшись, Юлан Дхор сбросил плащ и остановился, глядя, как летучий корабль сделал головокружительный курбет и врезался в стену башни. Снова лязг металла о камень — и машина очутилась на земле.

— В следующий раз, — протянул Юлан Дхор, — я попробую…

В воздухе разлилось ощущение странного напряжения. Юлан Дхор обернулся. Элаи впилась в него взглядом, рукой зажимая рот, брови ее изогнулись, словно она силилась подавить крик.

Юлан Дхор оглядел улицы. Неспешно прогуливающиеся люди, серые и зеленые, исчезли.

— Элаи, — спросил Юлан Дхор, — почему ты так на меня смотришь?

— Красный цвет среди бела дня и цвет Пансиу на твоих ногах — наша погибель, погибель!

— Ничуть, — весело возразил Юлан Дхор. — Пока при мне мой меч…

Камень, свалившийся ниоткуда, рухнул ему под ноги. Юлан Дхор огляделся по сторонам, ноздри его трепетали от ярости.

Тщетно. Дверные проемы, аркады, портики были пусты и безлюдны.

Еще один камень, размером с кулак, ударил между лопаток. Юлан Дхор стремительно обернулся, но не увидел ничего, кроме обветшалых фасадов древнего Ампридатвира, пустой улицы да поблескивающей бегущей дорожки. В шести дюймах от головы Элаи просвистел другой, и в тот же миг один ужалил в бедро. Юлан Дхор вынужден был признать свое поражение. С мечом против камней он был бессилен.

— Нам лучше отступить…

Он увернулся от массивного куска брусчатки, который неминуемо раскроил бы ему череп.

— Вернемся к дорожке, — тусклым и полным безысходности голосом проговорила девушка. — Можно укрыться на той стороне площади.

Камень, лениво пролетавший мимо, задел ее щеку, она вскрикнула от боли и упала на колени.

Юлан Дхор зарычал, точно дикий зверь, и принялся озираться по сторонам в поисках, кого бы убить. Но поблизости не было ни одной живой души — ни мужчины, ни женщины, ни ребенка, хотя камни продолжали лететь прямо ему в голову.

Он наклонился, подхватил Элаи на руки и бросился к центральной, самой быстрой полосе дорожки.

Камнепад прекратился. Девушка открыла глаза, поморщилась, снова сомкнула веки.

— Все кружится, — прошептала она. — Я сошла с ума. Можно подумать, что…

Юлану Дхору показалось, что перед ним башня, в которой ночевал. Он сошел с дорожки и приблизился к портику. Увы, прозрачная плоскость преградила ему вход в башню — он явно ошибся. Пока юноша мялся в нерешительности, прямо перед ним в плоскости образовался проход. Юлан Дхор смотрел на него во все глаза. Снова магия древних строителей города…

Магия была безличной и безвредной. Юлан Дхор шагнул внутрь. Проход за спиной затянулся и исчез, и позади снова оказалась прозрачная плоскость. В вестибюле было пусто и неуютно, несмотря на то что стены украсили некогда металлами и роскошной эмалью. Одну из них покрывала роспись — мужчины и женщины в развевающихся одеждах ухаживали за цветами в садах, неожиданно ярких и солнечных, предавались веселым играм, танцевали.

Очень красиво, но как укрытие от нападения никуда не годится. По обе стороны тянулись пустые гулкие коридоры, впереди виднелась небольшая комнатушка, пол там устилала мерцающая дымка, казалось, он лучится. Юлан Дхор переступил порог. Его ноги оторвались от земли, он парил в воздухе, точно пушинка. Элаи, которую он держал на руках, ничего не весила. Из уст Юлана Дхора невольно вырвался хриплый крик, он попытался вернуться обратно на землю, но безуспешно.

Его уносило ввысь, точно лист, подхваченный ветром. Юлан Дхор собрался с духом, готовясь к убийственному полету вниз, когда действие магии прекратится. Но этаж мелькал за этажом, и нижняя площадка все больше и больше терялась вдали. Поразительное колдовство, подумал Юлан Дхор мрачно. Вот так вот лишить человека почвы под ногами.

— Протяни руку, — слабым голосом проговорила Элаи. — Возьмись за перекладину.

Он наклонился, с трудом дотянулся до перекладины, ухватился за нее, выбрался на площадку и, с трудом веря в свое спасение, очутился в жилище из нескольких комнат. Рассыпавшиеся груды праха — вот и все, что осталось от обстановки.

Он уложил Элаи на мягкий пол, она поднесла руку к лицу и слабо улыбнулась.

— О-ох… мне больно.

Юлан Дхор смотрел на нее, чувствуя странную слабость и опустошенность.

— Я не знаю, что делать, — печально вздохнула Элаи. — У меня больше нет дома, и мы умрем с голоду, потому что никто не даст нам ни куска хлеба.

Юлан Дхор невесело рассмеялся.

— Что-что, а смерть от голода нам не грозит — во всяком случае, пока хозяева зеленых палаток не в состоянии увидеть человека в сером плаще… Но сейчас важнее другое — таблички Рогола Домедонфорса, а они, похоже, совершенно недоступны.

— Тебя убьют, — горячо ответила она. — Тот, кто носит красное, должен сражаться со всеми — ты собственными глазами убедился в этом сегодня. И даже если ты доберешься до храма Пансиу, тебя встретят ловушки, западни, отравленные колья и сторожевые призраки.

— Призраки? Вздор. Это люди, точно такие же, как серые, только одетые в зеленое. Ваш мозг отказывается видеть людей в зеленом… Мне приходилось слышать о подобных вещах, о препонах, которые чинит разум…

— Никто из серых их не видит, — уязвленным тоном возразила она. — Может, это ты страдаешь галлюцинациями?

— Может, — согласился Юлан Дхор с лукавой ухмылкой.

Какое-то время они сидели в пыльном безмолвии старой башни. Опустить руки — значило признать свое поражение.

— Мы должны обследовать храм Пансиу.

— Нас убьют, — сказала она просто.

— Тебе следовало бы научиться оптимизму. Где мне найти еще одну воздушную повозку? — возразил юноша, воспрянув духом.

Она уставилась на него во все глаза.

— Ты обезумел!

Юлан Дхор поднялся на ноги.

— Так где мне ее найти?

Элаи покачала головой.

— Ты ищешь своей погибели. — Она тоже поднялась. — Нужно подняться по шахте невесомости на самый последний этаж башни.

Она, не колеблясь, шагнула в пустоту, и Юлан Дхор с опаской последовал ее примеру. Они вознеслись на головокружительную высоту, так что стены шахты слились в точку далеко внизу. На самой последней площадке выбрались наружу и вступили на террасу, открытую всем ветрам. И стояли они выше гор, улицы Ампридатвира серыми ниточками протянулись далеко внизу. Бухта напоминала чашу, а море терялось из виду в дымке у горизонта. Три летучие повозки стояли на террасе, и металл был таким блестящим, стекло — таким прозрачным, а эмаль — такой яркой, словно машины только что спустились с небес.

Они подошли к самой ближней, Юлан Дхор нажал на входную кнопку, и купол с тихим шипением опустился. Изнутри она ничем не отличалась от предыдущей — длинное мягкое сиденье, стержень с шаром на конце, множество переключателей. Обивка треснула от старости, когда Юлан Дхор ткнул ее рукой. Да и воздух в кабине оказался спертый. Юлан Дхор забрался внутрь, Элаи за ним.

— Я с тобой. Лучше уж разбиться, чем умереть с голоду или быть забитой камнями…

— Надеюсь, мы не разобьемся и не умрем с голоду, — отозвался Юлан Дхор.

Он осторожно коснулся переключателей, готовый при первых же признаках опасности вернуть их в первоначальное положение. Купол захлопнулся, тысячелетние реле замкнули цепь, молоточки пришли в движение, валы закрутились. Летучая машина дернулась и поднялась в красно-синее небо. Юлан Дхор стиснул шар на стержне, выяснил, как поворачивать корабль, как задирать его нос кверху и опускать вниз. То было упоение — волшебное господство над воздухом! Это оказалось проще, чем он представлял. Проще, чем ходить! Он перепробовал все переключатели и рукоятки, научился зависать в воздухе, снижаться, тормозить. Обнаружил рычаг управления скоростью и выжал до упора, так, что за бортом их воздушной лодки запел ветер. Они летели высоко над морем, пока остров не превратился в неясную голубоватую тень на краю мира. Пикировали вниз и вновь взмывали ввысь, неслись, легко касаясь гребней волн, и купались в пурпурных завитках верхних слоев облаков.

Элаи сидела непринужденно, спокойная и исполненная радости. Девушка переменилась: теперь она казалась ближе к Юлану Дхору, чем в Ампридатвире, точно освободилась от каких-то незримых уз.

— Летим дальше, — сказала она. — Дальше, дальше, дальше, через весь мир, за леса…

Юлан Дхор искоса взглянул на нее. Она была прекрасна — чище, утонченней, сильней женщин, которых он знавал в Каиине.

— Тогда мы и впрямь умрем с голоду, — сказал он с сожалением, — ведь ни ты, ни я не умеем выживать в глуши. К тому же я обязан отыскать таблички…

— Что ж, — вздохнула она. — Нас убьют. Не все ли равно? Вся Земля умирает…

Наступил вечер, и они возвратились в Ампридатвир.

— Вот тут, — указала Элаи, — храм Каздала, а там — храм Пансиу.

Юлан Дхор снизил летучую машину над храмом Пансиу.

— Где у них вход?

— Через арку — и на каждом шагу поджидает новая опасность.

— Так мы же полетим, — напомнил ей Юлан Дхор.

Он снизил корабль до высоты в десять футов над землей и пролетел сквозь арку.

Впереди маячил тусклый свет, и Юлан Дхор пролетел по темной галерее, нырнул в следующую арку, и они очутились в нефе.

Возвышение, на котором лежала табличка, напоминало цитадель внутри хорошо укрепленного города. Первым препятствием стала широкая яма с примыкающей к ней стеклянной стеной. Затем ров, наполненный жидкостью сернистого цвета, а за ним на открытом месте несли неусыпную стражу пятеро часовых. Никем не замеченный, Юлан Дхор на своем корабле пробрался сквозь мрак под сводами храма и завис прямо над возвышением.

— Теперь приготовься, — пробормотал он и посадил корабль. Поблескивающая табличка была совсем рядом. Он поднял купол, Элаи высунулась и схватила табличку. Пятеро стражей ахнули в один голос, бросились вперед.

— Назад! — закричал Юлан Дхор и отразил пущенное кем-то копье своим мечом. Девушка юркнула обратно, и он захлопнул купол. Стражи набросились на корабль, принялись царапать гладкий металл, молотить по нему кулаками. Корабль вновь набрал высоту, один за другим часовые разжали руки и с воплями грохнулись на пол. Обратно под арку, по темному коридору, под входную арку и ввысь, в пурпурное небо. Позади отчаянно надрывался рог.

Юлан Дхор осмотрел добычу — овальную табличку из неизвестного прозрачного вещества, испещренную десятком строчек каких-то бессмысленных письмен.

— Мы победили! — восторженно воскликнула Элаи. — Теперь ты повелитель Ампридатвира!

— Осталось еще полдела, — возразил Юлан Дхор. — Мы пока не завладели табличкой из храма Каздала.

— Но это… это безумие! Ты уже и так…

— Одна бесполезна без другой.

Яростные возражения девушки затихли, лишь когда они зависли над входом в храм Каздала.

Корабль нырнул в темный зев арки, но задел за веревку, и по желобу на землю обрушилась огромная груда камней. Первые из них задели покатую сторону воздушного корабля и отшвырнули его в сторону. Юлан Дхор выругался. Теперь стражи оповещены и начеку.

Он затаился под самым сводом галереи, скрытый во мраке. Вскоре появились два стражника с факелами. Двигались они осторожно и пришли затем, чтобы проверить, что за шум. Они прошли прямо под кораблем, и Юлан Дхор поспешил вперед, в неф. Как и в храме Пансиу, табличка поблескивала посреди укрепленной твердыни.

Стражи, как он и ожидал, были начеку и не сводили с прохода цепких глаз.

— Ну, смелее! — сказал Юлан Дхор. На своем корабле он стремительно пронесся над стенами, ямами и бурлящим рвом, опустился рядом с возвышением, отстегнул прозрачный купол, выскочил из корабля. Табличку он схватил в тот самый миг, когда стража, громко крича, бросилась на него с копьями наперевес. Тот, что бежал первым, метнул копье, Юлан Дхор мечом отразил его и бросил табличку в корабль.

Но его окружили; попытайся он попасть обратно на корабль, их копья бы сразу лишили его жизни. Он бросился вперед, разрубил древко чьего-то копья, походя рубанул одного из нападавших по плечу, ухватился за древко третьего копья и подтащил его хозяина поближе, куда мог дотянуться его меч. Третий стражник отступил, призывая на помощь. Юлан Дхор отвернулся от него и запрыгнул в корабль. Стражник бросился вперед, Юлан Дхор стремительно обернулся и всадил клинок ему в щеку. Залившись кровью и исходя отчаянным воем, страж отступил. Юлан Дхор рванул подъемный рычаг, корабль взмыл в воздух и полетел к выходу.

Теперь рев тревожного рога в храме Каздала слился с трезвоном на другом конце города.

Летучий корабль медленно плыл по ночному небу.

— Взгляни! — Элаи схватила его за руку.

На улицах толпились люди с факелами, мужчины и женщины, серые и зеленые, перепуганные тарарамом.

— Юлан Дхор! — ахнула Элаи. — Я вижу! Вижу! Люди в зеленом! Возможно… Неужели они были всегда…

— Колдовство, сковывающее рассудок, рассеялось, — улыбнулся Юлан Дхор, — и не только у тебя. Там, внизу, они тоже видят друг друга.

Впервые серые и зеленые взглянули друг на друга. Лица их кривились, искажались. В трепещущем свете факелов Юлан Дхор различил, как они с отвращением шарахаются друг от друга, до него донеслись смятенные крики: «Демон!.. Демон!.. Серый призрак!.. Гнусный зеленый демон!».

Тысячи обезумевших горожан с факелами в руках опасливо пробирались мимо друг друга, злобно переглядываясь, переругиваясь, издавая крики ярости и страха, — несчастные люди, запутавшиеся, с искалеченным рассудком.

Словно повинуясь какому-то тайному знаку, толпа бросилась в драку, и от полных ненависти криков кровь застыла в жилах у Юлана Дхора. Элаи с плачем отвела глаза. Страшные злодейства творились внизу; мужчины, женщины, дети — никто не мог рассчитывать на пощаду, если был облачен в одежду вражеского цвета.

С краю толпы послышался громкий рык, злорадный, торжествующий, и появился десяток неуклюжих гаунсов, великанов в сравнении с серыми и зелеными. Они рвали, терзали, раздирали людей на куски, и взаимная безумная ненависть растаяла перед лицом страха. Серые и зеленые расступились и бросились по домам, гаунсы продолжали рыскать по улицам в одиночку.

Юлан Дхор с усилием отвел взгляд и схватился за голову.

— Неужели все это — дело моих рук? Мое деяние?

— Рано или поздно это бы случилось, — через силу произнесла Элаи. — Если бы только Земля не погибла раньше…

Юлан Дхор взял в руки обе таблички.

— Вот то, ради чего я проделал весь этот путь, — таблички Рогола Домедонфорса. Ради них я отправился в тысячемильное путешествие по Мелантину. Теперь они у меня в руках, но толку от них не больше, чем от бесполезных осколков стекла…

Корабль взмыл в небо, и Ампридатвир остался далеко внизу кучкой переливчатых бледных кристаллов в свете звезд. В неярком свечении приборной панели Юлан Дхор сложил две таблички вместе. Значки слились, превратились в письмена, и на прозрачном материале проступили слова древнего мага:

«Вероломные дети мои! Рогол Домедонфорс умер и тем самым обрел жизнь вечную в Ампридатвире, который любил всей душой и которому служил верой и правдой! Когда разум и добрая воля вновь возродят в городе порядок или же насилие и кровопролития научат неразумных обуздывать доверчивость и страсть, а в живых не останется никого, кроме самых стойких, тогда эти таблички будут прочитаны. Пусть тот, кто читает эти слова, отправится в башню Судьбы с желтым куполом, поднимется на самый верхний этаж, покажет красное левому глазу Рогола Домедонфорса, желтое — правому, а затем голубое — обеим сразу, и тогда он разделит могущество Рогола Домедонфорса».

— Где эта башня Судьбы? — спросил Юлан Дхор.

Элаи покачала головой.

— У нас есть башня Родейла, Красная башня, башня Кричащего призрака, башня Трубы, Птичья башня и башня Гаунсов, а о башне Судьбы мне ничего не известно.

— У какой из башен желтый купол?

— Не знаю.

— Утром отправимся на поиски.

— Утром, — согласилась она, сонно приникая к нему.

— Утром… — повторил Юлан Дхор, гладя ее по желтым волосам.

Когда взошло дряхлое красное солнце, они отправились на летучем корабле обратно к городу и обнаружили, что ампридатвирцы пробудились раньше их и жаждут крови.

Драки и убийства происходили не столь стихийно, как накануне ночью. Теперь горожане вели себя более хитроумно. Мужчины сбивались в группки и подкарауливали какого-нибудь одинокого прохожего или же вламывались в дома и душили женщин и детей.

— Скоро в Ампридатвире некого будет спасать, — пробормотал Юлан Дхор. — К чему тогда могущество Рогола Домедонфорса? — Он обернулся к Элаи. — У тебя есть родня?

Она покачала головой.

— Я всю жизнь жила со скучным тираном дядей.

Юлан Дхор отвернулся. Взгляд его упал на желтый купол, другого похожего нигде поблизости видно не было. Башня Судьбы.

Он махнул рукой и направил корабль вниз. Они посадили машину на одном из верхних уровней и двинулись по пыльным коридорам, отыскали антигравитационную шахту и поднялись на последний этаж. Там нашли небольшую комнатку, украшенную яркой настенной росписью. Она изображала придворное собрание в древнем Ампридатвире. Мужчины и женщины в цветных шелках беседовали и пировали, а в центре панно склонялись в почтительном поклоне перед мудрым правителем с выдающимся подбородком, горящими глазами и седой бородой. Он был облачен в черную с пурпуром мантию и восседал на резном троне.

— Рогол Домедонфорс! — прошептала Элаи.

Их дыхание колыхало воздух, который никто не тревожил уже многие века, а нарисованные глаза глядели, казалось, прямо в душу…

— Красное левому глазу, желтое правому, а затем голубое обоим сразу, — произнес Юлан Дхор. — В коридоре есть голубые изразцы, а на мне красная куртка.

Они отыскали голубой и желтый изразцы, затем Юлан Дхор отрезал лоскут ткани от края куртки.

Красное — левому глазу, желтое — правому. Голубое — обоим. Щелчок, скрежет, гул, похожий на жужжание тысячи пчелиных роев. Стена разверзлась, открыв лестничный пролет. Юлан Дхор вошел и первым зашагал по ступеням, Элаи, тяжело дыша, — за ним. Они вышли на ослепительный свет и очутились под куполом башни. В центре на пьедестале возвышался блестящий черный цилиндр со скругленным верхом. Гул перерос в пронзительный вой. Цилиндр задрожал, начал размягчаться, стал почти прозрачным, слегка оплыл. В центре его висела какая-то мясистая беловатая масса. Мозг? Цилиндр жил своей жизнью. Он оброс ложноножками, которые принялись колыхаться в воздухе.

Юлан Дхор и Элаи смотрели на происходящее как завороженные, прижавшись друг к другу. Одно черное щупальце обрело форму глаза, другое превратилось в рот. Глаз внимательно оглядел их.

— Приветствую вас из прошлого, приветствую. Значит, вы наконец-то явились пробудить старого Рогола Домедонфорса от сна? Что ж, я спал долго и крепко, но, кажется, чересчур увлекся. Сколько же я проспал? Двадцать лет? Пятьдесят? Дайте-ка поглядеть, — раздался веселый голос.

Глаз обратился к трубке в стене, на четверть заполненной серым порошком.

— Энергия почти исчерпалась! Сколько же я спал? Если период полураспада составляет тысячу двести лет… выходит, больше пяти тысячелетий! — Око вновь обратилось на Юлана Дхора с Элаи. — Кто вы? И где мои вздорные подданные, почитатели Пансиу и Каздала? Они все-таки перебили друг друга многие тысячелетия назад?! — послышалось удивленное восклицание.

— Нет, — криво усмехнулся Юлан Дхор. — Они до сих пор дерутся на улицах.

Щупальце, увенчанное глазом, проворно вытянулось, высунулось из окна и обозрело город. Студенистая масса внутри цилиндра пульсировала, наливаясь оранжевым огнем. Голос раздался снова, но на этот раз в нем звучал пугающий гнев. У Юлана Дхора по спине побежали мурашки, и он почувствовал, как пальцы Элаи впились в его руку.

— Пять тысячелетий! — вскричал голос. — Пять тысячелетий прошло, а эти никчемные негодяи до сих пор грызутся друг с другом? Время так ничему их и не научило? Значит, придется прибегнуть к сильнодействующим средствам. Рогол Домедонфорс выбьет из них дурь. Зрите же!

Снизу послышался оглушительный грохот, тысяча пронзительных залпов. Юлан Дхор с Элаи поспешили к окну и выглянули вниз. Взорам их открылось ошеломляющее зрелище.

Десятифутовые вестибюли, ведущие под город, распахнулись. В каждом из них показалось гигантское щупальце черной и прозрачной студенистой массы, похожей на вещество, из которого были сделаны бегущие дорожки.

Щупальца взвились в воздухе и распались на сотни ветвей, которые принялись хватать спасающихся бегством ампридатвирцев и стаскивать с них серые и зеленые одеяния, после чего подбрасывали их вверх и швыряли на центральную площадь. Все население Ампридатвира вперемешку сбилось голышом в кучу на прохладном утреннем воздухе, и ни один человек не смог бы отличить серого от зеленого.

— Теперь у Рогола Домедонфорса длинные руки, — прогремел оглушительный голос, — сильные, точно луна, всевидящие, точно воздух.

Голос звучал повсюду и ниоткуда.

— Я — Рогол Домедонфорс, последний правитель Ампридатвира. Значит, вот до чего вы докатились? Ютитесь в лачугах, питаетесь отбросами? Смотрите же — за единый миг я верну городу былое великолепие, утраченное за пять предыдущих тысячелетий!

Щупальца ощетинились тысячей отростков: твердыми костяными резцами, соплами, изрыгавшими голубое пламя, громадными совками, каждый отросток венчал стебельчатый глаз. Трудолюбивые щупальца ринулись прочесывать город и, обнаружив признаки запустения или следы времени, принимались выкапывать, искоренять, изничтожать и выжигать их, после чего начинали заполнять освободившееся место другими материалами, оставляя за собой новехонькие сверкающие постройки.

Многорукие щупальца проворно собирали тысячелетний сор. Они подкидывали свою добычу высоко в воздух и отправляли ее далеко в море. А везде, где обнаруживались следы серой или зеленой краски, щупальца тщательно соскребали их и распыляли новые разноцветные пигменты.

Исполинские корневища с их отростками не пропускали ни одной улицы, пробирались в каждую башню, жилище, парк и на каждую площадь, уничтожая, обдирая, строя, вычищая, восстанавливая. Рогол Домедонфорс овладел Ампридатвиром и пронизал его, как древесные корни пронизывают почву. За время, в течение которого человек едва ли успел бы несколько раз вздохнуть, на месте развалин вырос новый, возрожденный Ампридатвир — блестящий, сияющий город, гордый, бесстрашный, бросающий вызов красному солнцу.

Юлан Дхор с Элаи наблюдали за преображением в полубессознательном, недоуменном оцепенении. Неужели все это происходит наяву, неужели есть живое существо, которому под силу стереть город с лица Земли и воздвигнуть его заново в мгновение ока? Щупальца из черной студенистой массы перебрались через горы и проникли в пещеры, где объевшиеся и сонные гаунсы мирно отсыпались после ночных бесчинств. Отростки оплели их, вытащили на свет и принялись трясти над головами сбившихся в кучку ампридатвирцев — сотня гаунсов на сотне щупальцев, кошмарные плоды на невиданном дереве.

— Смотрите! — пророкотал голос хвастливо и яростно. — Вот те, кто наводил на вас страх! Смотрите, как Рогол Домедонфорс расправляется с ними!

Щупальца размахнулись, и сотня гаунсов полетела высоко над Ампридатвиром — неуклюже распластанные, кувыркающиеся фигуры плюхнулись далеко в море.

— Это существо сошло с ума, — прошептал Юлан Дхор на ухо Элаи. — Его рассудок помутился от долгого сна.

— Узрите же новый Ампридатвир! — властно гремел голос. — Взгляните на него в первый и в последний раз. Ибо сейчас вы умрете! Вы оказались недостойны вашей истории — недостойны поклоняться новому богу, Роголу Домедонфорсу. Рядом со мной стоят двое, которым предстоит стать основателями нового народа…

Юлан Дхор вздрогнул. Что? Ему придется жить в Ампридатвире под пятой обезумевшего сверхсущества? Нет уж, увольте. К тому же он может никогда больше не оказаться в столь манящей близости от его мозга. Одним движением он выхватил меч и метнул его в прозрачный студенистый цилиндр. Ужасный звук, какого доселе еще не слыхивала Земля, сотряс воздух. Мужчин и женщин, столпившихся на площади, охватило безумие.

Пронизывавшие город щупальца Рогола Домедонфорса забились в отчаянной агонии, точно лапы раненого насекомого. Величественные башни начали рушиться, и ампридатвирцы с криками кинулись врассыпную.

Юлан Дхор с Элаи бросились к террасе, на которой оставили летучий корабль. Позади послышался хриплый шепот — сорванный голос.

— Я… еще… жив… пока! Если все остальное, если все мои мечты разбиты… я убью вас обоих…

Они забрались в летучую повозку. Юлан Дхор поднял ее в воздух. Чудовищным усилием щупальце прекратило бешено колотиться и дернулось им наперехват. Юлан Дхор увернулся, метнулся прочь. Щупальце рванулось наперерез. Юлан Дхор всем телом налег на рычаг скорости, и за бортом корабля запел и засвистел ветер. Прямо за ними тянулась дрожащая черная рука умирающего бога, силящаяся ухватить спасающуюся бегством мошку, которая так сильно его ужалила.

— Ну, еще немножечко! Немножечко! — молил Юлан Дхор летучую повозку.

— Поднимайся выше, — прошептала девушка. — Выше… скорее…

Юлан Дхор задрал нос корабля, машина стала набирать высоту, рука было последовала за ними — исполинская конечность, упорно стремящаяся в небо, черная радуга, берущая начало в далеком Ампридатвире. Но неожиданно Рогол Домедонфорс испустил дух. Рука обратилась в облачко дыма и медленно развеялась над морем. Юлан Дхор гнал свой корабль на всей скорости, пока остров не исчез за горизонтом. Тогда он замедлил полет, вздохнул, успокоился. Элаи внезапно бросилась ему на грудь и истерически разрыдалась.

— Тихо, девочка, тихо, — приговаривал Юлан Дхор, нежно ероша ее чудные волосы. — Мы в безопасности и никогда больше не вернемся в этот треклятый город.

Вскоре она утихла.

— Куда мы теперь?

Юлан Дхор обвел их корабль полным сомнения взглядом, что-то прикидывая.

— Кандиву придется обойтись без магии. Впрочем, у меня найдется что ему порассказать. Летучую повозку он определенно пожелает забрать себе. Но я что-нибудь придумаю, придумаю…

— Почему мы не можем просто лететь на восток, все дальше, дальше и дальше, пока не прилетим туда, где восходит солнце, и там, возможно, отыщем тихий луг, на котором растут плодовые деревья…

Юлан Дхор устремил взгляд на юг и подумал о Каиине с его тихими ночами и днями цвета вина, о просторном дворце, служившем ему жилищем, о ложе, с которого открывался вид на бухту Санреале, о древней оливковой роще и буйстве карнавалов.

— Элаи, тебе понравится Каиин, — прошептал он девушке.

Глава 6. ГАЙЯЛ ИЗ СФЕРЫ.

Гайал из Сферры уродился не таким, как все, и потому с самого юного возраста превратился для родителя в источник беспрестанного раздражения. Словно с рождения на него навели порчу или судьба сыграла с ним злую шутку, так что любое происшествие, даже самое незначительное, давало пищу для размышлений и изумляло его. Едва достигнув возраста четырех сезонов, малыш принялся донимать окружающих вопросами, подобными следующим:

«А отчего у квадратов больше сторон, чем у треугольников?».

«А как мы будем видеть, когда погаснет солнце?».

«А растут ли под океаном цветы?».

«А когда по ночам идет дождь, шипят ли звезды?».

На каковые выведенный из терпения родитель ответствовал так:

«Так предписывает «Прагматика» — квадраты и треугольники должны подчиняться правилу».

«Нам придется передвигаться на ощупь».

«Сие ведомо одному лишь Хранителю».

«Ни в коем случае, поскольку звезды расположены выше дождя, даже выше самых высоких облаков, и плавают в разреженном воздухе, где дождь не может зародиться».

К тому времени, когда Гайял вступил в пору юности, ненасытная бездна внутри его не затянулась и не смягчилась, а, напротив, стала более жадной. И потому он спрашивал:

«Отчего люди умирают?».

«Куда исчезает красота?».

«Давно ли на Земле появились люди?».

«Что скрывается за небесами?».

На что родитель, с трудом удерживаясь от резкости, ответствовал:

«Смерть суть следствие жизни, а человеческая душа — все равно что воздух в пузыре. Проткни этот пузырь, и жизнь утечет, безвозвратно и неотвратимо, как цвет в ускользающем сновидении».

«Красота суть обманчивый блеск, которым наделяет предмет обожания любящее сердце. Если в сердце нет любви, глаза не увидят красоты».

«Некоторые говорят, что люди зародились в земле, как личинки в мертвом теле. Другие утверждают, что первым людям понадобилось место для житья и тогда они посредством колдовства сотворили Землю. Вопрос сей требует знания множества технических деталей и потому лишь Хранитель может ответить на него со всей точностью».

«Бескрайний простор».

А Гайял размышлял и принимал на веру, выдвигал гипотезы и толкования, пока не обнаружил, что над ним исподтишка посмеиваются. В окрестностях пошла молва, что глефт, овладевший его матерью во время родовых мук, похитил часть мозга Гайяла и теперь он усердно пытается восполнить эту утрату. Поэтому Гайял чуждался людей и бродил по зеленым холмам Сферры в одиночестве. Но ни на миг его пытливый разум не прекращал работы, ни на миг не покидало его желание постичь законы окружающего мира. Пока наконец его родитель не вышел из себя и не отказался отвечать, заявив, что все познаваемое уже было познано и незначительное и бесполезное отброшено, а значит, оставшиеся тайны здравомыслящему человеку и знать не следует.

В то время Гайял едва вошел в пору зрелости — худощавый, но хорошо сложенный юноша с тревожным лицом, с ясным взглядом широко распахнутых глаз, склонный к строгой элегантности в одежде.

Выслушав суровую отповедь, он смирился.

— Один вопрос, только один.

— Говори, — провозгласил отец. — Последний вопрос тебе дозволяю.

— Ты нередко упоминал при мне Хранителя. Кто он такой и где найти его?

Отец некоторое время внимательно разглядывал сына, которого считал уже отъявленным безумцем.

— Хранитель создал Музей человечества, который, если верить древней легенде, расположен в земле Падающей Стены — за горами Фер-Аквила, к северу от Асколеза. Доподлинно неизвестно, существует ли этот Хранитель да и сам музей. Однако, по всей вероятности, если Хранитель знает все на свете, как гласит легенда, то он должен знать и магический способ противостоять смерти, — ответил он спокойно.

— Я отыщу этого Хранителя и музей, чтобы узнать все тайны мира, — заявил Гайял.

— Что ж, сынок, бери лучшего белого коня, растяжимый кокон, чтобы у тебя всегда было убежище, и искрящийся кинжал, умеющий освещать путь во мраке. Кроме того, благословлю твою стезю, и любая опасность обойдет тебя стороной, пока ты не свернешь с нее.

Гайял проглотил сотню новых вопросов, которые так и вертелись на языке, — ему было очень интересно, где это его отец обучился колдовству. Юноша с благодарностью принял дары: коня, магическое убежище, кинжал со светящейся рукоятью и благословение, которое должно было хранить его от напастей, поджидающих путников на безвестных тропах Асколеза.

Затем оседлал храбрый путник коня, наточил кинжал, бросил прощальный взгляд на старый дворец в Сферре и пустился на север, чувствуя сосущую пустоту в мозгу, жаждущем целительного прикосновения знаний.

Через реку Ском юноше пришлось переправляться на утлом суденышке, вынужденно сойдя со стези и временно утратив отцовское благословение. И тут же хозяин лодки, позарившийся на богатое снаряжение Гайяла, попытался отходить его дубинкой. Но Гайял был начеку и лихо отразил удар, спровадив наглеца за борт, на корм рыбам. Выбравшись же на северный берег Скома, он увидел впереди Порфироновый Шрам, темные тополя и белые колонны Каиина, тусклый блеск бухты Санреале. Блуждая по тронутым печатью запустения улицам, юноша забросал томных каиинцев такой прорвой вопросов, что один лукавый шутник посоветовал ему обратиться к профессиональному прорицателю.

Прорицатель тот обитал в шатре, расписанном знаками аумоклопеластианической Каббалы. Он оказался тощим загорелым стариком с налитыми кровью глазами и грязной седой бородой.

— Много ли вы просите за свои услуги? — поинтересовался предусмотрительный Гайял.

— Я отвечаю на три вопроса, — сообщил ему прорицатель. — За двадцать терциев формулирую ответ ясным и внятным языком. За десять — использую профессиональный жаргон, который изредка допускает двусмысленности, за пять расскажу притчу, которую тебе придется истолковать по собственному разумению, а за один терций пролопочу на неизвестном языке.

— Для начала хотелось бы узнать, насколько глубоки ваши знания.

— Я знаю все, — отвечал гордо прорицатель. — Секреты красного и секреты черного, забытые заклятия Великого Мотолама, законы рыб и голоса птиц.

— И где же вы всему научились?

— Путем умозаключений, — пояснил прорицатель. — Я удаляюсь в свой шатер, запираюсь, чтобы снаружи не проникало даже проблеска света, и так, в уединении, постигаю премудрость мира.

— Но если в вашем распоряжении имеется вся премудрость мира, — осмелился поинтересоваться Гайял, — почему же тогда вы живете в такой бедности, что не нарастили на костях даже унции жирка и вынуждены облачаться в столь жалкие отрепья?

Прорицатель в ярости отпрянул.

— Прочь, прочь! Я потратил на тебя мудрости более чем на пятьдесят терциев, тогда как в твоем кошельке не найдется и медяка! Если желаешь просвещения задарма, — тут он залился квохчущим смехом, — ищи Хранителя.

С этими словами старик скрылся в своем шатре.

Гайял устроился на ночлег в гостинице, а утром продолжил путь на север. Слева остались развалины старого города, и тропинка углубилась в сказочный лес. Много дней Гайял скакал к северу и не сходил с тропы, опасаясь неожиданностей. По ночам окружал себя и своего верного коня магическим растяжимым коконом — оболочкой, непроницаемой для шума и холода, а также для любого врага, и спокойно отдыхал, несмотря на поползновения жадных ночных тварей плотно поужинать нерадивым путником.

Распухший тусклый шар солнца остался позади, дни стали бледными, а ночи студеными, и наконец на горизонте показались скалы Фер-Аквила. Лес поредел, вокруг все чаше и чаще стало попадаться дерево даобадо — массивное шарообразное переплетение толстых узловатых сучьев цвета начищенной старой бронзы, обросших пучками темной листвы. Рядом с одним таким исполином Гайял наткнулся на деревеньку из землянок. Тут же набежала толпа неприветливых увальней и с любопытством окружила его. Гайяла одолевало ничуть не меньшее любопытство, но ни одного вопроса не прозвучало до тех пор, пока вперед не выступил гетман — дюжий малый со щетинистой бородой, в мохнатой меховой шапке и шубе из коричневого меха. От него исходил неприятный дух, вызывавший у Гайяла тошноту, что он, как воспитанный юноша, попытался скрыть.

— Куда идешь ты? — осведомился гетман.

— За горы, в Музей человечества, — отвечал Гайял. — Куда ведет эта дорога?

Гетман указал на зазубрину в силуэте горной гряды.

— Это — ущелье Омона, по которому пролегает самый короткий и удобный маршрут, хотя никакой дороги там нет. Никто не ходит туда и не приходит оттуда, поскольку, миновав ущелье, ступаешь на неведомую землю. А если нет сообщения, не нужна и дорога.

Подобное известие не обрадовало Гайяла.

— Тогда откуда вы знаете, что через ущелье лежит путь в музей?

Гетман пожал плечами.

— Так гласят наши предания.

Гайял обернулся на хриплое фырканье и увидел загон, обнесенный плетнем. Там, в грязи и прелой соломе, стояли несколько амбалов восьми или девяти футов ростом, совершенно голых, с грязными желтыми волосами и бледно-голубыми глазами. Лица их поражали восковой бледностью и выражением непроходимой глупости. На глазах у Гайяла один из них неторопливо подошел к лохани и принялся шумно лакать серое пойло.

— Что это за создания? — спросил Гайял.

Гетман захлопал глазами, поразившись невежеству пришельца.

— Это? Наши оусты, разумеется. — Он неодобрительно кивнул в сторону белого скакуна Гайяла. — В жизни своей не видывал оуста страннее, чем тот, на которого ты уселся верхом. Наши легче и не такие злобные на вид, к тому же мясо их, если его правильно потушить и потомить, чрезвычайно вкусно.

Он подошел поближе и погладил седло Гайяла и вышитую красно-желтую попону.

— Впрочем, упряжь у тебя богатая и отменного качества. Так что за это существо вместе со снаряжением я пожалую тебе моего здорового и крепкого оуста.

Гайял вежливо отвечал, что вполне доволен своим нынешним скакуном, и гетман снова пожал плечами.

Протрубил рог. Гетман оглянулся по сторонам, потом вновь обратился к Гайялу:

— Еда поспела, не откажешься отведать нашего угощения?

Гайял покосился на оустов в загоне.

— Я еще не проголодался, и, потом, мне нужно торопиться. Но я признателен за заботу.

Юноша пришпорил коня, но под куполом гигантского даобадо оглянулся на деревушку. Вокруг хижин царило необычайное оживление. Вспомнив, с какой жадностью гетман поглаживал его седло, и понимая, что магия больше его не защищает, он пришпорил коня и поскакал вперед. Вскоре он приблизился к предгорьям, и лес превратился в саванну, поросшую выцветшей травой, которая скрипела под конскими копытами. Гайял оглядел равнину. Солнце, дряхлое и красное, точно осенний фанат, висело на юго-западе, озаряя пейзаж тусклым болезненным светом, горы напоминали театральную декорацию, сооруженную для придания пейзажу атмосферы зловещего запустения.

Гайял снова взглянул на солнце. Еще час света, потом настанет темная ночь доживающей последние дни Земли. Он обернулся назад, чувствуя себя одиноким, заброшенным, беззащитным. Из леса рысцой выскочила четверка оустов со всадниками на плечах. Завидев своего недавнего гостя, они пустились бежать во всю свою неуклюжую прыть. По спине у Гайяла побежали мурашки, он развернул скакуна и отпустил поводья, белый конь галопом поскакал по равнине к Омоне. Одетые в шубы жители деревни верхом на оустах бросились за ним.

Когда солнце коснулось горизонта, впереди смутной темной каймой появился еще один лес. Гайял оглянулся на своих преследователей, отстающих на милю, и вновь посмотрел на лес. Недоброе место… Над головой темнела листва, и он нырнул под первые корявые ветви. Если только оусты не умеют находить след по запаху, ему, возможно, удастся уйти от них. Несчастный принялся петлять, свернул в одну сторону, в другую, в третью, потом остановил скакуна и прислушался. Откуда-то издалека донесся треск сучьев. Гайял спешился, завел коня в глубокую ложбину, скрытую густой листвой. Вскоре мимо него, в сгущающихся сумерках, проскакали четверо преследователей на дюжих оустах — темные злобные тени. Топот отдалился и затих.

Конь тревожно переступил с ноги на ногу, зашелестела листва. Волна сырого воздуха прокатилась по ложбине, а по спине у Гайяла побежали мурашки. Над дряхлой землей, точно чернила со дна чернильницы, поднялась темнота. Лучше убраться из этого леса прочь, подальше от неприветливых обитателей деревни с их бессловесными скакунами. Прочь…

Он подвел коня к гряде, по верху которой проехали четверо всадников, и остановился, прислушиваясь. Откуда-то издалека донесся хриплый крик. Гайял развернул коня в противоположном направлении и предоставил животному самому выбирать путь.

Ветви и сучья сплетались в темный узор на пурпуре неба, в воздухе пахло мхом и сыростью. Конь вдруг стал как вкопанный. Гайял, напрягшись, подался вперед, склонил голову, прислушиваясь. Он кожей чувствовал опасность. Воздух был зловеще тих, но темнота скрывала недругов. Где-то поблизости рыскала смерть — лютая, скорая на расправу.

Покрывшись холодным потом, Гайял заставил себя спешиться. Неуклюже сполз с седла, вытащил растяжимый кокон и установил защиту. Уф-ф… Гайял перевел дух. Впереди его ждала относительно тихая ночь.

Бледные красные лучи пробивались сквозь ветви с востока, когда Гайял пробудился. Подкрепившись горсточкой сушеных плодов и накормив коня, он вскочил в седло и поскакал к горам. Лес расступился, и всадник выехал на взгорье. Впереди раскинулась горная цепь. Залитые розовым светом, серые, светло- и темно-зеленые кряжи тянулись от залива Мелантин на западе до земли Падающей Стены далеко на востоке. Где же ущелье Омона? Тщетно Гайял искал глазами расщелину, которую показывал гетман из той деревни. Он нахмурился и окинул взглядом горные вершины. Склоны, размытые дождями, были пологими, утесы щерились обломками гнилых зубов. Гайял погнал коня вверх по склону, в горы Фер-Аквила, по которым не ступала нога человека.

Гайял из Сферры заблудился в краю ветров и бесплодных скал. Когда наступала ночь, он оцепенело поникал в седле и белый конь нес его куда глаза глядят. Где-то там древняя тропа через ущелье Омона вела в северную тундру, но здесь и сейчас, в мозглой хмари, под лавандово-свинцовым небом, север, восток, юг и запад были неотличимы друг от друга. Гайял натянул поводья и, приподнявшись в седле, оглядел окрестности. Вокруг вздымались скалы, высокие, безразличные, бесплодный пейзаж оживляли лишь сухие кустарники. Он вновь опечаленно вздохнул, и белый конь рысцой продолжил свой путь.

Склонив голову, чтобы не бил в лицо ветер, ехал Гайял вперед, и горные кряжи косо тянулись в сумерках, точно скелет окаменелого бога. Конь встал, и Гайял определил, что находится на краю широкой котловины. Ветер улегся, в долине стояла тишина. Гайял наклонился вперед, пригляделся. Перед ним простирался темный безжизненный город. По улицам плыл туман, на шиферных крышах горел тусклый отблеск заката.

Конь захрапел и загарцевал на каменистой земле.

— Странный город, — пробормотал Гайял, — ни огней, ни звуков, ни запаха дыма… Без сомнения, какие-то заброшенные древние развалины…

Спускаться вниз было страшновато. Порой в древних развалинах обитают странные сущности, однако, с другой стороны, не исключено, что именно из этих руин дорога ведет в тундру. С этой мыслью он тронул коня и стал спускаться по склону к въезду в город.

Стук копыт по булыжной мостовой звучал неожиданно громко и резко. Здания, сложенные из камней, скрепленных темной известкой, хорошо сохранились. Кое-где потрескались или покосились оконные рамы и зияли дыры в стенах, но по большей части каменные постройки прекрасно выдержали гнет времени… Откуда-то потянуло дымком. Значит, здесь до сих пор живут люди? Гайял решил, что дальше следует продвигаться с осторожностью.

Перед зданием, похожим на гостиницу, на клумбе цвели цветы. Гайял натянул поводья и подумал, что враждебно настроенные люди редко разводят цветы.

— Эй! — крикнул он раз-другой.

Никто не показался на пороге, ни один огонек не блеснул в темных окнах. Гайял медленно развернулся и поехал дальше.

Улица расширилась и свернула к особняку, и Гайял заметил свет. Высокий фасад здания делили на части четыре больших окна, каждое из которых было закрыто двумя ставнями, украшенными позеленевшей бронзовой филигранью, и выходило на небольшой балкончик. Мраморная балюстрада террасы мерцала молочной белизной, а за ней темнела массивная деревянная дверь. Сквозь приоткрытую щелку пробивался луч света и слышалась музыка.

Гайял из Сферры остановился, но взгляд его был прикован не к дому и не к свету, сочившемуся из-за двери. Он спешился и поклонился молодой женщине, которая задумчиво сидела на террасе. Несмотря на пронизывающий холод, на ней было лишь легкое платье, желто-оранжевое, цвета нарцисса. Топазовые волосы ниспадали на плечи и придавали лицу серьезный и задумчивый вид.

В ответ на поклон Гайяла незнакомка кивнула, слабо улыбнулась и рассеянно заправила за ухо прядь волос.

— Не самая подходящая ночь для путников.

— Не самая подходящая ночь, чтобы любоваться звездами, — учтиво отвечал Гайял.

Она снова улыбнулась.

— Мне не холодно. Сижу и грежу… Слушаю музыку.

— Что это за город? — спросил Гайял, оглядев улицу и снова обернувшись к девушке. — Есть здесь хотя бы одна живая душа, кроме вас?

— Это Карчесел, — улыбнулась та, — покинутый всеми десять тысячелетий назад. Здесь живу только я с моим престарелым дядей, мы обрели тут убежище от сапонидов из тундры.

Может быть, эта женщина ведьма, а может быть, и нет, Гайял так и не пришел к определенному мнению.

— Ты замерз и устал, — спохватилась девушка, — а я держу тебя на улице. — Она поднялась. — Отдохни под нашим кровом.

— С радостью приму приглашение, — согласился Гайял, — только сначала мне нужно отвести коня в конюшню.

— Ему будет удобно вон в том доме. У нас нет конюшни.

Гайял взглянул, куда она указала, и увидел невысокое каменное строение с темным провалом двери. Отвел туда белого коня, разнуздал и расседлал его. Потом, стоя на пороге, прислушался к музыке, на которую обратил внимание прежде, — то был тревожный и древний мотив.

— Странно, странно, — пробормотал он, поглаживая конскую морду. — Дядюшка музицирует, племянница по ночам в одиночестве любуется звездами…

Может, он чересчур подозрителен? Даже если девчонка и впрямь ведьма, что с него взять? Если же они просто беженцы, как она утверждает, и любители музыки, им, быть может, придутся по душе мелодии Асколеза, тогда он хоть как-то отплатит им за радушие. Путник порылся в седельной сумке, вытащил флейту и сунул ее за пазуху. Покончив с этим, он бегом вернулся к девушке.

— Ты так и не назвал мне свое имя, — напомнила она ему, — чтобы я могла представить тебя дяде.

— Я — Гайял из Сферры, что на берегу реки Ском в Асколезе. А кто ты?

Она, улыбнувшись, распахнула перед ним дверь. Теплый желтый свет пролился на булыжную мостовую.

— У меня нет имени. Оно мне не нужно. Рядом со мной никогда никого не было, кроме дяди, а если он заговаривает, то обращаться может только ко мне.

Гайял захлопал глазами, потом решил, что невежливо так открыто удивляться, и обуздал чувства. Быть может, девушка заподозрила, что он колдун, и побоялась произносить свое имя вслух, чтобы он не сглазил ее.

Они вошли в вымощенный плитами холл, и мелодия зазвучала громче.

— Я стану называть тебя Амет, если позволишь, — сказал Гайял. — Это цветок, он растет на юге и похож на тебя — такой же золотистый, добрый и благоуханный.

Она кивнула.

Они вошли в убранный гобеленами зал, просторный и теплый. У одной стены пылал огонь, а неподалеку стоял накрытый стол. На скамье вальяжно расположился музыкант — неряшливый лохматый старик. Спутанные седые волосы сосульками болтались по спине, да и борода была не лучше, желтая и засаленная. На нем был поношенный камзол, который никто не назвал бы чистым, а кожа на сандалиях пошла сухими трещинами. Как ни удивительно, старик не отнял флейту от губ, а продолжал играть, и девушка в желтом, как показалось Гайялу, начала двигаться в такт музыке.

— Дядя Людовик! — воскликнула она весело. — Я привела тебе гостя, сэра Гайяла из Сферры.

Гайял взглянул старику в лицо и поразился. Глаза его, хотя и слезились от старости, были серые и блестящие — лихорадочно блестящие, умные, и, как показалось Гайялу, в них светилась странная радость. Эта радость поразила Гайяла тем больше, что изборожденное морщинами лицо указывало на печать лишений.

— Может, сыграешь нам? — попросила Амет. — Мой дядя — великий музыкант, и в это время он обычно играет. За много лет он ни разу не нарушил заведенного распорядка…

Она с улыбкой обернулась к старому Людовику. Гайял вежливо кивнул.

Амет кивнула в сторону стола, ломящегося от яств.

— Ешь, Гайял, я налью вина. А потом, быть может, ты сыграешь нам на флейте?

— С радостью, — согласился Гайял и заметил, что лицо старого Людовика засияло еще сильнее и уголки губ затрепетали.

Он принялся за еду, и Амет подливала золотистого вина, пока хмель не ударил ему в голову. А Людовик ни на миг не прекращал игры — слух гостя услаждали то нежный звон журчащей воды, то печальная песнь о затерянном океане на далеком западе или совсем простенький игривый мотивчик. Гайял с изумлением заметил, что настроение Амет менялось под стать музыке — она то серьезнела, то веселела, повинуясь голосу флейты. Но подумал про себя, что люди, жившие в уединении, вполне могли со временем приобрести странные привычки, к тому же во всем остальном они казались вполне милыми.

Юноша покончил с едой и встал, придерживаясь за стол. Людовик играл веселую мелодию, песенку стеклянных птиц, кружащихся на солнышке на красном шнурке. Амет, пританцовывая, приблизилась к Гайялу и остановилась совсем рядом — почти вплотную, так что он ощущал теплый аромат распущенных золотых волос. Лицо ее раскраснелось и лучилось счастьем. Но странно было то, что Людовик наблюдал за происходящим с угрюмым видом, однако не сказал ни слова. Быть может, он питал сомнения относительно чистоты намерений гостя. И все же…

— А теперь, — запыхавшись, проговорила Амет, — может быть, ты согласишься сыграть на флейте? Ты такой сильный и молодой. Ну, то есть сыграешь на флейте для моего старого дядюшки Людовика, он порадуется и пойдет спать, и тогда мы сможем посидеть и вволю наговориться, — добавила она поспешно, увидев, как расширились глаза Гайяла.

— Я с радостью сыграю, — сказал Гайял, ругая про себя свой язык, одновременно такой проворный и такой неуклюжий. — Я сыграю с радостью. Дома, в Сферре, я считаюсь довольно искусным музыкантом.

Он покосился на Людовика и с удивлением отметил выражение безумной радости на лице старика. Просто поразительно, как сильно человек может любить музыку.

— Тогда играй! — выдохнула Амет, слегка подтолкнув его к Людовику с его флейтой.

— Быть может, — предположил Гайял, — лучше подождать, пока ваш дядюшка сделает перерыв. Я не хотел бы показаться неучтивым…

— Нет, как только ты дашь ему понять, что хочешь сыграть, он умолкнет. Просто забери у него флейту. Видишь ли, — призналась она, — он довольно туг на ухо.

— Хорошо, — согласился Гайял, — только у меня есть своя флейта. — И вытащил инструмент из-за пазухи. — Эй… что случилось?

С девушкой и стариком произошла разительная перемена. Ее глаза полыхнули странным огнем, а лихорадочная радость Людовика тоже куда-то испарилась, уступив место унылой обреченности.

Гайял медленно отступил в замешательстве.

— Вы не хотите, чтобы я играл?

Возникла заминка.

— Ну конечно, — сказала Амет, юная и прекрасная, как прежде. — Но я уверена, что дядя Людовик был бы рад, если бы ты сыграл на его флейте. Он привык к тону… другая гамма может оказаться непривычной…

Людовик кивнул, и его старые слезящиеся глаза вновь загорелись надеждой. Флейта у него и впрямь была прекрасная, роскошный инструмент из белого металла, инкрустированный драгоценными камнями, позолоченный. Людовик вцепился в него с такой силой, как будто не расстался бы с ним и за все сокровища мира.

— Возьми флейту, — настаивала Амет. — Он вовсе не будет против.

Людовик закивал в знак того, что не возражает. Но Гайял, с отвращением взглянув на длинную сальную бороду, покачал головой.

— Я могу сыграть любую гамму и извлечь любой тон из собственной флейты. Слушайте! — Он вскинул инструмент. — Это песня Каиина, и называется она «Опал, жемчужина и павлин».

Гайял поднес флейту к губам и заиграл — он и впрямь оказался искусным музыкантом, — и Людовик присоединился к нему, заполняя паузы, извлекая из своего инструмента переливчатые аккорды. Амет, позабыв о недовольстве, слушала с полузакрытыми глазами и помахивала рукой в такт.

— Тебе понравилось? — спросил Гайял, закончив.

— Очень. Может, попробуешь сыграть то же самое на флейте дяди Людовика? Это превосходный инструмент, очень нежный и отзывчивый.

— Нет, — неожиданно заупрямился Гайял. — Я умею играть только на своем инструменте.

Он снова заиграл, на сей раз праздничную, замысловатую карнавальную мелодию. Людовик с невероятным мастерством подхватил ее и принялся подыгрывать, а Амет, захваченная музыкой, пустилась в веселый пляс.

Гайял заиграл тарантеллу, зажигательный крестьянский танец, и пляска Амет стала еще более быстрой и неистовой, она взмахивала руками, кружилась, вскидывала и опускала голову в такт музыке. А флейта Людовика заливалась искрометным облигато, мелодия то взрывалась торжествующим крещендо, то звучала еле слышно, нежные аккорды, трели и переливы переплетались с мотивом, который выводил Гайял, украшая его небольшими фиоритурами.

Теперь взгляд Людовика был прикован к кружащейся в танце девушке. И вдруг он затянул свою собственную мелодию, исполненную иступленной страсти, неистовый безудержный ритм, и Гайял, захваченный властью музыки, играл, как не играл никогда прежде, изобретал трели и пассажи, повторяющиеся арпеджио, извлекал из инструмента высокие и пронзительные звуки, громкие, стремительные, чистые.

Но в сравнении с музыкой Людовика его усилия безнадежно меркли. Глаза старика были расширены, пот струями тек по морщинистому лбу, флейта полосовала воздух в трепещущие исступленные клочья.

Амет кружилась в безумной пляске, она утратила прелесть и выглядела скорее абсурдно и пугающе. Музыка превратилась в нечто такое, с чем не под силу было совладать чувствам. Глаза Гайяла застилала розово-серая пелена, он разглядел, как Амет рухнула наземь и забилась в припадке, а Людовик с горящим взором поднялся, подковылял к ее телу и затянул жуткую, берущую за душу песнь, протяжную мелодию, исполненную скорбного и пугающего смысла.

Людовик играл смерть.

Гайял из Сферры развернулся и со всех ног бросился бежать. Людовик, не замечая ничего вокруг, выводил свой кошмарный реквием, и каждая нота словно кинжалом вонзалась в содрогающиеся лопатки девушки. Гайял выскочил в ночь, и холодный воздух, точно колючая снежная крупа, хлестнул его по лицу. Ворвался в сарай, и белый конь приветствовал его негромким ржанием. Оседлать, взнуздать — и прочь, прочь во весь опор по темным улицам древнего Карчесела, мимо зияющих черных провалов окон, высекая искры из залитых звездным светом булыжников мостовой, прочь, подальше от страшной музыки смерти!

Гайял из Сферры галопом гнал коня вверх по склону, навстречу звездному свету, и остановился, чтобы оглянуться, лишь когда очутился наверху. Над каменистой долиной забрезжила робкая заря. Куда исчез Карчесел? Не было никакого города — лишь запустение развалин…

Что там? Далекий отзвук?

Нет. Все было тихо.

И все же…

Нет. Лишь рассыпавшиеся в прах камни на дне долины.

Гайял с застывшим взглядом развернулся и поехал своей дорогой по тропке, ведущей на север.

Стены теснины, через которую бежала тропка, были из неприветливого серого гранита, покрытого голубоватой плесенью, поросшего алым и черным лишайником. Конские копыта глухо цокали по камню, и звук громким эхом отдавался в ушах Гайяла, затуманивал рассудок. После бессонной ночи силы начали иссякать, глаза слипались, но тропинка вела в неизведанное, и пустота в мозгу Гайяла неумолимо гнала его вперед.

В конце концов его одолела такая сонливость, что он чуть было не вывалился из седла. Гайял встряхнулся, решил, что преодолеет еще один поворот, а потом даст себе отдых.

Нависшая скала скрыла от него небо, где солнце уже миновало зенит. Тропка завернула за скалистый уступ, и взгляду его открылся кусок неба цвета индиго. Еще один поворот, пообещал себе Гайял. Теснина расступилась, горы остались за спиной, впереди раскинулась степь. То было царство неярких цветов, размытых нежных полутонов, переходящих один в другой и сливающихся в бледную дымку на горизонте. Он увидел одинокую возвышенность, поросшую темными деревьями, озерцо, поблескивавшее у его подножия. С другой стороны белели смутно различимые развалины. Музей человечества? После минутного колебания Гайял спешился и уснул, предварительно окружив себя оболочкой растяжимого кокона.

Солнце в мрачном величии закатилось за гору, на тундру опустились сумерки. Гайял пробудился, умылся водой из ручейка неподалеку. Он задал корма коню, сам перекусил сушеными плодами и хлебом, потом вскочил в седло и поехал по дороге. Перед ним на север, насколько хватало глаз, простиралась пустынная равнина, позади чернели горы, в лицо дул холодный ветер. Тьма сгущалась, равнина исчезла из виду, точно затопленная земля. Заколебавшись в наступившей мгле, Гайял натянул поводья. Лучше продолжить путь с утра. Кто знает, с кем он может столкнуться, если в темноте собьется с дороги?

Тоскливый звук. Гайял встрепенулся и вскинул глаза к небу. Вздох? Стон? Рыдание?.. Еще один звук, теперь ближе, шелест материи просторного одеяния. Гайял съежился в седле. Из мрака медленно выплыла облаченная в белое тень. Под капюшоном светилось зловещим светом изнуренное лицо с глазами, похожими на пустые провалы в черепе.

Тень тоскливо ухнула и растворилась в вышине. В ушах у Гайяла раздавался лишь свист ветра.

Он судорожно перевел дух и обмяк, всем телом навалившись на луку седла. Он ощущал себя голым, уязвимым. Гайял сполз на землю и окружил себя и коня оболочкой кокона. Разложив тюфяк, он устроился на ночлег, какое-то время лежал, глядя во тьму, потом его сморил сон. Так миновала ночь. Проснулся он еще до рассвета и снова пустился в дорогу. Тропка ленточкой белого песка вилась меж серых зарослей дрока, мили мелькали одна за другой. Путь его лежал мимо поросшей деревьями возвышенности, которую он приметил сверху; теперь ему показалось, что сквозь густую листву проглядывают крыши домов, а морозный воздух припахивает дымком. Вскоре справа и слева от дороги потянулись возделанные поля валерианы, заливняка и луговых яблок. Гайял продолжал ехать вперед, ожидая в любую минуту увидеть людей.

С одной стороны показалась изгородь из камня и черной древесины: из камня было вырублено и высечено подобие четырех шаров, нанизанных на центральную колонну, а куски черной древесины, закрепленные в гнезда и обтесанные в виде аккуратных спиралей, служили ограждением. За изгородью простирался участок бесплодной земли, изрытой и перекопанной вдоль и поперек, покрытой ямами и канавами, сожженной и искореженной, как будто по ней одновременно прошелся огненный смерч и удары исполинского молота. Гайял загляделся, задумавшись, и не заметил, как сзади бесшумно подобрались люди. Конь испуганно всхрапнул, и юноша, обернувшись, увидел всех троих. Они преградили ему дорогу, а один ухватил его скакуна за уздечку.

Все трое — высокие и хорошо сложенные мужчины в облегающих костюмах из темно-коричневой кожи с черной оторочкой. Головы их были покрыты тяжелой малиновой тканью, собранной аккуратными складками, а уши защищены сверху горизонтальным козырьком. У них были продолговатые серьезные лица, чистая кожа цвета слоновой кости с золотистым отливом, золотистые же глаза и черные как смоль волосы. Эти трое определенно не были дикарями: движения их полнились плавной сдержанности, сами они строго и придирчиво оглядывали Гайяла, а их одеяния наводили на мысль о многовековых традициях дисциплины.

Вперед выступил предводитель. Выражение его лица не было ни угрожающим, ни дружелюбным.

— Приветствую тебя, о чужестранец, куда лежит твой путь?

— Приветствую и тебя, — отвечал Гайял осторожно. — Я иду, куда ведет меня звезда… А вы — сапониды?

— Так зовется наш народ, а перед тобой — наш город, Сапонс. — Он с неприкрытым любопытством оглядел Гайяла. — Судя по цвету костюма, ты родом с юга.

— Я — Гайял из Сферры, что на реке Ском в Асколезе.

— Путь неблизкий, — заметил сапонид. — В дороге путника поджидает немало опасностей. Должно быть, причина, побудившая тебя тронуться в путь, весьма серьезна, а зов звезды необычайно силен.

— Странствую, — отвечал Гайял, — чтобы обрести душевное спокойствие, дорога кажется короткой, когда близится к концу.

Сапонид учтиво согласился.

— Значит, ты перешел через горы Фер-Аквила?

— Да, наперекор холодному ветру и бесплодному камню. — Гайял оглянулся на темные силуэты гор. — Только вчера на закате я выбрался из ущелья. И над головой у меня реял призрак, пока я не стал думать, что по мне уже плачет могила.

Он изумленно умолк, заметив, что его слова, похоже, не на шутку взволновали сапонидов. Лица их вытянулись, губы побелели и сжались. Предводитель, чья учтивая отчужденность немного смягчилась, с плохо скрытым опасением оглядел небо.

— Призрак… В белых одеждах, вот такой вот, и взмыл ввысь?

— Да. А что, это известный в здешних краях дух?

Возникла заминка.

— В определенном смысле, — кивнул сапонид. — Предвестник бедствия. Но я прервал твой рассказ.

— Да там и рассказывать-то нечего. Я устроился на ночлег, а сегодня наутро поскакал по равнине.

— И ты остался цел и невредим? Кулбо, ходячий змей, который рыщет по склонам, ничего тебе не сделал?

— Я не видел ни ходячего змея, ни ползучей ящерицы, более того, стезю мою защищает отцовское благословение, так что, пока я не сверну с пути, мне не страшна никакая беда.

— Любопытно, любопытно.

— А теперь, — сказал Гайял, — позвольте расспросить вас, ибо мне многое неведомо. Что это за дух и какое зло он знаменует?

— На твой вопрос не могу ответить с уверенностью, — отвечал сапонид осторожно. — О духе лучше не говорить, чтобы внимание не раззадорило его злобу.

— Как скажете, — вздохнул Гайял. — Тогда, может быть, вы откроете мне…

Не договорив, он прикусил язык. Прежде чем справляться о Музее человечества, не мешало бы разведать, что сапониды о нем думают, а не то, узнав об интересе чужака, они могут попытаться ему воспрепятствовать.

— Да? — отозвался сапонид. — Что ты хочешь знать?

Гайял кивнул на опаленное поле за изгородью из камня и дерева.

— Какова причина разорения?

Сапонид окинул участок озадаченным взглядом и пожал плечами.

— Это одно из древних мест, вот и все, что о нем известно. Здесь обитает смерть, и ни одно живое существо не может ступить на эту землю, не подвергшись пагубной магии, которая вызывает недуги и болезненные язвы. Сюда отправляют тех, кого мы приговариваем к смерти… Но довольно об этом. Ты же не откажешься отдохнуть и подкрепиться в Сапонсе?

И Гайял, не найдя ни слов, ни причин отказаться от заманчивого предложения, тронул своего коня. Вскоре небольшой отряд приблизился к заросшему деревьями холму, и тропка превратилась в дорогу. По правую руку за невысокими кочками пурпурных камышей блестело озеро. Здесь из массивных черных балок были сооружены пристани, и на зыблемой ветром водной глади покачивались лодки серповидной формы, их изогнутые носы и корма высоко торчали из воды.

Путники углубились в город, где дома тоже были сложены из тесаных бревен — от золотисто-коричневых до почерневших от времени и непогоды. Срубы встречались по пути нарядные и замысловатые: стены поднимались на три этажа и спереди и сзади заканчивались остроугольными фронтонами. Колонны покрывала затейливая вязь — переплетенные ленты, щупальца, листья, ящерицы. Ставни, прикрывавшие окна, тоже были резные, их украшал узор в виде листьев, звериных морд, лучистых звездочек — руки так и тянулись погладить бархатистый рисунок на мягком дереве. Неведомый мастер явно вложил в творение всю душу.

Жители Сапонса выходили поглазеть на пришельца. Они двигались неторопливо и вполголоса переговаривались, оценивающе разглядывая странного юношу. Одеяния их удивили Гайяла изяществом, какого он не ожидал встретить в северной степи.

Его провожатый остановился и обратился к Гайялу:

— Ты согласишься подождать, пока я буду докладывать воеводе, чтобы он мог подготовить тебе достойный прием?

Просьба была облечена в искренние слова и высказана с бесхитростным видом. Гайялу почудилась двусмысленность в формулировке, но, поскольку он пока еще находился на середине дороги, а сапонид не предложил ему покинуть стезю, Гайял, не поведя бровью, согласился. Сапонид исчез, и юноша остался задумчиво взирать на милый городок с высоты конского крупа. Приблизилась стайка девушек, бросавших на него любопытные взгляды. Гайял тоже не упустил случая их оглядеть, и в глаза бросился какой-то неуловимый изъян в их внешности, странное противоречие, которое не поддавалось определению. На них были изящные одеяния из шерстяной ткани, полосами выкрашенные в различные оттенки желтого цвета, и сами они стройные и гибкие, к тому же не лишенные кокетства. И все же… Сапонид вернулся.

— Ну, сэр Гайял, можно двигаться дальше?

Гайял, постаравшись, чтобы в его голосе не прозвучало даже тени подозрения, покачал головой в ответ.

— Вы, несомненно, понимаете, сэр сапонид, что в силу природы отцовского благословения я не смею свернуть в сторону с намеченной стези, ибо в тот же миг стану уязвим для любой напасти, которая подкарауливала меня на протяжении всего пути и, может статься, только и поджидает такого случая, чтобы присосаться к моей душе.

Сапонид понимающе кивнул.

— Разумеется, ты руководствуешься разумным принципом. Даю заверения, что лишь намерен проводить тебя пред очи воеводы, который в это самое время спешит на площадь, в желании приветствовать гостя из далекой южной страны.

Гайял удовлетворенно кивнул, и они двинулись дальше. Через сотню шагов дорога выровнялась и пошла мимо общинного луга, покрытого трепещущими сердцевидными листочками всех оттенков пурпурного, алого, зеленого и черного цветов.

Сапонид обернулся к Гайялу.

— Я должен предостеречь тебя как чужестранца: ни в коем случае не ходи на общинный луг. Это одна из наших святынь, и обычай велит строго наказывать святотатцев, которые осмелятся осквернить ее своим вторжением.

— Благодарю за предостережение, — искренне отвечал Гайял. — Обещаю почитать и соблюдать ваши законы.

Но не успел юноша договорить, как невесть откуда с оглушительным ревом наперерез выскочило существо с глазами как плошки и громадными клыкастыми челюстями. Конь Гайяла испуганно шарахнулся, понес, выскочил на священный луг и помчался, топча дрожащие листочки.

Откуда-то набежали многочисленные мужчины-сапониды, схватили скакуна под уздцы, вцепились в Гайяла и выволокли его из седла.

— Эй! — закричал Гайял. — Что все это значит? Отпустите меня!

Сапонид, служивший ему провожатым, приблизился, укоризненно качая головой.

— А я ведь только что предупредил тебя о тяжести подобного проступка!

— Но мой конь испугался чудовища! — воскликнул Гайял. — Я ни в коей мере не виновен, отпустите меня и поедем к воеводе.

— Боюсь, придется привести в исполнение наказание, которое предписывает наш обычай. Твои возражения, хотя и убедительные, не выдержат серьезной критики. К примеру, существо, которое ты именуешь чудовищем, на самом деле безобидный домашний зверь. Во-вторых, я наблюдал за твоим скакуном, он и с места не сдвинется, если его не тронуть поводьями. В-третьих, если бы твои оправдания даже и были приняты, ты тем самым признал бы себя виновным в небрежности и бездействии. Тебе следовало обзавестись скакуном, не склонным к непредвиденным выходкам, или же, узнав о святости нашего луга, предусмотреть случайность, подобную той, которая только что произошла, и спешиться, а коня вести в поводу. Таким образом, сэр Гайял, хотя и против моего желания, я вынужден счесть тебя виновным в неуважении, непочтительности, небрежении и дерзости. Таким образом, как кастелян и сержант-чтец литании, следовательно, лицо, ответственное за задержание нарушителей закона, я должен взять тебя под стражу, поместить в заключение и содержать под охраной до тех пор, пока на тебя не будет наложено наказание.

— Это все подстроено! — возмутился Гайял. — Вы варвары, дикий негостеприимный народец!

— Ни в коем случае, — отвечал кастелян. — Мы — цивилизованный народ, глубоко чтим обычаи, уходящие корнями в прошлое. Поскольку слава прошлого затмевает настоящее, было бы самонадеянным подвергать сомнению законы!

Гайял умолк.

— И какое же наказание полагается за подобное ужасное злодеяние?

Кастелян ободряюще кивнул.

— Традиция предусматривает три вида наказания, которое, я уверен, в твоем случае будет чисто номинальным. Однако буква закона должна быть соблюдена и тебя необходимо заключить в злодейский ящик. — Он сделал знак людям, державшим Гайяла за локти. — Уведите его, только не пересекайте ни стези, ни тропы, ибо тогда ваша хватка ослабнет, и он избежит правосудия.

Гайяла заперли в хорошо проветриваемом, но слабо освещенном каменном подземелье. Пол был сухой, на потолке, слава богу, насекомых не наблюдалось. Его не обыскали, и отцовский искрящийся кинжал до сих пор был у него за поясом. Обуреваемый подозрениями, Гайял улегся на ложе из тростника и вскоре уснул.

Так миновал день. Ему принесли еду и питье, и наконец кастелян пришел навестить его.

— Тебе очень повезло, — сообщил сапонид, — я, как очевидец, смог засвидетельствовать, что твоя провинность стала результатом скорее твоей небрежности, нежели злого умысла. В прошлый раз наказание за подобное преступление было очень суровым. Злодею приказали, во-первых, отрезать пальцы ног и пришить их себе на шею. Во-вторых, три часа поносить своих предков разнообразными поношениями, начиная с «Общего билля анафемы», включая притворное помешательство и наследственный недуг, и заканчивая осквернением родового гнезда испражнениями. И в-третьих, пройти пешком милю по дну озера в свинцовых башмаках в поисках утерянной книги Келлса.

С этими словами кастелян самодовольно поглядел на Гайяла.

— Какие же действия надлежит выполнить мне? — сухо осведомился тот.

Кастелян сложил кончики пальцев вместе.

— Как я и сказал, воевода постановил, что наказание будет чисто номинальным. Во-первых, ты должен поклясться, что никогда больше не повторишь своего преступления.

— С радостью, — сказал Гайял и дал клятву.

— Во-вторых, — с легкой улыбкой продолжал кастелян, — ты должен присутствовать на большом празднестве красы, где тебе надлежит избрать среди девушек нашего города самую пригожую.

— Это едва ли трудная задача, — заметил Гайял. — Почему она выпала на мою долю?

Кастелян принялся рассеянно разглядывать потолок.

— На победу в этом состязании претендует множество соперниц… Среди горожан не найдется ни одного, кому какая-либо из участниц не доводилась бы родственницей — дочерью, сестрой, племянницей, — и потому ни одного из них нельзя считать беспристрастным. Тебя же обвинить в предвзятом отношении не сможет никто, поэтому ты — идеальная кандидатура на эту важную должность.

Гайялу речи сапонида показались искренними, однако он так и не смог понять, отчего выборы самой хорошенькой горожанки считаются делом такой важности.

— А третье действие? — поинтересовался он.

— Третье действие станет известно после состязания, которое состоится сегодня днем.

С этими словами сапонид удалился из камеры.

Гайял, которому тщеславие было отнюдь не чуждо, провел несколько часов, приводя в порядок себя самого и свой наряд, немало пострадавший в пути. Умылся, подстригся, побрился и, когда кастелян пришел отпирать дверь его камеры, пребывал в уверенности, что не ударит в грязь лицом.

Его вывели на дорогу и указали в сторону холма.

— Вы дозволяете мне вновь ступить на стезю? — спросил Гайял у кастеляна.

Кастелян пожал плечами.

— Это верно. Но ты ничего не добьешься, настаивая на временной неуязвимости. Впереди дорога идет по мосту, который мы можем разрушить, позади стоит только пробить дамбу, сдерживающую Пейлвемхальский поток, и тогда, если ты пойдешь по дороге, тебя смоет в сторону и ты вновь станешь уязвимым. Нет, сэр Гайял из Сферры, как только ты раскрыл секрет своей неуязвимости, то сам дал нам в руки возможность воспользоваться множеством самых разнообразных уловок. К примеру, дорогу можно перегородить большой стеной, спереди и сзади. Без сомнения, чары не дадут тебе умереть от голода и жажды, но что потом? Так и будешь сидеть и ждать, пока не погаснет солнце?

Гайял ничего не ответил. На дальней стороне озера он приметил три лодочки, приближающиеся к пристани, их изогнутые серпики грациозно покачивались на темной воде.

Юноша сразу же проявил любопытство.

— Почему вы строите лодки такой формы?

Кастелян озадаченно захлопал глазами.

— Таков единственно возможный способ. Разве на юге не растут такие же ой-стручки?

— Никогда в жизни не видел ой-стручков.

— Это плоды гигантского вьюна серповидной формы. Когда они достигают достаточной величины, мы собираем и вылущиваем их, разрезаем по внутреннему краю, скрепляем концы крепкой веревкой и стягиваем, пока стручок не раскроется до нужной ширины. Затем его вялят, сушат, шлифуют, украшают резьбой, полируют и покрывают лаком, прилаживают к нему палубу, банки, кницы, и получается лодка.

Беседуя, они вышли на площадь, ровный пятачок на вершине, с трех сторон окруженный высокими домами из резного темного дерева. Четвертой стороной площадь выходила на озеро и темные кряжистые горы. А сквозь сень исполинских деревьев солнечные лучи расчерчивали песок алым узором.

К удивлению Гайяла, состязание не предваряли никакие торжественные церемонии и формальности, более того, горожане не отличались по-праздничному приподнятым настроением. Напротив, они выглядели погруженными в уныние и поглядывали на гостя без воодушевления.

В центре площади сбилась в кучку сотня девушек. Гайял заметил, что они не очень-то усердно прихорашивались перед состязанием. Наоборот, все конкурсантки до единой облачились в какие-то бесформенные балахоны. Даже волосы их казались старательно взлохмаченными, а лица были хмурые и чумазые.

Гайял недоуменно захлопал глазами и обратился к своему провожатому:

— По-моему, девушки не слишком жаждут завоевать лавры первой красавицы.

Кастелян сухо кивнул.

— Как видишь, ни одна из них не рвется к славе, сапониды испокон веков отличались скромностью.

Гайял заколебался.

— Каков порядок проведения состязания? Я не хочу по неведению нарушить еще какой-нибудь неписаный закон.

— Никаких правил нет, — с непроницаемым лицом заявил кастелян. — Мы проводим празднества со всей поспешностью и без особых церемоний. Ты должен просто пройти мимо девушек и указать ту, которая покажется тебе самой привлекательной.

Гайял приступил к делу, чувствуя какой-то подвох. Но решил, что если таково наказание за нарушение нелепой традиции, то чем скорее он избавится от этой повинности, тем лучше.

Юноша остановился перед девушками, взиравшими на него с враждебностью и страхом, и понял, что задача ему предстоит не из легких, поскольку большинство из них отличались пригожестью, которую не могли скрыть даже грязь, отрепья и гримасы, которые они корчили.

— Будьте добры, станьте в ряд, — попросил Гайял.

Девушки неохотно вытянулись в цепочку.

Гайял обозрел группу. Некоторых можно было исключить сразу: приземистых, толстых, тощих, рябых и не отличавшихся изящностью черт — приблизительно четверть от общего числа.

— Никогда в жизни я еще не видывал стольких красавиц сразу, — сказал он учтиво. — Каждая из вас может по праву претендовать на корону. Задача моя крайне трудна, мне надлежит оценить то, что не поддается точному исчислению. В конечном итоге мой выбор, безусловно, будет основан на личных предпочтениях. — Он выступил вперед. — Те, на кого я укажу, могут быть свободны.

Он двинулся вдоль цепочки, и самые безобразные с нескрываемым облегчением поспешили отойти в сторонку.

Гайял повторно оглядел оставшихся и теперь, когда он немного привык к лицам конкурсанток, смог отсеять и тех, которые, хотя ни в коей мере не были уродинами, не отличались и красотой.

От первоначального состава осталась приблизительно треть. Гайял прохаживался мимо них, внимательно изучая каждую, все они почему-то смотрели на него с опасением и воинственностью. Неожиданно юноша принял решение и сделал свой выбор. Девушки каким-то образом уловили произошедшую перемену, и лица их утратили мрачное и напряженное выражение, которое так обескураживало его и приводило в замешательство. Гайял в последний раз обвел цепочку взглядом. Нет, он не ошибся в выборе. Среди собравшихся были такие красавицы, что при взгляде на них захватывало дух, несмотря на грязь, которой они зачем-то натерлись. Девушки с переливчатыми опаловыми глазами и гиацинтовыми лицами, красотки, гибкие, точно тростинки, с волосами густыми и шелковистыми.

Избранница Гайяла была худощавей остальных и обладала красотой, которую не всякий различил бы с первого взгляда. Маленькое треугольное личико, огромные задумчивые глаза и густые черные волосы, неровно выстриженные над ушами. Кожа ее была бледной до прозрачности, точно драгоценная слоновая кость, фигурка стройной и изящной, а сама она обладала завораживающей притягательностью, так что руки чесались заключить ее в объятия. Она, похоже, почувствовала, что выбор чужака пал на нее, и глаза у нее расширились.

Гайял взял ее за руку, вывел вперед и обратился к воеводе — старику, бесстрастно восседавшему в массивном кресле.

— Вот та, кого я нахожу самой красивой из ваших девушек.

На площади повисла тишина. Потом раздался хриплый звук, это кричал кастелян. Он выступил вперед, лицо у него вытянулось, плечи поникли.

— Гайял из Сферры, ты жестоко отплатил мне за хитрость. Это моя любимая дочь, Ширл, и ты только что обрек ее на погибель.

Гайял перевел изумленный взгляд с кастеляна на Ширл. Глаза у нее остекленели, взгляд был устремлен в разверзшуюся перед ней бездну.

— Но я лишь хотел быть беспристрастным. Мне и впрямь нечасто доводилось видеть такое прелестное создание, как твоя дочь Ширл, не понимаю, чем я тебя обидел, — пробормотал юноша.

— Нет, Гайял, — покачал головой кастелян, — ты судил справедливо, я и сам сделал бы такой же выбор.

— Ох, — озадаченно сказал Гайял, — открой же мне третью задачу, чтобы я покончил с ней и мог продолжить мой путь.

— В трех лигах отсюда к северу находятся развалины, которые, как гласят наши предания, остались от древнего Музея человечества.

— А-а, — протянул Гайял. — Продолжай, я слушаю.

— Третья задача состоит в том, чтобы отвести мою дочь Ширл в Музей человечества. У ворот ты ударишь в медный гонг и ответишь тому, кто отзовется на призыв: «Мы — посланцы Сапонса».

Гайял вздрогнул, нахмурился.

— Таково третье задание.

Гайял взглянул налево, направо, вперед, назад. Он стоял в центре площади, окруженный отважными жителями Сапонса.

— Когда надлежит исполнить это задание? — спросил он сдержанно.

— Сейчас Ширл уйдет, чтобы облачиться в желтое, — сказал кастелян горьким, точно дубровник, голосом. — Через час вернется, и вы отправитесь в Музей человечества.

— А потом?

— А что будет потом, никому неведомо. Вас ждет судьба тринадцати тысяч, проделавших этот путь до вас.

Через площадь, по тенистым переулкам Сапонса шел Гайял, возмущенный, но безмолвный. Ритуал наводил на мысль о казни или жертвоприношении. Ноги у юноши подогнулись. Кастелян железной рукой сжал его локоть.

— Вперед!

Казнь или жертвоприношение… Лица столпившихся вдоль улицы сапонидов раскраснелись от нездорового любопытства, тайного возбуждения. Злорадные глаза обшаривали с ног до головы в надежде заметить страх, рты были разинуты, кривились в полуулыбках. Люди выражали радость, что не они направляются по тенистым улицам Сапонса в Музей человечества.

Возвышенность, покрытая высокими деревьями и темными резными домами, осталась у них за спиной. Здесь их уже поджидали восемьдесят женщин в белых хламидах. С церемониальными ведрами, сплетенными из соломы, на головах, они выстроились вокруг высокого шатра из желтого шелка. Кастелян остановил Гайяла и сделал знак распорядительнице ритуала. Та откинула полог, прикрывавший вход в шатер, выпуская Ширл с расширенными и потемневшими от страха глазами.

Девушка облачилась в стоящее колом платье из желтой парчи. Спереди странная одежда доходила ей до самого подбородка, оставляя руки обнаженными, а сзади жестким треугольным капюшоном стояла над головой. У нее был испуганный вид — ни дать ни взять угодивший в ловушку маленький зверек. Несчастная взглянула на Гайяла, потом на отца, как будто никогда прежде их не видела. Распорядительница ритуала ласково обняла ее за талию и подтолкнула легонько вперед. Ширл, сделав шаг, другой, остановилась в нерешительности. Кастелян вывел вперед Гайяла и поставил его рядом с девушкой, к ним подбежали двое детей, мальчик и девочка, с чашами в руках. Девушка послушно приняла подношение. Гайял взял свою и подозрительно оглядел мутное варево. Потом вскинул глаза на кастеляна.

— Что это за зелье?

— Пей, — приказал кастелян. — С этим напитком путь покажется короче, ужас покинет тебя и поступь станет более уверенной.

— Нет, — отрезал Гайял. — Я не стану его пить. Я должен быть в полном сознании, когда предстану перед Хранителем. Ради этой чести я проделал долгий путь и не намерен свести на нет все усилия нетвердой походкой и затуманенным рассудком.

С этими словами он вернул напиток мальчику. Ширл непонимающим взглядом уставилась на чашу, которую держала в руках.

— Я советую и тебе тоже отказаться от снадобья, — сказал Гайял, — так мы подойдем к Музею человечества, не роняя достоинства.

Девушка нерешительно вернула кубок. Чело кастеляна нахмурилось, но возражать он не стал. Старик в черном вынес атласную подушку, на которой покоился хлыст со стальной рукоятью, украшенной гравировкой. Кастелян взял его и, приблизившись, легонько вытянул им Ширл с Гайялом по плечам.

— А теперь ступайте отсюда прочь и не возвращайтесь в Сапонс, откуда вы изгнаны навеки. Теперь вы — бесприютные скитальцы. Ищите прибежища в Музее человечества. Никогда не оглядывайтесь назад, оставьте все мысли о прошлом и будущем здесь. Отныне и на веки веков вы освобождаетесь от всех долгов, обязательств, уз дружбы и родства вкупе со всеми притязаниями на дружбу, любовь, товарищество и братство сапонидов из Сапонса. Ступайте, говорю я вам, ступайте, повелеваю я. Прочь, прочь, прочь!

Ширл впилась зубами в нижнюю губу, по щекам ее покатились слезы, однако она не проронила ни звука. Повесив голову, девушка зашагала по заросшей лишайниками тундре, Гайял в несколько быстрых шагов нагнал ее. Оглядываться им запретили. Еще некоторое время доносились перешептывания и взволнованный гул, потом они остались на равнине в одиночестве. До самого горизонта простирался бескрайний север, тундра расстилалась спереди и сзади — безотрадный, пасмурный и лишенный жизни пейзаж. Единственное светлое пятно — развалины, оставшиеся от древнего Музея человечества, — белело в лиге впереди, и двое молча брели по еле приметной тропке.

— Есть очень многое, что мне хотелось бы понять, — нерешительным тоном произнес Гайял.

— Говори. — Голос девушки прозвучал негромко, но спокойно.

— Отчего нас заставили уйти?

— Потому что так заведено испокон веков. Разве это не достаточная причина?

— Возможно, ее достаточно для вас, — заметил Гайял, — но мне сие не кажется убедительным. Я должен рассказать тебе о пустоте в моей душе, которая жаждет знаний, как распутник — плотских утех. Поэтому молю тебя, прояви снисходительность, если мое любопытство покажется чересчур назойливым.

Она вскинула на него изумленные глаза.

— У вас на юге все так же сильно жаждут познания, как и ты?

— Ни в коей мере, — отвечал Гайял. — Повсюду можно видеть людей с нормальным рассудком. Обитатели наших краев проворно исполняют действия, которые кормили их день, неделю, год назад. Я прекрасно знаю, что не такой, как все. «К чему постигать премудрость? — говорили мне. — К чему поиски и метания? Земля остывает, человечество доживает последние мгновения, к чему отказываться от веселья, музыки и бражничества ради абстрактных и непонятных знаний?».

— Воистину так, — кивнула Ширл. — Их советы мудры, точно так же считают и в Сапонсе.

Гайял пожал плечами.

— Ходят толки, будто демоны лишили меня рассудка. Может, оно и так. Как бы там ни было, я таков, каков есть, и наваждение преследует меня.

Ширл кивнула в знак согласия.

— Тогда спрашивай, попытаюсь утолить твою жажду.

Он искоса посмотрел на нее, вгляделся в очаровательное треугольное личико, тяжелые черные волосы, громадные блестящие глаза, темные, словно сапфиры.

— При более счастливых обстоятельствах я молил бы тебя утолить совершенно иную мою жажду.

— Спрашивай, — повторила Ширл из Сапонса. — Музей человечества уже совсем близко, нам не представится иной возможности поговорить.

— Почему нас изгнали из города и отправили на произвол судьбы при молчаливом согласии всех горожан?

— Непосредственная причина — дух, которого ты видел в предгорьях. Когда появляется дух, наш обычай велит отправить в музей самую прекрасную девушку и самого красивого юношу в городе. Откуда пошел такой обычай, мне неведомо. Так есть, так было и так будет, пока солнце не потухнет, как уголек под дождем, и на Земле не воцарится вечная тьма, а ветры не заметут Сапонс снегами.

— Но что нам предстоит совершить? Кто встретит нас, какая судьба нам уготована?

— Никто не знает.

— Вероятность счастливого исхода мала… — задумчиво протянул Гайял. — Во всем этом деле что-то не сходится. Ты, без сомнения, самая красивая среди сапонидов, самая красивая на Земле, но я-то, я — случайный прохожий, и меня едва ли можно назвать самым популярным юношей вашего города.

Она подавила улыбку.

— Ты не урод.

— Каковы бы ни были мои достоинства, все они меркнут рядом с тем фактом, что я чужестранец и потому моя гибель не будет слишком большой потерей для Сапонса, — пояснил Гайял мрачно.

— Это обстоятельство, без сомнения, не оставили без внимания, — согласилась девушка.

Гайял обозрел горизонт.

— Так давай не пойдем в Музей человечества, давай обхитрим неведомую судьбу и уйдем в горы, а оттуда — на юг, в Асколез. Жажда познания никогда в жизни не заставит меня отправиться навстречу верной погибели.

Она покачала головой.

— Думаешь, эта хитрость нам удастся? Глаза сотни воинов будут сопровождать нас до тех пор, пока мы не вступим под своды музея. Если же попытаемся уклониться, нас привяжут к столбам и станут дюйм за дюймом заживо снимать кожу, а потом засунут в мешки с тысячей скорпионов. Таково наказание, которое предписывает наш обычай, за всю историю оно приводилось в исполнение двенадцать раз.

Гайял расправил плечи и решился поведать свою историю.

— А, была не была — Музей человечества много лет был моей целью. Ради этого я покинул Сферру, так что теперь отыщу Хранителя и заполню пустоту в моем мозгу.

— На твою долю выпала величайшая удача, — сказала Ширл, — твое заветное желание исполнится в самом скором времени.

Гайял не знал, что на это ответить, и некоторое время они шагали в тишине. Потом он нарушил молчание.

— Ширл?

— Да, Гайял из Сферры.

— Нас разделят и разлучат друг с другом?

— Не знаю.

— Ширл?

— Да?

— Если бы мы с тобой повстречались под более счастливой звездой…

Он умолк.

Ширл шагала молча.

Спутник спокойно взглянул на нее с непроницаемым видом.

— Ты молчишь.

— Но ведь ты ни о чем не спрашиваешь. — Она опустила глаза.

Гайял устремил взгляд перед собой, на Музей человечества.

Некоторое время спустя она коснулась его руки.

— Гайял, мне страшно.

Гайял опустил глаза, и в мозгу у него забрезжил огонек.

— Видишь стежку в лишайнике?

— Да, а что?

— Это стезя?

— Путь, проложенный множеством ног. Так что… да, это стезя.

— Вот наше спасение, если я не дам увлечь себя с пути. Вот только ты… что ж, мне придется защищать тебя, не отходи от меня ни на шаг. Тебя следует окружить заклятием, которое меня защищает, быть может, тогда мы останемся в живых, — со сдержанным ликованием в голосе проговорил юноша.

— Давай не будем тешиться иллюзиями, Гайял из Сферры, — печально улыбнулась Ширл.

Но чем дальше они уходили, тем более заметной становилась стезя и тем крепче уверялся в успехе Гайял. Увеличивались и развалины, где некогда возвышался Музей человечества; вскоре они заслонили от взглядов горизонт. Если когда-то здесь и существовало хранилище мудрости, теперь ничто не указывало на это. Перед ними расстилалась просторная площадка, выложенная плитами из белого камня, покрытыми меловой пылью и изрезанными трещинами, сквозь которые пробивался бурьян. Площадку окружали массивные каменные глыбы, выщербленные, крошащиеся, обвалившиеся на разной высоте. Некогда на них покоилась огромная каменная крыша, теперь же от нее не осталось и следа, да и стены превратились в воспоминания о далеком прошлом.

Перед путниками предстала лишь площадка, окруженная обломанными колоннами, открытая ветрам времени и лучам остывающего красного солнца. От людей, создавших музей, не осталось даже пылинки, так глубоко было забвение.

— Подумай только, — сказал Гайял, — подумай о бездне знаний, которые когда-то покоились здесь, а теперь обратились во прах — если, конечно, Хранитель не спас их.

Ширл боязливо оглянулась по сторонам.

— Я все больше думаю о портале и о том, что нас ожидает… Гайял, — прошептала она. — Мне страшно, очень страшно… Вдруг нас разлучат насильно? Вдруг нам уготованы пытки и гибель? Меня терзают кошмарные предчувствия…

У Гайяла перехватило дыхание, но он вызывающе оглянулся по сторонам.

— Пока я дышу, а в моих руках есть силы сражаться, никто и ничто не причинит нам зла.

— Гайял, Гайял, Гайял из Сферры, — негромко простонала Ширл. — Ну почему ты выбрал меня?

— Потому, — отвечал Гайял, — что мой взгляд влекло к тебе, как бабочку-нектарницу к цветку гиацинта, потому, что ты была самой красивой из всех и я считал, что тебе уготована завидная доля.

Ширл судорожно вздохнула.

— В конце концов, если бы ты сделал другой выбор, на моем месте очутилась бы другая девушка, ничуть не менее испуганная… Вот портал.

Гайял склонил голову и храбро шагнул вперед.

— Идем же навстречу судьбе.

Портал вел к двери из тусклого темного металла. Гайял уверенно постучал кулаком по небольшому медному гонгу сбоку от нее. Дверь, заскрипев петлями, распахнулась, в лицо им ударил холодный воздух, пахнущий подземельем. Но сколько они ни вглядывались в черноту проема, так ничего и не разглядели.

— Эй, внутри! — крикнул Гайял.

— Проходите, проходите вперед. Вас ждут и вам рады, — раздался негромкий голос, дрожащий и прерывистый, словно после долгих рыданий.

Гайял вытянул голову, напряг зрение.

— Дайте нам свет, чтобы мы не сбились с дороги и не упали.

— В свете нет необходимости, везде, где бы ни ступила ваша нога, появится дорога, таков уговор с Творцом путей, — было им ответом.

— Нет, — уперся Гайял, — мы хотим видеть облик нашего хозяина. Мы явились сюда по его приглашению, самое малое, на что мы можем рассчитывать как его гости, это свет. Ноги нашей не будет в этом подземелье, пока не станет светло. Знайте, мы пришли сюда в поисках знаний и потому требуем почтительного к себе отношения.

— Ах, знания, знания, — печально прошелестел голос. — Будут вам знания, во всей полноте — знания о множестве удивительных вещей, о да, вы будете плавать в волнах знаний…

— Вы — Хранитель? — перебил печальный бесплотный голос Гайял. — Я прошел сотни лиг, чтобы поговорить с Хранителем и задать ему вопросы, мучающие меня.

— Ни в коей мере. Одно имя Хранителя мне ненавистно, он — вероломное ничтожество.

— Кто же тогда вы?

— Я — никто и ничто. Я — абстракция, ощущение, эманация ужаса, липкая испарина кошмара, отголосок в воздухе затихшего крика.

— Вы говорите человеческим голосом.

— А почему бы и нет? То, что я говорю, близко и дорого любому человеку.

— Ваше приглашение не столь уж и заманчиво, — проговорил Гайял вполголоса.

— Не важно, не важно. Вы должны войти, войти в темноту без промедления, ибо мой повелитель, то есть я сам, начинает злиться.

— Если будет свет, мы войдем.

— Стены музея никогда не видели ни единого проблеска света, ни единого дерзкого факела.

— В таком случае, — заявил Гайял, вытаскивая искрящийся кинжал, — я переделаю ритуал встречи. Видишь, теперь эти стены узнали, что такое свет!

Рукоять кинжала озарила мрак резким светом, призрак, возвышавшийся перед ними, с пронзительным криком распался на мерцающие ленточки, словно порванная мишура. В воздухе блеснули несколько пылинок, и от духа не осталось и следа.

Со смехом и дрожью в голосе Гайял продолжил беседу:

— По правде сказать, не знаю… Мне с трудом верится, что норны привели меня из милой Сферры через леса и горы на эту бесплодную северную пустошь, только ради того, чтобы я сыграл роль бессловесной жертвы. Слишком сомнительная судьба.

Он поводил кинжалом направо и налево, и они увидели вход в темницу, высеченную в твердой скале, с чернеющим провалом. Гайял быстро прошел по площадке, опустился на колени и прислушался. До него не доносилось ни звука. Ширл смотрела на него глазами точно такими же черными и бездонными, как и сама яма.

Склонившись над бездной с кинжалом, он увидел шаткую лестницу, уходящую вниз, в темноту, и собственную тень, принявшую в тусклом свете столь причудливый облик, что юноша захлопал глазами и отшатнулся.

— Что тебя испугало? — спросила Ширл.

Гайял распрямился, обернулся к ней.

— Мы с тобой на какое-то время остались без присмотра, и нас гонят вперед разные силы: тебя — воля твоего народа, меня — тяга, одолевающая с тех самых пор, как я сделал первый вдох… Если останемся здесь, то, скорее всего, погибнем. Если же отважно двинемся вперед, то получим шанс на спасение. Я предлагаю собраться с духом, спуститься по этой лестнице и отыскать Хранителя.

— Но существует ли он?

— Дух поносил его весьма горячо.

— Тогда вперед, — выдохнула Ширл.

И они начали спускаться по лестничным пролетам, наклоненным под самыми разнообразными углами, по ступеням различной высоты и ширины, ни на миг не утрачивая сосредоточения. Назад, вперед, вниз, вниз, вниз, и только полосатые тени зловеще и причудливо метались по стенам. Лестница привела в помещение, как две капли воды похожее на вестибюль наверху. Перед ними чернел еще один портал, затертый кое-где множеством рук до блеска. На стенах с обеих сторон виднелись бронзовые таблички, покрытые непонятными письменами. Гайял толкнул дверь, преодолевая небольшое сопротивление холодного воздуха, который с легким свистом хлынул в образовавшуюся щелку, но стоило приоткрыть дверь побольше, и свист утих.

Послышался далекий звук, какое-то прерывистое пощелкивание, исполненное столь зловещего смысла, что по спине у Гайяла побежали мурашки. В руку ему впились холодные и липкие пальцы Ширл. Притушив свечение кинжала до слабого мерцания, Гайял переступил через порог, Ширл последовала его примеру. Откуда-то издалека донесся все тот же зловещий звук, и по тому, как гулко отозвалось эхо, они поняли, что находятся в просторном зале.

Гайял посветил на пол, сделанный из какого-то упругого черного материала. Потом на стену из полированного камня. Направил рукоять кинжала в направлении, противоположном доносившимся звукам, и в нескольких шагах увидел громоздкий черный ящик, утыканный медными шишками и накрытый неглубоким стеклянным подносом с непонятными металлическими приспособлениями.

Назначение черного ящика было неясным. Они двинулись вдоль стены, время от времени проходя мимо других точно таких же ящиков, тусклых и массивных, расположенных на расстоянии друг от друга. Пощелкивание затихло. Юноша и девушка двинулись перпендикулярно и, свернув за угол, начали приближаться к источнику странного звука. Ящик мелькал за ящиком; медленно, по-лисьи осторожно, они продвигались дальше, вглядываясь во тьму впереди. Снова поворот, и они очутились перед дверью. Гайял заколебался. Двигаться вдоль стены дальше означало бы приблизиться к источнику пугающего звука. Что лучше: столкнуться с худшим немедленно или подготовиться к нему? Поделился своими сомнениями с Ширл, та лишь пожала плечами.

— Не все ли равно? Рано или поздно духи слетятся и утащат нас.

— Не утащат, пока в моем распоряжении свет, от взгляда на который они разлетаются в клочья, — заявил Гайял. — А теперь я намерен разыскать Хранителя, возможно, он скрывается за этой самой дверью. Сейчас узнаем.

Дверь чуть приоткрылась, в щелку хлынул золотистый свет. Гайял приник к щели и вздохнул, то был приглушенный вздох изумления.

Потом он открыл дверь шире, Ширл вцепилась ему в руку.

— Это музей, — восхищенно проговорил Гайял. — Здесь можно не бояться никакой опасности… Тот, кто обитает в окружении красоты, не может оказаться злодеем.

Свет исходил из непонятного источника, из самого воздуха, как будто сочился из разрозненных атомов. Каждый их вздох вызывал свечение, комната утопала в ободряющем сиянии. Пол укрывал громадный ковер, исполинская накидка, сотканная из золотых, коричневых, бронзовых нитей, двух оттенков зеленого, серовато-красного и темно-синего. Стены украшали изумительные творения человеческих рук. Взору представали великолепное собрание панелей из ценной древесины, украшенных резьбой, инкрустацией, глазурью; сцены древности, написанные на холстах; цветовые композиции, призванные передать скорее ощущения, нежели действительность. С одной стороны висели деревянные тарелки, на которых были выложены прямоугольные узоры, изящные и бесконечно разнообразные, из пластинок мыльного камня, малахита и яшмы с миниатюрными вкраплениями киновари, родохрозита и коралла. Рядышком располагался раздел, целиком посвященный светящимся зеленым дискам, которые мерцали и флюоресцировали переливчатыми голубыми пленками и движущимися черными и алыми точками. Тут же были выставлены изображения трехсот чудесных цветков, наследие, не сохранившееся на угасающей земле, и точно такое же количество лучистых узоров, изображенных в одном и том же стиле, однако неизменно чем-то отличающихся от всех остальных. Настоящие шедевры, рожденные руками людей и их разумом.

Дверь позади негромко хлопнула; вздрогнув, двое представителей последних земных времен прошли через зал. Каждый мускул их, каждый нерв был напряжен до предела.

— Хранитель должен быть где-то поблизости, — прошептал Гайял. — В этой галерее чувствуется заботливая рука и неусыпное присутствие.

— Взгляни!

Напротив виднелись две двери, которыми определенно часто пользовались. Гайял быстро пересек зал, но так и не смог открыть их: нигде не было ни щеколды, ни засова, ни замочной скважины, ни ручки. Он постучал по ней костяшками пальцев и замер, но в ответ ему не раздалось ни звука.

Ширл потянула его за рукав.

— Это личная территория. Не стоит так грубо вторгаться на нее.

Гайял отвернулся, и они двинулись по галерее дальше. Прошли мимо воплощений самых смелых мечтаний человечества, той эпохи, когда сосредоточение пыла, воодушевления и созидательной силы творило вещи поистине удивительные.

— Какие великие умы обратились в прах, — качал головой Гайял. — Какие прекрасные души канули в небытие с минувшими эпохами, какие поразительные творения постигло невозвратимое забвение… Подобных им не будет никогда; сейчас, в последние быстротечные мгновения земной жизни человечество медленно гниет, точно перезревший плод. Вместо того чтобы преобразовывать мир и подчинять себе, мы предпочитаем дурить его при помощи колдовства.

— Но ты, Гайял, — другой, — сказала Ширл, — Ты не такой…

— Я знал сие с самого начала, — с жаром заявил юноша. — С самого рождения эта жажда не отпускала меня, и я проделал многотрудный путь из скучного дворца в Сферре, чтобы стать учеником Хранителя… Меня не удовлетворяли бездумные достижения волшебников, механически зубрящих всю свою премудрость.

Ширл устремила на него восхищенный взор, и Гайял немного смутился.

* * *

Помещение стало шире. Теперь пощелкивание, которое они слышали в темном вестибюле, возобновилось, стало более громким, более зловещим. Похоже, оно проникало в галерею сквозь арку в стене напротив. Гайял бесшумно подобрался к проему, Ширл — следом. Они заглянули в соседний зал. Огромная морда взирала на них со стены, размером больше самого Гайяла. Подбородок покоился на полу, череп наклонно уходил в стену.

Гайял смотрел на него во все глаза. Посреди торжества красоты столь гротескный лик казался неуместным диссонансом, созданным безумцем. Безобразными и отталкивающими были его черты, исполненные тошнотворного слабоумия и непристойности. Кожа отливала сизым блеском, глаза мутно таращились из раскосых складок зеленоватой ткани. Вместо носа у него была небольшая шишка, вместо рта — омерзительный мясистый провал.

Охваченный внезапной нерешительностью, Гайял обернулся к Ширл.

— Не странно ли, что это творение удостоилось места здесь, в Музее человечества?

Ширл не сводила с лика широко распахнутых и исполненных муки глаз. Губы ее приоткрылись, задрожали, по подбородку побежала струйка влаги. Трясущимися непослушными руками она вцепилась в его рукав, потащила обратно в галерею.

— Гайял, — закричала она, — Гайял, уйдем отсюда! — Голос ее сорвался на визг.

Он изумленно обернулся к ней.

— Это кошмарное существо в том зале…

— Всего лишь болезненная игра воображения древнего творца.

— Оно живое!

— Быть того не может.

— Оно живое, — лепетала девушка. — Оно посмотрело на меня, потом повернулось, взглянуло на тебя. И шевельнулось — тогда я увлекла тебя прочь…

Гайял с недоверием взглянул сквозь арку в зал. Жуткий лик изменился, безразличие сменил интерес, остекленевший взгляд прояснился. Губы искривились, рот открылся, и вывалился огромный серый язык, с которого метнулось щупальце, покрытое слизью, и потянулось к лодыжке Гайяла. Тот отскочил в сторону, щупальце промахнулось и свилось в кольцо.

Гайял, загнанный в угол, чувствуя, как внутри все собирается в липкий ком страха, бросился обратно в галерею. Щупальце настигло Ширл, ухватило ее за щиколотку. Глаза монстра заблестели, на вываленном языке вспухла еще одна шишка, вытянулось новое щупальце… Девушка пошатнулась, упала ничком, на губах выступила пена. Гайял закричал и не слышал собственного крика, кричал пронзительно и безумно, бросился вперед, размахивая кинжалом. Он полоснул им склизкое щупальце, но клинок отскочил, будто даже бездушная сталь пришла в ужас. Пересиливая подступающую к горлу тошноту, Гайял схватил щупальце и из последних сил пригвоздил его кинжалом к полу.

Морда сморщилась, щупальце дернулось от боли. Гайял втащил Ширл в галерею, подхватил на руки и понес в безопасное укрытие. Исполненный ненависти и страха, он заглянул в арочный проем. Рот закрылся и теперь разочарованно щерился, обманувшись в своих вожделениях. Однако глазам Гайяла предстало небывалое зрелище: из мокрой ноздри показалось что-то, заклубилось, принялось извиваться, пока в конце концов не образовало высокую фигуру в белом одеянии — фигуру с искаженным лицом и глазами, похожими на впадины в черепе. Поскуливая и похныкивая от отвращения к свету, видение вплыло в галерею.

Гайял стоял как вкопанный. Он перестал бояться, страх не имел больше власти над его разумом. Разве это существо сможет причинить ему вред? Гайял схватит его голыми руками, обратит во вздыхающий туман.

— Уймись, уймись, уймись, — раздался вдруг голос. — Уймись, уймись, уймись. Мои амулеты и талисманы, недобрый день для Торсингола… Сгинь, дух, вернись в свою ноздрю, вернись, сгинь, сгинь, говорю тебе! Прочь, а не то пущу в ход актинические лучи. Посягательство запрещено последним приказом Ликургата, о да, Ликургата Торсингола. Посему сгинь!

Призрак дрогнул, остановился, с покорностью взглянул на старца, который, прихрамывая, вошел в галерею. Быстро поплыл обратно к сопливому носу и покорно исчез в ноздре. За сомкнутыми исполинскими губами что-то раскатисто пророкотало, потом отвратительный лик раззявил громадный сероватый рот и изрыгнул ослепительную белую вспышку, похожую на пламя. Она окружила старца широкой пеленой, заплескалась вокруг него, но он не шелохнулся. С жезла, зажатого в руках старца, сорвался вращающийся диск из золотистых искр. Он врезался в белую пелену и принялся кромсать ее, пока та не вернулась обратно в раскрытый гигантский рот, откуда теперь показался черный сгусток, он подобрался к вращающемуся диску и поглотил искры. На миг в подземелье наступила гробовая тишина.

— Ты пытаешься помешать мне? Но мой жезл лишил твое противоестественное колдовство силы. Ты — ничто, почему не отступишься и не удалишься в Джелдред?

Рокот за гигантскими губами не прекратился. Рот широко распахнулся, открылась липкая сероватая полость. Глаза зажглись нечеловеческим возбуждением. Рот издал крик, оглушительный свирепый рев, звук раздирал барабанные перепонки и заставлял холодеть от ужаса. Жезл окутал все вокруг серебристой дымкой, поглотив рев, и больше его не слышали. Дымка свилась в шар, удлинилась и превратилась в стрелу, которая на огромной скорости впилась в бугристый нос. Послышался взрыв, лицо исказилось от боли, а на месте носа остались отталкивающего вида измочаленные серые лохмотья. Они заколыхались, точно щупальца морской звезды, и снова срослись, только теперь нос получился остроконечным, как конус.

— Ты сегодня коварен, мой дьявольский гость, а это дурная черта. Задумал помешать бедному старому Керлину исполнять его обязанности? Вот как. Ты наивен и опрометчив. Эй, жезл, тебе пришелся по вкусу этот звук? Изрыгни подобающее наказание, изничтожь гнусный лик своим неумолимым ответом.

С монотонным звуком черный жезл изогнулся, хлестнул воздух и полоснул по морде, на коже вспух сияющий рубец. Чудовище испустило вздох, глаза закатились в складки зеленоватой плоти. Керлин Хранитель пронзительно расхохотался. Потом вдруг резко умолк, смех оборвался, словно никогда и не звучал. Он обернулся к Гайялу и Ширл, жавшимся друг к другу на пороге.

— Это еще что такое, это еще что такое? Гонг прозвучал, часы учения давным-давно окончились. — Он погрозил пальцем. — Музей — не место для проказ, предупреждаю вас. А ну марш отсюда, возвращайтесь в Торсингол. В следующий раз будете знать, как опаздывать. Вы нарушаете заведенный порядок… — Он умолк и недовольно оглянулся через плечо. — День испорчен, ночной ключник непростительно запаздывает… Я жду копушу уже битый час, об этом необходимо поставить в известность Ликургат. Мне давным-давно пора домой, к теплой лежанке и очагу, дурно заставлять старого Керлина задерживаться здесь из-за беспечной медлительности ночного стража… А тут еще вы, бездельники, заявились! А ну прочь отсюда, и чтобы я вас не видел, прочь в сумрак!

Он двинулся на них, тесня к выходу.

— Господин Хранитель, — произнес Гайял, — я должен переговорить с вами.

Старик остановился, прищурился.

— Э-э? Ну, что еще? В конце утомительного дня? Нет уж, нет уж, это непорядок, правила есть правила. Приходите ко мне в аудиариум на четвертом круге завтра с утречка, тогда мы вас и выслушаем. А теперь давайте отсюда, давайте.

Гайял, смутившись, отступил. Ширл бросилась на колени.

— Сэр Хранитель, молим вас о помощи, нам некуда идти.

Керлин Хранитель озадаченно воззрился на просительницу.

— Некуда идти! Что за чепуха! Возвращайтесь к себе домой, или в пубертариум, или в храм, или во внешнюю гостиницу… Поистине, в Торсинголе немало мест, где можно разместиться, музей вам не постоялый двор.

— Господин мой, — вскричал Гайял в отчаянии, — вы выслушаете меня? Мы в безвыходном положении.

— Ну, тогда говори.

— Морок затмил ваш разум. Вы этому поверите?

— Вот как? В самом деле? — задумался Хранитель.

— Нет никакого Торсингола. Ничего нет, одна только темная пустошь кругом. Ваш город давным-давно исчез.

Хранитель благожелательно улыбнулся.

— Да, грустно… Печальная история. С этими юными умами всегда так. Лихорадочная круговерть жизни — первый дестабилизатор. — Он покачал головой. — Моя задача ясна. Усталые косточки, придется вам еще подождать давно заслуженного отдыха. Усталость — прочь, мой долг и простой гуманизм взывают ко мне, тут мы имеем дело с умопомешательством, с которым необходимо вступить в противоборство и искоренить его. К тому же ночной ключник все равно не пришел, так что некому сменить меня на многотрудном посту. — Он махнул рукой. — Идемте.

Гайял и Ширл нерешительно двинулись за ним. Старик открыл одну из многочисленных дверей, вошел в нее, бормоча и рассуждая о чем-то, бдительно и настороженно. Гайял с Ширл последовали его примеру. Комната была квадратной формы, с полом из какого-то тусклого черного материала и стенами, утыканными мириадами золотых пупырышек. Центр ее занимало кресло, а рядом возвышался пульт высотой по грудь, с множеством переключателей и зубчатых колесиков.

— Это — кресло познания, — пояснил Керлин. — Оно — при надлежащей настройке — способно установить шаблон хиноменевральной ясности. Вот так… я задаю верные сометсиндические параметры… — Он пощелкал переключателями. — А теперь, если вы успокоитесь, я исцелю вас от галлюцинаций. Это выходит за рамки моих непосредственных обязанностей, но я человек гуманный и не хочу, чтобы меня считали неприветливым и недобрым.

— Господин Хранитель, — с опаской поинтересовался Гайял, — а это ваше кресло познания, как оно влияет на разум?

— Волокна в твоем мозгу искривлены, перепутаны, изношены и потому образуют связи со случайными областями. Благодаря поразительному искусству наших современных церебрологов этот колпак свяжет синапсы с верными данными из библиотеки — с данными, которые соответствуют окружающей действительности, ты должен отдавать себе в этом отчет.

— Когда я сяду в кресло, — поинтересовался Гайял, — что вы станете делать?

— Просто замкну вот этот контакт, опущу рычаг, переключу тумблер, и ты впадешь в оцепенение. Через тридцать секунд загорится лампочка, означающая, что лечение успешно завершено. Потом я проделаю манипуляции в обратном порядке, и ты встанешь из этого кресла с исцеленным рассудком.

Гайял взглянул на Ширл.

— Все ли ты слышала и поняла?

— Да, Гайял, — отвечала она негромко.

— Не забудь. — Затем, обращаясь к Хранителю: — Чудесно. Но как в него садятся?

— Просто сядь и расслабься. Потом немного натяни колпак на глаза, чтобы не отвлекаться.

Гайял наклонился, с опаской заглянул в колпак.

— Боюсь, я не совсем понял.

Хранитель нетерпеливо поковылял к нему.

— Тут нет ровным счетом ничего сложного. Вот так.

— А как опустить колпак?

— Вот таким образом.

Керлин взялся за ручку и надвинул колпак на глаза. И уселся в кресло.

— Быстрее, — велел Гайял Ширл.

Девушка резво подскочила к пульту. Керлин Хранитель попытался поднять колпак, но Гайял обхватил тщедушное тело старца, прижал его к креслу. Ширл в мгновение ока щелкнула переключателями, Хранитель обмяк, вздохнул. Ширл вскинула на Гайяла темные глаза, широко распахнутые и влажные, точно огромные цветки водного пламенника, что растет в Южной Альмери.

— Он… он мертв?

Они нерешительно смотрели на неподвижную фигуру. Текли секунды.

Откуда-то издалека донесся громкий шум — грохот, лязг, ликующий рев, какое-то торжествующее улюлюканье.

Гайял бросился к двери. Приплясывая и колеблясь, в зал вплыл сонм духов, сквозь открытую дверь виднелась все та же гигантская голова. Она все больше и больше выпячивалась, точно протискивалась сквозь стену. Показались громадные уши, потом часть бычьей шеи, обросшей извивающимися пурпурными волосами. Стена пошла трещинами, просела, начала разваливаться. Сквозь пролом просунулась исполинская ладонь, затем рука целиком.

Ширл закричала. Гайял, бледный и дрожащий, захлопнул дверь перед носом ближайшего призрака. Дух начал просачиваться сквозь стену медленно, постепенно, один полупрозрачный клочок за другим.

Гайял кинулся к пульту. Лампочка и не думала загораться.

— Магией жезла управляет только сознание Керлина, — выдохнул он. — Это понятно. — Он в отчаянии сверлил взглядом лампочку. — Давай же, давай, зажигайся…

Дух просочился сквозь стену и заклубился у двери.

— Давай, лампочка, зажигайся…

Лампочка зажглась. Гайял с пронзительным криком вернул переключатели в нейтральное положение, снял колпак со старца.

Керлин Хранитель сидел и смотрел на юношу. За спиной из воздуха вылепился дух, высокая фигура в белых одеяниях, с темными провалами глаз. Керлин Хранитель все так же сидел и смотрел. Призрак пошевельнулся, выпростал руку, похожую на птичью лапку, с зажатым в ней комком какого-то темного вещества. Дух бросил комок на пол, и тот разлетелся облачком черной пыли. Пылинки начали разрастаться, превратились в полчища копошащихся насекомых. Они устремились вперед, увеличиваясь в размерах, пока не приняли облик сметающих все на своем пути тварей с обезьяньими головами. Керлин Хранитель пошевелился.

— Жезл! — произнес он величественно.

В руке его возник магический жезл, изрыгнул оранжевый сгусток, рассыпавшийся в красную пыль. Облачко окутало несущуюся вперед орду, и каждая пылинка обернулась красным скорпионом. Разгорелась лютая битва, тоненькие вскрики и пронзительный стрекот огласили зал.

Обезьяноголовые были разбиты, уничтожены. Дух вздохнул, снова выпростал свою руку-лапку. Но жезл испустил сноп ярчайшего света, и призрак растаял в воздухе.

— Керлин! — вскричал Гайял. — Демон прорывается в галерею!

Старец распахнул дверь, вступил в зал.

— Жезл! — повелел он. — Исполни мою последнюю волю.

— Не надо, Керлин, не пускай в ход магию, — пророкотал демон. — Я думал, ты без сознания. Но сейчас удаляюсь.

Содрогаясь и колыхаясь, он принялся втягиваться обратно в пролом, пока сквозь брешь в стене снова не стал виднеться только лишь его лик.

— Жезл, — приказал старец, — будь начеку.

Жезл исчез.

Керлин обернулся и поглядел на Гайяла с Ширл.

— Настала пора множества слов, ибо я умираю. Я умираю, а музей остается без присмотра. Посему давайте не будем терять времени…

На нетвердых ногах старец двинулся к порталу, который разъехался при его приближении. Гайял с Ширл, ожидавшие какого-нибудь подвоха со стороны Керлина, нерешительно замялись.

— Идемте, идемте, — нетерпеливо позвал Керлин. — Силы мои иссякают. Вы принесли с собой мою гибель.

Гайял медленно двинулся вперед, Ширл держалась позади. Подобающий ответ на упрек никак не приходил ему в голову, все слова казались неубедительными.

Керлин со скупой ухмылкой оглядел молодых людей.

— Отбросьте опасения и поспешите, задача, которую необходимо исполнить за оставшееся в моем распоряжении время, сродни попытке переписать фолианты Каэ при помощи капли чернил. Я угасаю, сердце мое трепещет все слабее и слабее, взор меркнет…

Он взмахнул бессильной рукой, развернулся и повел молодых людей в укромную комнатку, где упал в большое кресло. Бросая опасливые взгляды на дверь, Гайял с Ширл устроились на мягком диване.

— Вас пугают белые видения? — слабо усмехнулся Керлин. — Пустое, ибо вход в галерею им преграждает жезл, который пресекает все их поползновения. Лишь когда я лишусь сознания или испущу дух, он утратит свою силу. Вы должны знать, — добавил он с чуть большей живостью, — энергия и движущая сила проистекает не из моего мозга, а из центрального потенциума музея, который неисчерпаем, я лишь направляю жезл и руковожу им.

— Но этот демон… кто он? Отчего смотрит сквозь дыру в стене?

Лицо Керлина стало суровым.

— Его зовут Бликдак, он — правящее божество царства демонов, Джелдреда. Брешь в стене проделал, намереваясь завладеть хранящейся в музее мудростью, но я воспрепятствовал ему. С тех самых пор он сидит в этой дыре и дожидается, когда я умру. Тогда он сможет поживиться познаниями на погибель человечества.

— Но почему нельзя изгнать демона отсюда, а дыру уничтожить?

Керлин Хранитель покачал головой.

— Огонь и неистовые силы, подвластные мне, не действуют в атмосфере царства демонов, где материя и форма имеют совершенно иную природу. Сейчас его окружает среда собственного мира, в которой ему ничто не угрожает. Когда же он отваживается проникнуть в музей дальше, энергия Земли прекращает действие законов Джелдреда и я могу пустить против него в ход призматический жар потенциума… Но довольно, не будем больше о Бликдаке. Кто вы такие, что привело вас сюда и что нового в Торсинголе?

— От Торсингола не осталось даже воспоминаний, — запнувшись, отвечал Гайял. — Там, наверху, нет ничего, кроме чахлой тундры и захудалого городка сапонидов. Я — уроженец южных земель, преодолел многие мили, чтобы побеседовать с вами и наполнить свой разум знанием. Эта девушка — Ширл — из народа сапонидов, жертва древнего обычая, который велит отсылать красивых девушек и юношей в музей по воле призраков Бликдака.

— О, — прошептал Керлин, — неужто я был так рассеян? Мне смутно припоминаются какие-то юные видения, которыми Бликдак тешил себя, чтобы скрасить утомительное ожидание… Эти воспоминания мелькают в моем мозгу, точно мухи-поденки мимо стеклянной двери… Я не обращал на них внимания, считая порождением его собственного сознания, плодом его воображения…

Ширл изумленно пожала плечами.

— Но зачем? К чему ему человеческие юноши и девушки?

— Девочка, — устало сказал Керлин, — ты — сама свежесть и очарование, даже помыслить не можешь, каковы чудовищные наклонности повелителя демонов Бликдака. Эти юноши и девушки служат ему игрушками, на которых он упражняется в разнообразных совокуплениях, сношениях, соитиях, извращениях, садистских и омерзительных утехах, шутках, а под конец замучивает до смерти. После он посылает очередного духа с требованием новых юношей и девушек.

— Вот какая участь была мне уготована, — прошептала Ширл.

— Не понимаю, — недоуменно проговорил Гайял. — Подобные деяния, по моему убеждению, типично человеческие пороки. Они антропоидны в силу самой природы функционирующих желез и органов. Но поскольку Бликдак — демон…

— Только взгляни на него! — возразил Керлин. — На его черты, организм. Он — не кто иной, как антропоид, и таково же его происхождение, как и всех демонов, фритов и крылатых тварей с горящими глазами, которыми кишит доживающая последние свои дни Земля. Бликдак, как и все остальные, порождение человеческого духа. Липкая испарина, смрад и зловоние, нечистоты и испражнения, бесчеловечные утехи, надругательства и содомия, бесчисленные скабрезности, которые пронизали человечество, превратились в неохватную опухоль. Так обрел свое рождение Бликдак, и вот он перед нами. Вы видели, как он по собственному желанию принимает любые формы, таким образом он и предается своим забавам. Впрочем, ни слова больше о Бликдаке. Я умираю, умираю!

Он обмяк в своем кресле, грудь его ходила ходуном.

— Взгляните на меня! Мой взор затуманивается и гаснет. Дыхание слабое, словно у птички, кости — точно сердцевина старой лозы. Я прожил несчетное число лет, в своем безумии не замечая бега времени. А где нет осознания, нети соматических последствий. Теперь я вспоминаю минувшие годы и века, тысячелетия, эпохи — все они точно мимолетный взгляд. Исцелив мое безумие, вы убили меня.

Ширл захлопала глазами, отшатнулась.

— Но когда вы умрете? Что будет тогда? Бликдак…

— В Музее человечества нет изгоняющих заклятий, необходимых для того, чтобы уничтожить демона? — удивленно воскликнул Гайял.

— Бликдака нужно извести, — сказал Керлин. — Тогда я умру с миром, а вы возьмете на себя заботу о музее. — Он провел языком по бескровным губам. — Древний закон гласит: для того чтобы уничтожить какое-либо существо, необходимо определить его природу. Словом, прежде чем мы сможем развеять Бликдака, придется установить его элементарный состав.

Его стекленеющие глаза впились в Гайяла.

— Ваши слова, бесспорно, справедливы, — признал Гайял, — но как этого добиться? Бликдак ни за что не позволит провести подобное исследование.

— Нет, тут должна быть лазейка, какое-нибудь средство…

— Призраки являют собой часть Бликдака?

— Верно.

— Можно ли захватить одного из них и удержать его?

— Да, при помощи кокона света, каковой я могу создать силой мысли. Точно, нам нужен призрак. — Керлин поднял голову. — Жезл! Нам нужен призрак, впусти одного призрака!

Прошел миг, Керлин поднял руку. В дверь слабо заскреблись, снаружи донеслось негромкое поскуливание.

— Открой! — произнес голос, всхлипывающий, прерывистый и дрожащий. — Открой дверь и отдай Бликдаку этих юных созданий. Ожидание нагоняет на него скуку и томление, пусть же эти двое выйдут сюда и разгонят его тоску.

Керлин с трудом поднялся на ноги.

— Все готово.

— Я пойман, я угодил в ловушку из ослепительного сияния! — проныло существо.

— Теперь мы все узнаем, — сказал Гайял. — То, что развеет призрака, развеет и Бликдака.

— Верно, — согласился Керлин.

— Почему бы не попробовать свет? — подала голос Ширл. — Свет рассеивает материю духов, как порыв ветра разгоняет в клочья туман.

— Только в силу их непрочности. Бликдак же твердый и крепкий и может выдержать самое жгучее излучение, укрывшись в своем гнездышке в краю демонов. — Керлин немного подумал, потом указал на дверь. — Идемте к увеличителю изображений, раздуем призрак до макроидного измерения и определим его основную составляющую. Гайял из Сферры, тебе придется поддерживать мою немощь, признаться честно, члены мои слабее воска.

Опираясь на руку Гайяла, он поковылял вперед, а Ширл за ними, и наконец они добрались до галереи. Там в клетке из света стенал призрак и беспрестанно пытался отыскать темную лазейку, чтобы просочиться наружу.

Не обращая на него внимания, Керлин нетвердой прихрамывающей походкой пересек зал. Капсула света, а вместе с ней волей-неволей и дух последовали за ним.

— Откройте большую дверь, — воскликнул Керлин голосом надтреснутым и хриплым, — большую дверь в Хранилище познания.

Ширл изо всех сил налегла на дверь, та отъехала в сторону, открыв взору огромный темный зал.

— Призовите Светоч, — сказал Керлин.

— Светоч! — закричал Гайял. — Светоч, появись!

Свет залил огромный зал, столь высокий, что пилястры, обрамлявшие стену, в вышине казались ниточками. На полу ровными рядами стояли черные ящики с медными шишками, вроде тех, что Гайял с Ширл заметили у входа. Над каждым из них еще пять точно таких же неподвижно висели в воздухе.

— Что это? — изумился Гайял.

— Если бы только мой жалкий мозг способен был вместить хотя бы сотую долю того, что хранят эти устройства, — тяжело дыша, отвечал Керлин. — Каждое из них суть исполинский мозг, нашпигованный всем, что человечество узнало, пережило, достигло или чему стало свидетелем. В них хранится вся забытая мудрость, древняя и современная, чудесные грезы, хроники десяти миллионов городов, заря человечества и его предсказанный закат — первопричина существования человечества и первопричина первопричины. Каждый день я не покладая рук трудился, мой скромный вклад — самый беглый обзор знаний большой и многоликой Земли.

— Неужели среди этого средоточия мудрости не найдется способа уничтожить Бликдака? — вопросила Ширл.

— Воистину так, нам надлежит лишь отыскать информацию о нем. Пожалуй, стоит поискать в сих разделах: «Обиталища демонов», «Убийства и мортификации», «Разоблачение и искоренение зла», «История Гранвилюнда», там от подобной сущности избавились. «Аттрактивные и детрактивные гиперорднеты», «Терапия галлюцинантов и духовидцев», «Строительный журнал», номер о восстановлении разрушенных стен, подраздел о вторжении демонов, «Процессуальные рекомендации во времена риска»… Да, в этих и в тысяче других. Где-то должно быть описано средство, как вышибить омерзительную сущность Бликдака обратно в его квазипространство. Но где его искать? Генерального каталога не существует, лишь разрозненный конспект того, что удалось собрать. Тому, кто ищет нечто определенное, нередко приходится вести длительные поиски… — изрек старик. — Вперед! Вперед, через хранилища к Механизмусу.

И они принялись переходить от хранилища к хранилищу, по пятам за ними плыла клетка из света с заточенным в ней стенающим призраком. Наконец они очутились в помещении, где пахло металлом, и снова Керлин научил Гайяла, и Гайял воззвал: «Приди к нам, Светоч, приди!».

Мимо замысловатых устройств пролегал их путь, Гайял, смятенный и восхищенный, не задавал вопросов, хотя мозг его и снедала жажда познания.

У высокой кабинки Керлин остановил клетку из света. Перед духом опустилась панель из витреана.

— Теперь смотрите, — сказал Керлин и принялся орудовать активантами.

Глазам их предстало изображение духа, перенесенное на панель: развевающиеся одежды, изнуренный облик. Лицо его увеличилось в размерах, стало плоским; сегмент под зияющей глазницей превратился в шероховатое белое поле. Потом на нем стали четко видны пустулы, затем пустула выросла на всю панель. Кратер пустулы представлял собой затейливую рифленую поверхность, переплетение, похожее на кружевной узор.

— Смотрите! — воскликнула Ширл. — Он точно соткан из нитей!

Гайял с горячностью обернулся к Керлину, старик вскинул палец, призывая к молчанию.

— Поистине, поистине хорошая мысль, в особенности потому, что тут у нас есть исключительной быстроты ротор, применяемый для намотки когнитивных волокон в ящиках… Ну а теперь следите: я выбираю переплетение, выдергиваю нить, и что у нас получается? Переплетения распускаются, расплетаются и разваливаются. Теперь берем бобину ротора, наматываем нить, крутим — и вот, у нас получилась опояска…

— А разве призрак не замечает того, что вы делаете? — с сомнением спросила Ширл.

— Ни в коем случае, — уверил Керлин. — Панель из витреана скрывает наши действия, а он снедаем слишком сильной тревогой, чтобы наблюдать за нами. А теперь я убираю клетку, и он на свободе.

Призрак поплыл прочь, ежась от света.

— Вон! — прикрикнул Керлин. — Возвращайся к своему прародителю, прочь, вон отсюда, прочь!

Дух исчез.

— Отправляйся за ним, — велел Керлин Гайялу. — Выясни, когда он вновь вернется в ноздрю Бликдака.

Гайял, держась на благоразумном расстоянии, проследил, как призрак просочился обратно в черную ноздрю, и вернулся к Керлину, который ждал его у ротора.

— Дух снова стал частью Бликдака.

— А теперь, — сказал Керлин, — будем крутить ротор, приведем бобину во вращение и посмотрим.

Ротор закрутился, бобина длиной с руку Гайяла принялась наматывать призрачную нить, сперва нежно-переливчатую, потом перламутровую, потом молочно-желтоватую. Ротор вращался, делая миллион оборотов в минуту, и нить, незримо и незаметно вытягиваемая из Бликдака, все плотнее наматывалась на бобину.

Керлин замедлил вращение ротора, Гайял проворно заменил бобину новой, и разматывание Бликдака продолжилось.

Три бобины… четыре… пять… и Гайял, издали наблюдая за Бликдаком, заметил, что исполинское лицо расслаблено, губы ходят ходуном и причмокивают, издавая то самое пощелкивание, которое заронило в них первое опасение.

Восемь бобин: Бликдак открыл глаза, обвел зал изумленным взглядом.

Двенадцать бобин: на обрюзгшей щеке появилось бледное пятно, Бликдака охватила тревожная дрожь.

Двадцать бобин: пятно расползлось по всему лику Бликдака, по покатому лбу, губы обвисли, он принялся шипеть и булькать.

Тридцать бобин: голова Бликдака стала вытертой и прогнившей; сизый блеск сменился малиновой краснотой, глаза вылезли из орбит, челюсть отвисла, язык безвольно вывалился.

Пятьдесят бобин: Бликдак начал сдуваться, макушка просела до обметанных лихорадкой губ; глаза блестели, точно тлеющие угли.

Шестьдесят бобин: Бликдака не стало.

А после того как прекратил существовать Бликдак, сгинул и Джелдред, царство демонов, созданное как приют зла. Брешь в стене обнажила бесплодную скалу, цельную и твердую.

А в Механизмусе аккуратной стопочкой остались лежать шестьдесят блестящих бобин — зло сияло и переливалось.

Керлин привалился к стене.

— Я угасаю, мой час пробил. Я хранил музей верой и правдой, вместе с вами мы отстояли его от Бликдака… Внемлите же мне. Передаю музей в ваши руки, отныне на вас ложится обязанность оберегать и сохранять его.

— Но зачем? — спросила Ширл. — Земля угасает, почти как вы… К чему теперь мудрость?

— Теперь она нужна больше, чем когда бы то ни было, — с трудом выговорил Керлин. — Слушайте — звезды горят ярко, звезды прекрасны; в хранилищах сокрыта благословенная магия, способная переместить вас в более юные края. А теперь — я ухожу. Я умираю.

— Подождите! — закричал Гайял. — Подождите, заклинаю!

— Зачем ждать? — прошептал Керлин. — Передо мной простирается путь к покою, а ты зовешь меня обратно?

Как получить доступ к знанию?

— Ключ к каталогу в моих комнатах, к каталогу всей моей жизни…

С этими словами Керлин умер.

Гайял с Ширл выбрались наверх и остановились перед входом в портал на выложенном щербатыми плитами дворе. Стояла ночь, под ногами слабым светом сиял мрамор, на фоне ночного неба темнели разрушенные колонны. За деревьями, на той стороне равнины теплым желтым светом горели огни Сапонса, в небе мерцали звезды.

— Там твой дом, Сапонс, — сказал Гайял Ширл. — Тебе не хочется туда вернуться?

Девушка покачала головой.

— Вместе с тобой мы заглянули в глаза мудрости. Мы видели древний Торсингол, его предшественницу, Шеритскую империю, Голуанскую Андру, которая была до нее, и Сорок Кад перед той. Мы видели воинственных зеленых человечков, сведущих фарьялов и кламов, которые покинули Землю ради звезд по примеру мерионетов, избравших тот же путь, и серых кудесников, что были перед ними. Мы видели, как наступали и отступали океаны, как появлялись и исчезали горы, мы смотрели на солнце, когда оно было молодым и ярким… Нет, Гайял, в Сапонсе мне нет больше места.

Гайял, облокотившись на выщербленную от времени колонну, обратил лицо к звездам.

— Знание принадлежит нам, Ширл, — все знание, какое только есть на Земле, к нашим услугам. И что нам с ним делать?

Как по команде они вскинули глаза на белые пылинки звезд.

— Что нам с ним делать?

Глаза чужого мира.

Глава 1. ВЕРХНИЙ МИР.

На холмах над рекой Кзан на месте древних развалин Юкуну, Смеющийся Волшебник, построил большой дом по собственному вкусу — эксцентрическое сооружение из крутых фронтонов, балконов, мостиков, куполов и трех зеленых спиральных стеклянных башен, сквозь которые солнце пробивалось лучами странного цвета.

За домом по всей долине до самого горизонта уходили похожие на дюны холмы. Солнце отбрасывало движущиеся тени в форме черных полумесяцев; в остальном же холмы казались неотличимыми друг от друга, пустынными, одинокими. Внизу протекал Кзан, выходящий из Старого Леса на востоке Олмери; через три лиги к западу он соединяется с Скаумом. Здесь расположен Азеномай, город настолько древний, что никто не знает, когда он возник, известный своей ярмаркой, привлекающей население всего района. На Азеномайской ярмарке Кьюджел открыл киоск для продажи талисманов.

Кьюджел — человек, обладающий множеством способностей, с характером одновременно непостоянным и упрямым. Длинноногий, легкий на руку, с бойким языком. Волосы у него чернее самой черной шерсти, они растут низко на лбу, и только над бровями резко отступают. Острый взгляд, длинный любопытный нос и смешливый рот придают его худому длинному лицу выражение живости, откровенности и дружелюбия. Он пережил немало злоключений и потому приобрел хитрость и проворство, стал осторожен, одновременно вкрадчив и смел. Получив в свое владение древний свинцовый гроб и выбросив то, что в нем находилось, он изготовил множество маленьких свинцовых ромбиков. Снабдив их соответствующими рунами и печатями, он продавал их на Азеномайской ярмарке.

К несчастью для Кьюджела, в двадцати шагах от его киоска некто по имени Файностер открыл свою лавку, большего размера и с большим выбором гораздо более эффективных талисманов; когда Кьюджел останавливал прохожего и начинал расхваливать свой товар, тот обычно замечал больший выбор товаров у Файностера и уходил туда.

На третий день ярмарки Кьюджел продал всего четыре амулета, по цене, не превосходящей стоимость свинца, в то время как Файностер с трудом успевал обслуживать всех покупателей. Охрипший от напрасного расхваливания своего товара, Кьюджел закрыл киоск и направился к лавке Файностера, собираясь внимательнее рассмотреть устройство и крепление двери.

Файностер, увидев его, поманил к себе.

— Заходи, друг мой, заходи. Как торговля?

— Откровенно говоря, не очень, — ответил Кьюджел. — Я в затруднении и замешательстве: ведь мои талисманы небесполезны.

— Я могу разрешить твое затруднение, — заметил Файностер. — Твой киоск расположен на месте древней виселицы, и это место привлекает несчастливые сущности. Но я заметил: ты рассматривал, как соединены балки моей лавки. Заходи, изнутри лучше видно, только я должен укоротить цепь эрба, который охраняет мою лавку по ночам.

— Не нужно, — сказал Кьюджел. — Мой интерес поверхностный.

— А что касается твоих неудач, — продолжал Файностер, — то они скоро кончатся. Взгляни на мои полки. Видишь: мои запасы почти истощились.

— А при чем тут я? — спросил Кьюджел.

Файностер указал на человека в черной одежде на противоположной стороне улицы. Человек этот был маленького роста, с желтоватой кожей, лысый, как камень. Глаза его напоминали сучки в доске, рот широкий и изогнут в постоянной улыбке.

— Там стоит Юкуну, Смеющийся Волшебник, — сказал Файностер. — Вскоре он зайдет ко мне в лавку и попытается купить редкий красный фолиант — журнал для записей Дибаркаса, ученика Великого Фандаала. Моя цена выше, чем он готов заплатить, но он терпеливый человек и будет торговаться не менее трех часов. На это время его дом остается без присмотра. А в нем огромное собрание чудотворных предметов, а также редкостей, талисманов, амулетов и книг. Я бы хотел купить кое-что из этого собрания. Нужно ли мне продолжать?

— Прекрасно, — сказал Кьюджел, — но разве Юкуну оставляет свой дом без охраны?

Файностер широко развел руки.

— Зачем? Кто же решится красть у Юкуну, Смеющегося Волшебника?

— Именно эта мысль меня и удерживает, — ответил Кьюджел. — Я человек находчивый, но осторожный.

— Там огромное богатство, — заявил Файностер. — Бесценные чудеса, предметы власти и очарования, волшебные эликсиры. Но помни, я ничего тебе не советовал, никуда не направлял; если тебя арестуют, ты слышал только, как я восхвалял богатство Юкуну Смеющегося Волшебника. Но вот он идет. Быстрее: повернись спиной, чтоб он не видел твоего лица. Три часа он здесь пробудет, это я гарантирую.

Юкуну вошел в лавку, и Кьюджел наклонился, рассматривая бутылку с заспиртованным гомункулусом.

— Приветствую тебя, Юкуну! — воскликнул Файностер. — Почему ты задержался. Я отклонил множество заманчивых предложений относительно некоего красного фолианта — все ради тебя. Взгляни сюда, на эту шкатулку! Она была найдена в склепе на развалинах старого Каркода. Она запечатана, и кто знает, какие чудеса в ней сокрыты. Цена скромная — двенадцать тысяч терций.

— Интересно, — пробормотал Юкуну. — Надпись… позволь-ка взглянуть… Гмм… Да, действительно древняя. В шкатулке кальцинированная рыбья кость, которую по всему Великому Мотоламу использовали как слабительное. Этот раритет стоит от десяти до двенадцати терций. У меня есть шкатулки гораздо более древние, восходящие к Эпохе Сияния.

Кьюджел неторопливо направился к двери, вышел на улицу и начал прогуливаться, обдумывая все подробности предложения Файностера. Внешне предложение кажется разумным: вот Юкуну, а вон там его дом, который распирает от богатства. Простая разведка вреда не принесет. Кьюджел двинулся на восток вдоль берега Кзана.

Витые башни зеленого стекла возвышались на фоне темно-синего неба, алый солнечный свет играл в их волютах. Кьюджел остановился и осмотрел местность. Мимо беззвучно течет Кзан. Недалеко, за рощей черных тополей, светло-зеленых лиственниц и свесивших ветви ив, деревня. — десяток каменных домов, в них живут владельцы барж и крестьяне, возделывающие береговые террасы; все эти люди заняты своими делами.

Кьюджел изучил подход к дому — извивающаяся дорога, выложенная темно-коричневой плиткой. Наконец он решил, что чем более открыто подойдет, тем меньше нужно будет изворачиваться при объяснениях. Он начал подниматься по склону холма, дом Юкуну нависал над ним. Поднявшись, Кьюджел снова остановился и огляделся. За рекой холмы терялись в дымке, насколько хватал глаз.

Кьюджел быстро подошел к двери, постучал, но не получил никакого ответа. Он задумался. Если, подобно Файностеру, у Юкуну есть сторожевой зверь, он может подать голос, если постараться. Кьюджел начал кричать разными голосами: он выл, мяукал, рычал.

Внутри все тихо.

Кьюджел осторожно подошел к окну и посмотрел внутрь. В прихожей, задрапированной светло-серой тканью, пусто, стоит один табурет, на нем под стеклянным колпаком дохлый грызун. Кьюджел обошел дом, исследуя каждое окно, и наконец дошел до большого зала древнего замка. Он легко поднялся по каменным ступеням, перепрыгнул через причудливый парапет и мгновенно оказался в доме.

Он стоял в спальне. Шесть горгулий, поддерживающих полог кровати на помосте, повернули головы в сторону пришельца. Двумя осторожными шагами Кьюджел добрался до арки, ведущей в соседнее помещение. Здесь стены зеленые, а мебель черная и розовая. Оттуда Кьюджел прошел на антресоль, огибающую весь центральный большой зал; через эркеры высоко в стенах пробивался свет. Под эркерами ящики, сундуки, полки, стеллажи со множеством различных предметов — знаменитая коллекция Юкуну.

Кьюджел стоял, балансируя, напряженный, как птица, но тишина успокоила его. Он был очарован, отдавал дань безмерного удивления перед богатствами Юкуну. Но времени мало: нужно быстро брать и уходить. Он достал мешок, пошел по залу, привередливо отбирая предметы малого объема, но большой ценности: маленький горшок с оленьими рогами, которые выпускали ароматные газы, когда дергаешь за отростки; рог слоновой кости, из которого звучали голоса прошлого; небольшая сцена, на которой костюмированные марионетки готовы были начать смешные ужимки; предмет, похожий на гроздь хрустальных ягод, в каждой ягоде открывался вид на один из демонских миров; жезл, производивший сладости разнообразного вкуса; древнее кольцо, украшенное рунами; черный камень, окруженный девятью зонами неразличимых цветов. Кьюджел прошел мимо сотен кувшинов с разнообразными порошками и жидкостями, воздержался и от сосудов с заспиртованными головами. Но вот он подошел к полкам, уставленным томами, фолиантами, трактатами; тут он подбирал тщательно, отдавая преимущество книгам, переплетенным в пурпурный бархат — характерный цвет Фандаала. Он также отобрал папки с рисунками и древними картами, и потревоженная кожа испускала запах плесени.

Кьюджел вернулся назад мимо шкафа с десятками маленьких металлических шкатулок, закрытых проржавевшими древними лентами. Он наудачу выбрал три шкатулки: они все очень тяжелы. Потом прошел мимо нескольких больших механизмов, назначение которых он бы с удовольствием попытался установить, но время поджимало, пора уходить — обратно в Азеномай, в лавку Файностера…

Кьюджел нахмурился. Эта перспектива не казалась ему обнадеживающей. Файностер вряд ли заплатит настоящую цену за его богатства, точнее за богатства Юкуну. Лучше закопать часть добычи в укромном месте… Но вот альков, который Кьюджел раньше не заметил. Мягкий свет отражался в прозрачной перегородке, отделявшей альков от зала. В глубине виднелся сложно устроенный очаровательный предмет. Насколько мог Кьюджел рассмотреть, это миниатюрная карусель, а на ней с десяток кажущихся живыми прекрасных кукол. Предмет, несомненно, большой ценности, и Кьюджел был доволен, увидев в перегородке входное отверстие.

Он вошел, но в двух футах путь преградила другая перегородка; правда, открылся боковой проход, очевидно, ведущий к прекрасной карусели. Кьюджел уверенно двинулся по нему и остановился перед новой перегородкой; он увидел ее, только ударившись. Кьюджел двинулся назад и, к своему удовлетворению, нашел проход в нескольких шагах. Но новый проход после нескольких поворотов окончился перед еще одной перегородкой. Кьюджел решил отказаться от карусели и покинуть дом. Он повернул назад, но обнаружил, что не знает, в какую сторону двигаться. Пришел сюда он слева… или справа?

… Кьюджел все еще искал выход, когда в дом вернулся Юкуну.

Остановившись у алькова, Юкуну бросил на Кьюджела веселый взгляд.

— И кто же у нас тут? Гость? И я был так невнимателен, что заставил тебя ждать! Ну, я вижу, ты тут развлекался, поэтому мне нечего стыдиться. — Юкуну хихикнул. Потом сделал вид, что впервые заметил мешок Кьюджела. — Что это? ты принес мне что-то для осмотра? Великолепно! Я всегда готов пополнить свое собрание, чтобы восполнить разъедающее действие времени. Ты был бы поражен, узнав, сколько мошенников пытались ограбить меня! Этот трескучий торговец в своей безвкусной маленькой лавчонке, например, ты представить себе не можешь, какие он предпринимал усилия! Я терпел его, потому до сих пор он не набрался храбрости, чтобы пробраться в мой дом. Но давай, выходи в зал, и мы рассмотрим содержимое твоего мешка.

Кьюджел ловко поклонился.

— С радостью. Как ты и догадался, я ждал твоего возвращения. Если я правильно помню, выход вот здесь… — Он сделал шаг вперед, но остановился. Сделал печальный жест. — Похоже, я повернул не туда.

— Очевидно, — согласился Юкуну. — Посмотри вверх. Видишь декоративный мотив на потолке? Двигайся по ряду лунок и выйдешь в зал.

— Конечно! — И Кьюджел устремился вперед.

— Минутку! — остановил его Юкуну. — Ты забыл свой мешок!

Кьюджел неохотно вернулся, взял свой мешок и вскоре появился в зале.

Юкуну сделал вежливый жест.

— Если пройдешь вот сюда, я с радостью рассмотрю предложенный тобой товар.

Кьюджел невольно взглянул в сторону выхода.

— Было бы наглостью дольше отнимать у тебя время. Мои мелкие товары недостойны твоего внимания. С твоего разрешения, я пойду.

— Ни в коем случае! — сердечно возразил Юкуну. — У меня мало посетителей, да и те больше воры и мошенники. Уверяю тебя, я с ними расправляюсь решительно! Настоятельно прошу тебя отдохнуть и подкрепиться. Поставь мешок на пол.

Кьюджел осторожно опустил мешок.

— Недавно мне передала кое-какие тайны морская ведьма из Белого Олстера. Тебе, наверно, будет интересно. Мне потребуется несколько эллов крепкой веревки.

— Ты возбуждаешь мое любопытство! — Юкуну протянул руку; деревянная панель отошла в сторону; оттуда в руку волшебника прыгнул моток веревки. Прикрывая лицо, чтобы скрыть улыбку, Юкуну протянул веревку Кьюджелу, который с большой тщательностью развернул ее.

— Потребуется твоя помощь, — сказал Кьюджел. — Вытяни одну руку и одну ногу.

— Да, конечно. — Юкуну вытянул руку и указал пальцем. Веревка мгновенно обернулась вокруг рук и ног Кьюджела, так что он не способен был сдвинуться с места. Улыбка Юкуну чуть не расколола его большую мягкую голову. — Какое удивительное происшествие. Я по ошибке призвал Захватчика воров. Для твоего собственного удобства не шевелись, потому что Захватчик воров соткан из осиных жал. А теперь я осмотрю содержимое твоего мешка. — Он всмотрелся в мешок и испустил отчаянный вопль. — Ты ограбил мое собрание! Я вижу некоторые наиболее ценные свои экспонаты!

Кьюджел скорчил гримасу.

— Конечно! Но я не вор; меня послал Файностер взять некоторые определенные предметы, поэтому…

Юкуну поднял руку.

— Обвинение слишком серьезно для легкомысленных отрицаний. Я высказал свое отвращение к грабителям и ворам и теперь должен вынести тебе наиболее суровый приговор — разумеется, если ты не сумеешь представить должную компенсацию.

— Конечно, такая компенсация возможна, — заявил Кьюджел. — Но веревка рвет мне кожу, и в таком состоянии я не могу размышлять.

— Неважно. Я решил применить к тебе Чары Одиночного Заключения, ты будешь помещен в полости в семидесяти пяти милях под поверхностью земли.

Кьюджел в отчаянии замигал.

— Но в таком случае ты никогда не получишь компенсации.

— Верно, — согласился Юкуну. — Вообще-то ты можешь оказать мне небольшую услугу.

— Считай, что негодяй уже мертв! — воскликнул Кьюджел. — А теперь сними эти отвратительные узы.

— Я имел в виду не убийство, — сказал Юкуну. — Идем.

Веревка чуть ослабла, позволив Кьюджелу ковылять вслед за Юкуну в боковое помещение, увешанное сложно вышитыми шпалерами. Из ящика Юкуну достал небольшую шкатулку и положил ее на плавающий стеклянный диск. Он открыл шкатулку и показал ее содержимое Кьюджелу. Тот увидел два углубления, выложенные алым мехом; в одном углублении находилось небольшое полушарие из тусклого фиолетового стекла.

— Ты человек опытный, знающий, много путешествовал, — предположил Юкуну, — ты, несомненно, узнаешь этот предмет. Нет? Ты, конечно, знаком с историей войны Кутца в Восемнадцатой эпохе? Нет? — Юкуну удивленно пожал плечами. — Во время этой жестокой войны демон Унда-Храда — он значится под номером 16-04 в Зеленом Альманахе Трампа — хотел помочь своим патронам; с этой целью он направил обитателей нижнего демонского мира Ла-Эр. Чтобы они могли воспринимать наш мир, демон снабдил их линзами; одну из них ты видишь перед собой. Но дела пошли плохо, и демон вернулся в свой мир Ла-Эр. При этом линзы оказались выбитыми и рассеялись по всему Кутцу. Одной из них я владею, как видишь. Ты должен раздобыть вторую и принести мне, и тогда твое проникновение в мой дом будет забыто.

Кьюджел задумался.

— Выбор между посещением демонского мира Ла-Эр и Чарами Одиночного Заключения сомнительный. Откровенно говоря, я не знаю, что предпочесть.

Смех Юкуну чуть не расколол большой желтый пузырь его головы.

— Ну, посещать мир Ла-Эр не обязательно. Ты можешь отыскать линзу в земле, некогда известной как Кутц.

— Если нужно, значит нужно, — проворчал Кьюджел, очень расстроенный тем, как заканчивается день. — А кто охраняет фиолетовые полушария? Как они действуют? Как я отправлюсь туда и как вернусь? Каким необходимым оружием, талисманами и прочими необходимыми принадлежностями ты меня снабдишь?

— Все в свое время, — ответил Юкуну. — Вначале нужно убедиться, что, оказавшись на свободе, ты проявишь неизменную верность, рвение и целеустремленность.

— Не бойся! — провозгласил Кьюджел. — Мое слово крепко.

— Великолепно! — воскликнул Юкуну. — Сознание этого дает мне уверенность, к которой я не могу отнестись легкомысленно. Поэтому то действие, которое я сейчас совершу, несомненно, излишне.

Он вышел из помещения и вскоре вернулся с закрытым стеклянным сосудом, в котором находилось маленькое белое существо — одни когти, зубцы, колючки и крючья. Существо гневно кричало.

— Это мой друг Фиркс, — заявил Юкуну, — со звезды Ахернар. Он гораздо умнее, чем кажется. Фиркс рассержен, потому что его разлучили с товарищем, с которым он делит чан в моей мастерской. Он поможет тебе в быстрейшем выполнении твоих обязанностей. — Он подошел к Кьюджелу и умело прижал существо к его животу. Оно проникло во внутренности и заняло свой пост, бдительно вцепившись в печень.

Юкуну отступил, смеясь своим безудержным смехом, из-за которого и получил прозвище. Глаза Кьюджела выпучились. Он открыл рот, собираясь что-то сказать, но вместо этого стиснул зубы и закатил глаза.

Веревка развернулась. Кьюджел дрожал, каждая его мышца напряглась.

Веселье Юкуну сменилось задумчивой улыбкой.

— Ты говорил о волшебных приспособлениях. А как же талисманы, которые ты расхваливал в своей лавочке в Азеномае? Разве они не обезвреживают врагов, не растворяют железо, не возбуждают девственниц, не сообщают бессмертие?

— Они не всегда достаточно надежны, — признал Кьюджел. — Мне понадобятся и другие способности.

— Они в твоем мече, в твоей лукавой убедительности и в быстроте твоих ног, — ответил Юкуну. — Впрочем, ты заставил меня задуматься, и я до некоторой степени тебе помогу. — Он повесил на шею Кьюджелу маленькую квадратную дощечку. — Теперь ты с голоду не умрешь. Прикосновение этого мощного талисмана сделает съедобным дерево, кору, траву, даже старое платье. К тому же в присутствии яда дощечка начинает звенеть. А теперь — теперь нечего откладывать! Идем. Веревка! Где веревка?

Веревка послушно обернулась вокруг шеи Кьюджела и заставила его идти вслед за Юкуну.

Они вышли на крышу старинного замка. Уже давно на землю спустилась тьма. Выше и ниже по течению Кзана виднелись огни, сам Кзан казался в темноте еще более темной полосой.

Юкуну указал на клетку.

— Вот твоя повозка. Внутрь!

Кьюджел колебался.

— Может, лучше как следует поесть, поспать, отдохнуть и выступить завтра со свежими силами.

— Что? — спросил Юкуну голосом, подобным звуку рога. — Ты смеешь стоять тут передо мной и высказывать какие-то требования? Человек, который тайком пробрался ко мне в дом, украл самые ценные предметы моей коллекции, оставил все в беспорядке? Да понимаешь ли ты, как тебе повезло? Может, предпочитаешь Одиночное Заключение?

— Ни в коем случае, — нервно возразил Кьюджел. — Меня беспокоит только успех предприятия.

— В таком случае в клетку!

Кьюджел тоскливо посмотрел на крышу замка, потом медленно подошел к клетке и вошел в нее.

— Я полагаю, ты не страдаешь отсутствием памяти, — сказал Юкуну. — Но даже если так, если забудешь о своей главной задаче — достать вторую линзу, — Фиркс тут же тебе напомнит.

Кьюджел сказал:

— Поскольку я вынужден отправиться в далекий путь, из которого, возможно, не вернусь, может, тебе интересно знать, как я оцениваю тебя и твой характер. Во-первых…

Но Юкуну поднял руку.

— Не желаю слушать: оскорбления вредят моей самооценке, а к лести я отношусь скептически. Поэтому — в путь! — Он отступил, посмотрел во тьму и выкрикнул заклинание, известное как Лаганетическое Перемещение Тасдрубала. Откуда-то сверху послышались глухие удары и вопль гнева.

Юкуну отступил еще на несколько шагов и произнес слова на древнем языке; корзина со скорчившимся в ней Кьюджелом дернулась и поднялась в воздух.

Холодный ветер ударил Кьюджела в лицо. Сверху слышалось хлопанье больших крыльев и отчаянные жалобы; клетка раскачивалась. Внизу все было темно. По расположению звезд Кьюджел заключил, что движется на север; вскоре внизу он почувствовал присутствие Мауренронских гор; потом они полетели над дикой местностью, известной как Земля Падающей Стены. Один или два раза Кьюджел замечал огни одиноких замков, а однажды увидел большой костер. Какое-то время рядом летел крылатый дух, вглядываясь в клетку. Положение Кьюджела показалось ему забавным, а когда Кьюджел попытался что-нибудь узнать о землях внизу, дух разразился хриплым хохотом. Вскоре он устал и ухватился за клетку, но Кьюджел отпихнул его, и он упал во тьму с криками зависти.

На востоке появилась полоска цвета старой крови, вскоре взошло солнце, дрожа, как простуженный старик. Земля была закрыта туманом; Кьюджел с трудом разглядел, что они пролетают над черными горами и мрачными ущельями. Вскоре туман рассеялся, и под ним обнаружилось свинцовое море. Один или два раза Кьюджел смотрел вверх, но крыша клетки скрывала демона, видны были только концы кожистых крыльев.

Наконец демон достиг северного берега океана. Пикируя на берег, он испустил мстительный хриплый крик и уронил клетку с высоты в пятнадцать футов.

Кьюджел выбрался из разбитой клетки. Потирая ушибы, он выкрикнул вслед улетающему демону проклятие, потом побрел по песку и влажному плавнику, пока не поднялся на границу прилива. К северу расстилались болотистые пустынные равнины, за ними низкие холмы, на восток обширный океан и пустой берег. Кьюджел погрозил кулаком на юг. Когда-нибудь, как-нибудь, но он отомстит Смеющемуся Волшебнику! Такую клятву дал он себе.

В нескольких сотнях ярдов к западу виднелись развалины какой-то древней стены. Кьюджел захотел осмотреть ее, но не сделал и трех шагов, как Фиркс вцепился когтями ему в печень. Кьюджел, закатывая глаза от боли, изменил направление и двинулся по берегу на восток.

Вскоре он проголодался и вспомнил о талисмане Юкуну. Он подобрал кусок плавника и потер его дощечкой, надеясь, что он превратится в жареную дичь или поднос со сладостями. Но дерево просто смягчилось до степени сыра, сохранив вкус дерева. Кьюджел с трудом проглотил немного. Еще одна зарубка против Юкуну. О, как заплатит Смеющийся Волшебник!

Алый шар солнца скользил по южной части неба. Приближалась ночь, когда наконец Кьюджел увидел поселок — бедную деревушку у маленькой реки. Хижины из прутьев и грязи, ужасно пахло экскрементами и отбросами. Между хижинами бродили люди, такие же грязные и неуклюжие. Низкорослые, полные, обрюзгшие; волосы у них грязного светло-желтого цвета; лица покрыты шишками и буграми. Единственная примечательная особенность их внешности — и Кьюджел тут же проявил к ней острейший интерес — их глаза: слепые фиолетовые полушария, во всех отношениях подобные тому предмету, который ему необходим.

Кьюджел осторожно направился к деревне, но ее жители не обратили на него внимания. Если полушарие, необходимое Юкуну, идентично фиолетовым глазам этих людей, тогда главное затруднение преодолено: теперь раздобыть такую линзу — вопрос тактики.

Кьюджел принялся рассматривать жителей деревни, и его многое удивило. Прежде всего, вели они себя не как дурно пахнущие деревенщины, кем они на самом деле являлись, а с величием и достоинством, граничившими с надменностью. Кьюджел смотрел в изумлении: неужели они все выжили из ума? Во всяком случае они не казались опасными, и Кьюджел пошел по главной улице поселка, осторожно обходя самые большие груды отбросов. Один из жителей теперь соизволил заметить его и обратился к нему глубоким гортанным голосом:

— Ну, сэр, что тебе нужно? Зачем бродишь по окраинам нашего прекрасного города Смолода?

— Я путешественник, — ответил Кьюджел. — Покажи мне только гостиницу, где бы я нашел еду и ночлег.

— Гостиницы у нас нет; путешественники нам неизвестны. Но все же ты можешь разделить наше изобилие. Вот в том поместье ты найдешь все, что тебе необходимо. — Он указал на полуразвалившуюся хибару. — Есть можешь сколько угодно, загляни вон в тот ресторан и выбери, что пожелаешь; в Смолоде ни в чем нет ограничений.

— Почтительнейше тебя благодарю, — ответил Кьюджел и расспрашивал бы еще, но его собеседник уже удалился.

Кьюджел неохотно заглянул в развалюху и после некоторых усилий расчистил место, где мог бы провести ночь. Солнце уже стояло на горизонте, когда он направился к мрачному складу, который ему показали как ресторан. Как и подозревал Кьюджел, слова жителя деревни о здешнем изобилии оказались преувеличением. С одной стороны склада лежала груда копченой рыбы, с другой — ларь, полный чечевицей, смешанной с различными хлебными злаками. Кьюджел отнес немного к себе в хижину и мрачно поужинал.

Солнце село. Кьюджел пошел посмотреть, что предложит эта деревня в качестве развлечения, но улицы были пусты. В нескольких хижинах горели лампы; заглянув в окна, Кьюджел увидел местных жителей. Они ужинали рыбой и разговаривали. Он вернулся в свою хижину, разжег небольшой костер, чтобы согреться, и уснул.

На следующий день Кьюджел возобновил наблюдения за деревней Смолод и ее фиолетовоглазыми жителями. Он заметил, что никто не работает, да и полей поблизости не было. Это наблюдение вызвало неудовольствие Кьюджела. Чтобы раздобыть фиолетовый глаз, он вынужден будет убить его владельца, а для этого необходима свобода от навязчивого наблюдения.

Он пытался заговаривать с жителями, но они смотрели на него так, что Кьюджел начал терять хладнокровие: как будто они благородные лорды, а он дурно пахнущий нищий!

В середине дня он пошел на юг и примерно через милю увидел на берегу другую деревню. Жители ее очень напоминали обитателей Смолода, только глаза у них обыкновенные. Они оказались очень трудолюбивы: Кьюджел видел, как они ловят рыбу в океане и обрабатывают поля.

Он приблизился к двум рыбакам, возвращавшимся в деревню; улов висел у них на плечах. Они остановились, совсем не дружелюбно разглядывая Кьюджела. Он представился как путешественник и стал расспрашивать о землях к востоку, но рыбаки заявили, что ничего не знают: земля дальше пустая, сухая и опасная.

— Я сейчас остановился в деревне Смолод, — сказал Кьюджел. — Ее жители хороший народ, но несколько странный. Например, почему у них такие глаза? В чем причина этого бедствия? И почему они ведут себя с таким высокомерием?

— Глаза их — волшебные линзы, — ответил старший из рыбаков ворчливым голосом. — Они дают взгляд на Верхний мир; почему бы их владельцам не вести себя как лордам? И я буду таким, когда умрет Радкут Вомин и я унаследую его глаза.

— Неужели? — удивленно воскликнул Кьюджел. — Значит эти волшебные линзы можно снимать и передавать другим?

— Да, но кто же променяет Верхний мир на это? — рыбак рукой указал на унылую местность. — Я долго трудился, и настала моя очередь вкусить прелести Верхнего мира. После этого нечего опасаться, кроме смерти от излишка блаженства.

— Очень интересно! — заметил Кьюджел. — А как мне получить пару таких волшебных линз?

— Работай, как все остальные в Гродзе; внеси свое имя в список и трудись, чтобы обеспечить лордов Смолода продовольствием. Тридцать один год я выращивал чечевицу и эммер, ловил рыбу и коптил ее на медленном огне, и вот теперь имя Бубача Анга во главе списка, и ты можешь добиться того же самого.

— Тридцать один год, — размышлял Кьюджел. — Немалое время. — Фиркс пошевелился, причинив печени Кьюджела большое неудобство.

Рыбаки направились в свою деревню Гродз; Кьюджел вернулся в Смолод. Он поискал человека, с которым разговаривал накануне.

— Милорд, — сказал он ему, — как вы знаете, я путешественник из далекой земли; меня привлекло сюда великолепие города Смолода.

— Это вполне объяснимо, — согласился тот. — Наше великолепие повсюду вызывает зависть.

— Откуда же берутся эти волшебные линзы?

Старик обратил свои фиолетовые полушария к Кьюджелу, как будто увидел его впервые. Он ворчливо заговорил:

— Мы не любим говорить на эту тему, но поскольку ты уже затронул ее, особого вреда тут нет. В далекие времена демон Андерхерд высунул свои щупальца, чтобы осмотреть Землю. Каждое щупальце оканчивалось такой линзой. Симбилис Шестнадцатый причинил боль этому демону, и он убрал щупальца в нижний мир, при этом линзы отделились. Четыреста двенадцать линз было собрано и принесено в Смолод; тогда он был таким же великолепным, каким кажется мне сейчас. Да, я сознаю, что наблюдаю иллюзию, но ты тоже, и кто может сказать, какая иллюзия реальней.

— Но я не смотрю через волшебные линзы, — заметил Кьюджел.

— Верно, — согласился старик. — Я об этом забываю. Я смутно припоминаю, что живу в свинарнике и ем черствый хлеб, но субъективная реальность такова, что я обитаю в роскошном дворце, питаюсь великолепными яствами вместе с принцами и принцессами, которые мне ровня. Объясняется это так: демон Андерхерд смотрел через линзы из своего нижнего мира на наш; а мы из нашего смотрим на Верхний мир — средоточие человеческих надежд, фантастических желаний и прекрасных снов. Мы, населяющие этот мир, кем мы должны считать себя, если не величественными лордами? Мы такие и есть.

— Весьма вдохновляюще! — воскликнул Кьюджел. — А как мне приобрести пару таких линз?

— Есть два пути. Андерхерд потерял четыреста четырнадцать линз; в нашем распоряжении четыреста двенадцать. Две так и не были найдены; очевидно, они на дне океана. Можешь попытаться отыскать их. Второй путь — нужно стать жителем Гродза и снабжать лордов Смолода продовольствием, пока один из нас не умрет, что происходит нечасто.

— Я слышал, что некий лорд Радкут Вомин болен.

— Да, вот он. — Собеседник указал на старика с большим животом и расслабленным слюнявым ртом, который сидел в грязи перед своей хижиной. — Ты видишь, он отдыхает перед своим роскошным дворцом. Лорд Радкут истощил себя в излишествах сладострастия, потому что наши принцессы — самые очаровательные существа человеческого воображения, точно так же как я благороднейший из принцев. Но лорд Радкут слишком безудержно предавался удовольствиям и заболел. Это урок для нас всех.

— Может, я смогу как-то заслужить его линзы?

— Боюсь, что нет. Тебе нужно идти в Гродз и трудиться, как остальные. Как делал и я в своем прежнем существовании, которое кажется мне таким смутным и невозвышенным… И подумать только, сколько я страдал! Но ты молод; тридцать, сорок, пятьдесят лет — не слишком много, если ждешь такого величия.

Кьюджел прижал руку к животу, чтобы успокоить зашевелившегося Фиркса.

— Но за это время солнце может погаснуть. Смотри! — Он указал на черную дрожь, пробежавшую по поверхности солнца; казалось, оно сразу покрылось коркой. — Оно гаснет даже сейчас!

— Не нужно тревожиться, — возразил старик. — Для нас, лордов Смолода, солнце по-прежнему посылает самые яркие лучи.

— Сейчас, может, и так, но когда солнце погаснет, что тогда? Вы так же будете наслаждаться темнотой и холодом?

Но старик уже не слушал его. Радкут Вомин упал в грязь и казался мертвым.

Нерешительно поигрывая ножом, Кьюджел отправился взглянуть на труп. Один-два ловких надреза — работа одного мгновения, — и он достигнет своей цели. Он уже шагнул вперед, но момент был упущен. Приблизились лорды деревни и оттеснили Кьюджела в сторону; Радкута Вомина подняли и торжественно перенесли в его дурно пахнущую хижину.

Кьюджел задумчиво смотрел в дверь, рассчитывая шансы той или иной уловки.

— Зажгите лампы! — приказал старик. — Пусть окружит лорда Радкута в его украшенных драгоценностями носилках сверкание! Пусть с башен звучит золотая труба; пусть принцессы наденут наряды из венецианской парчи; пусть их пряди закроют лица, которые так любил лорд Радкут при жизни! А мы будем сторожить его тело! Кто будет охранять носилки?

Кьюджел сделал шаг вперед.

— Я счел бы это великой честью.

Старик покачал головой.

— Это привилегия только для равных ему. Лорд Маулфаг, лорд Глас, займите почетный пост. — Двое жителей приблизились к скамье, на которой лежал Радкут Вомин.

— Далее, — провозглашал старик, — должны состояться похороны, а волшебные линзы переданы Бубачу Ангу, самому достойному сквайру Гродза. Кто известит сквайра?

— Я снова предлагаю свои услуги, — сказал Кьюджел, — чтобы хоть в малой степени отплатить за гостеприимство, которым наслаждался в Смолоде.

— Хорошо сказано! — ответил старик. — Тогда торопись в Гродз; возвращайся со сквайром, который своим трудом и верой заслужил повышение.

Кьюджел поклонился и заторопился по пустошам к Гродзу. Он осторожно приблизился к крайним полям, перебегая от рощицы к рощице, и вскоре нашел то, что искал: крестьянина, копавшегося мотыгой во влажной почве.

Кьюджел неслышно подкрался сзади и ударил деревенщину по голове палкой. Потом снял с него одежду из мочала, кожаную шапку, обувь. Ножом отрезал бороду цвета соломы. Взяв это все и оставив крестьянина, голого и без чувств, в грязи, Кьюджел своими длинными шагами направился обратно в Смолод. В укромном месте он переоделся в украденную одежду. В затруднении рассматривал отрезанную бороду и наконец, привязывая пучок к пучку, умудрился приготовить для себя фальшивую бороду. Оставшиеся волосы он затолкал за края кожаной шапки.

Солнце село, землю затянул сумрак цвета сливы. Кьюджел вернулся в Смолод. Перед хижиной Радкута Вомина дрожали огоньки масляных ламп, плакали и стонали тучные и бесформенные женщины деревни.

Кьюджел осторожно подошел, гадая, что его может ожидать. Что касается маскировки, то она либо окажется эффективной, либо нет. Неизвестно, до какой степени фиолетовые полушария искажают восприятие; можно лишь рисковать и надеяться.

Кьюджел смело вошел в хижину. Как можно более низким голосом он провозгласил:

— Я здесь, почтеннейшие принцы Смолода: Бубач Анг из Гродза, который тридцать один год доставлял лучшие деликатесы в закрома Смолода. И вот я здесь с мольбой о возведении в благородное сословие.

— Это твое право, — ответил Старейший. — Но ты не похож на Бубача Анга, который так долго служил принцам Смолода.

— Я преобразился — от горя из-за смерти принца Радкута Вомина и от радости от предстоящего возвышения.

— Ясно и понятно. Иди, подготовься к обряду.

— Я готов, — ответил Кьюджел. — Если вы передадите мне волшебные линзы, я спокойно отойду с ними и наслажусь.

Старейшина снисходительно покачал головой.

— Это не соответствует обычаям. Прежде всего ты должен обнаженным встать в павильоне этого могучего замка, и прекраснейшие из красавиц умастят тебя благовониями. Затем будет произнесено заклинание Эддита Бран Маура. Затем…

— Почтеннейший, — прервал его Кьюджел, — окажи мне благодеяние. Прежде чем начнется церемония, приставь мне одну из линз, чтобы я мог созерцать церемонию в полном блеске.

Старейшина задумался.

— Просьба необычна, но разумна. Принесите линзы!

Последовало ожидание, во время которого Кьюджел стоял сначала на одной ноге, потом на другой. Тянулись минуты; тело под грубой одеждой и фальшивой бородой отчаянно чесалось. К тому же на окраине деревни появилось со стороны Гродза несколько новых фигур. Один, несомненно, Бубач Анг, а у второго обрезана борода.

Появился Старейший, держа в каждой руке по фиолетовому полушарию.

— Подойди!

Кьюджел громко откликнулся:

— Я здесь, сэр!

— Налагаю на тебя мазь, которая освятит соединение волшебной линзы с твоим правым глазом.

В толпе послышался голос Бубача Анга.

— Подождите! Что происходит?

Кьюджел обернулся.

— Какой негодяй прерывает торжественный обряд? Убрать его немедленно!

— Правильно! — категорично подхватил Старейшина. — Ты унижаешь себя и величие нашей церемонии.

Бубач Анг, укрощенный, отступил.

— Поскольку церемония прервана, — предложил Кьюджел, — я охотно постерегу волшебные линзы, пока этих мошенников не удалят.

— Нет, — ответил Старейший, — это невозможно. — Он помазал правый глаз Кьюджела прогорклым жиром. Но теперь поднял крик крестьянин с отрезанной бородой:

— Моя шапка! Мой костюм! Моя борода! Есть ли здесь справедливость?

— Тише! — шептали в толпе. — Это торжественная церемония!

— Но я Бу…

Кьюджел сказал:

— Вставляй линзу, милорд; не будем обращать внимания на этих наглецов.

— Ты называешь меня наглецом? — взревел Бубач Анг. — Я узнал тебя, мошенник. Остановите церемонию!

Старейшина невозмутимо продолжал:

— Вставляю тебе правую линзу. Этот глаз временно держи закрытым, чтобы не перенапрячь мозг из-за противоречия. Теперь левый глаз. — Он сделал шаг вперед с мазью, но Бубач Анг и безбородый крестьянин больше не желали сдерживаться.

— Остановите церемонию! Вы возводите в благородство самозванца! Я Бубач Анг, достойный сквайр. Тот, кто стоит перед вами, бродяга!

Старейшина удивленно разглядывал Бубача Анга.

— Ты на самом деле похож на крестьянина, который тридцать один год доставлял продовольствие в Смолод. Но если ты Бубач Анг, то кто это?

Вперед неуклюже вырвался безбородый крестьянин.

— Это бездушный негодяй. Он снял одежду с моего тела и бороду с моего лица. Он преступник, бандит, бродяга!..

— Подождите! — воскликнул Старейшина. — Это неподобающие слова. Вспомните, он только что провозглашен принцем Смолода.

— Еще не вполне! — кричал Бубач Анг. — У него только один мой глаз. Я требую себе другой!

— Неловкая ситуация, — пробормотал Старейший. Он обратился с Кьюджелу: — Хоть ты и был бродягой и разбойником, теперь ты принц и ответственный человек. Каково твое мнение?

— Я предлагаю заточить этих шумливых негодяев. А потом…

Бубач Анг и безбородый крестьянин с гневными криками ринулись вперед. Кьюджел отскочил, но не смог удержать правый глаз закрытым. Глаз открылся, ему предстало такое поразительное зрелище, что у него захватило дыхание, чуть не остановилось сердце. Но одновременно левый глаз показывал реальный Смолод. Такую разницу невозможно вынести; Кьюджел пошатнулся и упал. Бубач Анг склонился к нему с высоко поднятой мотыгой, но его заслонил Старейшина.

— Ты в своем уме? Это человек принц Смолода!

— Я его убью, у него мой глаз! Неужели я тридцать один год трудился ради этого негодяя?

— Успокойся, Бубач Анг, если таково твое имя, и помни, что вопрос еще не решен. Возможно, была допущена ошибка, несомненно, ошибка не преднамеренная, потому что теперь этот человек — принц Смолода, то есть воплощенная справедливость и благоразумие.

— Он не был таким, когда получал линзу, — возразил Бубач Анг, — когда совершил преступление.

— Я не могу заниматься казуистическими спорами, — ответил Старейший. — Во всяком случае твое имя вверху списка и при следующем прискорбном событии…

— Еще десять или двенадцать лет? — закричал Бубач Анг. — Я должен еще трудиться и получить награду, когда солнце совсем потемнеет? Нет, нет, этого не может быть!

Безбородый крестьянин внес предложение:

— Возьми вторую линзу. Так ты получишь хотя бы половину своих прав и помешаешь этому самозванцу полностью обмануть тебя.

Бубач Анг согласился.

— Я возьму свою линзу, потом убью этого разбойника, отберу вторую, и все будет хорошо.

— Это еще что такое! — надменно сказал Старейшина. — Таким тоном нельзя говорить в присутствии принцев Смолода!

— Ба! — фыркнул Бубач Анг. — Вспомни, откуда ваша еда! Мы в Гродзе не будем трудиться бесполезно!

— Ну, хорошо, — сказал Старейшина. — Я сожалею о твоих грубых угрозах, но не могу отрицать, что на твоей стороне есть толика здравого смысла. Вот левая линза Радкута Вомина. Я преподнесу тебе мазь, заклинание и поздравительный пеан. Будь так добр, сделай шаг вперед и открой левый глаз… вот так.

Как перед этим Кьюджел, Бубач Анг посмотрел через оба глаза одновременно и пошатнулся. Но, закрыв рукой левый глаз, пришел в себя и приблизился к Кьюджелу.

— Ты видишь теперь, твоя хитрость не удалась. Отдай мне линзу и иди своим путем, потому что обеих линз у тебя никогда не будет.

— Это неважно, — ответил Кьюджел. — Благодаря моему другу Фирксу, с меня вполне хватит одной.

Бубач Анг сжал зубы.

— Ты думаешь снова обмануть меня? Твоя жизнь подошла к концу. Не только я, но весь Гродз об этом позаботится!

— Не в пределах Смолода! — предупредил Старейший. — Среди принцев не может быть ссор: я провозглашаю согласие! Вы, разделившие линзы Радкута Вомина, разделите и его дворец, его наряды, все необходимые принадлежности, драгоценности и свиту, до того, надеюсь, отдаленного времени, когда один из вас умрет, а переживший получит все. Таково мое решение; больше говорить об этом нечего.

— К счастью, смерть этого самозванца близка, — проворчал Бубач Анг. — Мгновение, когда он ступит за пределы Смолода, окажется его последним! Если понадобится, жители Гродза будут караулить хоть сто лет!

От этой новости Фиркс зашевелился, и Кьюджел скривился от боли. Примирительным тоном он обратился к Бубачу Ангу:

— Можно договориться: тебе перейдут все владения Радкута Вомина, его дворец, свита, гардероб. А мне только линзы.

Но Бубач Анг не хотел его слушать.

— Если хоть немного ценишь свою жизнь, немедленно отдай мне линзу.

— Не могу, — ответил Кьюджел.

Бубач Анг повернулся и заговорил с безбородым крестьянином, который кивнул и удалился. Бубач Анг свирепо посмотрел на Кьюджела, потом подошел к хижине Радкута Вомина и уселся перед входом в нее на груду мусора. Он начал экспериментировать со своей линзой, осторожно закрывая правый глаз, открывая левый и с удивлением глядя на Верхний мир. Кьюджел решил воспользоваться его поглощенностью и осторожно направился на край поселка. Бубач Анг как будто этого не заметил. Ха! подумал Кьюджел. Слишком легко получается! Еще два шага, и он затеряется в темноте!

Он бойко вытянул свои длинные ноги, делая эти два шага. Легкий шорох, шум, скрежет заставили его отскочить. В том месте, где только что находилась его голова, воздух прорезала тяжелая мотыга. В слабом свете фонарей Смолода Кьюджел разглядел мстительное лицо безбородого крестьянина. А сзади приближался Бубач Анг, выставив вперед, как бык, тяжелую голову. Кьюджел увернулся и быстро побежал назад, к центру Смолода.

Медленно и разочарованно вернулся Бубач Анг и сел на прежнее место.

— Ты не сбежишь, — сказал он Кьюджелу. — Отдай линзу, и сохранишь себе жизнь!

— Ни в коем случае, — решительно ответил Кьюджел. — Лучше опасайся за свою жалкую жизнь, она тоже в большой опасности!

Из хижины Старейшего донесся укоризненный голос:

— Прекратите ссору! Я исполняю экзотические желания прекраснейшей принцессы и не должен отвлекаться.

Кьюджел, вспомнив жирные свисающие складки, косые фигуры с плоскими бедрами, спутанные вшивые волосы, двойные подбородки и жировые шишки, дурной запах женщин Смолода, снова поразился мощи линз. Бубач Анг опять начал испытывать возможности своего левого глаза. Кьюджел присел на скамью и решил сам испытать свой правый глаз, вначале осторожно закрыв левый рукой…

На Кьюджеле рубашка из тонких серебристых чешуек, облегающие алые брюки, темно-синий плащ. Он сидит на мраморной скамье перед рядом спиральных мраморных колонн, обвитых темной зеленью и белыми цветами. По обе стороны в ночи вздымались дворцы Смолода, один за другим, их аркады и окна мягко светились. Небо темно-синее, увешанное блестящими яркими звездами; дворцы окружены садами из кипра, мирта, жасмина, тисса; в воздухе цветочный аромат; где-то журчит вода. Откуда-то сверху доносится музыка, негромкий перебор струн, прекрасная мелодия. Кьюджел глубоко вздохнул и встал. Сделал шаг вперед по террасе. Перспектива дворцов и садов сместилась; на тускло освещенной лужайке три девушки в платьях из белого газа посматривали на него через плечо.

Кьюджел невольно шагнул вперед, но вспомнил угрозу Бубача Анга и остановился, чтобы осмотреться. На противоположной стороне площади возвышался семиэтажный дворец, на каждом этаже висячие сады, цветы и вьющиеся растения спускаются по стенам. В окна Кьюджелу видны богатая мебель, яркие светильники, спокойные движения ливрейных лакеев. Перед дворцом стоит человек с орлиным профилем, с подстриженной золотой бородой, в богатой красно-черной одежде, с золотыми эполетами, в черных сапогах. Одна нога у него на каменном грифоне, руки на согнутой ноге, он смотрит на Кьюджела с выражением ненависти. Кьюджел поразился: неужели это свинолицый Бубач Анг? А этот семиэтажный дворец — лачуга Радкута Вомина?

Кьюджел медленно пошел по площади и увидел освещенный канделябрами павильон. На столах мясо, фрукты, сладости всех сортов. Желудок Кьюджела, заскучавший от плавника и копченой рыбы, заставил его шагнуть вперед. Он переходил от стола к столу, брал по кусочку с каждого блюда. Все было превосходного качества.

— Может, я по-прежнему ем чечевицу и копченую рыбу, — сказал себе Кьюджел, — но многое можно сказать о чарах, благодаря которым они превращаются в такие исключительные деликатесы. Да, можно представить себе гораздо худшую судьбу, чем жизнь в Смолоде.

Как будто уловив эту мысль, Фиркс вцепился когтями в печень Кьюджела, и тот проклял Юкуну Смеющегося Волшебника и повторил свою клятву мести.

Немного придя в себя, он прошел туда, где дворцовые сады сменялись парком. Оглянувшись через плечо, увидел, что приближается с явно враждебными намерениями принц с орлиным профилем. В полутьме парка Кьюджел заметил какое-то движение, ему показалось, что он видит вооруженных воинов.

Он вернулся на площадь, Бубач Анг, шедший за ним, снова остановился перед дворцом Радкута Вомина, продолжая свирепо смотреть на Кьюджела.

— Ясно, — вслух, из-за Фиркса, сказал Кьюджел, — что сегодня выбраться из Смолода не удастся. Разумеется, я хочу как можно быстрее доставить линзу Юкуну, но если меня убьют, ни линза, ни достойный восхищения Фиркс не вернутся в Олмери.

Фиркс никак на это не прореагировал. Где же провести ночь, подумал Кьюджел. Семиэтажный дворец Радкута Вомина давал достаточно места и для него самого, и для Бубача Анга. На самом деле они вдвоем окажутся в тесной однокомнатной хибарке с единственной грудой травы в качестве постели. Кьюджел с сожалением закрыл правый глаз, открыл левый.

Смолод был таким же, как раньше. Низкорослый Бубач Анг сидел перед хижиной Радкута Вомина. Кьюджел подошел к нему и ловко пнул. От удивления Бубач Анг открыл оба глаза, и столкнувшиеся в его мозгу противоположные импульсы вызвали паралич. В темноте взревел безбородый крестьянин и выбежал, высоко подняв мотыгу. Кьюджелу пришлось отказаться от плана перерезать Бубачу Ангу горло. Он вбежал в хижину и закрылся.

Тут он закрыл левый глаз и открыл правый. И оказался в великолепном фойе замка Радкута Вомина; портик перекрывался опускной решеткой из кованого железа. Снаружи золотоволосый принц в красно-черном, прижимая руку к глазу, с холодным достоинством поднимался с камней площади. Подняв благородным жестом вызова руку, Бубач Анг перебросил плащ через плечо и отошел к своим воинам.

Кьюджел бродил по дворцу, с интересом рассматривая его внутреннее устройство. Если бы не назойливость Фиркса, можно бы и отложить опасное путешествие назад к долине Кзана.

Кьюджел выбрал роскошную комнату, выходящую на юг, сменил свою богатую одежду на сатиновую пижаму, лег на диван, покрытый простыней из светло-синего шелка, и немедленно уснул.

Утром ему было несколько трудно припомнить, какой именно глаз нужно открыть, и Кьюджел решил, что хорошо бы носить повязку на том глазу, который в данный момент не нужен.

Днем дворцы Смолода казались еще величественнее, а площадь заполнили принцы и принцессы, все необыкновенной красоты.

Кьюджел оделся в прекрасный черный костюм, надел элегантную зеленую шляпу и зеленые сандалии. Он спустился в фойе, поднял решетку и вышел на площадь.

Бубача Анга не было видно. Остальные жители Смолода вежливо приветствовали Кьюджела, а принцессы проявили необычную теплоту, как будто оценив его хорошие манеры. Кьюджел отвечал вежливо, но без жара: даже волшебная линза не могла изгнать из его памяти жир и грязь, из которых, казалось, состояли женщины Смолода.

Он восхитительно позавтракал в павильоне, потом вернулся на площадь, чтоб обдумать дальнейшие действия. Осмотр парка обнаружил, что воины Гродза на страже. Значит, уйти и сейчас не удастся.

А благородное сословие Смолода занялось развлечениями. Одни отправились на луга, другие на лодках поплыли к северу. Старейший, принц с проницательным взглядом и благородной внешностью, сидел один на своей ониксовой скамье, погрузившись в глубокие раздумья.

Кьюджел подошел к нему; Старейший встал и с умеренной сердечностью приветствовал его.

— Я обеспокоен, — объявил он. — Несмотря на все здравомыслие, несмотря на твое неизбежное незнание наших обычаев, я чувствую, что совершилась несправедливость, и не знаю, как ее исправить.

— Мне кажется, — ответил Кьюджел, — что сквайр Бубач Анг, хоть, несомненно, и достойный человек, все же не обладает дисциплиной, соответствующей совершенству Смолода. По моему мнению, ему полезно было бы еще несколько лет провести в Гродзе.

— Что-то в твоих словах есть, — ответил старик. — Небольшие личные жертвы иногда необходимы для блага общества. Я уверен, что если бы возникла необходимость, ты бы с радостью вернул линзу и записался бы в Гродз. Что такое несколько лет? Пролетят, как бабочка.

Кьюджел сделал вежливый жест.

— Можно бросить жребий, и проигравший отдаст свою линзу выигравшему. Я сам готов бросать жребий.

Старик нахмурился.

— Ну, это отдаленная возможность. Тем временем ты должен принять участие в нашем веселье. Если можно сказать, у тебя представительная фигура, и некоторые принцессы уже посматривают в твоем направлении. Вот, например, прекрасная Удела Наршаг… или Зококса, Лепесток Розы… а вон там живая Ильву Ласмал. Не упускай своего: у нас в Смолоде неограниченные возможности.

— Прелесть этих леди не ускользнула от моего внимания, — ответил Кьюджел. — К несчастью, я связан обетом воздержания.

— Несчастный! — воскликнул Старейшина. — Принцессы Смолода — верх совершенства! И обрати внимание — еще одна добивается твоего внимания!

— Но, конечно, ее интересуете вы, — сказал Кьюджел, и Старик отправился разговаривать с молодой женщиной, которая въехала на площадь в величественной повозке в форме лодки, двигавшейся на шести лебединых лапах. Принцесса опиралась на стенку розового бархата и была так хороша, что Кьюджел пожалел о разборчивости своих воспоминаний, которые заставляли видеть спутанные волосы, бородавки, свисающую нижнюю губу, потные морщины и складки. Принцесса и в самом деле была как воплощение сна: стройная, изящная, с кожей цвета крема, изысканным носиком, большими задумчивыми глазами и очаровательным гибким ртом. Ее выражение заинтересовало Кьюджела: оно казалось более сложным, чем у других принцесс, — задумчивым и печальным, пылким и неудовлетворенным.

На площади появился Бубач Анг, одетый по-военному: в латах, шлеме и с мечом. Старейшина пошел поговорить с ним; и, к раздражению Кьюджела, повозка принцессы направилась к нему.

Он подошел ближе.

— Да, принцесса; мне кажется, ты обратилась ко мне.

Принцесса кивнула.

— Я раздумываю над тем, как ты оказался здесь, в северных землях. — Она говорила негромким музыкальным голосом.

Кьюджел ответил:

— У меня здесь дело; я лишь ненадолго останусь в Смолоде, потом направлюсь на восток и юг.

— И какое же у тебя дело?

— Откровенно говоря, меня привела сюда злоба одного волшебника. Я тут совсем не по своему желанию.

Принцесса негромко рассмеялась.

— Я редко вижу незнакомцев. Но люблю новые лица и новые разговоры. Может, ты придешь в мой дворец, и мы поговорим о волшебстве и о странных обстоятельствах на умирающей земле.

Кьюджел сдержанно поклонился.

— Ты очень добра. Но поищи кого-нибудь другого; я связан обетом воздержания. И не проявляй неудовольствия, потому что так же я ответил и Уделе Наршаг, и Зококсе, и Ильву Ласмал.

Принцесса подняла брови, поглубже откинулась на сидение. Она слегка улыбнулась.

— Да, да. Ты суровый человек, строгий и безжалостный, если отказываешь стольким умоляющим женщинам.

— Так оно есть и так должно быть. — Кьюджел отвернулся и оказался лицом к лицу со Старейшиной, за которым виднелся Бубач Анг.

— Печальные обстоятельства, — беспокойным голосом сказал Старейший. — Бубач Анг говорит от имени деревни Гродз. Он объявляет, что до восстановления справедливости больше не будут доставляться продукты. Жители Гродза требуют, чтобы ты отдал свою линзу Бубачу Ангу, а сам отправился в распоряжение карательного комитета, который ждет вон там.

Кьюджел с тяжелым сердцем рассмеялся.

— Что за нелепое требование! Ты, конечно, заверил их, что мы, в Смолоде, будем есть траву и разобьем свои линзы, прежде чем согласимся на такое мерзкое требование.

— Боюсь, что я стал затягивать время, — ответил Старейший. — Мне кажется, что жители Смолода предпочтут более гибкий образ действий.

Что он имел в виду, было ясно, и Фиркс в раздражении ожил. Чтобы правильно оценить обстоятельства, Кьюджел закрыл правый глаз и открыл левый.

Несколько жителей Гродза, вооруженных серпами, мотыгами и дубинами, ждали в пятидесяти ярдах; очевидно, это и есть карательный комитет. По одну сторону видны хижины Смолода; по другую — шагающая лодка и принцесса… Кьюджел смотрел ошеломленно. Лодка такая же, как прежде, на шести птичьих лапах, а в ней на розовом бархатном сиденье принцесса — если это возможно, то еще более прекрасная. Но теперь она не улыбалась, на лице у нее было напряженное холодное выражение.

Кьюджел набрал полные легкие воздуха и побежал. Бубач Анг приказывал ему остановиться, но Кьюджел не обращал на это внимания. Он бежал по пустоши, а за ним — карательный комитет.

Кьюджел весело рассмеялся. Он легок на ноги, у него здоровые легкие, а крестьяне коренастые, неуклюжие, флегматичные. Он пробегает две мили, а они одну. Он остановился и обернулся, чтобы помахать им на прощание. К его отчаянию, две лапы отъединились от лодки и устремились к нему. Кьюджел побежал изо всех сил. Напрасно. Лапы догнали его, побежали по обе стороны и пинками заставили остановиться.

Кьюджел мрачно пошел назад, лапы ковыляли за ним. Подходя к окраинам Смолода, он высвободил линзу и зажал ее в руке. Когда карательный комитет набросился на него, он высоко поднял руку.

— Не подходите, или я разобью линзу на кусочки!

— Подождите! Подождите! — кричал Бубач Анг. — Этого нельзя допустить! Послушай, отдай линзу и получи то, что заслужил.

— Еще ничего не решено, — напомнил ему Кьюджел. — Старейшина еще не сказал своего слова.

Девушка поднялась со своего сидения.

— Я решу. Я Дерва Корема из дома Домбера. Отдай мне это фиолетовое стекло.

— Ни в коем случае, — ответил Кьюджел. — Возьми линзу у Бубача Анга.

— Ни за что! — воскликнул сквайр из Гродза.

— Что? У вас обоих по линзе и вы оба хотите две? Что же это за драгоценность? Вы носите их как глаза? Дайте их мне.

Кьюджел обнажил свой меч.

— Я предпочитаю убегать, но когда необходимо, я сражаюсь.

— Я не могу бегать, — сказал Бубач Анг. — И предпочитаю сражаться. — Он достал из глаза линзу. — А теперь, подлец, приготовься к смерти.

— Минутку, — сказала Дерва Корема. Две тонкие лапки отделились от кареты и схватили Кьюджела и Бубача Анга. Линзы упали на землю. Линза Бубача Анга ударилась о камень и разлетелась на кусочки. Он завопил и прыгнул на Кьюджела, который отступил перед его натиском.

Бубач Анг понятия не имел о фехтовании, он рубил и резал, как будто чистил рыбу. Ярость его атак, однако, вызывала тревогу, и Кьюджелу пришлось трудно в защите. Вдобавок к ударам и выпадам Бубача Анга свое недовольство утратой линзы проявил и Фиркс.

Дерва Корема утратила интерес к этому происшествию. Лодка заскользила по пустоши, двигаясь все быстрее и быстрее. Кьюджел отбивал удары, отпрыгивал и вторично побежал по пустоши, а жители Смолода и Гродза выкрикивали проклятия ему вслед.

Лодка неторопливо двигалась впереди. С болью в легких Кьюджел догнал ее, сделал большой прыжок, ухватился за ее стенку и подтянулся.

Как он и думал, Дерва Корема посмотрела через линзу и потеряла сознание. Фиолетовое полушарие лежало у нее на коленях.

Кьюджел схватил его, посмотрел мгновение на прекрасное лицо, думая, не решиться ли на большее. Фиркс решил, что не стоит. И Дерва Корема уже вздыхала и поднимала голову.

Кьюджел как раз вовремя соскочил с лодки. Видела ли она его? Он побежал к зарослям тростника у пруда и бросился в воду. Отсюда он видел, как ходячая лодка остановилась и Дерва Корема встала. Она поискала линзу, потом осмотрела местность. Но когда она смотрела в сторону Кьюджела, ей в глаза светило красное солнце, и она увидела только тростники и отражение солнца в воде.

Разгневанная и мрачная, как никогда раньше, она снова пустила лодку в ход. Та пошла, потом поскакала галопом и скрылась на юге.

Кьюджел вылез из воды, осмотрел волшебную линзу, спрятал ее в сумку и посмотрел в сторону Смолода. Пошел на юг, становился. Снова достал линзу, прижал ее к правому глазу и закрыл левый. Вот дворцы, ярус за ярусом, башня за башней, сады, нависшие над террасами… Кьюджел смотрел бы долго, но Фиркс забеспокоился.

Кьюджел вернул линзу в сумку и снова повернулся лицом к югу, начиная долгий путь назад, в Олмери.

Глава 2. СИЛ.

Заход солнца над северными пустошами — печальное зрелище, медлительное, как кровь мертвого животного; сумерки застали Кьюджела на соленом болоте. Темно-красный свет полудня обманул его; начав движение по низким пустошам, Кьюджел вначале обнаружил под ногами сырость, потом влажную мягкость, и теперь во все стороны расстилалась грязь, жесткая трава, несколько лиственниц и ив, лужи и топи, в которых отражался свинцовый пурпур неба.

На востоке виднелись низкие холмы; Кьюджел направлялся к ним, перепрыгивая с кочки на кочку, осторожно проходя по засохшей грязи. Временами он оступался, падал в грязь и гниющие тростники, и тогда угрозы и проклятия Юкуну, Смеющемуся Волшебнику, достигали максимума злобы.

В сумерках, спотыкаясь от усталости, Кьюджел достиг склонов восточных холмов, и тут его положение не улучшилось, а ухудшилось. Его приближение заметили разбойники-полулюди и начали преследовать. Кьюджел уловил вначале зловоние, а уже потом звук их шагов; забыв об усталости, он отскочил и побежал вверх по склону.

На фоне неба виднелась полуразрушенная башня. Кьюджел вскарабкался по заплесневелым камням, извлек свой меч и встал в дыре, некогда служившей входной дверью. Внутри тишина, запах пыли и мокрого камня; Кьюджел опустился на одно колено и на фоне неба увидел три гротескные фигуры, остановившиеся на краю руин.

Странно, подумал Кьюджел: обнадеживающе, хотя в то же время и зловеще. Эти существа, очевидно, боятся башни.

Растаяли последние остатки света; по некоторым предзнаменованиям Кьюджел понял, что башня населена духами. Около полуночи появился призрак в светлой одежде с серебряной лентой, на которой висели двенадцать лунных камней. Он приблизился к Кьюджелу, глядя на него пустыми глазницами. Кьюджел прижался к стене так, что затрещали кости, неспособный пошевелить пальцем.

Призрак заговорил:

— Разрушь крепость. Пока камень соединен с камнем, я должен оставаться, хотя земля холодеет и погружается во тьму.

— Охотно, — прохрипел Кьюджел, — если бы не те, снаружи, которые хотят меня убить.

— В задней стене башни есть выход. Используй ум и силу и исполни мое повеление.

— Считай, что крепости уже нет, — горячо ответил Кьюджел. — Но какие обстоятельства так неослабно удерживают тебя на посту?

— Они забылись, я остаюсь. Исполни мое повеление, или я прокляну тебя вечной скукой, подобной моей.

Кьюджел проснулся в темноте; тело болело от холода и твердых камней. Призрак исчез; сколько же он спал? Посмотрев в дверь, он увидел, что восточный край неба посветлел от приближающегося восхода.

Через некоторое время появилось солнце и послало пылающие лучи в дверь, осветив заднюю стенку. Тут Кьюджел обнаружил каменную лестницу, ведущую в пыльный проход, который через пять минут вернул его на поверхность. Из укрытия он осмотрел местность, увидел троих разбойников в различных местах, каждый прятался за грудой камней.

Кьюджел обнажил меч и осторожно двинулся вперед. Добрался до первого разбойника и погрузил меч в его шею. Тот раскинул руки, пошевелил ими и умер.

Кьюджел достал меч и вытер его об одежду трупа. Легкой походкой он подошел сзади ко второму разбойнику, который, умирая, издал звуки. Третий явился посмотреть, что происходит.

Выпрыгнув из укрытия, Кьюджел пронзил его. Разбойник закричал, выхватил свой кинжал и набросился на Кьюджела, но тот отскочил и бросил тяжелый камень. Разбойник упал, на лице его была ненависть.

Кьюджел осторожно подошел к нему.

— Ты смотришь в лицо смерти; скажи, что тебе известно о скрытых сокровищах.

— Никаких сокровищ я не знаю, — ответил разбойник. — А если бы и знал, то тебе сказал бы последнему, потому что ты убил меня.

— Это не моя вина, — сказал Кьюджел. — Вы преследовали меня, а не я вас. Зачем вы это делали?

— Чтобы есть, чтобы жить, хотя жизнь и смерть одинаково бессмысленны, и я их равно презираю.

— В таком случае ты не можешь сердиться на меня за то, что я тебя от жизни перемещаю к смерти. И снова возникает вопрос о сокровищах. Может, скажешь последнее слово об этом?

— Да, скажу. Сейчас покажу свое единственное сокровище. — Он порылся в сумке и вытащил круглый белый камешек. — Это черепной камень гру, в настоящий момент он трепещет от силы. Я воспользуюсь этой силой, чтобы проклясть тебя, чтобы призвать к тебе скорую мучительную смерть от рака.

Кьюджел торопливо убил разбойника, потом тяжело вздохнул. Ночь принесла одни трудности.

— Юкуну, если я выживу, тебя ждет расплата!

Кьюджел повернулся, чтобы осмотреть крепость. Некоторые камни упадут от одного прикосновения, другие потребуют значительных усилий. Он вполне может не дожить до конца этой работы. А каково проклятие бандита? Скорая мучительная смерть. Какая злоба! Проклятие короля-призрака не менее угнетающее. Как он сказал: вечная скука?

Кьюджел потер подбородок и серьезно кивнул. Громко крикнул:

— Господин призрак, я не могу остаться, чтобы исполнить твою просьбу. Разбойников я убил и теперь ухожу. Прощай, и пусть быстрее проходят века.

Из глубины крепости донесся стон, и Кьюджел почувствовал присутствие неизвестного.

— Я привожу в действие свое проклятие! — появилось у него в сознании.

Кьюджел быстро шел на юго-восток.

— Великолепно; все идет хорошо. «Вечная скука» прямо противоречит «скорой мучительной смерти». Остается рак, но он в виде Фиркса уже у меня есть. Надо пользоваться головой в борьбе со проклятиями.

Он шел по пустошам, пока крепость не скрылась из вида, и вскоре оказался на берегу моря. Поднявшись на пригорок, он посмотрел вверх и вниз по берегу и увидел на востоке темный мыс, другой такой же — на западе. Потом спустился к морю и двинулся на восток. Море, ленивое и серое, посылало вялый прибой на песок, гладкий, без единого следа.

Впереди Кьюджел увидел черное пятно, чуть позже превратившееся в престарелого человека, который стоял на коленях и просеивал через решето песок.

Кьюджел остановился посмотреть. Старик с достоинством кивнул ему и продолжал свою работу.

Любопытство наконец заставило Кьюджела заговорить.

— Что это ты ищешь так усердно?

Старик отложил сито и потер руки.

— Где-то на этом берегу отец моего прадеда потерял амулет. Всю жизнь он просеивал песок, надеясь найти утраченное. Его сын, а после него мой дед, потом мой отец и наконец я, последний в нашем роду, поступали так же. Мы просеяли весь песок от Сила, и до Бенбадж Сталла остается всего шесть лиг.

— Эти названия мне незнакомы, — сказал Кьюджел. — Что такое Бенбадж Сталл?

Старик указал на мыс на западе.

— Древний порт, в котором теперь остались только разрушенный волнолом, старый причал и один-два дома. Но некогда барки из Бенбадж Сталла бороздили море до Фалгунто и Мелла.

— И эти места мне неизвестны. А что находится за Бенбадж Сталлом?

— Земля к северу сужается. Солнце низко висит над болотами; там никто не живет, кроме нескольких отверженных.

Кьюджел обратил свое внимание на восток.

— А что такое Сил?

— Вся эта область называется Сил; господство в ней мои предки уступили дому Домбера. Все величие ушло; остаются только древний дворец и поселок. За ними темный и опасный лес. Так сократилось наше королевство. — Старик покачал головой и возобновил свое занятие.

Кьюджел некоторое время смотрел на него, потом, лениво отбрасывая ногой песок, заметил блеск металла. Наклонившись, он поднял браслет из черного металла, блестящий пурпуром. По окружности браслета располагались тринадцать выступов, похожих на карбункулы; вокруг каждого выступа были выгравированы руны.

— Ха! — воскликнул Кьюджел, показывая браслет. — Какая красота! Настоящее сокровище!

Старик отложил решето и совок, медленно встал на колени, потом на ноги. Глаза его округлились, он качнулся вперед. Протянул руку.

— Ты нашел амулет моих предков, дома Слейя. Дай его мне!

Кьюджел отступил.

— Ну, ну, твоя просьба неразумна!

— Нет! Нет! Амулет мой; ты не можешь взять его. Ты хочешь уничтожить работу всей моей жизни и жизни четверых моих предков?

— А почему ты не радуешься, что амулет найден? — раздражительно спросил Кьюджел. — Тебе больше не нужно искать. Объясни мне, как действует амулет. От него прямо несет волшебством. Чем он полезен владельцу?

— Владелец — это я, — простонал старик. — Прошу тебя, будь великодушен.

— Ты ставишь меня в неудобное положение, — ответил Кьюджел. — Я слишком бедный человек, чтобы проявлять щедрость, но не считаю себя невеликодушным. Если бы ты нашел амулет, разве ты бы отдал его мне?

— Нет, так как он мой.

— Тут мы с тобой не согласимся. Представь себе, что твое убеждение неверно. Зрение подтвердит тебе, что амулет у меня в руках, в моей власти, короче, это моя собственность. Поэтому я высоко бы оценил информацию о свойствах этого амулета и способах его применения.

Старик взмахнул руками, пнул решето с такой силой, что порвал его, и оно покатилось по берегу к самой воде. Волна подхватила его; старик сделал невольное движение, чтобы вернуть решето, потом снова взмахнул руками и пошел по берегу. Кьюджел неодобрительно покачал головой и тоже пошел по берегу на восток.

Началась неприятная ссора с Фирксом, который считал, что самый быстрый способ вернуться в Олмери — идти в порт Бенбадж Сталл. Кьюджел в отчаянии прижал руки к животу.

— Есть только один осуществимый маршрут! По землям, которые лежат к югу и востоку. Что с того, что по океану короче? Кораблей там нет; а просто так мне не переплыть океан.

Фиркс еще несколько раз подозрительно впивался когтями, но в конце концов позволил Кьюджелу идти по берегу на восток. Старик сидел на холме, держа в руке совок, и смотрел в море.

Довольный событиями утра, Кьюджел шел по берегу. Он долго рассматривал амулет; от него исходило сильное ощущение волшебства; к тому же он очень красив. Руны, нанесенные с большим искусством и точностью, к сожалению, были ему непонятны. Он осторожно надел браслет на руку и при этом случайно нажал один из карбункулов. Откуда-то послышался ужасный стон, в нем звучала страшная боль. Кьюджел остановился и осмотрел берег. Серое море, бледный песок, выше по берегу какие-то кусты. К западу Бенбадж Сталл, к востоку Сил, серое небо над головой. Он один. Откуда же донесся стон?

Кьюджел осторожно коснулся карбункула и снова вызвал тот же отчаянный стон.

Заинтересованный, Кьюджел нажал другой карбункул, на этот раз послышался отчаянный вопль. Голос другой. Кьюджел очень удивился. Кто на этом мрачном берегу так легкомысленно его разыгрывает? Он нажимал каждый карбункул по очереди и произвел целый концерт криков во всех диапазонах боли и гнева. Кьюджел критически осмотрел амулет. Помимо вызывания стонов и воплей, он не проявлял никакой силы, и вскоре Кьюджелу это занятие наскучило.

Солнце достигло зенита. Кьюджел утолил голод водорослями, которые стали съедобными, когда он потер их дощечкой Юкуну. За едой ему послышались чьи-то голоса и беззаботный смех, но такой неясный, что его можно было принять за шум волн. Поблизости в океан выдавалась скала; прислушавшись внимательнее, Кьюджел понял, что голоса доносятся оттуда. Голоса ясные, какие-то детские, искренне веселые.

Он осторожно заглянул за скалу. К дальнему ее концу, там, где накатывался океан и шумела темная вода, к ней прикрепились четыре большие раковины. Они были раскрыты; из них высовывались головы на обнаженных плечах и руки. Головы круглые и красивые, с мягкими щеками, серо-голубыми глазами, с пучками светлых волос. Существа опускали пальцы в воду и ткали из нее красивую мягкую ткань. Тень Кьюджела упала на воду; немедленно раковины захлопнулись.

— Как это? — весело воскликнул Кьюджел. — Вы всегда закрываетесь при виде незнакомого лица? Значит, вы так трусливы? Или просто грубы?

Раковины не раскрывались. По их рифленой поверхности струилась вода. Кьюджел подошел поближе, присел на корточки и наклонил голову.

— А может, вы слишком горды? И закрываетесь в пренебрежении? Или вам неизвестны приличия?

По-прежнему никакого ответа. Кьюджел начал насвистывать мелодию, которую слышал на Азеномайской ярмарке.

Вскоре в самой дальней раковине приоткрылась щелка, оттуда на него уставились глаза. Кьюджел просвистел еще один-два куплета и снова заговорил:

— Откройте свои раковины! Вас ожидает чужестранец, который хочет расспросить о дороге на Сил и о других важных для него вещах.

Еще в одной раковине появилась щель: еще пара глаз рассматривала его изнутри.

— Может, вы ничего не знаете, — насмехался Кьюджел. — Ничего, кроме цвета рыбы и мягкости воды.

Дальняя раковина открылась шире, стало видно негодующее лицо.

— Мы не невежественны!

— Не ленивы, мы знаем приличия, мы не презрительны, — подхватила вторая.

— И не робки! — добавила третья.

Кьюджел глубокомысленно кивнул.

— Вполне возможно. Но почему вы спрятались при моем появлении?

— Такова наша природа, — сказало существо из первой раковины. — Многие жители моря рады были бы застать нас врасплох, и с нашей стороны мудро сначала спрятаться, а потом выяснять обстановку.

Теперь раскрылись все четыре раковины, хотя ни одна не раскрылась так же широко, как до появления Кьюджела.

— Ну, хорошо, — сказал он, — что вы мне расскажете о Силе? Как там принимают чужестранцев? Сердечно или изгоняют? Есть ли там гостиницы, или пришельцу придется спать в канаве?

— Такие проблемы за пределами наших знаний, — сказало первое существо. Оно полностью раскрыло раковину и выставило бледные руки и плечи. — Жители Сила, если в море говорят правду, замкнуты и подозрительны, даже по отношению к своему правителю. Кстати, правит ими девушка из древнего дома Домбера.

— А вон идет старик Слейя, — сказало другое. — Что-то он сегодня рано возвращается.

Третье захихикало.

— Слейя стар; никогда не отыщет он свой амулет, и поэтому дом Домбера будет править Силом, пока не погаснет солнце.

— О чем вы это? — невинно спросил Кьюджел. — О каком амулете вы говорите?

— Сколько мы помним, — объяснило одно существо, — старик Слейя всегда просеивал песок, и отец его тоже, и еще раньше другие Слейя. Они ищут металлическую ленту, с ее помощью надеются вернуть свою власть.

— Замечательная легенда! — с энтузиазмом воскликнул Кьюджел. — А какова власть этого амулета, как его приводят в действие?

— Наверно, это знает Слейя, — с сомнением сказало одно существо.

— Нет, потому что он мрачен и сердит, — добавило другое. — Вспомни, как он раздражителен, когда бесцельно просеивает песок!

— Но разве никто другой не знает? — с беспокойством спросил Кьюджел. — Никаких слухов в море? Никакой древней таблички с надписью?

Существа в раковинах весело рассмеялись.

— Ты спрашиваешь так заинтересованно, будто ты сам Слейя! Мы ничего такого не знаем.

Скрывая разочарование, Кьюджел задал еще несколько вопросов, но существа оказались простодушными и не способными долго задерживать на чем-то одном свое внимание. Кьюджел послушал, как они обсуждают океанские течения, оттенки жемчуга, хитрый характер некоего морского создания, которое они заметили накануне. Через несколько минут Кьюджел вновь упомянул Слейя и амулет, и опять морские существа говорили неопределенно, их разговор был по-детски непоследователен. Казалось, они забыли о Кьюджеле; окуная пальцы в воду, они продолжали ткать бледные нити. Некоторые раковины и моллюски вызвали их осуждение своим бесстыдством; они осудили большую раковину, лежащую на дне океана.

Наконец Кьюджелу их разговор надоел, он встал, и тут же морские существа обратили на него свое внимание.

— Тебе нужно так быстро уходить? Мы как раз хотели узнать причину твоего появления; прохожие так редки на Большом Песчаном Берегу, а ты похож на человека, пришедшего издалека.

— Верно, — согласился Кьюджел, — и должен идти еще дальше. Посмотрите на солнце: оно склоняется к западу, а я хочу переночевать сегодня в Силе.

Одно из существ подняло руки и показало прекрасную одежду, сотканную из водяных нитей.

— Мы дарим тебе эту одежду. Ты человек чувствительный и нуждаешься в защите от ветра и холода. — Оно бросило одежду Кьюджелу. Тот осмотрел наряд, удивляясь красоте ткани и ее блеску.

— Благодарю вас, — сказал Кьюджел. — Никак не ожидал такой щедрости. — Он завернулся в одежду, но она тут же превратилась в воду, и Кьюджел весь промок. Четверо существ залились громким озорным смехом, а когда Кьюджел в гневе шагнул к ним, захлопнули свои раковины.

Кьюджел пнул раковину существа, которое дало ему одежду, ушиб ногу, и это еще усилило его гнев. Он схватил большой камень, обрушил на раковину и разбил ее. Выхватив кричащее существо, Кьюджел бросил его на песок; оно лежало, глядя на него; под головой и руками оказались бледные внутренности.

Слабым голосом оно спросило:

— Почему ты так поступил со мной? Из-за шутки ты отобрал у меня жизнь, а другой у меня нет.

— Поэтому ты больше не будешь шутить, — заявил Кьюджел. — Смотри, ты насквозь промочил меня.

— Это всего лишь озорство; совсем незначительная шалость. — Существо говорило слабеющим голосом. — Мы, живущие в скалах, плохо владеем волшебством, но у меня есть сила проклятия, и потому я провозглашаю: да не исполнится твое заветное желание, каким бы оно ни было; ты лишишься его еще до конца дня.

— Еще одно проклятие? — Кьюджел недовольно покачал головой. — Два проклятия я сегодня уже уничтожил. И теперь еще одно?

— Это проклятие ты не уничтожишь, — прошептало существо. — Это последнее действие в моей жизни.

— Злоба — свойство, достойное сожаления, — раздраженно заметил Кьюджел. — Сомневаюсь в эффективности твоего проклятия. Но все же если ты откажешься от ненависти, я буду лучше о тебе думать.

Но морское существо молчало. Вскоре оно превратилось в слизь, поглощенную песком.

Кьюджел сидел на песке, размышляя, как бы получше отвратить последствия этого проклятия.

— В борьбе с проклятиями нужно пользоваться головой, — вторично за короткое время сказал Кьюджел. — Разве зря меня прозвали Кьюджел Умник? — Но никакая уловка в голову не приходила, и он пошел дальше по берегу, всесторонне обдумывая проблему.

Мыс на востоке приближался. Кьюджел увидел, что он зарос темными высокими деревьями, через которые просвечивают белые здания. Снова показался Слейя, он бегал взад и вперед по берегу, как будто лишился разума. Потом подошел к Кьюджелу и упал на колени.

— Амулет, прошу тебя! Он принадлежит дому Слейя; он предоставляет нам правление Силом! Отдай его мне, и я выполню твое заветное желание!

Кьюджел застыл на месте. Какой парадокс! Если он отдаст амулет, Слейя, несомненно, обманет его или во всяком случае не сможет выполнить обещанное — учитывая силу проклятия. С другой стороны, если Кьюджел не отдаст амулет, он лишится своего заветного желания — опять-таки учитывая силу проклятия, — но зато амулет останется у него.

Слейя истолковал его колебания как знак слабости.

— Я сделаю тебя грандом королевства! — пылко воскликнул он. — Я подарю тебе корабль из слоновой кости, и двести прекраснейших девушек будут исполнять твои желания; твоих врагов я помещу во вращающийся котел — только отдай мне амулет!

— Амулет обладает такой властью? — удивился Кьюджел. — Он может все это сделать?

— Да! Да! — вскричал Слейя. — Если умеешь читать его руны!

— Хорошо, — сказал Кьюджел, — как же их прочесть?

Слейя со скорбной обидой смотрел на него.

— Этого я не могу сказать; мне нужен амулет.

Кьюджел презрительно махнул рукой.

— Ты отказываешься удовлетворить мое любопытство. В свою очередь я отвергаю твои высокомерные домогательства!

Слейя повернулся в сторону мыса, где сквозь деревья виднелись белые дома.

— Я все понял. Ты сам хочешь править Силом!

Есть и менее желательные перспективы, подумал Кьюджел, и Фиркс, разделяя его мнение, сделал несколько предупредительных движений. Кьюджел с сожалением отказался от своих планов; тем не менее у него появилась возможность уничтожить проклятие морского существа.

— Если я должен быть лишен заветного желания, — подумал Кьюджел, — было бы мудро направить свое желание, хотя бы на день, на новую цель. Поэтому я буду стремиться править Силом. Отныне это мое заветное желание. — И, чтобы не вызывать недовольства Фиркса, вслух добавил: — Я намерен использовать амулет для осуществления очень важных целей. Но среди них вполне может быть и власть над Силом, которую мне дает мой амулет.

Слейя хрипло сардонически рассмеялся.

— Вначале убеди Дерву Корему в твоей власти. Она из рода Домбер, с характером мрачным и неровным; скорее не девушка, а лесной гру. Берегись Дервы Коремы: она прикажет выбросить тебя вместе с моим амулетом в морские глубины!

— Если ты опасаешься такого исхода, — грубо сказал Кьюджел, — расскажи, как действует амулет, и я предотвращу это несчастье.

Но Слейя упрямо покачал головой.

— Недостатки Дервы Коремы хорошо известны; к чему менять их на какого-то неизвестного разбойника?

За свою откровенность Слейя получил удар, от которого упал. Кьюджел пошел дальше по берегу. Солнце низко висело над морем; он пошел быстрее: нужно до темноты найти убежище.

Наконец он добрался до конца пляжа. Перед ним возвышался мыс, а на нем темные высокие деревья. Сквозь листву виднелась балюстрада, окружающая сад; чуть южнее на юг, прямо на океан, выходила ротонда с колоннами. «Действительно красиво!» — подумал Кьюджел и с новым интересом осмотрел амулет. Его временное заветное желание — власть над Силом — переставало быть условным. Кьюджел подумал, не избрать ли ему новое: прекрасное знание скотоводства, например, или способность превзойти любого акробата… Но он неохотно отказался от этого плана. К тому же сила проклятия морского существа еще неизвестна.

Тропа покинула пляж и начала извиваться среди душистых кустов и цветов: дафния, гелиотропы, черная айва, клумбы пахучих звездных капель. Пляж превратился в ленту, растворяющуюся в темно-бордовом закате; мыс Бенбадж Сталл больше не был виден. Тропа выровнялась, прошла через густую рощу лавровых деревьев и привела к овальной площадке, заросшей травой, некогда тут была плац для парадов или упражнений.

Слева площадку ограничивала высокая каменная стена с большими церемониальными воротами, над которыми виднелся древний герб. От ворот отходила длинная, в милю, дорожка для прогулок, ведущая к дворцу, — променад. Дворец представлял собой богато украшенное многоэтажное здание с бронзовой крышей. Вдоль всего фасада дворца шла терраса; променад соединялся с ней пролетом широких каменных ступеней. Солнце к этому времени уже зашло; на землю опускались сумерки. Не видя больше никакого убежища, Кьюджел двинулся к дворцу.

Променад некогда представлял собой монументальное сооружение, но теперь он находился в полуразрушенном состоянии, и сумерки наделяли его меланхолической красотой. Справа и слева расстилался когда-то роскошный сад, теперь неухоженный и заросший. По обеим сторонам променада стояли каменные урны, украшенные сердоликом и гагатом; по центру шел ряд пьедесталов выше человеческого роста. На каждом пьедестале бюст, а под ним руны, похожие на те, что на амулете. Пьедесталы стояли на расстоянии пяти шагов друг от друга и тянулись на целую милю, до самого дворца. Первые бюсты долго подвергались воздействию ветра и воды, лица их были почти неразличимы; но чем ближе к дворцу, тем яснее становились лица. На последнем пьедестале была статуя молодой женщины. Кьюджел замер: это девушка из ходячей лодки, которую он встретил на северных землях: Дерва Корема, из рода Домбера, нынешняя правительница Сила.

Одолеваемый дурными предчувствиями, Кьюджел остановился, рассматривая массивный портал. Он расстался с Дервой Коремой вовсе не дружелюбно; напротив, она могла затаить к нему злобу. С другой стороны, во время их встречи она сама пригласила его к себе во дворец и говорила с большой теплотой; может, злоба рассеялась, а теплота осталась. И Кьюджел, вспомнив ее исключительную красоту, нашел перспективу второй встречи вдохновляющей.

Но что если она по-прежнему гневается на него? На нее должен произвести большое впечатление амулет, если она, конечно, не станет расспрашивать Кьюджела о его использовании. Если бы только он знал, как прочесть руны, все было бы просто. Но так как Слейя не пожелал поделиться с ним этим знанием, придется поискать в другом месте, в частности в этом дворце.

Кьюджел остановился перед широкой лестницей, ведущей к террасе. Мраморные ступени потрескались, балюстрада вдоль террасы заросла мхом и лишайником — в таком состоянии полумрак придавал всему печальное величие. Дворец казался в лучшем состоянии. С террасы поднималась исключительно высокая аркада, со стройными витыми колоннами и сложным резным антаблементом, рисунок которого в темноте Кьюджел не смог разобрать. За аркадой виднелись высокие арочные окна, тускло освещенные, и большая дверь.

Осаждаемый разнообразными сомнениями, Кьюджел поднимался по ступеням. Что если Дерва Корема просто посмеется над его претензиями? Что тогда? Стонов и криков может не хватить. Медленно Кьюджел поднялся на террасу, оптимизм его все убывал, и остановился под аркадой: может, все же разумнее поискать убежище где-нибудь в другом месте. Но, оглянувшись через плечо, он подумал, что видит высокую темную фигуру среди пьедесталов. Кьюджел отказался от мысли искать другое убежище и быстро подошел к высокой двери: если он представится достаточно скромно, может, вообще не увидится с Дервой Коремой. На ступенях послышались вкрадчивые шаги. Кьюджел заколотил в дверь. Звук гулко отдавался внутри дворца.

Проходили минуты; Кьюджелу казалось, что шаги сзади приближаются. Он снова постучал, и снова звуки отдались внутри. Открылось окошечко, и кто-то стал внимательно его разглядывать. Глаз исчез, появился рот.

— Кто ты? — спросил рот. — Чего ты хочешь? — Рот снова исчез, появилось ухо.

— Я путник, ищу убежища на ночь; и побыстрее, потому что появилось какое-то страшное создание.

Снова появился глаз, тщательно осмотрел террасу и вернулся к Кьюджелу.

— Есть ли у тебя какое-нибудь удостоверение?

— Нет. — Кьюджел оглянулся через плечо. — Я предпочел бы обсудить этот вопрос внутри, потому что существо поднимается по лестнице.

Окошко захлопнулось. Кьюджел смотрел на немую дверь. Он снова заколотил, оглядываясь на темноту. Со скрипом дверь отворилась. Маленький коренастый человек в пурпурной ливрее поманил его.

— Входи, и побыстрее.

Кьюджел торопливо проскользнул внутрь, а слуга тут же захлопнул зверь и закрыл ее на три железных засова. Не успел он этого сделать, как дверь затрещала от тяжелого удара.

Слуга ударил по двери кулаком.

— Я опять провел это существо, — с удовлетворением сказал он. — Не будь я так быстр, оно бы тебя схватило, к моему неудовольствию, да и к твоему тоже. Теперь мое главное развлечение — лишать это существо его забав.

— Да. — Кьюджел перевел дыхание. — А что это за существо?

Слуга развел руками.

— Ничего определенного неизвестно. Оно появилось недавно и прячется в темноте между статуями. Ведет себя как вампир, отличается необыкновенной похотью; несколько моих товарищей могли сами в этом убедиться; они все теперь мертвы из-за его гнусных действий. Ну а я, чтобы отвлечься, дразню это существо. — Слуга отступил, внимательно осмотрел Кьюджела. — Ну, а ты? Твои манеры, наклон головы, то, что ты все время смотришь из стороны в стороны, — все это обозначает безрассудность и непредсказуемость. Надеюсь, ты будешь сдерживать эти свои свойства, если они действительно у тебя есть.

— В данный момент, — ответил Кьюджел, — мои желания просты: комната, кровать, немного еды на ужин. Если мне это дадут, я сама воплощенная благовоспитанность. Я даже готов помочь тебе в твоих удовольствиях; мы вдвоем придумаем немало уловок, чтобы поймать на удочку злого духа.

Слуга поклонился.

— Твои потребности будут удовлетворены. Поскольку ты идешь издалека, наша правительница захочет поговорить с тобой, и, может, то, что ты получишь, намного превзойдет твои скромные запросы.

Кьюджел торопливо отрекся от подобной чести.

— Я простой человек; одежда моя грязна, сам я давно не мылся; говорить могу только о пустых банальностях. Лучше не беспокоить правительницу Сила.

— Ну, эти недостатки мы исправим, — возразил слуга. — Следуй за мной.

Он провел его по коридорам, освещенным факелами.

— Здесь ты можешь умыться; я почищу твою верхнюю одежду и найду тебе свежее платье.

Кьюджел неохотно расстался со своей одеждой. Он вымылся, подрезал мягкие черные волосы, подстриг бороду, смазал тело ароматным маслом. Слуга принес чистую одежду, и Кьюджел, освеженный, переоделся. Одеваясь, он нажал один из карбункулов на амулете. Из-под пола донесся болезненный стон.

Слуга в ужасе отскочил и тут увидел амулет. Рот его раскрылся в изумлении, поведение стало подобострастным.

— Мой дорогой сэр, если бы знал вашу истинную сущность, я отвел бы вас в подобающие вам апартаменты и принес лучшую одежду.

— Я не жалуюсь, — ответил Кьюджел, — хотя, конечно, одежда старовата. — Он жизнерадостно коснулся карбункула, в ответ на послышавшийся вопль коленки слуги задрожали.

— Молю о прощении, — запинаясь, произнес он.

— Больше ничего не говори, — сказал Кьюджел. — Вообще-то я хотел посетить дворец инкогнито, так сказать, чтобы без помех познакомиться с состоянием дел.

— Это благоразумно, — согласился слуга. — Вы, несомненно, уволите с должности дворецкого Сармана и повара Бильбаба, когда вам станут известны их прегрешения. Что же касается меня, то если ваша светлость вернет Силу его древнее великолепие, может, найдется место и для Йодо, самого верного и добросовестного вашего слуги.

Кьюджел сделал великодушный жест.

— Если это произойдет — а таково мое заветное желание, — ты не будешь забыт. А пока я хотел бы незаметно оставаться в этих помещениях. Принеси мне соответствующий ужин и достаточное количество вина.

Йодо низко поклонился.

— Как пожелает ваша светлость. — И ушел.

Кьюджел прилег на диван и начал рассматривать амулет, вызвавший такую преданность Йодо. Руны, как и раньше, не поддавались расшифровке; карбункулы производили только стоны — это развлечение, но особой практической ценности не имеет. Кьюджел использовал все призывы, побуждения, приказания, какие смог привлечь при своем поверхностном знании волшебства, но все напрасно.

Появился Йодо, но без ужина.

— Ваша светлость, — начал Йодо, — имею честь передать вам приглашение Дервы Коремы, прежней правительницы Сила, посетить ее вечерний банкет.

— Но как это стало возможно? — спросил Кьюджел. — Она не знала о моем появлении; насколько я помню, я тебе особо это подчеркивал.

Йодо еще раз низко поклонился.

— Естественно, я повиновался, ваша светлость. Хитрости Дервы Коремы превосходят мое понимание. Она каким-то образом узнала о вашем присутствии и передала приглашение, которое вы слышали.

— Ну, ладно, — мрачно сказал Кьюджел. — Будь добр, проводи меня. Ты рассказал ей о моем амулете?

— Дерва Корема все знает, — был двусмысленный ответ Йодо. — Сюда, ваша светлость.

Он провел Кьюджела по старым коридорам и сквозь высокую узкую арку — в большой зал. По обе стороны стояли ряды тяжеловооруженных воинов в латах и шлемах; всего их было около сорока, но только в шести доспехах были живые люди, а остальные просто пустые латы. Прокопченные балки поддерживали атланты искаженных пропорций и преувеличенной длины; весь пол покрывал богатый ковер в зеленых концентрических кругах на черном фоне.

В конце зала за круглым столом сидела Дерва Корема; стол был так велик, что она казалась маленькой девочкой — девочкой удивительной меланхоличной красоты. Кьюджел уверенно подошел, остановился и коротко поклонился. Дерва Корема с мрачной покорностью осмотрела его, глаза ее задержались на амулете. Она глубоко вздохнула.

— К кому я имею честь обращаться?

— Мое имя не имеет значения, — ответил Кьюджел. — Можете называть меня Благородным.

Дерва Корема равнодушно пожала плечами.

— Как хотите. Мне знакомо ваше лицо. Вы напоминаете бродягу, которого я недавно приказала выпороть.

— Я и есть этот бродяга, — сказал Кьюджел. — Должен сказать, что ваше обращение вызвало у меня негодование, и теперь я намерен требовать объяснений. — И он коснулся карбункула, вызвав такой отчаянный и искренний стон, что вся посуда на столе задрожала.

Дерва Корема мигнула, рот ее провис.

— Действия мои были необдуманными. Я не смогла догадаться о вашем истинном достоинстве и сочла вас всего лишь дурно воспитанным повесой, как о том и свидетельствовала ваша наружность.

Кьюджел шагнул вперед, взял ее за изящный маленький подбородок и повернул к себе прекрасное лицо.

— Но вы пригласили меня навестить ваш дворец. Это вы помните?

Дерва Корема неохотно кивнула.

— Ну вот, — сказал Кьюджел, — я и пришел.

Дерва Корема улыбнулась и на короткий период снова стала привлекательной.

— И вот вы, мошенник, плут, бродяга и кто там еще, владеете амулетом, благодаря которому род Слейя двести поколений правил Силом. Вы принадлежите к этому роду?

— В должное время вы меня хорошо узнаете, — сказал Кьюджел. — Я великодушный человек, хотя и обладаю некоторыми странностями, и если бы не некий Фиркс… Но как бы то ни было, я голоден и приглашаю вас разделить со мной ужин, который приказал подать верному Йодо. Будьте добры, передвиньтесь на одно-два места, чтобы я мог сесть.

Дерва Корема колебалась, рука Кьюджела устремилась к амулету. Она живо поднялась, и Кьюджел сел во главе стола на оставленное ею место. Постучал по столу.

— Йодо! Где Йодо?

— Я здесь, Благородный!

— Начинаем ужин: пусть будет все самое лучшее, что есть во дворце!

Йодо поклонился, убежал, и вскоре появился целый ряд слуг с подносами и кувшинами, и начался ужин, какого никак не мог ожидать Кьюджел.

Он достал дощечку, которую дал ему Юкуну Смеющийся Волшебник: она не только всякое органическое вещество делала питательным, но и начинала звенеть в присутствии яда. Первые несколько блюд оказались безвредными, и Кьюджел принялся есть с большим аппетитом. Старые вина Сила также не были отравлены, и Кьюджел пил вволю из кубка черного стекла, раскрашенного киноварью и слоновой костью, выложенного бирюзой и перламутром.

Дерва Корема почти не ела; время от времени она пригубливала вино, задумчиво поглядывая на Кьюджела. Были принесены новые деликатесы. Дерва Корема наклонилась вперед.

— Вы хотите править Силом?

— Таково мое заветное желание! — с жаром заявил Кьюджел.

Дерва Корема придвинулась к нему.

— Возьмете меня в супруги? Соглашайтесь: будете более чем довольны.

— Посмотрим, посмотрим, — ответил Кьюджел. — Сегодня это сегодня, а завтра будет завтра. Можно не сомневаться, что многое переменится.

Дерва Корема слегка улыбнулась и кивнула Йодо.

— Принеси самое выдержанное наше вино — мы выпьем за здоровье нового правителя Сила.

Йодо поклонился и принес бутылку, пыльную, в паутине; он осторожно разлил вино по хрустальным кубкам. Кьюджел поднял кубок: предупреждающе зазвенела дощечка. Кьюджел резко поставил кубок и смотрел, как Дерва Корема подносит к губам свой. Он взял у нее кубок, дощечка снова зазвенела. Яд в обоих? Странно. Может, она не собралась пить. А может, уже приняла противоядие.

Кьюджел сделал знак Йодо.

— Еще один кубок, пожалуйста… и бутылку. — Кьюджел налил треть кубка, дощечка снова зазвенела. — Хоть и я недолго знаю этого верного слугу, назначаю его мажордомом дворца!

— Благородный, — запинаясь, начал Йодо, — какая великая честь!

— Выпей старого вина, чтобы отпраздновать это назначение!

Йодо низко поклонился.

— С величайшей благодарностью, Благородный. — Он поднял кубок и выпил. Дерва Корема смотрела равнодушно. Йодо поставил кубок, нахмурился, конвульсивно дернулся, посмотрел на Кьюджела, упал на ковер, подергался и затих.

Кьюджел внимательно смотрел на Дерву Корему. Она казалась такой же удивленной, как и Йодо. Посмотрела на него.

— Зачем вы отравили Йодо?

— Это дело ваших рук, — возразил Кьюджел. — Разве не вы приказали отравить вино?

— Нет.

— Надо говорить «Нет, Благородный».

— Нет, Благородный.

— Если не вы, то кто?

— Я в затруднении. Вероятно, яд предназначался мне.

— Или нам обоим. — Кьюджел сделал знак одному из слуг. — Уберите труп Йодо.

Слуга подозвал двух младших слуг в плащах с капюшонами, они унесли несчастного мажордома.

Кьюджел взял кубок, посмотрел на янтарную жидкость, но не стал сообщать своих мыслей. Дерва Корема откинулась в своем кресле и долго рассматривала его.

— Я удивлена, — сказала она наконец. — Вы человек вне моего опыта и понимания. Не могу определить цвет вашей души.

Кьюджел был очарован причудливым построением этой фразы.

— Значит вы видите цвет души?

— Да. Некая колдунья при рождении наделила меня этим даром. Она же подарила ходячую лодку. Она умерла, и я одинока, у меня нет больше друга, который думал бы обо мне с любовью. И правление Силом доставляло мне мало радости. И вот передо мной вы, и душа ваша светится многими цветами. Ни у одного человека такого нет.

Кьюджел воздержался от упоминания о Фирксе, чьи духовные выделения, смешиваясь с выделениями самого Кьюджела, и вызвали пестроту, которую заметила Дерва Корема.

— У этого есть причина, — заметил Кьюджел, — она откроется в должное время, во всяком случае я надеюсь на это. А до того времени считайте мою душу сияющей самыми чистыми лучами.

— Я постараюсь не забыть об этом, Благородный.

Кьюджел нахмурился. В ответе Дервы Коремы, в наклоне ее головы он увидел еле скрываемое высокомерие. Но будет еще время заняться этим, когда он узнает, как пользоваться амулетом — вот это самое срочное дело. Кьюджел откинулся на подушки и заговорил, как праздно рассуждающий человек:

— Повсюду на умирающей земле встречаются необыкновенные происшествия. Недавно в доме Юкуну Смеющегося Волшебника я видел большую книгу, в ней содержится перечень всех заклинаний и все стили волшебных рун. Может, в вашей библиотеке есть такая книга?

— Весьма вероятно, — ответила Дерва Корема. Гарт Хакст Слейя Шестнадцатый был усердным собирателем, у него было многотомное собрание на эту тему.

Кьюджел хлопнул в ладоши.

— Я хочу видеть это собрание немедленно!

Дерва Корема удивленно посмотрела на него.

— Вы такой библиофил? Жаль, потому что Рубель Зафф Восьмой приказал эти книги потопить в заливе Хоризон.

Кьюджел скривил лицо.

— Ничего не сохранилось?

— Наверно, сохранилось. — ответила Дерва Корема. — Библиотека занимает все северное крыло дворца. Но не лучше ли заняться поисками завтра? — И, потянувшись, стала принимать одну соблазнительную позу за другой.

Кьюджел отпил из своего черного кубка.

— Да, особой спешки нет. А теперь… — Его прервала женщина средних лет, в просторном коричневом платье, должно быть, одна из служанок, в этот момент она ворвалась в зал. Она истерически кричала, и несколько слуг поддерживали ее. Между истерическими всхлипами она рассказала о причине своего горя: призрак только что совершил ужасное злодеяние над ее дочерью.

Дерва Корема грациозно указала на Кьюджела.

— Вот новый правитель Сила. Он владеет волшебством и прикажет уничтожить злого духа. Не правда ли, Благородный?

Кьюджел задумчиво потер подбородок. Действительно дилемма. Служанка и все остальные слуги опустились на колени.

— Благородный, если вы обладаете волшебством, используйте его, чтобы уничтожить призрак!

Кьюджел мигнул, повернул голову и встретился с задумчивым взглядом Дервы Коремы. Он вскочил на ноги.

— Зачем нужно волшебство, если у меня есть меч? Я разрублю это создание на куски! — Он сделал знак шести воинам, стоявшим в своих латах. — Идемте! Принесите факелы! Мы идем, чтобы уничтожить злого духа!

Воины повиновались без всякого энтузиазма. Кьюджел подогнал их к выходу.

— Когда я распахну дверь, выбегайте вперед и ослепите это существо. Держите мечи наготове, чтобы нанести смертельный удар.

Воины, каждый с факелом и обнаженным мечом, встали у выхода. Кьюджел отодвинул запоры и распахнул дверь.

— Наружу! Осветите чудовище в последний день его существования!

Воины отчаянно бросились вперед, Кьюджел осторожно двинулся за ними, размахивая своим мечом. Воины остановились в начале лестницы и неуверенно смотрели на променад, откуда доносились ужасные звуки.

Кьюджел через плечо бросил взгляд на Дерву Корему, которая от входа внимательно следила за ним.

— Вперед! — закричал он. — Окружите это жалкое создание, его ожидает смерть!

Воины неохотно начали спускаться, Кьюджел шел в тылу.

— Рубите его! — кричал он. — Вас всех ждет слава! Того, кто побоится нанести удар, я сожгу своим волшебством!

Дрожащий свет факелов падал на пьедесталы, смешивался с темнотой.

— Вперед! — кричал Кьюджел. — Где этот зверь? Почему он не приходит получить заслуженное? — И он напряженно всматривался в дрожащие тени, надеясь, что призрак испугался и убежал.

Сбоку послышался негромкий звук. Повернувшись, Кьюджел увидел неподвижную высокую бледную фигуру. Воины немедленно устремились вверх по широкой лестнице.

— Убей чудовище волшебством, Благородный! — закричал сержант. — Лучше всего самый быстрый способ!

Призрак двинулся вперед, Кьюджел — назад. Призрак быстрее, Кьюджел спрятался за пьедестал. Призрак вытянул руки, Кьюджел ударил мечом, отскочил за другой пьедестал и понесся к террасе. Дверь уже закрывалась, Кьюджел протиснулся в щель. Потом сам захлопнул дверь и закрыл засовы. Чудовище навалилось на дверь, болты заскрипели.

Кьюджел повернулся и встретился с оценивающим взглядом Дервы Коремы.

— Что случилось? — спросила она. — Почему вы не убили чудовище?

— Солдаты с факелами удрали, — ответил Кьюджел. — Мне не было видно, куда ударить.

— Странно, — сказала Дерва Корема. — А мне показалось, что для такого незначительного случая освещение вполне достаточное. А почему вы не воспользовались властью амулета, чтобы разорвать злого духа на части?

— Такая простая и быстрая смерть не годится, — с достоинством ответил Кьюджел. — Я должен подумать и решить, какое наказание выбрать чудовищу за его преступления.

— Да, — сказала Дерва Корема, — да.

Кьюджел вернулся в большой зал.

— Вернемся к ужину. Давайте еще вина! Все должны выпить за вступление на трон нового правителя Сила!

Шелковым голосом Дерва Корема сказала:

— Пожалуйста, Благородный, удовлетворите мое любопытство, покажите силу амулета.

— Конечно! — И Кьюджел коснулся нескольких карбункулов, вызвав серию воплей и ужасных стонов.

— А еще что-нибудь можете сделать? — спросила Дерва Корема, улыбаясь улыбкой шаловливой девочки.

— Несомненно, если захочу. Но довольно! Пусть все выпьют!

Дерва Корема подозвала сержанта.

— Возьми меч и отруби этому дураку руку; амулет принеси мне.

— С удовольствием, благородная леди. — Сержант приблизился с обнаженным лезвием.

Кьюджел закричал:

— Остановись! Еще один шаг, и волшебство повернет все твои кости под прямым углом!

Сержант посмотрел на Дерву Корему, та рассмеялась.

— Делай что я говорю или опасайся моего гнева!

Сержант мигнул и снова двинулся вперед. Но тут к Кьюджелу бросился младший слуга, и под его капюшоном Кьюджел узнал морщинистое лицо старого Слейя.

— Я тебя спасу. Покажи мне амулет!

Кьюджел позволил старику коснутся амулета. Тот нажал один из карбункулов и что-то произнес резким возбужденным голосом. Что-то замигало, и в конце зала появилась огромная черная фигура.

— Кто мучит меня? — простонала она. — Кто прекратит мои муки?

— Я! — воскликнул Слейя. — Убей всех, кроме меня.

— Нет! — закричал Кьюджел. — Я хозяин амулета. Ты должен мне повиноваться! Убей всех, кроме меня!

Дерва Корема схватила Кьюджела за руку, пытаясь рассмотреть амулет.

— Он не будет повиноваться, если не назовешь его по имени! Мы все погибли!

— Как его имя? — кричал Кьюджел. — Скажи мне!

— Отступите! — провозгласил Слейя. — Я решил…

Кьюджел ударил его и спрятался за стол. Демон приближался, останавливаясь, чтобы схватить воинов и швырнуть их о стены. Дерва Корема подбежала к Кьюджелу.

— Дай мне взглянуть на амулет, ты о нем вообще ничего не знаешь? Я прикажу демону!

— Сделай милость! — сказал Кьюджел. — Разве я зря прозываюсь Кьюджел Умник? Покажи мне, какой карбункул, назови имя!

Дерва Корема склонила голову, читая руны, протянула руку, чтобы нажать на карбункул, но Кьюджел отбросил ее руку.

— Имя! Или мы все умрем!

— Ванил! Нажми и позови Ванила!

Кьюджел нажал карбункул.

— Ванил! Прекрати этот спор!

Черный демон не обратил внимания. Но снова раздался громкий шум и появился второй демон. Дерва Корема в ужасе закричала.

— Это не Ванил; покажи мне снова амулет!

Но времени на это уже не было; черный демон стоял совсем рядом.

— Ванил! — кричал Кьюджел. — Уничтожь черное чудовище!

Ванил оказался низким, широкоплечим, с зеленого цвета кожей, с глазами, сверкающими алым. Он бросился на первого демона, и от ужасных ударов заложило уши, глаза не в силах были уследить за страшной схваткой. Стены дрожали от могучих ударов. Стол раскололся от пинка мощной ноги; Дерва Корема отлетела в угол; Кьюджел пополз за ней, она почти без сознания прислонилась к стене. Кьюджел показал ей амулет.

— Читай руны! Называй имена; я все буду пробовать по очереди! Быстрей, если хочешь спасти наши жизни!

Но Дерва Корема лишь неслышно шевелила губами. За ней черный демон оседлал Ванила и методично вырывал когтями куски его плоти и отбрасывал в сторону, а Ванил ревел, рычал, поворачивал туда и сюда голову, щелкая зубами, ударяя большими зелеными лапами. Черный демон просунул руки еще глубже, ухватился за что-то важное, и Ванил превратился в сверкающую зеленую слизь из множества частичек, все они впитались в камень.

Над Кьюджелом, улыбаясь, стоял Слейя.

— Хочешь спасти жизнь? Отдавай амулет, и я тебя пощажу. Задержишься на мгновение, и ты мертв.

Кьюджел снял амулет, но был не в состоянии отдать его. С неожиданной хитростью он сказал:

— Я могу отдать амулет демону.

— Тогда мы все умрем. Для меня это не имеет значения. Давай. Я тебе бросаю вызов. Если хочешь жить — отдай амулет.

Кьюджел взглянул на Дерву Корему.

— А она?

— Вы оба будете изгнаны. Амулет: демон уже рядом.

Черный демон возвышался над ними; Кьюджел торопливо протянул амулет Слейя, который резко крикнул и коснулся карбункула. Демон застонал, уменьшился и исчез.

Слейя отступил, торжествующе улыбаясь.

— А теперь убирайся вместе с девушкой. Я держу свое слово, но не больше. Свои жалкие жизни вы сохранили. Прочь!

— Позволь одно желание! — просил Кьюджел. — Перенеси нас в Олмери, в долину Кзана, чтобы я мог избавиться от рака, по имени Фиркс!

— Нет! — ответил Слейя. — Я отказываю тебе в твоем заветном желании. Уходи немедленно.

Кьюджел поднял Дерву Корему. Все еще ошеломленная, она смотрела на полуразрушенный зал. Кьюджел повернулся к Слейя.

— На променаде нас поджидает призрак.

Слейя кивнул.

— Очень возможно. Завтра я накажу его. А сегодня я должен призвать из нижнего мира ремесленников, чтобы отремонтировать зал и восстановить славу Сила. Вон! Ты думаешь, мне интересно, что с вами сделает призрак? — Лицо его покраснело, рука легла на карбункулы амулета. — Вон немедленно!

Кьюджел взял Дерву Корему за руку, вывел ее из зала и провел к выходу. Слейя стоял, широко расставив ноги, опустив плечи, наклонив голову, следя за каждым движением Кьюджела. Тот открыл засовы, раскрыл дверь и вышел на террасу.

На променаде стояла тишина. Кьюджел свел Дерву Корему по лестнице и отвел в сторону, в тень кустов старого сада. Тут он остановился и прислушался. Из дворца доносились звуки деятельности: что-то скрипело, падало, слышались крики, мелькали разноцветные огни. По центру променада приближалась высокая белая фигура, передвигаясь от тени одного пьедестала к другому. Она остановилась, удивленно прислушиваясь к звукам. В это время Кьюджел незаметно увел Дерву Корему между темными кустами в ночь.

Глава 3. ГОРЫ МАГНАЦА.

Вскоре после восхода солнца Кьюджел и Дерва Корема выбрались из старого коровника, в котором провели ночь. Утро было холодное, и солнце, прятавшееся за высоким туманом цвета вина, не давало тепла. Кьюджел размахивал руками, расхаживал взад и вперед, а Дерва Корема с осунувшимся лицом прихрамывала возле коровника.

Вскоре Кьюджела стало раздражать ее отношение, в котором он чувствовал пренебрежение к себе.

— Принеси дров, — коротко сказал он ей. — Я разведу костер. Позавтракаем с удобствами.

Ни слова не говоря, бывшая принцесса Сила отправилась собирать хворост. Кьюджел повернулся, осматривая пространства на востоке и автоматически проклиная Юкуну Смеющегося Волшебника, чья злоба забросила его так далеко на север.

Дерва Корема вернулась с охапкой веток; Кьюджел одобрительно кивнул. Короткое время после изгнания из Сила она вела себя с несоответствующим высокомерием, которое Кьюджел выносил со спокойной улыбкой. Их первая ночь оказалась полной событий и испытаний; с того времени поведение Дервы Коремы несколько изменилось. Лицо ее, изящное, с тонкими чертами, утратило отчасти меланхолическое задумчивое выражение, высокомерие приняло другой характер, молоко превратилось в сыр, и теперь она по-новому воспринимала реальность.

Огонь весело трещал; они позавтракали корнями колокольчика-рапунцеля и мясистыми сочными орехами; за завтраком Кьюджел расспрашивал о землях к востоку и югу. Дерва Корема смогла предоставить очень немного информации, и ее сведения не были обнадеживающими.

— Говорят, этот лес бесконечен. Я слышала разные его названия: Большой Эрм, Восточный лес, Лиг Тиг. На юге ты видишь горы Магнаца, о которых рассказывают страшные вещи.

— Что именно? — спросил Кьюджел. — Это очень важно: нам придется пересечь эти горы на пути в Олмери.

Дерва Корема покачала головой.

— Я слышала лишь намеки, да и на них не обращала внимания, потому что не думала, что когда-нибудь там буду.

— Я тоже, — проворчал Кьюджел. — Если бы не Юкуну, я был бы сейчас совсем в другом месте.

Искра интереса осветила безжизненное лицо.

— А кто такой Юкуну?

— Мерзкий волшебник из Олмери. Вместо головы у него вареная тыква, и он постоянно щеголяет безмозглой улыбкой. Он во всех отношениях отвратителен, а злобен, как евнух.

Дерва Корема слегка улыбнулась холодной улыбкой.

— И ты вызвал гнев этого колдуна?

— Ба! Пустое дело! За небольшое неуважение к себе он забросил меня на север с немыслимым поручением. Но меня не зря зовут Кьюджел Умник! Поручение выполнено, и теперь я возвращаюсь в Олмери.

— А Олмери — приятное место?

— Очень, особенно если сравнить с этими дикими лесами и туманом. Но, как и везде, есть свои недостатки. Там много волшебников, и справедливость часто нарушается, как я уже рассказал.

— Расскажи мне больше об Олмери. Есть там города? Есть ли жители, кроме мошенников и колдунов?

Кьюджел нахмурился.

— Города есть — печальная тень былой славы. Азеномай, на месте слияния Кзана и Скаума, Кайн в Асколайсе, и другие на противоположном берегу Каучика, где живет очень хитрый народ.

Дерва Корема задумчиво кивнула.

— Я пойду в Олмери. В твоем обществе, от которого скорее сумею оправиться.

Кьюджел искоса посмотрел на нее, ее замечание ему не понравилось, но он не стал вдаваться в подробности, а она спросила:

— А что между нами и Олмери?

— Тут обширные и опасные пустоши, населенные гидами, эрбами и деодандами, а также лейкоморфами, гулами и гру. Больше я ничего не знаю. Если мы выживем, это будет настоящее чудо.

Дерва Корема задумчиво посмотрела в сторону Сила, потом пожала плечами и замолкла.

Скучный завтрак кончился. Кьюджел прислонился спиной к стене коровника, наслаждаясь теплом костра, но Фиркс не дал ему отдыхать, и Кьюджел с болезненной гримасой вскочил на ноги.

— Идем; пора в путь. Злоба Юкуну не дает мне отдыхать.

Они спустились по склону холма, следуя по остаткам древней дороги. Характер местности изменился. Вереск уступил место болотистой низине; вскоре показался лес. Кьюджел недоверчиво рассматривал сумрачную тень.

— Надо идти тихо. Надеюсь, мы не потревожим чего-нибудь зловещего. Я буду смотреть вперед, а ты поглядывай назад, чтобы никто врасплох не прыгнул нам на спину.

— Мы заблудимся.

— Солнце на юге; оно наш проводник.

Дерва Корема снова пожала плечами; они погрузились в лесную тень. Кроны высоких деревьев сомкнулась над ними, и солнечные лучи, изредка пробивавшиеся сквозь листву, лишь подчеркивали полумрак. Вскоре они увидели ручей и, идя по его течению, оказались на поляне, по которой протекала река.

На берегу вблизи причаленного плота сидели четверо в рваной одежде. Кьюджел критически осмотрел Дерву Корему и снял с ее одежды пуговицы из драгоценных камней.

— Это, несомненно, разбойники, и не стоит пробуждать их алчность.

— Лучше нам с ними не встречаться, — ответила Дерва Корема. — Это животные, а не люди.

Кьюджел возразил:

— Нам нужен их плот; они могут рассказать о дороге. Если мы станем слишком просить, они решат, что у них есть шанс поживиться. — И он пошел вперед, а Дерва Корема поневоле двинулась за ним.

При ближайшем рассмотрении внешность бродяг не стала лучше. Волосы у них длинные и спутанные, лица в морщинах, глаза как жуки, а во рту желтые гнилые зубы. Выражение у них было довольно мирным, и они смотрели на подходивших Кьюджела и Дерву Корему скорее осторожно, чем воинственно. Один из них оказался женщиной, хотя по одежде, лицу или поведению этого нельзя было сказать. Кьюджел снисходительно их приветствовал, и они удивленно замигали.

— Кто вы такие? — спросил Кьюджел.

— Мы называем себя Бусиако, — ответил самый старший среди них. — Это и племя наше, и семья; у нас в этом нет разницы, потому что у нас многомужие.

— Вы живете в лесу, знаете дороги в нем?

— Это верно, — согласился мужчина, — хотя наши знания ограничены. Не забывайте, это Большой Эрм, он тянется лига за лигой без всяких перерывов.

— Неважно, — сказал Кьюджел, — нам нужно только переправиться через реку и узнать безопасную дорогу на юг.

Мужчина посовещался с остальными; все покачали головой.

— Такой дороги нет; на пути горы Магнаца.

— Верно, — согласился Кьюджел.

— Если я перевезу вас через реку, — продолжал старший Бусиако, — вы погибнете, потому что местность там населена эрбами и гру. Меч там бесполезен, а волшебства у вас нет: мы, Бусиако, ощущаем волшебство, как другие чувствуют запах мяса.

— Как же нам добраться до цели? — спросил Кьюджел.

Бусиако этот вопрос не интересовал. Но другой мужчина, помоложе, взглянув на Дерву Корему, посмотрел на реку, как будто о чем-то задумался. Очевидно, напряжение оказалось ему не под силу, и он в знак поражения потряс головой.

Кьюджел, заметив это, спросил:

— Что тебя привело в замешательство?

— Не очень сложная проблема, — ответил Бусиако. — У нас мало практики в логических упражнениях, и любая трудность ставит нас в тупик. Я только подумал, чем вы могли бы заплатить, если бы я провел вас через лес.

Кьюджел от всего сердца рассмеялся.

— Хороший вопрос. Но у меня есть только то, что на мне, а именно: одежда, обувь, шапка и меч, и все это мне необходимо. Впрочем, я знаю заклинание, при помощи которого могу произвести одну-две драгоценные пуговицы.

— Не очень интересно. Поблизости в склепе драгоценностей навалено мне по голову.

Кьюджел задумчиво потер подбородок.

— Всем известна щедрость Бусиако; может, ты проведешь нас мимо этого склепа.

Бусиако сделал равнодушный жест.

— Как хочешь, хотя по соседству там логово большой самки гида, и у нее как раз период течки.

— Мы не будем отвлекаться и пойдем прямо на юг, — решил Кьюджел. — Пошли сейчас же.

Бусиако не тронулся с места.

— Тебе нечего предложить?

— Только мою благодарность, а это немало.

— А как насчет этой женщины? Она, конечно, тощая, но чем-то привлекательна. Тебе все равно умереть в горах Магнаца, так зачем напрасно терять женщину?

— Верно, — согласился Кьюджел. Он повернулся к Дерве Кореме. — Договоримся?

— Что? — гневно воскликнула она. — Ты осмеливаешься делать такое предложение? Я утоплюсь в реке!

Кьюджел отвел ее в сторону.

— Меня не зря называют Кьюджелом Умником, — просвистел он ей на ухо. — Неужели я не перехитрю этого слабоумного?

Дерва Корема недоверчиво посмотрела на него, потом отвернулась, слезы гнева покатились по ее щекам. Кьюджел обратился к Бусиако.

— Твое предложение звучит мудро; идем.

— Женщина останется здесь, — сказал Бусиако, вставая. — Мы пойдем заколдованными тропами, и потребуется строгая дисциплина.

Дерва Корема сделала решительный шаг в сторону реки.

— Нет! — торопливо воскликнул Кьюджел. — Она очень чувствительна и хочет сама убедиться, что я благополучно вышел на тропу, ведущую в горы Магнаца, хоть это и означает мою несомненную смерть.

Бусиако пожал плечами.

— Все равно. — Он провел их к плоту, отвязал веревку и шестом начал передвигать плот через реку. Вода казалась мелкой, шест нигде не погружался больше чем на фут или два. Кьюджелу показалось, что перейти реку вброд было бы очень просто.

Бусиако, заметив это, сказал:

— Река кишит стеклянными рептилиями; они сразу набрасываются на неосторожного человека.

— Да ну! — воскликнул Кьюджел, с сомнением поглядывая на реку.

— Да. А теперь должен вас предупредить. Вас могут приманивать всяческими способами, но если вы цените свою жизнь, не делайте ни шага с тропы, по которой я вас поведу.

Плот причалил к противоположному берегу; Бусиако сошел на берег и привязал плот к дереву.

— Идите за мной. — Он уверенно двинулся между деревьев. Дерва Корема пошла следом, последним шел Кьюджел. Тропа была настолько нехоженая, что Кьюджел не отличал ее от глухого леса, но Бусиако тем не менее ни разу не заколебался. Солнце, низко светившее из-за ветвей, виднелось только изредка, и Кьюджел не мог понять, в каком направлении они движутся. Так они двигались в лесном одиночестве, где изредка слышались лишь голоса птиц.

Солнце, пройдя зенит, начало спускаться, но тропа не стала заметней. Кьюджел наконец крикнул вперед:

— Ты уверен, что тут тропа? Мне кажется, мы наобум сворачиваем направо и налево.

Бусиако остановился и начал объяснять:

— Мы, жители леса, изобретательный народ, и есть у нас еще одно свойство. — Он многозначительно похлопал себя по носу. — Мы чувствуем волшебство. Тропа проложена в незапамятные времена, и она видна только таким, как мы.

— Может, и так, — упрямо сказал Кьюджел. — Но тропа кажется слишком извилистой, и где все те ужасные существа, о которых ты говорил? Я заметил только полевку, и острого запаха эрба нет ни следа.

Бусиако в замешательстве покачал головой.

— По непонятной причине они все куда-то ушли. Но ты ведь не жалеешь об этом? Пошли скорее, пока они не вернулись. — И он снова двинулся вперед по тропе, не более различимой, чем прежде.

Солнце опустилось совсем низко. Лес поредел, в проходах струились алые лучи, освещая изогнутые корни, золотя упавшую листву. Бусиако вышел на поляну и с торжествующим видом повернулся.

— Я успешно привел вас к цели!

— Как это? — удивился Кьюджел. — Мы еще глубоко в лесу.

Бусиако указал на противоположную сторону поляны.

— Видишь там четыре тропы?

— Да, — нехотя согласился Кьюджел.

— Одна из них ведет на юг. Остальные уходят в лесные глубины, извиваясь в пути.

Дерва Корема, всмотревшись сквозь ветви, громко воскликнула:

— Вон там, в пятидесяти шагах отсюда, река и плот!

Кьюджел бросил на Бусиако зловещий взгляд.

— Что это значит?

Бусиако серьезно кивнул.

— Эти пятьдесят шагов не имеют защиты. Я бы недобросовестно отнесся к своим обязательствам, если бы повел вас сюда прямой дорогой. А теперь… — Он подошел к Дерве Кореме, взял ее за руку и повернулся к Кьюджелу. — Ты должен пересечь поляну, и тогда я сообщу тебе, какая тропа ведет на юг. — И он принялся обвязывать талию Дервы Коремы веревкой. Она яростно сопротивлялась и покорилась только после удара и проклятия. — Это чтобы помешать ей убежать, — с хитрой усмешкой объяснил Бусиако Кьюджелу. — Я не скор на ногу и когда хочу женщину, не люблю ее очень долго уговаривать. Но почему ты не торопишься? Солнце заходит, а после наступления темноты появляются лейкоморфы.

— Ну, так какая же тропа ведет на юг? — спросил Кьюджел.

— Перейди поляну, и я тебе скажу. Конечно, если не веришь мне, можешь сам выбирать. Но помни, я очень старался ради этой тощей, плоской и анемичной женщины. Мы теперь в расчете.

Кьюджел с сомнением посмотрел на противоположную сторону поляны, потом на Дерву Корему, которая в отчаянии смотрела на него. Он оживленно сказал:

— Ну, все, кажется, к лучшему. Горы Магнаца, как известно, очень опасны. Ты в большей безопасности с этим неотесанным разбойником.

— Нет! — закричала она. — Отвяжи эту веревку! Он обманщик: тебя одурачили! Кьюджел Умник? Кьюджел Глупец!

— Какой вульгарный язык, — заявил Кьюджел. — Мы с Бусиако заключили сделку, которая, кстати, является священным договором, и надо его выполнять.

— Убей этого грубияна! — кричала Дерва Корема. — Доставай меч! Край леса рядом!

— Неправильная тропа может увести в самое сердце Большого Эрма, — возразил Кьюджел. Он в прощальном приветствии поднял руку. — Гораздо лучше стараться ради этого лохматого грубияна, чем погибнуть в горах Магнаца!

Бусиако улыбнулся в знак согласия и собственнически дернул за веревку. Кьюджел заторопился через поляну под проклятия Дервы Коремы, пока она не замолкла. Какое средство применил Бусиако, Кьюджел не видел. Бусиако крикнул:

— Ты случайно оказался на правильной тропе. Иди по ней и вскоре придешь в населенную местность.

Кьюджел с прощальным приветствием повернулся. Дерва Корема истерически захохотала:

— Он называет себя Кьюджел Умник! Какая невероятная шутка!

Кьюджел быстро шел по тропе, несколько обеспокоенный.

— Женщина сошла с ума, — говорил он себе. — Она не понимает. Как я мог поступить иначе? Я рациональный человек: поступать по-другому было бы неразумно.

Не прошел он и ста шагов, как тропа вынырнула из леса. Кьюджел застыл на месте. Всего сто шагов? Он поджал губы. По какому-то любопытному совпадению остальные три тропы тоже выходили из леса поблизости и сливались в одну дорогу, на которой он стоял.

— Интересно, — сказал Кьюджел. — Меня подмывает вернуться, отыскать Бусиако и потребовать у него объяснений…

Он задумчиво коснулся меча и даже сделал один-два шага в сторону леса. Но солнце стояло низко, тени уже заполнили промежутки между искривленными стволами. Кьюджел колебался, а Фиркс нетерпеливо всадил свои крючья и когти в печень Кьюджела, и тот отказался от мысли вернуться в лес.

Дорога шла по открытой местности, на юге возвышались горы. Кьюджел шел быстро, чувствуя за собой темную тень леса, и напряженно думал. Иногда при какой-нибудь особенно беспокойной мысли он шлепал себя по бедру. Но ведь это глупо! Он вел себя наилучшим образом! Бусиако глуп, он и надеяться не мог обмануть Кьюджела! Сама эта мысль неприемлема. А что касается Дервы Коремы, то она скоро приспособится к своей новой жизни…

Когда солнце уже опустилось за горы Магнаца, он увидел небольшое селение и таверну на перекрестке дорог. Это было прочное сооружение из камня и бревен, с круглыми окнами, каждое из которых состояло из множества маленьких окошек. Кьюджел остановился у входа и подвел итог своим ресурсам, которых у него оказалось немного. Потом вспомнил драгоценные пуговицы, которые взял у Дервы Коремы, и поздравил себя с такой предусмотрительностью.

Он вошел в дверь и оказался в длинной комнате, увешанной старинными бронзовыми лампами. Хозяин стоял за стойкой и наливал грог и пунш трем мужчинам, очевидно, постоянным посетителям. Все трое повернулись, когда Кьюджел вошел в таверну.

Хозяин заговорил достаточно вежливо:

— Добро пожаловать, путник; чего пожелаешь?

— Вначале чашу вина, затем ужин и ночлег, наконец сведений о дороге на юг.

Хозяин налил вина.

— Ужин и ночлег в должное время. А что касается дороги на юг, она ведет в царство Магнаца, и большего знать не нужно.

— Значит Магнац — страшное существо?

Хозяин мрачно кивнул.

— Люди, уходившие на юг, никогда не возвращались. И на нашей памяти никто не приходил оттуда на север. Я могу поручиться только за это.

Трое за стойкой молча кивнули в знак согласия. Двое оказались местными крестьянами, на третьем же были высокие черные сапоги профессионального заклинателя духов. Первый крестьянин сделал знак хозяину:

— Налей этому несчастному вина за мой счет.

Кьюджел со смешанным чувством принял это вино.

— Пью с благодарностью, но отвергаю слово «несчастный», чтобы это слово не сказалось на моей судьбе.

— Как хочешь, — равнодушно отозвался крестьянин, — хотя в наше печальное время кто счастлив? — И крестьяне погрузились в разговор о починке каменной изгороди, разделявшей их земли.

— Работа тяжелая, но большие преимущества, — заявил один.

— Согласен, — заметил другой, — но я такой неудачник, что раньше чем мы закончим эту работу, солнце почернеет, и окажется, что весь наш труд напрасен.

Первый взмахнул руками в насмешливом отрицании аргумента.

— Существует риск, который мы должны принимать. Смотри: я пью вино, хотя могу не дожить до того, чтобы напиться. Но разве это меня удерживает? Нет! Я отрицаю будущее; я пью сейчас и стану пьян, если обстоятельства позволят.

Хозяин рассмеялся и ударил кулаком по стойке.

— Ты хитер, как Бусиако. Я слышал, они тут недалеко разбили лагерь. Может, путник встречался с ними? — И он вопросительно взглянул на Кьюджела, который неохотно кивнул.

— Я встретил такую группу; по моему мнению, они скорее глупые, чем хитрые. А что касается дороги на юг, может кто-нибудь дать более точные указания?

Хозяин резко ответил:

— Я могу: избегай ее. Вначале за твоей плотью будут охотиться деоданды. А дальше владения Магнаца, а рядом с ним деоданд все равно что ангел милосердия, если истинна хотя бы десятая часть слухов.

— Обескураживающие новости, — заметил Кьюджел. — А другой дороги на юг нет?

— Есть, — сказал заклинатель духов, — и я советую тебе ею воспользоваться. Возвращайся по дороге в Большой Эрм и иди на восток вдоль края леса, который становится все гуще и страшнее. Нет надобности говорить, что тебе понадобятся крепкая рука и быстрые ноги, а еще лучше крылья, чтобы спастись от вампиров, гру, эрбов и лейкоморфов. Пройдя до самого конца леса, ты должен свернуть на юг, в долину Дарада, где, по слухам, армия василисков осаждает древний горд Мар. Если сумеешь миновать это сражение, дальше лежит Большая Центральная степь, где нет ни пищи, ни воды и которая населена пелгрейнами. Пройдя степь, поворачивай на запад и переберись через серию отравленных болот. За ними местность, о которой я знаю только, что она называется Земля Злых Воспоминаний. Миновав эту местность, ты окажешься к югу от гор Магнаца.

Кьюджел на несколько мгновений задумался.

— Путь, который ты предлагаешь, может, и менее рискован и более безопасен, но он очень длинный. Я предпочитаю рискнуть и отправиться через горы Магнаца.

Первый крестьянин посмотрел на него с благоговейным страхом.

— Ты, должно быть, знаменитый волшебник, полный заклинаниями.

Кьюджел, улыбаясь, покачал головой.

— Я Кьюджел Умник: не больше и не меньше. А теперь — вина!

Вскоре хозяин принес ужин: тушеных земляных крабов с чечевицей, приправленных диким рисом и черникой.

После ужина двое крестьян выпили по последней чашке вина и ушли, а Кьюджел, хозяин и заклинатель засиделись, обсуждая различные аспекты действительности. Наконец заклинатель удалился в свою комнату. Перед уходом он подошел к Кьюджелу заговорил с ним откровенно:

— Я заметил твой плащ; такое качество редко встретишь в нашем захолустье. Так как ты все равно погибнешь, почему бы не подарить этот плащ мне? Такой мне очень нужен.

Кьюджел изысканно отклонил предложение и направился в свою комнату.

Ночью его разбудили какие-то скребущиеся звуки у ног постели. Вскочив, он схватил человека небольшого роста. Подтащил его к свету. Это оказался трактирный слуга. Он все еще сжимал сапоги Кьюджела, которые, очевидно, хотел украсть.

— Что это значит? — Кьюджел ударил парня. — Говори! Как ты осмеливаешься на это!

Слуга просил Кьюджела перестать.

— Какая разница? Обреченному человеку не нужна такая элегантная обувь!

— Тут мне судить, — сказал Кьюджел. — Или ты думал, что я босиком пойду навстречу смерти в горах Магнаца? Убирайся! — И он швырнул воришку через весь коридор.

За завтраком он рассказал об этом происшествии хозяину, который не проявил большого интереса. Когда пришло время рассчитываться, Кьюджел бросил на стойку драгоценную пуговицу.

— Пожалуйста, оцени эту драгоценность, вычти мой долг и дай сдачу золотыми монетами.

Хозяин осмотрел украшение, поджал губы и склонил голову набок.

— Полная стоимость твоего пребывания точно равна стоимости этой безделушки. Никакой сдачи.

— Что? — бушевал Кьюджел. — Чистый аквамарин, окруженный четырьмя изумрудами? За одну-две чашки плохого вина, похлебку и сон, обеспокоенный злодейством твоего слуги? Это таверна или бандитское логово?

Хозяин пожал плечами.

— Конечно, цены несколько выше обычных, но деньги, которые сгниют в карманах трупа, никому не принесут пользы.

В конце концов Кьюджел все же получил несколько золотых монет и вдобавок кусок хлеба, сыра и немного вина. Хозяин подошел к двери и указал:

— Тут только одна дорога, ведущая на юг. Прямо перед тобой горы Магнаца. Прощай!

Не без дурных предчувствий двинулся Кьюджел на юг. Некоторое время дорога шла мимо полей местных крестьян, затем у подножий, возвысившихся по обе стороны, она превратилась сначала в тропу, потом в еле заметный след, вьющийся по дну сухого русла среди колючих кустарников, тысячелистника, асфодели. На вершинах холмов параллельно тропе росли согнутые дубы, и Кьюджел, решив подольше оставаться незамеченным, взобрался наверх и продолжал путь под покровом листвы.

Воздух был чист, небо яркого темно-синего цвета. Солнце поднялось к зениту, и Кьюджел вспомнил о пище. Он сел, но при этом глаз его уловил какую-то движущуюся тень. Кровь его застыла. Какое-то существо собиралось прыгнуть ему на спину.

Кьюджел сделал вид, что ничего не заметил, и вскоре тень снова двинулась вперед: деоданд, более высокий и тяжелый, чем Кьюджел, черный, как полночь, за исключением белых глаз, белых зубов и когтей, одетый в полоски кожи, поддерживающие короткую бархатную рубашку.

Кьюджел задумался о лучшем способе действий. Лицом к лицу, грудь к груди, деоданд разорвет его на клочки. Кьюджел может мечом удерживать деоданда, пока у того жажда крови не победит страх боли и он бросится вперед, ни на что не обращая внимания. Возможно, Кьюджел быстрее и убежит от этого существа, но только после долгого и упорного преследования… Деоданд снова шагнул вперед и остановился за скальным выступом в двадцати шагах ниже по склону от того места, где сидел Кьюджел. Как только он исчез за скалой, Кьюджел вскочил, подбежал к скале и забрался на ее вершину. Тут он поднял тяжелый камень и, когда деоданд осторожно высунулся, бросил его на спину этому существу. Тот упал и лежал, дергая ногами, а Кьюджел спрыгнул вниз, чтобы нанести смертельный удар.

Деоданд прижался к скале и зашипел в ужасе при виде обнаженного лезвия Кьюджела.

— Не бей, — сказал он. — Ты ничего не добьешься моей смертью.

— Только удовлетворения от смерти того, кто собирался меня пожрать.

— Пустое удовольствие!

— Мало удовольствий бывают иными, — сказал Кьюджел. — Но пока ты жив, расскажи мне о горах Магнаца.

— Ты их видишь: безжизненные горы из древнего черного камня.

— А кто такой Магнац?

— Я такого не знаю.

— Что? Люди к северу содрогаются от одного этого имени.

Деоданд слегка выпрямился.

— Вполне возможно. Я слышал это имя, но считал его всего лишь древней легендой.

— Почему люди идут на юг и никто не идет на север?

— А кому нужно идти на север? А те, что шли на юг, давали пищу мне и моему племени. — Деоданд еще более приподнялся. Кьюджел подобрал большой камень и обрушил на деоданда, тот упал и слабо задергался. Кьюджел подобрал другой камень.

— Подожди! — слабо сказал деоданд. — Пощади меня, и я помогу тебе выжить.

— Как это? — спросил Кьюджел.

— Ты хочешь идти на юг. Дальше в пещерах обитают подобные мне. Как тебе спастись, если я не проведу тебя путем, который они не используют?

— Ты можешь это сделать?

— Если ты пообещаешь сохранить мне жизнь.

— Прекрасно. Но я должен принять меры предосторожности: в своей жажде крови ты можешь забыть о нашем соглашении.

— Ты меня искалечил; какие еще меры тебе нужны? — воскликнул деоданд. Тем не менее Кьюджел связал ему руки и привязал к толстой черной шее веревку.

Таким образом они и двинулись; деоданд, хромая и подпрыгивая, повел Кьюджела кружным путем, минуя пещеры.

Горы поднялись выше, в каменных ущельях завыли ветры. Кьюджел продолжал расспрашивать деоданда о Магнаце, но добился только мнения, что Магнац вымышленное создание.

Наконец они оказались на песчаной площадке высоко над низиной. Деоданд объявил, что тут кончается территория его племени.

— А что дальше? — спросил Кьюджел.

— Не знаю: я там не бывал. А теперь освободи меня и иди своей дорогой, а я вернусь к своему племени.

Кьюджел покачал головой.

— Ночь близко. Что помешает тебе пойти за мной следом и снова напасть? Лучше я тебя убью.

Деоданд печально рассмеялся.

— За нами трое других. Они держатся на расстоянии, только потому что я им сделал знак. Убей меня, и никогда не увидишь утреннего солнца.

— Мы пойдем дальше вместе, — сказал Кьюджел.

— Как хочешь.

Кьюджел пошел на юг, деоданд продолжал хромать; оглядываясь назад, Кьюджел видел три черные фигуры, двигавшиеся в тени. Деоданд многозначительно улыбнулся.

— Тебе лучше остановиться здесь: зачем ждать дотемна? Смерть менее ужасна при свете.

Кьюджел не ответил, но пошел еще быстрее. Тропа покинула долину, поднялась на высокий луг, здесь воздух стал холоднее. По обе стороны росли лиственница, кеобаб, бальзаминовый кедр, среди травы и кустов журчал ручей. Деоданд начал беспокоиться, он дергал за веревку, хромал с преувеличенной слабостью. Кьюджел не видел причин для беспокойства: никакой угрозы, кроме самих деодандов, не было. Он почувствовал нетерпение.

— Почему ты тащишься? Я надеялся до наступления темноты найти гостиницу в горах. А ты меня задерживаешь.

— Тебе следовало подумать об этом, до того как ты искалечил меня камнем, — ответил деоданд. — Я ведь иду с тобой не по своей воле.

Кьюджел оглянулся. Три деоданда, которые раньше прятались среди скал, теперь шли сзади не скрываясь.

— Ты не можешь укротить ужасный аппетит твоих соплеменников? — спросил Кьюджел.

— Я и со своим не могу справиться, — ответил деоданд. — Только рана мешает мне броситься на тебя и вцепиться в горло.

— Ты хочешь жить? — Кьюджел многозначительно положил руку на меч.

— Конечно, хотя и не так страстно, как люди.

— Если ты хоть на йоту ценишь свою жизнь, прикажи своим соплеменникам повернуть, отказаться от преследования.

— Напрасный труд. И в конце концов для чего тебе жизнь? Посмотри, перед тобой горы Магнаца!

— Ха! — ответил Кьюджел. — Разве не ты утверждал, что чудовище тут вымышленно?

— Конечно, но я не вдавался в подробности вымысла.

И тут послышался свист; оглянувшись, Кьюджел увидел, что три деоданда упали, пронзенные стрелами. Из ближайшей рощи появились четверо молодых людей в коричневых охотничьих костюмах. Все были прекрасно сложены, у всех каштановые волосы, все, казалось, были в хорошем расположении духа.

Передний крикнул.

— Как это ты идешь с ненаселенного севера? И почему идешь ночью с этим ужасным существом?

— Ни в одном из твоих вопросов нет загадки, — ответил Кьюджел. — Во-первых, север населен: там еще живет несколько сотен людей. А этого гибрида демона и людоеда я нанял, чтобы он провел меня безопасно через горы, но я недоволен его службой.

— Я сделал все необходимое, — возразил деоданд. — Освободи меня в соответствии с нашим договором.

— Как хочешь, — сказал Кьюджел. Он развязал веревку, и деоданд захромал прочь, оглядываясь через плечо. Кьюджел сделал знак предводителю охотников; тот что-то сказал своим товарищам; они подняли луки и застрелили деоданда.

Кьюджел коротко одобрительно кивнул.

— А вы? Ведь Магнац, говорят, делает горы непригодными для жизни?

Охотники рассмеялись.

— Всего лишь легенда. Некогда действительно существовало чудовище по имени Магнац, и в уважение к традиции мы, жители деревни Валл, по-прежнему назначаем одного человека Стражником. Но все это только дань старой легенде.

— Странно, — сказал Кьюджел, — что легенда так широко распространена и внушает такой страх.

Охотники равнодушно пожали плечами.

— Приближается ночь; время возвращаться. Можешь пойти с нами; в Валле есть таверна, где ты переночуешь.

— С радостью воспользуюсь вашим обществом.

Пошли дальше. По дороге Кьюджел расспрашивал о пути на юг, но охотники мало чем смогли помочь ему.

— Деревня Валл расположена на берегу озера Валл, плавание по озеру невозможно из-за многочисленных водоворотов; мало кто из нас ходил по горам к югу. Говорят, они безжизненны и спускаются в еще более безжизненную пустыню.

— Может, в горах за озером бродит Магнац? — осторожно спросил Кьюджел.

— Традиция об этом ничего не говорит, — ответил охотник.

Примерно через час они добрались до Валла, деревни, богатство которой поразило Кьюджела. Прочные дома из камня и бревен, улицы тщательно вымощены и подметены; большая площадь, рынок, зернохранилище, ратуша, склад, несколько таверн, довольно много роскошных поместий. Охотники пошли по главной улице, кто-то обратился к ним:

— Важная новость! Погиб Стражник!

— Неужели? — с острым интересом воскликнул предводитель охотников. — Кто же сейчас исполняет его обязанности?

— Лейфель, сын гетмана, кто же еще?

— Действительно, кто же еще? — ответил охотник, и они пошли дальше.

— Значит должность Стражника высоко уважаемая? — спросил Кьюджел.

Охотник пожал плечами.

— Ее лучше описать как церемониальную синекуру. Постоянный исполнитель, несомненно, будет избран завтра. Но посмотри в сторону ратуши. — И он указал на коренастого широкоплечего человека в коричневой одежде, отороченной мехом, и в черной сдвоенной шляпе. — Это Хайлам Вискод, сам гетман. Эй, Вискод! Мы встретили странника с севера!

Хайлам Вискод приблизился и вежливо приветствовал Кьюджела.

— Добро пожаловать! Странники редки в наше время; все наше гостеприимство в твоем распоряжении.

— Благодарю тебя, — ответил Кьюджел. — Не ожидал встретить в горах Магнаца такую любезность. Весь мир их страшно боится.

Гетман засмеялся.

— Повсюду встречаются недоразумения; ты обнаружишь, что многие наши обычаи архаичны и причудливы. Например, Стража против Магнаца. Но идем! Вот наша лучшая таверна. Устроишься, и мы поужинаем.

Кьюджелу отвели хорошую комнату, со всеми удобствами, и вскоре, умытый и отдохнувший, он присоединился к Хайламу Вискоду в общем зале. Перед ним поставили аппетитный ужин и кувшин вина.

После еды гетман провел Кьюджела по поселку, от которого открывался прекрасный вид на озеро.

Казалось, сегодня вечером отмечается какой-то праздник: Повсюду горели факелы, жители Валла ходили по улицам, останавливались небольшими группами, разговаривали. Кьюджел спросил, в чем причина всеобщего волнения.

— Из-за смерти вашего Стражника?

— Вот именно, — ответил гетман. — Мы серьезно относимся к своим традициям, и выборы нового Стражника вызывают споры в обществе. Но посмотри: это общественный склад, где хранятся наши богатства. Хочешь взглянуть?

— С удовольствием, — отозвался Кьюджел. — Если ты собираешься осмотреть общественное золото, я с радостью присоединюсь к тебе.

Гетман распахнул двери.

— Тут не только золото. Вот в этих ларях драгоценности; в этом ящике древние монеты; в грудах — шелка и вышитая камка; вон в тех ящиках драгоценные пряности, еще более ценные напитки, различные дорогие мази. Но я не стану перед тобой хвастаться: ты бывалый человек, опытный путешественник и, конечно, видел настоящее богатство.

Кьюджел ответил, что богатства Валла не следует преуменьшать. Гетман признательно поклонился, и они прошлись по эспланаде над озером — большим темным водным пространством, освещенным слабым звездным светом.

Гетман указал на купол, поддерживаемый на высоте в пятьсот футов стройным столбом.

— Можешь догадаться, что это такое?

— Вероятно, пост вашего Стражника.

— Верно! Ты проницательный человек. Жаль, что ты торопишься и не можешь задержаться в Валле.

Кьюджел, вспомнив свой пустой кошелек и богатства общественного склада, сделал вежливый жест.

— Я рад был бы немного задержаться, но, откровенно говоря, я путешествую без денег, и мне пришлось бы тогда искать какой-то временной службы. Кстати о посте Стражника: я понял, что это значительная должность.

— Несомненно, — ответил гетман. — Сегодня стражу несет мой сын. Но нет никаких причин, почему бы тебе не быть кандидатом на этот пост. Обязанности нисколько не обременительны; вообще говоря этот пост — просто синекура.

Кьюджел почувствовал беспокойство Фиркса.

— А каково жалованье?

— Очень хорошее. Стражник пользуется здесь, в Валле, огромным уважением, так как он, пусть чисто формально, защищает нас всех от опасностей.

— И все-таки что он получает?

Гетман помолчал, подумал и начал загибать пальцы.

— Во-первых, он получает комфортабельную сторожевую башню, выложенную мягкими подушками, с оптическим устройством, которое делает отдаленные предметы близкими, жаровню для тепла и совершенную систему связи. Далее, его еда и питье самого высокого качества и предоставляются бесплатно для его удовольствия и по его приказам. Далее, он получает дополнительно титул «Охранника общественных сокровищ» и становится распорядителем всех общественных богатств Валла. В-четвертых, он может выбрать себе в супруги девушку, которая покажется ему наиболее привлекательной. В-пятых, он получает титул «барона» и должен всеми приветствоваться с глубочайшим уважением.

— Вот это да! — сказал Кьюджел. — Стоит подумать. А каковы его обязанности?

— Они следуют из его должности. Стражник должен сторожить — это один из древних обычаев, которые мы соблюдаем. Обязанности вряд ли можно назвать обременительными, но пренебрегать ими нельзя, потому что это означало бы фарс, а мы народ серьезный, несмотря на наши причудливые обычаи.

Кьюджел рассудительно кивнул.

— Условия вполне справедливы. Стражник сторожит; трудно выразиться яснее. Но кто такой Магнац, с какого направления следует его ожидать и как его можно узнать?

— Эти вопросы особого значения не имеют, — ответил гетман, — так как такого существа — теоретически — не существует.

Кьюджел взглянул на башню, на озеро, потом на хранилище.

— Я предлагаю свои услуги для выполнения этих обязанностей — если все тобой сказанное соответствует истине.

Фиркс немедленно вцепился когтями во внутренности Кьюджела. Тот согнулся вдвое, придал руки к животу и, извинившись перед удивленным гетманом, отошел в сторону.

— Терпение! — умолял он Фиркса. — Терпение! Ты что, не понимаешь, в каком мы положении? Кошелек мой пуст, а впереди долгие лиги! Чтобы продвигаться дальше, я должен передохнуть и пополнить свой кошелек. Я собираюсь исполнять эту должность, пока не выполню оба условия, и потом мы быстро направимся в Олмери!

Фиркс неохотно прекратил свои демонстрации, и Кьюджел вернулся к ожидавшему гетману.

— Ничего не изменилось, — сказал Кьюджел. — Я посовещался с самим собой и считаю, что смогу выполнять эти обязанности.

Гетман кивнул.

— Я рад слышать это. Ты увидишь, что мои обещания полностью соответствуют действительности. Я тоже пока размышлял и могу утверждать, что ни один человек в поселке лучше тебя не подходит к этому величественному положению, и потому провозглашаю тебя Стражником поселка! — Гетман извлек золотой воротник и надел на шею Кьюджелу.

Они вернулись в таверну; по дороге жители Валла, видя золотой воротник, одолевали гетмана вопросами.

— Да, — отвечал тот. — Этот джентльмен продемонстрировал свои возможности, и я провозгласил его Стражником поселка!

При этой новости все пришли в крайнее возбуждение и поздравляли Кьюджела, как будто он всегда здесь жил.

Все направились в таверну; принесли вино и тушеное мясо с пряностями; появились музыканты, начались танцы и веселье.

Кьюджел приметил одну исключительно красивую девушку, танцевавшую с молодым охотником из группы, встретившей его в горах. Кьюджел подтолкнул гетмана и обратил его внимание на девушку.

— А, да; прекрасная Марлинка! Она танцует с парнем, с которым недавно обручилась.

— Вероятно, ей придется изменить свои планы? — со значением спросил Кьюджел.

Гетман хитро подмигнул.

— Она тебе понравилась?

— Да, и так как это привилегия моей должности, провозгласи эту девушку моей невестой. И пусть брачную церемонию совершат немедленно!

— Так быстро? А, понимаю, горячая кровь юности не терпит отлагательств. — Он подозвал девушку, и она весело подбежала к их столику. Кьюджел встал и низко поклонился. Гетман заговорил: — Марлинка, Стражник поселка находит тебя привлекательной и хочет, чтобы ты стала его супругой.

Марлинка вначале удивилась, потом что-то показалось ей забавным. Она проказливо взглянула на Кьюджела и церемонно присела.

— Стражник оказывает мне большую честь.

— Далее, — продолжал гетман, — он требует, чтобы брачная церемония была совершена немедленно.

Марлинка с сомнением взглянула на Кьюджела, потом через плечо на молодого человека, с которым танцевала.

— Хорошо, — сказала она. — Как пожелает Стражник.

Совершили церемонию, и Кьюджел оказался женат на Марлинке, которая при ближайшем рассмотрении была еще прекрасней. Он обнял ее за талию.

— Идем, — прошептал он. — Ускользнем на некоторое время и отпразднуем это событие.

— Не так быстро, — прошептала в ответ Марлинка. — Я должна привести себя в порядок; я слишком возбуждена! — Она высвободилась и ускользнула.

Пир и веселье продолжались, и, к своему разочарованию, Кьюджел заметил, что Марлинка опять танцует с юношей, с которым была обручена. На его глазах она обняла юношу со всеми признаками страсти. Кьюджел прошел вперед, остановил танец и отвел свою жену в сторону.

— Такое поведение неприлично: ты ведь час как замужем!

Марлинка в удивлении и замешательстве рассмеялась, потом нахмурилась, снова рассмеялась и пообещала вести себя с должным достоинством. Кьюджел попытался увести ее в комнату, однако она опять объявила, что момент неподходящий.

Кьюджел раздраженно вздохнул, но утешил себя воспоминаниями о других своих привилегиях: свободном доступе в сокровищницу, например. Он склонился к гетману.

— Поскольку я теперь официальный хранитель общественной сокровищницы, будет разумно в подробностях ознакомиться с ее содержимым. Если ты будешь так добр и отдашь мне ключи, я быстро все осмотрю.

— Я сделаю лучше, — ответил гетман, — я сам проведу тебя в сокровищницу и помогу, чем смогу.

Они направились в сокровищницу. Гетман открыл дверь и подержал свет. Кьюджел вошел и осмотрел ценности.

— Я вижу, все в порядке; вероятно, есть смысл подождать, пока в голове у меня прояснится, и тогда сделать подробный перечень. Но пока… — Кьюджел направился к ящику с драгоценностями, выбрал несколько дорогих камней и начал укладывать их себе в сумку.

— Минутку, — сказал гетман. — Боюсь, что ты доставляешь себе неудобство. Вскоре тебе принесут богатую одежду, достойную твоего нового титула. А сокровища удобнее держать тут; к чему отягощать себя и подвергать риску потерять их?

— В твоих словах есть смысл, — ответил Кьюджел, — но я хотел приказать начать строительство поместья с видом на озеро, и ценности мне понадобятся для оплаты.

— Все в свое время. Работу вряд ли начнут, пока ты не осмотришь местность и не выберешь самое подходящее место.

— Верно, — согласился Кьюджел. — Вижу, впереди у меня много работы. А теперь — назад в таверну! Моя супруга слишком скромна, и больше я не потерплю никаких отговорок!

Но когда они вернулись, Марлинки не было.

— Несомненно, отправилась переодеваться в соблазнительные наряды, — предположил гетман. — Потерпи немного!

Кьюджел недовольно поджал губы; его еще больше рассердило, что исчез и молодой охотник.

Веселье быстро кончилось, и после многих тостов Кьюджел опьянел и был перенесен в свою комнату.

Рано утром в дверь постучал гетман, по приглашению Кьюджела он вошел.

— Теперь нужно осмотреть сторожевую башню, — сказал гетман. — Всю ночь Валл сторожил мой сын, так как традиция требует неослабной бдительности.

Кьюджел с трудом оделся и вслед за гетманом вышел на холодный утренний воздух. Они прошли к сторожевой башне, и Кьюджела поразила и ее высота, и элегантная простота конструкции: стройный столб поднимался на пятьсот футов, поддерживая купол.

Единственным способом подъема служила веревочная лестница. Гетман поднимался первым, Кьюджел за ним, лестница раскачивалась, так что у Кьюджела закружилась голова.

Они благополучно добрались до купола, а уставший сын гетмана спустился. Купол был обставлен совсем не так роскошно, как ожидал Кьюджел, и вообще казался аскетичным. Он обратил на это внимание гетмана, который объявил, что усовершенствование начнется немедленно.

— Только выскажи свои пожелания: они будут исполнены!

— Тогда вот что: на полу постелить толстый ковер — наиболее подходящие тона зеленый и золотой. Мне нужен также более удобный диван, большего размера, чем этот несчастный матрац у стены, потому что моя супруга Марлинка будет проводить тут много времени. Сюда поставить шкаф для драгоценностей, сюда буфет для сладостей, сюда столик с парфюмерией. А вот тут поставьте столик с приспособлениями для охлаждения вина.

Гетман с готовностью согласился на все.

— Все будет так, как ты сказал. А сейчас мы должны обсудить твои обязанности, которые так просты, что почти не нуждаются в объяснениях. Ты должен сторожить Магнаца.

— Это я понял, но мне пришла в голову одна мысль: чтобы работать с максимальной эффективностью, я должен знать, от кого сторожу. Магнац может прокрасться по эспланаде, а я его не узнаю. На что он похож?

Гетман покачал головой.

— Не могу сказать; эти сведения затерялись в веках. Легенда говорит только, что некий волшебник сумел обмануть и заколдовать Магнаца. — Гетман подошел к наблюдательному пункту. — Посмотри: вот оптическое устройство. Основанное на остроумном принципе, оно увеличивает все предметы, на которые ты его направляешь. Время от времени ты должен осматривать местность. Вон там гора Темус; внизу озеро Валл, в котором нельзя плавать из-за водоворотов. В том направлении тропа Падагар, она ведет на восток в местность Мерс. Вот там еле видна памятная пирамида, которую воздвиг Гузпа Великий, который во главе восьми армий напал на Магнаца. Сам Магнац воздвиг другую пирамиду — видишь ту большую груду на севере? — чтобы покрыть искалеченные трупы нападавших. А вот эту вырубку Магнац сделал, чтобы холодный ветер проникал в долину. У озера титанические руины на месте дворца Магнаца.

Кьюджел осмотрел все это с помощью оптического устройства.

— Да, Магнац был могучим существом.

— Так утверждает легенда. А теперь последнее. Если Магнац появится — смехотворное предположение, конечно, — ты должен потянуть этот жезл, он ударит в большой гонг. Наш закон строжайше запрещает ударять в гонг, если не появился Магнац. Наказание за этот проступок чрезвычайно суровое; в сущности последний Стражник лишился своего поста из-за того, что позвонил в гонг. Нет необходимости говорить, что он был осужден, и после того как цепями его разорвали на клочья, эти останки были брошены в водовороты озера.

— Что за идиот! — заметил Кьюджел. — К чему отказываться от такого богатства, веселья и хорошей жизни из-за какой-то бессмысленной забавы?

— Мы того же мнения, — согласился гетман.

Кьюджел нахмурился.

— Меня этот факт удивляет. Он был молод и поддался глупому случайному порыву?

— Нет, даже этим не объяснишь его поступок. Он был мудрец восьмидесяти лет, шестьдесят из которых служил Стражником на башне.

— Тогда его поведение вообще необъяснимо, — удивленно заметил Кьюджел.

— Весь Валл чувствует то же самое. — Гетман нервно потер руки. — Я думаю, все необходимое мы обсудили; теперь я тебя покину и оставлю наслаждаться твоими обязанностями.

— Минутку, — сказал Кьюджел. — Я настаиваю на немедленных усовершенствованиях: ковер, шкаф, подушки, поднос, диван.

— Конечно, — ответил гетман. Он перегнулся через перила, выкрикивая вниз распоряжения. Немедленного ответа не последовало, и гетман возмутился. — Что за помеха! — воскликнул он. — Похоже, мне самому придется этим заняться. — И он начал спускаться по веревочной лестнице.

Кьюджел крикнул ему вслед:

— Будь добр, пришли сюда мою супругу Марлинку; я кое-чем хочу тут с ней заняться.

— Я ее немедленно отыщу, — через плечо ответил гетман.

Несколько минут спустя заскрипел большой ворот, и крепкая веревка, поддерживавшая конец веревочной лестницы, начала опускаться. Глядя вниз, Кьюджел увидел приготовленные к подъему подушки. Прочная веревка проскрипела по вороту, и вместо нее появилась тонкая, всего лишь бечевка, на которой были подняты подушки. Кьюджел неодобрительно осмотрел их: старые и пыльные, вовсе не того качества, что он ожидал. Придется приказать заменить их лучшими. Возможно, гетман прислал эти временно, пока не раздобудут нужные. Кьюджел кивнул: очевидно, так оно и есть.

Он осмотрел горизонт. Магнаца нигде не видно. Он несколько раз развел руки, прошелся взад и вперед и снова посмотрел на площадь, где ожидал увидеть ремесленников, готовящих заказанные им усовершенствования. Но никакой деятельности не было видно: жители поселка занимались своими обычными делами. Кьюджел пожал плечами и снова осмотрел горизонт. Как и раньше, Магнаца он не заметил.

Снова он осмотрел площадь. Нахмурился, приглядываясь: неужели это его жена идет в обществе молодого человека? Он направил туда оптическое устройство: действительно Марлинка, а молодой человек, нахально сжимающий ей локоть, тот самый охотник, с которым она была помолвлена. Кьюджел в гневе сжал зубы. Такое поведение не должно продолжаться! Когда Марлинка появится, он должен будет поговорить с ней об этом.

Солнце достигло зенита; дрогнула веревка. Глядя вниз, Кьюджел увидел, что ему поднимают обед в корзине, и в предвкушении захлопал в ладоши. Но когда он снял ткань с корзины, в ней оказались только полбуханки хлеба, кусок жесткого мяса и бутылка слабого вина. Он откашлялся и крикнул вниз. Никто его не слушал. Он крикнул громче. Один или два человека с легким любопытством подняли головы и продолжали заниматься своими делами. Кьюджел гневно потянул тонкую веревку и завертел ворот, но лестница не появилась. Легкая веревка была устроена в виде петли и могла выдержать приблизительно вес корзины с пищей.

Кьюджел задумчиво сел и принялся обдумывать положение. Потом, снова направив оптическое устройство на площадь, поискал гетмана, человека, который мог бы ему все объяснить.

Позже в тот же день Кьюджел случайно смотрел на дверь таверны и как раз в это время, пошатываясь, оттуда вышел гетман, очевидно, изрядно подкрепившийся вином. Кьюджел повелительно крикнул; гетман остановился, поискал источник голоса, в замешательстве покачал головой и двинулся через площадь.

Солнце спускалось к озеру Валл; водовороты превратились в багровые и черные спирали. Прибыл ужин Кьюджела: тарелка вареного лука и похлебка. Он равнодушно посмотрел на это, потом подошел к перилам и крикнул вниз:

— Пришлите лестницу! Приближается темнота! В отсутствие света бесполезно караулить Магнаца или кого-нибудь другого!

Как и раньше, никто ему не ответил. Фиркс, по-видимому, осознал ситуацию и несколько раз дернул Кьюджела за внутренности.

Кьюджел провел беспокойную ночь. Когда посетители покидали таверну, Кьюджел крикнул им, рассказывая о своем положении, но мог бы и поберечь дыхание.

Солнце взошло над горами. Завтрак был неплохим, но далеко не соответствовал тому, что обещал Хайлам Вискод, лживый гетман Валла. В гневе Кьюджел выкрикивал вниз приказы, но на них не обращали внимания. Он перевел дыхание: похоже, рассчитывать следует только на себя. Но что с того? Зря что ли его прозывают Кьюджелом Умником? И он начал обдумывать разнообразные способы спуска с башни.

Веревка, на которой поднимают пищу, слишком тонка. Если сложить ее вчетверо, она выдержит его вес, но позволит спуститься только на четверть расстояния до земли. Его одежда и пояс, если их разорвать и связать, дадут еще двадцать футов, и он повиснет в воздухе. Ствол башни никакой опоры не дает. С соответствующим инструментов и за достаточное время он смог бы вырубить лестницу вниз или даже вообще сровнять башню, превратить ее с обрубок, с которого можно спрыгнуть… Этот проект неосуществим. Кьюджел в отчаянии опустился на подушки. Все стало ясно. Его одурачили. Он пленник. Как долго предыдущий стражник находился на своем посту? Шестьдесят лет? Такая перспектива не вызывала радости.

Фиркс, придерживавшийся того же мнения, яростно вонзил свои колючки и когти, прибавив горя Кьюджелу.

Так проходили дни и ночи. Кьюджел мрачно и долго размышлял, с огромным отвращением он рассматривал жителей Валла. Иногда он подумывал о том, чтобы зазвонить в большой гонг, как сделал его предшественник, но, вспомнив наказание, сдерживался.

Кьюджел в подробностях изучил все особенности городка, озера и окружающей местности. По утрам озеро затягивал густой туман; через два часа его разгонял ветер. Водовороты засасывали и стонали, возникая тут и там, и рыбаки Валла едва ли на длину лодки удалялись от берега. Вскоре Кьюджел узнавал всех жителей поселка и выяснил их привычки. Марлинка, его вероломная жена, часто пересекала площадь, но редко взглядывала в его сторону. Кьюджел запомнил дом, в котором она живет, и постоянно рассматривал его в оптическое устройство. Если она и развлекалась с молодым охотником, то делала это украдкой, и мрачные подозрения Кьюджела так и не нашли подтверждения.

Пища становилась все хуже, часто ее забывали поднять. Фиркс все чаще раздражался, и Кьюджел в ярости расхаживал по куполу. Вскоре после захода и после особенно мучительного предупреждения со стороны Фиркса Кьюджел вдруг остановился. Да ведь спуститься с башни совсем просто! Чего он так долго ждал? Вот так Кьюджел Умник!

Он разорвал на полосы все, что мог найти в куполе, и сплел веревку в двадцать футов длиной. Теперь надо подождать, пока в поселке все стихнет — еще час или два.

Фиркс снова набросился на него, и Кьюджел воскликнул:

— Мир, скорпион, сегодня мы покинем башню! Твои действия излишни!

Фиркс прекратил свои демонстрации, и Кьюджел принялся изучать площадь. Ночь холодная и туманная: для его целей подходит идеально. Жители Валла рано улеглись в постели.

Кьюджел осторожно поднял веревку, на которой доставляли ему пищу, сложил ее вдвое, вчетверо, ввосьмеро и таким образом приготовил канат, выдерживавший его вес. На одном его конце он сделал петлю, а другой прочно прикрепил к вороту. Последний раз взглянув на горизонт, он перебрался через борт и начал спуск. Спустился до конца каната и сел в петлю, раскачиваясь на высоте четырехсот футов над землей. К одному концу двадцатифутовой веревки он для тяжести привязал свой сапог и после нескольких попыток перебросил его вокруг столба и притянул себя к нему. С бесконечной осторожностью он выскользнул из петли и, держась за охватывавшую столб веревку и все время тормозя, начал медленный спуск на землю. Спустившись, он быстро скользнул в тень и надел сапоги. В этот момент раскрылась дверь таверны и появился вполне пьяный Хайлам Вискод. Кьюджел неприятно улыбнулся и последовал за шатающимся гетманом.

Хватило одного удара по голове: гетман свалился в канаву. Кьюджел набросился на него и искусными пальцами вытащил ключи. Прошел к общественному хранилищу, открыл дверь, проскользнул внутрь и набил свой мешок драгоценностями, монетами, фляжками с бесценными жидкостями, раритетами и тому подобным.

Вернувшись на улицу, Кьюджел отнес мешок к причалу на берегу озера и спрятал его под сетью. Затем двинулся к дому своей жены Марлинки. Скользя вдоль стены, он нашел открытое окно и, перебравшись через него, оказался в ее спальне.

Она проснулась от того, что он схватил ее за горло. Она попыталась крикнуть, но он сжал ей горло.

— Это я, — прошипел он, — Кьюджел, твой муж! Вставай и иди за мной! Твой первый же звук будет последним!

В ужасе девушка повиновалась. По приказу Кьюджела она набросила на себя плащ и надела сандалии.

— Куда мы идем? — прошептала она дрожащим голосом.

— Неважно. Выбирайся — через окно. Ни звука!

Стоя снаружи в темноте, Марлинка бросила испуганный взгляд в сторону башни.

— А кто на страже? Кто охраняет Валл от Магнаца?

— Никто. Башня пуста!

Колени ее задрожали; девушка опустилась на землю.

— Вставай! — приказал Кьюджел. — Нам нужно идти!

— Но никто не сторожит. Это делает недействительным заклинание, а Магнац поклялся отомстить, когда вахта кончится!

Кьюджел поднял девушку на ноги.

— Меня это не касается; я не признаю своей ответственности. Разве вы меня не одурачили, не принесли в жертву? Где мои подушки? Где прекрасная пища? А моя супруга — как насчет нее?

Девушка плакала, а Кьюджел вел ее к причалу. Он подтянул рыбацкую лодку, приказал девушке войти в нее, бросил мешок с добычей.

Отвязав лодку, он сел за весла и поплыл по озеру. Марлинка была в ужасе.

— Нас затянут водовороты! Ты сошел с ума?

— Вовсе нет. Я внимательно изучал водовороты и точно знаю расположение каждого.

Кьюджел двигался по озеру, считая каждый гребок и глядя на звезды.

— Двести шагов на восток… сто шагов на север… двести шагов снова на восток… пятьдесят шагов на юг…

Кьюджел греб, а справа и слева от них бушевала вода. Но вот спустился туман, закрыл звезды, и Кьюджел вынужден был бросить якорь.

— Пока достаточно, — сказал он. — Мы теперь в безопасности, и нам многое нужно решить.

Девушка отпрянула в конец лодки. Кьюджел пробрался к ней.

— Я твой муж. Разве ты не рада, что мы наконец одни? Конечно, комната в гостинице была гораздо удобнее, но эта лодка тоже подойдет.

— Нет, — плакал она. — Не трогай меня. Церемония делалась не всерьез, это только уловка, чтобы заманить тебя в башню.

— На шестьдесят лет, пока я в отчаянии не зазвоню в гонг?

— Это не моя вина! Я виновата только в шутке! Но что станет с Валлом? Никто не сторожит, и заклинание разрушено!

— Тем хуже для бесчестных жителей Валла! Они потеряли свои сокровища, свою самую красивую девушку, а когда рассветет, на них набросится Магнац.

Марлинка отчаянно крикнула, но ее крик заглох в тумане.

— Никогда не произноси этого проклятого имени!

— А почему бы и нет? Я буду громко выкрикивать его. Я сообщу Магнацу, что действие заклинания кончилось, что он может идти на Валл и отомстить!

— Нет, не нужно!

— Тогда веди себя так, как мне нужно.

Плача, девушка повиновалась, и вскоре тусклый красный свет, пробившись сквозь туман, свидетельствовал о наступлении дня. Кьюджел встал, но туман по-прежнему не позволял видеть берега.

Прошел еще час; поднялось солнце. Скоро жители Валла обнаружат исчезновение Стражника и поднимут тревогу. Кьюджел рассмеялся; ветерок поднял туман, открыв ориентиры, которые он запомнил. Он прошел на корму и стал поднимать якорь, но, к его раздражению, якорь застрял.

Он начал дергать, и цепь слегка подалась. Кьюджел потянул изо всех сил. Снизу поднялся огромный пузырь.

— Водоворот! — в ужасе закричала Марлинка.

— Здесь нет никакого водоворота, — тяжело дыша, ответил Кьюджел и снова дернул. Цепь ослабла, и Кьюджел потянул за нее. Глядя вниз, он вдруг увидел огромное бледное лицо. Якорь застрял в ноздре. И в это время глаза открылись.

Кьюджел бросил цепь, схватился за весла и лихорадочно начал грести к южному берегу.

Из воды поднялась рука размером в дом. Марлинка закричала. Вода заволновалась, лодку подбросило и понесло к берегу, как щепку, и в центре озера сел Магнац.

Из поселка послышались звуки гонга, отчаянный гром.

Магнац приподнялся на колени, вода и грязь лились с его огромного тела. Якорь, пронзивший его ноздрю, все еще торчал из нее, и из раны лилась густая темная жидкость. Он поднял огромную руку и хлопнул по воде. Волна поглотила лодку, Кьюджел, девушка и мешок с сокровищами оказались в глубинах озера.

Кьюджел с трудом выбрался на поверхность. Магнац встал на ноги и смотрел в сторону Валла.

Кьюджел поплыл к берегу и выбрался на него. Марлинка утонула, ее не было видно. А Магнац медленно побрел по озеру к поселку.

Кьюджел не стал ждать. Он повернулся и изо всех сил побежал в горы.

Глава 4. ВОЛШЕБНИК ФАРЕЗМ.

Горы остались позади; темные ущелья, провалы, каменные вершины — все превратилось в темную полосу на севере. Некоторое время Кьюджел шел по району круглых холмов, по цвету и текстуре напоминавших старое дерево, с растущими по их краям рощами сине-черных деревьев, потом напал на еле заметную тропу, которая с изгибами и пологими спусками уходила на юг и вывела его наконец на обширную мрачную равнину. В полумиле справа вздымалась линия высоких утесов, которые сразу привлекли его внимание, вызвав болезненное deja vu [уже пережитое. Ошибочное воспроизведение в памяти; кажется, что переживаемое теперь в прошлом уже когда-то было (фр.) ]. — Он смотрел в недоумении. Когда-то в прошлом он видел эти утесы: как? когда? Память не давала ответа.

Он сел на поросший лишайниками камень, чтобы передохнуть, но Фрикс чувствовал нетерпение и причинял стимулирующую боль. Кьюджел вскочил на ноги, застонал от усталости и потряс кулаком в южную сторону — предполагаемое направление Олмери.

— Юкуну, Юкуну! Если я заплачу хотя бы десятую часть твоей вины, мир сочтет меня жестоким!

Он пошел по тропе вдоль утесов, вызвавших у него такое болезненное, но невозможное воспоминание. Внизу расстилалась равнина, заполняя три четверти горизонта цветами, похожими на поросший лишайником камень, который только что покинул Кьюджел: черные полосы лесистой местности; серая крошка — ущелье, заполненное обломками; неразличимые пятна серо-зеленого, серо-коричневого; свинцовый блеск двух больших рек, исчезающий в дымке на расстоянии.

От короткого отдыха суставы Кьюджела только онемели; он хромал, сумка натирала бок. Еще более угнетающим становился голод, рвущий желудок. Еще одна зарубка против Юкуну! Правда, Смеющийся Волшебник снабдил его амулетом, превращающим обычно несъедобные вещества: стекло, дерево, рог, волосы, перегной и подобное в съедобную пасту. К несчастью — или в этом тоже проявлялся саркастический юмор Юкуну, — паста сохраняла вкус исходного вещества и за время перехода через горы лучшее, что попробовал Кьюджел, были некоторые съедобные растения и орехи; в одном случае, когда больше ничего не нашлось, ему даже пришлось довольствоваться отбросами, обнаруженными в пещере бородатого фавна. Кьюджел ел очень мало; его длинное стройное тело стало худым и тощим; скулы торчали, как жабры; черные брови, некогда изгибавшиеся так весело, теперь стали плоскими и унылыми. Да, за многое придется ответить Юкуну! И Кьюджел на ходу обычно обдумывал, какой должна быть его месть, если он найдет обратный путь в Олмери.

Тропа свернула на плоскую каменную плиту, в которой ветер вырезал тысячи гротескных фигур. Обозревая их, Кьюджел подумал, что они слишком правильные, остановился и задумчиво потер подбородок. Рисунок казался таким тонким, что Кьюджел даже подумал, не иллюзия ли это его мозга. Придвинувшись ближе, он рассмотрел более мелкие детали: изгибы, шпили, волюты, диски, седла, неправильные сферы; скручивания и сгибания, веретена, кардиоиды, копьевидные башенки — сложнейшая система изображений, которую вряд ли можно отнести к игре стихий. Кьюджел нахмурился в замешательстве, неспособный понять причину такое грандиозного предприятия.

Он пошел дальше и вскоре услышал голоса и звон инструментов. Он застыл на месте, осторожно прислушался, потом снова пошел и увидел группу примерно в пятьдесят человек, которые сильно разнились ростом: от трех дюймов до более двенадцати футов. Кьюджел осторожно подошел, но рабочие, бросив на него взгляд, больше не обращали внимания, продолжая рубить, тесать, скрести, царапать, шлифовать, зондировать и полировать с величайшей тщательностью.

Кьюджел смотрел несколько минут, потом подошел к надсмотрщику, человеку ростом в три фута, который стоял на помосте, сверяясь с расстеленным перед ним чертежом, сравнивая с ним проделанную работу при помощи сложного приспособления. Казалось, он все видит одновременно, выкрикивает инструкции, бранится, увещевает допустивших ошибки, инструктирует новичков в использовании инструментов. Чтобы подчеркнуть свои замечания, он пользовался удивительным гибким указательным пальцем, который вытягивался на тридцать футов, чтобы постучать по поверхности скалы, быстро начертить диаграмму и так же быстро втянуться.

Десятник сделал один-два шага назад, на время удовлетворенный ходом работ, и Кьюджел обратился к нему:

— Что за замысловатую работу вы выполняете?

— Нашу работу ты видишь, — пронзительным голосом ответил десятник. — Из скалы мы высекаем фигуры в соответствии с требованиями колдуна Фарезма… Эй! Эй! — крик был адресован человеку выше Кьюджела на три фута, который бил по скале заостренной кувалдой. — Ты слишком самоуверен! — Палец выбросился вперед. — Осторожней с этой щелью; смотри: тут скала легко раскалывается. Сюда наносишь удар шестой интенсивности по вертикали с полусжатием; а в этот пункт удар четвертой интенсивности на уровне паха; потом воспользуйся лентой четвертного размера и устрани поворот.

Работа снова пошла правильно, и десятник принялся изучать свой чертеж, с неудовольствием качая головой.

— Слишком медленно! Ремесленники работают будто под действием наркотиков или проявляют упрямую глупость. Только вчера Дадио Фессадил, вон тот, ростом в три эльма и с зеленым платком, использовал девятнадцатиразмерный замораживатель, чтобы сделать маленькую ямку в обращенном квартофойле.

Кьюджел удивленно покачал головой: такой отъявленной чепухи он никогда не слышал. И спросил:

— Но к чему эти необыкновенные работы в скалах?

— Не могу сказать, — ответил десятник. — Работа ведется уже триста восемнадцать лет, но за все это время Фарезм ни разу не объяснял ее причины. Но причины должны быть очень важные, потому что он производит ежедневный осмотр и тут же замечает все ошибки. — Тут он повернулся, чтобы подсказать что-то человеку ростом по колено Кьюджелу, который проявил неуверенность при высечении завитка в спирали. Десятник, сверившись с чертежом, решил вопрос, потом снова повернулся к Кьюджелу, на этот раз глядя на него откровенно оценивающе.

— Похоже, ты проницателен и искусен, хочешь поработать? Нам не хватает нескольких работников в категории пол-элла, или, если ты предпочитаешь более тонкую работу, мы могли бы использовать подмастерье каменщика семнадцати эллов. Ты годишься и для того, и для другого, и перед тобой большие возможности для продвижения. Я сам, как видишь, четырех эллов. За год я достиг положения отбойщика, через три года — формовщика, помощника главного каменщика за десять и служу главным каменщиком уже девятнадцать лет. Мой предшественник был двух эллов, а главный каменщик перед ним — десяти. — И он начал перечислять преимущества работы, которые включают пропитание, жилище, выбор наркотиков, услуги нимфариума, плату начиная с десяти терций в день, различные другие привилегии, включая исполнение самим Фарезмом предсказаний и изгнания злых духов. — Вдобавок Фарезм содержит консерваторию, где каждый может обогатить свой интеллект. Я сам прохожу курс идентификации насекомых, изучаю геральдику королей Старого Гомаза, хоровое пение, практическую каталепсию и ортодоксальную доктрину. Нигде тебе не найти более щедрого хозяина, чем волшебник Фарезм!

Кьюджел сдержал улыбку при виде энтузиазма главного каменщика; но в его животе продолжалось голодное урчание, и он не стал сразу отвергать предложение.

— Я никогда не думал о такой карьере, — сказал он. — Ты перечислил привилегии, о которых я и не слыхал.

— Верно; о них вообще мало известно.

— Я не могу сразу сказать да или нет. Это такое решение, которое нужно предварительно всесторонне обдумать.

Главный каменщик глубокомысленно и одобрительно кивнул.

— Мы одобряем взвешенность в решениях наших рабочих: ведь любой неосторожный удар может вызвать самые губительные последствия. Чтобы исправить неточность размером в ширину пальца, приходится убирать целый блок, на его место ставить новый и все начинать заново. И до того времени, как не будет достигнуто прерванное состояние, все наказываются лишением услуг нимфариума. Поэтому мы не очень приветствуем новичков на работе.

Фиркс, внезапно осознавший задуманную Кьюджелом задержку, возразил самым болезненным образом. Схватившись за живот, Кьюджел отошел в сторону и, пока главный каменщик недоуменно смотрел на него, жарко заспорил с Фирксом.

— Я не могу дальше идти без пропитания. — В ответ Фиркс еще раз вцепился когтями. — Невозможно! — воскликнул Кьюджел. — Амулет Юкуну должен теоретически накормить, но я больше такое питание выносить не могу; помни, если я упаду мертвым, ты никогда не вернешься к своему другу в чан Юкуну!

Фиркс увидел справедливость этих доводов и неохотно успокоился. Кьюджел вернулся к помосту; тем временем главный каменщик отвлекся из-за открытия большого турмалина, мешавшего проведению сложной спирали. В конце концов Кьюджел сумел привлечь его внимание.

— Пока я буду взвешивать предложение работы и противоречащие друг другу преимущества увеличения или уменьшения, мне понадобится постель. И я хотел бы испытать в течение одного-двух дней вашу пищу.

— Твое благоразумие похвально, — объявил главный каменщик. — Нынешнее поколение торопится и совершает действия, о которых потом жалеет. Не так было в дни моей юности, когда преобладали воздержанность и осторожность. Я распоряжусь, чтобы тебя поселили, и ты сам сможешь убедиться в истинности всех моих слов. Фарезм строг, но справедлив, и только тот, кто неосторожно рубит скалу, может на него пожаловаться. Но смотри: вот и сам волшебник Фарезм со своим ежедневным осмотром!

На тропе показался человек с величественной фигурой в необъятном белом платье. Лицо у него было ласковое, волосы напоминали белый пух, глаза обращены вверх, будто он поглощен невыразимо сложными рассуждениями. Руки спокойно сложены, и двигался он, не переставляя ноги. Рабочие, сняв головные уборы и кланяясь, почтительно его приветствовали, а Фарезм отвечал наклоном головы. Увидев Кьюджела, он остановился, быстро осмотрел проделанную работу, потом заскользил к помосту.

— Сегодня все точно, — сказал он главному каменщику. — Мне кажется, полировка на нижней стороне эпи-проекции 56-16 не очень ровная, и я заметил маленький скол во вторичном поясе девятнадцатого шпиля. Но ни одно из этих нарушений не кажется серьезным, и никаких дисциплинарных акций не последует.

— Неисправности будут устранены, неосторожные рабочие наказаны! — в гневе и страсти воскликнул главный каменщик. — А теперь я хочу представить возможного новобранца. Он утверждает, что не обладает опытом такой работы и хотел бы подумать, прежде чем присоединиться к нам. Если он даст согласие, я думаю, начнет с обычного периода сбора осколков, прежде чем ему поручат заточку инструмента и предварительные раскопки.

— Да, это соответствовало бы нашей обычной практике. Однако… — Фарезм без всяких усилий скользнул вперед, взял левую руку Кьюджела и произвел быстрое гадание по кончикам пальцев. Его ласковое выражение стало серьезным. — Я вижу противоречия четырех типов. И мне ясно, что твой оптимум не в работе с камнем. Советую тебе поискать другую, более соответствующую твоему характеру работу.

— Прекрасно сказано! — воскликнул главный каменщик. — Волшебник Фарезм демонстрирует свой непогрешимый альтруизм! И я соответственно беру назад свое предложение работы! Поэтому тебе незачем обдумывать мое предложение, тебе не нужна наша постель и пища, и ты можешь не тратить своего драгоценного времени.

У Кьюджела вытянулось лицо.

— Такое беглое предсказание может оказаться неточным.

Главный каменщик вытянул вверх на тридцать футов указательный палец, чтобы выразить свой гневный протест, но Фарезм спокойно кивнул.

— Совершенно верно. И я с радостью выполню более полное предсказание, хотя для этого потребуется от шести до восьми часов.

— Так долго? — удивленно спросил Кьюджел.

— Это минимум. Прежде всего тебе нужно будет с головы до ног обмазаться внутренностями только что убитой совы, потом принять ванну с добавлением некоторых органических веществ. Разумеется, я должен буду прижечь мизинец на твоей левой ноге и значительно расширит твой нос, чтобы впустить жука-исследователя, с его помощью мы сможем изучит входы и выходы в твои чувствительные органы. Пойдем в мою предсказательную и там совершим все необходимое.

Кьюджел потянул себя за подбородок, вправо, влево. Наконец он сказал:

— Я осторожный человек и должен подумать над необходимостью такого предсказания; поэтому мне потребуется несколько дней спокойной рассудительной сонливости. Ваш поселок и находящийся в нем нимфариум, как мне кажется, дают для этого все возможности; поэтому…

Фарезм снисходительно покачал головой.

— Осторожность, как и другие добродетели, может быть доведена до абсурда. Предсказание должно начаться немедленно.

Кьюджел попытался спорить и дальше, но Фарезм не уступал и вскоре уплыл по тропе.

Кьюджел мрачно отошел к скале, обдумывая возможные уловки. Солнце подходило к зениту, и рабочие начали обсуждать предстоящий обед. Наконец главный каменщик дал сигнал; все положили инструменты и собрались вокруг повозки, в которой привезли еду.

Кьюджел весело сказал, что с удовольствием присоединится к еде, но главный каменщик не желал об этом и слышать.

— Как и во всех прочих делах Фарезма, должна соблюдаться абсолютная точность. Немыслимое несоответствие, чтобы сорок четыре человека ели пищу, предназначенную для сорока трех.

Кьюджел не нашелся, что ответить, и молча сидел, пока рабочие поедали мясной пирог, сыр и соленую рыбу. Никто не обращал на него внимания, кроме одного, ростом в четверть элла, чье великодушие намного превосходило рост и который хотел отдать Кьюджелу часть своей пищи. Кьюджел ответил, что он совсем не голоден, и, встав, отправился бродить среди работ, надеясь найти где-нибудь забытый запас пищи.

Он бродил там и тут, но сборщики осколков убрали все постороннее. С неутоленным голодом Кьюджел добрался до центра работ и тут на резном диске увидел очень необычное существо: желатиновый шар, в котором сверкали разноцветные частицы, от шара отходило множество прозрачных щупалец, которые к концу сужались и как бы исчезали. Кьюджел нагнулся, осматривая это существо, которое пульсировало в медленном внутреннем ритме. Он потрогал его пальцем, и от места прикосновения побежали яркие искорки. Интересно: существо с уникальными свойствами!

Достав булавку, он кольнул в щупальце, вызвав вспышку раздраженного свечения, а в шаре золотые искорки забегали быстрее. Сильно заинтересованный, Кьюджел придвинулся и занялся экспериментами, трогая там и тут, с удовольствием следя за гневными вспышками.

Новая мысль пришла ему в голову. Существо похоже одновременно и на кишечнополостное, и на иглокожее. Какая-нибудь мутация? Моллюск, лишившийся раковины? Самое главное: съедобно ли оно?

Кьюджел достал свой амулет и приложил к центральному шару и по очереди ко всем щупальцам. Звонка не было: существо не ядовито. Он раскрыл нож и попытался отрезать одно щупальце, но оно оказалось слишком упругим и ножу не поддавалось. Поблизости находилась жаровня: на ней калили и острили инструменты рабочих. Кьюджел поднял существо за два щупальца, отнес к жаровне и подвесил над огнем. Тщательно поджарил и, когда решил, что оно готово, попытался съесть. После нескольких неудачных попыток он затолкал существо в горло, обнаружив, что оно безвкусно и не питательно.

Резчики возвращались к работе. После многозначительного взгляда главного каменщика Кьюджел двинулся по тропе.

Поблизости находилось жилище волшебника Фарезма — низкое длинное здание из расплавленного камня, покрытое восемью странной формы куполами из меди, слюды и яркого синего стекла. Сам Фарезм сидел перед своим домом, со спокойным великодушием глядя на долину. Он поднял руку в приветствии.

— Желаю тебе приятного пути и успеха во всех делах.

— Естественно, я ценю пожелание, — с горечью ответил Кьюджел. — Но ты мог бы оказать мне большую услугу, предложив хотя бы пообедать.

Фарезм сохранял спокойное благодушие.

— Это было бы неправильное альтруистическое действие. Преувеличенное великодушие развращает реципиента и сводит на нет его собственные усилия.

Кьюджел горько рассмеялся.

— Я человек железных принципов и не жалуюсь, хотя вынужден был, из-за отсутствия продовольствия, пообедать жестким прозрачным насекомым, которое я нашел в центре работ.

Фарезм развернулся и с неожиданным напряжением посмотрел на него.

— Ты говоришь, большое прозрачное насекомое?

— Насекомое, эпифит, моллюск — кто знает? Никогда такого не видел, и вкус у него, даже после того, как я его поджарил на жаровне, был незнакомый.

Фарезм на семь футов взлетел в воздух и яростно взглянул на Кьюджела. Он заговорил низким хриплым голосом:

— Опиши существо в подробностях.

Удивленный строгостью Фарезма, Кьюджел повиновался.

— Оно вот таких и таких размеров. — Он указал руками. — Прозрачное, похожее на желатин, но со множеством золотых искорок. Искорки движутся и пульсируют, когда существо встревожено. Щупальца к концу становятся полупрозрачными и, кажется, не заканчиваются, а просто исчезают. Переварить это существо нелегко.

Фарезм схватился за голову, впился пальцами в желтоватый пушок волос. Закатил глаза и испустил трагический вопль.

— Ах! Пятьсот лет я трудился, чтобы приманить это существо, отчаивался, сомневался, размышлял ночи напролет, но никогда не отказывался от надежды, что мои вычисления правильны и расчеты убедительны. И вот, когда оно наконец появилось, ты используешь его, чтобы насытить свой прожорливый аппетит!

Кьюджел, испуганный гневом Фарезма, заявил об отсутствии у него злых намерений. Смягчить Фарезма не удалось. Он провозгласил, что Кьюджел вторгся в чужие владения и потому не может утверждать об отсутствии у него злых намерений.

— Само твое существование приносит вред, и я сразу это заметил. Но моя доброта способствовала попустительству, и я считаю теперь это серьезной ошибкой.

— В таком случае, — с достоинством заявил Кьюджел, — я немедленно удаляюсь. Желаю тебе удачи в оставшуюся часть дня, а засим — прощай.

— Не так быстро, — холодным голосом возразил Фарезм. — Нарушено равновесие; причиненное зло требует противопоставить ему соответствующее действие и восстановить Закон Равновесия. Серьезность твоего проступка я могу объяснить так: если бы я раздробил тебя на мельчайшие возможные частицы, искуплена была бы только одна десятимиллионная часть вреда. Необходимо более строгое наказание.

Кьюджел с большой тревогой заговорил:

— Я понимаю, что совершил проступок с серьезными последствиями, но вспомни: мое участие в этом чисто случайное. Я категорически заявляю, во-первых, о своем полном незнании, во-вторых, об отсутствии преступных целей, и, в-третьих, приношу свои глубочайшие извинения. А сейчас, поскольку мне предстоит пройти многие лиги, я…

Фарезм сделал категорический жест. Кьюджел замолчал. Фарезм глубоко вздохнул.

— Ты не можешь понять, какое бедствие принес мне. Я объясню, чтобы тебя не удивили ожидающие строгости. Как я уже упоминал, появление этого существа — кульминация моих огромных усилий. Я определил его природу, изучив сорок две тысячи книг, написанных шифрованным языком, — на это потребовалось сто лет. Вторую сотню лет я готовил точный чертеж рисунка, который привлечет его, и описывал все необходимые приготовления. Потом я нанял каменщиков и в течение трехсот лет готовил свой рисунок Поскольку подобное включает подобное, все вариации и интерсекции создают супраполяцию всех пространств, включая все промежутки и интервалы в криптохорроидный виток, совместно существующий в потенциации субубитального спуска. Сегодня произошла концентрация; «существо», как ты его называешь, проявилось; и ты в своей идиотской злобе пожрал его.

Кьюджел с ноткой высокомерия заметил, что «идиотская злоба», упомянутая рассерженным колдуном, была обыкновенным голодом.

— Но что такого необыкновенного в этом существе? В сети любого рыбака можно найти множество еще более уродливых.

Фарезм выпрямился во весь свой рост, посмотрел на Кьюджела сверху вниз.

— «Существо», — сказал он резким голосом, — есть ВСЕОБЩНОСТЬ. Центральный шар — это все пространство, видимое снаружи. Щупальца — это вихри, ведущие во все эпохи, и невозможно представить себе, какое ужасное действие ты совершил своим троганием и пробованием, жарением и пожиранием.

— Но ведь я его переварю, — сказал Кьюджел. — И все эти разнообразные элементы пространства, времени и действительности сохранят свою сущность, пройдя через мой пищеварительный тракт?

— Ба! Это глупая мысль! Достаточно сказать, что ты причинил вред и создал серьезное напряжение в онтологической ткани. Неизбежно тебе придется восстанавливать равновесие.

Кьюджел поднял руки.

— Но, может, произошла ошибка? Может, это «существо» всего лишь псевдоВСЕОБЩНОСТЬ? И нельзя ли еще раз привлечь это «существо»?

— Первые две теории непригодны. Что касается последней, должен признать, что в моем мозгу формируется мысль о некоем отчаянном средстве. — Фарезм сделал жест, и ноги Кьюджела приросли к земле. — Я отправляюсь в предсказательную, чтобы подумать о всех последствиях этого ужасного происшествия. В свое время я вернусь.

— К этому времени я совсем ослабну от голода, — раздраженно сказал Кьюджел. — В сущности корка хлеба и кусок сыра предотвратили бы все эти события, за которые меня упрекают.

— Молчание! — прогремел Фарезм. — Не забудь, что еще должен быть решен вопрос о твоем наказании; высшая степень бесстыдной нерассудительности — укорять человека, который изо всех сил старается сохранить здравомысленное спокойствие!

— Позволь мне сказать! — ответил Кьюджел. — Если, вернувшись, ты найдешь меня здесь мертвым, стоит ли зря тратить время на обдумывание наказания?

— Оживление — это нетрудная задача, — сказал Фарезм. — Множество смертей в противоположных обстоятельствах, возможно, отчасти соответствуют степени твоей вины. — Он двинулся к предсказательской, потом повернулся и сделал нетерпеливый жест. — Идем: проще накормить тебя, чем возвращаться на дорогу.

Ноги Кьюджела снова стали свободны, и он через широкую арку вслед за Фарезмом прошел в предсказательскую. В широкой комнате со скошенными стенами, освещенной трехцветными многогранниками, Кьюджел проглотил пищу, появившуюся по приказу Фарезма. Тем временем сам Фарезм уединился в своем кабинете и занялся предсказаниями. Время шло, Кьюджел становился все беспокойнее, трижды он подходил к входу в кабинет. И каждый раз его останавливало появление привидения: вначале в форме кровожадного зверя, затем в виде зигзага энергии и наконец в виде двух десятков блестящих пурпурных ос.

Обескураженный, Кьюджел вернулся к скамье, поставил локти на длинные ноги, положил голову на руки и стал ждать.

Наконец появился Фарезм, в мятой одежде, желтый пушок на его голове превратился в мешанину маленьких шпилей. Кьюджел медленно встал.

— Я установил местонахождение ВСЕОБЩНОСТИ, — сказал Фарезм, и голос его звучал, как удары большого гонга. — В негодовании, удалившись из твоего живота, она отскочила на миллион лет в прошлое.

Кьюджел печально покачал головой.

— Позволь выразить свое сочувствие и дать совет: никогда не отчаивайся! Возможно, «существо» еще появится здесь.

— Перестань болтать! ВСЕОБЩНОСТЬ нужно вернуть. Идем!

Кьюджел неохотно последовал за Фарезмом в маленькую комнатку, выложенную синей плиткой и накрытую куполом из голубого и оранжевого стекла. Фарезм указал на черный диск в центре комнаты.

— Становись сюда!

Кьюджел мрачно повиновался.

— В некотором смысле я чувствую, что…

— Молчание! — Фарезм вышел вперед. — Видишь этот предмет? — Он указал на белый шар размером в два кулака, на котором было вырезано огромное количество исключительно мелких подробностей. — Это рисунок, повторенный в моей гигантской работе. Он выражает символическое значение НИЧТО, к которому по необходимости стремится ВСЕОБЩНОСТЬ, в соответствии со Вторым законом криптохорроидного родства Кратинжа, с которым ты, вероятно, знаком.

— Даже не слыхал, — ответил Кьюджел. — Но могу ли я узнать твои намерения?

Губы Фарезма сложились в холодную улыбку.

— Я собираюсь произнести одно из самых мощных заклинаний. Это заклинание настолько непостоянно, сильно и связано с непредсказуемыми последствиями, что Фандаал, верховный волшебник Великого Мотолама, запретил его использование. Если я с ним справлюсь, ты будешь перенесен на миллион лет в прошлое. И там будешь жить, пока не выполнишь свою миссию. Потом сможешь вернуться.

Кьюджел быстро сошел с черного диска.

— Я для такого дела не подхожу. Горячо советую использовать кого-нибудь другого!

Фарезм не обратил внимания на его слова.

— Миссия, разумеется, заключается в том, чтобы привети этот шар в контакт со ВСЕОБЩНОСТЬЮ. — Он достал комок спутанного серого вещества. — Чтобы облегчить поиск, даю тебе этот инструмент. Он соотносит все существующие в мире слова с известной тебе системой значений. — Фарезм сунул комок в ухо Кьюджелу, и там он сейчас же присоединился к слуховым нервным окончаниям. — Теперь, — сказал Фарезм, — в течение трех минут послушав незнакомый язык, ты сможешь свободно им пользоваться. И еще один предмет, повышающий возможность успеха, — вот это кольцо. Видишь его камень: когда ты окажешься на расстоянии лиги от ВСЕОБЩНОСТИ, огонек в камне будет указателем пути. Ясно?

Кьюджел неохотно кивнул.

— Нужно подумать еще об одном. Предположим, твои вычисления неверны и ВСЕОБЩНОСТЬ вернулась в прошлое только на девятьсот тысяч лет. Что тогда? Я должен окончить жизнь в этом предположительно варварском времени?

Фарезм недовольно нахмурился.

— Это предполагает ошибку в десять процентов. Моя система редко допускает ошибку больше одного процента.

Кьюджел начал подсчитывать, но Фарезм указал на черный диск.

— Назад! И не двигайся во избежание худшего!

Кьюджел, вспотевший, на дрожащих ногах, вернулся в указанное место.

Фарезм отошел в конец комнаты и вступил в кольцо из золотой трубки, кольцо тут же поднялось и спиралью охватило все его тело. Со стола он взял четыре черных диска и начал жонглировать ими с такой фантастической ловкостью, что они расплывались в глазах Кьюджела. Наконец Фарезм отбросил диски; вращаясь, они повисли в воздухе, постепенно приближаясь к Кьюджелу.

Затем Фарезм достал белую трубу, прижал ее к губам и произнес заклинание. Труба раздулась и превратилась в огромный шар. Фарезм закрыл ее конец и, произнося громогласное заклинание, бросил ее на вращающиеся диски. Все взорвалось. Кьюджела подхватило, сжало, понесло одновременно в разных направлениях, в то же время его продолжало сжимать со всех сторон — толчок в противоположном направлении, эквивалентный давлению в миллион лет. И среди ослепительных вспышек и искаженных изображений Кьюджел потерял сознание.

Кьюджел проснулся в оранжево-золотом блеске солнца — такого солнца он раньше никогда не знал. Он лежал на спине, глядя в теплое голубое небо, более светлое и мягкое, чем небо цвета индиго его собственного времени.

Он пошевелил руками и ногами и, не обнаружив никаких повреждений, сел, потом медленно встал на ноги, мигая от непривычки к такому яркому свету.

Топография изменилась совсем немного. Горы на севере казались выше и круче, и Кьюджел не смог увидеть путь, по которому пришел (точнее, по которому придет). На месте проекта Фарезма рос лес из деревьев с легкой пушистой светло-зеленой листвой, на ветвях висели гроздья красных ягод. Долина была такой же, но реки текли по другим руслам и на различном удалении видны были три больших города. От долины поднимался незнакомый терпкий запах, смешанный с запахами плесени и затхлости, и Кьюджелу казалось, что в воздухе висит какая-то печаль; в сущности он решил, что слышит музыку — медлительную грустную мелодию, такую печальную, что на глаза наворачивались слезы. Он поискал источник этой музыки, но музыка уже прекратилась, растворилась в воздухе, и только когда он перестал прислушиваться, она вернулась.

Впервые Кьюджел взглянул на утесы, вздымавшиеся на западе, и на этот раз ощущение deja-vu стало еще сильнее. Кьюджел удивленно потянул себя за подбородок. Через миллион лет он вторично увидит эти утесы, значит, сейчас он их видит в первый раз. Но это также и второй раз, потому что он хорошо помнит предыдущую встречу с холмами. С другой стороны, нельзя нарушать логику времени, и в соответствии с этой логикой все-таки нынешний взгляд на утесы — первый. Парадокс, подумал Кьюджел, трудная задача! Но что вызывало это странное чувство знакомости, которое он ощутил в обоих случаях?

… Кьюджел отказался от этой темы как не сулящей никакой выгоды и уже начал поворачиваться, когда его взгляд уловил какое-то движение. Он снова взглянул на утесы, и воздух вдруг заполнился уже слышанной им музыкой — музыкой боли и экзальтированного отчаяния. Кьюджел смотрел в удивлении. Большое крылатое существо в белом пролетело в воздухе над утесами. Крылья у него огромные, с ребрами из черного хитина, соединенными серой перепонкой. Кьюджел в благоговейном страхе следил, как оно исчезло в пещере высоко в одном из утесов.

Прозвенел гонг; откуда он звонит, Кьюджел не смог определить. Отголоски дрожали в воздухе; когда они стихли, неслышная музыка снова стала почти ощутимой. Из долины появилось крылатое существо, оно несло человека, возраст и пол которого на расстоянии Кьюджел не смог определить. Существо повисло над утесами и выпустило свою ношу. Кьюджелу показалось, что он слышит слабый крик, музыка звучала печально, величественно, благородно. Тело, казалось, медленно падает с большой высоты; но вот оно ударилось о землю у основания холмов. Крылатое существо, выронив человека, скользнуло на утес, сложило крылья и стояло, как часовой, глядя на долину.

Кьюджел спрятался за скалой. Заметили ли его? Он не знал. Глубоко вздохнул. Этот печальный золотой мир прошлого ему не нравится; чем скорее он отсюда уберется, тем лучше. Он осмотрел кольцо, которым снабдил его Фарезм, но камень был тусклым, как стекло, никакие искорки не указывали направление к ВСЕОБЩНОСТИ. Этого Кьюджел и боялся. Фарезм ошибся в своих расчетах, и Кьюджел никогда не сможет вернуться в свое время.

Хлопанье крыльев заставило его взглянуть в небо. Он снова прижался в укрытии за скалой. Печальная музыка удалилась, крылатое существо пролетело на фоне солнца и бросило свою жертву к подножию утесов. Затем с хлопаньем крыльев приземлилось на выступе и вошло в пещеру. Кьюджел встал и, пригнувшись, побежал по тропе в янтарных сумерках.

Тропа вскоре привела к роще, здесь Кьюджел остановился, чтобы перевести дыхание, после этого пошел осторожнее. Пересек полосу обработанной земли, на которой стояла пустая хижина. Кьюджел хотел использовать ее в качестве убежища на ночь, но ему показалось, что изнутри на него смотрит какая-то черная фигура, и он прошел мимо.

Тропа уводила от утесов, через холмистую равнину, и как раз перед наступлением темноты Кьюджел подошел к деревне на берегу пруда.

Приближался он осторожно, но аккуратность и признаки хорошего ведения хозяйства подбодрили его. В парке у пруда стоял павильон, вероятно, предназначенный для музыкантов, мимов и декламации. Парк окружали аккуратные маленькие дома с высокими фронтонами, увенчанными декоративными гребнями. На противоположной стороне пруда располагалось большое здание с красивым фасадом, выложенным эмалированными красными, желтыми и синими пластинками. Три высоких гребня служили крышей здания, на центральном, самом высоком, виднелось сложное резное изображение, а боковые поддерживали много сферических голубых фонарей. Перед зданием широкий навес, под ним столики и скамьи на открытом воздухе, все освещено красными и желтыми фонарями в форме шаров. За столиками сидели жители поселка, курили, пили вино, а юноши и девушки исполняли эксцентрический танец, заключавшийся в высоком подбрасывании ног под музыку труб и концертино.

Подбодренный спокойствием этой сцены, Кьюджел приблизился. Жители деревни относились к типу людей, какие раньше Кьюджелу не встречались. Сравнительно невысокие, с большими головами и длинными беспокойными руками. Кожа оранжевого цвета, глаза и зубы черные, волосы, тоже черные, свисают вокруг лиц, оканчиваясь у мужчин нитью голубых бусинок, а у женщин волосы взяты в кольца и собраны в сложных прическах. Мощные челюсти, широкие плоские щеки, длинные большие раскосые глаза, внешние края которых опущены. Носы и уши длинные, эти люди способны шевелить ими, отчего лица их становятся очень живыми и подвижными. Мужчины в черных камзолах, коричневых плащах, головной убор представляет собой широкий черный диск, черный цилиндр, еще один диск, меньший, и все это окружено позолоченным шаром. На женщинах черные брюки, коричневые блузки с эмалированным диском на животе, к каждой ягодице подвешен искусственный хвост из зеленых или красных перьев, возможно, показатель их брачного статуса.

Кьюджел вышел на свет фонарей; все разговоры смолкли. Носы застыли, взгляды устремились к нему, уши изогнулись в любопытстве. Кьюджел улыбался направо и налево, в вежливом, включающем всех приветствии взмахивал руками и сел у пустого столика.

За различными столиками начались возбужденные разговоры, слишком тихие, чтобы Кьюджел их услышал. Вскоре один из стариков подошел к столику Кьюджела и произнес фразу, которую Кьюджел не понял, потому что устройство Фарезма еще не набрало достаточного материала для преобразования значений. Кьюджел вежливо улыбнулся, беспомощно развел руками. Старик сказал еще что-то, более резко, и снова Кьюджел показал, что не понимает. Старик неодобрительно резко кивнул и отвернулся. Кьюджел жестом подозвал хозяина, указал на хлеб и вино на соседнем столике и выразил желание, чтобы ему принесли то же самое.

Хозяин задал вопрос, который, несмотря на его непонятность, Кьюджел истолковал. Он показал золотую монету, и хозяин удалился.

Разговоры за столиками возобновились, и вскоре Кьюджел начал понимать их. Поев и напившись, он встал и направился к столику старика, который заговорил с ним первым. Тут он почтительно поклонился.

— Разрешите присесть за ваш столик?

— Конечно, если хочешь. Садись. — Старик указал на стул. — По твоему поведению я решил, что ты не только нем и глух, но еще и ограничен в умственном развитии. Теперь ясно, что ты по крайней мере можешь говорить и слышать.

— Я обладаю и разумом, — сказал Кьюджел. — Как путешественник издалека, незнакомый с вашими обычаями, я решил спокойно понаблюдать некоторое время, чтобы из-за своего незнания не нарушить приличий.

— Разумно, хотя и странно, — заметил старик. — Но твое поведение пока не противоречит ортодоксии. Можно ли узнать, что привело тебя в Ферван?

Кьюджел взглянул на кольцо: камень тускл и безжизнен; ВСЕОБЩНОСТЬ находится где-то в другом месте.

— Я живу в отсталой местности; путешествую, чтобы узнать обычаи и стиль жизни более цивилизованных народов.

— Вот как! — Старик некоторое время обдумывал его слова, потом одобрительно кивнул. — Твоя одежда и тип лица мне не знакомы; где же твоя родина?

— Она так далеко, что до настоящего времени я никогда не слышал о Ферване.

Старик удивленно взмахнул ушами.

— Что, тебе неизвестен знаменитый Ферван? Ты не слышал о больших городах — Импрегосе, Таруве, Равержанде? А как насчет великолепного Семберса? Неужели до тебя не дошла слава Семберса? Его жители изгнали звездных пиратов; они привели море в землю Патформ; дворец Падагара ни с чем не сравним!

Кьюджел печально покачал головой.

— Никакой слух об этом великолепии не дошел до меня.

Старик мрачно дернул носом. Ясно, что Кьюджел придурок. Он коротко заявил:

— Дела обстоят именно так, как я сказал.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил Кьюджел. — Наоборот, я признаю свое невежество. Но расскажи мне еще, потому что, возможно, мне придется надолго задержаться в этом месте. Например, что за крылатые существа живут в скалах? Кто они такие?

Старик указал на небо.

— Если у тебя зрение ночного титвита, ты можешь увидеть темную луну, вращающуюся вокруг земли; иначе ее можно заметить, только когда она отбрасывает свою тень на солнце. Крылатые существа — жители этого темного мира, и их подлинная сущность неизвестна. Они следующим образом служат великому богу Элессию: когда мужчине или женщине приходит время умирать, крылатые существа извещаются об этом отчаявшейся норной умирающего. Тогда они спускаются к несчастному и уносят его к пещерам, которые в сущности представляют собой волшебный проход в благословенную землю Биссом.

Кьюджел откинулся, вопросительно поднял брови.

— Вот как! — произнес он голосом, в котором старик почувствовал недостаток энтузиазма.

— Нет никакого сомнения в истинности изложенных мной фактов. Ортодоксия основана на аксиоматическом фундаменте, и две эти системы взаимно укрепляют друг друга; поэтому они вдвойне подтверждены.

Кьюджел нахмурился.

— Все, несомненно, обстоит именно так, как ты утверждаешь. Но соблюдают ли крылатые существа точность в выборе своих жертв?

Старик раздраженно постучал по столу.

— Доктрина неопровержима, потому что те, кого уносят крылатые существа, никогда не остаются в живых, даже если у них отличное здоровье. Конечно, падение с большой высоты на камни вызывает смерть, но милость Элессия в том, что он предпочитает быструю смерть возможной медленной ужасной гибели от рака. Система обладает высшим милосердием. Крылатые существа призывают только умирающих, которые затем через волшебное отверстие проходят в благословенную землю Биссом. Бывает, что еретики возражают против ортодоксальной точки зрения, но, я надеюсь, ты разделяешь ортодоксальный взгляд?

— От всего сердца, — подтвердил Кьюджел. — Догматы твоей веры поразительно доказательны. — И он отпил своего вина. Не успел он поставить свой кубок, как в воздухе зазвучала музыка: аккорд бесконечно сладкий, бесконечно печальный. Все сидящие под навесом смолкли, хотя Кьюджел не был уверен, что на самом деле слышал музыку.

Старик слегка съежился, отпил из своего кубка. Только потом он взглянул вверх.

— Как раз сейчас над нами пролетело крылатое существо.

Кьюджел задумчиво потянул себя за подбородок.

— А как защититься от крылатого существа?

Вопрос оказался неуместным; старик посмотрел на него сердито и при этом загнул вперед уши.

— Если человеку предназначено умереть, появляется крылатое существо. Если же нет, ему нечего бояться.

Кьюджел несколько раз кивнул.

— Ты разрешил мое затруднение. Завтра — поскольку у меня отличное здоровье — давай пойдем к холмам и прогуляемся взад-вперед.

— Нет, — ответил старик, — и вот по какой причине: воздух на такой высоте вреден для здоровья; там можно надышаться ядовитых испарений, что может подорвать здоровье.

— Понимаю, — сказал Кьюджел. — Давай оставим эту печальную тему. Пока мы здоровы, и вино здесь отличное. Давай есть, пить и наблюдать за веселящимися. Молодые люди танцуют очень живо.

Старик осушил свой кубок и встал.

— Поступай как знаешь; а у меня время ритуального унижения; этот акт представляет собой неотъемлемую часть нашей веры.

— Время от времени я тоже совершаю нечто подобное, — сказал Кьюджел. — Желаю тебе насладиться вашим обычаем.

Старик покинул навес, и Кьюджел остался в одиночестве. Вскоре вокруг него собралась любопытная молодежь, и Кьюджел снова объяснил причину своего появления, хотя на этот раз не подчеркивал варварской сущности своей родины: среди подошедших было несколько девушек, которые привлекали Кьюджела экзотическим цветом кожи и живостью поведения. Принесли еще вина, и Кьюджела уговорили присоединиться к прыгающим, подскакивающим местным танцам, которые он исполнял без всяких колебаний.

Танец сблизил его с особенно привлекательной девушкой, которая сказала, что ее зовут Зиамла Враз. В конце танца она обняла его за талию, отвела к столику и села ему на колени. Никто из окружающих не проявил неодобрения этим поступком, и Кьюджел приободрился еще больше.

— Я не получил комнату для ночлега; может, заняться этим, пока еще не поздно.

Девушка подозвала хозяина.

— Нет ли у тебя комнаты для этого незнакомца с вырубленным лицом?

— Есть; сейчас покажу.

Он отвел Кьюджела в приятную комнату на первом этаже, в которой находились кровать, комод, ковер и лампа. На стене шпалера с пурпурно-черной вышивкой; на другой изображение исключительно некрасивого ребенка, заключенного в прозрачный шар. Комната Кьюджелу понравилась; он заявил об этом хозяину и вернулся под навес; веселящиеся начали расходиться. Девушка Зиамла Враз, однако, не ушла и приветствовала Кьюджела с теплотой, которая рассеяла его последние сомнения. Выпив еще вина, он склонился к ее уху.

— Может, я слишком поспешен; может, слишком тщеславен; возможно, нарушаю правила приличия — но почему бы нам не пойти в мою комнату и не позабавиться?

— Действительно, почему бы и нет? — ответила девушка. — Я не замужем, а до того времени по нашим обычаям я могу вести себя, как хочу.

— Прекрасно! — воскликнул Кьюджел. — Хочешь, чтобы я пошел вперед, а ты тайком за мной?

— Мы пойдем вместе; нет причин скрываться.

Они вместе пошли в его комнату и предались эротическим упражнениям, после чего Кьюджел в полном истощении уснул. День у него выдался напряженный.

Ночью он проснулся и увидел, что девушки нет, но в сонном состоянии не придал этому значения и снова уснул.

Его разбудил звук гневно распахнутой двери; он сел на кровати и увидел, что солнце еще не встало; на него с ужасом и отвращением смотрит группа, возглавляемая стариком, с которым он разговаривал накануне.

Старик дрожащим пальцем указал на него.

— Мне показалось, что я узнал еретика; теперь это несомненно. Он спит, не укрывая головы, и на его подбородке нет священной мази. И девушка Зиамла Враз сообщила мне, что во все время их свидания он ни разу не попросил благословения Элессия!

— Несомненно, ересь! — провозгласили остальные.

— А чего еще ждать от чужеземца? — презрительно спросил старик. — Смотрите: даже сейчас он не делает священного жеста.

— Я не знаю никакого священного жеста! — убеждал Кьюджел. — Не знаю ваших обрядов. Это не ересь, а простое невежество!

— Не верю, — сказал старик. — Только вчера вечером я посвятил тебя в основы ортодоксии.

— Положение серьезно, — послышался чей-то зловещий голос. — Ересь существует только из-за гниения Мочки Правильности.

— Это непоправимое и непростительное преступление, — подхватил другой, не менее зловещий голос.

— Верно! Увы, верно! — вздохнул один из стоящих у двери. — Несчастный!

— Пошли! — сказал старик. — Придется заняться этим делом немедленно.

— Не беспокойтесь, — ответил Кьюджел. — Позвольте мне одеться, я покину ваш поселок и никогда не вернусь в него.

— Позволить тебе распространить повсюду твою еретическую доктрину? Ни в коем случае!

Кьюджела схватили и, голого, потащили из комнаты. Его провели по парку к центральному павильону. В центре павильона находилась ограда из деревянных стволов. Открыли отверстие в этой ограде и бросили туда Кьюджела.

— Что вы делаете? — закричал он. — Я не участвую в ваших обрядах!

На него больше не обращали внимания, и он стоял, глядя в промежутки между столбами, а жители деревни запустили большой шар из зеленой бумаги, наполненный горячим воздухом; под шаром висели три зеленых фонаря.

На востоке посветлело. Жители деревни, устроив все к собственному удовлетворению, отошли к краю парка. Кьюджел попытался перебраться через загородку, но столбы были так сделаны, что ухватиться за них невозможно.

Небо посветлело; высоко вверху горели зеленые фонари. Кьюджел, покрывшийся мурашками от утренней прохлады, ходил взад и вперед по своей клетке. Он остановился, когда сверху послышалась музыка. Она становилась все громче, достигая самого порога слышимости. Высоко в небе появилось крылатое существо, его белая одежда колыхалась на ветру. Оно начало спускаться, и Кьюджел застыл.

Крылатое существо повисло над клеткой, опустилось, завернуло Кьюджела в свою белую одежду и попыталось подняться. Но Кьюджел ухватился за столб, и существо напрасно хлопало крыльями. Столб трещал, стонал, скрипел. Кьюджел пытался выпутаться из душивших его белых одежд и изо всех сил цеплялся за столб; столб треснул и раскололся, Кьюджел схватил обломок и ударил крылатое существо. Острый осколок порвал белый плащ, и существо ударило Кьюджела крылом. Кьюджел ухватился за одно хитиновое ребро и могучим усилием прогнул его назад, так что оно лопнуло, и крыло оказалось порвано. Крылатое существо в ужасе подпрыгнуло, тем самым вынеся Кьюджела за пределы клетки, и поскакало через деревню, таща за собой сломанное крыло.

Кьюджел бежал сзади, колотя его подобранной дубиной. Он краем глаза видел, как на него в ужасе смотрят жители деревни; рты у них были широко раскрыты; должно быть, они кричали, но он ничего не слышал. Крылатое существо запрыгало быстрее по тропе, ведущей к утесам, а Кьюджел продолжал колотить изо всех сил. Золотое солнце поднялось над далекими горами; крылатое существо неожиданно повернулось лицом к Кьюджелу, и Кьюджел увидел большие глаза, хотя все остальное скрывал капюшон плаща. Смущенный, тяжело дыша, Кьюджел отступил, но тут ему пришло в голову, что он совершенно беззащитен от нападения сверху. Поэтому он выкрикнул проклятие и повернулся к деревне.

Все бежали. Деревня опустела. Кьюджел громко рассмеялся. Он пошел в гостиницу, оделся, прицепил меч. Потом отправился в закусочную и, заглянув в денежный ящик, нашел там груду монет; он пересыпал их в свою сумку, в которой лежал белый шар, представляющий НИЧТО. Потом вышел: лучше уйти, пока его никто не задерживает.

Его внимание привлек отблеск: на кольце на его пальце появилось множество искорок, и все они указывали на тропу, ведущую к утесам.

Кьюджел устало покачал головой, потом снова посмотрел на огоньки. Без всякого сомнения, они направляли его туда, откуда он только что пришел. Значит, расчеты Фарезма оказались в конце концов правильными. Надо действовать решительно, пока ВСЕОБЩНОСТЬ снова не удалилась куда-нибудь.

Он задержался, только чтобы отыскать топор, и торопливо пошел по тропе, следуя за указателем кольца.

Недалеко от того места, где он его оставил, искалеченное крылатое существо сидело на камне, натянув на голову капюшон. Кьюджел подобрал камень и кинул его в существо, которое рассыпалось пылью, и о его существовании теперь свидетельствовала только пустая белая одежда.

Кьюджел пошел дальше, стараясь держаться в укрытии, но напрасно. Над ним парили крылатые существа. Кьюджел поиграл топором, пытаясь ударить их, и существа поднялись выше, кружа над ним.

Кьюджел сверился с кольцом и повернул, а крылатые существа продолжали виться над ним. Кольцо засверкало ярче: на скале сидела ВСЕОБЩНОСТЬ!

Кьюджел сдержал возбужденный крик. Он протянул вперед символ НИЧТО и прижал его к желатиновому шару. Как и утверждал Фарезм, результат последовал немедленно. Кьюджел почувствовал, что действие заклинания, привязывавшего его к этому времени, кончилось.

Удары больших крыльев! Кьюджела сбили на землю. Белая одежда накрыла его; одной рукой удерживая НИЧТО, он не мог действовать топором. Крылатое существо схватило НИЧТО, к которому прикрепилась ВСЕОБЩНОСТЬ, и понесло их обоих к пещере в утесах.

Огромные силы подхватили Кьюджела, швырнули его в пространство. В ушах послышался рев, блеснули фиолетовые огни, и Кьюджел полетел на миллион лет в будущее.

Он пришел в себя в крытой синей плиткой комнате; на губах чувствовался вкус ароматной горячей жидкости. Фарезм, склонившись над ним, похлопал его по лицу и влил еще жидкости в рот.

— Просыпайся! Где ВСЕОБЩНОСТЬ? Как ты вернулся?

Кьюджел оттолкнул его и сел.

— ВСЕОБЩНОСТЬ! — взревел Фарезм. — Где она? Где мой талисман?

— Сейчас объясню, — хриплым голосом ответил Кьюджел. — Я уже схватил ее, но тут ее вырвало крылатое существо на службе у бога Эрессии.

— Расскажи, расскажи!

Кьюджел пересказал события, которые вначале привели его к обладанию, а потом к потере ВСЕОБЩНОСТИ. Лицо Фарезма стало влажным от горя, плечи его обвисли. Наконец он вывел Кьюджела наружу, в тускло-красный свет второй половины дня. Вместе они осмотрели утесы, безжизненно и пусто возвышавшиеся перед ними.

— В какую пещеру улетело существо? — спросил Фарезм. — Покажи, если можешь!

Кьюджел показал.

— Кажется, в эту. Все было в смятении, крылья, белая одежда…

— Оставайся здесь. — Фарезм ушел в свой кабинет и скоро вернулся. — Вот тебе свет. — Он дал Кьюджелу холодный белый огонь на серебряной цепи. — Приготовься.

Он бросил к ногам Кьюджела шарик, который превратился в вихрь, и Кьюджела перенесло на раскрошившийся выступ, который он указал Фарезму. Поблизости находился темный вход в пещеру. Кьюджел просунул туда пламя. Он увидел пыльный проход, шириной в три шага и выше, чем он мог достать рукой. Проход уводил в глубину утеса, слегка изгибаясь. Ничего живого не было видно.

Держа перед собой свет, Кьюджел медленно двинулся по проходу, сердце его билось от ужаса перед чем-то, что он сам не мог определить. Он остановился: музыка? Воспоминание о музыке? Прислушался, но ничего не услышал; но когда он попытался сделать шаг, ужас сковал ему ноги. Он высоко поднял пламя и стал всматриваться в проход. Куда он ведет? Что там дальше? Пыльная пещера? Мир демонов? Благословенная земля Биссом? Кьюджел медленно двинулся дальше, напрягая все чувства. На выступе скалы он увидел сморщенный коричневый шар: талисман, который он унес в прошлое. ВСЕОБЩНОСТЬ давно отсоединилась от него и исчезла.

Кьюджел осторожно поднял шар, хрупкий от прошедшего миллиона лет, и вернулся наружу. Вихрь по приказу Фарезма перенес его назад.

Опасаясь гнева Фарезма, Кьюджел осторожно протянул высохший талисман.

Фарезм взял его.

— Это все?

— Больше ничего нет.

Фарезм выпустил шар. Он ударился о землю и превратился в пыль. Фарезм посмотрел на Кьюджела, глубоко вздохнул, сделал жест крайнего раздражения и пошел в свою предсказательскую.

Кьюджел с благодарностью двинулся по тропе, прошел мимо рабочих, в беспокойстве ожидавших приказаний. Они мрачно смотрели на Кьюджела, а человек в два элла бросил в него камнем. Кьюджел пожал плечами и продолжал идти по тропе на юг. Вскоре он прошел мимо того места, где миллион лет назад располагалась деревня; теперь это была пустошь, заросшая большими изогнутыми деревьями. Пруд исчез, земля была сухой и жесткой. В долине виднелись развалины, но не в тех местах, где некогда находились древние города Импрегос, Тарув и Равержанд, о которых теперь никто не помнил.

Кьюджел шел на юг. За ним утесы растаяли в дымке и вскоре стали совсем не видны.

Глава 5. ПИЛИГРИМЫ.

В ГОСТИНИЦЕ.

Большую часть дня Кьюджел шел по пустыне, где ничего не росло, кроме соленой травы; лишь за несколько минут до захода солнца он оказался на берегу широкой реки, рядом с которой пролегала дорога. В полумиле виднелось высокое деревянное здание с наружной штукатуркой коричневого цвета, очевидно, гостиница. При виде ее Кьюджел почувствовал большое удовлетворение, потому что весь день ничего не ел, а предыдущую ночь провел на дереве. Через десять минут он распахнул тяжелую, окованную железом дверь и вошел в гостиницу.

Он стоял в вестибюле. По обе стороны располагались створчатые окна, позеленевшие от времени, в которых заходящее солнце отражалось тысячами отблесков. Из общего зала доносился веселый гул голосов, звон посуды, запах старого дерева, навощенной плитки, кожи и булькающих котлов. Кьюджел прошел туда и увидел у огня два десятка человек, они пили вино и разговаривали.

Хозяин стоял за стойкой — коренастый человек, едва ли по плечо Кьюджелу, с высокой лысой головой и длинной черной бородой, свисающей на целый фут. Глаза у него были выпячены и прикрыты тяжелыми веками; выражение лица спокойное и мирное, как течение реки. Услышав просьбу Кьюджела о помещении, он с сомнением взялся за нос.

— У меня все занято: сейчас как раз пилигримы движутся в Эрзу Дамат. Те, что ты видишь здесь, составляют едва ли половину всех, кого я должен приютить на ночь. Если хочешь, я прикажу расстелить в зале матрац; больше ничего сделать не могу.

Кьюджел недовольно вздохнул.

— Я ожидал не этого. Мне нужна отдельная комната с хорошей постелью, с окном, выходящим на реку, с тяжелым ковром, чтобы приглушить звуки пения и выкрики в общем зале.

— Боюсь, ты будешь разочарован, — без особого чувства сказал хозяин. — Единственная комната, подходящая к твоему описанию, уже занята, вон там сидит человек с рыжей бородой, это некто Лодермюльх, он тоже направляется в Эрзу Дамат.

— Может, если сказать, что очень нужно, он согласится уступить комнату и проведет ночь на матраце, — предложил Кьюджел.

— Сомневаюсь, чтобы он отказался от комнаты, — ответил хозяин. — Но почему бы тебе не спросить самому? Я, откровенно говоря, не собираюсь обсуждать с ним этот вопрос.

Кьюджел, наблюдая резкие черты лица Лодермюльха, его мускулистые руки, слегка презрительное выражение, с каким он слушал разговоры других пилигримов, был склонен согласиться с той оценкой его характера, которую дал хозяин, и не стал обращаться с просьбой.

— Похоже, придется спать на матраце. Теперь относительно ужина: мне нужна дичь, хорошо поджаренная, приправленная, с гарниром, и еще два-три блюда с твоей кухни.

— Кухня перегружена, и придется тебе вместе с остальными пилигримами есть чечевицу. Вся имеющаяся дичь заказана тем же Лодермюльхом на ужин.

Кьюджел раздраженно пожал плечами.

— Неважно. Я хочу смыть с лица дорожную пыль и выпить вина.

— Во дворе проточная вода и желоб, можешь воспользоваться. Мази, ароматные масла и горячие полотенца за дополнительную плату.

— Достаточно воды. — Кьюджел прошел за гостиницу и обнаружил там небольшой бассейн. Умывшись, он осмотрелся и на небольшом расстоянии увидел прочный сарай из бревен. Он пошел в гостиницу, потом остановился, снова посмотрел на сарай. Подошел к нему, открыл дверь и заглянул внутрь. Затем, погруженный в мысли, вернулся в общий зал. Хозяин принес ему кружку подогретого вина, и он отошел к скамье в стороне.

Лодермюльх высказывал свое мнение о так называемых фунамбулских евангелистах, которые, отказываясь ставить ноги на землю, всюду ходят по туго натянутым канатам. Лодермюльх остановился на ошибках их основной доктрины.

— Они считают, что возраст земли двадцать девять эпох, а не двадцать три, как обычно думают. Они утверждают, что на каждом квадратном элле земли умерло и превратилось в прах два с четвертью миллиона человек, создав таким образом повсеместно слой праха покойников, ходить по которому — святотатство. Внешне этот аргумент правдоподобен, но подумайте: прах одного трупа, рассеянный по квадратному эллу, создает слой в тридцать три дюйма толщиной. Таким образом, получается, что всю землю покрывает прах умерших толщиной более мили. А этого не может быть.

Член этой секты, который, за отсутствием натянутых веревок, передвигался в неуклюжих церемониальных башмаках, возбужденно протестовал:

— Ты говоришь без логики и без понимания! Как можно так абсолютизировать!

Лодермюльх поднял свои пушистые брови в кислом неудовольствии.

— Неужели нужно распространяться дальше? Неужели на океанском берегу воду от земли отделяет утес толщиной в одну милю? Нет. Везде равновесие нарушается. Мысы вдаются в море; часто встречаются песчаные пляжи. Нигде нет массивных отложений серо-белого туфа, на котором основывается твоя доктрина.

— Нелогичная демагогия! — запинаясь, воскликнул фунамбулит.

— Как это? — спросил Лодермюльх, расправляя свою массивную грудь. — Я не привык к насмешкам!

— Не насмешка, а жесткое и холодное опровержение твоего догматизма. Мы утверждаем, что часть праха унесена в океан, часть взвешена в воздухе, часть сквозь щели проникла в подземные пустоты, еще какое-то количество поглощено деревьями, травами и насекомыми, так что землю покрывает только полмили отложений праха, ходить по которому — святотатство. Почему не видны повсюду утесы, о которых ты упомянул? Из-за влаги, которую выдыхали и выделяли бесчисленные поколения людей прошлого! Эта влага подняла уровень океана, так что нельзя заметить никаких утесов и пропастей. В этом твоя ошибка.

— Ба! — сказал Лодермюльх, отворачиваясь. — Где-то в твоей концепции все равно порок.

— Ни в коем случае! — ответил евангелист с жаром, который всегда отличает эту секту. — Поэтому из уважения к мертвым мы ходим не по поверхности, а на веревках, а когда приходится путешествовать, делаем это в специально освященной обуви.

Во время этого спора Кьюджел вышел. Лунолицый юноша в одежде носильщика подошел к разговаривающим.

— Кто здесь достойный Лодермюльх? — спросил он у самого Лодермюльха.

Тот выпрямился.

— Это я.

— Я принес сообщение от человека, доставившего некоторую сумму денег. Он ждет в сарае за гостиницей.

Лодермюльх недоверчиво нахмурился.

— Ты уверен, что этому человеку нужен именно Лодермюльх, профос поселка Барлиг?

— Да, сэр, именно так он и сказал.

— И что это за человек?

— Высокий, в просторном капюшоне; он сказал о себе, что является вашим близким.

— Возможно, — задумался Лодермюльх. — Может быть, Тайзог? Или Креднип?.. Но почему они не подошли ко мне прямо? Несомненно, для этого есть какая-то причина. — Он тяжело встал. — Придется пойти разузнать.

Он вышел из общего зала, обогнул гостиницу и в сумерках посмотрел в сторону сарая.

— Эй, там! — крикнул он. — Тайзог! Креднип! Выходите!

Ответа не было. Лодермюльх подошел к сараю. Как только он вошел в него, Кьюджел выбежал из-за сарая, захлопнул дверь и запер ее на наружные засовы.

Не обращая внимания на удары и гневные крики, он вернулся в гостиницу. Поискал хозяина.

— Изменение в расположении: Лодермюльха вызвали по важному делу. Ему не потребуется ни комната, ни ужин, и он был так добр, что передал это все мне!

Хозяин потянул себя за бороду, подошел к двери и осмотрел дорогу. Медленно вернулся.

— Весьма необычно! Он заплатил и за комнату, и за дичь и не отдавал никаких распоряжений о возврате.

— Мы с ним договорились к взаимному удовольствию. А чтобы компенсировать твои усилия, я дополнительно заплачу три терции.

Хозяин пожал плечами и взял монеты.

— Мне все равно. Пойдем, я отведу тебя в комнату.

Кьюджел осмотрел комнату и остался доволен. Вскоре принесли ужин. Жареная дичь была превосходна, так же как и добавочные блюда, заказанные Лодермюльхом, которые хозяин включил в ужин.

Прежде чем лечь, Кьюджел прогулялся вокруг гостиницы и убедился, что затворы на двери сарая в порядке и хриплые крики Лодермюльха вряд ли привлекут внимание. Он постучал в дверь.

— Тише, Лодермюльх! — строго сказал он. — Это я, хозяин. Не ори так громко: ты тревожишь сон моих гостей.

Не дожидаясь ответа, Кьюджел вернулся в общий зал и поговорил с предводителем группы пилигримов. Предводитель, по имени Гарстанг, человек тощий и жилистый, с бледной кожей, тонким черепом, темными глазами и носом педанта, таким тонким, что он становился как бы прозрачным, когда Гарстанг подставлял его свету. Обратившись к нему как к человеку образованному и опытному, Кьюджел спросил у него о дороге в Олмери, но Гарстанг считал этот район вымышленным.

Кьюджел сказал:

— Олмери действительно существует: я в этом клянусь!

— Значит, твои познания глубже моих, — ответил Гарстанг. — Эта река называется Аск; земля по эту сторону Судун, по ту — Лейас. Южнее находится Эрза Дамат, куда тебе стоит отправиться, а уже оттуда через Серебряную пустыню и Сонганское море на юг. Там ты сможешь кого-нибудь расспросить.

— Я воспользуюсь твоим советом, — сказал Кьюджел.

— Мы все, благочестивые гилфигиты, направляемся в Эрзу Дамат для участия в Светлом обряде у Черного Обелиска, — сказал Гарстанг. — Дорога пролегает через пустыни, и, чтобы уберечься от эрбов и гидов, мы собираемся группами. Если хочешь присоединиться к нашей группе, разделить с нами трудности, преимущества и ограничения, добро пожаловать.

— Преимущества понятны, — сказал Кьюджел. — А что за ограничения?

— Подчиняться приказам предводителя; кстати, предводитель — это я, и участвовать в общих тратах.

— Согласен, без всяких оговорок, — сказал Кьюджел.

— Прекрасно! Мы выходим завтра на рассвете. — Гарстанг указал на других членов группы; всего в ней насчитывалось сорок семь человек. — Вот это Витц, он следит за порядком в нашей маленькой группе, а там сидит Гасмайр, теоретик. Человек с железными зубами — Арло, а тот, в синей шляпе с серебряной пряжкой, Войонд, известный волшебник. В данный момент отсутствует почтенный, хотя иногда непостижимый Лодермюльх, так же как известный своей набожностью Субукул. Может, они как раз сейчас испытывают убеждения друг друга. Двое играющие в кости — Парсо и Саланав. Вот это Хант, а вот это Грей. — Гарстанг назвал нескольких остальных, рассказал об их особенностях. Наконец Кьюджел, сославшись на усталость, отправился в свою комнату. Он лег и сразу уснул.

Ранним утром он проснулся от выкриков. Лодермюльх выкопал яму, потом подкопался под стену и выбрался. Он сразу отправился в гостиницу. Сначала попробовал попасть в комнату Кьюджела, которую Кьюджел не позабыл закрыть.

— Кто там? — спросил Кьюджел.

— Открывай! Это я, Лодермюльх! Я хочу спать в этой комнате!

— Ни в коем случае! — объявил Кьюджел. — Я по-королевски заплатил за отдельную комнату и даже вынужден был ждать, пока хозяин не выпроводит предыдущего постояльца. Теперь уходи; я думаю, ты пьян; если хочешь еще выпить, разбуди слугу.

Лодермюльх ушел. Кьюджел снова лег.

Вскоре он услышал звуки ударов и крики хозяина, которого Лодермюльх схватил за бороду. Очевидно, Лодермюльха выбросили из гостиницы совместными усилиями хозяина, его жены, носильщика, слуги и остальных; а Кьюджел тем временем с благодарностью вернулся ко сну.

До рассвета пилигримы, и вместе с ними Кьюджел, встали и позавтракали. Хозяин почему-то был в дурном настроении и показывал ушибы, но не задал никаких вопросов Кьюджелу, который, в свою очередь, тоже помалкивал.

После завтрака пилигримы собрались на дороге, где к ним присоединился Лодермюльх, который всю ночь расхаживал по дороге.

Гарстанг пересчитал группу и засвистел в свой свисток. Пилигримы двинулись вперед, через мост и по южному берегу Аска к Эрзе Дамат.

ПЛОТ НА РЕКЕ.

Три дня пилигримы шли вдоль Аска, ночи проводили за баррикадой, возводимой волшебником Войондом из кольца, составленного из осколков слоновой кости, — предосторожность необходимая, потому что за баррикадой, еле видные в отблесках костра, бродили существа, желающие присоединиться к обществу: деоданды, негромко умоляющие, эрбы, меняющие свой рост от двух до четырех футов и не чувствующие себя никогда удобно. Однажды гид попытался перескочить через баррикаду; в другом случае три гуна объединенными усилиями навалились на нее, они разбегались и бились о столбы, а пилигримы изнутри в страхе смотрели на них.

Кьюджел подошел, коснулся горящей веткой одной из налегающих фигур и вызвал крик боли; просунулась огромная серая рука. Кьюджел отпрыгнул. Баррикада выдержала, звери скоро начали ссориться и ушли.

Вечером третьего дня пилигримы подошли к слиянию Аска с большой медленной рекой, которую Гарстанг назвал Скамандер. Поблизости росли большие бальдамы, сосны и дубы. С помощью местных дровосеков свалили деревья, обрубили ветви и стащили к воде, где соорудили плот. Все пилигримы взошли на него, плот шестами направили в течение, и он спокойно и молча поплыл вниз.

Пять дней плот плыл по широкому Скамандеру, иногда берегов почти не было видно, иногда плот проходил мимо зарослей тростника вблизи берега. Делать было нечего, и пилигримы затевали долгие споры, и различие мнений по любому вопросу было значительным. Часто разговор касался метафизических тайн или тонкостей принципов гилфигизма.

Субукул, наиболее ревностный пилигрим, в подробностях объяснял свое кредо. В основном он разделял ортодоксальную гилфигитскую теософию, в которой Зо Зам, восьмиголовый бог, создав космос, отрубил себе палец на ноге, и из него возник Гилфиг, а из капель крови возникли восемь рас человечества. Родемаунд, скептик, нападал на эту доктрину:

— А кто создал этого твоего предполагаемого «создателя»? Другой «создатель»? Гораздо проще предполагать конечный продукт: в данном случае гаснущее солнце и умирающую землю.

На что Субукул в сокрушительном опровержении цитировал гилфигитский текст.

Некто по имени Бланер стойко проповедовал собственную веру. Он считал, что солнце — это клетка в теле гигантского божества, которое создало космос в процессе, аналогичном росту лишайника на камне.

Субукул считал это положение слишком усложненным.

— Если солнце клетка, то какова тогда природа земли?

— Крошечное животное, извлекающее пропитание, — ответил Бланер. — Такие взаимоотношения известны повсюду и не должны вызывать удивления.

— Но что тогда нападает на солнце? — презрительно спросил Витц. — Другое маленькое животное?

Бланер начал подробное объяснение своей веры, но вскоре был прерван Праликсусом, высоким худым человеком с пронзительными зелеными глазами.

— Послушайте меня: я все знаю. Моя доктрина — сама простота. Возможно огромное количество условий и еще больше существует возможностей. Наш космос — это возможное состояние: он существует. Почему? Время бесконечно, и поэтому любое возможное состояние должно осуществиться. Поскольку мы живем в данной возможности и о других ничего не знаем, мы дерзко и высокомерно приписываем себе свойства исключительности. По правде говоря, любая возможная вселенная существует, и не единожды.

— Я склоняюсь к аналогичной доктрине, хотя и являюсь убежденным гилфигитом, — заявил теоретик Гасмайр. — Моя философия предполагает последовательность создателей, причем каждый абсолютен в пределах своих прав. Перефразируя ученого собрата Праликсуса, если божество возможно, оно должно существовать! Только невозможные божества не существуют! Восьмиголовый Зо Зам, отрубивший Свой Божественный Мизинец, возможен, следовательно, он существует, что и подтверждается гилфигитским текстом!

Субукул замигал, открыл рот, собираясь возразить, но снова закрыл. Скептик Родемаунд отвернулся и стал смотреть на воды Скамандера.

Гарстанг, сидя в стороне, задумчиво улыбнулся.

— А ты, Кьюджел Умник, на этот раз ты молчалив. Какова твоя вера?

— Я новичок, — признался Кьюджел. — Я усвоил множество точек зрения, и каждая по-своему истинна: у жрецов в Храме Теологии, у волшебной птицы, достающей сообщение из ящика, у постящегося отшельника, который выпил бутылку розового эликсира, которую я ему дал в шутку. В результате получились противоречивые версии, но все исключительной глубины. Мой взгляд на мир, таким образом, синкретичен.

— Интересно, — сказал Гарстанг. — Лодермюльх, а ты?

— Ха! — проворчал Лодермюльх. — Видишь дыру в моей одежде? Я не могу объяснить, как она появилась. Еще меньше я могу объяснить существование вселенной.

Заговорили другие. Колдун Войонд определил известный космос как тень мира, которым правят призраки, сами в своем существовании зависящие от психической энергии людей. Набожный Субукул отверг эту схему, как противоречащую Протоколам Гилфига.

Спор продолжался бесконечно. Кьюджел и еще несколько человек, включая Лодермюльха, соскучились и начали играть на деньги, используя кости, карты и фишки. Ставки, вначале номинальные, начали расти. Лодермюльх сначала немного выигрывал, потом проиграл гораздо большую сумму, а Кьюджел между тем выигрывал ставку за ставкой. Вскоре Лодермюльх бросил кости, схватил Кьюджела за руку, потряс ее, и из рукава вывалилось несколько аналогичных костей.

— Ну, — взревел Лодермюльх, — что у нас здесь? Я заметил мошенничество, и вот доказательство! Немедленно верни мои деньги!

— Как ты можешь так говорить? — возмутился Кьюджел. — Почему ты ко мне придираешься? Я ношу кости — ну и что? Или мне нужно было бросить свою собственность в Скамандер, прежде чем приниматься за игру? Ты унижаешь мою репутацию.

— Что мне до этого? — возразил Лодермюльх. — Я хочу вернуть свои деньги.

— Невозможно, — ответил Кьюджел. — Несмотря на всю твою болтовню, ты ничего не доказал.

— Доказательства? — взревел Лодермюльх. — А разве нужны еще доказательства? Посмотрите на эти кости, на одних одинаковые обозначения на трех сторонах, другие катятся с большим усилием, потому что отяжелены с одного конца.

— Всего лишь любопытные редкости, — объяснил Кьюджел. Он указал на колдуна Войонда, который внимательно слушал. — Вот человек с острым глазом и умом; спроси у него, видел ли он какие-нибудь незаконные действия.

— Ничего не видел, — объявил Войонд. — По моему мнению, Лодермюльх поторопился со своими обвинениями.

Гарстанг, слушавший спор, вышел вперед. Он заговорил голосом, одновременно рассудительным и умиротворяющим:

— В такой группе, как наша, очень важно взаимное доверие, мы ведь все гилфигиты. Не может быть и речи о злобе и обмане. Разумеется, друг Лодермюльх, ты неправильно оценил действия нашего друга Кьюджела.

Лодермюльх хрипло рассмеялся.

— Если такое поведение отличает особо набожных, я рад, что не отношусь к таким! — С этими словами он отошел в угол плота, сел и с отвращением и злобой посмотрел на Кьюджела.

Гарстанг расстроенно покачал головой.

— Боюсь, Лодермюльх чувствует себя оскорбленным. Вероятно, Кьюджел, чтобы восстановить дружеские отношения между вами, ты вернешь золото…

Кьюджел резко отказался.

— Это вопрос принципа. Лодермюльх покусился на самое ценное мое достояние — на мою честь.

— Такое отношение похвально, — сказал Гарстанг, — а Лодермюльх повел себя бестактно. Но ради дружбы… нет? Ну, что ж, не могу спорить. Гм. Всегда возникают неприятности. — Качая головой, он удалился.

Кьюджел собрал свой выигрыш, подобрал кости, которые Лодермюльх вытряс у него из рукава.

— Неприятный инцидент, — сказал он Войонду. — Деревенщина, этот Лодермюльх! Всех оскорбил; все прекратили игру.

— Вероятно, потому, что к тебе перешли все деньги, — предположил Войонд.

Кьюджел с удивленным видом рассматривал свой выигрыш.

— Никогда не думал, что выиграю так много! Может, примешь часть суммы, чтобы мне было легче нести?

Войонд согласился, и деньги перешли из рук в руки.

Вскоре после этого, когда плот спокойно плыл по реке, солнце тревожно вздрогнуло. Пурпурная пленка, похожая на тусклое пятно, возникла на его поверхности, потом исчезла. Некоторые пилигримы в тревоге и страхе с криками забегали по плоту.

— Солнце темнеет! Готовьтесь к холоду!

Гарстанг, однако, успокаивающе поднял руки.

— Успокойтесь все! Дрожь прошла, солнце прежнее!

— Подумайте! — с жаром сказал Субукул. — Неужели Гилфиг позволит совершиться катастрофе как раз в то время, как мы плывем на поклонение Черному Обелиску?

Все успокоились, хотя каждый по-своему интерпретировал это событие. Смотритель Витц увидел в этом аналогию с временным отказом зрения; проходит, когда несколько раз мигнешь. Войонд объявил:

— Если мы благополучно доберемся до Эрзы Дамат, я обещаю следующие четыре года посвятить планам восстановления прежней силы солнца! — Лодермюльх мрачно заметил, что ему все равно: пусть солнце темнеет и пилигримы ощупью добираются на Светлый обряд.

Но солнце светило, как и прежде. Плот спокойно плыл по великому Скамандеру; берега стали такими низкими и лишенными растительности, что казались темными линиями на горизонте. День прошел, и солнце, казалось, опускается прямо в реку, испуская темно-багровый свет, который постепенно тускнел и темнел по мере исчезновения солнца.

В сумерках разожгли костер, вокруг него собрались пилигримы и поужинали. Говорили о потемнении солнца, много было рассуждений эсхатологического характера. Субукул считал, что вся ответственность за жизнь, смерть и будущее принадлежит Гилфигу. Хакст, однако, заявил, что чувствовал бы себя спокойнее, если бы Гилфиг прежде проявлял больше искусства в управлении делами мира. На какое-то время разговор стал оживленнее. Субукул обвинил Хакста в поверхностности, а Хакст использовал такие слова, как «слепая вера» и «унижение». Гарстанг вмешался, заявив, что никому не известны все факты и что Светлый обряд у Черного Обелиска может прояснить вопрос.

На следующее утро впереди заметили большую плотину — ряд прочных столбов перегораживал реку и не давал плыть дальше. В одном месте был проход, но его перекрывала тяжелая железная цепь. Пилигримы подвели плот к этому проходу и бросили камень, который служил им якорем. Из расположенной поблизости хижины появился фанатик, тощий, длинноволосый, в изорванной черной одежде; он размахивал железным посохом. С плотины он угрожающе посмотрел на пилигримов.

— Возвращайтесь! — закричал он. — Проход по реке в моей власти: я никому не позволяю пройти!

Вперед выступил Гарстанг.

— Прошу о снисходительности! Мы пилигримы, направляемся на Светлый обряд в Эрзу Дамат. Если необходимо, мы заплатим за право прохода, хотя надеемся на твое великодушие.

Фанатик хрипло рассмеялся и взмахнул своим железным посохом.

— Мою плату нельзя уменьшить! Я требую жизни самого злого в вашем обществе, и вы все должны продемонстрировать свои достоинства! — Расставив ноги, в развевающемся на ветру плаще, он сверху вниз смотрел на плот.

Пилигримы забеспокоились, украдкой поглядывали друг на друга. Поднялся ропот, превратившийся в конце концов в смесь заявлений и требований. Громче всех слышался скрипучий голос Гасмайра:

— Я не могу быть самым злым! Жизнь моя полна милосердия и аскетизма, и во время игры я не участвовал в этом низком развлечении.

Другой голос:

— Я еще более добродетелен, я питаюсь только сухими бобами, чтобы не отнимать ни у кого жизнь.

Третий:

— Я еще более благочестив, я ем только кожуру от бобов и упавшую с деревьев кору, чтобы не уничтожать даже растительную жизнь.

Еще один:

— Мой желудок отказывается принимать овощи, но я провозглашаю те же благородные идеи и позволяю только мясу погибших животных касаться своих губ.

Еще:

— Я однажды переплыл огненное озеро, чтобы известить старуху о том, что злодеяние, которого она опасалось, не произошло.

Кьюджел заявил:

— Моя жизнь — беспрестанное унижение, и я неколебим в своем служении справедливости и равновесию, хотя это причиняет мне жестокую боль.

Войонд был менее решителен:

— Я колдун, правда, но своим искусством я способствую коренному улучшению общественных нравов.

Наступила очередь Гарстанга.

— Моя добродетель исключительна, она получена путем изучения мудрости прошедших столетий. Я не могу не быть добродетельным. Обычные мотивы, движущие человеком, для меня не существуют.

Наконец высказались все, кроме Лодермюльха, который стоял в стороне с угрюмым выражением лица. Войонд указал на него пальцем.

— Говори, Лодермюльх! Докажи свою добродетель, или будешь признан самым злым, что будет означать конец твоей жизни!

Лодермюльх рассмеялся. Он большим прыжком поднялся на плотину. Тут он выхватил меч и угрожал им фанатику.

— Мы оба злые, ты и я, раз ты ставишь такое нелепое условие. Опусти цепь или встречай мой меч!

Фанатик развел руками.

— Мое условие выполнено; ты, Лодермюльх, продемонстрировал свою добродетель. Плот может проплыть. Вдобавок, поскольку ты обнажил меч в защиту чести, я даю тебе эту мазь; если потрешь ею лезвие, оно разрежет железо и камень легко, как масло. А теперь в путь, и пусть благоприятным для вас будет Светлый обряд!

Лодермюльх принял мазь и вернулся на плот. Цепь опустили, и плот без препятствий проплыл мимо плотины.

Гарстанг осторожно похвалил поведение Лодермюльха. Но добавил:

— На этот раз импульсивное, нарушающее все порядки действие привело к хорошему концу. Но если в будущем возникнут аналогичные обстоятельства, лучше бы сначала посоветоваться с остальными, доказавшими свою набожность и мудрость: со мной, с Войондом, с Субукулом.

Лодермюльх равнодушно ответил:

— Как хочешь, если только это не приведет к задержкам и неприятностям для меня. — И Гарстанг вынужден был удовлетвориться этим.

Остальные пилигримы с неудовольствием поглядывали на Лодермюльха и не поддерживали с ним общения, так что Лодермюльх сидел в одиночестве в передней части плота.

Наступил полдень, вечер, ночь; когда пришло утро, оказалось, что Лодермюльх исчез.

Все были удивлены. Гарстанг начал расспросы, но никто не смог пролить свет на эту загадку, и не было согласия относительно того, что означает его исчезновение.

Как ни странно, исчезновение непопулярного Лодермюльха не помогло восстановить первоначальную бодрую и товарищескую атмосферу в группе. Отныне каждый пилигрим предпочитал сидеть в одиночестве, бросая мрачные взгляды направо и налево; игр больше не было, не было философских дискуссий, и объявление Гарстанга, что до Эрзы Дамат остался только день пути, не вызвало энтузиазма.

ЭРЗА ДАМАТ.

В последнюю ночь перед прибытием на борту плота воцарилось подобие прежнего товарищества. Смотритель Витц исполнил несколько вокальных упражнений, а Кьюджел показал па танца с высоким подбрасыванием ног, который исполняют ловцы омаров в Каучике, где прошла его юность. Войонд, в свою очередь, произвел несколько простых метаморфоз, а потом показал небольшое серебряное кольцо. Он подозвал Хакста.

— Коснись языком, потом прижми кольцо ко лбу и посмотри вокруг.

— Я вижу процессию! — воскликнул Хакст. — Мимо идут мужчины и женщины, их сотни, тысячи! Впереди мои отец и мать, затем дедушки и бабушки… но кто остальные?

— Твои предки, — объявил Войонд, — каждый в характерном для его времени костюме, вплоть до первобытного гомункула, от которого произошли мы все. — Он спрятал кольцо и достал из мешка тусклый сине-зеленый камень.

— Смотрите, сейчас я брошу этот камень в Скамандер! — И он бросил его за борт. Камень пролетел в воздухе и погрузился в темную воду. — Теперь я просто протяну руку, и камень вернется. — И действительно, все увидели, как в свете костра блеснула влажная искра, и на ладони Войонда снова лежал камень. — С этим камнем человек может не бояться бедности. Конечно, он не очень ценен, но его можно продавать много раз…

— Что еще вам показать? Может, этот маленький амулет. Это эротическая принадлежность, он вызывает сильные эротические эмоции у того, на кого направлен. Но с ним нужно обращаться осторожно. Есть у меня и еще неоценимое вспомогательное средство — амулет в форме головы барана, сделанный по приказу императора Далмациуса Нежного, чтобы он мог не обижать чувствительность всех своих десяти тысяч наложниц… Что еще показать? Вот посох, который мгновенно прикрепляет один предмет к другому, я постоянно ношу его в чехле, чтобы случайно не прилепить брюки к ягодице или сумку к пальцам. Этот посох можно использовать во многих случаях. Что еще? Посмотрим… А, вот оно! Рог удивительных свойств. Если всунуть его в рот трупа, труп произнесет двадцать последних прижизненных слов. Если сунуть его покойнику в ухо, можно передать информацию в лишенный жизни мозг… А что у нас тут? Да, небольшое устройство, которое приносит много удовольствия. — И Войонд продемонстрировал куклу, продекламировавшую героические стихи, спевшую непристойную песню и затеявшую обмен остроумными репликами с Кьюджелом, который сидел впереди и внимательно на все смотрел.

Наконец Войонд устал от своего представления, и пилигримы один за другим улеглись спать.

Кьюджел не спал, он лежал, заложив руки за голову, смотрел на звезды и думал о неожиданно большой коллекции амулетов и волшебных предметов, принадлежавшей Войонду.

Убедившись, что все уснули, он встал и посмотрел на спящего Войонда. Мешок завязан и лежит под рукой Войонда, как и ожидал Кьюджел. Пройдя в небольшую кладовую, где пилигримы держали продукты, Кьюджел набрал жира, смешал его с мукой и изготовил белую мазь. Из плотной бумаги он сделал небольшой ящичек и наполнил его мазью. Потом вернулся на свое место.

На следующее утро он как бы невзначай дал Войонду увидеть, как натирает мазью свой меч.

Войонд пришел в ужас.

— Не может быть! Я поражен! Увы, бедный Лодермюльх!

Кьюджел знаком попросил его замолчать.

— О чем ты говоришь? — спросил он. — Я просто предохраняю свой меч от ржавчины.

Войонд с печальной уверенностью покачал головой.

— Все ясно. Из-за наживы ты убил Лодермюльха. У меня нет другого выбора, как сообщить об этом ловцам воров в Эрзе Дамат!

— Не торопись! Ты ошибаешься: я не виноват!

Войонд, высокий мрачный человек, с темными мешками под глазами, с длинным подбородком и высоким сморщенным лбом, поднял руку.

— Я никогда не оправдывал убийства. И в этом случае должен быть применен принцип равновесия, и необходимо применение жестокого наказания. Как минимум, причинивший зло не должен пользоваться его плодами.

— Ты имеешь в виду мазь? — спросил Кьюджел.

— Совершенно верно, — ответил Войонд. — Справедливость требует не меньшего.

— Ты строгий человек! — расстроенно сказал Кьюджел. — У меня нет выбора, нужно подчиниться твоему решению.

Войонд протянул руку.

— Давай мазь, и поскольку ясно, что ты раскаиваешься, я больше не буду говорить об этом.

Кьюджел задумчиво поджал губы.

— Да будет так. Я уже смазал свой меч. Поэтому я отдам тебе остальную мазь в обмен на эротическое приспособление, ну и еще за несколько талисманов.

— Правильно ли я слышу? — возмутился Войонд. — Твоя наглость превосходит все границы! Эти предметы не имеют цены!

Кьюджел пожал плечами.

— Мазь тоже не обычный товар.

После спора Кьюджел отдал мазь в обмен на трубку, которая выбрасывала синий концентрат на расстояние в пятьдесят шагов, вместе со свитком, в котором перечислялись восемнадцать фаз Лаганетического цикла; пришлось ему удовлетвориться этими предметами.

Вскоре на западном берегу появились окраинные руины Эрзы Дамат — древние виллы, теперь рухнувшие и забытые посреди разросшихся садов.

Пилигримы шестами подогнали плот к берегу. На расстоянии появилась вершина Черного Обелиска, и все испустили радостный крик. Плот двигался поперек течения Скамандера и вскоре пристал к одному из растрескавшихся старых причалов.

Пилигримы выбрались на берег, собрались вокруг Гарстанга, который обратился к группе:

— С огромным удовлетворением я слагаю с себя ответственность. Смотрите! Перед вами священный город, в котором Гилфиг объявил Гностическую догму! где он покарал Казуя и разоблачил ведьму Энксис! Вполне возможно, что священные ноги топтали эту самую почву! — Гарстанг драматичным жестом указал на землю, и пилигримы, глядя вниз, неуверенно зашевелились. — Как бы то ни было, мы здесь и каждый из нас испытывает большое облегчение. Путь был труден и опасен. Нас пятьдесят девять выступило из долины Фолгус. Бамиш и Рандоль были схвачены гру на Сагмийском поле. У моста через Аск к нам присоединился Кьюджел. На Скамандере мы потеряли Лодермюльха. Теперь нас пятьдесят семь, мы все испытанные и верные товарищи, и печально, что кончается наше товарищество. Но мы будем всегда о нем помнить!

— Через два дня начнется Светлый обряд. Мы пришли вовремя. Те, кто не истратил все свои сбережения в игре, — тут Гарстанг обернулся и бросил взгляд на Кьюджела, — могут поселиться в удобных гостиницах. Обедневшие пусть живут, как смогут. Наше путешествие кончилось; мы расходимся и идем каждый своим путем, хотя по необходимости через два дня все встретимся у Черного Обелиска. А до того времени прощайте!

Пилигримы разошлись, некоторые по берегу Скамандера направились к ближайшей гостинице, остальные пошли в город.

Кьюджел подошел к Войонду.

— Я никогда не бывал здесь, как ты знаешь. Может, посоветуешь гостиницу, где удобства хороши, а цена невелика.

— В самом деле, — ответил Войонд, — я как раз направляюсь в такую гостиницу — отель «Империя Дастрик». В прошлый раз я там останавливался. Если ничего не изменилось, там удобно и хорошая пища, а стоит недорого.

Кьюджел одобрительно отнесся к этому предложению, они вдвоем пошли по улицам древнего Эрзы Дамат, миновали множество оштукатуренных домиков, потом прошли через район, где отдельно стоящие дома образовывали гигантскую шахматную доску; потом оказались в районе с большими имениями, которые еще использовались; роскошные дома стояли в глубине улицы среди богатых садов. Жители Эрзы Дамат — люди красивые, хотя и смуглее народа Олмери. Мужчины одевались только в черное — обтягивающие брюки и куртки с большими помпонами; женщины были великолепны в желтых, красных и синих платьях, причем платья покрывали оранжевые и черные блестки. Зеленый цвет считался несчастливым и встречался редко, а пурпурный символизировал смерть.

На головах у женщин высокие прически, а мужчины носили элегантные черные диски, причем через отверстие в центре этих дисков высовывалась макушка. В моде был смолистый бальзам, и отовсюду до Кьюджела доносился запах мирры и алоэ. В целом жители Эрзы Дамат казались не менее цивилизованными, чем народ Каучика, и гораздо более оживленными, чем вялые и апатичные азеномайцы.

Гостиница «Империя Дастрик» располагалась недалеко от Черного Обелиска. К разочарованию Кьюджела и Войонда, все номера были заняты, и служитель не принял их.

— Светлый обряд привлекает множество набожных людей, — объяснил он. — Вы будете счастливы, если вообще сумеете найти жилье.

Он оказался прав: Кьюджел и Войонд переходили от гостиницы к гостинице и нигде не могли устроиться. Наконец на западной окраине города, на самом краю Серебряной пустыни, их приняли в большой таверне с не внушающей доверия внешностью — в гостинице Зеленой Лампы.

— Десять минут назад и я не смог бы поселить вас, — заявил хозяин, — но ловцы воров арестовали двух поселившихся здесь, назвав их разбойниками и прирожденными мошенниками.

— Надеюсь, остальные ваши поселенцы не таковы? — спросил Войонд.

— Кто знает? — ответил хозяин. — Мое дело — предоставить пищу, питье и ночлег, не больше. И разбойники, и мошенники должны есть, пить и спать не меньше, чем набожные и ученые люди. Все находят у меня приют. И в конце концов что я знаю о вас?

Приближалась ночь, и без дальнейших хлопот Кьюджел и Войонд поселились в гостинице Зеленой Лампы. Умывшись, они спустились в общий зал на ужин. Это оказалось большое помещение, с потемневшими от времени балками, пол покрыт темной плиткой, на столбах висели фонари. Как отметил хозяин, посетители были самые разнообразные, в костюмах десятков стилей и самого различного телосложения. Люди пустыни, гибкие, как змеи, в кожаных комбинезонах, наброшенных на одно плечо; четверо бледнолицых людей с рыжими волосами, не произносивших ни слова; у стойки сидела группа наемных убийц в коричневых брюках, кожаных беретах, у каждого из уха на золотой цепочке свисал шарик. Кьюджел и Войонд получили ужин приличного качества, хотя обслуживание оставляло желать лучшего, и сидели, попивая вино и обдумывая, как провести вечер. Войонд решил порепетировать страстные крики и позы, которые необходимы для Светлого обряда. Кьюджел попросил у него талисман эротической стимуляции.

— Женщины Эрзы Дамат кажутся мне привлекательными, и с помощью этого талисмана я лучше постигну их способности.

— Ни в коем случае, — ответил Войонд, прижимая к себе мешок. — И я не обязан объяснять причины.

Кьюджел молча скорчил гримасу. Помпезность Войонда показалась ему особенно неприятной из-за его мрачной нездоровой наружности.

Войонд осушил свою кружку с педантичной бережливостью, которую Кьюджел также находил раздражающей, и встал.

— Я пойду в свою комнату.

Он повернулся, но проходивший в это время бандит толкнул его. Войонд выпалил язвительное замечание, бандит не захотел его игнорировать.

— Как ты смеешь говорить со мной так? Защищайся, или я отрежу твой нос! — И бандит выхватил свой меч.

— Как хочешь, — ответил Войонд. — Подожди, я возьму меч. — Подмигнув Кьюджелу, он натер лезвие мазью и повернулся к бандиту. — Приготовься к смерти, мой дорогой друг! — И он величественно шагнул вперед. Бандит, заметивший приготовления Войонда и понявший, что перед ним волшебник, оцепенел от ужаса. Войонд театрально пронзил его и вытер лезвие о шляпу бандита.

Товарищи бандита, сидевшие у стойки, начали подниматься, но остановились, когда Войонд с апломбом повернулся к ним.

— Берегитесь, петухи с навозной кучи! Видели судьбу вашего товарища? Он умер от моего волшебного лезвия, которое рассекает металл и камень, как масло. Смотрите! — И Войонд ударил по столбу. Лезвие, ударившись о железную скобу, разлетелось на десяток кусков. Войонд стоял в замешательстве, но товарищи бандита устремились вперед.

— Где же твое волшебное лезвие? Наши лезвия из обычной стали, но жалят глубоко! — И через мгновение Войонд был разрублен на куски.

Бандиты повернулись к Кьюджелу.

— А ты? Хочешь разделить судьбу своего товарища?

— Ни в коем случае! — заявил Кьюджел. — Это всего лишь мой слуга, он нес мой мешок. Я волшебник; посмотрите на эту трубку! Первый же человек, который станет мне угрожать, попадет под ее действие!

Бандиты пожали плечами и отвернулись. Кьюджел подобрал мешок Войонда, потом подозвал хозяина.

— Будь добр, пусть уберут трупы, а мне принесут приправленного вина.

— А как же счет твоего товарища? — с беспокойством спросил хозяин.

— Не бойся, я за все заплачу.

Трупы унесли, Кьюджел выпил еще чашку вина, потом ушел в свою комнату, где разложил на столе содержимое мешка Войонда. Деньги он переложил к себе в кошелек, талисман, амулеты и инструменты спрятал в своей сумке, мазь выбросил. Довольный проведенным днем, он лег и скоро уснул.

На следующий день Кьюджел бродил по городу, поднялся на самый высокий из его восьми холмов. Перед ним открылось величественное и унылое зрелище. Справа и слева протекал великий Скамандер. На улицах города виднелись древние руины, обширные пустоты, оштукатуренные домишки бедняков и виллы богачей. Эрза Дамат оказался самым большим городом, какой приходилось видеть Кьюджелу, он гораздо больше любого города Олмери или Асколайса, хотя теперь значительная его часть лежит в развалинах.

Вернувшись в центральный район, Кьюджел отыскал будку профессионального географа и, отдав требуемую плату, стал расспрашивать о наиболее безопасном и коротком пути в Олмери.

Ученый не стал давать торопливого или необдуманного ответа, он достал четыре различных карты и указателя. Внимательно изучив их, он повернулся к Кьюджелу.

— Вот мой совет. Двигайся вверх по течению Скамандера до реки Аск, затем вдоль Аска до моста с шестью пролетами. Отсюда поверни на север, иди вдоль гор Магнаца, пока не дойдешь до леса, известного как Большой Эрм. Через этот лес иди на запад до берега Северного моря. Там тебе нужно построить лодку и довериться ветру и течениям. Если тебе повезет и ты доберешься до Земли Падающей Стены, оттуда уже сравнительно легко, двигаясь на юг, добраться до Олмери.

Кьюджел сделал нетерпеливый жест.

— В основном это путь, которым я добрался сюда. Другого пути нет?

— Есть. Безрассудный человек может предпочесть риск и двинуться через Серебряную пустыню. За ней находится Сонганское море, а за ним обширные пустоши, почти непреодолимые, а уж дальше Восточный Олмери.

— Что ж, это кажется осуществимым. А как пересечь Серебряную пустыню? Есть ли там караваны?

— Зачем? Никаких товаров там не добудешь; там только разбойники, нападающие на неосторожных. Чтоб отпугнуть их, нужен отряд не меньше сорока человек.

Кьюджел вышел из будки. В ближайшей таверне он заказал вина и стал обдумывать, как собрать отряд в сорок человек. Пилигримов, конечно, пятьдесят шесть — вернее, после смерти Войонда пятьдесят пять. Неплохо бы их собрать…

Кьюджел выпил еще вина и стал думать дальше.

Наконец он заплатил по счету и направился к Черному Обелиску. «Обелиск» назван был неточно — это просто большой кусок сплошного черного камня, на сто футов поднимавшийся над городом. У его основания были вырезаны пять статуй, все смотрели в разных направлениях и все представляли основателей пяти различных религий. Гилфиг смотрел на юг, его четыре руки поддерживали символы религии, ноги покоились на головах преданных верующих, пальцы ног — длинные и изогнутые, что подчеркивало их изящество.

Кьюджел попросил информации и проходившего служителя:

— Кто главный жрец Черного Обелиска и где его можно найти?

— Это Предтеча Халм, — ответил служитель и указал на великолепное здание поблизости. — В этом дворце находится его святилище.

Кьюджел подошел к этому зданию и после множества горячих споров был допущен в присутствие Предтечи Халма, человека средних лет, приземистого и круглолицего. Кьюджел указал на младшего священника, который так неохотно привел его сюда.

— Иди; мое сообщение лично Предтече.

Предтеча сделал знак, священник удалился. Кьюджел подошел ближе.

— Я могу говорить, не боясь, что нас подслушают?

— Да.

— Прежде всего, — сказал Кьюджел, — знай, что я могущественный колдун. Смотри: трубка, выбрасывающая концентрат. А здесь свиток, перечисляющий восемнадцать фаз Лаганетического цикла! А вот инструмент: рог, который позволяет говорить мертвым, а, использованный по-другому, доставляет информацию в мертвый мозг! У меня есть и другие чудеса!

— Интересно, — согласился Предтеча.

— Второе мое откровение таково: некогда я служил разносчиком ладана в храме Теологии в далекой земле. И там я узнал, что некоторые священные изображения сооружены таким образом, что жрецы в случае необходимости могут выступать от лица самого божества.

— И это возможно, — благожелательно согласился Предтеча. — Божества контролируют все стороны действительности, следовательно, они руководят и такими действиями.

Кьюджел высказал предположение:

— Значит, можно полагать, что статуи, вырезанные у основания Черного Обелиска, тоже обладают такой способностью?

Предтеча улыбнулся.

— Какую именно из статуй ты имеешь в виду?

— Ту, которая изображает Гилфига.

Предтеча, казалось, задумался.

Кьюджел указал на различные талисманы и амулеты.

— В благодарность за услугу я пожертвую некоторые из этих устройств храму.

— Какая именно услуга?

Кьюджел подробно объяснил, и Предтеча задумчиво кивнул.

— Не покажешь ли еще раз твои волшебные предметы?

Кьюджел показал.

— Это все, что у тебя есть?

Кьюджел неохотно продемонстрировал эротический стимулятор и объяснил его действие. Предтеча кивнул, на этот раз решительно.

— Думаю, мы договоримся: все в руках всемогущего Гилфига.

— Договорились?

— Договорились!

На следующее утро группа из пятидесяти пяти пилигримов собралась у подножия Черного Обелиска. Они простерлись перед изображением Гилфига и приготовились к обряду. И вдруг глаза статуи блеснули огнем, рот раскрылся.

— Пилигримы! — прогремел пронзительный голос. — Выполните мое повеление! Вы должны пересечь Серебряную пустыню и дойти до берега Сонганского моря! Там вы найдете храм, перед которым должны унизиться! Идите! Через Серебряную пустыню со всей возможной скоростью!

Голос стих. Гарстанг заговорил дрожащим голосом:

— Слышим, о Гилфиг! Мы повинуемся!

В этот момент вперед вышел Кьюджел.

— Я тоже слышал это чудо! Я тоже отправлюсь в путь! Идемте немедленно!

— Не так быстро, — сказал Гарстанг. — Мы не можем идти, как дервиши. Потребуются средства. Кто пожертвует?

— Я предлагаю двести терций.

— А я шестьдесят, это все, что у меня есть!

— Я проиграл Кьюджелу девяносто терций, у меня осталось только сорок, я их жертвую.

Так продолжалось, и даже Кьюджел внес в общий фонд шестьдесят пять терций.

— Хорошо, — сказал Гарстанг. — Завтра я начну подготовку, а на следующий день, если все пойдет хорошо, мы покинем Эрзу Дамат через Старые Западные ворота.

СЕРЕБРЯНАЯ ПУСТЫНЯ И СОНГАНСКОЕ МОРЕ.

На следующее утро Гарстанг в сопровождении Кьюджела и Гасмайра отправился приобретать необходимую экипировку. Их направили в специально оборудованный двор, расположенный на пустынной площади между бульварами старого города. Площадь окружала стена из кирпича, смешанного с обломками старых плит; из-за стены доносился громкий шум: крики, плач, глубокий рев, лай, ржание, а также сильный неприятный запах, смесь аммиака, силоса, десятков сортов навоза, старого мяса и вообще едкости.

Пройдя через ворота, путешественники миновали контору, выходящую на двор; на самом дворе в загонах, клетках и за частоколом находились такие разнообразные животные, что это поразило Кьюджела. Появился владелец двора, высокий желтокожий человек, у которого отсутствовали нос и одно ухо. На нем одежда из серой кожи, перевязанная по талии, и высокая коническая черная шапка с болтающимися ушами.

Гарстанг объяснил цель посещения.

— Мы пилигримы и должны пересечь Серебряную пустыню. Мы хотим нанять вьючных животных. Нас больше пятидесяти; мы предполагаем, что путешествие в один конец займет двадцать дней, столько же обратно, да еще пять дней проведем у нашей цели: пусть эта информация поможет тебе обдумать наши потребности. Естественно, нам нужны самые крепкие, трудолюбивые и послушные животные, какие только у тебя есть.

— Все это хорошо, — сказал хозяин, — но плата за наем такая же, как за продажу, так что за свои деньги можете получить животных в собственность.

— А какова цена? — спросил Гасмайр.

— Зависит от вашего выбора: у каждого животного своя цена.

Гарстанг, осматривавший двор, печально покачал головой.

— Я удивлен: тут все животные разного вида, и ни одно не подходит под известные категории.

Хозяин согласился с этим.

— Если будете слушать, я вам все объясню. Это интересная история, и она поможет вам в выборе.

— Значит, мы получим двойную выгоду, слушая тебя, — вежливо сказал Гарстанг, хотя Кьюджел делал нетерпеливые жесты.

Хозяин подошел к полке и достал переплетенный в кожу том.

— В прошлую эпоху король Катт Безумный приказал соорудить зверинец, каких не бывало раньше, для собственного развлечения и чтобы поразить остальной мир. Его волшебник Фолиненс вывел уникальных животных, сочетая множество различных плазм. Результат вы видите перед собой.

— Зверинец прожил так долго? — удивленно спросил Гарстанг.

— Нет. От короля Катта Безумного ничего не сохранилось, кроме легенды и книги его волшебника Фолиненса, — хозяин похлопал по книге, — в которой содержится системология его сумасшедших созданий. Например… — он раскрыл книгу. — Ну… гммм… Вот место, в котором он менее подробно, чем в других случаях, описывает полулюдей, это всего лишь отрывочные заметки:

Гид: гибрид человека, горгульи, ворла, прыгающего насекомого.

Деоданд: росомаха, василиск, человек.

Эрб: медведь, человек, ящерица, демон.

Гру: человек, летучая мышь, необычный гун.

Лейкоморф: неизвестно.

Василиск: фелинодор, человек (оса?).

Гасмайр удивленно всплеснул руками.

— Неужели все эти животные созданы Фолиненсом — на несчастье всего человечества?

— Конечно, нет, — сказал Гарстанг. — Похоже, это отвлеченное рассуждение. Дважды он признается, что не знает.

— Таково и мое мнение относительно данного случая, — согласился хозяин, — хотя в других местах он говорит увереннее.

— А как эти существа перед нами связаны со зверинцем? — спросил Гасмайр.

Хозяин пожал плечами.

— Еще одна шутка Безумного короля. Он выпустил всех животных на свободу, вызвав всеобщую панику. Эти животные наделены исключительной плодовитостью и теперь во множестве населяют равнины Опарона и Бланвальтский лес.

— Что нам с того? — спросил Кьюджел. — Нам нужны вьючные животные, послушные и умеренные; нам не нужны выродки, сколь бы они ни были поучительны.

— Некоторые животные вполне соответствуют вашим требованиям, — с достоинством ответил хозяин. — Но они и стоят дорого. С другой стороны, за одну терцию вы можете приобрести вон то длинношеее существо с огромным животом и удивительной прожорливостью.

— Цена подходящая, — с сожалением сказал Гарстанг. — К несчастью, нам нужны животные, чтобы нести пищу и воду через Серебряную пустыню.

— В таком случае вы должны более точно выражать свои желания. — Хозяин принялся осматривать свои владения. — Высокий зверь на двух лапах не так свиреп, как кажется…

Наконец отобрали пятнадцать животных, договорились о цене. Хозяин подвел их к выходу; Гарстанг, Гасмайр и Кьюджел повели процессию непохожих животных по улицам Эрзы Дамат к Западным воротам. Здесь животных оставили с Кьюджелом, а Гарстанг и Гасмайр отправились покупать продукты и прочие необходимые вещи.

К ночи все приготовления были завершены, и на следующее утро, когда багровые лучи солнца осветили Черный Обелиск, пилигримы выступили в путь. Животные несли корзины с продуктами и мехи с водой; у всех пилигримов была новая обувь и широкополые шляпы. Гарстанг не смог нанять проводника, но купил у географа карту; впрочем, на карте был только маленький кружок с надписью «Эрза Дамат» и большое пространство, обозначенное «Серебряная пустыня».

Кьюджелу поручили вести передовое животное, двенадцатиногое существо длиной в двадцать футов, с маленькой глупо улыбающейся детской головкой и рыжевато-коричневой шерстью. Кьюджела это задание раздражало, потому что животное постоянно дышало на него зловонием и несколько раз пыталось наступить на ноги.

Из пятидесяти семи пилигримов, высадившихся с плота, к храму на берегу Сонганского озера выступило сорок девять. Впрочем, это число почти тут же сократилось до сорока восьми. Некто Токарин сошел с тропы, отвечая на призыв природы, и его ужалил чудовищный скорпион. Токарин большими прыжками понесся на север, хрипло крича, и скоро скрылся из виду.

Остальная часть дня прошла без инцидентов. Пилигримы двигались по сухой безжизненной пустыне, усеянной кремневыми осколками; изредка росла только железная трава. К югу виднелись низкие холмы, и Кьюджелу показалось, что они видит две фигуры, неподвижно стоящие на вершине. На заходе караван остановился, и Кьюджел, вспомнив, что, по слухам, тут нападают разбойники, уговорил Гарстанга выставить двоих часовых: Липпельта и Мирч-Мазена.

Наутро они исчезли, не оставив и следа, и пилигримы были испуганы и обеспокоены. Они стояли, прижавшись друг к другу, нервно поглядывая по сторонам. Пустыня лежала гладкая и темная в сумерках раннего рассвета. К югу, где находились холмы, освещались только их круглые вершины; в остальном до самого горизонта лежала плоская равнина.

Вскоре караван снова двинулся, теперь их осталось сорок шесть. Кьюджел, как и накануне, повел многоногое животное, которое теперь занялось тем, что все время толкало улыбающейся мордой Кьюджела в спину.

День прошел без происшествий; миля за милей оставались позади. Первым шел с посохом Гарстанг, за ним Витц и Гасмайр, дальше еще несколько. Потом вьючные животные каждое со своим особым силуэтом: первое низкое и мускулистое, второе высокое и разветвленное, почти как человек, если не считать голову, маленькую и угловатую, как раковина мечехвоста. Третье, с выпуклой спиной, подпрыгивало на шести лапах; четвертое похоже на лошадь с белыми перьями. За вьючными животными шли остальные пилигримы; последним — Бланер, с характерной униженностью, о которой он всегда объявлял. Вечером Кьюджел обнес лагерь прочной изгородью, некогда принадлежавшей Войонду.

На следующий день пилигримы пересекли низкий горный хребет и тут подверглись нападению разбойников, которое казалось скорее разведочной засадой. Единственным пострадавшим оказался Хакст, раненный в ногу. Но два часа спустя произошла более серьезная неприятность. Они проходили мимо холма, оттуда сорвался камень и прокатился через караван, убив одно животное, а также фунамбулского евангелиста Эндла и скептика Родемаунда. Ночью умер Хакст; очевидно, его рана была отравлена.

Утром пилигримы двинулись с мрачными лицами, и почти тут же на них напали разбойники. К счастью, пилигримы были начеку, разбойники, потерявшие свыше десяти убитых, были отброшены; сами же пилигримы потеряли только Грея и Магастена.

Теперь слышалось постоянное ворчание; все подолгу смотрели на восток, в сторону Эрзы Дамат. Гарстанг пытался поддержать сникавший дух:

— Мы гилфигиты, Гилфиг сказал! На берегах Сонганского моря мы отыщем священный храм! Гилфиг всеведущ и всемилостив: те, кто погиб на службе ему, уже наслаждаются в раю Гамамере. Пилигримы! На запад!

Приободрившись, караван снова двинулся в путь, и день прошел без дальнейших неприятностей. Ночью, однако, три вьючных животных, оборвали свою привязь и убежали, и Гарстанг вынужден был сократить порции для всех.

На седьмой день пути Тилфокс съел горсть ядовитых ягод и умер в муках, а его брат смотритель Витц сошел с ума; он бегал вдоль линии вьючных животных, проклиная Гилфига, и резал ножом мехи с водой; Кьюджел убил его.

Два дня спустя оборванные люди увидели ручей. Несмотря на предупреждение Гарстанга, Саланав и Арло бросились к нему и стали пить большими глотками. Почти сразу они схватились за животы, начали давиться, губы их приобрели цвет песка, и вскоре они умерли.

Неделю спустя пятнадцать человек и четыре животных поднялись на очередной холм и увидели перед собой спокойные воды Сонганского моря. Кьюджел выжил, выжили Гарстанг, Гасмайр и Субукул. Перед ними расстилались болота, в которые впадал ручей, Кьюджел при помощи амулета Юкуну проверил его и объявил, что можно пить. Все напились вдоволь, поели тростник, сделавшийся съедобным благодаря тому же амулету, потом уснули.

Кьюджела разбудило чувство опасности, он вскочил и заметил зловещее шевеление в камышах. Он поднял товарищей, все приготовили оружие, но то, что вызвало движение, исчезло. Время приближалось к полудню. Пилигримы прошли на низкий берег, чтобы обсудить положение. Они смотрели во все стороны, но никакого храма не видели. Вспыхнули споры, началась ссора, которую Гарстанг смог прекратить только с помощью самых горячих убеждений.

Балч, который ушел дальше по берегу, вернулся в большом возбуждении:

— Деревня!

Все с надеждой и оживлением двинулись туда, но деревня оказалась всего лишь горстью тростниковых хижин, населенных людьми-ящерами, которые оскалили зубы и начали бить мощными хвостами при виде пришельцев. Пилигримы прошли дальше по берегу и сели на бугор, глядя на низкий прибой Сонганского моря.

Гарстанг, похудевший и согбенный от испытанных лишений, заговорил первым. Он пытался влить в свой голос бодрость.

— Мы пришли, мы победили ужасную Серебряную пустыню! Теперь нам нужно только отыскать храм и исполнить свое унижение; и тогда мы, благословенные, вернемся в Эрзу Дамат!

— Прекрасно, — проворчал Балч, — но где же найти этот храм? Справа и слева все тот же пустой берег!

— Нужно довериться руководству Гилфига! — объявил Субукул. Он вырезал из куска дерева стрелу и коснулся ею священной ленты. Воззвал: — Гилфиг! О Гилфиг! Отведи нас к храму! Бросаю этот указатель! — И бросил стрелку высоко в воздух. Она упала острием на юг.

— Мы должны идти на юг! — провозгласил Гарстанг. — Храм на юге!

Но Балч и другие отказались.

— Ты разве не видишь, что мы до смерти устали? По моему мнению, Гилфигу следовало бы самому направить нас в храм, а не оставлять в неуверенности!

— Гилфиг и так нас привел! — ответил Субукул. — Разве ты не видел направления стрелы?

Балч сардонически рассмеялся.

— Палка, которую бросаешь в воздух, указывает на юг с такой же легкостью, как на север.

Субукул в ужасе отступил.

— Ты богохульствуешь!

— Вовсе нет. Я не уверен, что Гилфиг услышал твое обращение; а может, у него не было времени, чтобы действовать. Брось стрелу сто раз; если во всех случаях она покажет на юг, я тут же отправлюсь туда.

— Хорошо, — сказал Субукул. Он снова воззвал к Гилфигу и бросил стрелу, которая на этот раз указала на север.

Балч ничего не сказал. Субукул замигал, потом покраснел.

— Гилфиг не играет в игры. Он указывает один раз, и нужно выполнять.

— Я не убежден, — сказал Балч.

— И я.

— И я.

Гарстанг умоляюще поднял руки.

— Мы прошли так далеко, мы страдали вместе, радовались вместе, трудились и сражались вместе — давайте теперь не ссориться!

Балч и один из несогласных только пожали плечами.

— Мы не пойдем слепо на юг.

— Что же вы будете делать? Пойдете на север? Или вернетесь в Эрзу Дамат?

— Эрза Дамат? Без продовольствия и всего с четырьмя вьючными животными? Ба!

— Тогда идем на юг в поисках храма!

Балч еще раз упрямо пожал плечами, отчего Субукул рассердился.

— Да будет так! Те, кто идет на юг, в эту сторону, те, кто с Балчем, в ту!

Гарстанг, Кьюджел и Гасмайр присоединились к Субукулу, остальные, одиннадцать человек, остались с Балчем, они принялись перешептываться, а четыре верных пилигрима в опасении смотрели на них.

Одиннадцать вскочили на ноги.

— Прощайте!

— Куда вы идете? — спросил Гарстанг.

— Неважно. Ищите свой храм, мы займемся своими делами. — И с этим коротким прощанием они отправились к деревне ящеролюдей, убили там всех мужчин, подпилили клыки женщин, одели их в тростниковую одежду и стали жить как повелители деревни.

Гарстанг, Субукул, Гасмайр и Кьюджел тем временем шли по берегу на юг. Вечером они разбили лагерь и поели моллюсков и крабов. Утром оказалось, что оставшиеся четыре вьючных животных сбежали, и теперь они одни.

— Такова воля Гилфига, — провозгласил Субукул. — Нам остается только найти храм и умереть.

— Смелее! — сказал Гарстанг. — Не нужно предаваться отчаянию!

— А что нам остается? Увидим ли мы вновь долину Фолгус?

— Кто знает? Сначала нужно исполнить унижение перед храмом.

С этими словами они двинулись дальше и шли весь остаток дня. К ночи они так устали, что смогли только лечь на песок.

Море расстилалось перед ними, плоское, как стол, и такое тихое, что заходящее солнце полностью отражалось в нем, без всякой дорожки. Ужин снова состоял из моллюсков и крабов, после чего они улеглись спать на песок.

В начале ночи Кьюджел проснулся от звуков музыки. Приподнявшись, он увидел, что над водой появился призрачный город. Стройные башни вздымались в небо, освещенные сверкающими белыми огоньками, которые плыли в воздухе вверх и вниз, вперед и назад. На променадах толпились веселые люди, в бледных светящихся одеждах, играла музыка. Проплыла барка, выложенная шелковыми подушками, ее двигал огромный парус из василькового шелка. Фонари на носу и корме освещали веселящиеся толпы; одни танцевали, другие играли на лютнях, третьи пили из кубков.

Кьюджел стремился разделить их веселье. Он приподнялся на колени и позвал. Веселящиеся отложили свои инструменты и уставились на него, но вскоре барка проплыла, уносимая большим голубым парусом. Вскоре город побледнел и исчез, осталось только темное ночное небо.

Кьюджел смотрел на ночь, горло у него сжималось от неведомой печали. К собственному удивлению, он обнаружил, что стоит на самом краю воды. Рядом стояли Гарстанг, Гасмайр и Субукул. Все смотрели друг на друга и молчали. Потом вернулись на берег и снова легли спать на песок.

На следующий день они почти не разговаривали и даже избегали друг друга: каждый хотел остаться наедине со своими мыслями. Время от времени то один, то другой с надеждой смотрел на юг, но никто не пытался уходить и даже не говорил об этом.

День проходил, и пилигримы оставались в полуоцепенении. Село солнце, наступила ночь, но никто не ложился спать.

Вскоре снова появился призрачный город, и сегодня там шел праздник. В небе расцвели удивительно сложные фейерверки: копья, сети, звездные взрывы красного, зеленого, синего, серебряного цветов. По променаду двигался парад, впереди призрачные девушки в радужной одежде, за ними призрачные музыканты в просторных красных и оранжевых одеяниях и призрачные акробаты. Часами звуки веселья плыли над водой; Кьюджел по колено погрузился в песок и смотрел, пока праздник не стих и город расплылся. Тогда он повернулся, и остальные поднялись за ним на берег.

На следующий день все ослабли от голода и жажды. Хриплым голосом Кьюджел сказал, что им нужно идти. Гарстанг кивнул и тоже хрипло добавил:

— К храму, к храму Гилфига!

Субукул кивнул. Щеки его некогда полного лица втянулись, глаза воспалились.

— Да, — просвистел он, — мы отдохнули. Нужно идти!

Гасмайр тупо кивнул:

— К храму!

Но никто не пошевелился. Кьюджел поднялся выше по берегу и сел в ожидании прихода ночи. Посмотрев вправо, он увидел человеческий скелет в той же позе, в какой сидел он сам. Вздрогнув, Кьюджел повернулся налево, там был второй скелет, этот от времени и непогоды превратился в груду костей.

Кьюджел встал и направился к остальным.

— Быстрее! — позвал он. — Пока у нас еще остаются силы! На юг! Идемте, пока мы не умерли, как те, чьи кости лежат там, вверху!

— Да, да, — пробормотал Гарстанг. — К храму. — Он с трудом встал. — Идемте! — обратился он к остальным. — Мы идем на юг!

Субукул поднялся, но Гасмайр после нескольких попыток остался сидеть на песке.

— Я останусь, — сказал он. — Когда доберетесь до храма, замолвите за меня слово перед Гилфигом, объясните, что волшебное очарование лишило мое тело сил.

Гарстанг хотел остаться с ним и попытаться уговорить, но Кьюджел указал на заходящее солнце.

— Если мы дождемся темноты, мы погибнем. Завтра у нас совсем не останется сил!

Субукул взял Гарстанга за руку.

— Мы должны уйти до наступления ночи.

Гарстанг в последний раз обратился к Гасмайру.

— Друг мой и сподвижник, наберись сил. Мы пришли вместе — от самой долины Фолгус, на плоту по Скамандеру и через эту ужасную пустыню. Неужели мы должны расстаться на самом пороге храма?

— Идем, к храму! — хрипел Кьюджел.

Но Гасмайр отвернулся. Кьюджел и Субукул увели Гарстанга, по его высохшим щекам бежали слезы; пошатываясь, они пошли на юг по берегу, отворачиваясь от спокойного моря.

Старое солнце село, отбрасывая веер цветов. На спокойном высоком небе желтовато-бронзового оттенка виднелись небольшие облачка. Снова появился город; никогда он не казался величественнее, когда его шпили уловили огни заката. По променаду шли юноши и девушки с цветами в волосах, иногда они останавливались и смотрели на троих идущих по песку. Закат потемнел, белые огни загорелись в городе, музыка поплыла над водой. Долгое время следовала она за тремя пилигримами и наконец стихла вдали. Пустое море расстилалось на запад, отражая последние отблески заката.

Примерно в это время пилигримы набрели на ручей с пресной водой, поблизости росли ягоды и дикие сливы. Здесь они провели ночь. Утром Кьюджел поймал рыбу и нескольких крабов на берегу. Подкрепившись, трое снова двинулись на юг, все время надеясь увидеть храм. Даже Кьюджел почти поверил в него, настолько неистовой была вера Гарстанга и Субукула. Но проходили дни, и Субукул начал отчаиваться, сомневаться в приказании Гилфига, сомневаться в добродетельности самого Гилфига.

— Чего мы добились этим мучительным путешествием? Разве Гилфиг сомневался в нашей преданности? Мы доказали ее своим присутствием на Светлом обряде. Зачем он послал нас так далеко?

— Пути Гилфига неисповедимы, — отвечал Гарстанг. — Мы пришли так далеко, но нужно идти дальше!

Субукул остановился и посмотрел назад, туда, откуда они пришли.

— Вот мое предложение. На этом месте воздвигнем каменный алтарь, который станет нашим храмом; исполним перед ним обряд. Удовлетворив требования Гилфига, мы сможем повернуться лицом на север, к деревне, где остались наши товарищи. Там мы отыщем вьючных животных, возобновим припасы и направимся в пустыню. И, может быть, сумеем вернуться в Эрзу Дамат.

Гарстанг колебался.

— Твое предложение здравомысляще. И все же…

— Лодка! — воскликнул Кьюджел. Он указал на море, где в полумиле плыла рыбачья лодка под квадратным парусом на длинной гибкой рее. Она прошла мимо мыса в миле к югу от того места, где стояли пилигримы, и Кьюджел указал на деревню дальше по берегу.

— Прекрасно! — объявил Гарстанг. — Там должны жить гилфигиты, а деревня находится вблизи храма! Идемте!

Но Субукул не решался.

— Неужели знание священных текстов распространилось так далеко?

— Осторожность — наш девиз, — сказал Кьюджел. — Нужно очень осторожно провести разведку. — И он провел их через лес тамариска и лиственницы в такое место, откуда сверху они могли рассмотреть деревню. Хижины были грубо сооружены из камня, и жил в них свирепо выглядевший народ. Черные волосы обрамляли круглые, цвета глины лица, на плечах росла жесткая щетина, как эполеты. Изо рта мужчин и женщин торчали клыки, и все говорили низкими хриплыми голосами. Кьюджел, Гарстанг и Субукул отступили с величайшей осторожностью и, спрятавшись среди деревьев, стали негромко совещаться.

Гарстанг наконец упал духом и потерял всякую надежду.

— Я истощен, духовно и физически; здесь я умру.

Субукул посмотрел на север.

— Я попробую перебраться через Серебряную пустыню. Если все пройдет хорошо, вернусь в Эрзу Дамат или даже в долину Флогус.

Гарстанг повернулся к Кьюджелу.

— А ты? Мы ведь не нашли храма Гилфига.

Кьюджел указал на пристань, где было причалено несколько лодок.

— Я направляюсь в Олмери, через Сонганское море. Предлагаю конфисковать лодку и плыть на запад.

— Тогда прощай, — сказал Субукул. — Гарстанг, идешь со мной?

Гарстанг покачал головой.

— Слишком далеко. Я, несомненно, умру в пустыне. Я пересеку море вместе с Кьюджелом и понесу Слово Гилфига народу Олмери.

— Ну, тогда прощай и ты, — сказал Субукул. Он быстро повернулся, чтобы скрыть выражение лица, и двинулся на север.

Кьюджел и Гарстанг смотрели, как его крепкая фигура уменьшается на расстоянии и исчезает. Потом повернулись и принялись рассматривать причал. Гарстанг сомневался.

— Лодки кажутся пригодными для моря, но «конфисковать» значит «украсть» — это действие особенно осуждается Гилфигом.

— Никаких затруднений, — ответил Кьюджел. — Я положу на причал несколько золотых монет, это больше стоимости лодки.

Гарстанг наконец неуверенно согласился.

— А как же пища и вода?

— Взяв лодку, мы поплывем вдоль берега, пока не припасем достаточно, а потом двинемся на запад.

Гарстанг согласился с этим, и они снова принялись рассматривать лодки, сравнивая их друг с другом. Наконец выбрали прочное судно десяти или двенадцати шагов длиной, с небольшой каютой.

В сумерках они двинулись к пристани. Все было тихо, рыбаки вернулись в деревню. Гарстанг поднялся на борт и сообщил, что все в порядке. Кьюджел начал отвязывать чалку, но в это время с пристани послышался свирепый крик, и появился десяток крепких рыбаков.

— Мы пропали! — крикнул Кьюджел. — Спасайся, беги, а еще лучше плыви!

— Невозможно! — провозгласил Гарстанг. — Если это смерть, я встречу ее с достоинством. — И он встал на палубе.

Вскоре их окружили жители деревни всех возрастов, привлеченные шумом. Один из них, старшина деревни, спросил строгим голосом:

— Что вы делаете на нашем причале и зачем собираетесь украсть лодку?

— Наша причина проста, — ответил Кьюджел, — мы хотим пересечь море.

— Что? — взревел старшина. — Как это возможно? На лодке нет ни пищи, ни воды, она плохо оборудована. Почему вы просто не обратились к нам и не сказали, что вам нужно?

Кьюджел замигал и обменялся взглядом с Гарстангом.

— Буду откровенен. Ваша внешность внушила нам такой страх, что мы не решились.

Его слова вызвали большое веселье и удивление в толпе. Старшина сказал:

— Мы все удивлены: объяснись.

— Хорошо, — ответил Кьюджел. — Могу ли я быть абсолютно откровенным?

— Конечно!

— Некоторые особенности вашей внешности кажутся нам грубыми и варварскими: ваши выступающие клыки, черная грива. окружающая лица, какофония вашей речи — это еще не все.

Жители деревни недоверчиво рассмеялись.

— Что за ерунда! — восклицали они. — У нас длинные зубы, чтобы мы могли разрывать рыбу — нашу основную пищу. Волосы мы носим так, чтобы защититься от ядовитых насекомых. И так как мы глуховаты, то, очевидно, кричим. А вообще-то мы добрый и мягкий народ.

— Совершенно верно, — сказал старейшина. — И чтобы продемонстрировать это, завтра мы снабдим продовольствием нашу лучшую лодку и отправим вас с нашими добрыми пожеланиями. А сегодня в вашу честь будет пир!

— Вот истинно святая деревня! — провозгласил Гарстанг. — Вы случайно не приверженцы Гилфига?

— Нет, мы поклоняемся богу-рыбе Иобу, который кажется нам не менее действенным, чем другие. Но идемте в деревню. Надо подготовиться к пиру.

Они поднялись по лестнице, высеченной в скале утеса, и оказались на площадке, освещенной десятками горящих факелов. Старшина указал на хижину, более просторную, чем остальные.

— Здесь вы проведете ночь; я буду спать в другом месте.

Гарстанг снова начал хвалить святость и милосердие жителей деревни, на что старшина наклонил голову.

— Мы стараемся добиться духовного единства. Его символизирует главное блюдо наших церемониальных пиров. — Он повернулся и крикнул, сложив руки: — Готовьтесь!

На треножнике повесили большой котел, приготовили блок и подъемник, и каждый житель деревни подходил, отрезал себе палец и бросал в котел.

Старшина объяснил:

— Этим простым обычаем, к которому вы, несомненно, присоединитесь, мы демонстрируем наше общее наследие и взаимную доверенность. Давайте встанем в ряд. — И Кьюджелу и Гарстангу ничего не оставалось, как тоже отрубить по пальцу и бросить в котел.

Пир продолжался почти всю ночь. Утром жители деревни выполнили свое слово. Особенно пригодную для морских путешествий лодку снабдили большим запасом продовольствия и воды, включая то, что осталось от ночного пира.

Все собрались на пристани. Кьюджел и Гарстанг высказали свою благодарность, затем Кьюджел поднял парус, а Гарстанг отдал причал. Ветер наполнил парус, и лодка двинулась по поверхности Сонганского моря. Постепенно берег растаял на расстоянии, и они вдвоем остались одни, и со всех сторон виден был только черный металлический блеск воды.

Наступил полдень; лодка продолжала двигаться в пустоте: вода внизу, воздух вверху, тишина во всех направлениях. День был долгим и вялым, нереальным, как сновидение. За печальным величием сумерек последовала темнота цвета разведенного вина.

Ветер усилился, и всю ночь они двигались на запад. На рассвете ветер стих, парус обвис, и Кьюджел и Гарстанг уснули.

Восемь дней повторялся этот цикл. На утро девятого дня впереди появилась береговая линия. К середине дня через невысокий прибой они направили лодку к берегу.

— Это Олмери? — спросил Гарстанг.

— Я так считаю, — ответил Кьюджел, — но не знаю, какая именно часть. Азеномай может лежать на севере, востоке и юге. Если вон тот лес окружает Восточный Олмери, нам придется пройти через него, а живущие там медведи пользуются ужасной репутацией.

Гарстанг указал вниз по берегу.

— Смотри: еще одна деревня. Если тут такой же народ, что и на том берегу, нам помогут. Идем, расскажем им, что нам нужно.

Кьюджел задержался.

— Может, разумнее разведать сначала?

— Зачем? — спросил Гарстанг. — В прошлый раз это привело только к недоразумению. — Он пошел по берегу к деревне. Когда они приблизились, им стали видны люди на центральной площади: прекрасные золотоволосые люди, голоса которых были подобны музыке.

Гарстанг весело приблизился к ним, ожидая еще более радушного приема, чем на том берегу, но жители деревни побежали к ним и набросили на них сети.

— Зачем вы это делаете? — спросил Гарстанг. — Мы путники и не причиним вам вреда!

— Вы чужаки, вот и все, — ответил самый высокий из золотоволосых. — Мы поклоняемся неумолимому богу Данготту. Чужаки — это всегда еретики, и их полагается скармливать священным обезьянам. — И с этими словами они потащили Кьюджела и Гарстанга по острым камням берега, а прекрасные дети радостно плясали вокруг.

Кьюджел умудрился достать трубку, взятую у Войонда, и направить на жителей деревни синий концентрат. В ужасе они попадали на землю, и Кьюджел смог выпутаться из сети. Обнажив меч, он освободил Гарстанга, но жители пришли в себя. Кьюджел еще раз применил трубку, и они бежали в страхе.

— Иди, Кьюджел, — заговорил Гарстанг. — Я старик, во мне не осталось сил. Торопись, ищи спасения, желаю тебе добра.

— Обычно я так и поступаю, — признался Кьюджел. — Но эти люди вызвали у меня приступ донкихотства. Выбирайся из сети, пойдем вместе. — Он снова внес в ряды противников замешательство трубкой, а Гарстанг в это время высвободился, и они побежали по берегу.

Жители деревни преследовали их, бросая гарпуны. Первый же гарпун попал в спину Гарстангу. Он упал без звука. Кьюджел повернулся, нацелил трубку, но волшебство истощилось, и появилось только несколько капель прозрачной жидкости. Жители деревни приготовились к второму залпу; Кьюджел выкрикнул проклятие, увернулся, и гарпуны пролетели мимо и вонзились в береговой песок.

Кьюджел в последний раз погрозил кулаком и убежал в лес.

Глава 6. ПЕЩЕРА В ЛЕСУ.

Кьюджел шел через Старый Лес. Он двигался осторожно, часто останавливался и прислушивался, ожидая услышать треск ветки, звуки шагов или даже шум дыхания. Его осторожность, хотя и замедляла продвижение, не вызывалась теоретическими соображениями и не была непрактичной: другие существа бродили по лесу, и их стремления противоречили стремлениям Кьюджела. Весь вечер он бежал и наконец убежал от пары деодандов; в другом случае он остановился на самом краю поляны, на которой стоял размышляющий лейкоморф; с тех пор Кьюджел стал еще осторожнее, перебегал от дерева к дереву, осматривался и вслушивался, легкой походкой перебегал открытые пространства, как будто прикосновение к земле жгло ему ноги.

В середине дня он оказался на небольшой влажной поляне, окруженной высокими и мрачными, как монахи в капюшонах, черными деревьями. Несколько косых красных лучей, пробившись на поляну, осветили изогнутое айвовое дерево, на котором висел кусок пергамента. Оставаясь в тени, Кьюджел осмотрел поляну, потом осторожно подошел к дереву. На листке витиеватыми буквами было написано:

Мудрец Зараидес делает щедрое предложение! Тот, кто найдет и прочтет это послание, может бесплатно получить час консультаций. В ближайшем холме — вход в пещеру; мудрец находится внутри.

Кьюджел удивленно рассматривал пергамент. Большой вопрос повис в воздухе: зачем Зараидесу отдавать свои знания с такой необычной щедростью? Вряд ли можно рассчитывать на истинное бескорыстие: в той или иной форме проявится закон равновесия. Если Зараидес предлагает совет — мысль об абсолютном альтруизме нужно отбросить, — значит он ожидает чего-то в обмен: благодарность и словесную оценку своего благородства, или рассказ о каких-нибудь событиях в отдаленных местностях, или вежливое прослушивание каких-нибудь текстов или од, или какая-нибудь другая служба. Когда Кьюджел перечел послание, его скептицизм еще усилился. Он бы отбросил пергамент, если бы не срочная и настоятельная потребность в информации, особенно знание наиболее безопасного и быстрого пути к дому Юкуну, а также способа сделать Смеющегося Волшебника беспомощным.

Кьюджел осмотрелся, отыскивая холм, упоминаемый Зараидесом. Напротив, по другую сторону поляны, местность поднималась; подняв голову, Кьюджел заметил искривленные ветви и спутанную листву нескольких даобадов.

С величайшей осторожностью Кьюджел двинулся по лесу и вскоре остановился у скалы, поросшей деревьями и вьющимися растениями. Несомненно, это тот холм, который упоминается в послании.

Кьюджел стоял, держась за подбородок, оскалив зубы в выражении сомнения. Он прислушался: тишина, абсолютная и полная. Держась в тени, он двинулся вокруг холма и вскоре подошел к входу в пещеру — круглому отверстию в скале высотой с человека и шириной в расставленные руки. Над ним висела надпись тем же почерком:

ВХОДИТЕ: ВСЕМ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Кьюджел посмотрел туда, сюда. Ни звука, ни движения в лесу. Он сделал вперед несколько осторожных шагов, всмотрелся в пещеру и увидел только темноту.

Кьюджел отступил. Несмотря на искренность надписи, он не чувствовал желания идти туда и, присев на корточки, принялся внимательно разглядывать пещеру.

Прошло пятнадцать минут. Кьюджел переменил положение; и тут справа он увидел человека, приближавшегося не менее осторожно, чем он сам. Вновь прибывший был человек среднего роста, в грубой крестьянской одежде: серых брюках, рубашке цвета ржавчины, шапке с козырьком. У него оказалось грубое круглое лицо, с коротким носом, маленькими широко расставленными глазами, тяжелым подбородком, заросшим темной щетиной. В его руке был зажат пергамент, подобный тому, что прочитал Кьюджел.

Кьюджел встал. Вновь прибывший остановился, потом подошел.

— Ты Зараидес? Если так, то я Фабельн, травник. Ищу заросли дикого лука. Там дальше моя дочь; она вянет, бродит как во сне и не носит больше корзин, поэтому…

Кьюджел поднял руку.

— Ты ошибаешься; Зараидес находится в пещере.

Фабельн хитро сузил глаза.

— А кто же ты?

— Я Кьюджел; подобно тебе, я ищу знаний.

Фабельн кивнул.

— Ты советовался с Зараидесом? Он достоин доверия? И действительно не берет платы, как говорится в надписи?

— Верно во всех подробностях, — ответил Кьюджел. — Зараидес, по-видимому, всеведущ и испытывает радость, передавая знания. Все мои затруднения разрешены.

Фабельн искоса посмотрел на него.

— А чего же ты тогда ждешь у пещеры?

— Я тоже травник и формулирую новые вопросы, особенно относительно находящихся поблизости богатых зарослей дикого лука.

— Вот как? — воскликнул Фабельн, возбужденно щелкая пальцами. — Формулируй тщательно, а пока ты составляешь фразы, я пройду внутрь и спрошу о причине апатии моей дочери.

— Как хочешь, — ответил Кьюджел. — Но если подождешь немного, я скоро кончу формулировать свой вопрос.

Фабельн сделал жизнерадостный жест.

— Скоро я выйду из пещеры, потому что я человек быстрый и решительный, вплоть до бесцеремонности.

Кьюджел поклонился.

— В таком случае проходи.

— Я скоро. — И Фабельн скрылся в пещере. — Зараидес? — позвал он. — Где мудрец Зараидес? Я Фабельн; хочу задать несколько вопросов. Зараидес? Будь добр, выходи. — Голос Фабельна звучал глухо. Кьюджел, внимательно прислушиваясь, услышал, как открылась и закрылась дверь, потом наступила тишина. Он приготовился терпеливо ждать.

Проходили минуты… прошел час. Красное солнце передвинулось по небу и скрылось за холмом. Кьюджел начал беспокоиться. Где Фабельн? Он наклонил голову: снова открылась и закрылась дверь? Да, это Фабельн: все в порядке!

Фабельн выглянул из пещеры.

— Где травник Кьюджел? — Он говорил резким хриплым голосом. — Зараидес сидит за накрытым столом и не желает обсуждать местоположение дикого лука, пока ты не присоединишься к нему.

— Банкет? — с интересом спросил Кьюджел. — Неужели так далеко простирается щедрость Зараидеса?

— Да; ты разве не видел украшенный шпалерами зал, резные кубки, серебряную супницу? — Фабельн говорил мрачно, и это удивило Кьюджела. — Но идем: я тороплюсь и не хочу ждать. Если ты уже пообедал, я так и скажу Зараидесу.

— Ни в коем случае, — с достоинством ответил Кьюджел. — Я сгорел бы от стыда, если бы пренебрег приглашением Зараидеса. Иди вперед: я за тобой!

— Тогда пошли. — Фабельн повернулся; Кьюджел прошел за ним и ощутил отвратительный запах. Он остановился. — Мне кажется, я чувствую вонь; она очень неприятно на меня действует.

— Я тоже заметил, — отозвался Фабельн. — Но за дверью никакого запаха нет.

— Поверю на слово, — раздраженно сказал Кьюджел. — Такой запах испортил бы мне аппетит. Где же…

И в этот момент на него обрушился поток маленьких быстрых тел, тощих и испускающих именно такое зловоние. Послышалось множество высоких голосов; дверь открылась; Кьюджела втолкнули в низкую нору. В колеблющемся желтом свете он рассмотрел своих похитителей: они ему по пояс, с бледной кожей, с заостренной мордой, с ушами на верху головы. При ходьбе они слегка наклонялись вперед, и колени у них как будто располагались в противоположном направлении, чем у настоящих людей; ноги в сандалиях казались очень мягкими и тонкими.

Кьюджел удивленно смотрел на них. Поблизости присел Фабельн, глядя на него со смесью злорадства и удовлетворения. Теперь Кьюджел рассмотрел, что на шее Фабельна надето металлическое кольцо, а от него отходит тонкая цепочка. У дальней стены норы сидел старик с длинными седыми волосами, тоже с кольцом и цепочкой. В это время крысиные люди надели такое же кольцо на шею Кьюджелу.

— Подождите! — в ужасе воскликнул Кьюджел. — Что это значит? Я отвергаю такое обращение!

Крысолюди подтолкнули его и убежали. Кьюджел увидел, что от их острых задов отходит длинный чешуйчатый хвост, высовывающийся из черных комбинезонов.

Дверь закрылась, три человека остались одни.

Кьюджел гневно повернулся к Фабельну.

— Ты меня обманул; ты заманил меня в ловушку! Это серьезное преступление!

Фабельн горько рассмеялся.

— Не более серьезное, чем то, что ты совершил, обманывая меня! Меня захватили из-за твоего мошеннического трюка; поэтому я позаботился, чтобы и ты не ушел.

— Это бесчеловечная злоба! — взревел Кьюджел — Я позабочусь, чтобы ты получил то, что заслуживаешь!

— Ба! — отозвался Фабельн. — Не раздражай меня своими жалобами; во всяком случае я заманил тебя в пещеру не из-за одной злобы.

— Нет? У тебя были еще какие-то причины?

— Очень просто: крысолюди умны! Тот, кто завлечет в пещеру двух других, обретает свободу. Ты номер один на моем счету; мне нужно заманить еще одного, и я свободен. Разве я не прав, Зараидес?

— Только в широком смысле, — ответил старик. — Ты не можешь засчитывать этого человека на свой счет; если бы существовала абсолютная справедливость, вы оба были бы на моем счету. Разве не мой пергамент привлек вас к пещере?

— Но не в нее! — заявил Фабельн. — Вот тут-то и разница! Так считают крысолюди, и значит ты не свободен.

— В таком случае, — сказал Кьюджел, — я считаю тебя номером один на своем счету, потому что именно я послал тебя в пещеру для проверки того, что там находится.

Фабельн пожал плечами.

— Этот вопрос ты должен решить с крысолюдьми. — Он нахмурился и замигал маленькими глазками. — А почему я не должен засчитывать тебя на свой счет? Это нужно обсудить.

— Не так, не так! — послышался резкий голос из-за решетки. — Мы засчитываем только тех, кто привлечен после заключения. Фабельна нельзя относить ни на чей счет. У него самого на счету есть один — а именно Кьюджел. У Зараидеса на счету нуль.

Кьюджел потрогал кольцо на шее.

— А что если я не смогу раздобыть двоих?

— Тебе дается месяц, не больше. Если не справишься, тебя сожрут.

Фабельн заговорил трезвым расчетливым голосом.

— Считайте, что я уже свободен. Поблизости ждет моя дочь. У нее страсть к дикому луку, она больше не приносит пользы в моем хозяйстве. С ее помощью я освобожусь. — И Фабельн удовлетворенно кивнул.

— Интересно было бы рассмотреть твои методы, — заметил Кьюджел. — А именно: где точно она находится и как ее позвать.

Выражение лица Фабельна стало хитрым и злым.

— Я тебе ничего не скажу! Если хочешь привлекать людей, сам изобретай способ!

Зараидес указал на стол, где лежали обрывки пергамента.

— Я привязываю привлекательные послания к крылатым семенам, и потом их выпускают в лесу. Таким образом я могу привлечь прохожих к входу в пещеру, но не дальше. Боюсь, что мне осталось прожить только пять дней. Если бы у меня были мои книги, мои фолианты, мои руководства! Какие заклинания, какие заклинания! Я разрыл бы этот муравейник из конца в конец; я превратил бы каждую крысу в язык зеленого пламени. Я наказал бы Фабельна за то, что он меня обманул… Гм… Вращатель? Отчаянная Чесотка Люгвилера?

— Чары Одиночного Заключения имеют свои преимущества, — предложил Кьюджел.

Зараидес кивнул.

— Да, в этом что-то есть… Но это все пустые мечты: у меня отобрали заклинания и унесли в какое-то тайное место.

Фабельн фыркнул и отвернулся. Из-за решетки послышалось резкое предостережение:

— Сожаления и извинения не заменят вашего счета. Соревнуйтесь с Фабельном! У него уже есть один на счету, и он собирается завтра получить второй. А ведь мы захватили его случайно!

— Я его привлек! — возразил Кьюджел. — Разве вы не знаете честности? Я послал его в пещеру, он должен быть занесен на мой счет!

— Все остается, как прежде! — последовал строгий ответ.

Зараидес развел руками и принялся лихорадочно писать на пергаменте. Фабельн скорчился в углу на стуле и сидел неподвижно. Проползая мимо, Кьюджел пнул ножку стула, и Фабельн упал на пол. Он поднялся и бросился на Кьюджела, который швырнул в него стул.

— Порядок! — послышался резкий голос. — Порядок, или будете наказаны!

— Кьюджел выбил стул, я из-за него упал, — жаловался Фабельн. — Почему его не наказывают?

— Чистая случайность, — заявил Кьюджел. — По моему мнению, вспыльчивый Фабельн должен содержаться в одиночке в течение двух, а еще лучше трех недель.

Фабельн начал плеваться, но резкий голос из-за решетки потребовал тишины.

Вскоре принесли пищу — грубую похлебку с неприятным запахом. После еды всем приказали проползти в нору на нижнем уровне, там их приковали к стене. Кьюджел спал беспокойным сном и проснулся от голоса из-за двери, обращенного к Фабельну:

— Послание доставлено, оно прочитано с большим вниманием.

— Хорошая новость! — послышался голос Фабельна. — Завтра я выйду в лес свободным человеком!

— Молчание! — прохрипел в темноте Зараидес. — Неужели целыми днями я должен писать пергаменты, а по ночам слушать ваше подлое злорадство?

— Ха, ха! — насмехался Фабельн. — Слушайте, что говорит бессильный волшебник!

— Увы мне! Где мои книги? — простонал Зараидес. — Ты пел бы тогда по-другому!

— А где можно найти эти книги? — осторожно спросил Кьюджел.

— Спроси этих грязных мюридов: они захватили меня врасплох.

Теперь Фабельн поднял голову и начал жаловаться:

— Вы собираетесь всю ночь обмениваться воспоминаниями? Я хочу спать.

Разъяренный Зараидес начал так яростно бранить Фабельна, что вбежали крысолюди и утащили его куда-то, оставив Фабельна и Кьюджела одних.

Утром Фабельн быстро съел свою похлебку.

— Эй, — крикнул он за решетку, — скорее одевайте мне воротник, чтобы я мог выйти и завершить свой счет. Первый на моем счету Кьюджел.

— Ба! — сказал Кьюджел. — Какой позор!

Крысолюди, не обращая внимания на протесты Фабельна, еще более плотно закрепили на нем ошейник, прикрепили цепь и вытащили его на четвереньках, и Кьюджел остался один.

Он попытался сесть прямо, но прижался шеей к влажной грязи и соскользнул на локтях.

— Проклятые крысы! Все равно я обману их! В отличие от Фабельна, у меня нет семьи, чтобы кого-нибудь привлечь… Эффективность пергаментов Зараидеса под вопросом… Но, возможно, кто-нибудь случайно окажется поблизости, как я и Фабельн. — Он повернулся к решетке, за которой сидел остроглазый надсмотрщик. — Чтобы привлечь двух необходимых людей на свой счет, я должен ждать снаружи пещеры.

— Это позволено, — провозгласил надзиратель. — Конечно, должен быть тщательный присмотр.

— Это понятно, — согласился Кьюджел. — Но я прошу, чтобы ошейник и цепь с меня сняли. При столь очевидном принуждении даже самые доверчивые уйдут.

— В том, что ты говоришь, что-то есть, — согласился надзиратель. — Но что в таком случае помешает тебе убежать?

Кьюджел принужденно рассмеялся.

— Разве я похож на обманщика? И к чему мне это делать, если я легко пополню свой счет?

— Мы примем меры предосторожности. — Через мгновение в норе появилось множество крысолюдей. Ошейник с Кьюджела сняли, но икру правой ноги проткнули серебряной булавкой; Кьюджел закричал от боли, тем временем к булавке прикрепили цепь.

— Теперь цепь незаметна, — заявил один из его похитителей. — Можешь стоять перед пещерой и привлекать проходящих.

Продолжая стонать от боли, Кьюджел выполз из норы и пещеры; у входа в пещеру сидел Фабельн, с цепью у шеи, ожидая появления дочери.

— Куда ты идешь? — подозрительно спросил он.

— Буду ходить перед пещерой и привлекать к ней прохожих.

Фабельн скорчил кислую гримасу и стал всматриваться в деревья.

Кьюджел остановился у входа в пещеру. Он посмотрел во все стороны, потом крикнул:

— Есть ли кто поблизости?

Ответа он не получил и стал расхаживать взад и вперед, цепь позванивала при его шагах.

Движение среди деревьев, всплеск желтой и зеленой ткани, и появилась дочь Фабельна, неся корзину и топор. Увидев Кьюджела, она остановилась, потом неуверенно подошла.

— Я ищу Фабельна, который попросил принести кое-какие вещи.

— Я возьму их, — сказал Кьюджел и протянул руку к топору, но крысолюди были начеку и утащили его за цепь к пещере. — Она должна положить топор на ту скалу, — просвистели ему в ухо. — Иди скажи ей об этом.

Кьюджел снова захромал вперед. Девушка удивленно смотрела на него.

— Почему ты так поскакал назад?

— Я тебе расскажу, и это действительно странная история, — ответил Кьюджел, — но сначала ты должна положить топор и корзину вон на ту скалу; туда вскоре подойдет Фабельн.

Из пещеры послышался приглушенный гневный протест, быстро стихший.

— Что это за звук? — спросила девушка.

— Сделай, как я прошу, и все будешь знать.

Удивленная девушка отнесла топор и корзину в указанное место, потом вернулась.

— Ну, где же Фабельн?

— Фабельн умер, — сказал Кьюджел. — Его телом овладел злой дух; остерегайся его: это мое предупреждение.

При этих словах Фабельн испустил громкий вопль и крикнул из пещеры:

— Он лжет, он лжет! Иди сюда, в пещеру!

Кьюджел поднял руку.

— Ни в коем случае. Будь осторожна!

Девушка в удивлении и страхе посмотрела в сторону пещеры, там теперь появился Фабельн, он яростно жестикулировал. Девушка отступила назад.

— Иди, иди! — кричал Фабельн. — Войди в пещеру!

Девушка покачала головой, и Фабельн яростно дернул цепь. Крысолюди утащили его назад в тень, но он так отчаянно сопротивлялся, что они вынуждены были убить его и утащить тело в нору.

Кьюджел внимательно слушал, потом кивнул головой и сказал девушке:

— Теперь все в порядке. Фабельн оставил мне некоторые ценности; в пещере я их тебе передам.

Девушка удивленно покачала головой.

— У Фабельна не было никаких ценностей.

— Будь добра, осмотри сама. — Кьюджел вежливо подталкивал ее к пещере. Она пошла вперед, всмотрелась внутрь, и тут же крысолюди схватили ее и утащили в нору.

— Один на моем счете, — сказал Кьюджел. — Не забудьте записать!

— Счет зарегистрирован, — послышался изнутри голос. — Еще один, и ты свободен.

Остаток дня Кьюджел ходил взад и вперед перед пещерой, посматривал во все стороны, но никого не увидел. Вечером его втащили в пещеру и приковали в той же норе, в которой он провел предыдущую ночь. Теперь там находилась дочь Фабельна. Обнаженная, в синяках, с пустыми глазами, она в упор смотрела на него. Кьюджел попытался поговорить с ней, но она, казалось, утратила дар речи.

Принесли вечернюю похлебку. За едой Кьюджел тайком поглядывал на девушку. Грязная и избитая, она тем не менее оставалась хорошенькой. Кьюджел придвинулся ближе, но вонь от крысолюдей стояла такая сильная, что подавила его похоть, и он отполз назад.

Ночью в норе слышались приглушенные звуки: кто-то царапался, скребся, урчал. Кьюджел, проснувшись, приподнялся на локте и увидел, как часть пола скользнула в сторону, блеснул тусклый желтый свет и упал на девушку. Кьюджел крикнул; в нору ворвались крысолюди с трезубцами, но было поздно: девушку украли.

Крысолюди страшно рассердились. Они подняли камень, кричали в дыру проклятия и оскорбления. Появились другие, с корзинами грязи; эту грязь с руганью стали лить в дыру. Один обиженно объяснил ситуацию Кьюджелу:

— Там живут другие существа; они все время нас обманывают. Но мы отомстим: наше терпение не безгранично! Сегодня ночью будешь спать в другом месте, чтобы больше не было вылазок. — Он ослабил цепь на Кьюджеле, но тут его отозвали цементировавшие отверстие в полу.

Кьюджел осторожно подошел к выходу и, когда внимание всех было отвлечено, незаметно выскользнул в коридор. Прихватив цепь, он пополз в том направлении, где, как ему казалось, находится выход, но встретил множество боковых туннелей и вскоре заблудился. Туннель повел вниз и сузился, так что плечами Кьюджел задевал за стены; потом уменьшилась и высота туннеля, и Кьюджел вынужден был протискиваться ползком, подтягиваясь на локтях.

Его отсутствие обнаружили; сзади послышались гневные крики; крысолюди забегали туда и сюда.

Проход резко повернул под таким углом, что Кьюджел не смог протиснуться. Дергаясь и извиваясь, он принял новую позу, но обнаружил, что вообще не может двигаться. Он выдохнул, закрыл глаза и начал извиваться, пока наконец не протиснулся в более широкий туннель. В нише он обнаружил фонарь и прихватил его с собой.

Крысолюди приближались, выкрикивая приказания. Кьюджел прополз в боковой туннель, который кончился кладовой. Первое, что он увидел, были его меч и сумка.

В кладовую ворвались крысолюди с трезубцами. Кьюджел рубил и колол мечом и вытеснил их в коридор. Там они собрались, бегали взад и вперед, выкрикивали угрозы. Иногда один из них показывался, оскалив зубы и размахивая трезубцем, но после того как Кьюджел убил двоих, они отошли и стали негромко совещаться.

Кьюджел воспользовался возможностью, чтобы нагромоздить у входа тяжелые ящики, потом немного передохнул.

Крысолюди приблизились, нажали. Кьюджел просунул в щель меч, послышался крик боли.

Заговорил один:

— Кьюджел, выходи! Мы добрый народ и не таим зла. У тебя на счету один человек, вскоре ты, несомненно, получишь второго и освободишься. К чему причинять неудобства нам всем? Нет причины, почему бы нам со временем не подружиться. Выходи, и мы дадим тебе мясо вместо утренней похлебки.

Кьюджел вежливо ответил:

— В данный момент я слишком смущен, чтобы думать основательно. Я правильно услышал, что вы хотите меня выпустить без всяких условий?

В коридоре послышался шепот, потом ответ:

— Действительно, мы так сказали. Ты объявляешься свободным и можешь уйти, когда захочешь. Открой вход, выбрось меч и выходи!

— А какие гарантии я получу? — спросил Кьюджел, внимательно прислушиваясь.

Снова послышался шепот, потом ответ:

— Никакие гарантии не нужны, мы сейчас уходим. Выходи и иди по коридору на свободу.

Кьюджел не ответил. Высоко подняв фонарь, он начал осматривать кладовую, в которой находилось множество одежды, оружия и инструментов. В корзине, которую он придвинул к входу, он увидел переплетенный в кожу том. На переплете было напечатано:

ВОЛШЕБНИК ЗАРАИДЕС.

Его рабочая книга: берегись!

Снова послышались вежливые голоса крысолюдей:

— Кьюджел, дорогой Кьюджел, почему ты не выходишь?

— Отдыхаю, собираюсь с силами, — сказал Кьюджел. Он взял книгу, перелистал страницы, нашел содержание.

— Выходи, Кьюджел! — послышался более строгий приказ. — Мы сейчас введем в кладовую, где ты так упрямо закрылся, ядовитый газ. Выходи, или тебе будет хуже!

— Терпение! — отозвался Кьюджел. — Позвольте мне собраться с мыслями!

— Пока ты собираешься с мыслями, мы готовим котел с кислотой. Туда мы поместим твою голову.

— Сейчас, сейчас! — воскликнул Кьюджел, погруженный в чтение. Послышался скрип, и в помещение просунули трубу. Кьюджел ухватился за нее и согнул трубу так, что она снова высунулась в коридор.

— Говори, Кьюджел! — послышался зловещий приказ. — Выйдешь, или мы посылаем к тебе ядовитый газ?

— Вы не сможете это сделать, — ответил Кьюджел. — Я отказываюсь выходить.

— Посмотришь! Пускайте газ!

В трубе засвистело; из коридора послышались отчаянные крики. Свист прекратился.

Кьюджел, не найдя в рабочей книге нужного, взял другой том. На нем было написано:

ВОЛШЕБНИК ЗАРАИДЕС.

Его Компендиум заклинаний.

Берегись!

Кьюджел открыл и стал читать; нашел подходящее заклинание и поднес книгу к фонарю, чтобы лучше видеть знаки. Четыре строчки, всего тридцать один слог. Кьюджел впихивал их в мозг, где они ложились, как камни.

Звук сзади? Через другой вход в помещение входили крысолюди, оскалив зубы, опустив уши, они ползли вперед, размахивая трезубцами.

Кьюджел погрозил им мечом и начал произносить заклинание, известное как Шиворот-Навыворот. Крысиный народ в ужасе смотрел на него. Послышался громкий резкий звук: коридоры выворачивались наизнанку, выбрасывая свое содержимое в лес. С писком носились крысолюди, и среди них какие-то другие белые существа, которых Кьюджел при свете звезд не смог узнать. Крысолюди и белые существа яростно схватились и начали драться, лес заполнился писком и воем, резкими криками и болезненными воплями.

Кьюджел незаметно отошел и затаился в зарослях черники.

Когда рассвело, он вернулся на холм, надеясь отыскать компендиум и рабочую книгу Зараидеса. Все было засыпано мусором, повсюду маленькие тела, но того, что он искал, Кьюджел не нашел. С сожалением он отвернулся и вскоре среди папоротников увидел дочь Фабельна. Когда он появился, она закричала. Кьюджел поджал губы и неодобрительно покачал головой. Он провел ее к ближайшему ручью и попытался вымыть, но при первой же возможности она вырвалась и спряталась под скалой.

Глава 7. ДОМ ЮКУНУ.

Заклинание, известное как Шиворот-Навыворот, уходит своими корнями в глубокое прошлое, о его происхождении ничего не известно. Некий Гонитель Облаков из двадцать первой эпохи истолковал древнейшую версию; полулегендарный Базиль Черная Сеть усовершенствовал его содержание; этот процесс был продолжен Веронифером Ласковым, который добавил усиливающий резонанс. Архимаг Глер перечислил четырнадцать его вариантов; Фандаал поместил его с списке А — «Совершенные» — своего монументального каталога. В таком виде оно и оказалось в книге мудреца Зараидеса; Кьюджел, заключенный под землей, нашел его и произнес.

Теперь, рассматривая обломки, явившиеся следствием применения заклинания, Кьюджел обнаруживал множество самых разнообразных предметов: одежду новую и старую; камзолы, плащи и куртки; древние одеяния; брюки в стиле Каучика или снабженные кисточками по экстравагантной моде Андромахи. Встречались туфли, сапоги, шляпы самых различных форм и размеров: плюмажи, султаны, эмблемы, значки; старые инструменты и разбитое оружие; браслеты и цепочки; потемневшая филигрань, треснувшие камеи; украшения, которые Кьюджел не смог высвободить и которые, вероятно, задержали его и не дали найти то, что он искал, а именно: рабочие книги Зараидеса, которые оказались разбросаны вместе с остальным.

Кьюджел искал долго. Он нашел серебряные чаши, ложки слоновой кости, фарфоровые вазы, отшлифованные кости и сверкающие зубы множества разновидностей: они блестели, как жемчуга, среди листьев, но нигде не мог найти тома и фолианты, которые помогли бы ему одолеть Смеющегося Волшебника Юкуну. А Фиркс, созданное Юкуну средство принуждения, вонзил свои колючие конечности в печень Кьюджела. Кьюджел воскликнул:

— Я ищу самый короткий путь в Азеномай: скоро ты воссоединишься со своим товарищем в чане Юкуну! Успокойся; неужели ты так торопишься? — И Фиркс угрюмо ослабил свое давление.

Кьюджел безутешно бродил взад и вперед, заглядывая между ветвей и под корни, вглядываясь в проходы между деревьями, пиная папоротник и мох. И вдруг у пня увидел то, что искал: груду книг, собранных в аккуратную стопку. На пне сидел Зараидес.

Кьюджел шагнул вперед, разочарованно поджав губы. Зараидес безмятежно разглядывал его.

— Похоже, ты что-то ищешь. Потеря не очень серьезна?

Кьюджел коротко кивнул.

— Потерялось несколько безделушек. Пусть гниют среди листвы.

— Ни в коем случае! — заявил Зараидес. — Опиши потерю, я пошлю разыскивающую вибрацию. Через несколько мгновений пропажа отыщется!

— Не стану утруждать тебя таким мелким делом. Обдумаем другие вопросы. — Он указал на стопку, на которую Зараидес теперь поставил ногу. — К счастью, твоя собственность в безопасности.

Зараидес довольно кивнул.

— Теперь все хорошо. Я обеспокоен только нарушением равновесия в наших отношениях. — Кьюджел отступил, но Зараидес поднял руку. — Тебе не о чем беспокоиться; наоборот. Твои действия предотвратили мою смерть; Закон Равновесия нарушен, и я должен проявить взаимность. — Он расчесал пальцами бороду. — Вознаграждение, к несчастью, будет чисто символическим. Я мог бы исполнить все твои желания и все равно не сдвинуть чашу весов против того, что ты, пусть несознательно, сделал для меня.

Кьюджел подбодрился, но Фиркс снова проявил нетерпение и произвел новую демонстрацию. Схватившись за живот, Кьюджел воскликнул:

— Прежде всего, будь добр, извлеки существо, которое раздирает мне внутренности, некоего Фиркса.

Зараидес поднял брови.

— Что это за существо?

— Отвратительное создание с далекой звезды. Напоминает спутанный клубок, чащобу, сеть из булавок, колючек, крючьев и когтей.

— Ну, это дело нетрудное, — ответил Зараидес. — Эти существа поддаются примитивным методам искоренения. Пойдем: мое жилище близко.

Зараидес встал с пня, собрал свои книги и бросил их в воздух: они быстро поднялись над вершинами деревьев и исчезли. Кьюджел печально смотрел им вслед.

— Удивляешься? — спросил Зараидес. — Это пустяк: простейшая процедура и предосторожность против воров и мошенников. Пойдем: надо изгнать существо, которое причиняет тебе беспокойство.

Он пошел между деревьями. Кьюджел шел за ним, но теперь Фиркс, с опозданием ощутив угрозу, начал протестовать. Кьюджел, согнувшись вдвое, вынужден был бежать за Зараидесом, который шел, не оглядываясь.

Дом Зараидеса размещался под ветвями огромного даобада. К простым воротам вела лестница через разросшийся куст. Кьюджел поднялся по ступенькам сквозь куст и оказался в большой квадратной комнате. Мебель была в одно и то же время простая и роскошная. Окна во всех направлениях выходили в лес; толстый ковер желтого, черного и зеленого цвета устилал пол.

Зараидес поманил Кьюджела в свою мастерскую.

— Мы сейчас же устраним это неудобство.

Кьюджел побрел за ним и по жесту волшебника сел на стеклянный пьедестал.

Зараидес извлек экран из цинковых полосок и прижал его к спине Кьюджела.

— Это сообщит Фирксу, что им занялся опытный волшебник: существа такого рода совершенно не выносят цинк. Теперь очень простой состав: сера, аквастель, раствор зайха; некоторые травы: бурнада, хилп, кассея; впрочем, последняя не обязательна. Пей… Фиркс, выходи! Вон, ты, внеземной паразит! Изыди! Или я осыплю все внутренности Кьюджела серой и проткну его цинковыми стержнями! Выходи! Что? Я должен прижечь тебя аквастелем? Выходи; возвращайся на Ахернар как можно быстрее!

Фиркс с гневом разжал свои когти и выбрался из груди Кьюджела — клубок белых нервов и щупалец, каждое с крючком или когтем. Зараидес поймал существо в цинковый сосуд, который накрыл цинковой сетью.

Кьюджел, потерявший сознание, пришел в себя и увидел, что Зараидес вежливо ждет, пока он оправится.

— Тебе повезло, — сказал ему Зараидес. — Средство было применено в самый последний момент. Преступные инкубы стараются просунуть свои щупальца по всему телу, пока не захватывают мозг; тогда ты и Фиркс превратились бы в одно целое. Как к тебе попало это существо?

Кьюджел скорчил гримасу отвращения.

— Это дело рук Юкуну Смеющегося Волшебника. Ты его знаешь? — Брови Зараидеса взлетели высоко.

— Главным образом по его репутации смешливого и причудливого волшебника, — ответил мудрец.

— Он шут гороховый! — воскликнул Кьюджел. — За воображаемую обиду он забросил меня на север мира, где солнце висит низко и светит не ярче лампы. Юкуну повеселился, но теперь я буду шутить! Ты объявил, что благодарен мне; теперь, прежде чем приступить к моим главным желаниям, мы выработаем подходящую месть Юкуну.

Зараидес задумчиво кивнул и пробежал пальцами по бороде.

— Я дам тебе совет. Юкуну тщеславный и чувствительный человек. Наиболее уязвимое его место — самомнение. Повернись к нему спиной, не старайся с ним встретиться! Такое презрение причинит ему гораздо большую боль, чем все, что ты сможешь придумать.

Кьюджел нахмурился.

— Такая месть кажется мне слишком абстрактной. Если ты призовешь демона, я дам ему указания относительно Юкуну. Дело тогда будет кончено, и мы сможем обсудить другие дела.

Зараидес покачал головой.

— Все не так просто. Юкуну очень изобретателен, его нелегко застать врасплох. Он сразу узнает, кто осуществил нападение, и наши отдаленно сердечные взаимоотношения тут же кончатся.

— Ба! — фыркнул Кьюджел. — Мудрец Зараидес боится показать себя справедливым мстителем? Неужели он робко мигнет и отойдет подальше от такого слабого и нерешительного колдуна, как Юкуну?

— В общем… да, — сказал Зараидес. — В любое мгновение солнце может погаснуть; мне бы не хотелось последние часы провести, обмениваясь шутками с Юкуну: его юмор гораздо изобретательнее моего. Так что внимание. Через минуту я должен буду заняться очень важными делами. Как последний знак благодарности, я перемещу тебя туда, куда ты захочешь. Куда тебе нужно?

— Если это все, что ты можешь, доставь меня в Азеномай, на слиянии Кзана и Скаума!

— Как хочешь. Будь добр встань на этот помост. Сложи руки вот так… Глубоко вдохни и во время перелета не выдыхай и не вдыхай… Ты готов?

Кьюджел подчинился. Зараидес отошел и произнес заклинание. Кьюджела подхватило и понесло вверх. Через мгновение его ноги коснулись земли, и он обнаружил, что стоит на главном перекрестке Азеномая.

Он перевел дыхание.

— После всех испытаний, после всех злоключений я снова в Азеномае! — И, качая в удивлении головой, осмотрелся. Древние здания, террасы, выходящие на реку, рынок: все как прежде. Неподалеку лавка Файностера. Повернувшись спиной, чтобы его не узнали, он пошел прочь.

— Что теперь? — думал он. — Во-первых, новая одежда, потом удобства гостиницы, где я могу обдумать всесторонне свое положение. Если хочешь посмеяться над Юкуну, за это дело нужно браться с большой осторожностью.

Два часа спустя, умывшись, постригшись, отдохнув, в новой черно-зелено-красной одежде, Кьюджел сидел в общем зале гостиницы «Речная» перед тарелкой острых сосисок и бутылкой зеленого вина.

— Дело представляется крайне деликатным, — рассуждал он. — Действовать нужно с величайшей осторожностью.

Он налил вина и съел несколько сосисок. Потом раскрыл сумку и достал небольшой предмет, тщательно завернутый в мягкую ткань, — фиолетовую линзу, которую Юкуну хотел получить в пару к той, что была у него в собрании. Он поднес было линзу к глазам, но остановился: все окружающее он увидит в такой великолепной иллюзии, что не захочет отнимать линзу от глаз. И тут, когда он глядел на полушарие, в его мозгу возник план, такой изобретательный, такой теоретически эффективный и в то же время связанный с такой малой опасностью, что он немедленно отказался от поисков лучшего.

В сущности план был очень прост. Он явится к Юкуну и даст ему волшебную линзу, точнее, линзу такой же внешности. Юкуну будет сравнивать ее с той, что у него уже есть, чтобы проверить ее эффективность, и неизбежно посмотрит одновременно через обе. Несоответствие между реальным и иллюзорным поразит его мозг и сделает беспомощным, и Кьюджел примет меры, какие сочтет безопасными.

Есть ли недостатки в его плане? Кьюджел их не видел. Если Юкуну обнаружит подмену, Кьюджелу придется извиниться, отдать подлинную линзу и тем усыпить подозрения Юкуну. В целом же вероятность успеха казалась очень большой.

Кьюджел неторопливо прикончил сосиски, заказал вторую бутылку вина и с удовольствием принялся смотреть на Кзан. Торопиться некуда: когда имеешь дело с Юкуну, импульсивность — серьезнейшая ошибка, как он уже сумел узнать.

На следующий день, все еще не обнаружив недостатков в своем плане, он навестил стеклодува, чья мастерская располагалась на берегу Скаума в миле к востоку от Азеномая, в роще пушистых желтых билибобов.

Стеклодув осмотрел линзу.

— Точный дубликат, той же формы и цвета? Нелегкая задача, тут очень редкий и богатый оттенок фиолетового цвета. Такой цвет трудно придать стеклу; нет специальной краски; все придется делать путем проб и догадок. Но… я все же приготовлю расплав. Посмотрим, посмотрим.

После нескольких попыток он получил стекло нужного оттенка, из которого изготовил линзу, внешне неотличимую от подлинной.

— Великолепно! — заявил Кьюджел. — Теперь — какова цена?

— Такую линзу из фиолетового стекла я оцениваю в сто терций, — спокойно ответил стеклодув.

— Что? — в гневе воскликнул Кьюджел. — Я похож на легковерного? Цена чрезмерна.

Стеклодув убирал свои инструменты, трубки и сосуды, не обращая внимания на негодование Кьюджела.

— Во вселенной не существует подлинного постоянства. Все меняется, течет, пульсирует, увеличивается и уменьшается; все подвержено изменчивости. Моя цена имманентна космосу, она починяется тем же законом и определяется необходимостью клиента.

Кьюджел в неудовольствии отошел, а стекольщик протянул руку и взял обе линзы. Кьюджел воскликнул:

— Что ты собираешься делать?

— Стекло верну в тигель, что еще?

— А что с линзой, которая принадлежит мне?

— Я сохраню ее на память о нашей беседе.

— Подожди! — Кьюджел перевел дыхание. — Я заплачу тебе эту невероятную цену, если новая линза так же прозрачна и совершенна, как старая.

Стеклодув осмотрел сначала одну, потом другую.

— На мой взгляд, они одинаковы.

— А как же фокус? — спросил Кьюджел. — Поднеси обе к глазам, посмотри через обе и сравни!

Стеклодув поднес обе линзы к глазам. Одна позволила ему взглянуть на Верхний мир, вторая показала реальность. Пораженный контрастом, стеклодув покачнулся и упал бы, если бы Кьюджел, опасаясь за линзы, не поддержал его и не посадил на скамью.

Взяв линзы, Кьюджел бросил на рабочий стол три терции.

— Все изменяется, и вот твои сто терций превратились в три.

Стеклодув, слишком потрясенный, чтобы ответить, что-то пробормотал и попытался поднять руку, но Кьюджел уже вышел из мастерской.

Он вернулся в гостиницу. Здесь надел свою старую одежду, выпачканную и порванную в долгом пути, и пошел по берегу Кзана.

По дороге он репетировал предстоящий разговор, стараясь предусмотреть все возможности. Впереди солнце блестело сквозь стеклянные спиральные башни — дом Юкуну!

Кьюджел остановился, рассматривая это эксцентрическое сооружение. Сколько раз за время своего путешествия представлял он себе, как будет стоять здесь, и до Юкуну Смеющегося Волшебника рукой подать!

Он поднимался по извилистой дорожке, выложенный темно-коричневой плиткой, и каждый шаг усиливал напряженность нервов. Подошел к передней двери и увидел то, что не заметил в первый раз: вырезанное в древнем дереве изображение, аскетическое лицо с худыми щеками, в глазах выражение ужаса, рот широко раскрыт в крике отчаяния.

Уже подняв руку, чтобы постучать, Кьюджел почувствовал, как душу его охватывает холод. Он отступил от резного лица и посмотрел в ту сторону, куда были устремлен его взгляд, — через Кзан, на туманные голые холмы, которые вздымались далеко, насколько хватал глаз. Он снова вспомнил план операции. Есть ли недостатки? Опасность для него самого? Нет. Если Юкуну обнаружит подмену, Кьюджел извинится, скажет, что ошибся, и отдаст подлинную линзу. Достичь можно очень многого, а риск так мал! Кьюджел снова повернулся к двери и постучал в тяжелую панель.

Прошли минуты. Дверь медленно раскрылась. Навстречу ударил поток холодного воздуха, несущий в себе острый запах, незнакомый Кьюджелу. Солнечный свет через его плечо ворвался в дверь и упал на каменный пол. Кьюджел неуверенно всмотрелся в вестибюль, не желая входить без ясно выраженного приглашения.

— Юкуну! — позвал он. — Покажись, чтобы я мог войти в твой дом! Я не хочу больше несправедливых обвинений!

Что-то шевельнулось, послышался звук медленных шагов. Из боковой комнаты вышел Юкуну, и Кьюджелу показалось, что он заметил перемены в его наружности. Большая мягкая желтая голова казалась расслабленней, чем раньше: щеки обвисли, нос свисал, как сталактит, подбородок казался всего лишь прыщом под большим дергающимся ртом.

На Юкуну квадратная коричневая шляпа, каждый угол которой приподнят, блуза из темно-коричневой узорчатой ткани, свободные брюки из тяжелой, тоже коричневой ткани с черной вышивкой — прекрасный костюм, который на Юкуну сидел очень неловко; казалось, это костюм чужой, и ему в нем неудобно. Юкуну приветствовал Кьюджела очень странно:

— Ну, приятель, что тебе нужно? Ты никогда не научишься ходить по потолку, стоя на руках. — И Юкуну прикрыл рот рукой, чтобы спрятать смех.

Кьюджел в удивлении и сомнении поднял брови.

— Моя цель не в этом. Я пришел с очень важным делом — сообщить, что поручение, по которому я был послан, успешно выполнено.

— Прекрасно! — воскликнул Юкуну. — Значит ты можешь передать мне ключи от хлебного ящика.

— От хлебного ящика? — Кьюджел смотрел удивленно. Юкуну сошел с ума? — Я Кьюджел, которого ты отправил с поручением на север. Я вернулся с волшебной линзой, позволяющей смотреть на Верхний мир.

— Конечно, конечно! — воскликнул Юкуну. — Брзм-сззст. Боюсь, что от множества дел я слегка запутался: все меняется. Но теперь я тебя приветствую Кьюджел, конечно! Все ясно. Ты ушел, ты вернулся! Как поживает друг Фиркс? Хорошо, я надеюсь? Мне не хватало его общества. Прекрасный парень, этот Фиркс!

Кьюджел согласился без особого жара.

— Да, Фиркс оказался хорошим спутником и непрестанным источником развлечений.

— Прекрасно! Входи! Сейчас принесу выпить. Ты что предпочитаешь: сз-мзсм или сзк-зсм?

Кьюджел искоса посмотрел на Юкуну.

— Я не знаю, о чем ты говоришь, и потому вынужден с благодарностью отказаться. Но посмотри! Волшебная фиолетовая линза! — И Кьюджел продемонстрировал подделку, изготовленную несколько часов назад.

— Прекрасно! — заявил Юкуну. — Ты хорошо потрудился, и твой проступок — теперь я все вспомнил, он затерялся среди множества происшествий — отныне объявляется прощенным. Но дай мне линзу. Я должен испытать ее!

— Конечно, — сказал Кьюджел. — Я почтительно советую: чтобы полностью воспринять великолепие верхнего мира, принеси твою линзу и посмотри через обе одновременно. Это единственный подходящий метод.

— Верно, совершенно верно! Моя линза; где же этот упрямый мошенник ее спрятал?

— Упрямый мошенник? — переспросил Кьюджел. — Кто-то рылся в твоих ценностях?

— В некотором смысле. — Юкуну дико рассмеялся, подпрыгнул, расставив ноги в стороны, и тяжело упал на пол, откуда обратился к изумленному Кьюджелу:

— Теперь это все равно, и не имеет никакого значения, так как должно перейти в схему мнз. Да. Я лучше проконсультируюсь с Фирксом.

— В прошлый раз, — терпеливо сказал Кьюджел, — линза находилась в шкафу вон в той комнате.

— Молчать! — неожиданно раздраженно заявил Юкуну. Он встал. — Сзсз! Я прекрасно знаю, где хранится линза. Все под контролем. Следуй за мной! Мы немедленно познакомимся с сущностью Верхнего мира! — Он опять дико рассмеялся; Кьюджел изумленно смотрел на него.

Юкуну протопал в соседнее помещение и вернулся со шкатулкой, в которой находилась волшебная линза. Он сделал повелительный жест.

— Стой на месте. Не шевелись, если тебе дорог Фиркс!

Кьюджел покорно поклонился. Юкуну достал свою линзу.

— Теперь — новую!

Кьюджел протянул стеклянное полушарие.

— К глазам, оба одновременно, чтобы ты мог насладиться Верхним миром полностью!

— Да! Так оно и будет! — Юкуну поднял обе линзы и поднес к глазам. Кьюджел, ожидая, что он упадет, парализованный несоответствием, потянулся к веревке, которую принес, чтобы связать неосторожного волшебника; но Юкуну не проявлял ни следа беспомощности. Он всматривался так и этак, приговаривая при этом:

— Великолепно! Превосходно! Необыкновенно прекрасный вид! — Он отнял линзы от глаз и осторожно поместил их в шкатулку. Кьюджел мрачно смотрел на него.

— Я очень доволен, — сказал Юкуну, сделав при этом волнообразный жест руками, что еще больше удивило Кьюджела. — Да, — продолжал Юкуну, — ты хорошо поработал, и потому твой злой поступок забыт. Осталось только вернуть несравненного Фиркса; для этого я должен тебя самого поместить в чан. Ты погрузишься в соответствующую жидкость примерно на двадцать шесть часов, этого хватит, чтобы привлечь Фиркса наружу.

Лицо Кьюджела вытянулось. Как спорить с волшебником, не только странным и смешным, но и ограбленным?

— Такое погружение может вредно на мне отразиться, — осторожно заметил он. — Не лучше ли предоставить Фирксу возможность дальнейших прогулок?

Юкуну, казалось, это предложение понравилось; свое удовольствие он выразил при помощи чрезвычайно сложной джиги, которую Юкуну исполнил весьма живо, несмотря на короткие руки и ноги и тучное тело. Демонстрацию он заключил высоким прыжком, опустившись на шею и плечи; руки и ноги у него при этом дергались, как у перевернутого жука. Кьюджел пораженно смотрел, гадая, не умер ли Юкуну.

Но Юкуну, помигав, снова встал.

— Надо больше упражняться, — сказал он. — Иначе можно удариться. Здесь все по-другому, чем в ссз-пнтз. — Он снова захохотал, откинув назад голову, и, заглянув ему в рот, Кьюджел увидел не язык, а белый коготь. И тут же понял причину странного поведения Юкуну. Каким-то образом существо, подобное Фирксу, поместилось в теле Юкуну и овладело его мозгом.

Кьюджел заинтересованно потер подбородок. Удивительная ситуация! Он напряженно думал. Важно знать, владеет ли это существо волшебством Юкуну. Кьюджел сказал:

— Твоя мудрость поражает меня! Я полон восхищения! Есть ли у тебя пополнение коллекции волшебных вещей?

— Нет. У меня уже есть все необходимое, — ответило существо через Юкуну. — Но теперь мне нужно отдохнуть. После того, что я только что проделал, необходимо спокойствие.

— Дело простое, — сказал Кьюджел. — Для этого наиболее эффективный способ — применение Закона Прямой Воли.

— Правда? — спросило существо. — Попробуем. Посмотрим. Закон Антитезиса здесь… Свертывание Сублиминальной Конфигурации… Сззм. Здесь меня многое удивляет. На Ахернаре все по-другому. — Существо бросило на Кьюджела пристальный взгляд: заметил ли он оговорку? Но у Кьюджела был вид скучающего и апатичного человека; существо продолжало рыться в уголках мозга Юкуну. Ага, вот Закон Прямой Воли. Ну, что ж, неожиданное сильное давление.

Лицо Юкуну напряглось, потом мышцы расслабились, и тучное тело упало на пол. Кьюджел прыгнул вперед, мгновенно связал руки и ноги Юкуну веревкой и закрыл рот липкой лентой.

После этого Кьюджел, в свою очередь, несколько раз весело подпрыгнул. Все прекрасно! Юкуну, его дом, его огромная коллекция волшебных предметов — все в его распоряжении! Кьюджел посмотрел на неподвижное тело, собираясь вытащить его за ноги наружу и там отрубить большую желтую голову, но воспоминание о многочисленных унижениях, неудобствах и испытаниях, которые он испытал из-за Юкуну, заставило его остановиться. Неужели Юкуну так быстро получит забвение, ничего не испытав, не зная угрызений совести? Ни в коем случае!

Кьюджел втащил неподвижное тело в зал и присел поблизости на скамье, чтобы подумать.

Вскоре тело зашевелилось, раскрыло глаза, сделало попытку встать, обнаружило, что это невозможно, и стало рассматривать Кьюджела вначале удивленно, потом гневно. Изо рта доносились неразборчивые звуки, на которые Кьюджел ответил уклончивым жестом.

Вскоре он встал, осмотрел веревки на руках и ногах, ленту на рту, сделал все вдвое прочнее, и начал осторожно обследовать дом, все время ожидая ловушек, препятствий и потайных люков, которые изобретательный Юкуну мог установить, чтобы перехитрить и обмануть воров. Особенно он был бдителен при осмотре мастерской Юкуну, тыкая всюду длинным шестом, но если Юкуну и установил свои ловушки, Кьюджел их не обнаружил.

Рассматривая полки в мастерской, Кьюджел нашел серу, аквастель, раствор зайха и травы, из которых приготовил вязкий желтый эликсир. Втащил вялое тело в мастерскую, влил средство, начал выкрикивать приказания, и наконец — Юкуну еще более пожелтел от серы, из его ушей показались пары аквастеля, Кьюджел тяжело дышал и вспотел от усилий — наконец существо с Ахернара выползло из тела. Кьюджел поймал его в большую каменную ступу, истолок железным пестом, растворил в спирте и купоросе, добавил ароматических веществ и вылил получившуюся слизь в канализацию.

Юкуну, пришедший в себя, смотрел на Кьюджела беспокойно напряженным взглядом. Кьюджел применил пары раптогена, и Смеющийся Волшебник, закатив глаза, погрузился в состояние апатии.

Кьюджел сел передохнуть. Возникла проблема: как лучше сдержать Юкуну, пока он не завершит все приготовления. В конце концов, просмотрев несколько книг, он залепил рот Юкуну цементирующей мазью, обеспечил ее надежность при помощи несложного заклинания, потом поместил его в высокую стеклянную трубу, которую подвесил на цепи в вестибюле.

Завершив это дело, Кьюджел отошел с довольной улыбкой. Юкуну пришел в себя.

— Ну, Юкуну, наконец все приходит в порядок. Помнишь ли ты, что ты меня заставил делать? Сколько мне пришлось пережить! Я поклялся, что ты об этом пожалеешь! Теперь я начинаю выполнять свою клятву. Я высказался ясно?

Выражение искаженного лица Юкуну подтвердило это.

Кьюджел сел с кубком лучшего желтого вина Юкуну.

— Дальше я поступлю таким образом: я определю сумму трудностей, которые пережил, включая холод, ветры, оскорбления, боль, тяжелые предчувствия, неуверенность, черное отчаяние, ужасы, отвращение и другие нежелательные испытания, не последним из которых была помощь со стороны незабываемого Фиркса. Из полученной суммы я вычту свой первоначальный обман и, может, одно-два достоинства путешествия, и полученный результат и будет необходимым возмездием. К счастью, Юкуну, ты Смеющийся Волшебник: в такой ситуации ты найдешь немало забавного, если отвлечься от личностей. — Кьюджел бросил на Юкуну вопросительный взгляд, но полученный ответ нельзя было назвать веселым.

— Последний вопрос, — сказал Кьюджел. — Подготовил ли ты ловушки, в которых я мог бы быть уничтожен или обезврежен? Мигни один раз — да, два раза — нет.

Юкуну продолжал презрительно смотреть из трубы.

Кьюджел вздохнул.

— Вижу, что должен вести себя осторожно.

Захватив с собой вино в большой зал, Кьюджел принялся знакомиться с коллекцией магических инструментов, предметов, талисманов и редкостей: теперь знакомство было практическим — это все его собственность. Взгляд Юкуну всюду следовал за ним: в нем было беспокойство, которое немало успокаивало Кьюджела.

День проходил за днем, а ловушки Юкуну, если таковые и существовали, никак себя не обнаруживали, и Кьюджел наконец поверил, что их не существует. За это время он ознакомился с томами и фолиантами Юкуну, но с обескураживающим результатом. Некоторые книги были написаны на архаических языках, зашифрованным текстом или с тайной терминологией; в других описывались феномены, выходившие за пределы его понимания; от третьих исходило такое сильное ощущение опасности, что Кьюджел немедленно захлопнул переплет.

Одну-две книги он сумел понять. Он изучал их с большим усердием, вбивая один за другим слоги в свой мозг, где они сталкивались, сжимались и раздували его виски. Вскоре он смог произносить несколько простейших, самых примитивных заклинаний, которые испробовал на Юкуну, в частности, Отчаянную Чесотку Люгвилера. Но по большей части он испытывал разочарование от своей врожденной неспособности понять колдовство. Опытные волшебники могут запомнить одновременно три или даже четыре заклинания; для Кьюджела запоминание даже простейшего заговора представляло собой труднейшую задачу. Однажды, добиваясь пространственного перемещения подушки, он добился обратного и был переброшен в вестибюль. Раздраженный усмешкой Юкуну, он вытащил трубу с ним наружу и подвесил на скобки, на которых висели фонари, освещавшие ночью вход.

Прошел месяц, и Кьюджел почувствовал себя в доме увереннее. Крестьяне из ближайшей деревни приносили ему продукты, в обмен Кьюджел оказывал им мелкие услуги, какие мог. Однажды отец Джинсы, девушки, которая услуживала ему в спальне, потерял в глубокой цистерне ценную брошь и нанял Кьюджела, чтобы вернуть потерянное. Кьюджел с готовностью согласился и опустил трубу с Юкуну в цистерну. Юкуну указал местонахождение броши, которую потом достали крюком.

Этот эпизод заставил Кьюджела задуматься о том, как еще использовать Юкуну. На Азеномайской ярмарке проводился конкурс гротескности, Кьюджел включил Юкуну в конкурс, и хоть ему не удалось получить первой премии, гримасы Юкуну оказались незабываемы и вызвали множество комментариев.

На ярмарке Кьюджел встретился с Файностером, продавцом талисманов и магических предметов, который и послал Кьюджела в дом Юкуну. Файностер с комическим удивлением переводил взгляд с Кьюджела на трубу с Юкуну, которую Кьюджел перевозил назад в дом в тележке.

— Кьюджел! Кьюджел Умник! — воскликнул Файностер. — Слухи оказались верными! Ты теперь хозяин дома Юкуну и его большой коллекции инструментов и редкостей!

Кьюджел вначале сделал вид, что не узнает Файностера, потом холодным голосом сказал:

— Совершенно верно. Как видишь, Юкуну принял решение менее активно участвовать в делах мира. Тем не менее дом его полон ловушек; по ночам вокруг прогуливаются голодные звери, и к тому же я устроил особенно сильное заклинание, охраняющее вход.

Файностер, казалось, не заметил холодности Кьюджела. Потирая пухлые руки, он спросил:

— Поскольку ты теперь владеешь большой коллекцией редкостей, не хочешь ли продать некоторые?

— Никогда не имел такого намерения, — ответил Кьюджел. — В сундуках Юкуну столько золота, что хватит до тех пор, пока не погаснет солнце. — И по привычке того времени оба посмотрели вверх, чтобы оценить цвет угасающего светила.

Файностер сделал грациозный жест.

— В таком случае желаю тебе доброго дня, и тебе также. — Последнее было адресовано Юкуну, который ответил только угрюмым взглядом.

Вернувшись в дом, Кьюджел внес Юкуну в вестибюль; затем, поднявшись на крышу, облокотился на парапет и принялся смотреть на окружающие холмы, которые, как морские волны, катились до самого горизонта. В сотый раз думал он о странной неспособности Юкуну предвидеть будущее; сам он, Кьюджел, не должен впадать в подобную ошибку. И он осмотрелся в поисках защиты.

Над ним вздымались зеленые стеклянные спиральные башни, ниже опускались фронтоны и уступы, которые Юкуну считал эстетически совершенными. Только спереди легко было подняться к дому. Вдоль наклонных внешних контрфорсов Кьюджел устроил прослойки мыльного камня, так что любой поднявшийся на парапет должен был ступить на них и покатиться вниз. Если бы Юкуну додумался до такой предосторожности, вместо того чтобы устраивать свой хитрый хрустальный лабиринт, то теперь не смотрел бы из стеклянной трубы.

Но нужно еще усилить защиту, надо порыться на полках Юкуну.

Вернувшись в большой зал, он пообедал — обед подавали две хорошенькие служанки Джинса и Скивва — и вернулся к своим занятиям. Сегодня вечером он попытался овладеть Чарами Одиночного Заключения, это заклинание чаще использовали в прошлые эпохи, и Заговором Далекой Доставки — именно этим заклинанием воспользовался Юкуну, когда переправил его на север. И то и другое — заклинания большой силы, оба требовали полной сосредоточенности и точности, и Кьюджел вначале боялся, что не сумеет ими овладеть. Тем не менее он продолжал усилия и наконец запомнил и то и другое.

Два дня спустя произошло то, чего ожидал Кьюджел: постучали в дверь, Кьюджел распахнул ее и увидел Файностера.

— Добрый день, — неприветливо сказал он. — Я не расположен к разговору и вынужден попросить тебя немедленно удалиться.

Файностер сделал вежливый жест.

— До меня дошли сообщения о твоей тяжелой болезни, и я так забеспокоился, что поторопился доставить лекарство. Позволь мне пройти… — он попытался протиснуться мимо Кьюджела… — и я подготовлю нужную дозу.

— Я страдаю духовным недомоганием, — многозначительно сказал Кьюджел, — которое проявляется во вспышках необузданного гнева. Предлагаю тебе удалиться, иначе в неконтролируемом припадке я разрублю тебя на части своим мечом или, что еще хуже, использую волшебство.

Файностер беспокойно замигал, но продолжал голосом, полным оптимизма:

— У меня есть лекарство и от этой болезни. — Он достал плоскую фляжку. — Сделай один глоток, и все твои беды пройдут.

Кьюджел схватился за рукоять меча.

— Похоже, придется говорить без двусмысленностей. Приказываю тебе: уходи и никогда не возвращайся! Я понимаю цель твоего прихода и предупреждаю, что я менее снисходителен, чем Юкуну! Поэтому убирайся! Иначе я применю Заклинание Макропальца, в результате которого твой мизинец станет размером с дом.

— Вот как! — в ярости воскликнул Файностер. — Маски сброшены! Кьюджел Умник показывает свою неблагодарность! Спроси себя: кто посоветовал тебе ограбить дом Юкуну? Я, и по всем законам честности мне принадлежит часть богатства Юкуну!

Кьюджел выхватил меч.

— Я слышал достаточно: начинаю действовать.

— Подожди! — крикнул Файностер, высоко поднимая фляжку. — Мне достаточно бросить это на пол, и ты весь покроешься гноем, а я останусь невредим. Держись от меня подальше!

Но разъяренный Кьюджел сделал выпад и проткнул протянутую руку. Файностер закричал от боли и бросил фляжку. Кьюджел ловко подпрыгнул, чтобы поймать ее в воздухе; но Файностер в это время прыгнул вперед и ударил его, Кьюджел пошатнулся и столкнулся с трубой, содержавшей Юкуну. Она упала на камень и разбилась, Юкуну осторожно выполз из осколков.

— Ха, ха! — рассмеялся Файностер. — Дела пошли по-другому.

— Ни в коем случае! — отозвался Кьюджел, поднимая трубку с синим концентратом, которую отыскал среди вещей Юкуну.

Юкуну при помощи осколка стекла пытался сорвать ленту со рта. Кьюджел выпустил струю концентрата, и Юкуну испустил разочарованный стон.

— Брось стекло! — приказал Кьюджел. — Повернись к стене. — Он угрожающе обратился к Файностеру. — И ты тоже!

Он тщательно связал руки своим врагам, потом прошел в большой зал и взял книгу, которую изучал сегодня.

— А теперь — оба наружу! — приказал он. — И побыстрее! Сейчас события будут развиваться быстро!

Он заставил обоих пройти на ровную площадку за домом и поставил их на расстоянии друг от друга.

— Файностер, твоя судьба решена. За обман, алчность и гнусные манеры я предаю тебя Чарам Одиночного Заключения!

Файностер жалобно завыл и упал на колени. Кьюджел не обратил на это внимания. Сверяясь с книгой, он восстановил в памяти заклинание, потом, указывая на Файностера и называя его имя, произнес ужасные слоги.

Но Файностер не провалился сквозь землю, он продолжал стоять, как раньше. Кьюджел быстро просмотрел текст и обнаружил ошибку: он произнес слоги не в том порядке, и тем самым заклинание подействовало наоборот. И действительно, в тот момент как он понял свою ошибку, отовсюду начали доноситься звуки, жертвы предыдущих эпох начали подниматься с глубины сорока пяти миль и выскакивать на поверхность. Так они лежали, изумленно мигая; некоторые не могли пошевелиться. Одежда на них превратилась в пыль, хотя на тех, кто попал в заключение недавно, еще сохранились одна-две тряпки. Вскоре все, кроме самых ошеломленных, начали шевелиться, принюхиваться, посматривать на небо, удивляясь солнцу.

Кьюджел хрипло рассмеялся.

— Похоже, я допустил ошибку. Неважно. Вторично этого не будет. Юкуну, твое наказание соразмерно злодеяниям, не больше и не меньше! Ты перебросил меня на север, в пустыню, где солнце стоит на небе низко. Я поступлю с тобой так же. Ты заразил меня Фирксом, я заражу тебя Файностером. Вместе вам придется брести по тундре, пересечь Большой Эрм, пробраться через горы Магнаца. Не умоляй, не пытайся объясниться; я ожесточен. Стой спокойно, или я снова напущу на тебя синее разрушение!

И Кьюджел занялся Заговором Далекой Доставки; он тщательно поместил необходимые слоги в мозг.

— Приготовьтесь, — сказал он, — и прощайте!

И произнес заклинание; но в одном месте он усомнился. Однако все прошло хорошо. Сверху послышался гортанный крик, демон остановился над ними в воздухе.

— Появись! — воскликнул Кьюджел. — Цель прежняя: берег северного моря, груз должен быть доставлен туда живым и невредимым. Появись! Хватай этих людей и неси их в соответствии с приказом!

Огромные крылья забили в воздухе, вниз глянула черная тень с отвратительной мордой. Тень опустила коготь; Кьюджела подхватили и понесли на север. Его вторично подвела ошибка в последовательности.

День и ночь летел демон, со стонами и ворчанием. Вскоре после рассвета он бросил Кьюджела на берег и с громом улетел.

Наступила тишина. Справа и слева расстилался серый пляж. Сзади поднимался берег, поросший чахлым кустарником. В нескольких ярдах лежала разбитая клетка, в которой Кьюджела принесли на это самое место. Склонив голову, охватив руками колени, Кьюджел сидел и смотрел на море.

Сага о Кугеле.

ЧАСТЬ I. В Саскервой.

Глава первая. ФЛЮТИК.

Юкоуну, известный по всей Альмери как Смеющийся маг, сыграл над Кугелем очередную злую шутку. Уже во второй раз Кугель был схвачен, перенесен через океан Вздохов на север и выброшен на унылый берег, называемый Шенгльстоун-Стрэнд. Весьма печальное происшествие.

Поднявшись на ноги, Кугель отряхнул песок с плаща и поправил шляпу. Он находился не более чем в двадцати ярдах от места, куда его забросили в прошлый раз, и тоже по воле Юкоуну. Меча у него при себе не имелось, а кошелек был совершенно пуст. Кругом царило безлюдье, до Кугеля не доносилось ни звука, кроме заунывных вздохов ветра в дюнах. Далеко на востоке смутно видимый мыс уходил в воду, а его двойник, такой же неразличимый, скрывался в водной глади на западе. На юге расстилалось море, совершенно пустынное, если не считать отражавшегося в нем дряхлого красного солнца.

Заледеневшие чувства Кугеля постепенно оттаяли, и волны эмоций, одна за другой, нахлынули на него, но все затмила ярость. Юкоуну, должно быть, живот надорвал от смеха, потешаясь над ним. Кугель поднял кулак и погрозил югу.

— Ну, Юкоуну, на этот раз ты превзошел самого себя! И заплатишь за это! Я воздам тебе по заслугам!

Некоторое время Кугель, длинноногий и длиннорукий, с прямыми черными волосами, впалыми щеками и подвижным лицом, которое с легкостью принимало любое выражение, вышагивал по берегу туда и обратно, бранясь и проклиная все на свете. День клонился к вечеру, и солнце, наполовину опустившееся к западу, брело по небу, точно изнуренное больное животное. Кугель, которого никто не упрекнул бы в недостатке прагматизма, решил приберечь злобу на потом, ибо сейчас куда важнее было найти ночлег. Он выплюнул последнее проклятие в адрес Юкоуну, пожелав тому с ног до головы покрыться фурункулами, а затем пересек покрытый галькой берег и, забравшись на вершину песчаной дюны, оглядел окрестности.

На севере тянулась нескончаемая череда болот, а за ними уходили в темнеющую даль жмущиеся друг к другу черные лиственницы. На восток Кугель взглянул лишь мельком. Там лежали деревушки Смолод и Гродз, а жители страны Катц, как известно, славились своей злопамятностью. На юге, безжизненный и блеклый, до самого горизонта простирался океан.

На западе побережье смыкалось с цепочкой невысоких холмов, которые, вдаваясь в море, образовывали мыс. Внезапно мелькнувший где-то в отдалении красный проблеск мгновенно привлек к себе внимание Кугеля. Так сверкать мог лишь отраженный от стекла солнечный луч!

Кугель запомнил место, где заметил блеск. Он скатился по склону дюны и как можно быстрее поспешил туда. Солнце заходило за мыс, и на побережье начала наползать серо-лиловая мгла. На севере маячил рукав бескрайнего леса, известного как Великая безлюдь и наводящего на зловещие мысли. Кугель, вспомнив о нем, прибавил ходу, перейдя на огромные скачки.

На фоне неба выделялись темные холмы, но ни намека на жилье. Кугель совсем пал духом. Он немного замедлил бешеную скачку, внимательно оглядывая окрестности, и, к огромному облегчению, увидел, наконец, большой красивый дом старомодного вида, спрятавшийся за деревьями запушенного сада. Нижние окна сияли янтарным светом — отрадное зрелище для застигнутого тьмой путника. Кугель проворно свернул с дороги и приблизился к дому, на время позабыв о своей обычной осторожности и заглядывая в окна, чему немало поспособствовали две белые тени на краю леса, бесшумно нырнувшие обратно во мрак, стоило ему обернуться, чтобы посмотреть на них.

Кугель подбежал к двери и рванул цепочку звонка. Изнутри донесся далекий звук гонга. Прошел миг. Кугель нервно оглянулся через плечо и снова дернул цепочку. После томительного ожидания за дверью наконец послышались неторопливые шаги.

Дверь приоткрылась, и в щелочку выглянул вороватого вида согбенный старик, тощий и бледный.

Кугель постарался придать своей речи аристократическую учтивость.

— Добрый вечер! Могу ли я узнать, что это за чудесное место?

— Это Флютик, сударь, поместье господина Тванго. А вы кто такой? — неприветливо прошамкал старик.

— Да, в сущности, никто, — беспечно отозвался Кугель. — Я путешественник и, кажется, заблудился. Поэтому хотел бы воспользоваться гостеприимством господина Тванго и переночевать под его кровом, если дозволено.

— Это невозможно. Откуда вы пришли?

— С востока.

— Тогда идите дальше по дороге, лесом и по холму, в Саскервой. Там вы найдете ночлег на постоялом дворе «У голубых ламп».

— Но это слишком далеко; кроме того, воры украли все мои деньги.

— Вряд ли вы найдете здесь поддержку — у господина Тванго с попрошайками разговор короткий.

С этими словами старик попытался захлопнуть дверь, но Кугель просунул в щель ногу.

— Погодите! Я заметил на краю леса две белые тени и ни за что не отважусь сегодня продолжать путь!

— Ну, могу дать вам совет, — смилостивился упрямый старик. — Эти создания, скорее всего, ростгоблеры, или гиперборейские ленивцы, если вам так больше понравится. Возвращайтесь на берег и зайдите футов на десять в море, тогда они ничего вам не сделают. А завтра сможете продолжить путь в Саскервой.

Дверь закрылась. Кугель с беспокойством оглянулся. У входа в сад, на обсаженной с обеих сторон тисами аллее маячила пара неподвижных белых фигур. Повернувшись к двери, он отчаянно затряс цепочку звонка. Медленные шаги прошаркали по полу, и дверь приоткрылась во второй раз. Оттуда выглянул все тот же старик.

— Сударь?

— Эти твари в саду! Они преградили дорогу к берегу!

Старик открыл было рот, намереваясь что-то сказать, затем прищурился, обдумывая какую-то только что пришедшую ему в голову мысль.

— Так вы говорите, у вас нет средств? — хитро спросил он.

— Ни гроша.

— Ну, хорошо, а не хотите ли наняться на службу?

— Разумеется, хочу, если мне удастся пережить эту ночь!

— Тогда считайте, вам повезло! Господин Тванго рад нанять усердного работника.

Старик распахнул дверь, и Кугель с благодарностью влетел в дом.

С исключительной любезностью старый слуга закрыл за ним дверь.

— Пойдемте, я отведу вас к господину Тванго, чтобы вы могли обсудить подробности службы. Как мне вас представить?

— Меня зовут Кугель.

— Вот сюда! Вам понравятся условия, я уверен! Идете? Мы во Флютике не любим копуш!

Несмотря на все обстоятельства, Кугель остановился.

— Расскажите мне об этой службе. Я все-таки не прощелыга какой-нибудь и за что попало не берусь.

— Ну-ну, не робейте! Господин Тванго разъяснит вам все до мельчайших подробностей. Ах, Кугель, какой вы счастливчик! Мне бы ваши годы! Сюда, пожалуйста.

Кугель все еще стоял на месте.

— Нет, постойте! Путешествие ужасно меня утомило. Я хотел бы освежиться и, пожалуй, перекусить перед тем, как предстану перед господином Тванго. В самом деле, давайте подождем до завтрашнего утра, тогда я смогу произвести более благоприятное впечатление.

Однако старик воспротивился этому в высшей степени разумному предложению.

— У нас во Флютике все точно, любая мелочь записывается так, как надлежит. На чей счет, позвольте спросить, прикажете заносить ваш отдых? На счет Гарка? Или Гукина? Или, может быть, самого господина Тванго? Нелепица! Разумеется, все издержки окажутся на счету Вемиша, а это, кстати сказать, ваш покорный слуга. Ни за что! Мой счет наконец-то закрыт, и я намереваюсь удалиться на покой.

— Ничего не понимаю, — пробормотал Кугель.

— Не беда, скоро поймете. Идемте же к Тванго.

Без особой охоты Кугель проследовал за Вемишем в комнату, завешанную многочисленными полками и заставленную объемистыми сундуками: судя по тому, что было выставлено на обозрение, здесь размешалось хранилище диковин.

— Подождите секундочку! — воскликнул Вемиш и на тощих ногах поковылял прочь из комнаты.

Кугель принялся расхаживать туда-сюда, разглядывая разложенные повсюду вещицы. Меньше всего он ожидал увидать в этом захолустье нечто подобное. Он нагнулся, чтобы хорошенечко рассмотреть пару квазичеловеческих уродцев, воспроизведенных со всей точностью. «Мастерство во всем его великолепии», — одобрительно подумал Кугель.

Вернулся Вемиш.

— Тванго скоро вас примет. А пока предлагает вам персональное угощение — чашечку вербенового чаю с двумя в высшей степени питательными вафлями, и, заметьте, совершенно безвозмездно.

Кугель выпил чай и с жадностью проглотил вафли.

— Такое проявление радушия со стороны господина Тванго, хотя и чисто символическое, делает ему честь.

Он указал на шкатулки.

— Личное собрание Тванго?

— Совершенно верно. Перед тем как заняться нынешним ремеслом, он торговал подобными вещами, и весьма успешно.

— Да, вкус у него своеобразный, чтобы не сказать экстравагантный.

Вемиш вскинул седые брови.

— Тут я не могу с вами согласиться. Эти вещи кажутся мне совершенно заурядными.

— Ну, не совсем, — возразил Кугель, указав на двоих уродцев. — К примеру, мне редко доводилось видеть типов, столь отталкивающих, как эта парочка фигурок. Согласен, сделано мастерски! Взгляните только на проработку ужасных маленьких ушек! А их носы — ни дать ни взять клювы! А клыки! А эта злоба — она же почти реальна! И все-таки это, несомненно, плод больного воображения.

Фигурки вдруг встали в полный рост. Одна из них заговорила противным скрипучим голоском:

— Кугель, конечно, имеет все основания для своих недобрых высказываний, но нам с Гарком не слишком приятно их выслушивать.

— Такие замечания больно ранят! Да у этого Кугеля просто язык без костей! — вторила другая фигура.

И оба уродца выбежали прочь из комнаты.

— Вы обидели и Гарка, и Гукина, — укорил его Вемиш. — А они пришли сюда, чтобы охранять от воришек ценности Тванго. Ну ладно, что сделано, то сделано. Идемте, пора к хозяину.

Вемиш привел Кугеля в мастерскую, уставленную дюжиной столов, заваленных огромными фолиантами, ящиками и прочим хламом. Гарк и Гукин, в нарядных кепках с длинными козырьками красного и синего цвета, уставились на Кугеля со скамьи. За огромным столом восседал сам господин Тванго, низкорослый и тучный, с маленьким подбородком, поджатыми губами и плешивой макушкой, обрамленной блестящими черными кудрями. Подбородок его украшала модная козлиная бородка.

Как только Кугель и Вемиш появились на пороге, Тванго неожиданно повернулся к ним на своем стуле.

— Ага, Вемиш! А этот джентльмен, насколько мне известно, Кугель. Добро пожаловать, Кугель, во Флютик!

Кугель снял шляпу и поклонился.

— Сударь, я очень благодарен вам за гостеприимство в столь темную ночь.

Тванго поправил бумаги на столе и искоса взглянул на гостя.

— Не угодно ли сесть? Вемиш сказал, ты не прочь наняться ко мне на службу, если условия тебя устроят. — Он указал гостю на стул.

Кугель любезно кивнул.

— Я был бы рад занять любую должность, которая окажется мне по силам и за которую предложат достойное вознаграждение.

— Все именно так. Условия во Флютике всегда самые лучшие, и уж по меньшей мере все расписано в мельчайших подробностях, — подал голос Вемиш.

Тванго прокашлялся и рассмеялся.

— Милый старый Вемиш! Мы так долго работали бок о бок! Но теперь все счета подведены, и он хочет уйти на покой! Верно, Вемиш?

— О да, верно до последней буквы!

— Поведайте, какие работники вам нужны и какое жалованье вы предполагаете им платить. Тогда, поразмыслив, я решу, на каком поприще смогу наилучшим образом служить вам, — учтиво обронил Кугель.

— Какое мудрое требование, — вскричал Вемиш. — Славно придумано, Кугель! Ручаюсь, у вас хорошо пойдут дела во Флютике.

Тванго снова переложил бумаги на своем столе.

— Мой бизнес несложен. Я выкапываю и привожу в порядок сокровища древности. Затем исследую их, упаковываю и продаю перевозчику в Саскервое, который доставляет их конечному покупателю — это, насколько я понимаю, один известный волшебник из Альмери. Порой удается получить скромную прибыль.

— Мне приходилось бывать в Альмери, — вставил Кугель. — Кто этот волшебник?

Тванго снова рассмеялся.

— Сольдинк, перевозчик, отказывается поделиться со мной этими сведениями, чтобы я не продавал свои товары напрямую за двойную выгоду. Но из других источников мне удалось узнать, что этот покупатель — некий Юкоуну из Перголо… Ты что-то сказал, Кугель?

Кугель с улыбкой потер живот.

— Нет, просто в желудке заурчало. Я обычно ужинаю в это время. А вы? Не продолжить ли нам беседу после трапезы?

— Всему свое время, — осадил его Тванго. — Вернемся к нашему разговору. Вемиш долгое время руководил моими археологическими изысканиями, а теперь его место свободно. Говорит ли тебе о чем-нибудь имя «Садларк»?

— По правде говоря, нет.

— Тогда придется сделать небольшое отступление от темы. Во время войны в Катце, в Восемнадцатой эре, демон Ундерхерд вмешивался в дела верхнего мира, поэтому Садларк спустился туда, дабы навести порядок. По невыясненным причинам (я лично подозреваю банальный приступ головокружения) Садларк ухнул в болото, отчего образовалась огромная яма — она сейчас находится на моем собственном заднем дворе. Чешуя Садларка сохранилась до наших дней, она и есть то самое сокровище, которое мы вытаскиваем из ила.

— Повезло вам, что яма так близко к вашему жилищу, — заметил Кугель.

Тванго попробовал было вникнуть в рассуждения Кугеля, но быстро отбросил эти попытки.

— И правда. — Он указал на ближайший стол. — Вот макет Садларка в миниатюре.

Кугель приблизился к столу, чтобы поближе разглядеть модель, собранную из множества серебряных чешуек, укрепленных на каркасе из серебряной же проволоки. Гладкое туловище держалось на двух коротких ногах, заканчивавшихся круглыми перепончатыми лапами. Головы у демона не было, туловище плавно переходило в похожую на нос корабля башенку, украшенную спереди особенно затейливой чешуйкой с красным утолщением посередине. От верхней части тела отходили четыре руки; но ни органов чувств, ни пищеварительного тракта не наблюдалось. Естественно, Кугель тут же обратил внимание Тванго на сей любопытный факт.

— О да, несомненно, — ответил тот, — в верхнем мире все по-иному. Как и макет, Садларк состоял из чешуй, но они не были скреплены каркасом из серебряной проволоки, а удерживались посредством неких сил. Когда Садларк угодил в трясину, влага уничтожила эти силы, чешуйки рассыпались, и Садларк распался, что в верхнем мире равносильно смерти.

— Жаль, — отозвался Кугель, вернувшись к своему стулу. — Его поведение с самого начала показалось мне донкихотским.

— Возможно, ты и прав, — пожал плечами Тванго. — Трудно судить, что им двигало. Однако вернемся к нашим делам. Вемиш покидает наше маленькое братство, и его должность управляющего становится вакантной. Ты смог бы занять его место?

— Убежден, что смог бы, — заверил его Кугель. — Зарытые сокровища всегда меня привлекали.

— Ну что ж, тогда эта должность подойдет тебе как нельзя лучше!

— А жалованье?

— Оно будет точно таким же, как и у Вемиша, несмотря на то, что Вемиш умелый и талантливый работник, который провел с нами многие годы.

— Ну, хотя бы приблизительно, сколько терциев зарабатывает Вемиш?

— Вообще-то, я предпочитаю не обсуждать денежные вопросы прилюдно, — сказал Тванго, — но, думаю, Вемиш не обидится, если я скажу, что за прошлую неделю он заработал почти триста терциев, и за позапрошлую тоже.

— Истинная правда, с первого слова до последнего! — горячо подтвердил Вемиш.

Кугель задумчиво потер подбородок.

— Пожалуй, сумма внушительная.

— Вот именно, — согласился Тванго. — Когда ты приступишь к своим обязанностям?

Кугель лишь на миг помедлил с ответом.

— Прямо сейчас, чтобы облегчить вам расчет моего заработка. Однако я хотел бы в течение нескольких дней изучить вашу деятельность. Надеюсь, вы предоставите мне кров и стол на этот период?

— Сие предусмотрено — за символическую плату. — Тванго поднялся на ноги. — Но я занимаю тебя своей болтовней, а ты, несомненно, устал и проголодался. Вемиш, в качестве прощальной служебной обязанности, отведет тебя в столовую. Потом можешь отдохнуть в любой комнате, пришедшейся тебе по вкусу. Кугель, добро пожаловать к нам на службу! Утром обсудим подробности твоего вознаграждения.

— Пойдем, — воскликнул Вемиш. — В столовую!

Прихрамывая, он подбежал к двери, около выхода остановился и поманил Кугеля пальцем.

— Ну же, Кугель! Во Флютике не теряют времени да ром!

Кугель взглянул на Тванго с подозрением.

— Почему Вемиш так оживлен и почему здесь нельзя терять время даром? — поинтересовался новый работник.

Тванго покачал головой в дружеском удивлении.

— Вемиш — единственный в своем роде! Даже не пытайся с ним тягаться. Вряд ли когда-нибудь удастся найти второго такого.

— Идем же, Кугель, — снова позвал старик. — Или ты собираешься стоять здесь, пока не погаснет солнце?

— Да иду я, иду, но только отказываюсь пробираться вслепую по этому длинному темному коридору!

— Иди за мной!

Кугель подчинился и пошел вслед за Вемишем в столовую — большой зал, где с одной стороны стояли столы, а с другой — ломился от всяческих яств буфет. За столом двое мужчин поглощали ужин. Первый, рослый угрюмый детина с толстой шеей и красным лицом, обрамленным спутанной копной светлых кудрей, ел бобы с хлебом. Второй, худой, точно ящерица, с темной продубленной кожей, узким вытянутым лицом и жесткими черными волосами, довольствовался не менее аскетической пищей, состоявшей из овощного супа, который он закусывал перышком лука.

Вниманием Кугеля, однако, безраздельно завладел уставленный изысканными яствами буфет. В изумлении он повернулся к Вемишу.

— Тванго всегда так щедр?

— Да, как правило, — небрежно отвечал тот.

— А те двое, кто они?

— Слева сидит Йеллег, справа — Малзер. Это и есть та рабочая сила, за которой тебе предстоит надзирать.

— Всего-то двое? Я ожидал, что их будет больше.

— Вот увидишь, двоих вполне достаточно.

— Должен заметить, что для рабочих у них замечательно умеренный аппетит.

Вемиш безразлично взглянул на своих бывших подопечных.

— Да, похоже на то. А ты сам? Что хочешь на ужин?

Кугель подошел поближе к буфету, чтобы подробнее изучить разнообразие блюд.

— Пожалуй, я начну с копченой рыбки и салата из перечных листьев. Вон та жареная утка тоже выглядит в высшей степени аппетитно, я попробую не слишком зажаренный кусочек ножки… Да и гарниры неплохо смотрятся. А на десерт — немного пирожков и фляжку фиолетового мендолесийского. Этого должно хватить. Вне всякого сомнения, господин Тванго достойно обращается со своими работниками!

Кугель заставил поднос изысканными яствами, тогда как Вемиш взял лишь маленькое блюдо с отварными листьями лопуха.

— Неужели такая скудная еда может утолить твой голод? — поразился Кугель.

Старик сморщился при взгляде на свою тарелку.

— О, это не слишком строгое ограничение. Я обнаружил, что чересчур обильная пища снижает рвение.

Кугель снисходительно рассмеялся.

— Я намерен ввести новый план рациональной работы: так, торопливое рвение, все это мельтешение вскоре окажется ненужным.

Вемиш поджал губы.

— Со временем ты обнаружишь, что работаешь с не меньшим усердием, чем твои подчиненные. Такова должность управляющего.

— Никогда! — горячо провозгласил Кугель. — Я настаиваю на строгом разделении обязанностей. Работник не должен управлять, а управляющий не должен работать. Но что касается твоей вечерней трапезы… Ты же уволился — ешь и пей все, что душе угодно!

— Мой счет закрыт, — объяснил Вемиш. — Не хочу опять открывать книгу.

— Какие пустяки, — отмахнулся Кугель. — Но если уж это так тебя заботит, можешь есть и пить все, что захочешь, за мой счет!

— О, это в высшей степени щедро!

С этими словами Вемиш вскочил и со всех ног поковылял к буфету. Вернулся он с изрядной порцией различных яств, консервированных фруктов, сладостей, увесистой головкой сыра и флягой вина, на которую и накинулся с поразительным аппетитом.

Внимание Кугеля привлек какой-то звук, доносившийся сверху. Он поднял глаза и увидел скорчившихся на полке Гарка и Гукина. Гарк держал дощечку, на которой Гукин неимоверно длинным стилом производил какие-то записи.

Уродец внимательно осмотрел тарелку Кугеля.

— Итак: масляная рыба, копченая, с чесноком и одним стеблем лука-порея — четыре терция. Затем: один кусок утки, хорошего качества, большого размера, политый чашкой соуса, с семью различными гарнирами — одиннадцать терциев. Пункт третий: три пирожка с фаршем и травами, по три терция каждый, итого — девять терциев. Салат из различных составляющих — еще шесть терциев. Пункт пятый: три рубца по два терция, итого — шесть терциев. Кроме того: большая порция консервированной айвы за три терция. Вино — девять терциев. Посуда и салфетки — еще один терций.

Тут подал голос его товарищ.

— Записано и подсчитано, — возвестил он. — Кугель, распишись вот здесь.

— Эй, не так быстро! — решительно оборвал его Вемиш. — Мой ужин тоже оплачивает Кугель. Внесите все издержки на его счет.

— Это правда, Кугель? — спросил Гарк.

— Я действительно его пригласил, — подтвердил Кугель. — Однако я ужинаю здесь по праву управляющего. Таким образом, я считаю, что ничего не должен за питание. А Вемиш, как почтенный бывший служащий, также ест бесплатно.

Гарк и Гукин залились пронзительным хохотом, и даже Вемиш выдавил из себя вымученную улыбку.

— Во Флютике, — объяснил он, — ничто не дается просто так. Если бы Тванго владел воздухом, нам пришлось бы выкладывать денежки за каждый вдох.

— Это несправедливые порядки, их необходимо немедленно пересмотреть, — с достоинством заявил Кугель. — Иначе я откажусь от должности. Должен также заметить, что утка была недожаренной, а чеснок — совершенно безвкусным.

Гарк и Гукин не обратили на него никакого внимания. Гукин подсчитал стоимость ужина Вемиша.

— Замечательно, Кугель, подпишись вот здесь еще раз.

Кугель внимательно изучил записи на дощечке.

— Понятия не имею, что означают эти каракули!

— В самом деле? — спокойно спросил его Гукин, взяв дощечку. — Ага, я вижу упущение. Добавь-ка еще три терция за пастилки Вемиша.

— Постой-ка! — взревел Кугель. — Сколько сейчас у меня на счету?

— Сто шестнадцать терциев. А еще нам часто дают за услуги на чай.

— Сегодня вы ничего не заслужили! — Кугель выхватил у него дощечку и нацарапал свою подпись. — А теперь убирайтесь! Я не могу ужинать с достоинством, когда парочка омерзительных болотных тваренышей все время заглядывает мне в рот!

Гарк и Гукин в ярости убрались прочь.

— Последнее высказывание попало не в бровь, а в глаз. Не забывай, что Гарк и Гукин готовят еду, и тот, кто их прогневает, в один прекрасный день обнаружит в своей тарелке яд, — предостерег старик.

Кугель был непреклонен.

— Пускай сами меня боятся! Я управляющий, а не какая-нибудь мелкая сошка! Если Тванго не будет выполнять мои указания, я откажусь от должности!

— Ты, разумеется, вправе так поступить — как только расплатишься по своему счету.

— Не вижу в этом особой загвоздки. Если управляющий зарабатывает три сотни терциев в неделю, я очень быстро погашу свой долг.

Вемиш залпом осушил свой кубок. Казалось, вино развязало его язык.

— Триста терциев в неделю? Для меня такое было неслыханной удачей! Йеллег и Малзер — илолазы, как мы их называем. Они получают от трех до двадцати терциев за каждую найденную чешуйку, в зависимости от ее качества. «Бедренный трилистник» приносит десять терциев, как и «Двойная спинная блестка». «Сцепленный секвалион» с башни или груди стоит двадцать терциев. «Соковые светлячки» очень редки и поэтому тоже стоят двадцать терциев. А если кто-то найдет «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк», он получит целую сотню.

Кугель плеснул в бокал Вемиша еще вина.

— Я весь внимание.

Налитое вино старик выпил до последней капли, но в остальном, казалось, едва замечал присутствие Кугеля.

— Йеллег и Малзер вкалывают с утра до ночи. Зарабатывают они в среднем от десяти до пятнадцати терциев в день, из которых вычитается плата за комнату, еду, плюс всякие мелкие поборы. Как управляющий ты будешь заботиться об их безопасности и удобстве, получая за это плату десять терциев в день. Кроме того, тебе причитается премия в один терций за каждую чешуйку, выловленную в иле Йеллегом и Малзером, вне зависимости от ее вида. Пока Йеллег и Малзер греются у костра или пьют свой чай, ты сам можешь нырять за чешуйками.

— Нырять? — переспросил Кугель недоуменно.

— Ну да, в яму, которая образовалась от удара Садларка о болото. Весьма утомительно, к тому же нырять приходится глубоко. Недавно, — тут Вемиш одним глотком допил содержимое бокала, — я напал на целое гнездо первоклассных чешуек, среди них было немало «Особых», и на следующую неделю мне выпала такая же удача. Таким образом мне удалось погасить свой долг, и я тут же решил уволиться.

Еда внезапно показалась Кугелю пресной.

— А твои предыдущие заработки?

— В хорошие дни я мог зарабатывать, как Йеллег и Малзер.

Кугель поднял глаза к потолку.

— Но как можно получить какой-то доход, когда зарабатываешь двенадцать терциев в день, а тратишь в десять раз больше?

— Хороший вопрос. Во-первых, приходится нырять без скидки на должность. Во-вторых, когда вечером валишься с ног от усталости, не замечаешь, в какой комнате спишь.

— Ну нет, как управляющий, я наведу здесь порядок, — заявил Кугель, без особой, впрочем, уверенности.

Вемиш, который успел уже изрядно захмелеть, воздел кверху длинный белый палец.

— Кроме того, не упускай своих возможностей! А они существуют, уверяю тебя, и в самых неожиданных местах. — Наклонившись вперед, Вемиш одарил Кугеля значительным взглядом.

— Продолжай, — потребовал Кугель. — Я слушаю!

Икнув, Вемиш влил в себя изрядное количество вина, оглянулся через плечо.

— Могу лишь намекнуть: чтобы обмануть такого хитреца, как Тванго, нужна немалая ловкость.

— Как интересно, — сказал Кугель. — Могу я наполнить твой бокал?

— С удовольствием. — Вемиш жадно выпил, затем снова наклонился к Кугелю. — Не хочешь ли услышать забавную шутку?

— Буду рад.

Вемиш заговорил доверительным шепотом.

— Тванго считает, что я выжил из ума!

Кугель подождал еще немного, но оказалось, что это и была шутка Вемиша. Кугель вежливо засмеялся.

— Какая нелепость! — махнул он рукой.

— Скажи? Это я-то, который таким хитроумным способом погасил свои счета! Завтра же я уеду из Флютика и несколько лет проведу, путешествуя с одного модного курорта на другой. Вот тогда и посмотрим, кто выжил из ума — Тванго или я.

— Ну, относительно этого у меня нет никаких сомнений. В сущности, мне все ясно, за исключением подробностей твоего «хитроумного способа».

Вемиш подмигнул Кугелю и облизнул губы, как будто тщеславие и бахвальство боролись в его душе с последними пошатнувшимися остатками благоразумия. Он уже раскрыл было рот, чтобы говорить. Но тут раздался звук гонга, точно кто-то изо всех сил дергал за веревку дверного звонка.

Вемиш было поднялся, но затем с беспечным смешком опустился на стул.

— Теперь, Кугель, твоя обязанность — встречать поздних гостей, впрочем, так же как и ранних.

— Я — управляющий работами, а не лакей, — воспротивился тот.

— Блажен, кто верует, — сказал Вемиш тоскливо. — Сначала тебе придется выдержать битву с Гарком и Гукином, которые следят, чтобы все правила исполнялись неукоснительно.

— Они у меня живо научатся вести себя тише воды ниже травы!

На стол упала тень от круглой головы, одетой в щеголеватую кепку с длинным козырьком.

— Кто это научится вести себя тише воды ниже травы? — поинтересовался противный голосок.

Кугель поднял голову и обнаружил сидящего на краю полки Гукина, который дерзко глядел на него.

Вновь раздался звук гонга.

— Кугель, встать! Марш к двери! Вемиш сообщит тебе о распорядке, — выкрикнул Гукин повелительно.

— Как управляющий, — спокойно заявил Кугель, — я поручаю эту задачу тебе. Поторапливайся!

В ответ Гукин погрозил маленькой треххвостой плеткой, каждый ремень которой заканчивался желтым шипом. Обиженный Кугель с такой силой ударил по полке, что Гукин вверх тормашками взлетел в воздух и приземлился прямо на блюдо с разложенными на нем сырами, стоявшее на буфете. Кугель подобрал плетку и сжал в руке, как будто намеревался пустить ее в ход.

— Ну, ты собираешься наконец заняться своими обязанностями? Или мне придется хорошенько отходить тебя плеткой, а потом вместе с твоей мерзкой кепкой бросить в этот горшок с рубцами?

В столовую вбежал запыхавшийся Тванго, на плече которого сидел Гарк с выпученными глазами.

— Что за шум? Гукин, почему ты лежишь в тарелке с сыром?

Ему ответил Кугель.

— Поскольку я управляющий, вам следовало бы обратиться ко мне, — заявил он. — Обстоятельства дела таковы: я приказал Гукину открыть дверь. Он ответил мне вопиющей дерзостью, и я собирался выпороть его.

Лицо Тванго порозовело от раздражения.

— Кугель, у нас другие правила! До сих пор открывать дверь входило в обязанности управляющего.

— Так вот, пришла пора изменить правила! Управляющий освобождается от исполнения обязанностей лакея. Он будет зарабатывать втрое больше, чем раньше, а комната и питание ему будут предоставляться бесплатно.

Гонг прозвучал еще раз. Тванго выругался себе под нос.

— Вемиш! Открой дверь! Вемиш! Где ты?

Вемиш прошествовал прочь из столовой.

— Гарк! Ответь на гонг! — строго потребовал новый управляющий.

Маленький человечек разъяренно зашипел, но Кугель указал на дверь.

— Гарк, ты уволен за неповиновение. То же относится и к Гукину. Немедленно покиньте дом и убирайтесь в свое родное болото.

Гарк, к которому теперь присоединился и Гукин, ответили ему лишь вызывающим шипением. Кугель повернулся к Тванго.

— Боюсь, если вы не поддержите мой авторитет, мне придется уволиться.

Тванго раздраженно взмахнул руками.

— Хватит глупостей! Пока мы все тут стоим, гонг надрывается! — Он направился по коридору к входной двери, а Гарк и Гукин поспешили за ним.

Кугель последовал за процессией, но медленно и степенно. Тванго распахнул дверь и впустил в дом крепкого мужчину средних лет в коричневом плаще с капюшоном. За ним вошли еще двое в таких же одеждах.

Тванго дружески и одновременно почтительно поприветствовал гостей.

— Господин Сольдинк! Уже очень поздно! Что заставило вас в такой час пуститься в дальнее путешествие?

— Я принес важную и срочную весть, которая не могла ждать ни минуты, — пробасил гость.

Тванго отшатнулся, пораженный.

— Неужели Меркантайдес умер?

— Нет, случилась трагедия лжи и воровства!

— Что украли? — встрепенулся Тванго. — Кого обманули?

— Сейчас все расскажу. Четыре дня тому назад, ровно в полдень, я прибыл сюда с повозкой-сейфом. Я ехал вместе с Ринкзом и Джорнулком, людьми почтенного возраста и неподкупной честности.

— На их репутации нет ни единого пятна, насколько мне известно. Почему же вы теперь ставите ее под сомнение?

— Терпение, вы все услышите.

— Продолжайте же! Кугель, ты — человек опытный, послушай и выскажи свое мнение. А это, кстати, господин Сольдинк, из фирмы «Сольдинк и Меркантайдес, агентство перевозок».

Кугель выступил вперед, и Сольдинк продолжил свои объяснения.

— Вместе с Ринкзом и Джорнулком я вошел в вашу мастерскую. Затем в нашем присутствии вы отсчитали, а мы упаковали шестьсот восемьдесят чешуек в четыре ящика.

— Верно. Среди них было четыреста «Обычных», двести «Особых» и восемьдесят «Особых-премиум» необычайной ценности.

— Вот именно. Все вместе, в присутствии Вемиша, мы запаковали ящики, опечатали их, перевязали и прикрепили этикетки. Предлагаю вызвать Вемиша, чтобы он с присущей ему мудростью помог нам разрешить эту загадку.

— Гарк! Гукин! Будьте так любезны позвать Вемиша! Господин Сольдинк, я все еще в неведении.

— Сейчас объясню. В присутствии вас, Вемиша, Ринкза, Джорнулка и меня лично чешуйки были упакованы в ящики, как обычно, в вашей мастерской. Затем Вемиш поставил ящики на тележку, чтобы мы могли осмотреть их, и мы похвалили его за то, как он украсил тележку, и за его заботу о ящиках. А потом Вемиш осторожно покатил ящики по коридору, остановившись, насколько я помню, только на миг, чтобы поправить свой башмак и пожаловаться мне на холодную не по сезону погоду.

— Все было именно так. Продолжайте.

— Вемиш подкатил тележку к повозке, и ящики переставили в сейф, который немедленно закрыли. Я написал расписку, Ринкз и Джорнулк заверили ее своими подписями, а Вемиш расписался как свидетель. Наконец я расплатился с вами, и вы отдали мне счет. Мы погнали повозку прямо в Саскервой, там с соблюдением всех формальностей перегрузили ящики в подвал, где ожидали отправки в Альмери.

— И что потом?

— Сегодня Меркантайдес решил проверить качество чешуек. Я вскрыл ящик, который мы так тщательно осматривали все вместе, и что же? Внутри не нашел ничего, кроме комков грязи и гальки! В смятении нам пришлось вскрыть все ящики, и в каждом из них была лишь земля. Вот где загадка! Надеемся, что вы или Вемиш сможете внести ясность в это скандальное дело или же в противном случае вернете наши деньги.

— Последняя возможность полностью исключена. Я ничего не могу добавить к тому, что вы рассказали. Все было в точности так, как вы описали. Возможно, Вемиш заметил что-нибудь странное, но он непременно доложил бы об этом.

— И все-таки его свидетельство может пролить хоть какой-то свет на тайну, если только он соблаговолит явиться сюда.

В комнату ворвался Гарк с вытаращенными от возбуждения глазами и заверещал:

— Вемиш на крыше! Он странно себя ведет!

— Да, он уже в преклонном возрасте, но чтобы так внезапно утратить рассудок? Он же только что уволился! — в полном замешательстве всплеснул руками Тванго.

— Что? — точно не веря своим ушам, воскликнул Сольдинк. — Вемиш уволился? Вот не ожидал!

— Как и все мы, смею вас заверить! Он погасил свой счет до последнего терция, а потом объявил, что уходит.

— В высшей степени странно, — задумчиво протянул Сольдинк. — Следует стащить Вемиша с крыши, и немедленно!

Вслед за Гарком Тванго выбежал в сад, за ними потрусили Сольдинк, Ринкз, Джорнулк и Кугель.

Ночь выдалась темной, хоть глаз выколи, непроницаемую мглу рассеивало лишь жалкое мерцание тусклых звезд. Пробивавшийся между черепицами дома свет позволял видеть Вемиша, который с риском сломать себе шею разгуливал по крыше вдоль конька.

— Вемиш, что ты делаешь на верхотуре? Сейчас же спускайся! — закричал Тванго.

Старик завертел головой, пытаясь определить, откуда доносится звук. Заметив внизу Тванго и Сольдинка, он издал дикий крик, в котором, казалось, смешались вызов и неприкрытое торжество.

— Да, в лучшем случае мы получили двусмысленный ответ, — протянул Сольдинк.

— Вемиш, пропали чешуйки, и мы хотели бы задать пару вопросов! — кричал Тванго.

— Да пожалуйста, болтайте хоть всю ночь напролет, только не здесь — я гуляю по крыше и не желаю, чтобы меня беспокоили.

— Да, но… Вемиш, нужно поговорить! Спускайся, и поживее!

— Я закрыл свои счета! Где хочу, там и гуляю!

Тванго в ярости сжал кулаки.

— Господин Сольдинк озадачен и встревожен! Пропавшие чешуйки невосполнимы!

— Ничуть не больше, чем я сам, вот увидите! — Вемиш снова издал странный смешок.

— Похоже, Вемиш сошел с ума, — кисло молвил Сольдинк.

— Работа была смыслом его жизни, — объяснил Тванго. — Он нырял в ил и где-то в глубине нашел целое гнездо чешуек, поэтому и смог расплатиться со своими долгами. С тех самых пор он вел себя крайне странно.

— Когда он нашел чешуйки? — подозрительно спросил Сольдинк.

— Всего два дня назад. — Тванго снова повысил голос. — Вемиш! А ну-ка спускайся! Нам нужна твоя помощь!

— Вемиш нашел свои чешуйки после того, как мы получили последнюю партию товара? — продолжал наседать Сольдинк.

— Совершенно верно. Собственно говоря, на следующий день.

— Любопытное совпадение.

Тванго недоуменно уставился на него.

— Вы подозреваете Вемиша?

— Факты указывают на него.

Тванго круто обернулся.

— Гарк, Гукин, Кугель! Марш на крышу! Спустить вниз этого болвана!

— Гарк и Гукин — мои подчиненные. Сообщите мне о ваших желаниях, и я отдам необходимые приказания, — надменно процедил Кугель.

— Кугель, твое поведение переходит всякие границы! Считай, что ты понижен в должности! А сейчас живо на крышу! Я хочу, чтобы Вемиша немедленно спустили вниз!

— Я боюсь высоты, — ответил Кугель. — И отказываюсь от должности.

— Ты не можешь этого сделать, пока не закрыты твои счета. Кстати, туда включены и те прекрасные сыры, в тарелку с которыми ты зашвырнул Гукина.

Кугель начал возражать, но Тванго уже был всецело поглощен происходящим на крыше и отказался слушать. Вемиш бродил туда-сюда вдоль конька, но теперь рядом с ним появились Гарк и Гукин.

— Вемиш, будь осторожен! Гарк и Гукин спустят тебя вниз! — закричал Тванго.

Старик издал последний дикий крик и, пробежав вдоль конька, бросился вниз и упал на плиты двора. Гарк и Гукин подползли к краю карниза и с выпученными глазами уставились на распростертую на земле фигуру.

После короткого осмотра Тванго обернулся к Сольдинку.

— Боюсь, что он мертв, — возвестил он.

— А что с пропавшими чешуйками?

— Поищите где-нибудь еще, — пожал плечами Тванго. — Во Флютике кража произойти не могла.

— Не уверен в этом, — возразил Сольдинк.

— Вас ввели в заблуждение простые совпадения, — ответил Тванго. — Ночь холодна, давайте вернемся в дом. Кугель, переправь тело к сторожке на задворках сада. Могила для Вемиша уже готова, утром сможешь похоронить его.

— Если помните, — заметил Кугель, — я отказался от места. Я больше не считаю себя работающим во Флютике, если только вы не обеспечите хорошие условия.

Тванго топнул ногой.

— Как ты смеешь в такой печальный миг докучать мне своими глупостями? Ты выводишь меня из терпения! Гарк! Гукин! Кугель решил увильнуть от своих обязанностей!

Гарк и Гукин выступили вперед. Гукин швырнул веревку, опутавшую лодыжки Кугеля, а Гарк накинул ему на голову сеть. Кугель мешком рухнул на землю, и два уродца принялись дубасить его короткими пачками.

Через некоторое время Тванго направился к двери.

— Хватит! — прокричал он. — Его вопли оскорбляют наш слух! Если Кугель изменил свое мнение, пусть идет и принимается за работу.

Кугель счел за лучшее подчиниться приказам Тванго. Бранясь себе под нос, он потащил тело бедного Вемиша к сторожке. Затем поковылял к хижине, в которой раньше жил Вемиш, где и провел бессонную ночь, — ему не давали покоя его ушибы, синяки и шишки.

Еще не рассвело, когда Гарк и Гукин забарабанили в его дверь.

— Выходи и принимайся за работу! — приказал Гукин. — Тванго желает осмотреть хижину.

Несмотря на то что все его тело болело и ныло, Кугель уже успел произвести осмотр, не приведший, впрочем, ни к какому результату. Он отряхнулся, поправил шляпу, отошел от лачуги и стоял поодаль все время, пока Гарк и Гукин под руководством Тванго обшаривали помещения. Сольдинк, который, очевидно, провел ночь во Флютике, бдительно наблюдал за всем происходящим от двери.

Тванго закончил обыск.

— Здесь ничего нет, — объявил он Сольдинку. — Вемиш вне подозрений!

— Но он мог спрятать чешуйки где-нибудь в другом месте!

— Едва ли! Чешуйки упаковали на ваших глазах. В повозку их доставили под надежной охраной. Вы сами вместе с Ринкзом и Джорнулком перенесли их. У Вемиша было не больше возможностей украсть чешуйки, чем у меня самого.

— А как вы тогда объясните неожиданное богатство Вемиша?

— Он нашел гнездо чешуек, что в этом странного?

Возразить Сольдинку было нечего. Несолоно хлебавши он покинул Флютик и поехал через холм назад, в Саскервой.

Тванго созвал своих служащих на собрание в столовой. Весь штат состоял из Йеллега, Малзера, Кугеля и Бильберда, слабоумного садовника. Гарк и Гукин скорчились на своей полке и наблюдали за всем происходящим сверху.

— Сегодня я стою здесь, перед вами, и душа моя полнится скорбью! С бедным Вемишем, гулявшим в темноте, произошел несчастный случай, и его больше нет с нами. Как ни печально, ему не пришлось насладиться заслуженным отдыхом. Эта идея должна навести нас всех на размышления! — печально изрек Тванго.

— Есть и еще одна новость, не менее тревожная. Четыре ящика с чешуйками, представляющими огромную ценность, были подменены или украдены. Обладает ли кто-нибудь сведениями, пусть даже и самыми незначительными, относительно этого гнусного деяния? — Тванго заглянул в лица одного за другим своих работников. — Нет? В таком случае мне больше нечего сказать. Все за работу, и пусть счастливая находка Вемиша вдохновляет вас на упорный труд! Да, поскольку Кугель не знаком с нашим распорядком, прошу всех протянуть ему руку товарищеской помощи и научить всему, что понадобится. А теперь работать!

Тванго отозвал Кугеля в сторону.

— Прошлой ночью, кажется, у нас вышло недоразумение касательно значения слова «управляющий». У нас во Флютике это слово обозначает человека, который заботится о безопасности и удобстве всех своих товарищей, включая меня, но ни в коей мере не распоряжается ими.

— Эту тонкость мы уже прояснили, — коротко заметил Кугель.

— Вот именно. А теперь ты выполнишь первое поручение — похоронишь Вемиша. Его могила вон там, за черничным кустом. Потом можешь выбрать место и вырыть могилу для себя самого, на тот несчастливый случай, если вдруг умрешь во время службы во Флютике.

— Об этом пока рано думать, — заупрямился Кугель. — У меня еще есть планы на будущее.

— Вот и Вемиш говорил почти так же, — грустно кивнул Тванго. — Но он мертв! А его товарищи избавлены от необходимости исполнять эту скорбную миссию, ибо он сам вырыл, разровнял и украсил отличную могилу. — Тванго невесело засмеялся. — Вемиш, должно быть, чувствовал приближение смерти! Всего лишь два дня назад я застал его за чисткой и уборкой своей могилы!

— Два дня? — Кугель задумался. — Это было уже после того, как он нашел чешуйки.

— Верно! Он был очень преданным работником, очень! Надеюсь, что ты, Кугель, живя и работая во Флютике, будешь равняться на него!

— Именно таковы мои намерения, — заверил хозяина Кугель.

— Ну а теперь ступай, похорони Вемиша. Его тележка вон там, в сарае. Он сам смастерил ее. Как символично, что ты используешь творение его рук, дабы проводить его тело в последний путь.

Без дальнейших слов Кугель направился к сараю и вывез оттуда тележку — дощечку на четырех колесах. Желая украсить свое изобретение, Вемиш прикрепил к доске полог из темно-синей материи, бахромой свисавший с тележки. Кугель погрузил тело старика на тележку и покатил к саду за домом. Тележка катилась без всяких усилий, хотя с виду казалось, что доска держится на честном слове. Это было довольно странно для приспособления, на котором возят ящики с чешуйками огромной ценности. Осмотрев тележку, Кугель обнаружил, что доска крепится к раме при помощи деревянного гвоздя. Когда он вытащил гвоздь, доска перевернулась и непременно сбросила бы тело, не будь Кугель начеку.

Он изучил еще кое-какие подробности устройства тележки, а затем покатил труп к уединенному местечку к северу от дома, которое Вемиш избрал местом своего упокоения.

Кугель критическим взглядом обозрел окрестности. Мирхадионовые деревья склоняли над могилой пурпурные гирлянды цветов. Просветы в листве открывали взгляду вид на побережье и море. Слева заросший кустарником склон спускался к пруду, затянутому черным илом.

Йеллег и Малзер уже принялись за работу. Съежившись и дрожа от пронизывающего холода, они ныряли с мостков прямо в ил. При помощи грузов и веревок рабочие пытались погрузиться как можно глубже и на ощупь искали чешуйки, после чего выныривали на поверхность, задыхаясь и хватая ртом воздух, облепленные липким илом.

Кугель замотал головой от отвращения и пронзительно вскрикнул, когда что-то острое впилось в его правую ягодицу. Резко обернувшись, он увидел, что из-под листа марены выглядывает Гарк. В руках он держал маленькую рогатку, из которой, очевидно, только что обстрелял Кугеля камнями. Уродец поправил козырек кепки и довольно поковылял вперед.

— Пошевеливайся, Кугель! У тебя еще много работы!

Кугель не удостоил его ответом. Со всем возможным достоинством он сгрузил тело Вемиша на землю, и Гарк удалился. Вемиш и вправду поддерживал свою могилу в великолепном состоянии. Яма пяти футов в глубину имела правильную квадратную форму, хотя на дне около стен земля казалась рыхлой и неутоптанной. Кугель удовлетворенно кивнул.

— Вполне возможно, — сказал он себе. — Более чем.

С лопатой в руке он прыгнул на дно могилы и начал разрывать землю. Уголком глаза Кугель заметил приближение маленькой фигурки в красной кепке. Гарк вернулся, рассчитывая застать недруга врасплох и запустить в него еще одним метко нацеленным камнем. Кугель зачерпнул лопатой землю и выкинул ее наверх, через край могилы; в ответ послышался отрадный его сердцу возмущенный вопль.

Кугель выбрался из могилы. Гарк сидел на корточках в некотором отдалении и пытался стряхнуть грязь со своей кепки.

— Мог бы и посмотреть, куда кидаешь землю!

Кугель, опершись на лопату, расхохотался.

— Как я могу тебя увидеть, когда ты прячешься по кустам?

— Все равно это ты виноват. Моя обязанность — следить за твоей работой.

— Тогда прыгай в могилу, чтобы проследить за всем с близкого расстояния!

Гарк выпучил глаза от возмущения и заскрежетал зубами.

— Ты меня что, за дурака держишь? Поторапливайся! Тванго платит не за то, чтобы ты часами ворон считал!

— Гарк, ты неумолим! — сказал Кугель. — Ну ладно, надо значит надо.

Без дальнейших церемоний он скатил тело Вемиша в могилу, прикрыл его и засыпал землей.

* * *

Так прошло утро. В полдень Кугель плотно пообедал тушеным угрем с репой, экзотическими консервированными фруктами и запил все флягой белого вина. Йеллег и Малзер, закусывавшие черствым хлебом с маринованными желудями, искоса поглядывали на него с удивлением, перемешанным с завистью.

После обеда Кугель отправился на пруд, чтобы помочь ныряльщикам: они заканчивали дневную работу. Из пруда показался Малзер, руки его больше всего напоминали клешни, следом выбрался Йеллег. Кугель водой из трубы, отведенной от ручья, смыл с них ил, затем оба работника, съежившись от холода, направились в сарай, чтобы переодеться. Поскольку костер Кугель развести не сообразил, потоку жалоб ныряльщиков положил конец лишь стук их собственных зубов.

Кугель поспешил исправить свое упущение, а работники тем временем обсуждали дневной улов. Йеллег вытащил из-под скалы три «Обычные» чешуйки, тогда как Малзер, обыскавший расселину, добыл четыре таких же.

— Теперь ты можешь нырнуть, если хочешь, только скоро уже совсем стемнеет, — сказал Йеллег Кугелю.

— Вемиш всегда нырял в это время, — добавил Малзер. — Он и утренние часы частенько захватывал. Но как бы сильно он ни уставал, никогда не забывал развести костер, что бы мы могли погреться.

— Да, я допустил оплошность, — покаянно согласился Кугель. — Я еще не успел привыкнуть к распорядку.

Йеллег и Малзер немного поворчали, потом удалились в столовую, где их ждал ужин из вареной тины. Кугель же для начала взял себе горшок охотничьего гуляша со сморчками и клецками. На второе он выбрал сочный кусок жареной баранины с пикантным соусом и разнообразными гарнирами и пряное красное вино, а на десерт — большой бисквит с гаденикой.

На обратном пути Йеллег и Малзер остановились, чтобы дать Кугелю совет.

— Ты ешь кушанья отличного качества, но они тебе не по карману! Ты до конца жизни не рассчитаешься с Тванго.

Кугель только пренебрежительно рассмеялся и махнул рукой.

— Сядьте и позвольте мне загладить сегодняшнюю неловкость. Гарк! Еще два бокала и флягу вина, да поживее!

Йеллег и Малзер не заставили себя долго упрашивать. Кугель щедрой рукой разлил вино, не обделив и себя, и вальяжно откинулся на спинку стула.

— Естественно, мысль о непомерных расходах приходила мне в голову. Но поскольку я не намерен платить, мне плевать, сколько это все стоит.

— Удивительно дерзкая позиция! — изумленно пробурчали ныряльщики.

— Совсем нет. Солнце может уйти в небытие в любой миг. И если к тому времени я задолжаю Тванго десять тысяч терциев за множество великолепных обедов, я умру счастливым!

Этот довод потряс Йеллега с Малзером, которым никогда раньше не приходила в голову мысль взглянуть на все происходящее под таким углом.

— Так ты считаешь, раз уж все равно постоянно должен Тванго тридцать или сорок терциев, можно с таким же успехом задолжать и десять тысяч? — удивился Йеллег.

— Двадцать или даже тридцать тысяч в таком свете покажутся еще более стоящей суммой, — задумчиво протянул Малзер.

— Вот это размах! — восхитился Йеллег. — А пока, думаю, стоит попробовать хороший кусок вон той жареной баранины!

— И я тоже хочу! — не отстал от товарища Малзер. — Пускай у Тванго голова болит об их стоимости! Кугель, твое здоровье!

Вдруг Тванго выскочил из соседней кабинки, где он все это время сидел, никем не замеченный.

— Я слышал ваш низкий разговор от первого до последнего слова! Кугель, твои убеждения не делают тебе чести!

— Гарк! Гукин! В будущем выдавать Кугелю только блюда пятого сорта, которые прежде ел Вемиш!

— Если потребуется, я вполне смогу расплатиться по своим счетам, — пожал плечами Кугель.

— Это не может не радовать, — заявил Тванго. — А где ты возьмешь терции?

— Сие мой секрет, — обрезал его Кугель. — Могу лишь сказать, что планирую замечательные нововведения в процедуре добывания чешуек.

— Пожалуйста, все чудеса — в свое свободное время. Сегодня ты не соизволил стереть пыль с моих реликвий; не натер воском и не начистил паркет. Кроме того, не успел вырыть себе могилу и не вынес помои, — фыркнул хозяин.

— Выносить мусор должны Гарк и Гукин, — воспротивился Кугель. — Пока еще я здесь управляющий, обязанности будут перераспределены.

Два уродца возмущенно завопили с верхней полки.

— Все обязанности остаются прежними, — распорядился Тванго. — Кугель, ты должен подчиняться заведенному распорядку.

С этими словами он вышел из комнаты, оставив Кугеля, Йеллега и Малзера допивать вино.

* * *

Кугель проснулся до рассвета и вышел в сад. Воздух был сырым и холодным, а тишина казалась почти осязаемо тяжелой. Зазубренные силуэты пирамидальных тисов и лиственниц вырисовывались на фоне багрово-серого неба, над прудом стелились клочья тумана.

Кугель направился к сторожке, где днем припрятал крепкую лопату. Немного поодаль, под пышными зарослями лопухов, он заметил железную лохань или корыто, десяти футов в длину и трех в ширину, установленную здесь в целях, ныне непонятных. Кугель тщательно осмотрел посудину, затем двинулся в глубь сада. Под мирхадионовым деревом он принялся копать могилу, как предписал ему Тванго. Несмотря на печальный характер задачи, копал Кугель весьма бодро. Его работу прервало появление самого Тванго, рачительно обходившего сад в своем черном плаще и двурогой шапке из темного меха, предназначенной защитить его голову от утреннего морозца. Тванго остановился перед могилой.

— Я вижу, ты прислушался к моему замечанию. Ты неплохо потрудился, но зачем, позволь спросить, ты роешь так близко от могилы бедного Вемиша? Вы же будете лежать бок о бок.

— О да. Думаю, будь Вемишу дозволен один последний взгляд, он утешился бы этим зрелищем.

Тванго поджал губы.

— Достойное чувство, хотя, возможно, и несколько высокопарно выражено. — Он вскинул глаза на солнце. — Время не ждет! Твое усердие в этом отдельно взятом вопросе заслуживает всяческих похвал, но идет в ущерб распорядку. Сейчас ты должен выносить помойные ведра!

— Эта работа больше пристала Гарку и Гукину.

— Ну уж нет! У ведер слишком высокие ручки.

— Так пускай они используют меньшие ведра! У меня уйма более срочной работы, например эффективный и быстрый подъем чешуи Садларка.

Тванго быстро оглянулся по сторонам.

— Что тебе известно об этом?

— Ну, как и Вемиш, я несу с собой свежий взгляд на вещи. Как вам известно, Вемиш добился значительного успеха.

— Верно. И все же мы не можем поставить весь Флютик с ног на голову ради неосуществимых прожектов.

— Как вам будет угодно, — пожал плечами Кугель.

Он выбрался из могилы и все утро исполнял обязанности слуги, смеясь и распевая песни с такой живостью, что Гарк и Гукин доложили об этом Тванго. В конце дня Кугелю был дарован час на личные нужды. Возложив ветку лилий на могилу Вемиша, он возобновил рытье своей собственной. Несколько минут спустя в зарослях мальвы неподалеку от могилы мелькнула голубая кепка скорчившегося в три погибели Гукина.

Кугель притворился, будто ничего не замечает, и продолжил копать с удвоенным рвением. Очень скоро он наткнулся на ящики, которые Вемиш спрятал у края своей могилы.

Сделав вид, что отдыхает, Кугель огляделся по сторонам. Гукин, все так же скорчившись, сидел под листом. Кугель вновь вернулся к своей работе.

Один из ящиков был взломан, вероятнее всего, Вемишем, и почти пуст, если не считать пакетика с двадцатью не слишком ценными «Особыми» чешуйками, которые, возможно, он по оплошности забыл вынуть. Кугель засунул пакетик в карман, а затем присыпал ящик землей, покончив с этим за секунду до того, как к краю могилы приковылял Гукин.

— Кугель, твое время вышло! Неплохо бы тебе выучиться пунктуальности!

— Если ты еще не заметил, я рою себе могилу, — с достоинством отвечал Кугель.

— Ну и что! Йеллегу и Малзеру пора пить чай.

— Всему свое время, — сказал Кугель.

Выскочив из могилы, он пошел к сторожке, где уже ждали съежившиеся и окоченевшие Йеллег и Малзер.

— Чай — то немногое, что мы получаем от Тванго бесплатно! Мы весь день барахтались в ледяном иле, предвкушая минуту, когда сможем выпить горячего чаю и погреться у костра! — возмущался Йеллег.

— Я не вижу ни чая, ни костра! — поддержал товарища Малзер. — Вемиш был куда усерднее!

— Тише, тише, — умиротворяюще проговорил Кугель. — Я еще не освоился с распорядком.

Кугель развел огонь и заварил чай; Йеллег и Малзер все еще недовольно бурчали, но Кугель пообещал, что в будущем постарается быть более расторопным, и ныряльщики утихомирились. Они обогрелись и выпили свой чай, затем снова побежали к пруду и погрузились в ил.

Незадолго до заката Гукин позвал Кугеля в кладовую. Он указал на поднос, на котором стоял серебряный кубок.

— Это тоник господина Тванго, который ты должен каждый день в это время подавать ему.

— Что? — вскричал Кугель. — Будет ли конец моим обязанностям?

Ответом ему было лишь равнодушное кваканье Гукина. Кугель схватил поднос и понес его в мастерскую, где застал Тванго за сортировкой чешуек. Толстяк внимательно изучал каждую через лупу и раскладывал по коробочкам. На руках у него были мягкие кожаные перчатки. Кугель поставил поднос на стол.

— Тванго, можно вас на два слова?

— Ты что, не видишь, я сейчас занят, — раздраженно бросил хозяин.

— Я принес этот тоник против своей воли! Я должен еще раз напомнить вам условия соглашения, по которому я служу во Флютике управляющим работами. Эта должность не включает обязанности лакея, повара, рабочего на все руки и мальчика на побегушках. Если бы я только знал о расплывчатости ваших определений…

— Замолкни, Кугель! — раздраженно замахал на него руками Тванго. — Твоя сварливость действует мне на нервы.

— И все-таки, как насчет нашего соглашения?

— Твои должностные обязанности претерпели изменения. Но оплата осталась той же, так что тебе грех жаловаться. — Тванго выпил тоник. — Не желаю больше ничего об этом слышать. Хотел бы упомянуть еще и о том, что Вемиш имел обыкновение надевать белую куртку, перед тем как подавать мне тоник.

Тванго вернулся к своему занятию, время от времени сверяясь с большой книгой в кожаном переплете с медными застежками, украшенной медным же филигранным узором. Кугель недовольно смотрел на него сбоку.

— А что вы будете делать, когда чешуи кончатся? — спросил он почтительно хозяина.

— Я не собираюсь задумываться над этим раньше времени, — поджав губы, ответил Тванго.

— А что это за книга?

— Научная работа, мой основной справочник — «Внутреннее строение некоторых особ Верхнего мира», написанная Харувиотом. Я использую его для того, чтобы распознавать чешуйки, этой книге нет цены.

— Очень интересно, — проговорил Кугель. — И сколько видов вы нашли?

— Ну, я не могу точно определить. — Тванго указал на кучку нерассортированных чешуек. — Эти серо-зеленые «Обычные» типичны для спинной области; розовые и алые — из подбрюшья. У каждой свое звучание. — Тванго поднес одну серо-зеленую «Обычную» к уху и, постучав по ней маленьким металлическим прутиком, с полузакрытыми глазами прислушался к звуку. — Безукоризненный тон! Люблю иметь дело с такими чешуйками.

— Но зачем тогда на вас перчатки?

— Ага! Многое из того, что мы делаем, сбивает дилетантов с толку! Не забывай, мы имеем дело с веществами из верхнего мира! Когда чешуйки сырые, они мягкие, но, высыхая, часто раздражают кожу!

Тванго взглянул на свой чертеж и выбрал одну из «Особых».

— Протяни руку. Ну давай, Кугель, не трусь! Уверяю, она не заставит тебя в мгновение ока превратиться в демона из Верхнего мира!

Кугель робко протянул руку. Тванго положил «Особую» ему на ладонь. Кугель почувствовал, как по коже забегали мурашки и ее защипало, как будто на ладонь попала едкая слизь миноги. Он тут же отдернул руку.

Тванго расхохотался и вернул чешуйку на место.

— Вот поэтому я и надеваю перчатки, когда работаю с сухими чешуйками.

Кугель, сморщившись, оглядел стол.

— Они все такие едкие?

— Ты познакомился с «Передней укороченной башенной», они всегда жгучие. Эти «Перекрещенные пики» немного получше. «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк», как я подозреваю, окажется самым сильным, поскольку именно такие чешуи контролировали всю систему сил Садларка. «Обычные» же безвредны, если не держать их долго.

— Поразительно, что за столько эр они не утратили своих свойств!

— Что для Верхнего мира время? Возможно, у них и слова-то такого нет. Кстати, о времени, Вемиш в этот час обычно нырял за чешуйками, а частенько и ночью работал. Его пример поистине воодушевляет! Сила духа, настойчивость и полное самообладание — вот что помогло ему погасить свой долг!

— У меня другие методы, — усмехнулся Кугель. — А результаты вполне могут оказаться точно такими же. Возможно, когда-нибудь вы еще будете ставить меня в пример своим работникам.

— Нет ничего невозможного, — кивнул Тванго, заканчивая разговор.

Кугель вышел в сад. Солнце уже село, и пруд в сумерках казался черным и матовым. Кугель принялся за работу с таким рвением, которому позавидовал бы даже сам Вемиш. Он притащил на берег пруда старое железное корыто, затем принес несколько мотков веревки.

Вечерняя заря уже померкла, и ее последние отблески виднелись лишь там, где уходил к горизонту бескрайний океан, над поверхностью которого мелькали металлические баклажаны. Кугель внимательно осмотрел пруд, довольствуясь мерцанием единственного светильника на берегу. Он сардонически покачал головой и медленно побрел назад к дому.

Ранним утром Кугель вернулся к пруду. Связав вместе несколько мотков веревки, он получил длинный трос, который привязал к чахлому можжевельнику с одной стороны пруда и к кусту акации с другой, так что веревка протянулась точно через центр котловины. Кугель принес на берег ведро и большую деревянную бадью, спустил на воду корыто, погрузил в этот импровизированный ялик ведро с бадьей, сам залез туда же и, потянув за веревку, отчалил от берега.

Йеллег и Малзер, подходившие к пруду, резко остановились, чтобы посмотреть. Так же, за гелиотропом, на газоне, где они по своему обыкновению прятались, виднелись красная и голубая кепки Гарка с Гукином. Кугель погрузил ведро глубоко в ил, вытащил его и вылил содержимое в бадью. Шесть раз он наполнял и осушал свое ведро, а потом, все так же ухватившись за веревку, потянул ялик назад к берегу. Он понес полное ила ведро к ручью, а затем процедил его содержимое сквозь большое сито.

К его собственному изумлению, когда вода смыла ил, в сите остались две чешуйки: одна «Обычная», и еще одна, замечательной величины, с причудливым радиальным рисунком и тусклым красным утолщением посередине. Вдруг к ситу стремительным движением протянулась цепкая маленькая ручонка. Кугель ухватился за великолепную новую чешуйку, но было слишком поздно. Гукин со всех ног бросился улепетывать. Кугель, точно огромная кошка, прыгнул на воришку и повалил его на землю. Вырвав чешуйку, он от души наподдал Гукину по тощему заду, отчего тот отлетел на десять футов. Приземлившись, уродец вспрыгнул на ноги и, грозя кулачком, разразился пронзительной бранью. Кугель запустил в него увесистым комком грязи. Ловко увернувшись, Гукин со всех ног помчался к дому. Кугель немного поразмыслил, потом выкопал ямку в земле под темно-синим миртовым кустом и закопал свою находку. «Обычную» же он засунул в карман и, вернувшись назад к корыту, понес к ручью еще одно ведро ила. Через пять минут в саду показался Тванго и величавой походкой направился к пруду. Остановившись посмотреть, как Кугель процеживает ил из ведра сквозь сито, он не поскупился на похвалы.

— Остроумное приспособление. Неглупо придумано, хотя ты мог бы спросить разрешения, прежде чем использовать мои вещи в личных целях.

— Моя главная забота — собирать чешуйки к нашей общей выгоде, — холодно отвечал Кугель.

— Гм. Гукин доложил мне, что ты уже нашел замечательную «Особую».

— «Особую»? Это всего лишь «Обычная».

В доказательство своих слов Кугель вытащил чешуйку из кармана.

С поджатыми губами Тванго осмотрел находку.

— Гукин дал достаточно подробное описание.

— Да у него же на лбу написано, что он прохвост. Ему просто нельзя верить. А сейчас прошу меня извинить, я хотел бы вернуться к работе. У меня каждая минута на счету.

Тванго, подозрительно переминаясь, стоял в сторонке и смотрел, как Кугель процеживает третье ведро ила.

— И все-таки тут что-то не так. Как Гукин мог расписать «Фейерверк» в таких подробностях?

— Пф! — фыркнул Кугель. — Я не могу тратить время на размышления о фантазиях Гукина.

— Хватит, Кугель! Меня не интересует твое мнение. Ровно через семь минут ты должен убирать прачечную.

В середине дня во Флютик прибыл господин Сольдинк из фирмы «Сольдинк и Меркантайдес». Кугель проводил его в мастерскую Тванго, а затем занялся чем-то неподалеку, пока Сольдинк и Тванго обсуждали пропавшие чешуи. Как и в прошлый раз, Сольдинк заявил, что на самом деле ему ничего не передавали, и потребовал полного возврата платежа.

Тванго с негодованием отверг подобное предположение.

— Это очень запутанное дело, — признал он. — В будущем нам стоит использовать раз и навсегда установленные процедуры.

— Все это замечательно, но в настоящее время меня заботит не будущее, а прошлое. Где мои чешуйки?

— Могу лишь еще раз повторить: вы дали расписку, произвели платеж и забрали их в свою повозку. Таковы неопровержимые факты! Вемиш подтвердил бы это, будь он жив!

— Но Вемиш мертв, и его свидетельство ничего не стоит!

— Факты остаются фактами. Если вы желаете возместить убытки, вам остается классический способ, который никого еще не подводил, — поднимите цену для вашего покупателя. Переложите это бремя на него.

— Довольно конструктивное предложение, — заметил Сольдинк. — Я поговорю с Меркантайдесом. Между тем мы в скором времени собираемся отправить на юг смешанный груз на «Галанте» и хотели бы включить в него партию чешуи. Сможете ли вы за день-два подготовить еще один заказ из четырех ящиков?

Тванго побарабанил пухлым пальцем по подбородку.

— Мне придется работать сверхурочно, сортируя их и составляя описи, тем не менее, полагаю, используя все свои резервы, я смогу выполнить заказ в столь сжатые сроки.

— Нас это вполне устроит. Так и передам Меркантайдесу.

Через два дня Кугель положил на рабочий стол Тванго сто десять чешуек, большей частью «Обычных».

Тот в полном изумлении воззрился на своего управляющего.

— Где ты их нашел?

— Кажется, наткнулся на гнездо, откуда Вемиш добыл свои чешуйки. Этого, несомненно, хватит, чтобы закрыть мой счет.

Тванго, прищурившись, поглядел на добычу.

— Минуточку, я взгляну на записи. Я вижу, ты все еще должен мне тридцать пять терциев. Ты изрядно поиздержался в столовой, и я выявил дополнительные расходы, которые, возможно, ты забыл учесть.

— Ну-ка, позвольте мне взглянуть на счета… Ничего не понимаю в этих записях.

— Некоторые из них сделаны Гарком и Гукином. Они, возможно, и вправду немного неразборчивы.

Кугель с омерзением швырнул счета на пол.

— Я настаиваю на тщательном, точном и разборчивом учете!

— Ты, Кугель, наглец и циник, — сквозь зубы процедил Тванго.

— Давайте сменим тему, — как ни в чем не бывало предложил Кугель. — Когда вы планируете в следующий раз встретиться с господином Сольдинком?

— В ближайшем будущем. А что?

— Мне любопытно узнать о его методах торговли. Например, какую цену он запросил бы с Юкоуну за поистине редкую «Особую», допустим, за «Взрывающий небеса фейерверк»?

— Сомневаюсь, что господин Сольдинк сообщит тебе подобные сведения, — мрачно ответил Тванго. — Позволь узнать, чем вызван подобный интерес?

— Да так, ничем особенным. Во время одной из наших бесед Вемиш теоретически предположил, что Сольдинк вполне мог бы предпочесть покупать дорогие «Особые» прямо у ныряльщиков, тем самым освободив вас от значительной части рутинной работы.

Некоторое время Тванго шевелил губами, не в состоянии вымолвить ни слова.

— Это совершенно нелепая идея, от начала до конца. Господин Сольдинк отказался бы покупать какие угодно чешуйки у сомнительных продавцов. Единственный уполномоченный посредник — это я, и лишь моя печать гарантирует подлинность. Каждая чешуйка должна быть аккуратно распознана и надлежащим образом занесена в опись.

— А расходы ваших служащих? Они тоже аккуратно и надлежащим образом занесены в опись? Или мне все же стоит — разумеется, из совершенно праздного любопытства — задать этот вопрос самому господину Сольдинку?

Тванго с сердитым выражением лица снова взялся за счет Кугеля.

— Естественно, от небольших ошибок в ту или иную сторону никуда не денешься. В конечном итоге они уравновешивают друг друга… Да, я действительно вижу здесь ошибку — Гарк не там поставил десятичную запятую. Велю ему быть повнимательней. А тебе пора готовить чай Йеллегу и Малзеру. Отучайся от медлительности! Мы во Флютике не любим копуш!

Кугель неторопливо направился к пруду. Стояла середина необычайно морозного дня, и странные черно-пурпурные облака скрывали из виду раздутое красное солнце. Северный ветер вздыбливал поверхность ила; Кугель поежился и поплотнее запахнул плащ. Гладь пруда разошлась, оттуда вынырнул Йеллег и со скрюченными руками сквозь липкий ил двинулся к берегу. Он рассмотрел свою добычу, но обнаружил лишь гальку, которая немедленно с омерзением была отброшена прочь. Малзер на четвереньках выбрался на берег и присоединился к Йеллегу, оба бросились к сараю, но лишь затем, чтобы вновь выскочить оттуда в дикой ярости.

— Кугель? Где наш чай? Костер давно потух! Есть у тебя совесть или нет?

Кугель побрел к хижине, куда его несколько угрожающе теснили ныряльщики. Йеллег потряс увесистым кулаком прямо у него перед носом.

— В последнее время ты совсем распустился! Пожалуй, стоит поколотить тебя и бросить в пруд!

— Минуточку, — сказал Кугель. — Позвольте, я разожгу костер, поскольку и сам замерз. Малзер, займись чаем, если ты, конечно, не против.

Потеряв дар речи от ярости, два ныряльщика стояли позади, пока Кугель разводил огонь.

— А теперь, — объявил тот, — вы, думаю, обрадуетесь, когда узнаете, что я напал на богатое гнездо чешуек. Я погасил свой счет, теперь Бильберд-садовник будет подавать вам чай и разжигать костер.

— А ты что же, оставляешь свою должность? — процедил Йеллег сквозь зубы.

— Вовсе нет. Я собираюсь продолжать службу, по крайней мере какое-то время, в качестве консультанта.

— Я озадачен, — проговорил Малзер. — Как тебе удалось найти столько чешуек за такое короткое время?

Кугель с улыбкой пожал плечами.

— Ловкость и капелька везения.

— Но все же больше везения, не правда ли? Вот и Вемишу тоже повезло.

— Ах, бедняга Вемиш! Он долго и упорно работал на свою удачу! Моя пришла быстрее. Я — счастливчик.

— Любопытное стечение обстоятельств! — задумчиво протянул Йеллег. — Пропадают четыре ящика чешуек. Потом Вемиш выплачивает свой долг. Приходят Гарк и Гукин, и Вемиш прыгает с крыши. Затем честный и усердный Кугель расплачивается со своими счетами, хотя он ловит чешуйки всего лишь по часу в день.

— И вправду любопытно, — поддакнул Малзер. — Интересно, где пропавшие чешуйки.

— Вот и мне тоже интересно, — не преминул вставить Йеллег.

— Возможно, у вас есть время ловить ворон, а мне надо вылавливать чешуйки, — с мягким укором сказал Кугель.

Он вернулся к своему ялику и процедил еще несколько ведер ила. Йеллег с Малзером решили больше не работать, поскольку каждый из них уже выловил по три чешуйки.

Одевшись, они остались на берегу пруда и стали смотреть, как работает Кугель, о чем-то перешептываясь между собой.

После ужина Йеллег с Малзером продолжили разговор, время от времени бросая взгляды на Кугеля. Некоторое время спустя Йеллег грохнул кулаком по ладони другой руки, как будто его неожиданно осенила свежая мысль, которой он немедленно поделился с Малзером. Затем оба многозначительно кивнули и снова взглянули на Кугеля.

На следующее утро, когда Кугель трудился над своим ситом, ныряльщики направились в сад. Каждый нес по лилии, цветы возложили на могилу Вемиша. Кугель настороженно следил за ними краешком глаза. Ни Малзер, ни Йеллег не обратили особого внимания на его собственную могилу, если не считать того, что Малзер по пути назад упал в яму. Йеллег помог товарищу выбраться, и оба вернулись к пруду, чтобы заняться своей работой.

Кугель побежал к могиле и глянул вниз. Сбоку земля осыпалась, так что внимательный взгляд вполне смог бы разглядеть там обнажившийся угол ящика.

Кугель в задумчивости дернул себя за подбородок. Ящик не особенно бросался в глаза. Малзер, сконфуженный своим неловким падением, по всей вероятности, не заметил его. По меньшей мере это было вполне разумное предположение. Тем не менее благоразумнее перепрятать чешуи куда-нибудь в другое место. Да, именно так он и поступит при первой же возможности.

Выйдя в своем ялике на середину пруда, Кугель наполнил бадью, затем, вернувшись на берег, процедил грязь, обнаружив в решете пару «Обычных».

Тванго вызвал Кугеля в свой кабинет.

— Кугель, завтра ровно в полдень мы отгружаем партию лучших чешуек. Пойди в плотницкую и сколоти четыре крепких ящика. Потом вычисти тележку, смажь колеса, ну и вообще приведи ее в порядок, чтобы все прошло в лучшем виде. На этот раз мы не должны допустить ни единой оплошности.

— Не волнуйтесь, — заверил хозяина Кугель. — Все будет в полном порядке.

В полдень Сольдинк со своими компаньонами Ринкзом и Джорнулком подкатили в повозке к воротам Флютика. Кугель вежливо поприветствовал их и провел в мастерскую.

Тванго был несколько задет тем, с какой внимательностью Сольдинк оглядел пол, стены и потолок.

— Джентльмены, на столе вы можете видеть чешуйки в количестве шестисот двадцати штук, как «Обычные», так и «Особые», в полном соответствии с тем, что указано в этом счете. Первым делом осмотрим, проверим и упакуем «Особые», — резко бросил он.

Сольдинк указал на Гарка и Гукина.

— Я не буду ничего делать, пока здесь околачиваются эти черти. Полагаю, они каким-то образом навели морок не только на бедного Вемиша, но и на всех нас. А потом слямзили наши чешуи.

— Мне кажется, точка зрения Сольдинка не лишена здравого смысла, — заявил Кугель. — Гарк, Гукин, вон отсюда! Марш в сад, лягушек разгонять!

— Это глупо и чересчур сурово, — возразил Тванго. — И все-таки, если вы не можете без этого обойтись, мы будем очень признательны Гарку и Гукину, если они выйдут.

Испепелив Кугеля взглядами, два уродца метнулись прочь из комнаты. Тванго принялся пересчитывать «Особые» чешуйки, Сольдинк сверял их с описью, а Кугель одну задругой укладывал в ящик под бдительным оком Ринкза и Джорнулка. Затем точно таким же образом были уложены «Обычные». Под пристальными взглядами всех остальных Кугель накрыл ящики крышками, плотно закрепил их и поставил груз на тележку.

А теперь, — возвестил Кугель, — поскольку, пока я везу ящики отсюда до повозки, главная ответственность за них лежит на мне, я должен настоять на том, чтобы при свидетелях опечатать их воском, на котором я поставлю свою подпись. Таким образом я и все остальные будут уверены в том, что ящики, которые мы здесь упаковали и поставили на тележку, в целости и сохранности будут доставлены к повозке.

— Разумная предосторожность, — согласился Тванго. — Мы все будем свидетелями.

Кугель опечатал ящики, нацарапал на твердеющем воске свою подпись и ремнями привязал их к тележке.

— Необходимо принять меры, чтобы тряска или непредвиденный толчок не сдвинули какой-нибудь ящик с места, что может повредить содержимое.

— Молодец, Кугель! Все готовы?

— Так точно. Ринкз и Джорнулк, идите первыми, чтобы убедиться, что на дороге нет препятствий. Сольдинк, вы пойдете на пять шагов впереди тележки. Я буду толкать тележку, а Тванго пойдет на пять шагов позади. Так мы сможем совершенно безопасно доставить чешуйки к повозке.

— Очень хорошо, — сказал Сольдинк. — Так и сделаем. Ринкз, Джорнулк! Идите первыми и будьте настороже!

Процессия покинула мастерскую и прошла по темному коридору длиной в пятнадцать ярдов, остановившись лишь на миг, когда Кугель крикнул шедшему впереди Сольдинку.

— Все чисто?

— Все чисто, — уверил его Сольдинк. — Можете идти вперед!

Больше не задерживаясь, Кугель подкатил тележку к повозке.

— Все видели? Ящики доставлены к повозке в количестве четырех штук, каждый опечатан моей печатью. Сольдинк, тем самым я передаю вам ответственность за эти ценности. Теперь я положу еще слой воска, а вы поставите на него свою печать… Вот так, я свое дело сделал.

Тванго поздравил Кугеля.

— Все было замечательно, Кугель! Точно и эффективно. А как чисто и аккуратно выглядела тележка со слоем лака и матерчатой оборкой, подвешенной Вемишем! Теперь, Сольдинк, если вы передадите мне расписку и мои деньги, сделка будет завершена.

Сольдинк, все еще немного в мрачном расположении духа выдал расписку и отсчитал требуемую сумму, затем вместе с Ринкзом и Джорнулком погнал повозку назад в Саскервой.

Кугель тем временем покатил тележку в мастерскую. Там он вытащил потайной стержень, и доска перевернулась, обнаружив четыре привязанных ремнями ящика. Кугель снял крышки, вытащил пакеты, бросил разбитые ящики в огонь и спрятал чешуйки в мешок.

Его внимание привлекло какое-то молниеносное движение. Кугель посмотрел по сторонам и заметил мелькнувшую за окном щегольскую красную кепку, стремительно исчезающую из виду. Секунд десять он не мог сдвинуться с места, а потом лихорадочно заспешил. Выбежал из мастерской, но не увидел ни Гарка с Гукином, ни даже Йеллега с Малзером, которые, вероятно, работали на пруду.

Вернувшись в мастерскую, Кугель схватил мешок с чешуйками и со всех ног помчался к лачуге, в которой жил слабоумный садовник Бильберд. Зарыв мешок под кучей мусора в углу, он бегом вернулся назад в мастерскую. В другой мешок он насыпал гвоздей, болтов, гаек, шурупов и всякой разрозненной скобяной мелочи, после чего затолкал мешок на полку кочергой. Затем перемешал кочергой огонь вокруг горящих ящиков и принялся покрывать верхнюю поверхность тележки лаком.

Через три минуты в мастерскую влетел Тванго, по пятам за которым семенили Гарк и Гукин. Последний тащил крючья с длинными ручками.

Кугель предостерегающе вскинул руку.

— Осторожно, Тванго! Лак еще не высох!

— Кугель, давай не будем ходить вокруг да около! — гнусавым голосом завопил Тванго. — Где чешуйки?

— Чешуйки? А зачем они вам сейчас?

— Кугель, будь так добр, чешуйки!

Кугель пожал плечами.

— Как хотите. — Он принес лоток. — Утро было довольно-таки урожайным. Шесть «Обычных» и отменнейшая «Особая». Посмотрите только на этот выдающийся экземпляр!

— Да, это «Скуловой астрангал», который расположен на локтевой части третьей руки. Чрезвычайно редкий экземпляр. А где остальные, которых, как я понял, были сотни?

Кугель воззрился на него в крайнем изумлении.

— Откуда вы взяли такую чушь?

— Это совершенно не важно! Покажи мне чешуи, или я попрошу Гарка и Гукина найти их!

— Да пожалуйста, просите, — с достоинством ответил Кугель. — Но сперва позвольте мне защитить свою собственность.

— Он положил шесть «Обычных» и «Скуловой астрангал» в карман. В это мгновение Гарк, неуклюже забравшись на скамью, издал торжествующий хриплый крик и стащил с полки тот самый мешок, который Кугель только что туда водрузил.

— Вот мешок! Там полно чешуи!

Тванго высыпал содержимое мешка на пол.

— Несколько минут назад, — сказал Кугель, — я искал в этом мешке скобу, чтобы установить ее на тележку. Возможно, Гарк принял этот хлам за чешуйки. — С этими словами он направился к двери. — Оставляю вас за вашим приятным занятием.

Приближался тот час, когда Йеллег и Малзер обычно пили свой чай. Кугель заглянул в сторожку, но костер погас, а ныряльщиков нигде не было видно. Ну и замечательно, подумал Кугель. Настала пора вытащить из могилы чешуйки, доставшиеся в наследство от Вемиша. Он вернулся назад в сад, где в тени мирхадионового дерева был похоронен Вемиш и зияла его собственная могила.

Нигде поблизости непрошеные наблюдатели не околачивались. Кугель собрался было прыгнуть на дно своей могилы, но резко остановился, пораженный представшим ему зрелищем. В яме валялись четыре взломанных и пустых ящика.

Вернувшись в дом, он прошел в столовую, где нашел Бильберда-садовника.

— Я ищу Йеллега с Малзером, — сказал ему Кугель. — Не видел ли ты их в последнее время?

Бильберд глупо заулыбался и заморгал.

— Да, я их видел. Примерно два часа назад. Они собирались в Саскервой. Сказали, что больше не будут нырять за чешуйками.

— Неожиданный поворот событий, — пробормотал Кугель, чувствуя, что ему не хватает воздуха.

— Верно, — ухмыльнулся Бильберд. — И все-таки нужно время от времени сменять обстановку, а не то рискуешь засидеться на одном месте. Я вот уже двадцать три года как садовником во Флютике и чувствую, что начинаю терять интерес к работе. Я и сам решил, что пора начать новую карьеру, например в мире моды, несмотря на все финансовые риски.

— Превосходная идея! — одобрил Кугель. — Будь я богат, ни минуты не задумываясь, ссудил бы тебе необходимый капитал.

— Я очень тебе признателен, — тепло пробормотал Бильберд. — Ты такой щедрый, Кугель!

Прозвучал гонг, возвещавший о приходе посетителей. Кугель встал, чтобы подойти к двери, но затем снова сел на свое место: пускай Гарк с Гукином или сам Тванго открывают треклятую дверь! Гонг все звенел и звенел, и наконец Кугель только лишь из одного раздражения пошел открывать. Перед дверью стоял Сольдинк с неизменными Ринкзом и Джорнулком. Лицо у Сольдинка было мрачнее тучи.

— Где Тванго? — рявкнул он. — Мне нужно немедленно его видеть.

— Может быть, перенесете визит на завтра? — любезно предложил Кугель. — Тванго отобедал и теперь спит.

— Плевать! Буди его, да поживее! Дело не терпит отлагательств!

— Не думаю, чтобы он захотел сегодня с вами встретиться. Он сказал мне, что крайне утомлен.

— Что? — взревел Сольдинк. — Да он, небось, пляшет от радости! Заполучил мои денежки, а мне взамен подсунул ящики с высохшей грязью!

— Быть того не может, — отрезал Кугель. — Мы приняли все меры предосторожности.

— Я не желаю слушать твои разглагольствования, — заявил Сольдинк. — Сию же минуту отведи меня к Тванго!

— Я не могу тревожить его по пустякам. Всего доброго!

Кугель попытался было захлопнуть дверь, но Сольдинк поднял такой крик, что появился сам Тванго.

— Что за дикие вопли? — спросил он недовольно. — Кугель, ты же знаешь, как я чувствителен к шуму!

— Разумеется, — с невинным видом ответил Кугель, — но господину Сольдинку, похоже, непременно нужно поднять тарарам.

Тванго обернулся к Сольдинку.

— Что случилось? На сегодня мы закончили дела.

Кугель не стал дожидаться ответа Сольдинка. Как метко заметил Бильберд, настало время перемен. Он уже и так лишился целой уймы чешуи из-за этих двух мошенников, Йеллега и Малзера, но не беда. Еще больше чешуи ждало его в хижине Бильберда, и он должен быть вполне этим доволен. Кугель поспешил в дом. Он заглянул в столовую, где Гарк с Гукином трудились над приготовлением ужина.

Очень хорошо, подумал Кугель, просто отлично! Теперь бы отделаться от Бильберда, забрать мешок с чешуйками и смыться. Он вышел в сад, но Бильберда, против обыкновения, там не было.

Кугель подошел к его хижине и просунул голову в дверь.

— Бильберд?

Ему никто не ответил. Луч красноватого света, пробивавшийся сквозь дверь, осветил соломенный тюфяк садовника. В рассеянном свете Кугель увидел, что убогая хижина пуста.

Оглянувшись через плечо, Кугель вошел внутрь и бросился к углу, где он спрятал свой мешок. Мусор был разбросан по полу. Мешок исчез.

Из дома донесся шум голосов.

— Кугель? Ты где? Подойди немедленно! — звал хозяин. Стремительный и безмолвный, Кугель выскользнул из лачуги Бильберда и спрятался в зарослях можжевельника. Тайком перебегая от одного укрытия к другому, он обогнул дом и вышел на дорогу. Огляделся по сторонам, затем, не обнаружив никакой опасности, широким размашистым шагом направился на запад.

Некоторое время спустя Кугель остановился, чтобы перевести дух. На душе у него скребли кошки. Благодаря вероломству сотоварищей у него осталась всего лишь жалкая горстка «Обычных» и одна «Особая», правда, совершенно исключительного качества — «Скуловой астрангал». Самая же ценная чешуйка из всех, «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк», осталась лежать в надежном месте в саду Флютика, но Кугель надеялся приберечь ее, хотя бы потому, что она так нужна Юкоуну.

Кугель снова зашагал по дороге через сырой лес, заросший тамбер-дубами, тисами и гоблиновыми деревьями. Тусклые лучи красного солнца пробивались сквозь густую листву, тени казались окрашенными в темно-голубой цвет.

Кугель продолжал тревожно оглядываться по сторонам — весьма благоразумная предосторожность. Вокруг было так много чудесного: белые цветки, высоко вздымающиеся над блестками низких прямых листьев на усиках; воинства грибов, растущих на уступах, на трухлявых пнях; побеги черного и оранжевого папоротника.

Однажды ему померещилась смутно различимая на расстоянии сотни ярдов высокая, вроде бы мужская, фигура в фиолетовом камзоле. И он вздохнул с облегчением, когда дорога по склону холма вывела его на яркий дневной свет, потому что шел совершенно безоружным. Тут до слуха Кугеля донесся шум повозки, и он сошел с дороги, притаившись в тени скалы. И очень вовремя — то был Сольдинк, в мрачном расположении духа возвращавшийся от Тванго после бесполезного выяснения отношений.

Стук колес затих, и Кугель возобновил прерванное путешествие. Дорога пересекала открытый всем ветрам гребень, спускавшийся полосой горизонтальных уступов, а потом отвесно закруглявшийся, с него открывался чудный вид на Саскервой. Город превзошел ожидания Кугеля как своим размером, так и духом старины. В красном солнечном свете блестели окна и сияли ярко начищенные медные ручки.

Миновав лес и перейдя через холм, Кугель вскоре прибыл в Саскервой.

* * *

Несколько дней спустя, прогуливаясь по площади, Кугель случайно наткнулся на старую таверну «Железный василиск». Когда он подошел ближе, дверь открылась и на улицу вышли двое: один — крепкий, с желтыми кудрями и массивной челюстью, другой — худой, со впалыми щеками, черными волосами и крючковатым носом. Оба в богатых одеждах, двухъярусных шляпах, подпоясанные красными атласными кушаками и обутые в башмаки из тонко выделанной кожи.

Кугель узнал в этой парочке Йеллега и Малзера. Каждый из работничков явно осушил бутылку-другую вина. Йеллег распевал балладу о море, а Малзер горланил припев: «Тра-ля-ля-ля-ля, плывем мы к земле, где маргаритки цветут». Всецело занятые тем, чтобы не сфальшивить, они прошмыгнули мимо Кугеля и, не глядя по сторонам, побрели по площади в направлении следующей таверны под названием «Звезда севера». Кугель отправился было за ними, но отскочил, напуганный грохотом приближающегося экипажа. Внутри него вальяжно расположился франтоватый тип, облаченный в черный бархатный костюм с серебряными эполетами и огромную шляпу с изогнутым черным пером. С трудом Кугель узнал в важном господине Бильберда, бывшего садовника из Флютика. Великолепная карета, запряженная парой горячих скакунов, свернула в дюйме от него и пронеслась по площади.

— Да, новая карьера Бильберда, которую я так щедро обещал профинансировать, обошлась мне гораздо дороже, чем я предполагал, — мрачно пробормотал себе под нос Кугель.

На следующий день спозаранку Кугель вышел из Саскервоя, выбрав восточную дорогу. Он переправился через холмы и спустился к Шенгльстоун-Стрэнд. Рядом в свете первых солнечных лучей высились причудливые башни Флютика, отчетливо вырисовывавшиеся на фоне утренних сумерек. Окольной дорогой Кугель приблизился к дому, прячась за кустами и прижимаясь к ограде, постоянно останавливаясь, чтобы прислушаться. Кругом ни звука, в воздухе витало ощущение полной заброшенности.

Кугель осторожно обошел дом. Вдалеке замаячил пруд. В центре его в железном ялике, ссутулившись и понурив голову, сидел Тванго. Кугель увидел, как бывший хозяин потянул за веревку и со дна показался Гарк с небольшим ведерком ила, которое Тванго вылил в бадью. Затем он вернул ведро Гарку, и тот, вздрогнув, снова нырнул в ил. Тванго сразу же потянул за вторую веревку и выудил Гукина с другим ведром. Кугель отступил к темно-синему кусту дикого винограда. Он разрыл землю под ним и, используя сложенную в несколько раз тряпку, чтобы защитить руки, вытащил «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк».

Затем он вернулся, чтобы в последний раз взглянуть на пруд. Бадья была полна до краев. Гарк и Гукин, две маленькие уродливые фигурки, облепленные грязью, сидели на разных концах ялика, а Тванго страдальчески дергал натянутую над прудом веревку. Кугель еще немного посмотрел, затем развернулся и зашагал обратно в Саскервой.

Глава вторая. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР «У ГОЛУБЫХ ЛАМП».

Кугель направил свои стопы в гавань. Чужестранцы, очевидно, были жителям славного местечка в диковинку. Когда Кугель вошел в город, все останавливались, чтобы поглазеть на него. Они показались Кугелю людьми консервативных взглядов. Мужчины носили черные фрачные костюмы с широкими штанами и черными же туфлями с пряжками, тогда как женщины в бесформенных платьях и круглых, похожих на горшки, низко натянутых на глаза шляпках напоминали пышки.

Кугель добрался до площади перед гаванью. Вдоль причала пришвартовалось несколько кораблей внушительного вида, любой из которых мог выдержать путешествие на юг, вероятно, даже в Альмери. Кугель присел на скамейку и изучил содержимое своих карманов, состоявшее из шестнадцати «Обычных» чешуек, двух «Особых», не очень, впрочем, высокой ценности, и «Скулового астрангала». В зависимости от расценок Сольдинка эти богатства могли покрыть, а могли и не покрыть стоимость морского путешествия. Кугель огляделся и заметил вывеску на фасаде монументального каменного здания:

Он перебрал в уме несколько линий поведения, одна другой хитроумнее. Но все основывались на суровой и приземленной действительности: чтобы оплатить ночлег на постоялом дворе, придется продать чешуи. День клонился к вечеру. Кугель поднялся на ноги, пересек площадь и вошел в контору Сольдинка и Меркантайдеса.

Помещения прямо-таки дышали достоинством и незыблемыми традициями. В воздухе вместе с запахами лака и старого дерева витал кисло-сладкий аромат благопристойности. Нарушив тишину приемной с ее высокими потолками, Кугель приблизился к конторке из полированного коричневого мрамора. По другую ее сторону сидел старый клерк и сосредоточенно хмурился, уткнувшись в гроссбух. Посетителя он даже не заметил. Кугель повелительно постучал по конторке.

— Минуточку! Пожалуйста, капельку терпения! — не отрываясь от книги, пробормотал клерк и вновь увлекся под счетами, не обращая внимания на раздраженный стук Кугеля, повторившийся уже во второй раз.

Покорившись неизбежности, Кугель присел и стал дожидаться, когда клерк соизволит обратить на него внимание. Входная дверь отворилась, в приемную вошел человек одного с Кугелем возраста, в коричневой фетровой шляпе с высокой тульей и измятом костюме из синего бархата. Его круглое лицо так и сияло добродушием, а из-под шляпы, точно солома, свисали пучки бесцветных волос. Объемистый живот выпирал из-под плаща, а обширные ягодицы переходили в две долговязые журавлиные ноги. Посетитель подошел к конторке, и клерк тут же вскочил на ноги с такой прытью, какую трудно было подозревать в его тщедушном теле.

— Чем могу служить, сударь?

Кугель в раздражении шагнул вперед и поднял вверх палец.

— Минуточку! А как же я?

Но на него снова не обратили никакого внимания.

— Меня зовут Бандерваль, я хотел бы видеть Сольдинка, — представился мужчина.

— Прошу, сударь, пройдите сюда! Рад сообщить, что господин Сольдинк как раз свободен!

Они вышли из приемной, оставив Кугеля кипеть от злости.

Клерк вернулся и чуть было не уселся опять за свой гроссбух, но тут заметил Кугеля.

— Вы чего-то хотели?

— Мне тоже необходимо переговорить с Сольдинком, — высокомерно ответил Кугель. — У вас неправильные методы. Поскольку я первым вошел в приемную, вам следовало сначала решить мое дело.

Клерк прищурился.

— Должен заметить, эта идея не лишена здравого смысла. Что вам угодно от Сольдинка?

— Мне необходимо в кратчайшие сроки и с максимальным удобством добраться в Альмери.

Клерк принялся внимательно изучать маленькую карту, висящую на стене.

— Что-то не могу найти такого места.

— Альмери находится за нижней границей вашей карты.

Клерк бросил на Кугеля недоуменный взгляд.

— Это очень далеко. Ладно, пойдемте, возможно, Сольдинк вас примет.

— Вам стоит лишь назвать мое имя. Кугель — так меня зовут.

Клерк прошел в конец зала и просунул голову за занавески.

— Тут вас хочет видеть некий Кугель.

Повисла напряженная тишина.

— Ну хорошо, Диффин, что ему надо? — раздался голос Сольдинка.

— Судно в одну воображаемую страну, насколько я смог понять.

— Хм… Проводи его ко мне.

Диффин отдернул занавеску, пропуская Кугеля внутрь, а затем прошаркал на свое место. Кугель очутился в восьмиугольной комнате, обставленной с роскошной суровостью. Сольдинк, седовласый, со строгим выражением лица, стоял у восьмиугольного стола, а Бандерваль сидел на софе, обитой малиновым плюшем. Алый солнечный свет, лившийся сквозь высокие окна, освещал пару варварских шпалер, явно сотканных в глуши Дальнего Катца. С потолка на чугунной цепи свисала массивная черная железная люстра. Кугель официально поприветствовал Сольдинка, что тот воспринял без всякой теплоты.

— Что у тебя, Кугель? У нас с Бандервалем крайне важный разговор, могу уделить тебе лишь пару минут.

— Буду краток, — холодно отвечал Кугель. — Не ошибаюсь ли я в своих предположениях, что вы поставляете чешуйки в Альмери по распоряжению волшебника Юкоуну?

— Не совсем так, — поправил его Сольдинк. — Мы переправляем их в Порт-Пергуш нашему представителю, который затем организует перегрузку товара на другое судно.

— А почему, позвольте спросить, ваши суда не ходят прямо в Альмери?

— Нам невыгодно забираться так далеко на юг.

Кугель раздраженно поморщился.

— Когда отходит ближайшее судно в Порт-Пергуш?

— «Галанте» должна отплыть еще до конца этой недели.

— И сколько же стоит путешествие до Порт-Пергуша?

— Мы возим только избранных пассажиров. Цена, насколько я знаю, составляет триста терциев, сумма, — тут Сольдинк несколько возвысил голос, — которая тебе не по карману.

— Вовсе нет. У меня при себе несколько чешуек, стоящих значительно дороже.

В глазах Сольдинка забрезжила искорка интереса.

— Позволь взглянуть на них.

Кугель продемонстрировал ему чешуи.

— Обратите внимание на этот исключительно ценный «Скуловой астрангал»!

— Неплохой экземпляр, несмотря на зеленоватый оттенок. — Сольдинк наметанным взглядом оценил чешуйки. — Так и быть, могу дать за все приблизительно сто восемьдесят три терция.

Эта сумма на целых двадцать терциев превышала скромные ожидания Кугеля. Он, правда, по привычке попытался поторговаться, но одумался.

— По рукам! Они ваши.

— Отнеси их Диффину, он выдаст тебе деньги. — Сольдинк махнул рукой в направлении занавесок.

— Еще один вопрос. Любопытно узнать, в какую сумму вы оценили бы «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк»?

Сольдинк впился в него взглядом.

— А он в наличии?

— В настоящий момент я предпочел бы рассуждать чисто умозрительно.

Сольдинк возвел глаза к потолку.

— Окажись он в идеальном состоянии, я вполне мог бы дать за него сотни две терциев.

Кугель кивнул.

— И это при том, что Юкоуну даст за него две тысячи или даже больше?

— Самый лучший выход — продать сей умозрительный товар самому Юкоуну. Могу даже подсказать удобный маршрут. Если идти на восток по Шенгльстоун-Стрэнд, придешь к мысу Ведьм и замку Силь. Там повернешь на юг, минуя Великую безлюдь, которая, как говорят, кишит эрбами и лейкоморфами. Дорогу тебе преградят горы Магнаца, они чрезвычайно опасны, но, если решишь обогнуть их, придется рискнуть и углубиться в пустыню Обелисков. О землях, лежащих за ней, мне известно немногое.

— Зато я кое-что о них знаю, — заметил Кугель. — Предпочитаю путешествовать на борту «Галанте».

— Меркантайдес настаивает, что перевозить должно лишь тех, кто состоит у нас в штате. Опасаемся, знаете ли, волков в овечьей шкуре.

— Я был бы рад поступить к вам на службу, — не растерялся Кугель. — У меня уйма разнообразных талантов. Вот увидите, я придусь ко двору.

Сольдинк холодно улыбнулся.

— К сожалению, единственная доступная на данный момент вакансия — должность суперкарго на «Галанте», и на нее есть подходящий претендент, а именно достойный Бандерваль.

Кугель с ног до головы оглядел соперника.

— Он производит впечатление скромного, порядочного и непритязательного человека, но никак не подходит на должность суперкарго.

— Это еще почему?

— Как вы можете заметить, — объяснил Кугель, — у Бандерваля косые ноздри, что безошибочно указывает на склонность к морской болезни.

— Кугель — человек проницательный, — хмыкнул Бандерваль. — Я бы счел его в высшей степени подходящим кандидатом на эту должность и заклинаю вас не обращать внимания на его длинные пальцы. Почти как у Ларкина, похитителя детей. Тем более между ними есть существенное различие: Ларкина повесили, а Кугеля — нет.

— По-моему, мы поставили бедного Сольдинка в крайне затруднительное положение, а у него и без нас хватает неприятностей, — примирительным тоном сказал Кугель. — Давайте проявим тактичность. Предлагаю доверить нашу судьбу трехглазой Мандинго, богине удачи.

С этими словами он извлек из кармана колоду карт.

— Достойная идея, — одобрил его Бандерваль. — Только предлагаю воспользоваться моими картами, они новее и ярче.

Кугель нахмурился. Решительно покачав головой, он положил свои карты обратно в карман.

— Проанализировав ситуацию, я вижу, что, несмотря на ваши предпочтения, не дело решать столь важный для господина Сольдинка вопрос столь несерьезным способом. Я предложил его только ради проверки. Человек достойный непременно отверг бы подобную идею!

Его слова явно произвели на Сольдинка благоприятное впечатление.

— Браво, Кугель! — воскликнул он.

— Позвольте предложить план, который устроил бы всех, — продолжал Кугель. — Я, в силу моего огромного опыта и одновременно большего такта, займу должность суперкарго. Бандерваль же, по моему глубокому убеждению, может стать отличной заменой вашему клерку Диффину.

Сольдинк повернулся к Бандервалю.

— Что вы на это скажете?

— Достоинства Кугеля поистине внушают уважение, — признал Бандерваль. — Я же могу противопоставить им лишь свою неподкупную честность, мастерство, преданность и неустанное усердие. Вдобавок я уроженец нашего края, а не хитрый бродяга.

Кугель повернулся к Сольдинку.

— Позвольте отметить манеру поведения Бандерваля, его злословие и недоброжелательность, столь не похожие на достоинство и сдержанность, присущие мне. Кроме того, должен обратить ваше внимание на его сальную кожу и чересчур развитые ягодицы: все это указывает на тягу к роскошной жизни и даже склонность к казнокрадству. Если вы назначите его на должность младшего клерка, предлагаю усилить все замки, чтобы обезопасить ваши ценности.

Бандерваль прочистил горло, намереваясь что-то ответить, но Сольдинк успокаивающе поднял вверх обе руки.

— Джентльмены, довольно! Я намерен обсудить вашу пригодность с Меркандайдесом, который, возможно, пожелает лично побеседовать с вами обоими. Ответ получите завтра в полдень.

Кугель кивнул.

— Благодарю вас, сударь. — Повернувшись к Бандервалю, он повелительным жестом указал на занавески. — Можете идти, Бандерваль. Мне нужно поговорить с Сольдинком наедине. Я должен обсудить продажу высокоценных чешуй, — непререкаемо присовокупил Кугель, игнорируя возражения соперника.

Бандерваль с явной неохотой вышел. Кугель повернулся к Сольдинку.

— Во время беседы мы упоминали о «Фейерверке».

— Совершенно верно. Но вы так и не пояснили, какое отношение имеете к этой чешуйке.

— Я и сейчас не намерен раскрывать все карты. Подчеркну лишь то обстоятельство, что она спрятана в надежном месте. При мне ничего нет. Я говорю об этом единственно ради того, чтобы уберечь нас обоих от ненужных неприятностей.

Сольдинк угрюмо улыбнулся.

— Ваши заявления о «разностороннем опыте» кажутся мне вполне обоснованными.

* * *

Кугель забрал свои сто восемьдесят три терция у Диффина, который трижды пересчитал монеты и с крайней неохотой подвинул их к Кугелю. Заботливо положив деньги в карман, тот покинул контору Сольдинка.

Вспомнив совет Вемиша, Кугель остановился на ночлег на постоялом дворе «У голубых ламп». На ужин заказал большое блюдо жареного иглобрюха и карбад с ямсом и пюре из слютеники на гарнир. Когда подали вино и сыр, он откинулся назад и оглядел собравшееся общество.

В противоположном конце комнаты, у камина, двое затеяли игру в карты. Первый — высокий и тощий, как скелет, со скверными зубами, лошадиным лицом, набрякшими веками и сальными волосами. Второй отличался могучей статью, массивным носом и челюстью, его рыжие волосы были собраны в хвост на макушке, а подбородок украшала роскошная рыжая борода. Чтобы поднять ставки, они смотрели по сторонам в поисках новых игроков.

— Эй, Ферск! Как насчет партии в скакс? Не хочешь? — окликнул один из игроков приятеля.

— Я вижу почтенного Сабтила, который никогда не отказывается поиграть! Сабтил, иди сюда, с твоим толстым кошельком и постоянным невезением мы всегда тебе рады! — помахал кому-то рукой рыжебородый.

— Ну, кто еще? Эй ты, длинноносый в дурацкой шляпе! Будешь с нами?

Кугель робко приблизился к столу.

— А в какую игру вы играете? Предупреждаю, в картах я полный профан.

— Это скакс, и нам все равно, как ты играешь, коль у тебя есть денежки.

Кугель любезно улыбнулся.

— Так и быть, сыграю за компанию пару партий, но вам придется объяснить мне правила.

— Не дрейфь! Ты в два счета освоишься! Меня зовут Вагмунд, это — Сабтил, а тот мрачный головорез — Коймен, он бальзамирует покойников Саскервоя, самый уважаемый гражданин в этом городишке. Ну, начали!

И Вагмунд принялся объяснять метод игры, подкрепляя свои высказывания постукиванием корявого указательного пальца по столу.

— Ну, Кугель, все ясно? Как думаешь, справишься? Не забудь, все ставки в звонких монетах! Нельзя держать карты под столом и передвигать туда-сюда.

— Я столь же неопытен, сколь и осторожен, — сказал Кугель. — И все-таки, мне кажется, я понял правила и рискну двумя, нет, тремя терциями. Таким образом, на первый кон ставлю один терций!

— Вот это смелость, Кугель! — одобрительно хлопнул его по спине Вагмунд. — Коймен, раздай карты, будь добр!

— Сперва, — напомнил Сабтил, — сделайте свои ставки.

— Верно, — согласился Вагмунд. — И ты не забудь.

— Не беспокойтесь, моя быстрая и искусная игра известна всем.

— Меньше бахвальства, больше денег! — поторопил Коймен. — Жду ваших ставок!

— А почему ты сам не сделал ставку, дружок?

— Всего лишь промашка, и ничего больше.

Игра продолжилась. Кугель проиграл одиннадцать терциев и выпил две кружки местного пива — едкого пойла, сваренного из желудей и горького мха. Наконец ему удалось подменить карты своей колодой, после чего удача повернулась к нему лицом и он быстренько выиграл тридцать восемь терциев, а Вагмунд, Коймен и Сабтил разразились сердитыми криками и начали хлопать себя по лбу, не веря исходу игры.

В зале появился Бандерваль. Он заказал пива и некоторое время стоял, наблюдая за игрой, время от времени приподнимаясь на цыпочки и куря длинную глиняную трубку, набитую сухими травами. Он то выкрикивал одобрительные слова, то подшучивал над проигравшими за их промахи.

— Елки-палки, Коймен, почему ты не выложил свою красную двойку и не забрал все ставки, прежде чем Кугель не побил тебя зеленым валетом?

— Потому что в прошлый раз, — взорвался Коймен, — Кугель вытащил королеву дьяволов и разбил меня в пух и прах.

Он поднялся на ноги.

— Все, я проигрался подчистую. Кугель, хотя бы угости меня пивом со своего выигрыша.

— С удовольствием! — Кугель подозвал мальчишку-подавальщика. — Пиво Коймену и Бандервалю!

— Спасибо! — Коймен поманил Бандерваля на свое место. — Попробуй сыграть с Кугелем. Он прямо волшебник какой-то!

— Попробую на терций-другой. Эй, мальчик! Принеси-ка новую колоду карт и выкини эту рвань!

— Разумеется, нужны новые карты, — с воодушевлением вскричал Кугель. — Но я все-таки возьму эти старые и потренируюсь на них. Бандерваль, твоя ставка?

Бандерваль поставил терций и раздал новые карты. Его пальцы мелькали так стремительно, что Кугель только глазами захлопал.

Они сыграли несколько партий, но удача покинула Кугеля. Он вышел из игры и встал позади Бандерваля, чтобы присмотреться к его манере игры.

Выиграв десять терциев, Бандерваль объявил, что на сегодня завязывает.

— Позволь употребить часть выигрыша на благое дело — угостить тебя кружечкой доброго пива! Сюда, я вижу пару свободных стульев у стены. Мальчик! Две кружки лучшего таттербласса! — подмигнул он Кугелю.

— Сию минуту, сударь! — Мальчик поклонился и побежал в погреб.

Бандерваль вытащил свою трубку.

— Ну, Кугель, и как тебе Саскервой?

— Здесь очень мило, и какое поле деятельности для серьезного человека!

— Вот именно, как раз по этому поводу я и хотел высказаться. Но сперва выпьем за твое благоденствие!

— Лучше за благоденствие в целом, — осторожно поправил его Кугель. — Мне не слишком везло.

— Что? А твоя ловкость в игре в скакс? У меня в глазах зарябило, когда я попытался следить за твоими ходами.

— Дурацкая привычка пускать пыль в глаза, — махнул рукой Кугель. — Пора бы научиться играть не так хвастливо.

— Это не так уж и важно, — сказал Бандерваль. — Гораздо важнее предложенная Сольдинком должность, вызвавшая несколько прискорбных столкновений.

— Действительно, — согласился Кугель. — Позволь мне внести предложение.

— Я всегда с радостью воспринимаю новые идеи.

— Суперкарго, вполне вероятно, управляет другими служащими на борту «Галанте». Если ты…

Бандерваль поднял руку.

— Будем смотреть на вещи трезво. Я вижу, ты человек слова. Давай испытаем судьбу, и пусть сама Мандинго решит, кто из нас займет эту должность, а кто останется ни с чем.

Кугель вынул свои карты.

— Предпочитаешь играть в скакс или в рамполио?

— Ни то ни другое, — отверг его предложение Бандерваль. — Надо устроить испытание, исход которого неизвестен заранее. Видишь вон ту плошку, в которой папаша Краснарк, хозяин заведения, держит своих сфигалов?

Бандерваль указал на котел со стеклянными стенами, где копошилось множество ракообразных, которые в жареном виде представляли собой непревзойденное лакомство. Длина обычного сфигала — примерно восемь дюймов, у него пара сильных клешней и жало на хвосте.

— У этих созданий разные характеры, — продолжал свое объяснение Бандерваль. — Одни из них бегают быстро, другие медленно. Мы выберем по сфигалу каждый и выпустим их на пол. Тот, кто первым добежит до противоположной стены, выиграет испытание.

Кугель внимательно посмотрел на сфигалов.

— Они храбрые ребята, ничего не могу сказать.

Одно из ракообразных, в красную, желтую и противную бледно-голубую полоску, чем-то привлекло его взгляд.

— Ну хорошо, я выбрал своего бегуна.

— Вытаскивай щипцами, только осторожно! Они могут живо пустить в ход и клешни, и жало.

Стараясь действовать незаметнее, чтобы не привлекать внимания, Кугель вытащил щипцами своего бегуна и поставил на линию. Бандерваль сделал то же самое.

— Милый сфигал, беги изо всех сил! Мое будущее зависит от твоей скорости. На старт! Внимание! Марш! — обратился к нему Бандерваль.

Оба спорщика подняли щипцы и потихоньку отошли от стеклянного чана. Сфигалы побежали. Бегун Бандерваля, заметив открытую дверь, свернул в сторону и был таков. Сфигал Кугеля нашел прибежище в башмаке Вагмунда, который тот снял, чтобы обогреть ноги у камина.

— Объявляю обоих противников дисквалифицированными! — возвестил Бандерваль. — Придется провести испытание иным способом.

Кугель и Бандерваль заняли свои места. Через некоторое время созрел новый план.

— За этой стеной на пол-этажа ниже находится кладовая. Чтобы избежать столкновения, подавальщики спускаются по правой лестнице, а поднимаются с подносами по левой. В нерабочее время каждый проход заперт одной из тяжелых выдвижных ставень. Ставни держатся на цепи. — Бандервиль наглядно продемонстрировал свою идею. — Эта цепь управляет ставней — она закрывает левую лестницу, по которой подавальщики поднимаются вверх с пивом и прочей снедью. Каждый из подавальщиков обязан носить круглый колпак. Предлагаю следующее: будем по очереди отпускать цепь, чтобы ставня опускалась на одно или более звеньев. Через некоторое время какой-нибудь подавальщик собьет колпак о нижнюю планку ставни. Тот, кто последним прикоснется к цепи, проиграет пари и откажется от притязаний на должность суперкарго.

Кугель рассмотрел цепь, ставню, которая поднималась и опускалась, закрывая проход, и оценивающе взглянул на подавальщиков.

— Мальчики несколько различаются по росту, — заметил Бандерваль, — и, пожалуй, разница между самым высоким и самым низким около трех дюймов. С другой стороны, полагаю, самый высокий мальчик привык наклонять голову. Это прибавит игре остроты.

— Я ставлю условие, чтобы ни один из нас не подавал никаких знаков, не кричал и не устраивал помех, пытаясь нарушить простую логику игры.

— По рукам! — воскликнул Бандерваль. — Играем, как благородные люди. Кроме того, во избежание намеренных проволочек, условимся, что ход делается до того, как появится второй подавальщик.

— Мудрое правило, не могу не признать. Первый ход твой?

Бандерваль отказался от этой привилегии.

— Ты все-таки в некотором смысле гость в Саскервое, поэтому сия честь должна принадлежать тебе.

— Благодарю. — Кугель снял цепь с колышка и опустил ставню на два звена. — Твоя очередь, Бандерваль. Можешь подождать, пока пройдет один мальчишка, если хочешь, а я ускорю процесс, заказав нам еще пива.

— Отлично. Пожалуй, придется с предельной точностью рассчитывать время. Опущу-ка цепь еще на два звена.

Кугель подождал, на лестнице появился высокий парнишка с четырьмя кувшинами пива на подносе. По оценке Кугеля, он не доставал до ставни примерно на тринадцать звеньев цепи. Кугель тут же выпустил еще четыре звена.

— Ага! — потирая руки заметил Бандерваль. — Ты вошел во вкус! Вот увидишь, я не менее решителен, чем ты! Еще четыре звена!

Кугель, прищурившись, оценил высоту ставни. Еще шесть звеньев, и колпак высокого мальчика как пить дать слетит с головы. Если мальчики обслуживают заказчиков по очереди, самый высокий пойдет третьим. Кугель подождал, пока пройдет следующий мальчик, среднего роста, и опустил цепь на целых пять звеньев.

— Хорошо придумано, Кугель! Но я сейчас быстренько опушу цепь еще на два звена и пропущу низенького мальчика, который как раз поднимается по ступеням, — захихикал Бандерваль.

Невысокий подавальщик прошел под ставней, не задев ее лишь на одно-два звена, и Кугелю предстояло либо сдаться, либо сделать ход. Он хмуро выпустил еще одно звено цепи, и тут из кладовой вышел самый высокий паренек. Но, как нарочно, поднимаясь по лестнице, склонил голову, чтобы вытереть рукавом нос, чем сохранил свой колпак в целости и невредимости. Теперь настала очередь Кугеля ликовать.

— Ходи, Бандерваль, если, конечно, не намерен сдаться.

Бандерваль печально отпустил еще одно звено.

— Теперь остается лишь молиться, чтобы произошло чудо!

На лестнице показался папаша Краснарк собственной персоной, мужчина с мрачным лицом, выше самого высокого своего работника, с мощными руками и нависшими черными бровями. Он нес поднос, на котором стояла полная горячего варева супница, кусок жареного петуха и объемистая плошка с пудингом. Трактирщик врезался головой в нижнюю планку ставни, упал навзничь и исчез из виду. Из кладовой донесся грохот бьющейся посуды и почти одновременно с ним — разъяренный вопль.

Бандерваль с Кугелем поспешно вернули ставню в первоначальное положение и заняли как ни в чем не бывало свои места.

— Думаю, победителем следует считать меня, поскольку ты опустил цепь последним, — заявил Кугель.

— Ни в коем случае! — горячо возразил Бандерваль. — Цель игры, как мы условились, — сбить колпак с головы одного из троих мальчиков. Увы, хозяин заведения случайно прервал нашу забаву.

— А вот и он, — объявил Кугель. — Осматривает ставню с недоуменным видом.

— Не вижу никакого смысла продолжать, — сказал Бандерваль. — Насколько я понимаю, игра кончена.

— За исключением такого маленького обстоятельства, как присуждение победы. Победитель, безусловно, я, с какой стороны ни взгляни.

Однако Бандерваль упорствовал.

— На Краснарке не было колпака, хоть ты меня режь. Предлагаю новое испытание.

— А вот и мальчик с нашим пивом. Маленький негодник, ты поразительно нетороплив, — напустился на подавальщика Кугель.

— Прошу прощения, сударь. Краснарк завалился в кладовую и устроил настоящий трамтарарам.

— Замечательно, можешь больше ничего не объяснять. Бандерваль, что за игру ты придумал?

— Она проста до смешного. Та дверь ведет в уборную. Огляди комнату и выбери своего кандидата. Я сделаю то же самое. Чей избранник последним посетит это заведение, тот и выиграет пари.

— Состязание выглядит честным, — согласился Кугель. — Ты уже выбрал своего человека?

— Да, выбрал. А ты?

— Не задумываясь. Полагаю, в состязании такого рода он непобедим. Вон тот пожилой господин с острым носом и поджатыми губами, который сидит слева от меня. Он не слишком велик, но мне нравится воздержанность, с которой он прикладывается к своему стакану.

— Неплохой выбор, — одобрил Бандерваль. — А я по совпадению выбрал его товарища, господина в серой одежде, который потягивает пиво как будто с отвращением.

Кугель подозвал подавальщика.

— Те два джентльмена слева от меня — почему они так медленно пьют? — втихаря, чтобы не услышал соперник, поинтересовался Кугель.

Мальчик пожал плечами.

— Если хотите знать правду, они страшные скряги и ненавидят расставаться со своими денежками, хотя терциев у обоих куры не клюют. И все равно по часу сосут четверть пинты[1] нашего самого дрянного пива.

— В таком случае, — предложил Кугель, — принеси господину в сером плаще двойную кварту[2] самого лучшего эля, за мой счет, но ни в коем случае не упоминай меня.

— Хорошо, сударь.

В этот момент Бандерваль знаком подозвал подавальщика и тоже о чем-то неслышно с ним договорился. Мальчик поклонился и побежал вниз по лестнице в кладовую. Через некоторое время он вернулся и принес обоим кандидатам одинаковые большие кружки с элем, которые после объяснений мальчика те приняли с угрюмой благосклонностью, хотя скряги и казались явно озадаченными столь щедрым даром.

Кугель порадовался пылу, с каким его кандидат набросился на пиво.

— Боюсь, я сделал плохой выбор, — заволновался он. — Старик пьет, будто только что вернулся из пустыни, проблуждав в песках целый день.

Бандерваль точно так же поносил своего кандидата.

— Он уже утонул в своей кружке. Твоя уловка, Кугель, оказалась просто нечестной. Я был вынужден защищать свои интересы любой ценой.

Кугель решил отвлечь своего кандидата от пива, заняв его беседой.

— Сударь, вы ведь живете в Саскервое, я прав? — обратился он к господину.

— Да, я здешний, — важно подтвердил тот. — И мы славимся нежеланием разговаривать с незнакомцами в чужеземной одежде.

— Кроме того, обитатели вашего города славятся трезвостью, — осторожно намекнул Кугель.

— В жизни не слыхивал подобной чепухи! — пренебрежительно отмахнулся его избранник. — Посмотрите только на людей в этом зале. Они же все галлонами[3] пиво хлещут. Прошу прошения, я собираюсь последовать их примеру.

— Должен предупредить, пиво, которое варят в ваших краях, вызывает закупорку сосудов, — как можно более убедительно проговорил Кугель. — У вас будут спазмы!

— Вздор! Пиво очищает кровь! Можете сами не пить пива, если так боитесь, а меня оставьте в покое. — И, подняв кружку, кандидат Кугеля сделал внушительный глоток.

Бандерваль, раздраженный маневром Кугеля, попытался отвлечь второго любителя дармовой выпивки, наступив ему на ногу и затеяв перебранку, которая грозила затянуться весьма надолго, если бы не вмешался Кугель, вернувший Бандерваля на место.

— Давай играть честно, или я выхожу из соревнования!

— Твоя собственная тактика не отличается благородством, — проворчал Бандерваль.

— Замечательно! — потупил взор Кугель. — Давай больше не будем чинить помех друг другу.

— Согласен, но дело, похоже, продвигается, ибо твой кандидат начинает проявлять беспокойство. Он уже почти встал на ноги, а значит, я победил.

— Эй, полегче! Проигрывает тот, кто первый войдет в уборную! Обрати внимание, твой собственный кандидат тоже поднимается. Они идут вместе!

— Тогда первый, кто выйдет из зала, будет признан проигравшим, поскольку почти наверняка первым подойдет к туалету.

— Ага, мой идет первым! Нет уж! Проиграет тот, кто первым воспользуется писсуаром.

— Тогда пойдем, с такого расстояния невозможно разобрать, кто победил.

Оба скряги приготовились облегчиться. Избранник Кугеля, взглянув в сторону, заметил, с каким напряженным вниманием смотрит на него Кугель, и обозлился.

— Эй, на что это ты уставился? Хозяин! Немедленно убирайся! Стража!

Кугель пустился в сбивчивые объяснения:

— Сударь, вы ошиблись! Бандерваль может подтвердить! Бандерваль?

Тот, однако, уже вернулся в зал. Появился папаша Краснарк с перевязанной головой.

— Пожалуйста, господа, минутку тишины! Господин Черниц, будьте так добры взять себя в руки! Что случилось?

— Ничего! — зашипел Черниц. — Возмутительный случай, вот что! Я пришел сюда облегчиться, а этот субъект встал за мной и вел себя в высшей степени непристойно.

Его товарищ, избранник Бандерваля, процедил сквозь сжатые зубы:

— Я поддерживаю обвинение! Его нужно выгнать с постоялого двора и вообще из города!

Краснарк обратился к Кугелю:

— Это серьезные обвинения! Что вы на это скажете?

— Господин Черниц ошибся! Я тоже пришел сюда облегчиться. Взглянув в направлении стены, я заметил моего друга Бандерваля и замахал ему, а господин Черниц вдруг поднял шум и стал делать гнусные намеки! Лучше прогоните отсюда этих старых хорьков!

— Что? — взвился разъяренный Черниц. — Да я приличный человек!

Краснарк воздел руки к небу.

— Господа, будьте благоразумны! Тут не о чем спорить. Согласен, Кугелю не стоило делать знаки своему другу в туалете. А господин Черниц мог бы быть более благородным в своих предположениях. Предлагаю господину Черницу взять обратно определение «моральный урод», а Кугелю извиниться за «хорьков» и на этом считать дело исчерпанным.

— Я не привык к таким оскорблениям, — обиженно заявил Кугель. — Пока господин Черниц не принесет извинения, определение останется в силе.

Кугель вернулся в зал и занял свое место рядом с Бандервалем.

— Ты слишком неожиданно покинул уборную, — заметил он. — Я подождал, чтобы удостовериться в результатах состязания. Твой избранник проиграл моему несколько секунд.

— Только из-за того, что ты отвлек своего. Пари недействительно.

Господин Черниц со своим приятелем вернулись на места. Бросив холодный презрительный взгляд на Кугеля, они отвернулись и тихо о чем-то заговорили.

По знаку Кугеля мальчик принес две полные кружки таттербласса, и они с Бандервалем немного подкрепились.

— Несмотря на все усилия, мы так и не разрешили нашу маленькую проблему, — задумчиво вздохнул Кугель. — Потому что исход подобных состязаний всецело зависит от воли случая! А они совершенно несовместимы с моим характером. Я не из тех, кто покорно склоняет голову в ожидании пинка или улыбки фортуны! Я Кугель! Бесстрашный и неукротимый, смотрю в лицо всем неприятностям! Силой своего духа я…

Бандерваль сделал нетерпеливый жест.

— Тише, Кугель! Я по горло сыт твоим бахвальством! Ты слишком много выпил и, думаю, чертовски пьян.

Кугель с недоверием поглядел на Бандерваля.

— Я? Пьян? От трех глотков этого слабенького таттербласса? Даже дождевая вода и та крепче! Мальчик! Еще пива! А ты, Бандерваль?

— С удовольствием присоединюсь к тебе. Ну, коль скоро ты отказался от дальнейшего состязания, не хочешь ли признать поражение?

— Никогда! Давай пить пиво, кварта за квартой, а потом танцевать копполу! Кто первый свалится под стол, тот проиграл.

Бандерваль покачал головой.

— Нет, наша крепость поистине велика, о такой даже складывают легенды. Мы вполне можем протанцевать всю ночь напролет до обоюдного изнеможения и лишь обогатим Краснарка.

— Ну хорошо, а у тебя есть мысль получше?

— Действительно есть! Если взглянешь налево, увидишь, что Черниц со своим приятелем клюют носами. Заметь, как торчат их бороды! Вот ножницы для резки водорослей. Отрежь бороду одному из них, все равно кому именно, и я признаю твою победу.

Кугель искоса поглядел на дремлющих стариков.

— Они не слишком крепко спят. Я испытываю судьбу, да, но я не лезу в пасть ко льву.

— Великолепно, — сказал Бандерваль. — Дай мне ножницы. Если я отрежу бороду, ты проиграл.

Подавальщик принес еще пива. Кугель в задумчивости отхлебнул глоток.

— Здесь все не так-то просто, как может показаться на первый взгляд. Предположим, я выберу Черница. Ему стоит лишь, открыв глаза, заорать от возмущения, и мне придется понести наказание согласно законам Саскервоя.

— Ко мне это тоже относится, — пожал плечами Бандерваль. — Но я продумал все. Разве сможет Черниц разглядеть твое лицо или мое, если погаснет свет?

— В темноте затея станет выполнимой, — согласился Кугель. — Три шага вперед, схватить бороду, щелкнуть ножницами, три шага назад — и готово, кстати, я вижу выключатель.

— Ну хорошо, кто за это возьмется — ты или я?

Чтобы собраться с мыслями, Кугель отхлебнул еще пива.

— Дай-ка попробовать ножницы… Довольно острые. Ну что ж, такие дела надо делать, пока не передумал.

— Я встану у выключателя, — сказал Бандерваль. — Как только свет погаснет, не мешкая принимайся за дело.

— Погоди, — остановил его Кугель. — Надо выбрать жертву. Борода Черница выглядит заманчиво, но у его приятеля она торчит под более удобным углом. Так-так… Ну все, я готов.

Бандерваль поднялся и неторопливо направился в сторону выключателя.

Кугель приготовился.

Свет погас. Комната погрузилась во тьму, нарушаемую лишь тусклым мерцанием огня в камине. Кугель в несколько шагов преодолел расстояние, отделявшее его от стола его жертвы, схватил старика за бороду и проворно защелкал ножницами… Через миг рука Бандерваля дрогнула на выключателе, а может, в трубах остался пузырек газа. Как бы то ни было секунду спустя комнату вновь залил яркий свет, и теперь уже безбородый джентльмен, изумленно озираясь, в упор впился взглядом в Кугеля. Потом свет вновь погас, представшее ему на миг длинноносое видение с блестящими черными волосами, выбивающимися из-под роскошной шляпы, исчезло.

Старик явно пребывал в замешательстве.

— Эй, Краснарк! Да у вас тут одни плуты и мошенники! Где моя борода? — вопил пострадавший.

Один из мальчиков-подавальщиков, на ощупь пробравшись через темный зал, повернул выключатель, и свет снова полился из ламп.

Краснарк в сбившейся повязке бросился разбираться, что случилось. Безбородый джентльмен указал на Кугеля, который как ни в чем не бывало откинулся на спинку стула с кружкой в руке, притворяясь дремлющим.

— Вот он, негодяй! Я видел, как он резал мою бороду и скалился в мерзкой улыбке!

— Да он бредит, не обращайте на его слова никакого внимания, — выкрикнул Кугель. — Я и с места не сдвинулся, когда отрезали его бороду. Этот человек пьян!

— Нет уж! Я видел тебя собственными глазами, мерзавец!

— Зачем мне отрезать вашу бороду? — страдальческим тоном вопросил Кугель. — Тоже мне, бесценное сокровище! Можете обыскать меня, если хотите. Ни волосинки не найдете!

— Речи Кугеля звучат вполне логично, — озадаченно сказал Краснарк. — И вправду, зачем ему ваша борода?

Старый джентльмен побагровел от гнева.

— Зачем вообще кому-то могла понадобиться моя борода? Однако кто-то ее отрезал!

Краснарк покачал головой и отвернулся.

— Это уже переходит всякие границы! Эй, принеси господину Меркантайдесу кружку лучшего таттербласса за счет заведения, чтобы он мог успокоить свои нервы, — крикнул хозяин подавальщику.

Кугель повернулся к Бандервалю.

— Дело сделано.

— Дело действительно сделано, и неплохо, — великодушно признал Бандерваль. — Вы победили! Завтра в полдень мы вместе пойдем в контору к Сольдинку и Меркантайдесу, и я лично рекомендую вас на должность суперкарго.

— Меркантайдес, — ошеломленно пробормотал Кугель. — Разве не так папаша Краснарк обратился к господину, чью бороду я только что отрезал?

— Теперь, когда вы упомянули об этом, припоминаю, что да, — согласился Бандерваль.

На противоположном конце комнаты Вагмунд зевнул во весь рот.

— Пожалуй, на сегодняшний вечер хватит волнений! Я устал и хочу спать. Мои ноги согрелись, а башмаки просохли; пойду-ка я отсюда. Но сперва нужно надеть башмаки…

* * *

В полдень Кугель и Бандерваль встретились на площади перед гаванью. Они прошествовали в контору Сольдинка и Меркантайдеса, вошли в приемную. Бессменный Диффин провел их в кабинет Сольдинка, который указал им на софу, обитую малиновым плюшем.

— Садитесь, пожалуйста. Сейчас придет Меркантайдес, и мы обсудим наше дело.

Через пять минут в кабинет вошел Меркантайдес. Не глядя по сторонам, он сел рядом с Сольдинком за восьмиугольным столом. Затем, подняв глаза, он увидел Кугеля и Бандерваля.

— А вам двоим что здесь нужно? — злобно прошипел он.

— Вчера мы с Бандервалем подали прошения на должность суперкарго «Галанте». Бандерваль решил отказаться от своих притязаний, поэтому… — вежливо пояснил Кугель.

Меркантайдес угрожающе нагнул голову, будто собрался боднуть Кугеля.

— Кугель, твое прошение отклонено по нескольким причинам. Бандерваль, ты не хочешь изменить свое решение?

— Разумеется, хочу, если кандидатура Кугеля больше не обсуждается.

— Она не обсуждается. Таким образом, ты назначен на эту должность. Сольдинк, вы согласны с моим решением?

— Да, я вполне доволен рекомендациями, данными Бандервалю.

— Тогда с этим все, — постановил Меркантайдес. — Сольдинк, у меня раскалывается голова. Если понадоблюсь, я дома.

Меркантайдес вышел из комнаты, и почти сразу же туда зашел Вагмунд, правой рукой опираясь на костыль. Сольдинк смерил его взглядом с ног до головы.

— Вагмунд? Что с тобой стряслось?

— Сударь, прошлой ночью со мной произошел несчастный случай. Сожалею, но я не смогу выйти в следующий рейс на «Галанте».

Сольдинк раздраженно откинулся на спинку стула.

— Удружил! Где я теперь буду искать червевода, да еще и квалифицированного?

Бандерваль поднялся на ноги.

— Как только что назначенный суперкарго «Галанте» вношу предложение. Предлагаю временно нанять на эту должность Кугеля.

Сольдинк без всякого энтузиазма взглянул на упомянутого.

— А у тебя есть опыт работы?

— В последние годы не доводилось этим заниматься, — сказал Кугель. — Однако я непременно проконсультируюсь с Вагмундом относительно современных тенденций в этой области.

— Ну хорошо, нам не приходится быть чересчур разборчивыми, поскольку «Галанте» должна отплыть через три дня. Бандерваль, вам следует незамедлительно отправиться на корабль. Необходимо уложить груз и припасы! Вагмунд, будьте так любезны, покажите Кугелю ваших червей и расскажите об их особенностях. Вопросы есть? Если нет, всем немедленно приступить к обязанностям! «Галанте» отходит через три дня!

ЧАСТЬ II. От Саскервоя до Туствольда.

Глава первая. НА БОРТУ «ГАЛАНТЕ».

Первое впечатление Кугеля от «Галанте» оказалось в целом благоприятным: ладный корпус легко и горделиво покачивался на волнах. Продуманная отделка и со вкусом подобранные декоративные мелочи говорили о том, что судостроителей равно заботили как роскошь, так и удобство тех, кто находится под палубой. Единственная мачта имела рею, к которой крепился парус из темно-синего шелка. На пиллерсе, выполненном в форме шеи лебедя, качался железный фонарь, другой, более массивный, свисал с кронштейна на квартердеке.

Эти предметы Кугель одобрил, так как они способствовали хорошему ходу корабля и создавали удобства для экипажа. С другой стороны, он никак не мог взять в толк, зачем вдоль левого и правого борта тянутся топорные подвесные не то мостки, не то поплавки, висящие всего в нескольких дюймах над водой. Кугель прошелся вдоль причала, желая получше рассмотреть странные приспособления. Может быть, они задуманы как прогулочные палубы для пассажиров? Пожалуй, этому мешали хлипкость сооружения и досягаемость для волн. Может, они служили для того, чтобы пассажиры и экипаж могли со всеми удобствами купаться в море и стирать одежду в штиль? Или предназначены помочь команде ремонтировать обшивку?

Кугель выбросил эти вопросы из головы. Зачем придираться к мелочам, если «Галанте» с комфортом доставит его в Порт-Пергуш? Главной его заботой сейчас были обязанности червевода, о которых он не имел ни малейшего понятия. У Вагмунда, занимавшего эту должность до него, болела нога, и помогать он наотрез отказался.

— Начинай с самого начала. Поднимись на борт, посмотри на свою каюту, разложи пожитки: капитан Баунт человек суровый. Как обустроишься, ступай к Дрофо, он главный червевод, вот пусть и рассказывает о твоих обязанностях. На твое счастье, черви сейчас находятся в отличном состоянии, — ворчливо заявил Вагмунд.

Пожитками Кугель еще не обзавелся, зато в кошельке у него лежал предмет огромной ценности: «Нагрудный взрывающий небеса фейерверк». Стоя на пристани, новоиспеченный червевод обдумывал хитрый план, как уберечь «Фейерверк» от воришек.

Забившись в укромный уголок за штабелем ящиков, Кугель снял свою элегантную трехъярусную шляпу. Отцепил аляповатую пряжку, скреплявшую поля шляпы, и осторожно, чтобы не обжечься, прикрепил на ее место чешуйку. Теперь «Фейерверк» выглядел как обычная пряжка, а старую Кугель спрятал в карман. Он вернулся обратно к «Галанте», поднялся по сходням и вышел на среднюю палубу. Справа размещались гальюн и трап, ведущий на квартердек. Впереди, на носу, лежал форпик, там располагались камбуз и столовая для экипажа, а внизу, под ними, — кубрик.

В поле зрения Кугеля попали три человека. Первым был кок, посетивший палубу, чтобы сплюнуть за борт. Второй, высокий и тощий, с лицом трагического поэта, стоял у леера и о чем-то размышлял, глядя на водную гладь. Подбородок его украшала жидкая бороденка цвета красного дерева, волосы того же оттенка были повязаны черной косынкой. Этот тип так увлекся своими мыслями, что не удостоил Кугеля даже взглядом. Третьим был мужчина, только что опорожнивший ведро за борт. В глаза бросались его густые, белые, коротко подстриженные волосы и рот, напоминавший узкую щель, на красном лице с квадратными челюстями. Кугель решил, что это стюард, хотя сия должность никак не вязалась с грубоватым, даже суровым обликом человека. Из всей троицы только этот тип и обратил внимание на Кугеля.

— Эй ты, косорылый бродяга! Убирайся отсюда! — резко крикнул он. — Нам не требуются ни мази, ни талисманы, ни молитвенники, ни сексуальные игрушки!

— Я посоветовал бы вам сбавить тон, — холодно обрубил грубияна новый червевод. — Меня зовут Кугель, и я здесь по настоятельной просьбе господина Сольдинка. Так что извольте показать мне мою каюту и постарайтесь быть повежливей.

Стюард тяжело вздохнул, как будто его терпение подвергалось нелегкому испытанию.

— Борк! На палубу! — рявкнул он.

Откуда-то снизу выскочил толстенький коротышка, румяный и круглолицый.

— Что прикажете, сэр?

— Покажи этому малому его каюту, он утверждает, что является гостем Сольдинка. Забыл, как его имя: то ли Фугель, то ли Кунгель.

Борк озадаченно почесал нос.

— Меня не поставили в известность. Где мне найти каюту, когда на борту сам господин Сольдинк и вся его семья? Разве что джентльмен займет вашу каюту, а вы поселитесь с Дрофо.

— Мне не по душе такая идея.

— А вы можете предложить что-то получше? — уныло поинтересовался Борк.

Мужчина устало развел руками и удалился.

— Что это за грубиян? — поглядел ему вслед Кугель.

— Это капитан Баунт. Весьма недоволен, что вы займете его каюту.

Кугель потер подбородок.

— Вообще-то я бы предпочел просто одноместную каюту.

— Невозможно. Господина Сольдинка сопровождают госпожа Сольдинк и три дочери, так что с помещениями нынче туго.

— Мне неловко доставлять неудобства капитану Баунту, — сказал Кугель. — Может, лучше я…

— Не стоит, сэр! Храп Дрофо не слишком побеспокоит капитана Баунта. Смею вас заверить, мы как-нибудь разберемся. Сюда, пожалуйста, я провожу вас.

Стюард отвел Кугеля в просторную каюту, которую прежде занимал капитан Баунт. Кугель одобрительно осмотрел все углы.

— Здесь очень мило. Особенно вид из окна.

На пороге появился капитан Баунт.

— Надеюсь, вы всем довольны?

— Вне всякого сомнения. — Кугель обернулся к Борку. — Не могли вы принести мне что-нибудь перекусить, я завтракаю очень рано.

— Конечно, сэр, никаких вопросов.

— Единственное, о чем я прошу, это не трогать здесь полки, — грубо сказал капитан Баунт. — Моя коллекция пустых коконов бабочек-водяниц невосполнима, также не хотелось бы, чтобы вы рылись в моих старинных книгах.

— Не беспокойтесь! Ваши вещи останутся в неприкосновенности. А сейчас прошу меня извинить. Надо немного отдохнуть, прежде чем приступать к своим обязанностям.

— Обязанностям? — озадаченно нахмурился капитан Баунт. — Какие обязанности?

— Сольдинк просил меня немного поработать во время нашего путешествия, — с достоинством отвечал Кугель.

— Странно. Он ничего мне об этом не говорил. Бандерваль — новый суперкарго, а место младшего червевода займет какой-то странный голенастый иноземец.

— Я согласился на пост червевода, — важно сказал Кугель.

Капитан Баунт с отпавшей челюстью уставился на Кугеля.

— Ты червевод? — взревел он.

— Как я понимаю — да, — потупил глаза Кугель.

* * *

Новое жилище Кугеля помещалось в носовой части трюма, там, где сходятся штевень и киль. Обстановка выглядела очень простой: узкая койка с набитым сухими водорослями тюфяком и чулан, где висело несколько оставленных Вагмундом засаленных предметов туалета.

При свете свечи пострадавший осмотрел полученные синяки и ссадины. Они оказались неопасными, хотя поведение капитана Баунта перешло все границы.

— Кугель, ты где? На палубу! Да поживей! — раздался гнусавый голос.

Кугель простонал и заковылял на палубу. Его ждал высокий и плотный молодой человек с густой копной темных кудрей и близко посаженными черными глазками. Он с нескрываемым любопытством осмотрел Кугеля.

— Меня зовут Ланквайлер, я полноправный червевод и твой начальник. Но оба мы находимся в подчинении у главного червевода Дрофо. Сейчас он хочет прочитать нам вступительную лекцию. Хочешь добра — слушай внимательно. Пошли за мной.

Дрофо стоял возле мачты. Им оказался тот самый тощий мужчина с темно-рыжей бородкой, которого Кугель видел, когда взошел на борт.

— Садитесь, — указал Дрофо на скамейку. Наклонив голову вперед и заложив руки за спину, Дрофо рассматривал своих подручных.

— Я могу поведать многое! Слушайте и обретете мудрость, которой позавидуют все институтские профессора с их спряжениями и парадигмами! Только не поймите меня превратно! Вес моих слов не больше веса дождевой капли! После ста червей и десяти тысяч лиг вы с полным правом воскликнете: «Я мудр!» — или то же самое, но другими словами: «Я — червевод!» Но, обретя мудрость и став настоящими червеводами, вы не захотите хвастаться! Вы изберете молчание, потому что ваши заслуги будут говорить сами за себя! — Дрофо перевел взгляд с одного на другого. — Ясно? — нравоучительно завершил он тираду.

— Не совсем, — озадаченно сказал Ланквайлер. — Профессора в институте регулярно занимаются вычислением веса дождевой капли. На ваш взгляд, это хорошо или плохо?

— Мы сейчас говорим не о том, чем занимаются профессора в институте, — вежливо ответил Дрофо. — Мы обсуждаем обязанности червевода.

— А! Теперь все понятно!

— Именно так, — сказал Кугель. — Продолжайте, Дрофо, ваши наблюдения весьма интересны.

Продолжая держать руки за спиной, Дрофо сделал шаг в сторону левого борта, потом правого.

— Наша профессия очень уважаема! Дилетанты, неженки и глупцы проявляют себя здесь в истинном свете. Когда путешествие проходит хорошо и червеводы могут плясать джигу и играть на концертино, все вокруг только и вздыхают: «Ах, почему я не червевод!» Но если путь труден и тернист, если черный пуст свирепствует без пощады, а закупорки следуют одна за другой, будто удары в гонг судьбы… Если черви встают на дыбы и ныряют в воду, то пустозвон сразу проявляется во всей своей красе!

Кугель и Ланквайлер, хлопая глазами, переваривали услышанное, в то время как Дрофо продолжал вышагивать от правого борта к левому и обратно.

— Мы движемся вон туда, где небо смыкается с океаном, — объявил Дрофо, указывая длинным белым пальцем. — Туда, где во мраке сокрыты тайны всех эпох.

Точно в подтверждение его слов, багровое светило вдруг на миг затянула мутная пелена, словно бельмо на глазу старика. Дрогнув и подмигнув, дневной свет, к явному облегчению Ланквайлера, вернулся, но Дрофо даже не заметил происшествия. Он поднял палец.

— Море для червей дом родной! Они мудры, хотя им ведомы всего шесть понятий: солнце, волна, ветер, горизонт, темная пучина, верный курс, голод, насыщение… Да, Ланквайлер? Что ты считаешь на пальцах?

— Не имеет значения, сэр.

— Червей нельзя назвать умными, — продолжал Дрофо. — Они не умеют выкидывать фокусов и шутить. Хороший червевод, как и его черви, должен быть непритязателен. Ему наплевать, что он ест, ему не важно, спит ли он в сухом месте или нет, ему не важно даже, спит ли он вообще. Если черви исправно тянут корабль вперед, если след ложится ровно, если они с аппетитом едят и регулярно облегчаются, то и червевод спокоен. Ему ничего больше от жизни не надо: ни богатства, ни праздности, ни чувственных ласк томных красавиц, ни побрякушек, вроде той пижонской бляхи, сверкающей у Кугеля на шляпе. Стихия червевода — водный простор!

— Чрезвычайно завлекательно! — воскликнул Ланквайлер. — Я горжусь тем, что я червевод! А ты, Кугель?

— Не меньше тебя, — заявил Кугель. — Весьма достойная профессия, а что до украшения на шляпе, оно не имеет особой ценности, просто фамильная реликвия.

Дрофо безразлично кивнул.

— А сейчас я открою вам первый постулат нашего ремесла, который с таким же успехом можно применить к чему угодно. Кто-то будет орать на всех углах: «Я — непревзойденный червевод», тогда как прирожденный специалист может, не говоря ни слова, стоять в сторонке. Как узнать, где правда? Ее скажут черви!

Объясняю подробнее. Если мы видим желтых болезненных червей с распухшими фосикулами, с заскорузлыми жабрами, страдающих от закупорок, кто виноват? Черви, которые, кроме воды и простора, ничего не знают? Или тот, кто должен заботиться о них? Можем мы назвать его червеводом? Судите сами. А вот другой червь, сильный, уверенно держащий курс, розовый, как свет зари! Такой питомец делает честь своему хозяину. Настоящий червевод без устали драит членики, регулярно прочищает закупорки, скребет и вычесывает жабры до тех пор, пока они не начинают сверкать, как чистое серебро! Он пребывает в мистическом единении с волнами и морем, и в душе его царит безмятежный покой, ведомый лишь настоящим червеводам!

Да, и вот еще что. Ты, Кугель, пока еще мало знаком с этим ремеслом, но то, что ты пришел за наукой, кажется добрым знаком, поскольку у меня очень суровая школа. Либо ты постигнешь ремесло, либо утонешь, или, что куда хуже, вызовешь мое недовольство. Но начал ты хорошо, и муштровать тебя я намерен на совесть. Не подумай, будто я человек грубый или жестокий, — нет. Верно, я бываю строг, даже порой суров, но в конце концов, когда я решу, что ты наконец стал настоящим червеводом, сам скажешь мне спасибо.

— Вот уж порадовал, так порадовал, — пробормотал себе под нос Кугель.

Дрофо не обратил на это ни малейшего внимания.

— А тебе, Ланквайлер, может, и недостает упорства Кугеля, зато у тебя есть серьезное преимущество. Тебе ведь довелось поработать бок о бок с Вагмундом. К несчастью, больная нога помешала ему присоединиться к нам в этом путешествии. Я уже указывал на некоторые твои ошибки и недочеты. Надеюсь, мои замечания все еще свежи в твоей памяти?

— Ну еще бы! — льстиво улыбаясь, отозвался Ланквайлер.

— Вот и отлично. Тогда покажешь Кугелю, где у нас что, и снабдишь его хорошим расширителем и щипцами. Скажи-ка мне, Кугель, а нет ли у тебя с собой парочки крепких стремян?

Кугель отрицательно помотал головой.

— Я так торопился, что забыл прихватить их с собой.

— Жаль, жаль… Ладно, пользуйся превосходным снаряжением Вагмунда, только смотри, ухаживай за ним как следует.

— Непременно.

— Тогда иди и приготовь все необходимое. Скоро время выводить червей. «Галанте» отходит сразу же, как только Сольдинк отдаст приказ.

Ланквайлер отвел Кугеля к рундуку под форпиком. Там он порылся в сваленном на полу снаряжении, отбирая все самое лучшее для себя.

— На старика Дрофо можешь особого внимания не обращать. Уж больно он просолился за долгие годы в море, к тому же я сильно подозреваю, что он балуется червячьим ушным тоником — порой ведет себя как-то странно, — поучал он попутно Кугеля.

Ободренный дружелюбием Ланквайлера, тот осмелился задавать вопросы.

— Если мы имеем дело всего лишь с червями, зачем столь грубое и тяжелое снаряжение?

Ланквайлер непонимающе взглянул на него.

— Я никак в толк не возьму, с чего это Дрофо то и дело поминает разные тяготы и разгул стихий. Мы что же — должны полоскать червей в соленой воде или выкапывать их по ночам из болота? — добавил Кугель.

Ланквайлер усмехнулся.

— Так ты, значит, никогда прежде не имел дела с червями?

— Честно говоря, совсем немного.

— Тогда надо расставить все точки над «i». Не будем повторять слухи и теоретизировать, а уж тем более — понапрасну тратить время на пустую болтовню; я, как и Дрофо, предпочитаю дела, а не пустые словеса.

— Я тоже, — холодно заметил Кугель.

— Судя по своеобразному фасону твоей шляпы, ты выходец из далекой и экзотической страны, — ласково улыбнулся собеседник.

— Верно, — подтвердил Кугель.

— И как тебе нравится страна Катц?

— Тут много интересного, и все же хочется скорее вернуться к цивилизации.

Ланквайлер фыркнул.

— Сам я родом из Тугерсбира, что в шестидесяти милях к северу отсюда, там цивилизация тоже хоть куда. Ладно, к делу: вот Вагмундовы стремена. Я, пожалуй, возьму себе этот набор с серебряными раковинами, а ты выбирай из остальных. Только будь осторожен! Вагмунд — человек ужасно гордый и тщеславный, ни дать ни взять лысый в меховом парике, и буквально по-детски ревниво относится к своим вещам. А теперь, если не хочешь, чтобы тебе на голову вылился еще ушат поучений Дрофо, поспеши.

Ученики взяли отобранное снаряжение и вернулись на палубу. Под предводительством Дрофо сошли с «Галанте» и отправились вдоль причала на север. В конце концов они добрались до длинного загона, где лениво качались на воде несколько огромных созданий цилиндрической формы, диаметром от семи до девяти футов и почти столь же длинных, как сам «Галанте».

— Видишь, Ланквайлер, вон тех, с желтыми шишками? Они поступают в твое распоряжение. Думаю, сам понимаешь, что они нуждаются в уходе. А тебе, Кугель, поручаю тех двоих, слева, с синими шишками. Прежде ими занимался Вагмунд, а теперь они твои, — указал пальцем Дрофо в сторону странных существ.

— Не лучше ли поручить Кугелю тех, с желтыми шишками, а я бы взял синих. Тогда Кугель обретет поистине бесценный опыт обращения с первыми утренними червями, — осторожно предложил Ланквайлер.

Дрофо немного поразмыслил.

— Не исключено, не исключено. Но сейчас нет времени всесторонне обмозговать твое предложение, поэтому остановимся на первоначальном плане.

— Верное рассуждение, — подхватил Кугель. — И оно полностью созвучно второй аксиоме нашего ремесла: «Если червевод А по небрежению наносит вред здоровью своих питомцев, то и выхаживать их надлежит упомянутому червеводу А, а не безупречному трудолюбивому червеводу Б».

Ланквайлер был явно обескуражен.

— Может, Кугель и зазубрил тридцать разных аксиом из учебника, но, как указывает сам Дрофо, нет ничего ценнее практического опыта, — пробормотал он.

— Последуем первоначальному плану, — повторил Дрофо. — А теперь отведите своих животных к кораблю и наденьте на них упряжь. Кугель, впрягай своих по левому бор ту, а ты, Ланквайлер, — по правому.

Ланквайлер быстро взял себя в руки.

— Есть, сэр! — с воодушевлением воскликнул он. — Пошли, Кугель, шевели ногами! Мы их вмиг запряжем, по-нашему, по-тугерсбирски!

— Только смотри, не вздумай снова навязать тугерсбирских узлов, — предупредил Дрофо. — А то в прошлом плавании мы с капитаном Баунтом полчаса не могли распутать твой «особо легкосъемный»!

Ланквайлер с Кугелем спустились в загон, где находилось около дюжины червей. Одни неподвижно нежились на воде, другие медленно плавали взад-вперед, лениво шевеля хвостовыми плавниками. Среди них попадались и розовые, и даже почти алые, но имелись здесь и особи цвета слоновой кости, и ядовито-желтые. Те их части, что служили червям головой, были устроены довольно сложно: короткий толстый хоботок, зрительный бугор с одним-единственным крохотным глазом, за которым торчали две шишки на коротких стебельках. По этим разноцветным шишкам, при помощи которых черви ориентировались в пространстве, хозяева и различали своих питомцев.

— Давай пошевеливайся, Кугель! — прикрикнул Ланквайлер. — Пришло время воспользоваться твоей теорией! Старик Дрофо любит, когда бегают так, что фалды развеваются! Накидывай стремена и садись на одного из своих червей!

— Откровенно говоря, — явно нервничая, отозвался Кугель, — я слишком давно этим не занимался и многое позабыл.

— Да что тут забывать-то? — воскликнул Ланквайлер. — Смотри! Вскакиваешь на червя и накидываешь ему на глаз колпак. Потом хватаешься руками за шишки, и червь везет тебя куда надо. Смотри и учись!

Ланквайлер запрыгнул на одного из них, пробежал по нему и перескочил на следующего, потом на другого и в конце концов оседлал червя с желтыми шишками. Накинув на единственный глаз животного колпак, он схватился за шишки. Червь тут же заработал плавниками, выплыл из загона через заранее открытые Дрофо ворота и направился к «Галанте».

Кугелю отчаянно хотелось, чтобы у него все получилось так же ловко, но, когда он наконец оседлал червя и взялся за шишки, тот тут же стал уходить под воду. Он в отчаянии потянул шишки на себя, и червь тут же вынырнул на поверхность и взметнулся футов на пятнадцать в воздух, сбросив со спины седока, который шумно плюхнулся в воду. Бедолага с трудом выбрался на берег. Дрофо стоял у ворот загона и задумчиво глядел на него.

Черви все так же лениво колыхались на поверхности воды. Кугель глубоко вздохнул, снова прыгнул на червя и оседлал его. Он накинул колпак на глаз и уже куда более осторожно взялся за синие шишки управления. Червь никак на это не отреагировал. Кугель легонько двинул шишки вперед, что, по-видимому, немало удивило животное, и червь медленно двинулся вперед. Кугель продолжал экспериментировать, и в конце концов, двигаясь рывками и толчками, гигант приблизился к воротам загона, где их уже поджидал Дрофо. То ли по чистой случайности, то ли назло наезднику червь устремился в ворота, Дрофо широко распахнул их, и Кугель со своим питомцем с высоко поднятой головой легко скользнули мимо старика.

— Ну вот! — облегченно заметил Кугель. — А теперь к «Галанте»!

Но червь, не обращая ни малейшего внимания на приказ, уходил все дальше и дальше в открытое море. Стоящий у ворот Дрофо печально кивнул, будто в подтверждение своих опасений. Он вытащил из кармана серебряный свисток и трижды пронзительно в него свистнул. Червь развернулся и подплыл к воротам. Дрофо прыгнул на бугристую розовую спину и небрежно пнул шишки ногой.

— Смотри и запоминай! Шишки работают вот так. Направо, налево. Всплыть, нырнуть. Стоять, вперед. Понятно?

— Еще разочек, пожалуйста, — попросил Кугель. — Очень хочется перенять ваш метод.

Дрофо повторил свои действия, затем, направив червя к «Галанте», в меланхоличной задумчивости застыл на спине питомца, пока тот не подплыл к кораблю. Вот тут-то Кугель и понял предназначение ранее озадачивших его мостков — они представляли собой быстрый и удобный проход к червям.

— Смотри сюда, — сказал Дрофо. — Сейчас покажу, как его впрягают. Так, так и вот так. Сюда накладывают мазь, чтобы предотвратить появление ссадин. С этим ясно?

— Яснее некуда!

— Тогда приведи второго червя.

Следуя инструкции, Кугель довел червя до его места около корабля и прилежно впряг. Затем наложил мазь, как показывал Дрофо. Вскоре, к немалому своему удовлетворению, Кугель услышал, как Дрофо распекает Ланквайлера, пренебрегшего снадобьем. Оправдания Ланквайлера, который утверждал, что ему-де не нравится запах мази, нисколько не смягчили старика. Через несколько минут Дрофо снова вдалбливал вытянувшимся перед ним в струнку Кугелю и Ланквайлеру, чего он ожидает от своих подручных.

— В последнем рейсе червеводами работали Вагмунд и Ланквайлер. Меня не было, а обязанности главного червевода исполнял Гизельман. Я вижу, он был слишком нерадив. К Вагмунду у меня нет никаких нареканий, но Ланквайлер, по невежеству и лености, совершенно запустил своих червей. Только посмотрите на бедных животных! Они желтые, точно айва. Их жабры черны от налета. Можете быть уверены, Ланквайлер у меня возьмется за ум! Что же касается Кугеля, его выучка далека от образцовой. Но на «Галанте» он в два счета исправится, и Ланквайлер тоже.

А теперь — внимание! Через два часа мы выходим из Саскервоя в открытое море. Сейчас вы зададите своим червям по полмерке корма и подготовите приманку. После этого ты, Кугель, почистишь своих животных и проверишь их на предмет тимпа. А ты, Ланквайлер, сейчас же начнешь отскребать налет, а потом проверишь червей на тимп, пуст и плавниковых клещей. Кроме того, твой пристяжной выказывает признаки закупорки. Ему требуется промывание.

Червеводы, за дело!

Вооруженный щеткой, скребком, долотом и расширителем, банками с бальзамом, тонером и мазью, Кугель под бдительным надзором Дрофо принялся за чистку червей. Время от времени волна омывала животных и скатывалась по мосткам.

— Не обращай внимания на сырость! Это искусственно надуманное ощущение. С обратной стороны кожи ты постоянно влажный от разного рода жидкостей, многие из которых весьма неприятного происхождения. К чему же тогда пищать от капли доброй соленой воды снаружи? Не обращай внимания на любую сырость — это естественное состояние червевода, — свесившись через леер, наставлял сверху Дрофо Кугеля.

В середине дня на пристань прибыл господин Сольдинк в сопровождении семейства. Капитан Баунт собрал всех матросов на среднюю палубу встречать гостей. Первым на трап ступил сам Сольдинк рука об руку с супругой, за ними прошествовали их дочери — Мидре, Салассер и Табазинт. Капитан Баунт, подтянутый, в безупречно сидящем парадном мундире, произнес краткую речь:

— Сольдинк, экипаж «Галанте» приветствует вас и ваше очаровательное семейство на борту! Поскольку нам придется несколько недель жить бок о бок, позвольте представить вам членов команды. Я — капитан Баунт, рядом со мной — наш суперкарго, Бандерваль. Около него стоит Спарвин, наш уважаемый боцман, у него в подчинении находятся Тиллитц — вон тот, со светлой бородой — и Пармеле. Кока зовут Ангсхотт, а плотника — Киннольде. Далее — стюарды. Это верный Борк, никто лучше его не разбирается в морских птицах и бабочках-водяницах. Ему помогают Клаудио и Вилип и время от времени, когда его удается отыскать и когда он в настроении, юнга Кодникс.

У леера, поодаль от простых смертных, мы видим наших доблестных червеводов! Это заметный в любой компании главный червевод Дрофо, он управляется с загадками природы с такой же легкостью, как Ангсхотт — со своими бобами и чесноком. За спиной у него быстрые и проворные — Ланквайлер и Кугель. Согласен, они кажутся до нитки промокшими и унылыми и пахнут червями, но так и должно быть. «Сухой и благоухающий червевод — ленивый червевод», — как любит повторять Дрофо. Поэтому не доверяйте первому впечатлению — это отважные моряки, готовые на все!

У нас есть превосходный корабль, крепкая команда, а теперь еще с нами и очаровательные девушки, способные украсить любой морской пейзаж! Это доброе предзнаменование, хотя нам и предстоит долгое путешествие! Мы держим курс через океан Вздохов на юго-восток. В положенный срок поднимемся по дельте реки Великий Ченг, ведущей в землю Падающей Стены, и там, в Порт-Пергуше, наше путешествие окончится. Итак, близится миг отплытия! Господин Сольдинк, что скажете?

— Все в порядке. Можете отдать команду об отплытии, когда вам будет угодно.

— Отлично, сэр! Тиллитц, Пармеле! Отдать швартовы! Дрофо, подготовить червей! Спарвин, курс наклонно по азимуту, пока не преодолеем отмель Брэкнока! Море спокойно, ветер слабый. Сегодня запланирован ужин при свете фонарей на юте, в то время как наши гигантские черви, управляемые Кугелем и Ланквайлером, помчат судно сквозь тьму!

* * *

Через три дня Кугель в полной мере овладел азами ремесла червевода. Дрофо оказался просто кладезем неоценимых теоретических сведений.

— Для червевода, — поучал он, — день и ночь, вода, воздух и морская пена — лишь едва отличающиеся друг от друга характеристики окружающей среды, чьи параметры определяются величием моря и темпом червя.

— Позвольте один вопрос, — поинтересовался Кугель. — А когда же мне спать?

— Спать? Вот умрешь, тогда и выспишься всласть. А до этого прискорбного события надо беречь каждую крупицу сознательного существования, ибо она — единственная вещь, достойная упоминания. Кто знает, когда потухнет солнце? Даже черви, которые обыкновенно фаталистичны и невозмутимы, подают тревожные знаки. Только сегодня на рассвете я видел, как солнце помедлило над самым горизонтом и качнулось назад, будто лишилось последних сил. Потом светило странно запульсировало и только после этого смогло подняться на небо. Однажды утром, когда мы устремим на восток взор, полный ожидания, оно не взойдет. И тогда ты сможешь спать сколько душе угодно.

Кугель научился мастерски применять шестнадцать инструментов и узнал много нового о психологии червей. Тимп, плавниковые клещи, пуст и налет стали его самыми злейшими врагами, а закупорки — главной неприятностью, требующей подводного использования расширителя, спринцовки и шланга. Почему-то всякий раз, как закупорка благополучно устранялась, он оказывался как раз на пути извержения.

Дрофо проводил много времени на носу корабля, глядя на море. Время от времени господин или госпожа Сольдинк подходили к нему, чтобы переброситься словом. Иногда Мидре, Салассер и Табазинт, поодиночке или все вместе, присоединялись к главному червеводу, чтобы почтительно выслушать его мнение. По совету капитана Баунта они уговорили Дрофо сыграть на флейте.

— Ложная скромность не пристала червеводу, — сказал Дрофо.

Он сыграл и одновременно сплясал три лихих матросских хорнпайпа и сальтарелло.

Казалось, Дрофо совершенно не обращает внимания ни на червей, ни на червеводов, однако впечатление это было обманчивым. Однажды Ланквайлер совсем забыл положить приманку в корзины, висевшие в восьми футах впереди от его червей, в результате животные замедлили ход. При этом черви Кугеля, в корзины которых приманка, как и следовало, была положена, исправно тянули корабль вперед, и «Галанте» стало медленно сносить к западу по большой дуге, несмотря на все усилия рулевого. Дрофо по этому случаю вызвали с носа, он вмиг догадался, в чем проблема, и обнаружил Ланквайлера мирно спящим в укромном уголке за камбузом.

Он ткнул проштрафившегося червевода носком своего ботинка.

— А ну изволь встать! Ты не положил своим червям приманки, и корабль сбился с курса.

Ланквайлер смущенно поднялся, его черные волосы были всклокочены, а глаза отчаянно косили.

— Ах да, — пробормотал он. — Приманка! Совершенно вылетело у меня из головы, и боюсь, что я задремал.

— Я удивлен, что ты можешь крепко спать, в то время как твои черви замедляют ход! — загремел Дрофо. — Хороший червевод все время начеку. Он должен почувствовать малейшее изменение хода и незамедлительно определить его причину.

— Да-да, — залепетал Ланквайлер. — Я осознал свою ошибку. Так вы говорите, «почувствовать изменение», «определить причину». Я запишу, чтобы не забыть.

— Более того, — продолжал Дрофо. — Я заметил у твоего пристяжного запушенный тимп, и ты должен приложить все усилия, чтобы вылечить его.

— Разумеется, сэр! Я сделаю все сейчас же!

Ланквайлер с трудом поднялся, широко зевая и прикрывая рот ладонью, и поплелся к своим червям.

В тот же день Кугель случайно подслушал разговор Дрофо с капитаном Баунтом.

— Завтра днем, — сказал Дрофо, — мы попробуем ветра. Это будет полезно для червей — они еще не вошли в полную силу, и я не вижу причины подгонять их.

— Верно, верно, — согласился капитан. — Как вам ваши червеводы?

— В наше время никто не заслуживает отличной оценки, — фыркнул Дрофо. — Ланквайлер — тупица и копуша. Кугелю недостает опыта, кроме того, он растрачивает энергию на то, чтобы красоваться перед девушками. Он работает спустя рукава и ненавидит воду с пылом кота-гидрофоба.

— Но его черви кажутся вполне ухоженными.

Дрофо пренебрежительно покачал головой.

— Кугель выполняет правильные действия из неправильных побуждений. Из-за своей лени он никогда не перекармливает животных и не кладет лишнего количества приманки, его черви не слишком-то жиреют. Ему столь отвратительна возня с тимпом и налетом, что он искореняет их прямо в зародыше.

— Но в таком случае его работа кажется вполне удовлетворительной.

— Только на взгляд непрофессионала! Для червевода стиль и гармония — это все!

— Да, у вас свои горести, у меня — свои.

— Горести? Я думал, все идет гладко.

— До некоторой степени. Как вы, возможно, знаете, госпожа Сольдинк — женщина сильной и непоколебимой воли.

— Я предполагал что-то в этом роде.

— Сегодня за обедом я обмолвился, что мы находимся в двух-трех днях пути к северо-востоку от Лаусикаа.

— Пожалуй, да, судя по морю, — кивнул Дрофо. — Занятный остров. Червевод Пулк живет в Помподуросе.

— Вы знакомы с Пафнисианскими ваннами?

— Только по слухам. Насколько мне известно, женщины купаются в этих источниках, чтобы вернуть утраченную молодость и красоту.

— Совершенно верно. Госпожа Сольдинк, вне всякого сомнения, достойная женщина.

— Во всех отношениях. Строга в принципах, непреклонна в добродетели и не терпит несправедливости.

— Борк называет ее упрямой, твердолобой и вздорной, но это не совсем одно и то же.

— Определение Борка, по крайней мере, обладает достоинством краткости, — заметил Дрофо.

— В общем, госпожа Сольдинк немолода и некрасива. Она приземистая и толстая. У нее выдающаяся челюсть и черные усики. Но дама благородная и с сильным характером, поэтому Сольдинк у нее под каблуком. И теперь, поскольку госпожа Сольдинк пожелала искупаться в Пафнисианских ваннах, нам волей-неволей придется взять курс на Лаусикаа.

— Очень кстати, — обрадовался Дрофо. — В Помподуросе я найму червевода Пулка, а Ланквайлера или Кугеля уволю, и пускай он как хочет, так и добирается до континента.

— Неплохая идея, если только Пулк никуда не перебрался с Помподуроса.

— Нет, он там и с большим удовольствием вернется к работе.

— В таком случае половина ваших проблем решена. Кого высадите на берег — Кугеля или Ланквайлера?

— Еще не решил. Все зависит от червей.

Парочка удалилась, оставив Кугеля переваривать услышанное. Получалось, что ему придется не только работать не покладая рук, но и прекратить волочиться за дочерьми Сольдинка — во всяком случае, до тех пор, пока «Галанте» не отчалит от Лаусикаа. Кугель немедленно отыскал скребки и удалил со своих питомцев все следы налета, затем начистил их жабры так, что они засияли серебристо-розовым.

Ланквайлер тем временем осмотрел своего пристяжного, который успел изрядно запаршиветь и страдал от тимпа. Ночью он выкрасил его шишки синей краской, а затем, пока Кугель дремал, провел вокруг судна и подменил им отличного пристяжного Кугеля, которого впряг на положенное место со своей стороны. Ланквайлер, покрасив его шишки желтым, поздравил себя с тем, что так удачно избежал утомительной работы.

Наутро Кугель с изумлением обнаружил внезапное ухудшение состояния у своего червя.

Проходивший мимо Дрофо напустился на него с ругательствами.

— Взгляни, до чего ты довел своего червя! У него такая запущенная инвазия тимпа, что смотреть противно! К тому же, если я не ошибаюсь, вздутие указывает на сильную закупорку. Ее нужно немедленно устранить!

Кугель, памятуя подслушанный разговор, рьяно принялся за работу. Нырнув под воду, он начал орудовать расширителем, гант-крюком и шлангом, и через три часа напряженной работы закупорка была устранена. Червь немедленно утратил свой болезненно-желтый цвет и с новой силой потянулся за приманкой.

Когда Кугель наконец вернулся на палубу, он услышал, как Дрофо похвалил Ланквайлера.

— Твой пристяжной выглядит намного лучше! Молодец, так держать! — милостиво заметил наставник.

Кугель взглянул на пристяжного червя Ланквайлера. Очень странно, что страдающий закупоркой желтый червь Ланквайлера, кишащий тимпом, за одну ночь стал прямо-таки лучиться здоровьем, тогда как за столь короткое время здоровый розовый червь Кугеля пришел в исключительно плачевное состояние.

Кугель тщательно обдумал это обстоятельство. Он спустился на воду и, потерев шишки червя, обнаружил под голубой краской проблески желтого цвета. Кугель еще подумал, а затем поменял местами своих червей, поставив здорового на место пристяжного.

За ужином Кугель поделился с Ланквайлером своими переживаниями.

— Поразительно, насколько быстро они подхватывают тимп и закупорки! Я сегодня весь день возился с одним, а вечером забрал его на корабль, чтобы было удобнее ухаживать за ним.

— Стоящая мысль, — одобрительно кивнул Ланквайлер. — А я наконец-то вылечил одного, и второй тоже идет на поправку. Кстати, ты уже слышал? Мы идем к острову Лаусикаа, чтобы госпожа Сольдинк смогла искупнуться в Пафнисианских ваннах и вынырнуть оттуда девственницей.

— Я кое-что скажу тебе, только никому ни полслова, — сказал Кугель. — Юнга шепнул мне, что Дрофо намерен нанять в Помподуросе опытного червевода по имени Пулк.

Ланквайлер пожевал губами.

— И зачем ему это? У него уже есть два первоклассных червевода.

— Не хочется верить, что он собирается уволить тебя или даже меня, — продолжал Кугель. — И тем не менее сие кажется единственно вероятным предположением.

Ланквайлер нахмурился и ужин доедал в молчании.

Кугель дождался, пока Ланквайлер удалится, чтобы вздремнуть, затем прокрался на мостки у правого борта «Галанте» и сделал на шишках больного червя Ланквайлера глубокие надрезы, затем, вернувшись на собственные мостки, изображал со всей возможной шумихой, будто в поте лица борется с тимпом. Краешком глаза он заметил, как к ограждению подошел Дрофо, немного понаблюдал за ним, потом пошел своей дорогой.

В полночь приманки убрали из корзин, чтобы черви могли отдохнуть. «Галанте» тихо дрейфовала по спокойному морю. Рулевой закрепил штурвал, юнга дремал на носу под огромным фонарем, хотя ему полагалось зорко нести вахту. На небесах мерцали еще не потухшие звезды: Эчернар, Алгол, Канопус и Кансаспара.

Из своей щели выполз Ланквайлер, точно гигантская черная крыса, прокрался по палубе и соскочил на мостки у правого борта. Отвязав больного червя, он погнал его прочь. Червь поплыл. Ланквайлер сел верхом и потянул за шишки, но нервы были перерезаны и сигнал вызвал у животного только боль. Червь заколотил плавниками и поплыл к северо-западу, унося на спине отчаянно дергающего шишки Ланквайлера.

Утром исчезновение Ланквайлера было у всех на устах. Главный червевод Дрофо, капитан Баунт и Сольдинк собрались в кают-компании, чтобы обсудить происшествие, и через некоторое время вызвали Кугеля.

Сольдинк, сидя в кресле с высокой спинкой, вырезанном из скиля, прочистил горло.

— Кугель, как ты знаешь, Ланквайлер сбежал вместе с дорогостоящим червем. Можешь ли ты пролить свет на эту тайну?

— Как и все остальные, я способен лишь строить догадки.

— Мы были бы рады услышать твои соображения по этому поводу, — настаивал Сольдинк.

— Я полагаю, что Ланквайлер отчаялся стать квалифицированным червеводом, — рассудительным тоном начал Кугель. — Его черви заболели, и Ланквайлер не смог противостоять трудностям. Я пытался помочь и даже позволил ему взять одного из моих здоровых червей, чтобы самому привести в порядок его больного зверя, чего Дрофо, несомненно, не смог не заметить.

Сольдинк повернулся к Дрофо.

— Это правда? Если так, это делает Кугелю огромную честь.

— Вчера утром Кугель посоветовался со мной относительно этого шага, — мрачно пришлось подтвердить старику.

Сольдинк вновь обернулся к Кугелю.

— Продолжай, пожалуйста.

— Видимо, уныние побудило Ланквайлера совершить сей акт отчаяния.

— Но это неразумно! — воскликнул капитан Баунт. — Если он пал духом, почему просто не прыгнул в море? Зачем использовать в иных целях нашего ценного червя?

Кугель на миг задумался.

— Как бы то ни было, поступок Ланквайлера причинил нам огромное неудобство. Дрофо, мы обойдемся тремя червями? — спросил капитан.

— О, у нас не возникнет особых проблем. Кугель без труда управится с обеими упряжками. Чтобы облегчить работу рулевому, мы используем двойную приманку с правого борта, а с левого — половинную и таким образом доберемся до Лаусикаа, где сможем поправить положение.

Капитан внес в курс «Галанте» необходимые изменения, чтобы госпожа Сольдинк могла насладиться купанием в Пафнисианских источниках. Баунт, рассчитывавший быстро завершить рейс, был недоволен задержкой и пристально наблюдал за Кугелем, желая убедиться, что потенциал червей используется с максимальной эффективностью.

— Кугель! — кричал капитан. — Поправь ремень на том пристяжном — он тянет нас в сторону!

— Есть, сэр!

И снова:

— Кугель! Вон тот червь с правого борта откровенно бездельничает, просто плещется в воде. Замени приманку!

— Там и так двойная! — пробурчал Кугель. — Я менял ее час назад.

— Тогда используй восьмушку пинты хайлингерского аллюра, да поживей! Я хочу завтра до захода солнца прибыть в Помподурос!

Ночью червь с правого борта, раскапризничавшись, начал хлопать по воде плавниками. Дрофо, разбуженный плеском, вышел из каюты. Перегнувшись через ограждение, он увидел, как Кугель носится туда-сюда по мосткам, пытаясь накинуть узду на плавники непокорного зверя.

Немного понаблюдав за происходящим, Дрофо установил источник проблемы.

— Всегда поднимай приманку, прежде чем набросить узду, — прогнусавил он. — Ну, в чем дело?

— Червь хочет плыть вверх, вниз и в сторону, — запыхавшись, отвечал Кугель.

— Чем ты кормил его?

— Как обычно: половиной чалкорекса и половиной иллемского лучшего.

— Можешь урезать порцию чалкорекса на ближайшие день-два. А что с приманкой?

— Использовал двойную, как велели. А капитан приказал добавить еще восьмушку пинты хайлингерского аллюра.

— Вот в чем загвоздка! Ты дал лишнюю приманку, а это проявление глупости.

— Но так приказал капитан Баунт!

— Это худшее оправдание, чем отсутствие всякого оправдания! Кто червевод — ты или капитан Баунт? Ты знаешь своих червей, ты должен работать с ними, повинуясь опыту и здравому смыслу. Если Баунт вмешивается, смело проси его спуститься вниз и дать тебе совет относительно налета на жабрах. Вот как должен поступать червевод! Немедленно смени приманку и дай червю елагинского мульчента.

— Хорошо, сэр, — сквозь зубы процедил Кугель.

Дрофо быстро осмотрел небо и горизонт, после чего вернулся в свою кабину, а Кугель взялся за лекарства. Капитан Баунт приказал поставить парус, надеясь поймать попутный ветер. Через два часа после полуночи наконец поднялся поперечный ветер, и парус начал зловеще хлопать о мачту. Шум разбудил капитана, и тот побрел на палубу.

— Где караул? Эй, червевод! Эй, вы там! Что, никого нет?

— Только вахтенный, он спит под фонарем, — отозвался Кугель, вскарабкавшись на палубу с подмостков.

— Ну а ты-то на что? Почему не спустил парус? Ты глухой?

— Я был под водой, вливал в червя елагинский мульчент.

— Ладно, бегом на корму и уйми это проклятое хлопанье!

Кугель поспешил повиноваться, а Баунт пошел к ограждению на правом борту, где немедленно обнаружил новый источник недовольства.

— Червевод, а где приманка? Я приказал положить двойную приманку, с ароматом аллюра!

— Сэр, нельзя вливать лекарство, когда червь тянется за приманкой!

— Так зачем ты делаешь вливание? Я не приказывал давать ему мульчент!

Кугель выпрямился.

— Сэр, я подчиняюсь велению своего здравого смысла и опыта.

Капитан Баунт, утратив дар речи, уставился на него, всплеснул руками, развернулся и отправился обратно в постель.

Глава вторая. ЛАУСИКАА.

Заходящее солнце опустилось за край низких облаков, наступили ранние сумерки. Воздух был тих, поверхность океана, гладкая, точно плотный атлас, отражала вечернее небо; казалось, «Галанте» плывет сквозь бездну, озаренную призрачным лиловатым сиянием. Только лиловая зыбь да небольшие волны, расходящиеся в разные стороны от острого носа корабля, обозначали границу между водой и воздухом. За час до заката на горизонте возник Лаусикаа — неясная тень, едва различимая в фиолетовой мгле.

Как только на море опустилась темнота, город Помподурос засиял множеством огней, отражавшихся в водах залива и облегчавших капитану Баунту приближение к берегу. Городская пристань вырисовывалась мрачным пятном. В незнакомых водах, к тому же в сумерках, капитан Баунт благоразумно предпочел бросить якорь в бухте, не подходя к пристани.

* * *

— Дрофо! Поднять приманки! — крикнул капитан.

— Приманки наверх! — отозвался Дрофо, а затем совершенно другим голосом обратился к Кугелю: — Кугель! Убрать приманки у всех червей!

Кугель сорвал приманки у двух червей по левому борту, метнулся через палубу, спрыгнул на мостки вдоль правого, к другому червю. «Галанте» дрейфовала по темной воде, отзываясь на ленивые движения плавников червей.

— Дрофо, остановите своих червей! — приказал Баунт.

— Остановить червей! — повторил Дрофо. — Кугель, останови всех червей! Живо!

Кугель накрыл колпаком червя с правого борта, но упал в воду и замешкался с левым бортом, вызвав недовольство капитана Баунта.

— Дрофо, поторопитесь! Вы что, заупокойную служите? Боцман, подготовить якорь!

— Остановка идет! — пропел Дрофо. — Пошевеливайся, Кугель!

— Якорь готов, сэр!

— Отдать якорь! — приказал капитан Баунт.

— Якорь брошен, сэр. Дно в шести саженях!

«Галанте» безмятежно стояла на якоре. Кугель немного ослабил ремни, привязывавшие червей, наложил мазь и выдал каждому животному мерку корма.

После ужина капитан Баунт собрал команду и пассажиров на средней палубе. Встав на ступеньку межпалубной лестницы, он сказал несколько слов относительно острова Лаусикаа и города Помподуроса.

— Те из вас, кто успел ранее побывать здесь — кстати, сомневаюсь, чтобы таких было много, — поймут меня. Помните, некоторые обычаи местных жителей сильно отличаются от наших. Что бы ни происходило, следует помнить о них и подчиняться, поскольку народ Лаусикаа определенно не станет менять свои привычки ради нас.

Капитан Баунт с улыбкой кивнул присутствующим здесь же госпоже Сольдинк и трем ее дочерям.

— Мои замечания относятся к джентльменам, и если я затрону темы, которые могут показаться вам бестактными, оправданием послужит лишь крайняя необходимость, поэтому прошу вас проявить снисходительность.

Сольдинк добродушно воскликнул:

— Да хватит уже каяться, Баунт! Говорите! Мы все здесь разумные люди, включая и госпожу Сольдинк!

Капитан Баунт подождал, пока не утихли раскаты смеха.

— Ну, хорошо! Посмотрите на причал: вы заметите под фонарем троих. Все они мужчины. Их лица скрыты под капюшонами и покрывалами. Такие предосторожности имеют вескую причину — это крайняя несдержанность местных женщин. У них такой горячий нрав, что мужчины не осмеливаются показывать свои лица из опасения вызвать необузданные порывы. Бесстыдницы опускаются до того, что тайком подглядывают в окна клуба, где мужчины собираются, чтобы выпить пива, иногда с приоткрытыми лицами.

При этих словах госпожа Сольдинк и ее дочери нервно рассмеялись.

— Поразительно! — воскликнула госпожа Сольдинк. — И подобным образом ведут себя женщины всех социальных слоев?

— Абсолютно всех!

— И что, мужчины даже предложение женщинам делают с закрытым лицом? — поинтересовалась одна из девушек.

Капитан Баунт немного подумал.

— Насколько я знаю, такая идея никогда никому даже в голову не приходила.

— И как в такой нездоровой атмосфере воспитывать детей? — покачала головой госпожа Сольдинк.

— По всей видимости, дети серьезно не страдают, — ответил капитан Баунт. — До десяти лет мальчиков еще можно увидеть с открытыми лицами, но даже в эти нежные годы их охраняют от опасных юных женщин. В возрасте десяти лет они, пользуясь местной идиомой, «накрываются вуалью».

— Как скучно, должно быть, девушкам! — вздохнула Салассер.

— И неудобно! — с жаром поддержала сестру Табазинт. — Представь, что я заметила мужчину, который показался мне молодым и красивым, начала обхаживать и наконец добилась своего. И тут, стянув с него капюшон, обнаруживаю под ним торчащие желтые зубы, огромный нос и узкий покатый лоб. И что дальше? Просто встать и уйти? Я бы чувствовала себя полной дурой.

— Ну, ты могла бы сказать этому джентльмену, что всего лишь хотела узнать, как вернуться на корабль, — предложила Мидре.

— Как бы то ни было, — продолжил капитан Баунт, — женщины с Лаусикаа нашли способ восстановить равновесие, и вот каким образом.

Здешние мужчины неравнодушны к спралингу, к маленьким нежным бидектилам. Ранним утром они плавают на поверхности моря. Поэтому женщины встают до зари, заходят в воду, ловят там как можно больше спралинга, а потом возвращаются в свои хижины.

Женщины, у которых был хороший улов, разжигают очаги и вывешивают таблички с надписями, примерно в таком духе: «Здесь отличный спралинг» или «Вкусный спралинг на заказ».

Потом просыпаются мужчины и выходят прогуляться по городу. Нагуляв аппетит, они останавливаются у хижины, где вывеска предлагает чудесные закуски. Часто, если спралинг свежий, а общество приятное, они могут остаться и на обед.

Госпожа Сольдинк фыркнула и что-то проворчала своим дочерям, которые лишь пожали плечами и покачали головами.

Господин Сольдинк поднялся на две ступеньки вверх по межпалубной лестнице.

— Предупреждения капитана Баунта должны быть восприняты со всей серьезностью! Когда будете выходить на берег, надевайте покрывало или свободный плащ и чем-нибудь прикрывайте лицо, чтобы не стать жертвой печального происшествия. Понятно?

— Утром мы подойдем к причалу и займемся различными делами. Дрофо, предлагаю вам с пользой использовать это время. Хорошенько смажьте животных, залечите все ссадины, болячки и язвы. Ежедневно тренируйте их в бухте, поскольку праздность приводит к закупоркам. Изничтожьте всех паразитов и приведите в порядок жабры. Часы стоянки в порту стоят дорого, так что надо использовать каждый как можно полнее, невзирая на время суток, — приказал капитан.

— Точь-в-точь мои мысли, — кивнул Дрофо. — Я сейчас же дам Кугелю все необходимые распоряжения.

— Последнее слово! — воскликнул Сольдинк. — Бегство Ланквайлера вместе с червем могло бы причинить нам серьезные неприятности, если бы не находчивость главного червевода. Ура нашему достойному Дрофо!

Дрофо коротко кивнул в ответ на одобрительные восклицания и ушел инструктировать Кугеля, после чего вернулся на нос корабля и, опершись на бортик, вперил взгляд в воды залива. Кугель до полуночи орудовал резцами и расширителем, до блеска полировал червей, затем боролся с налетом, пустом и тимпом. Дрофо давным-давно покинул свой пост на носу «Галанте», капитан Баунт тоже отправился ко сну, когда Кугель, крадучись, бросил работу и пробрался в трюм к своей койке. Почти сразу, как ему показалось, его разбудил юнга Кодникс. Жмурясь и позевывая, Кугель побрел на палубу. Оказалось, уже светает, а капитан Баунт нетерпеливо расхаживает туда-сюда.

При виде Кугеля капитан быстро остановился.

— О радость! Ты наконец-то решил почтить нас своим присутствием! Разумеется, важные дела на берегу могут подождать, пока ты всласть не выспишься. Готов ли ты встретить наступающий день?

— Да, сэр!

— Благодарю тебя, Кугель! Дрофо, вот ваш долгожданный червевод!

— Отлично, капитан. Кугель, ты должен научиться быть на месте, когда это необходимо. А теперь возвращайся к червям. Мы готовы преодолеть расстояние до пристани. Держи наготове колпаки. Приманку использовать не надо.

С капитаном Баунтом на шканцах, бдительным Дрофо на носу и Кугелем, погоняющим червей с правого и с левого бортов, «Галанте» поплыла через бухту в порт. Портовые рабочие в длинных черных плащах и высоких шляпах с вуалями, скрывающими их лица, поймали швартовы и закрепили на кнехтах. Кугель накрыл червей колпаками, ослабил ремни и задал всем корма. Капитан Баунт поставил Кугеля с юнгой вахтенными у сходен, все остальные, благопристойно одетые и с закрытыми лицами, сошли на берег. Следом и Кугель тут же облачился в плащ и импровизированную чадру и тоже сошел с корабля, даже юнга Кодникс немедленно последовал его примеру.

Много лет назад Кугель побывал в древнем городе Каиин, в Асколезе, к северу от Альмери. Обветшалая роскошь Помподуроса навязчиво напоминала ему Каиин — главным образом разоренными и заброшенными дворцами на склонах холмов, заросших наперстянкой, бурьяном и маленькими, точно выгравированными на фоне голубого неба кипарисами.

Помподурос располагался в бесплодной низине, окруженной невысокими холмами. Нынешние обитатели растащили крошащиеся камни из развалин для своих нужд: из них построили хижины, мужской клуб, здание рынка, лазарет для мужчин и еще один для женщин, скотобойню, две школы, шесть храмов, несколько крохотных мастерских и пивоварню. На площади дюжина белых доломитовых статуй, довольно-таки облупившихся от времени, отбрасывала черные тени под лучами тусклого красного солнца. Казалось, в Помподуросе совсем нет улиц, лишь пустыри да расчищенные проходы между камнями, служащие дорожками.

По этим тропинкам по своим делам спешили мужчины и женщины. Из-за длинных одеяний и покрывал, свисающих со шляп, мужчины казались высокими и худыми. Женщины были одеты в юбки из дрока, выкрашенные в темно-зеленые, темно-красные, серые или фиолетово-серые цвета, кутались в аляповатые шали и покрывали голову украшенными бисером чепцами, куда самые кокетливые втыкали перья морских птиц. По городу курсировало некоторое количество маленьких экипажей, запряженных приземистыми толстоногими созданиями, известными под названием «дроггеры»; часть повозок выстроилась в ожидании пассажиров перед зданием мужского клуба.

Бандервалю поручили сопровождать госпожу Сольдинк с дочерьми на экскурсию по окрестным достопримечательностям. Они наняли коляску и отправились в путь. Капитана Баунта и Сольдинка радушно встретили местные сановники и с почетом препроводили в мужской клуб.

Кугель, скрывшись под чадрой, также вошел в клуб. У прилавка купил пива в оловянной кружке и устроился в кабинке по соседству с той, где капитан Баунт, Сольдинк и еще несколько человек пили и обсуждали морские путешествия.

Прижавшись ухом к стенке кабинки и изо всех сил напрягая слух, Кугель смог уловить смысл разговора.

— …У этого пива исключительно необычный привкус, — донесся до него голос Сольдинка. — Похоже на деготь.

— Думаю, его сварили из смолянка, — отвечал капитан Баунт. — Говорят, оно очень питательно, но горло дерет, как будто когтями… А вот и Дрофо!

Сольдинк приподнял свое покрывало, чтобы поглядеть.

— А как вы узнали, ведь у него закрыто лицо?

— Очень просто. На нем желтые башмаки червевода.

— Ясно. А кто второй?

— Я предполагаю, этот джентльмен — его приятель Пулк. Эй, Дрофо! Сюда!

Пришедшие присоединились к капитану Баунту и Сольдинку.

— Представляю вам червевода Пулка, о котором вы наслышаны. Я намекнул ему на наши затруднения, и он был так добр, что согласился взяться за эту работу, — учтиво обратился к присутствующим Дрофо.

— Хорошо! — сказал капитан Баунт. — Надеюсь, вы упомянули, что нам необходим червь, предпочтительно Движенец или Великий Плавник.

— Ну, Пулк, — спросил Дрофо. — Что с червем?

— Полагаю, червя требуемого качества можно достать у моего племянника Фускуле, особенно если нанять его на «Галанте» в качестве червевода. — размеренно сообщил Пулк.

Сольдинк переводил глаза с одного на другого.

— Но тогда на судне окажется три червевода, не считая Дрофо. Это нецелесообразно.

— Совершенно верно, — согласился Дрофо. — Если расставить червеводов по степени необходимости, первым буду я сам, затем Пулк, затем Фускуле и наконец… — Дрофо замолчал.

— Кугель?

— Именно так.

— Вы предлагаете уволить Кугеля на этом жалком островке?

— Один из вариантов.

— Но как он вернется на материк?

— Вне всякого сомнения, он найдет какой-нибудь способ.

— В конце концов, Лаусикаа — не худшее место на земле, — вмешался Пулк. — Спралинг — совершенно бесподобное блюдо.

— Ах да, спралинг, — с теплотой в голосе спохватился Сольдинк. — Как достать этот деликатес?

— Нет ничего проще, — ответил Пулк. — Мы просто идем в женский квартал и ищем там вывеску, а потом дотягиваемся до вывески, снимаем ее и несем в дом.

— А вы стучитесь? — предусмотрительно осведомился Сольдинк.

— Иногда. Стук — это для тех, кто мнит себя аристократами.

— Еще один вопрос. А как вы отличаете хозяйку, перед тем как, так сказать, поручить себя ее заботам?

— О, существует несколько способов. Случайному посетителю, вроде вас, лучше действовать по подсказке местного жителя, поскольку, открыв дверь и войдя в дом, довольно трудно выйти оттуда с достоинством. Если хотите, я попрошу Фускуле дать вам совет.

— Только конфиденциально. Госпожа Сольдинк не обрадуется, узнав о моем интересе к местной кухне.

— Вот увидите, Фускуле все устроит в лучшем виде.

— И еще. Госпожа Сольдинк хочет посетить Пафнисианские ванны, о которых она слышала множество восторженных отзывов.

Пулк сделал любезный жест.

— Я почел бы за честь лично сопровождать госпожу Сольдинк, но, к сожалению, в ближайшие несколько дней буду очень занят. Предлагаю эту обязанность также возложить на Фускуле.

— Госпожа Сольдинк будет очень рада. Ну, Дрофо, рискнем выпить еще по бокалу этого пойла? По крайней мере, крепости ему не занимать.

— Сэр, у меня очень скромные вкусы!

— А вы, капитан?

Капитан Баунт отрицательно помотал головой.

— Я должен возвратиться на корабль и освободить Кугеля от должности, поскольку именно таковы ваши намерения.

Он поднялся на ноги и вышел из клуба, сопровождаемый Дрофо.

Сольдинк отпил из оловянной кружки и скривился.

— Право же, стоило бы выкрасить этим зельем днище «Галанте», чтобы на нем не росли морские паразиты. И все же придется его допить.

Он одним движением опрокинул в себя бокал и со стуком опустил его на стол.

— Пулк, пожалуй, сейчас ничуть не худший момент, чем любой другой, чтобы отведать местного спралинга. Фускуле не занят?

— Он, наверное, отдыхает или полирует своего червя, но в любом случае будет рад помочь вам. Мальчик! Беги к Фускуле и попроси его прийти сюда к господину Сольдинку. Объясни ему, что это я, Пулк, послал тебя с поручением и сказал, что это срочно. А сейчас, сэр, — Пулк поднялся на ноги, — я оставляю вас на попечение Фускуле, который скоро подойдет.

Кугель выскочил из кабинки, поспешил на улицу и стал ждать в тенечке у клуба. Пулк и мальчик-слуга вышли из двери и разошлись в разных направлениях. Кугель последовал за мальчиком и окликнул его:

— Минуточку! Сольдинк изменил свои планы. Вот тебе флорин за труды.

— Спасибо, сэр!

Мальчик повернулся, чтобы бежать назад в клуб. Кугель еще раз окликнул его.

— Ты, несомненно, знаком с женщинами Помподуроса?

— Только в лицо. Они не дают мне спралинга, лишь грубо насмехаются.

— Жаль! Впрочем, несомненно, и на твоей улице когда-нибудь будет праздник. Расскажи мне обо всех женщинах, которые считаются самыми безобразными.

Мальчик задумался.

— Мне трудно выбрать. Крислен? Оттлея? Терлулия? По справедливости говоря, я должен выбрать Терлулию. Шутят, что, когда она идет ловить спралинг, морские птицы от страха улетают на другой конец острова. Она высокая и толстая, с цыпками на руках и огромными зубами. Вечно всеми командует и, говорят, три шкуры дерет за свой спралинг.

— А где живет эта особа?

Мальчик показал пальцем.

— Видите вон ту хижину с двумя окнами?

— А где мне найти Фускуле?

— Дальше по этой улице, на ферме червей.

— Хорошо. Вот тебе еще флорин. Когда вернешься в клуб, скажи господину Сольдинку, что Фускуле скоро придет.

— Как прикажете, сэр!

Кугель быстро зашагал по дорожке и через несколько минут подошел к дому Фускуле — он примыкал к загону, сложенному из камней и вдающемуся в море. У верстака, занятый ремонтом полировального инструмента, стоял Фускуле, высокий и очень тощий долговязый тип с выпирающими локтями и коленками.

Кугель принял надменный вид и приблизился.

— Ты, голубчик, должно быть, Фускуле?

— И что с того? — спросил тот неприветливо, едва оторвавшись от своей работы. — А ты кто таков?

— Можешь называть меня господином Сольдинком, хозяином судна «Галанте». Насколько я понимаю, ты — кто-то вроде червевода?

Фускуле на миг поднял глаза от работы.

— Понимайте как угодно.

— Эй, приятель, полюбезней! Я — важная птица! И пришел купить у тебя червя, если ты не запросишь за него слишком дорого.

Фускуле положил инструменты и окинул Кугеля холодным изучающим взглядом из-под покрывала.

— Разумеется, я продам червя. Вне всякого сомнения, он очень тебе нужен, иначе ты не стал бы покупать его в Лаусикаа. Моя цена при сложившихся обстоятельствах, специально для твоей щедрой персоны, пять тысяч терциев. Хочешь — бери, не хочешь — не надо.

— Только законченный скупердяй мог заломить такую несусветную цену! Я изъездил этот умирающий мир вдоль и поперек, но никогда не встречал столь неумеренной жадности! Фускуле, ты просто грабитель, да к тому же физически уродливый! — возмущенно вопил Кугель.

Холодная усмешка Фускуле угадывалась даже под покрывалом.

— Подобное оскорбление ни за что не убедит меня снизить цену.

— Это ужасно, но мне ничего не остается, кроме как принять ее, — страдальчески проговорил Кугель. — Фускуле, ты заключаешь невыгодную сделку!

Тот пожал плечами.

— Мне плевать на твое мнение. Где деньги? Гони монеты, все до единой! Потом заберешь червя, и по рукам.

— Терпение! — твердо сказал Кугель. — Думаешь, я ношу такие суммы при себе? Мне нужно принести деньги с корабля. Ты подождешь здесь?

— Не задерживайся! Хотя, говоря по чести, — Фускуле хрипло усмехнулся, — за пять тысяч я могу и подождать.

Кугель взял один из инструментов Фускуле и небрежно бросил его в загон с червями. Разинув рот от изумления, тот бросился искать инструмент. Подойдя к Фускуле, Кугель столкнул его в воду и стал злорадно наблюдать, как он барахтается в загоне.

— Это тебе за твою наглость, — сказал Кугель. — Запомни, я господин Сольдинк, и я — важная птица. Скоро вернусь с деньгами.

Широкими шагами Кугель вернулся в клуб и зашел в кабинку, в которой ожидал Сольдинк.

— Я — Фускуле, — представился Кугель, изменив голос. — Как я понимаю, вы нагуляли аппетит и хотите попробовать спралинга?

— Точно! — Сольдинк уставился на покрывало Кугеля и по-приятельски лукаво подмигнул ему. — Но мы должны действовать тайно! Это существенно!

— Разумеется! Я целиком и полностью вас понимаю!

Сольдинк с Кугелем вышли из клуба и очутились на площади.

— Должен признать, я несколько привередлив, возможно, даже чересчур привередлив, — начал Сольдинк. — Пулк сказал, что ты — человек редкой разборчивости в таких делах.

Кугель глубокомысленно кивнул.

— Могу не без основания утверждать, что разбираюсь, где у меня правая нога, а где — левая.

— Я люблю обедать в приятной обстановке, важной частью которой является очарование хозяйки. Она должна обладать приятной внешностью, статной фигурой. Предпочитаю красоток с плоским животом, округлыми бедрами и стройными, как у антилопы, ножками. К тому же даме следует быть опрятной и не пахнуть рыбой. А если у нее окажется вдобавок поэтичная душа и романтический характер, тоже придется весьма кстати, — молвил Сольдинк.

— Это элитная категория, — объяснил Кугель. — К таким относятся Крислен, Оттлея и, вне всякого сомнения, Терлулия.

— Тогда не будем тратить времени. Доставь меня к дому Терлулии, только в экипаже, пожалуйста. Я под грузом принятого на борт пива почти иду ко дну.

— Все будет так, как вы скажете!

Кугель подозвал экипаж. Подсадив Сольдинка на пассажирское сиденье, он пошел поговорить с возницей.

— Ты знаешь, где дом Терлулии?

Тот с явным удивлением оглянулся, но вуаль скрывала выражение его лица.

— Разумеется, сэр!

— Можешь отвезти нас туда?

Кугель забрался на сиденье рядом с Сольдинком. Возница нажал на педаль, соединенную с рычагом, который, в свою очередь, с силой опустил гибкую хворостину на зад дроггера. Животное потрусило через площадь, возница правил им при помощи руля, который, когда его поворачивали, дергал за веревки, привязанные к узким длинным ушам дроггера.

Пока они ехали, Сольдинк разглагольствовал о «Галанте» и их путешествии.

— Червеводы — непредсказуемый народ. Я понял это по Ланквайлеру, который прыгнул на червя и уплыл на север, и по Кугелю, чье поведение чуть менее эксцентрично. Кугеля, разумеется, мы высадим на берег здесь, в Помподуросе, а ты, надеюсь, примешь на себя его обязанности — в особенности, голубчик, если продашь мне хорошего червя по сходной цене.

— Не вижу никаких препятствий, — отвечал Кугель. — Какую цену вы имели в виду?

Сольдинк задумчиво нахмурился под своей чадрой.

— В Саскервое такой червь обойдется в семьсот или даже восемьсот терциев. Если учесть соответствующие скидки, получим примерно шестьсот терциев, что очень даже неплохо.

— Такая цифра кажется несколько заниженной, — нерешительно проговорил Кугель. — Я рассчитывал на большую сумму, хотя бы на сотню больше.

Сольдинк полез в кошелек и отсчитал шесть золотых сотенных монет.

— Боюсь, это все, что я сейчас могу заплатить.

Кугель взял деньги.

— Червь ваш.

— Вот это манера вести дела, вот это я понимаю! — обрадовался Сольдинк. — Быстро и без торговли. Фускуле, ты редкий умница и прирожденный делец! Далеко пойдешь!

— Рад слышать, что вы обо мне хорошего мнения, — ответил Кугель. — А теперь взгляните вон туда — это дом Терлулии. Возница, останови коляску!

Возница, потянув за длинный рычаг, сжал скобами копыта дроггера, заставив животное остановиться как вкопанное.

Сольдинк сошел на землю и оглядел строение, на которое указал Кугель.

— И это дом Терлулии?

— Совершенно верно. Вы увидите ее знак.

Сольдинк с сомнением осмотрел объявление, которое Терлулия прикрепила к двери.

— Вряд ли скромнице пристало писать его красной краской в сочетании со вспыхивающими оранжевыми огнями.

— О, всего лишь маскировка! — беспечно отмахнулся Кугель. — Подойдите к двери, снимите вывеску и внесите ее в хижину.

Сольдинк сделал глубокий вдох.

— Так и быть. Помни: ни полслова госпоже Сольдинк! Пожалуй, сейчас самое время показать ей Пафнисианские ванны, если Бандерваль уже привел ее обратно на корабль.

Кугель вежливо поклонился.

— Сейчас же займусь этим. Возница, вези меня к «Галанте».

Коляска покатилась назад к гавани. Оглянувшись, Кугель увидел, как Сольдинк подходит к хижине Терлулии. Как только он приблизился, дверь распахнулась. Сольдинк, казалось, застыл на месте, а потом споткнулся на непослушных ногах. Что-то, не видное Кугелю, схватило его и затащило в дом.

— Расскажи мне что-нибудь о Пафнисианских ваннах. Приносят ли они заметную пользу? — попросил Кугель возницу, когда они подъезжали к пристани.

— Я слышал противоречивые отзывы, — отвечал возница. — Говорят, что Пафнис, тогдашняя богиня красоты и женской силы, остановилась отдохнуть на вершине горы Дейн. Там она нашла источник, где омыла свои ноги, наделив воду целебной силой. Позже Космея Пандалектская основала на этом месте нимфариум и построила чудесную купальню из зеленого стекла и перламутра, таким образом легенда получила дальнейшее распространение.

— А сейчас?

— Ключ бьет, как и раньше. Иногда ночью дух Космеи бродит по развалинам. Временами можно услышать тихое пение, не громче шепота — по-видимому, отголосок песен, которые пели нимфы.

— Если бы воды и впрямь обладали чудодейственной силой, — пробормотал Кугель, — следовало бы предположить, что Крислен, Оттлея и даже почтенная Терлулия прибегли бы к их волшебству. Почему они не сделали этого?

— Они утверждают, что мужчины Помподуроса любят их за душевные качества. Возможно, чистое упрямство, или же женщины все-таки испробовали на себе действие вод источника, но безрезультатно. Эта одна из великих женских тайн.

— А спралинг?

— Всем нужно что-то есть.

Коляска въехала на площадь, и Кугель велел вознице остановиться.

— Какая из этих дорог ведет к Пафнисианским ваннам?

Возница махнул рукой.

— Вон туда, а потом еще пять миль в гору.

— А сколько ты берешь за поездку туда?

— Обычно прошу три терция, но для важных персон плата иногда повышается.

— Ну, хорошо. Сольдинк попросил меня сопровождать его супругу к ваннам, госпожа предпочитает, чтобы мы отправились вдвоем — тогда она не будет смущаться. Поэтому я найму твой экипаж за десять терциев и заплачу еще пять сверху, чтобы ты в мое отсутствие купил себе пива. Сольдинк рассчитается с тобой после возвращения от Терлулии.

— Если у него останутся силы поднять руку, — хмыкнул возница. — Деньги вперед.

— Ну вот, по крайней мере, тебе на пиво, — сказал Кугель. — Остальное возьмешь с Сольдинка.

— Это не по правилам, но, думаю, сойдет. Вот смотри. Этой педалью разгоняют экипаж. Этим рычагом его останавливают. Если захочешь повернуть, крути руль. Если дроггер уляжется на землю, этот рычаг хорошенько всадит шпору ему в пах, и он помчится вперед как миленький.

— Яснее ясного, — сказал Кугель. — Я верну твою коляску к клубу.

Кугель подогнал коляску к пристани и остановился у «Галанте». Госпожа Сольдинк с дочерьми сидели в шезлонгах на юте, глядя на площадь и обсуждая необычные городские виды.

— Госпожа Сольдинк! — закричал Кугель. — Это я, Фускуле! Пришел, чтобы сопроводить вас к ваннам богини Пафнис. Вы готовы? Надо торопиться, ибо день близится к вечеру.

— Я вполне готова. Там хватит места для всех?

— Боюсь, что нет. Дроггер не сможет втащить всех на гору. Вашим дочерям придется остаться.

Госпожа Сольдинк сошла вниз по трапу, и Кугель спрыгнул на землю.

— Фускуле? — проворчала госпожа Сольдинк. — Слышала ваше имя, но не могу вспомнить.

— Племянник червевода Пулка. Я продал господину Сольдинку червя и надеюсь получить место червевода на вашем корабле.

— Понятно. Как бы то ни было, очень любезно с вашей стороны отвезти меня на экскурсию. Нужно взять с собой какой-нибудь купальный костюм?

— Нет, ничего не надо. Это очень уединенное место, а одежда уменьшает эффект воды.

Кугель помог госпоже Сольдинк сесть в экипаж, затем забрался на облучок. Он нажал на педаль, и коляска покатилась по площади. Кугель поехал по дороге, ведущей на гору. Помподурос остался внизу, затем скрылся за каменистыми холмами. Густая черная осока по обеим сторонам дороги издавала сильный аромат, и Кугель понял, где жители острова добывали сырье для пива. Наконец дорога свернула в унылую маленькую ложбину. Кугель остановил коляску, чтобы дать дроггеру отдых.

— Мы уже почти у фонтана? А где храм, который покровительствует ваннам? — спросила утомленно госпожа Сольдинк.

— Надо еще немного проехать, — ответил Кугель.

— Правда? Фускуле, вам стоило найти более удобный экипаж. Этот драндулет подпрыгивает и трясется, точно доска, которую волокут по камням, а пыль летит во все стороны.

— Госпожа Сольдинк, пожалуйста, прекратите свои жалобы, они действуют мне на нервы. На самом деле я еще не все сказал и буду беспристрастно откровенен, как настоящий червевод. Несмотря на все ваши достоинства, вы избалованы и изнежены излишней роскошью и, разумеется, перееданием. Применительно к нашему экипажу: наслаждайтесь комфортом, пока можете, ибо, когда дорога станет чересчур крутой, вам придется идти пешком, — строго обернулся к пассажирке Кугель.

Госпожа Сольдинк, утратив дар речи, только хлопала глазами.

— Кроме того, в этом месте я обычно беру плату за проезд, — продолжил Кугель. — Сколько у вас при себе?

Госпожа Сольдинк наконец вновь обрела способность говорить. Ее голос стал ледяным.

— Вы, разумеется, сможете потерпеть, пока мы не вернемся в Помподурос. Господин Сольдинк по справедливости рассчитается с вами в положенное время.

— Предпочитаю звонкую монету сейчас справедливости потом. Я могу взять наибольшую плату. В Помподуросе мне придется пойти на уступки скупости Сольдинка.

— Какая бесчувственность!

— Всего лишь голос классической логики, которой нас учили в школе червеводов. Вы можете заплатить сейчас хотя бы сорок пять терциев.

— Смехотворно! Я не ношу с собой такие деньги.

— Тогда отдайте мне опал, который вы носите на плече.

— Ни за что! Это очень ценный камень! Вот восемнадцать терциев, все, что у меня сейчас при себе. А теперь везите меня к ваннам, и чтобы я больше не слышала ваших дерзостей!

— Не слишком-то хорошее начало, госпожа Сольдинк! Я намерен наняться червеводом на «Галанте», и плевать мне на Кугеля. Он может болтаться здесь хоть до скончания веков, мне-то что! В любом случае вам придется часто меня видеть, и за радушие я отплачу тем же, так что можете представить меня и своим славным дочуркам тоже.

Госпожа Сольдинк вновь почувствовала, что не в состоянии вымолвить ни слова.

— Везите меня к ваннам, — выдавила из себя почтенная женщина.

— Да, пора продолжать путь, — согласился Кугель. — Подозреваю, что, если спросить дроггера, он ответит, что уже постарался на восемнадцать терциев. Мы, лаусикаанцы, весим гораздо меньше, чем всякие иноземцы.

— Я вас не понимаю, — отрезала госпожа Сольдинк.

— Берегите дыхание, оно может вам понадобиться, когда дроггер ослабеет.

Госпожа Сольдинк снова не нашлась, что ответить.

Склон и впрямь стал более крутым, а дорога то поднималась вверх, то вновь бежала вниз, до тех пор пока, взобравшись на невысокий хребет, не вышла к поляне, осененной желто-зелеными имбирными деревьями и одиноким исполинским ланцеладом с гладким темно-красным стволом и пушистой черной кроной.

Кугель остановил коляску у ручья, бегущего через поляну.

— Приехали, госпожа Сольдинк. Можете поплескаться в ручье, а я посмотрю на результаты.

Госпожа Сольдинк без энтузиазма оглядела ручей.

— Разве это ванны? А где храм? А упавшая статуя? А где беседка Космеи?

— Собственно, ванны на горе выше, — равнодушно пояснил Кугель. — Здесь точно такая же вода, которая в любом случае не дает большого эффекта, особенно в таких запущенных случаях.

Мадам Сольдинк побагровела.

— Немедленно везите меня вниз. Господин Сольдинк найдет другого провожатого.

— Как хотите. Однако я хотел бы получить свои чаевые сейчас, если не возражаете.

— Можете обратиться за чаевыми к господину Сольдинку. Я уверена, он найдет, что вам сказать.

Кугель развернул экипаж и пустился в обратный путь по склону.

— Нет, никогда мне не понять женщин, — приговаривал он.

Всю дорогу до города госпожа Сольдинк натянуто молчала, и в положенное время коляска была в Помподуросе. Кугель привез пассажирку на «Галанте», не удостоив его даже взглядом на прощание, почтенная дама прошествовала по сходням на корабль. Кугель вернул экипаж на площадь, затем вошел в клуб и уселся в укромном уголке. Он перевесил свое покрывало, прикрепив его изнутри к полям шляпы, чтобы никто не смог больше принять его за Фускуле.

Прошел час. Капитан Баунт и главный червевод Дрофо, завершив различные дела, прогулялись по площади и остановились, беседуя, перед клубом, где к ним через некоторое время присоединился Пулк.

— А где Сольдинк? — спросил тот. — Он, верно, к этому часу должен был съесть весь понравившийся ему спралинг.

— И я так думаю, — согласился капитан Баунт. — Вряд ли с ним произошел какой-нибудь несчастный случай.

— Ну нет, только не на попечении у моего племянника, — заверил его Пулк. — Они, наверное, стоят у загона и обсуждают червя Фускуле.

Капитан Баунт показал наверх, на холм.

— Вот, Сольдинк уже идет! Он, кажется, нездоров! Едва ноги волочит!

Съежившись и шагая с преувеличенной осторожностью, Сольдинк зигзагами пересек площадь и наконец смог присоединиться к стоящей перед клубом компании. Капитан Баунт шагнул ему навстречу.

— Вы в порядке? Что-то не так?

— Это было ужасно, — слабым и хриплым голосом прошептал несчастный сластолюбец.

— Что случилось? По крайней мере, вы остались в живых!

— Едва-едва. Эти несколько часов я не забуду до самой смерти. Во всем виноват Фускуле. Он просто дух противоречия! Одно хорошо — я купил у него червя. Дрофо, сходите и привезите его на корабль, мы не останемся в этой дыре ни одной лишней минуты!

— Но мы все же наймем Фускуле червеводом на «Галанте»? — отважился спросить Пулк.

— Ха! — свирепо воскликнул Сольдинк. — Он не будет управлять червями на моем корабле. На этой должности останется Кугель.

Госпожа Сольдинк, увидев идущего по площади мужа, не в силах была больше сдерживать свою ярость. Она спустилась на причал и направилась к клубу. Лишь только достигнув пределов слышимости Сольдинка, дама изошла на крик.

— Ну, наконец-то явился! Где же ты был, пока я терпела дерзости и насмешки от этого мерзкого Фускуле? Ноги его не будет на «Галанте», или я в тот же миг сойду на берег! Да Кугель в сравнении с ним просто ангел небесный! Кугель должен остаться червеводом!

— Я сам, дорогая, думаю точно так же.

— Не верю, что Фускуле смог бы поступить невежливо! Здесь, несомненно, закралась какая-то ошибка или недоразумение… — попытался вставить слово Пулк.

— Недоразумение? Это когда он потребовал за поездку сорок пять терциев и взял восемнадцать, и то лишь потому, что больше у меня не было? Когда он пожелал получить взамен мой опал, а потом наговорил таких гадостей, что и вспомнить страшно? И он еще похвалялся, если вы можете в такое поверить, тем, что будет работать червеводом на «Галанте»! Да не бывать этому, даже если мне самой придется караулить сходни!

— Все, решение принято! Фускуле, должно быть, безумец какой-то! — подтвердил капитан.

— Безумец или еще хуже! Да его порочность описать трудно! И все-таки все это время я чувствовала что-то знакомое, как будто где-то в предыдущей жизни или в кошмаре я знала его.

— Наш разум порой играет с нами странные шутки, — заметил капитан Баунт. — Любопытно было бы увидеть этого необыкновенного человека.

— Вот он идет сюда вместе с Дрофо! — воскликнул Пулк. — Наконец-то мы получим объяснение и, возможно, даже какое-то оправдание!

— Я не желаю слышать ни того ни другого! — завопила госпожа Сольдинк. — Я хочу лишь убраться с этого отвратительного острова!

Круто развернувшись, дама гордо прошествовала через площадь и поднялась обратно на «Галанте».

Энергично шагая, Фускуле приблизился к стоящим, опередив Дрофо на шаг или два. Фускуле остановился и, подняв свою чадру, оглядел группу.

— Где Сольдинк?

— Ты очень хорошо знаешь, где я! И я тоже тебя знаю, ты, негодяй и подлец! Я ни слова не скажу о твоей глупой шутке, равно как и о гнусном поведении по отношению к госпоже Сольдинк. И предпочту заключить сделку полностью на формальных основаниях. Дрофо, почему вы не доставили нашего червя на «Галанте»? — обуздав ярость, прошипел Сольдинк.

— Я отвечу на этот вопрос, — сказал Фускуле. — Дрофо получит червя лишь после того, как вы заплатите мои пять тысяч терциев, плюс одиннадцать терциев сверх того за мой двояковыпуклый плавникошлифователь, который вы выкинули с такой надменной легкостью, и еще двадцать за нападение на меня. Таким образом, ваш счет составляет в общей сложности пять тысяч тридцать один терций. Можете рас платиться прямо сейчас.

Кугель, смешавшись с другими посетителями, вышел из клуба и, встав чуть поодаль, следил за перебранкой.

Сольдинк с воинственным видом сделал два шага по направлению к Фускуле.

— Ты в своем уме? Я купил у тебя червя за хорошую цену и расплатился наличными на месте. Давай не будем ходить вокруг да около! Немедленно передай червя Дрофо, а не то мы примем немедленные и радикальные меры!

— Тьфу! — в бешенстве закричал Фускуле. — Вы не получите моего червя ни за пять тысяч, ни за десять! А что касается оставшихся пунктов вашего счета… — тут, сделав шаг, он залепил Сольдинку увесистую оплеуху по одной щеке, — это пойдет за плавникошлифователь, а это, — он отвесил противнику еще одну затрещину, — за все остальное.

Сольдинк рванулся вперед, чтобы достойно расплатиться по счетам, капитан Баунт попытался было вмешаться, однако его намерения были неверно истолкованы Пулком, который одним мощным ударом уложил моряка на землю.

Наконец сумятицу унял Дрофо, вклинившийся между противниками и поднявший руки, призывая драчунов утихомириться.

— Спокойно, спокойно! В этом деле есть некоторые странные обстоятельства, которые необходимо прояснить. Фускуле, ты утверждаешь, что Сольдинк обещал тебе пять тысяч терциев за твоего червя, а потом швырнул плавникошлифователь в воду?

— Да, именно так я и говорил! — в ярости завопил Фускуле.

— Разве это правдоподобно? Сольдинк славится бережливостью! Он ни за что не предложил бы пять тысяч терциев за червя, красная цена которому — две тысячи! Как ты объяснишь сей парадокс?

— Я червевод, а не специалист по заковыристым загадкам, — пробурчал Фускуле. — Хотя теперь, по размышлении, мне кажется, что человек, назвавшийся Сольдинком, был на голову выше этого низкорослого поганца. На нем еще была странная шляпа в несколько ярусов, и ходил он с полусогнутыми коленями.

— Это описание подходит тому мерзавцу, который посоветовал мне пойти к Терлулии! У него была крадущаяся походка, и он назвался Фускуле! — возбужденно орал Сольдинк.

— Ага! — обрадовался Пулк. — Обстоятельства начинают проясняться! Давайте найдем в клубе кабинку и проведем расследование за кружечкой доброго черного пива!

— Идея неплохая, только совершенно излишняя, — сказал Дрофо. — Я и так могу назвать имя виновника.

— У меня тоже есть догадка на этот счет, — присоединился к нему капитан Баунт.

Сольдинк обиженно переводил взгляд с одного на другого.

— Я что, один здесь такой недогадливый? Кто он?

— А что, есть еще сомнения? Его имя — Кугель.

Сольдинк прищурился, потом хлопнул в ладоши.

— Разумный вывод!

— Теперь, когда виновный найден, кажется, вы должны извиниться перед Фускуле, — укоризненно покачал головой Пулк.

Но Сольдинка все еще терзали воспоминания об оплеухах Фускуле.

— Когда он вернет мне шестьсот терциев, которые я заплатил ему за червя, тогда я подумаю. И не забывайте, это ведь он обвинил меня в том, что я выбросил его плавникошлифователь. Он должен извиниться.

— Вы все еще в плену заблуждения, — покачал головой Пулк. — Эти шестьсот терциев получил Кугель.

— Возможно, и так. И все-таки я считаю, что необходимо провести тщательное расследование.

Капитан Баунт повернулся к собеседникам.

— Мне показалось, что я видел его несколько минут назад. Но он, похоже, уже ускользнул.

В действительности, как только Кугель сообразил, в какую сторону ветер дует, он тут же поспешил на «Галанте». Госпожа Сольдинк была в своей каюте, рассказывала дочерям обо всех событиях этого дня. Поблизости не было никого, кто мог бы помешать Кугелю сновать туда-сюда по кораблю. Он сбросил трап, снял швартовы с кнехтов, стянул колпаки с червей и положил в их корзины тройную приманку, после чего взбежал на шканцы и изо всех сил крутанул штурвал.

* * *

— Я с самого начала не доверял ему! И все-таки, кто мог бы вообразить такую безграничную порочность? — жаловался Сольдинк в клубе товарищам. Бандерваль, суперкарго, согласился с этим суждением.

— Кугель, хотя с виду и кажется честным, на деле просто-напросто мошенник.

— Теперь придется призвать его к ответу, — сказал капитан Баунт. — А это всегда неприятная задача.

— Вовсе не неприятная, — пробормотал Фускуле.

— Мы должны дать ему возможность оправдаться, и чем скорее, тем лучше. Я полагаю, клуб подойдет для нашего собрания точно так же, как и любое другое помещение.

— Сперва нужно его найти, — заметил Сольдинк. — Интересно, где мог укрыться этот жулик? Дрофо, возьмите Пулка и поищите его на «Галанте». Фускуле, погляди в клубе. Не делайте и не говорите ничего, что могло бы спугнуть его, просто скажите, что я хочу задать ему несколько общих вопросов… Да, Дрофо? Почему вы еще не отправились выполнять мое поручение?

Дрофо указал в направлении моря. Его голос был, по обыкновению, грустным.

— Сэр, можете взглянуть на это сами!

Глава третья. ОКЕАН ВЗДОХОВ.

Красное утреннее солнце точной копией отражалось от темной морской воды.

Черви лениво перебирали плавниками — в их корзинах лежала половинная приманка. «Галанте» плавно, точно легкая лодка, скользила по поверхности воды.

Кугель проспал несколько дольше обыкновенного в кровати, в которой раньше нежился Сольдинк. Команда «Галанте» бесшумно и споро работала на своих местах.

Кугеля пробудил стук в дверь.

— Войдите! — зевая и потягиваясь, певуче отозвался капитан Кугель.

Дверь открылась, в каюту вошла Табазинт, младшая и, пожалуй, самая хорошенькая из дочерей госпожи Сольдинк, хотя Кугель, если бы ему пришлось высказать свое мнение, твердо стоял бы на том, что у каждой из них имеются свои неоспоримые достоинства.

Табазинт, которую природа наделила пышной грудью и крепкими округлыми бедрами, а также до поры до времени стройной и гибкой талией, являла миру обрамленное копной темных кудрей круглое личико, а ее розовые губки были постоянно сжаты, как будто девушка пыталась сдержать улыбку. Красавица принесла поднос, который поставила на столик у кровати. Застенчиво оглянувшись, она уже собралась выйти из комнаты, когда Кугель окликнул ее:

— Табазинт, милая! Сегодня такое чудесное утро, я позавтракаю на свежем воздухе. Можешь передать госпоже Сольдинк, чтобы застопорила руль и немного передохнула.

— Как прикажете, сэр.

Табазинт забрала поднос и вышла из каюты. Кугель встал с постели, смазал лицо душистым лосьоном, прополоскал рот одним из изысканных бальзамов Сольдинка, затем облачился в легкий халат из бледно-голубого шелка. Он прислушался… С межпалубной лестницы донесся топот госпожи Сольдинк. Через иллюминатор Кугель видел, как она прошествовала в свою каюту, которую прежде занимал главный червевод Дрофо. Как только дама пропала из виду, Кугель вышел на среднюю палубу. Он сделал несколько глубоких вдохов и выдохов, наслаждаясь прохладным утренним воздухом, затем поднялся на ют.

Перед тем как сесть за завтрак, Кугель подошел к гакаборту, чтобы взглянуть на море и оценить, как далеко продвинулся корабль. От горизонта до горизонта расстилалась неподвижная водная гладь, в которой виднелось лишь отражение солнца. След, тянущийся за кормой «Галанте», казался достаточно прямым — свидетельство того, что госпожа Сольдинк на совесть управляла кораблем, а нос смотрел точно на юг. Кугель одобрительно кивнул — из госпожи Сольдинк вполне мог получиться неплохой кормчий. С другой стороны, она не выказала никаких способностей к ремеслу червевода, да и дочери ее оказались немногим лучше.

Кугель принялся за завтрак. Он одну за другой поднял серебряные крышки и заглянул в блюда. Там обнаружился компот из пряных фруктов, приготовленная на пару печень морских птиц, каша с изюмом, маринованные луковицы лилий и маленькие круглые грибочки с несколькими сортами пирожных — обильный завтрак, в котором он признал творение Мидре, старшей и самой трудолюбивой из трех сестер. Госпожа Сольдинк в тот единственный раз, когда ее заставили заняться стряпней, приготовила столь неаппетитную еду, что Кугель зарекся подпускать ее к камбузу.

Он не спеша позавтракал, пребывая в исключительно приятной гармонии со всем миром. Подобное ощущение следовало сохранить как можно дольше, холить его, лелеять и насладиться им до последней капли. Чтобы продлить это особое состояние, Кугель взял изящную чашку из тончайшего фарфора и принялся неторопливо потягивать прозрачный нектар, заваренный из смеси самых отборных трав господина Сольдинка.

— Замечательно! — сказал Кугель.

Прошлое безвозвратно ушло, будущее вполне могло закончиться и завтра, если потухнет солнце. Сейчас было настоящее, и следовало прожить его соответствующим образом.

— Именно так! — сказал Кугель.

И все-таки… Он тревожно оглянулся. Было совершенно справедливым и правильным воспользоваться всеми благами настоящего момента, но все же, когда достигаешь наивысшей точки чего-либо, остается лишь один путь — вниз. И даже сейчас, без каких-либо видимых причин, Кугель чувствовал в атмосфере какую-то зловещую напряженность, как будто, несмотря на все принятые им меры, что-то пошло не так. Кугель вскочил на ноги и выглянул за борт. Черви при половинной приманке тянули корабль без особого напряжения. Казалось, все было в порядке. То же самое было и с червем с правого борта. Кугель медленно вернулся к своему завтраку.

Он подключил к решению этой проблемы всю мощь разума. Что же могло вызвать его беспокойство? Корабль был крепким, еды и провизии вдосталь, госпожа Сольдинк с дочерьми, по всей видимости, примирились со своим новым положением, и Кугель поздравил себя с мудрым и справедливым, но твердым ведением дел. Сразу после отплытия корабля госпожа Сольдинк еще некоторое время изрыгала яростный поток проклятий, который Кугель решил пресечь, хотя бы в интересах морального духа на корабле.

— Мадам, — сказал Кугель, — ваши вопли мешают всем. Вы должны успокоиться.

— Деспот! Изувер! Лагарк, кик![4].

— Если не уйметесь, велю посадить вас в трюм! — пригрозил Кугель.

— Ха! — фыркнула госпожа Сольдинк. — Кто тогда будет исполнять ваши приказания?

— Если понадобится, я сам справлюсь. На корабле должна быть строгая дисциплина. Теперь я капитан судна, и вот что я вам приказываю. Во-первых, придержите ваш язык. Во-вторых, соберите всех на средней палубе — я собираюсь выступить с обращением.

С упавшим сердцем госпожа Сольдинк с дочерьми собрались там, где велел новоявленный капитан.

Кугель забрался до половины межпалубной лестницы и встал на ступеньке.

— Дамы! Я был бы признателен вам за внимание!

Он с улыбкой обвел обращенные к нему лица.

— Итак, начнем! Я отдаю себе отчет в том, что сегодняшний день принес нам не самое лучшее. Однако настоящее есть настоящее, и мы должны примириться с обстоятельствами. Могу предложить по этому поводу несколько советов.

Наша первая забота — судовой устав, который предписывает быстрое и неукоснительное исполнение приказов капитана. Корабельные работы будут поделены поровну. Я уже принял на себя обязанность управлять кораблем. От вас, своей команды, я ожидаю доброжелательного отношения, сотрудничества и усердия, при условии чего вы найдете во мне снисходительного, понимающего и даже нежного капитана.

— Не нужны нам ни твоя снисходительность, ни нежность! Вези нас назад, в Помподурос! — рыкнула госпожа Сольдинк.

— Тише, мама! — грустно сказала Мидре, старшая дочь. — Будь реалисткой! Кугель не захочет возвращаться в Помподурос, так что давай выясним, куда он собирается везти нас.

— Сейчас я поделюсь с вами, — сказал Кугель. — Порт нашего назначения — Валь-Омбрио, на побережье Альмери, довольно далеко к югу.

Госпожа Сольдинк, пораженная этим известием, снова возвысила голос.

— Да ты смеешься! Путь туда смертельно опасен!

— Предлагаю вам, мадам, — холодно проговорил Кугель, — поверить мне, а не домохозяйкам из вашего окружения.

— В любом случае Кугель поступит, как захочет, — обратилась к матери Салассер. — К чему сопротивляться его желаниям? Это только его рассердит.

— Здравая мысль! — похвалил ее Кугель. — А теперь относительно работ по кораблю. Каждая из вас под моим руководством должна стать умелым червеводом. Поскольку времени у нас много, мы будем давать червям половинную приманку, что пойдет им на пользу. Кроме того, мы больше не сможем пользоваться услугами кока Ангсхотта. Но все же у нас полно запасов, и я не вижу причин в чем-то себя ограничивать. Призываю вас дать полную свободу своим кулинарным талантам.

Сегодня я составлю пробный график работ. В течение дня буду держать вахту и управлять корабельными делами. Наверное, стоит сейчас упомянуть о том, что госпоже Сольдинк, в силу ее возраста и социального положения, не придется исполнять обязанности ночной горничной. Теперь о…

— Минуточку! — выскочила вперед госпожа Сольдинк. — Что входит в обязанности ночной горничной и почему меня признали негодной?

Кугель посмотрел на море.

— Обязанности ночной горничной вполне самоочевидны. Она следит за удобством капитана. Это почетная обязанность, и только справедливо будет, если ее разделят между собой Мидре, Салассер и Табазинт.

Госпожа Сольдинк снова пришла в неописуемое волнение.

— Этого-то я и боялась! Я, Кугель, тоже буду ночной горничной. И не пытайся разубедить меня!

— Все это замечательно, мадам, но ваши навыки необходимы у штурвала.

— Успокойся, мама, — вмешалась Мидре, — мы вовсе не такие слабые и наивные, как ты думаешь.

— Это тебе, мама, нужно особое обращение, а не нам, — со смехом поддержала сестру Табазинт. — Мы с Кугелем отлично поладим.

— Мы должны предоставить Кугелю право принимать решения, поскольку вся ответственность лежит на нем, — поддержала сестер Салассер.

Тут заговорил Кугель.

— Предлагаю оставить этот вопрос в покое. Сейчас я хочу раз и навсегда разобраться с одним довольно мрачным вопросом. Предположим, кто-нибудь на корабле — назовем ее Зитой, в честь богини непостижимого, так вот, предположим, что Зита решила удалить Кугеля из царства живых. Она обдумывает, как бы подсыпать ему в еду отравы, воткнуть нож в глотку, ударить или толкнуть его, чтобы он свалился в воду. Маловероятно, что благовоспитанные люди станут вести себя подобным образом. И все же я придумал план, как свести подобную вероятность к нулю. Я установлю в глубине носового трюма взрывное устройство из некоторого количества взрывчатки, свечи и предохранителя. Каждый день я буду отпирать неприступную железную дверь и переставлять свечу. Если не сделаю этого, свеча сгорит и подожжет фитиль. Взрыв пробьет брешь в корпусе, и корабль камнем пойдет ко дну. Госпожа Сольдинк, вы, кажется, не слишком внимательны?

— Я все отлично слышала!

— В таком случае это все, что я хотел вам сказать. Госпожа Сольдинк, можете отправляться к штурвалу, где я обучу вас основным принципам управления кораблем. Девушки, сначала приготовьте обед, затем позаботьтесь о порядке в каютах.

У штурвала госпожа Сольдинк вновь продолжила вещать об опасностях пути на юг.

— Там орудуют кровожадные пираты! В глубине поджидают морские чудища: голубые кодорфины, трифиды, сорокафутовые водяные! Со всех сторон налетают бури, они играют кораблями, как пробками!

— А как же пираты сами выживают среди столь ужасных опасностей?

— Кого интересует, как они выживают? Я от всей души надеюсь, что опасности их погубят!

Кугель рассмеялся.

— Ваши предположения противоречат фактам! Мы везем груз для Юкоуну, который должен быть доставлен через Валь-Омбрио к берегу Альмери.

— Да нет, это вы не знаете фактов! Груз перегружают в Порт-Пергуше, где наши представители проводят специальные приготовления. Нам надо в Порт-Пергуш!

Кугель снова расхохотался.

— Вы что, за дурака меня держите? Как только корабль войдет в порт, вы начнете во всю глотку звать стражу! Правьте, как прежде, на юг.

И Кугель отправился обедать, оставив госпожу Сольдинк буравить злобным взглядом эскалабру. На следующее утро Кугель каким-то шестым чувством ощутил: что-то не так. Как он ни старался, противоречие, какое-то мимолетное несоответствие ускользало от его восприятия. Корабль функционировал нормально, хотя черви, которым наполовину урезали приманку, казалось, стали чуть более вялыми, словно после тяжелой работы, и Кугель мысленно положил себе дать им тонизирующую микстуру.

Стая облаков в вышине, на западном краю неба, предвещала ветер, и если он окажется попутным, то черви снова смогут отдохнуть… Кугель озадаченно нахмурился. Дрофо что-то толковал ему про изменение цвета океана, его характера и прозрачности. Казалось, океан сейчас был в точности таким же, как и вчера. Вздор, сказал себе Кугель, нельзя давать волю воображению.

Вечером, взглянув за корму, Кугель заметил маленькую шхуну, на всех парах приближавшуюся к кораблю. Он вытащил подзорную трубу и осмотрел корабль, который тащили четыре барахтающихся и явно неопытных червя, загнанных до предела. На одной палубе Кугель, как ему показалось, разглядел Сольдинка, капитана Баунта, Пулка и остальных, а на носу, оглядывая море, стояла высокая печальная фигура — по всей видимости, Дрофо.

Кугель оглядел небо. До ночи оставалось еще часа два. Кугель без всякой спешки приказал положить всем червям двойную приманку и по восьмушке пинты бодрящего тоника. «Галанте» легко оторвалась от корабля преследователей.

Госпожа Сольдинк с интересом следила за всем происходящим.

— Кто был на том корабле? — наконец поинтересовалась она.

— Мне показалось, что это торговцы с острова Сарпент, — ответил Кугель. — Неотесанный народ во всех отношениях. В будущем обходите такие корабли подальше.

Госпожа Сольдинк промолчала, а Кугель принялся обдумывать новую загадку: как Сольдинк ухитрился столь быстро их догнать? С наступлением темноты Кугель сменил курс, и корабль преследователей исчез за кормой.

— Утром они будут на десять лиг в стороне от нашего курса, — сказал Кугель госпоже Сольдинк.

Он собрался спуститься вниз. Тут его внимание привлек луч света от черного железного фонаря на корме. Кугель издал недовольный возглас и потушил свет, сердито повернувшись к госпоже Сольдинк.

— Почему вы не сказали, что зажгли фонарь?

Госпожа Сольдинк равнодушно пожала плечами.

— Ну, во-первых, ты и не спрашивал.

— А во-вторых?

— Очень благоразумно зажигать фонарь, когда находишься в море. Это правило осмотрительного моряка.

— На борту «Галанте» не стоит зажигать никаких огней без моего приказа.

— Как скажешь.

Кугель побарабанил по эскалабре.

— Держите теперешний курс еще час, а потом поверните на юг.

— Неблагоразумно! Катастрофически неблагоразумно!

Кугель спустился на среднюю палубу и стоял там, облокотившись на леер, до тех пор, пока нежный звон серебряных колокольчиков не позвал его на ужин, который в тот вечер накрыли в кормовом салоне на столе, застеленном белой льняной скатертью. Еда не обманула ожиданий Кугеля, о чем он и сообщил Табазинт, которая сегодня исполняла обязанности ночной горничной.

— Пожалуй, в рыбном соусе было многовато фенхеля, — заметил он. — Да и вторую перемену вина — я имею в виду монтрахийское бледное — совершенно явно следовало выдержать еще год, чтобы оно наилучшим образом проявило свой букет. Тем не менее придраться почти не к чему. Надеюсь, ты передашь это поварихе?

— Прямо сейчас? — робко спросила Табазинт.

— Не обязательно, — сказал Кугель. — Почему бы не завтра?

— Думаю, это действительно потерпит до завтра.

— Вот именно. Нам надо обсудить собственные дела. Но сперва… — Кугель выглянул в иллюминатор. — Как я и ожидал, эта коварная старушенция снова зажгла кормовой фонарь. Понятия не имею, что у нее на уме. Что ей проку в огне на корме? Она же ведет корабль не назад.

— Возможно, хочет предостеречь тот, другой корабль, который идет за нами след в след.

— Вероятность столкновения не так уж велика. Я хочу избежать лишнего внимания, а не привлечь его.

— Все хорошо, Кугель. Не надо беспокоиться. — Табазинт приблизилась и положила руки Кугелю на плечи. — Тебе нравится моя прическа? Я надушилась сегодня особенными духами, они называются «Танженс», в честь мифологической красавицы.

— У тебя очень красивые волосы, просто до неприличия, а духи великолепны, но я должен подняться и разобраться с твоей матерью.

Табазинт попыталась удержать его, то надувая губки, то улыбаясь.

— Ну же, Кугель, разве я могу поверить твоей лести, если ты под первым же предлогом сбегаешь от меня? Останься со мной, докажи, что ты действительно интересуешься! Пусть бедная старушка спокойно стоит у руля.

Кугель отстранил ее.

— Держи себя в руках, моя пылкая крошка! Я уйду только на миг, а потом докажу тебе все, что пожелаешь!

Кугель выбежал из каюты и поднялся на ют. Как он и опасался, фонарь горел с ужасающей яркостью. Не остановившись, чтобы выбранить госпожу Сольдинк, Кугель не только погасил свет, но и снял с фонаря колпак, горелку и фитиль и выбросил их в море.

— Моей снисходительности пришел конец. Если я еще раз увижу на корабле свет, вам не поздоровится, — пригрозил он пожилой даме.

Госпожа Сольдинк высокомерно промолчала, и, бросив последний взгляд на эскалабру, Кугель вернулся в каюту. Выпив еще вина и несколько часов порезвившись с Табазинт, он крепко заснул и в ту ночь больше не возвращался на ют. Утром, когда Кугель сидел, жмурясь на солнце, его вновь посетило странное ощущение несоответствия, которое уже беспокоило его раньше. Он поднялся на ют, где за штурвалом стояла Салассер. Кугель подошел взглянуть на эскалабру, стрелка указывала точно на юг. Он вернулся на среднюю палубу и осмотрел червей. Они лениво бултыхались в воде при половинной приманке, явно здоровые, если не считать легкого утомления и признаков тимпа у червя, плывшего рядом с левым бортом. Да, сегодня червеводам предстояла большая работа, уклониться от которой могла лишь ночная горничная.

Прошел день, за ним еще один — безмятежное время покоя, желанного отдыха на морском воздухе, наслаждения прекрасной кухней и нескончаемого внимания ночных горничных. Единственным источником беспокойства были те странные несоответствия во времени и пространстве, которые сейчас он считал всего лишь приступами дежавю. В то самое утро, когда Табазинт накрыла ему завтрак на палубе, он был прерван появлением маленькой рыбачьей лодки. Позади нее, на юго-западе, Кугель различил смутные очертания острова, которые оглядел в полном замешательстве. Снова дежавю?

Кугель взялся за штурвал и подвел «Галанте» к лодке, в которой был мужчина с двумя мальчиками. Подойдя с траверза, Кугель вышел к ограждению и окликнул рыбака:

— Эй! Что за остров лежит вон там?

Рыбак взглянул на Кугеля как на полоумного.

— Это Лаусикаа, как вам должно быть известно. На вашем месте я держался бы от этого места подальше.

Кугель в изумлении уставился на остров. Лаусикаа? Разве такое возможно или дело не обошлось без колдовства? Кугель в смятении подошел к эскалабре: на вид все в порядке. Поразительно! Он отправлялся на юг, а теперь вернулся с севера, и ему придется либо сменить курс, либо столкнуться с большими неприятностями в том месте, с которого он начал!

Кугель повернул корабль к востоку, и Лаусикаа скрылся за горизонтом. Затем он снова сменил курс и еще раз направил «Галанте» на юг.

Госпожа Сольдинк, безучастно наблюдавшая за всем происходящим, раздраженно скривила губы.

— Опять на юг? Разве я не предупреждала вас обо всех опасностях такого курса?

— Следуйте на юг! Ни на йоту на восток, ни на долю йоты на запад! Заданное направление — юг! Север должен остаться за кормой, а нос следует повернуть к югу!

— Безумие! — пробормотала госпожа Сольдинк.

— Безумие? Да я не больше безумен, чем вы сами! Это путешествие меня доконает! Я понятия не имею, как мы умудрились подойти к Лаусикаа с севера. Можно подумать, что мы совершили кругосветное плавание!

— Волшебник Юкоуну наложил на корабль заклятие, чтобы защитить свой груз. Это наиболее разумное предположение и дополнительная причина направиться в Порт-Пергуш.

— Об этом не может быть и речи, — отрезал Кугель. — Я пойду к себе и подумаю. Докладывайте обо всех необычных обстоятельствах.

— Поднимается ветер, — предупредила госпожа Сольдинк. — Мы можем попасть в шторм.

Кугель подошел к лееру и увидел, что и в самом деле на северо-западе легкая зыбь колышет морскую гладь.

— Ветер позволит червям отдохнуть, — сказал Кугель. — Ума не приложу, почему они такие вялые. Дрофо стал бы настаивать, что они переутомились, но мне-то лучше знать.

Спустившись на среднюю палубу, Кугель поднял голубой шелковый грот. Парус наполнился ветром, и под килем запела вода.

Кугель устроился в удобном кресле, закинув ноги на перила и время от времени прикладываясь к бутылочке «Янтарной Розпаньолы», принялся наблюдать за тем, как Табазинт и Мидре борются с начальными признаками налета у червя с левого борта.

День шел, и Кугель задремал, убаюканный мерными движениями корабля. Проснувшись, обнаружил, что зыбь превратилась в легкий бриз, вздымающий судно вверх и вниз, волны бьются о борт корабля, а за кормой ревут буруны.

Салассер, ночная горничная, принесла чай в серебряном чайнике и блюдо с маленькими пирожными, которые Кугель проглотил в необычно задумчивом состоянии духа.

Встав с кресла, Кугель поднялся на ют. Госпожа Сольдинк была не в духе.

— Мне не нравится ветер, — сказала она ему. — Лучше спустить парус.

— Ветер несет нас точно по курсу, и черви смогут передохнуть, — воспротивился Кугель.

— Незачем им отдыхать, — огрызнулась госпожа Сольдинк. — Когда корабль идет под парусами, я не могу держать курс.

Кугель указал на эскалабру.

— Держите курс на юг! Стрелка указывает именно туда!

Госпоже Сольдинк было нечего возразить, и Кугель ушел с юта.

Солнце садилось за горизонт. Кугель вышел на нос и встал под фонарем, как, бывало, стоял Дрофо. Сегодняшним вечером закатное небо выглядело особенно впечатляюще — алые перистые облака на темно-синем небосводе. У горизонта солнце замешкалось и как будто заколебалось, точно не хотело покидать мир дневного света. Мрачный сине-зеленый ореол окружил огненный шар — феномен, которого Кугель никогда прежде не видывал. Фиолетовый кровоподтек на поверхности светила начал пульсировать, словно устье полипа. Что это — знамение? Кугель собрался уйти, затем, точно озаренный внезапной догадкой, поднял взгляд на фонарь. Колпака, фитиля и горелки, которые Кугель снял с фонаря на корме, не было и здесь.

Кажется, подумалось Кугелю, на «Галанте» орудуют какие-то злокозненные духи.

«Однако, — сказал он себе, — они имеют дело со мной, а меня не просто так называют Кугелем Хитроумным».

Он еще несколько минут постоял на носу. На юте госпожа Сольдинк и девушки пили чай, искоса поглядывая на своего капитана. Тот положил руку на фонарный столб, явив живописную картину, четко вырисовывавшуюся на закатном небе. Высокие облака приобрели теперь цвет запекшейся крови, безошибочно предвещая ветер. Похоже, стоило взять парус на рифы.

Отгорел закат. Кугель задумался над всеми странностями путешествия. Весь день плыть на юг, а утром проснуться далеко к северу от того места, с которого отправлялись в путь прошлым утром, — неестественная последовательность событий… Существовало ли сему какое-нибудь разумное объяснение, кроме волшебства? Океанский водоворот? Испорченная эскалабра?

В мозгу Кугеля одна догадка сменялась другой, еще более невероятной, чем предыдущая. Самая абсурдная мысль заставила его сардонически усмехнуться, перед тем как отбросить ее вместе с более правдоподобными теориями… Он резко остановился и вновь вернулся к этой идее, поскольку, как ни странно, она отлично объясняла все факты. За исключением одного ключевого момента. Теория основывалась на предпосылке, что умственные способности Кугеля были не на высоте. Кугель усмехнулся еще раз, но с меньшей уверенностью, а через некоторое время и вовсе перестал усмехаться.

Все загадки и парадоксы этого путешествия наконец раскрылись. Выходит, злодейки сыграли на врожденном рыцарстве Кугеля и его чувстве такта, и доверчивость обернулась против него же. Ну ничего, теперь он покажет им, кто умнее!

Звон серебряного колокольчика возвестил, что ужин подан. Кугель немного задержался, чтобы в последний раз окинуть взглядом горизонт. Бриз посвежел, нагоняя маленькие волны, с плеском разбивающиеся о крутые борта «Галанте».

Кугель медленно прошел на корму. Он поднялся на ют, где только что заступила на вахту госпожа Сольдинк, поприветствовал ее кивком, на который она не ответила. Он взглянул на эскалабру — стрелка указывала на юг. Кугель подошел к гакаборту и ненароком взглянул на фонарь. Колпака не было, что, впрочем, ничего не доказывало.

— Хороший бриз даст червям отдых, — обратился он к даме.

— Вполне возможно.

— Курс на юг, точно и не отклоняясь.

Та не удостоила его ответом. Кугель приступил к ужину, который во всех отношениях отвечал его строгим требованиям. Еду подавала ночная горничная, Салассер, которую Кугель считал не менее очаровательной, чем ее сестры. Она сделала прическу в стиле спанссианских корибант и облачилась в простое белое платье, перехваченное на талии золотой лентой. Этот костюм как нельзя более выгодно облегал ее стройную фигуру. Из всех девушек Салассер, пожалуй, обладала более утонченным умом, и речь ее, хотя временами и причудливая, привлекала Кугеля своей свежестью и изяществом.

Салассер подала десерт — торт с пятью ароматами и, пока Кугель поглощал деликатес, принялась стаскивать с него туфли.

Кугель отдернул ногу.

— Я пока останусь в туфлях.

Салассер удивленно подняла брови. Кугель обычно переходил к постельным утехам сразу же, как только доедал десерт. Сегодня вечером Кугель отставил недоеденный торт в сторону. Он вскочил на ноги, выбежал из каюты и поднялся на ют, где застал госпожу Сольдинк за разжиганием огня в фонаре.

— Полагаю, я ясно выразился! — сердито начал Кугель. Он бросился к фонарю и, несмотря на протестующие крики госпожи Сольдинк, сорвал его и выкинул далеко во тьму. Затем спустился в свою каюту.

— Вот теперь, — сказал он Салассер, — можешь снять с меня туфли.

Через час Кугель выскочил из кровати и завернулся в халат. Салассер встала на колени.

— Куда ты? Я придумала кое-что новенькое.

— Я вернусь через миг.

На юте Кугель снова обнаружил госпожу Сольдинк зажигающей несколько свечей, которые она укрепила на фонарном столбе. Кугель схватил свечи и швырнул их в море.

— Что ты делаешь? — запротестовала госпожа Сольдинк. — Я не могу править кораблем в темноте!

— Придется удовольствоваться светом от эскалабры! Это последнее предупреждение!

Госпожа Сольдинк, что-то бормоча себе под нос, склонилась над штурвалом. Кугель вернулся в каюту.

— А теперь, — сказал он Салассер, — займемся твоим новшеством. Хотя я подозреваю, что за двадцать-то эр не много камней осталось неперевернутыми.

— Возможно, и так, — с чарующей простотой согласилась Салассер. — Но это не значит, что нам нельзя попробовать.

— Разумеется, нет, — ответил Кугель.

Новшество было опробовано, затем Кугель предложил небольшое изменение, которое также было признано удачным. После Кугель снова вскочил на ноги и собрался выбежать из каюты, но Салассер поймала его и потянула назад в постель.

— Ты сегодня неугомонный, точно тонквил! Что тебя так встревожило?

— Ветер крепчает! Слышишь, как хлопает парус? Я должен все проверить.

— Зачем утруждаться? — промурлыкала Салассер. — Пусть мама занимается такими вещами.

— Если она пойдет к парусу, ей придется оставить штурвал. А кто занимается червями?

— Черви отдыхают… Кугель! Ну куда же ты?

Но Кугель уже выбежал на среднюю палубу и обнаружил, что парус перекрутился и неистово хлещет по шкотам. Он поднялся на ют и увидел, что обескураженная госпожа Сольдинк покинула свой пост и удалилась в свою каюту.

Кугель проверил эскалабру. Стрелка указывала в северном направлении, а корабль кренился, вращался во все стороны, точно щепка, и дрейфовал назад. Кугель повернул штурвал, нос резко опустился, ветер с оглушительным хлопком завладел парусом, так что Кугель испугался за шкоты. Черви, раздраженные толчками, выпрыгнули из воды, нырнули, оборвали ремни и уплыли прочь.

— Свистать всех наверх! — орал Кугель.

Но никто не отозвался. Он закрепил штурвал и в полной тьме взял парус на гитовы, получив несколько чувствительных ударов болтающимися шкотами. Корабль теперь шел точно по ветру, в восточном направлении. Кугель отправился на поиски своей команды, но обнаружил, что все четыре дамы заперлись в каютах и молчаливо игнорируют его строгие приказания.

Кугель бешено заколотил башмаком в дверь, но только ушиб ногу. Он медленно поковылял назад и постарался все закрепить. Ветер с воем гулял в такелаже, и корабль начал терять ветер. Кугель еще раз побежал на нос корабля и прорычал приказы своей команде. Ответа он добился лишь от госпожи Сольдинк, сновавшей за дверью:

— Дайте нам умереть с миром! Нас всех тошнит!

Кугель в последний раз пнул дверь и, прихрамывая, отправился к штурвалу, где с огромным трудом ему удалось заставить «Галанте», не отклоняясь, идти по ветру. Всю ночь Кугель стоял у руля, а ветер пронзительно завывал, и волны вздымались все выше и выше, иногда разбиваясь о транец белой пеной. В один из таких моментов Кугель оглянулся через плечо и заметил сияние отраженного света. Свет? Откуда?

Совершенно очевидно, свет лился из окон кормового салона. Кугель не зажигал ламп, значит, это сделал кто-то другой, вопреки его строгому приказу.

Кугель не решился оставить штурвал, чтобы погасить свет… Невелика важность, сказал он себе, в такую ночь можно зажечь над морем не то что лампу, а даже целый маяк, все равно никто не увидит.

Часы шли, шторм гнал суденышко на восток. Кугель, едва живой, съежился у штурвала. Ночь тянулась нескончаемо долго, но закончилась, и небо окрасилось тусклым багрянцем. Наконец взошедшее солнце осветило безбрежный океан, по которому катились черные волны, увенчанные белыми барашками. Ветер утих, Кугель обнаружил, что судно снова может идти своим курсом. Он распрямил мучительно затекшее тело, вытянул руки и подвигал оцепеневшими пальцами.

Спустившись в салон, Кугель обнаружил, что кто-то поставил у кормового иллюминатора две лампы. Кугель потушил свет и сменил бледно-голубой шелковый халат на собственную одежду. Он натянул на голову трехъярусную шляпу с приколотым к ней «Фейерверком», приладил ее под наилучшим углом и отправился на нос. Госпожу Сольдинк с дочерьми он обнаружил на камбузе — они завтракали чаем со сладким пирогом. Ни одна не выказывала никаких следов вчерашней морской болезни, все женщины казались по-настоящему отдохнувшими и безмятежными.

Госпожа Сольдинк, повернув голову, смерила Кугеля взглядом.

— Ну, что тебе здесь нужно?

— Мадам, ставлю вас в известность о том, что я знаю о ваших кознях, — с ледяной вежливостью сообщил капитан.

— В самом деле? Обо всех до единой?

— Я знаю обо всем, что мне требуется знать. Это не делает вам чести.

— Ну и? Будьте так добры, просветите меня.

— Как скажете, — ответил Кугель. — Согласен, ваш план, до некоторой степени, был остроумным. Днем мы по вашей просьбе плыли на юг с половинной приманкой, чтобы черви могли отдохнуть. Ночью, когда я уходил спать, вы изменяли курс и вели «Галанте» на север.

— Если быть более точным, на северо-запад.

Кугель сделал знак, что это не имеет значения.

— Затем, держа червей на тонизирующих микстурах и двойной приманке, вы пытались удержать корабль в окрестностях Лаусикаа. Но я поймал вас.

Госпожа Сольдинк презрительно рассмеялась.

— Мы уже по горло сыты морскими путешествиями. Мы возвращались в Саскервой.

Это признание застигло Кугеля врасплох. План оказался гораздо более дерзким, чем он подозревал.

— Невелика разница. Я с самого начала чувствовал, что мы плывем по той же самой воде, и это озадачило меня на минуту-другую, до тех пор, пока я не заметил плачевное состояние червей, и тогда все стало ясно. И все же я терпел ваши проказы. Сии мелодраматические усилия забавляли меня. А сам тем временем наслаждался отдыхом, океанским воздухом, первоклассной едой…

— Мы с Табазинт и Салассер плевали в каждое блюдо, — злорадно сообщила Мидре. — Мама иногда тоже заходила на камбуз. Я не знаю, что она там делала.

Кугель усилием воли вновь вернул себе свой апломб.

— По ночам меня ублажали и развлекали, и по крайней мере в этом отношении у меня нет никаких претензий.

— Жаль, что мы не можем сказать того же, — заметила Салассер. — Твоя возня и лапанье вечно холодными руками нагоняли на нас всех невероятную скуку.

— Вообще-то невежливость мне не свойственна, но придется сказать правду, — присоединилась к сестрам Табазинт. — Твои физические возможности оставляют желать много лучшего, и, кроме того, тебе следовало бы избавиться от дурацкой привычки насвистывать сквозь зубы.

Мидре захихикала.

— Кугель с такой первобытной гордостью относится к своим новшествам! Хотя мне приходилось слышать, как маленькие дети обменивались куда более интересными теориями.

— Ваши замечания не имеют никакого значения. Как только представится удобный случай, вы можете быть уверены, что… — сухо заявил Кугель.

— Какой еще случай? — спросила госпожа Сольдинк. — Не будет больше случаев. Хватит твоих глупостей.

— Путешествие еще не кончено, — заносчиво сказал Кугель. — Когда ветер переменится, мы возобновим наш путь на юг.

Госпожа Сольдинк громко расхохоталась.

— Это не просто ветер. Это муссон. Он переменится через три месяца. Когда я поняла, что Саскервой недостижим, я привела корабль туда, откуда ветер понесет нас в дельту реки Великий Ченг. Я подала господину Сольдинку и капитану Баунту знак, что все в порядке, и велела им не приближаться к нам до тех пор, пока не приведу наше судно в Порт-Пергуш.

Кугель беспечно рассмеялся.

— Как жаль, госпожа Сольдинк, что столь изощренный план обречен пропасть втуне.

Он чопорно поклонился и вышел из камбуза.

Кугель направился вверх, в штурманскую рубку, и сверился с атласом. Дельта Великого Ченга узкой расселиной врезалась в область, известную под названием земля Падающей Стены. К северу в океан вдавался тупой полуостров, отмеченный как Гадор Поррада, по всей вероятности совершенно необитаемый, за исключением единственной деревушки Туствольд. К северу от Ченга другой полуостров. Драконья Шея, длиннее и уже, чем Гадор Поррада, простирался вглубь океана, заканчиваясь цепью скал, рифов и маленьких островков — Драконьими Клыками. Кугель внимательно изучил карту, затем с обреченным стуком закрыл атлас.

— Так тому и быть, — сказал он себе. — Сколько еще, ох, сколько еще мне придется питать пустые надежды и тщетные мечты? И все-таки… Посмотрим-ка, где там земля.

Кугель взошел на ют. На горизонте он заметил корабль, который при рассмотрении в подзорную трубу оказался той самой неуклюжей шхуной, от которой он так просто ушел несколько дней назад. Даже без червей, используя ум, он с легкостью оторвался бы от такой калоши. Кугель поставил парус вдоль правого борта, затем, вскочив на ют, повернул руль, чтобы развернуть судно к гавани, стараясь держать курс как можно точнее на север.

Команда шхуны, заметив его тактику, сменила курс, чтобы перерезать дорогу и загнать назад на юг, в дельту, но Кугель не испугался и продолжал держать тот же курс. Справа теперь виднелся низкий берег Гадор Поррада, слева важно рассекала воду шхуна. При помощи подзорной трубы Кугель различил на носу тощую фигуру Дрофо, требующего знаками положить червям тройную приманку.

Из камбуза посмотреть на шхуну вышли госпожа Сольдинк с тремя дочерьми, и почтенная дама разразилась в адрес Кугеля потоком назойливых указаний, которые ветер унес прочь. «Галанте», корпус которой был плохо приспособлен к плаванию под парусами, очень сильно сносило в сторону. Чтобы увеличить скорость, Кугель отошел на несколько румбов к востоку, приблизившись к низкому берегу, шхуна неумолимо теснила его. Кугель отчаянно крутанул штурвал, надеясь сделать знаменитый поворот через фордевинд, который одним махом разрушил бы все планы его преследователей на шхуне, не говоря уж о госпоже Сольдинк. Для пущего эффекта даже спрыгнул вниз на палубу, чтобы подправить шкоты, но, прежде чем успел вернуться к штурвалу, корабль потерял ветер.

Кугель взобрался назад на ют и рванул штурвал в надежде положить «Галанте» на правый борт. Глядя на близкое побережье Гадор Поррада, он заметил любопытную сценку: группа морских птиц вышагивала, казалось, по воде. Кугель в изумлении глядел, как птицы бродят туда-сюда, время от времени наклоняя головы, чтобы клюнуть водную поверхность.

«Галанте» медленно заскользила, останавливаясь. Кугель понял, что он посадил корабль на туствольдские илистые отмели. А он-то дивился птицам, гуляющим по воде!

В четверти мили от них шхуна встала на якорь и принялась спускать шлюпку. Госпожа Сольдинк и девушки возбужденно замахали руками. Кугель решил не тратить времени на прощания. Он перелез через борт и начал пробираться к берегу. Ил был глубоким, вязким и пах хуже некуда. Из грязи, чтобы посмотреть на Кугеля, поднялся высокий стебель, оканчивающийся круглым глазом, и еще дважды на него нападали клешнеящерицы, которых, к счастью, он смог обойти.

Наконец Кугель выбрался на берег. Поднявшись на ноги, обнаружил, что компания со шхуны уже добралась до «Галанте». В одной из фигур Кугель узнал Сольдинка, который указал на Кугеля и погрозил ему кулаком. В тот же миг Кугель сообразил, что все его деньги остались на «Галанте», включая шесть золотых монет по сто терциев, вырученных им от продажи Сольдинку червя Фускуле. Это был серьезный удар. К Сольдинку теперь присоединилась и госпожа Сольдинк, тоже делавшая Кугелю оскорбительные знаки.

Не опустившись до ответа, Кугель развернулся и побрел вдоль берега.

ЧАСТЬ III. Из Туствольда в Порт-Пергуш.

Глава первая. КОЛОННЫ.

Кугель шагал вдоль берега, дрожа на пронизывающем ветру. Местность была безлюдной и унылой: слева темные волны размеренно набегали на илистые отмели; справа цепь невысоких холмов преграждала дорогу вглубь побережья.

Кугель совершенно пал духом. У него не было при себе ни денег, ни даже дубинки, чтобы в случае нападения отбиться от разбойников, в башмаках хлюпала грязь, а промокшая одежда противно пахла тиной.

Наткнувшись на ямку, которую набегающая волна время от времени наполняла водой, Кугель выполоскал свои туфли и почувствовал себя несколько лучше, хотя прилипшая к костюму тина и сводила на нет все попытки выглядеть достойно. Кугель, бредущий вдоль берега, напоминал огромную перепачканную птицу.

Рядом с устьем неспешной реки, впадавшей в море, он увидел старую дорогу, которая вполне могла вести в деревеньку Туствольд, означавшую для Кугеля пищу и кров на ночь. Он свернул с берега и направился вглубь. Чтобы согреться, Кугель пустился бежать, высоко задирая колени. Так он преодолел милю или две, и холмы сменились странным пейзажем, в котором возделанные поля перемежались с пустынными пятачками. Вдали, точно разбросанные там и сям в море воздуха островки, возвышались холмы с крутыми склонами.

Никакого селения не видно, но на полях группки женщин пропалывали просо и кормовые бобы. Когда Кугель протрусил мимо них, они бросили работу и все как одна уставились на путника. Тот счел подобное внимание оскорбительным и гордо побежал дальше, не глядя ни направо, ни налево.

Облака, подползавшие с запада через холмы, наполняли воздух прохладой и предвещали скорый дождь. Кугель, вытянув голову, попытался отыскать впереди селение Туствольд, но ничего не увидел. Тучи наползали на солнце, заслоняя и без того тусклый свет, местность приобрела сходство с древними картинами в коричневых тонах, с плоскими перспективами и выделяющимися деревьями пангко, напоминающими чернильный набросок.

Сквозь облака вдруг пробился солнечный луч и заиграл на скоплении белых колонн, возвышавшихся приблизительно на расстоянии мили. Кугель резко остановился, пытаясь разглядеть странное сооружение. Храм? Мавзолей? Развалины огромного дворца? Он пошел дальше и через некоторое время вновь остановился. Колонны различались по высоте, от совсем невысоких до более чем стофунтовых, и казались примерно десяти футов в обхвате.

Кугель снова возобновил путь. Подойдя ближе, разглядел, что на верхушках этих странных колонн полулежат мужчины, нежащиеся в остатках лучей умирающего солнца.

Разрыв в облаках затянуло, и солнечный свет окончательно померк. Мужчины сели, перекликаясь друг с другом, и наконец спустились с колонн по лестницам, прикрепленным к камням. Очутившись на земле, они поспешно удалились в направлении деревни, полускрытой за зарослями шрековых деревьев. Кугель решил, что эта деревенька, примерно в миле от колонн, и есть Туствольд.

За колоннами в одном из бугров, замеченных ранее Кугелем, зияла яма каменоломни. Оттуда появился седовласый старик с ссутуленными плечами, мускулистыми руками и медленной походкой человека, привыкшего точно рассчитывать каждое движение. На нем была белая блуза, свободные серые штаны и стоптанные башмаки из грубой кожи. На груди у него на плетеном кожаном шнуре висел пятигранный амулет. Заметив Кугеля, старик остановился и подождал его приближения.

Кугель постарался придать своему голосу все возможное изящество.

— Сударь, не торопитесь с выводами! Я — не бродяга и не попрошайка, а моряк, добравшийся до берега по илистым отмелям.

— Какой необычный маршрут, — удивился старик. — Опытные мореходы предпочитают использовать пристани Порт-Пергуша.

— Несомненно. А вон та деревушка, случайно, не Туствольд?

— Собственно говоря, Туствольд — это развалины, где я добываю белокамень. Местное население называет так же и деревню, и, честно говоря, не вижу в этом ничего предосудительного. А что тебе нужно в Туствольде?

— Еда и ночлег. Но я не могу заплатить ни гроша, поскольку все мои пожитки остались на корабле.

Старик пренебрежительно тряхнул головой.

— В Туствольде ты ничего не получишь без денег. Они — скаредный народ и раскошеливаются только ради того, что бы сидеть повыше. Если ты удовольствуешься соломенным тюфяком и миской супа на ужин, я смогу приютить тебя и тебе не придется ничего платить.

— Это поистине великодушное предложение, — воскликнул Кугель. — Я принимаю его с удовольствием. Разрешите представиться: меня зовут Кугель.

Старик поклонился.

— Я — Нисбет, сын Нисвангеля, который добывал камень на этом месте до меня, и внук Раунса, который занимался тем же ремеслом. Но пойдем же! Зачем дрожать здесь на ветру, когда в доме ожидает теплый очаг!

Они направились к жилищу Нисбета, кучке обветшалых лачуг, прилепившихся друг к другу, построенных из камней и кусков корабельной обшивки. Несомненно, эти разномастные пристройки возводились в течение многих лет, а возможно, даже и столетий. Внутренняя обстановка этого сооружения, хотя и уютная, была ничуть не менее беспорядочной. Каждая комната оказалась забита диковинками и древностями, собранными Нисбетом и его предшественниками во время работ на развалинах Старого Туствольда или где-то еще.

Нисбет налил для Кугеля ванну и снабдил его ветхим старомодным одеянием, которое тот мог носить, пока его собственная одежда не приведена в порядок.

— Эту задачу лучше поручить деревенским женщинам, — сказал Нисбет.

— Если помните, я остался совсем без средств, — напомнил своему радушному хозяину Кугель. — Я с большим удовольствием воспользовался вашим гостеприимством, но не могу навязывать вам еще и финансовое бремя.

— Никакое это не бремя, — засмеялся Нисбет. — Они наперебой пытаются оказать мне какую-нибудь услугу, чтобы я сделал работу для них в первую очередь.

— В таком случае я с благодарностью приму вашу помощь.

Кугель с наслаждением выкупался и закутался в старый халат, затем принялся за обильный ужин, состоявший из супа из рыбы-свечи, хлеба и маринованных рампов, которыми, как сказал Нисбет, особенно славился этот край. Они ели из разрозненных старинных тарелок и использовали посуду, среди которой не нашлось бы и двух одинаковых вещей, даже по материалу, из которого они были сделаны: серебро, глоссольд, чугун, золото, зеленый сплав из меди, мышьяка и каких-то других веществ. Нисбет охарактеризовал эти вещи в абсолютно непринужденной манере:

— Каждая насыпь, возвышающаяся на этой равнине, представляет собой древний город, ныне разрушенный и покрытый пылью времен. Когда мне выпадает часок-другой, я частенько хожу раскапывать какой-нибудь новый курган и порой нахожу что-нибудь интересненькое. Вот этот под нос, к примеру, я обнаружил на одиннадцатой стадии города Челопсика, он сделан из корфума, инкрустированного окаменевшими светляками. Моих знаний не хватает, что бы прочесть руны, но, похоже, здесь записана какая-то детская песенка. А нож еще старше, найден в подземельях под городом, который я назвал Аралом, потому что его подлинное имя давно забыто.

— Как интересно! — восхитился Кугель. — А вам когда-нибудь удавалось отыскать клад или драгоценные камни?

Нисбет пожал плечами.

— Каждый из этих предметов бесценен — как уникальное воспоминание. Но теперь, когда солнце вот-вот погаснет, кто даст за них хорошую цену? Бутылка доброго вина и та полезней. К слову говоря, я предлагаю, чтобы мы, как знатные вельможи, направились в гостиную, где я откупорю бутылочку выдержанного вина, и мы сможем погреть косточки у очага.

— Здравая мысль! — объявил Кугель.

Он последовал за Нисбетом в комнату, заполненную разномастными стульями, диванами, столами, заставленными бесчисленными диковинами. Нисбет налил вино из глиняной бутыли, которая, судя по покрывавшему ее радужному налету, была немыслимо древней. Кугель осторожно пригубил вино, обнаружив, что оно густое, крепкое и благоухает странными ароматами.

— Замечательное вино! — заявил Кугель.

— У тебя неплохой вкус, — одобрил его Нисбет. — Это вино из погреба виноторговца на четвертом уровне Зей-Кембеля. Пей от души, там еще пылятся тысячи таких бутылок.

— Ваше здоровье! — Кугель опрокинул свой кубок. — При такой работе вам никакого приработка и желать не приходится, это ясно. У вас ведь нет сыновей, которым вы могли бы передать свои знания?

— Нет. Моя жена умерла много лет назад от укуса голубой фантикулы, и я больше не захотел жениться. — Хмыкнув, Нисбет поднялся и подкинул дров в очаг. Затем вернулся в свое кресло и уставился в огонь. — И все-таки по ночам я часто сижу здесь, размышляя, что будет, когда я умру.

— Возможно, вам стоит взять ученика, — осторожно заметил Кугель.

Нисбет издал короткий глухой смешок.

— Это не так-то просто. Местные мальчишки начинают грезить о высоких колоннах еще прежде, чем выучатся плеваться как следует. Нет, я предпочел бы общество человека, который повидал мир. Каково, кстати, твое собственное ремесло?

Кугель сделал неопределенный жест.

— Я еще не решил, какой род деятельности избрать. Я успел поработать червеводом, а недавно даже командовал морским судном.

— О, весьма престижная должность, — уважительно кивнул старик.

— Верно, но козни подчиненных заставили меня покинуть ее.

— По илистым отмелям?

— Совершенно верно.

— Таковы превратности судьбы, — философски заметил Нисбет. — И все же у тебя впереди большая часть жизни и множество свершений, тогда как, оглядываясь на собственную, уже прожитую жизнь и деяния, я вижу, что ни одно из них нельзя назвать поистине значительным.

— Когда солнце потухнет, — пожал плечами Кугель, — все дела — и значительные, и не очень — уйдут в небытие.

Нисбет поднялся и откупорил еще одну бутылку. Наполнив бокалы, он вернулся в кресло.

— Два часа пустой болтовни никогда не перевесят стоимость одного хорошего столба. Ибо я сейчас — Нисбет, до бывающий камни, которому еще надо воздвигнуть чересчур много колонн и выполнить слишком много заказов.

Они еще посидели в тишине, глядя на пламя.

— Я вижу, ты устал. Несомненно, денек сегодня выдался не из легких. — Нисбет с усилием поднялся и указал на кушетку: — Можешь лечь вон там.

* * *

Утром Нисбет с Кугелем позавтракали лепешками с вареньем, принесенными деревенскими женщинами, после чего старик повел гостя в каменоломню. Он показал на яму, обнажавшую огромную расселину в одном из склонов кургана.

— Старый Туствольд был городом тринадцати стадий, как вы сами можете убедиться. Люди четвертого уровня построили храм в честь Миаматты, их верховного бога богов. В развалинах я добываю белокамень для своих нужд… Но солнце уже высоко. Скоро мужчины из деревни пойдут на свои колонны. В самом деле, вот и они.

Мужчины подходили по двое и по трое. Кугель наблюдал, как они взбирались на колонны и устраивались на солнце.

Кугель удивленно обернулся к Нисбету.

— Зачем они так старательно сидят на колоннах?

— Впитывают целительную энергию солнечных лучей, — пояснил Нисбет. — Чем выше колонна, тем чище и мощнее энергия, тем больше престижность места. Женщины в особенности одержимы стремлением увеличить высоту колонн, на которых сидят их мужья. Принося деньги за новый кусок камня, они хотят получить его немедленно и нещадно подгоняют меня до тех пор, пока я не выполню работу.

— Странно, что у вас нет конкурентов, ведь дело кажется вполне прибыльным.

— Не странно, если оценить ту работу, которую необходимо сделать. Камень нужно спустить из храма, обтесать, отполировать, очистить от старых надписей, дать ему новый номер и поднять на вершину колонны. Довольно-таки значительная работа, которая была бы невозможной без этого. — Нисбет дотронулся до пятигранного амулета, висевшего на груди. — Его прикосновение уничтожает силу земного притяжения, и самый тяжелый предмет поднимается в воздух.

— Поразительно! — воскликнул Кугель. — Так значит, амулет — ценная принадлежность вашего ремесла.

— Незаменимая — так будет правильней… Ба! Сюда направляется госпожа Кроульскс, чтобы выбранить меня за недостаточное усердие.

Дородная женщина средних лет с хмурым круглым лицом и рыжими курчавыми волосами, типичными для деревенских жителей, приблизилась к ним. Нисбет поприветствовал ее со всей возможной любезностью, которую та пресекла решительным жестом.

— Нисбет, я должна снова выразить тебе недовольство! С тех пор как я выложила свои терции, ты сначала установил новый камень Тоберску, потом Джиллинсксу. Теперь мой муж сидит в тени, а их женушки вдвоем радуются моему унижению! Чем тебе не угодили мои деньги? Ты что, позабыл мои подарки — хлеб и сыр, которые я прислала тебе со своей дочерью, Турголой? Что на это скажешь?

— Госпожа Кроульскс, позвольте мне хотя бы слово вставить! Ваш «двадцатый» уже готов, и я даже собирался уведомить об этом вашего мужа.

— Хорошая новость! Ты же понимаешь мое беспокойство.

— Разумеется, но, чтобы избежать недопонимания в будущем, должен сообщить вам, что как госпожа Тоберск, так и госпожа Джилинскс уже сделали заказы на «двадцать первые».

У госпожи Кроульскс отвисла челюсть.

— Так скоро? Вот змеюки! В таком случае мне тоже нужен «двадцать первый», и ты должен пообещать, что первым делом примешься за мой заказ.

Нисбет издал умоляющий стон и ухватился за свою седую бороду.

— Помилуйте, госпожа Кроульскс! У меня всего две руки, а ноги уже не так проворны, как в былые времена. Я сделаю все, что будет в моих силах, большего обещать не могу.

Госпожа Кроульскс пыхтела еще минут пять, потом в крайнем раздражении собралась уходить, но Нисбет окликнул ее:

— Госпожа Кроульскс, не могли бы вы оказать небольшую услугу? Моему другу Кугелю необходимо хорошенько выстирать, вычистить и заштопать одежду, чтобы все было в лучшем виде. Могу я возложить эту задачу на вас?

— Ну конечно же! Только попросите! Где вещи?

Кугель вытащил испачканную одежду, и госпожа Кроульскс вернулась в деревню.

— Вот как это делается, — сказал Нисбет с печальной улыбкой. — Чтобы продолжать дело, нужны новые сильные руки. Что ты об этом думаешь?

— У вашего дела масса достоинств, — ответил Кугель. — Позвольте мне узнать: госпожа Кроульскс упомянула о своей дочери Турголе, — намного ли она красивее своей матушки? И еще, местные девушки стараются угодить вам с таким же рвением, как и их родительницы?

Нисбет сразу же ввел в курс дела предполагаемого помощника.

— Что касается твоего первого вопроса: жители деревни — племя керамианцев, беженцы из Рхаб-Фаага, и ни один из них не может похвастаться выдающейся внешностью. Тургола, например, низенькая и толстая, непропорционально сложенная, с торчащими зубами. Что же до твоего второго вопроса, возможно, я неверно истолковываю их знаки. Госпожа Петишко частенько предлагает помассировать мне спину, хотя я никогда не жаловался на боль. Госпожа Гежкс временами бывает до странности фамильярна… Гм… Ну да ладно, не будем об этом. Если, как я надеюсь, ты станешь моим компаньоном, то сможешь толковать эти маленькие любезности так, как тебе угодно, хотя я верю, что ты не запятнаешь скандалом предприятие, которое до сих пор основывалось на строгой честности.

Кугель со смехом отверг такую возможность.

— Я склоняюсь к тому, чтобы принять ваше предложение, ибо сейчас у меня все равно нет средств, чтобы продолжить путешествие. Поэтому я возьму на себя по меньшей мере временное обязательство работать на вас за такую плату, которую вы сочтете достаточной.

— Великолепно! — обрадовался Нисбет. — Подробности мы обговорим позже. А теперь за работу! Надо поднять «двадцатый» Кроульскса.

Нисбет показал дорогу к мастерской на дне каменоломни, где «двадцатый» на соломенной подстилке ожидал своей очереди: цилиндр из доломита пяти футов высотой и десяти футов в диаметре. Нисбет привязал к камню несколько длинных веревок.

— Я не вижу ни катков, ни лебедок, ни кранов; каким образом вы собираетесь в одиночку сдвинуть эту каменную махину? — бросив взгляд по углам мастерской, изумленно спросил Кугель.

— Забыл про мой амулет? Смотри! Я дотрагиваюсь им до камня, и он теряет все исконные свойства. Если я легонько его стукну — вот так, не больше, — магия кратковременна и продлится лишь столько, сколько потребуется, дабы перенести камень на его место. Если ударить с силой, камень не чувствует притяжения целый месяц, а то и дольше.

Кугель с уважением рассмотрел амулет.

— Как вы обзавелись этой штучкой?

Нисбет вывел Кугеля наружу и показал утес, возвышающийся над равниной.

— Видишь, где деревья спускаются со скалы? В том месте великий волшебник по имени Макке-Отвращенец построил дворец и правил страной при помощи отвращательного волшебства. Он отвращал восток и запад, север и юг, люди могли поднять на него глаза лишь однажды или, через силу, дважды, но никогда трижды.

Макке разбил квадратный сад и посадил в каждом углу волшебные деревья. Дерево оссип дожило до наших дней, и нет лучшего средства для обуви, чем воск, которым покрыты его ягоды. Я пропитываю свои башмаки только воском оссипа, и острые камни в каменоломне не могут их повредить. Так меня научил отец, который выучился этому у своего отца, и так далее в глубь веков, начиная с некоего Нисвонта, который первым пришел в сад Макке-Отвращенца за ягодами оссипа. Там он обнаружил амулет и узнал о его волшебной силе.

Нисвонт сначала занялся перевозками и с легкостью переносил любые грузы на большие расстояния. Потом устал от пыли и опасностей путешествий и обосновался в этом месте, переключившись на добычу камня, а я последний в его роду.

Кугель и Нисбет вернулись к рабочему навесу. Под руководством старика Кугель взялся за веревки и потянул «двадцатый», который медленно поднялся в воздух и поплыл в направлении колонн.

Нисбет остановился у подножия колонны, помеченной табличкой, гласившей:

— Кроульскс! Слезайте с колонны! Мы сейчас будем устанавливать ваш новый камень! — прокричал Нисбет.

Голова Кроульскса, свесившегося с края колонны, отчетливо вырисовывалась на фоне неба. Довольный, что этот зов относился к нему, он спустился на землю.

— Не слишком-то быстро ты работаешь, — грубо сказал он Нисбету. — Мне пришлось долгое время довольствоваться худшей энергией.

Нисбет не обратил внимания на его жалобы.

— «Сейчас» есть «сейчас», и в настоящий момент, который и есть «сейчас», ваш камень готов и вы можете наслаждаться лучшим излучением.

— Легко говорить «сейчас», — загремел Кроульскс. — На ущерб моему здоровью тебе наплевать!

— Я могу работать лишь так быстро, как могу, — ответил Нисбет. — Кстати, позвольте представить моего нового компаньона, Кугеля. Я полагаю, теперь работа закипит благодаря его силам и опыту.

— Если действительно так, я немедленно сделаю заказ на пять новых камней. Госпожа Кроульскс внесет залог.

— Не могу немедленно взяться за ваш заказ, — покачал головой Нисбет. — Однако приму его к сведению. Кугель, ты готов? Тогда, если не против, забирайся на колонну Зиппина и аккуратно поднимай камень вверх. Кроульскс и я будем направлять его снизу.

Камень быстро водрузили на свое место, Кроульскс незамедлительно забрался на вершину и поудобнее устроился в лучах красного солнца. Нисбет и Кугель вернулись к навесу, где Кугель получил исчерпывающие сведения об обтесывании, закруглении и полировке белокамня. Кугель вскоре понял, почему Нисбет постоянно опаздывал с выполнением заказов. Во-первых, возраст замедлил его движения до такой степени, что опыт не мог этого компенсировать. Во-вторых, его почти ежечасно отрывали от работы деревенские женщины заказами, требованиями, жалобами, подарками и уговорами.

На третий день работы Кугеля рядом с жилищем Нисбета остановилась группа бродячих торговцев. Они принадлежали к темнокожей расе, отличавшейся янтарными глазами, орлиными чертами лица и гордой осанкой. Их одежды выглядели не менее примечательно: панталоны, подпоясанные кушаками, рубахи со стоячими воротниками, жилетки и плащи с разрезами черного, рыжего, малинового и коричневого цветов. Они носили черные широкополые шляпы с обвислыми тульями, которые Кугель счел великолепными. С собой торговцы привезли телегу с высокими колесами, груженную непонятными предметами, накрытыми брезентом. Как только старшина кочевников начал совещаться о чем-то с Нисбетом, остальные сняли покрывало, под которым обнаружилось множество уложенных штабелями трупов.

Нисбет и старшина пришли к какому-то соглашению, и четверо маотов — так старик назвал их Кугелю — начали разгружать телегу. Нисбет отвел Кугеля в сторонку и указал на дальний курган.

— Это — Старый Ква-Хр, который когда-то властвовал над землями от Падающей Стены до Шелкововых Поясов. Во время своего расцвета народ Ква-Хра исповедовал странную религию, которая, я полагаю, не более абсурдна, чем любая другая. Они верят, что люди после смерти уходят в вечную жизнь в том физическом состоянии, в котором покинули этот свет, после чего проводят вечность в пирах, веселье и прочих наслаждениях, упоминать которые запрещают правила приличия. Поэтому считалось исключительно мудрым умереть в расцвете лет, поскольку, например, рахитичный старец, беззубый, страдающий одышкой и поносом, никогда не смог бы в полной мере наслаждаться пиршествами, песнями и райскими нимфами. Поэтому народ Ква-Хр умирал в молодом возрасте, а тела бальзамировались с таким искусством, что до сих пор кажутся полными жизни. Маоты вынули эти трупы из мавзолея Ква-Хр и везут их через Дикую пустыню в Туническое хранилище в Новале, где, насколько я понял, их используют в каких-то обрядах.

Пока он говорил, торговцы выгрузили тела, сложили в ряд и связали друг с другом. Старшина сделал знак Нисбету, который пошел вдоль ряда трупов, прикасаясь к каждому своим амулетом. Затем он вернулся, давая каждому трупу активирующий пинок. Старшина маотов расплатился со стариком, они обменялись выражениями благодарности, затем маоты отправились на северо-восток, а трупы поплыли за ними на высоте пятидесяти футов.

Такие происшествия, хотя и занимательные и поучительные, приводили к задержке заказов, выполнения которых все более настоятельно требовали как мужчины, жаждущие вкусить излучения в высших слоях воздуха, так и их жены, финансировавшие возведение колонн не только в интересах здоровья своих мужей, но и с целью повышения престижа семьи в глазах соседей.

Чтобы ускорить работу, Кугель ввел несколько рационализаторских методов, чем заслужил горячее одобрение Нисбета.

— Кугель, да ты далеко пойдешь! Очень остроумные нововведения!

— Я обдумываю и другие, еще более оригинальные, — не без гордости заявил Кугель. — Нам необходимо отслеживать спрос, хотя бы для того, чтобы максимизировать нашу прибыль.

— В этом нет никаких сомнений, но как?

— Я уделю этой задаче все свое внимание.

— Превосходно! Тогда можно считать, что вопрос решен.

С этими словами Нисбет отправился готовить праздничный ужин, который включал три бутылки драгоценного зеленого вина из подвалов зей-кембелского виноторговца. На радостях старик так напился, что уснул прямо на кушетке в гостиной. Кугель воспользовался удачно подвернувшейся возможностью, чтобы провести один эксперимент. Он снял со шнурка на шее Нисбета пятигранный амулет и потер им ручку массивного кресла. Затем, подражая неоднократно виденным действиям Нисбета, дал активирующий пинок по ножке.

Кресло осталось таким же тяжелым, как и раньше. Кугель стоял, точно громом пораженный. Он, наверное, неправильно применил силу амулета. Или волшебство подчинялось лишь Нисбету и никому иному? Вряд ли. Все-таки амулет есть амулет.

Чем тогда действия Нисбета отличались от его собственных? Нисбет, чтобы обогреть ноги у очага, снял башмаки. Кугель скинул свои туфли, изодранные почти в лохмотья, и просунул ноги в башмаки Нисбета.

Он вновь потер кресло пятигранным амулетом и пнул его носком башмака Нисбета. Кресло неожиданно утратило вес и взмыло в воздух.

Очень интересно, подумал Кугель. Он вернул амулет на шею Нисбота и поставил башмаки туда, откуда взял их.

— Я подумал, что мне нужны башмаки из грубой кожи, такие же, как у вас, защищающие от острых камней в каменоломне. Где бы достать такие? — обратился Кугель к старику.

— Такие вещи входят в принадлежности нашего ремесла, — ответил старик. — Сегодня я пошлю гонца в деревню и приглашу госпожу Тадоук, сапожницу. — Нисбет приложил палец к своему крючковатому носу и озорно подмигнул Кугелю. — Я научился управлять женщинами деревни Туствольд, или, коли на то пошло, женщинами в общем! Никогда не давай им всего, чего им хочется! Вот секрет моего успеха! В данном случае муж госпожи Тадоук сидит на колонне из всего лишь четырнадцати камней, обходясь тенью и низкокачественной энергией, а сама госпожа Тадоук сносит насмешки своих соседок. Поэтому во всей деревне не найдешь более усердной женщины, кроме, пожалуй, госпожи Кайлас, которая рубит деревья и делает из них бревна и доски. Как бы то ни было, за час с тебя снимут мерки, и, полагаю, уже к завтрему у тебя будут новые башмаки.

Как и предсказал Нисбет, госпожа Тадоук бегом примчалась из деревни и спросила старого камнетеса, какие у него пожелания.

Тем временем, господин Нисбет, я надеюсь, что вы обратите самое пристальное внимание на мой заказ на три новых камня. Бедный Тадоук заработал кашель, и ему совершенно необходимо более насыщенное излучение для поправки здоровья.

— Госпожа Тадоук, башмаки нужны моему помощнику Кугелю, чьи старые туфли уже давно просят каши, так что его пальцы скребут по земле.

— Какой ужас!

— Что касается ваших камней, полагаю, первый из трех по плану будет доставлен вам приблизительно через недельку, а два других чуть погодя.

— Вот это действительно хорошая новость! А сейчас, господин Кугель, что там с вашими башмаками?

— Я давно восхищаюсь теми, которые носит Нисбет. Пожалуйста, сделайте мне точно такие же.

Госпожа Тадоук озадаченно взглянула на него.

— Но ступни господина Нисбета на два дюйма длиннее ваших, чуть более узкие и к тому же плоские, точно камбалы!

Кугель на минуту призадумался. Положение было поистине затруднительным. Если волшебство скрывалось в башмаках Нисбета, то лишь их точные копии могли подойти для выполнения плана Кугеля.

Нисбет разрешил это затруднение.

— Разумеется, госпожа Тадоук, сделайте башмаки по мерке Кугеля. Зачем ему делать заказ на тесные ботинки?

— Да, как я сама не додумалась, — признала госпожа Тадоук. — А сейчас пора бежать домой, чтобы раскроить кожу.

— У меня есть отличная шкура со спины старого буйвола, и я сошью вам такие башмаки, которые вы не сносите до конца жизни или пока не потухнет солнце — в зависимости от того, что произойдет раньше. В любом случае вам не понадобится других. Ну все, побегу работать.

На следующий день Кугель получил свои туфли, и, как он и заказывал, они во всем, за исключением размера, точь-в-точь походили на башмаки Нисбета.

Нисбет одобрительно осмотрел обнову.

— Госпожа Тадоук нанесла на них пропитку, которая была бы достаточно хороша для обычных людей, но, как только она сотрется и кожа почувствует жажду, мы наложим воск оссипа и твои башмаки станут такими же крепкими, как и мои.

Кугель с воодушевлением хлопнул в ладоши.

— Я предлагаю отметить доставку этих башмаков еще одним торжественным ужином!

— Почему бы и нет? Пара превосходных башмаков — это то, что, вне всякого сомнения, стоит отпраздновать!

Они пообедали бобами с беконом, болотными куропатками, фаршированными грибами, кислой капустой, оливками и головкой сыра. Эти яства запили тремя бутылками зей-кембельского вина, известного под названием «Серебристый иссоп». Так сказал Нисбет, который как собиратель древностей изучил множество старинных манускриптов. Осушая кубки, они поднимали тосты не только за госпожу Тадоук, но и за давно почившего виноторговца, чьими запасами сейчас наслаждались, хоть и казалось, что вино немного утратило свой несравненный вкус.

Как и в прошлый раз, Нисбет захмелел и улегся вздремнуть на кушетку в гостиной. Кугель отстегнул пятигранный амулет и вернулся к своим экспериментам.

Его новые башмаки, несмотря на внешнее сходство с башмаками Нисбета, оказались лишены всех полезных свойств, за исключением тех, на которые они были рассчитаны, тогда как туфли Нисбета, сами по себе или в сочетании с амулетом, с легкостью уничтожали действие силы тяжести.

«Очень странно, — думал Кугель, возвращая амулет на свое место на кожаном шнурке на шее Нисбета. — Единственная разница между двумя парами башмаков заключается в покрытии из воска оссипа, с ягод, собранных в саду Макке-Отвращенца».

Поиск коробочки с воском в беспорядке, устроенном за века, представлялся Кугелю не самой легкой задачей. И, вздохнув, он отправился на свою кушетку.

— Мы славно потрудились, пришла пора устроить маленький выходной. Предлагаю прогуляться к тому утесу и исследовать сады Макке-Отвращенца. Мы также можем набрать ягод оссипа для смазки башмаков и — кто знает — случайно найти еще один амулет, — предложил Кугель.

— Неплохая идея, — согласился Нисбет. — Я и сам сегодня не чувствую желания работать.

Они направились через долину к утесу, им предстояло пройти около мили. Кугель тянул мешок со всем необходимым, к которому Нисбет прикоснулся своим амулетом и пнул, чтобы лишить его веса. Путь до утеса был нетрудным, они взобрались на него и вошли в сад Макке.

— Ничего не осталось, — грустно промолвил Нисбет. — Только одно дерево оссип, которое, кажется, цветет, несмотря на запустение. Вон та куча булыжников — это все, что осталось от дворца Макке, который был построен в форме пятигранника, как и амулет.

Кугель приблизился к груде камней, и ему показалось, что он заметил облачко пара, поднимающегося сквозь трещины. Он подошел поближе и, опустившись на колени, передвинул несколько камней. До него донесся звук чьего-то голоса, затем второй, которые, казалось, о чем-то оживлено спорили между собой. Голоса были такими слабыми и неотчетливыми, что невозможно было разобрать ни слова, а Нисбет, когда Кугель подозвал его к расселине, вообще ничего не услышал.

Кугель отошел от кучи. Если сдвинуть камни, то можно найти волшебные сокровища или, что более вероятно, навлечь на свою голову невообразимые несчастья. Нисбет был того же мнения, и они оба отошли немного назад от разрушенного здания. Сидя на плоском выщербленном камне, они перекусили хлебом, сыром, пряной колбасой и луком, запив их деревенским пивом.

В нескольких ярдах серебристо-серый кривой оссип, ствол которого был около пяти футов в диаметре, тянул к ним свои тяжелые ветви. Серебристо-зеленые ягоды гроздьями свисали с кончика каждой ветки — восковые шарики, каждый диаметром в полдюйма.

Кугель с Нисбетом, насытившись, нарвали ягод и набили ими четыре мешка, которые Нисбет прикосновением амулета заставил взмыть в воздух. Волоча за собой добычу, они вернулись в каменоломню. Нисбет достал большой котел и вскипятил воду, затем бросил туда ягоды. Через некоторое время на поверхности воды появилась пена.

— Это воск, — пояснил Нисбет, собирая вещество в миску. Процедуру повторили четырежды, до тех пор пока все ягоды не были сварены и миска не наполнилась воском.

— Сегодня мы проделали неплохую работу, — объявил Нисбет. — Почему бы хорошенько не пообедать? В кладовой есть парочка отличных филе, присланных госпожой Петиш — она деревенский мясник. Если ты будешь добр разжечь огонь в очаге, я поищу в погребе подходящее вино.

И снова Кугель с Нисбетом принялись за обильную трапезу, но, как раз когда старик начал открывать вторую флягу вина, до их ушей донесся шум хлопнувшей двери и тяжелые шаги. Через миг в комнату вошла высокая полная женщина с толстыми руками и ногами, запавшими щеками, сломанным носом и всклокоченными красно-рыжими волосами.

Нисбет с трудом поднялся на ноги.

— Госпожа Секворс! Вот уж не ожидал увидеть вас здесь в такое время!

Женщина неодобрительно оглядела стол.

— Почему вы не обтесываете мои камни? Они давным-давно должны быть готовы!

— Сегодня мы с Нисбетом занимались важным делом, — с холодной надменностью ответил Кугель, — а теперь, как у нас заведено, обедаем. Приходите завтра с утра.

Госпожа Секворс и ухом не повела.

— Вы завтракаете слишком поздно, а ужинаете слишком рано. Кроме того, пьете чересчур много вина. А мой супруг тем временем вынужден ютиться в тени мужей госпожи Петиш, госпожи Гексель, госпожи Кроульскс и всех остальных. Поскольку моя доброта ни к чему не привела, я решила испробовать новую тактику, для которой использую определение «страх». В двух словах: если вы немедленно не исполните мой заказ, я приведу сюда сестер и мы разнесем здесь все в щепки!

Нисбет попытался придать своему голосу всю возможную любезность и воззвать к благора